Кристи Агата

СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ

ТОМ ЧЕТВЕРТЫЙ

УБИЙСТВО В ПРОХОДНОМ ДВОРЕ

Murder in the Mews 1931 © Перевод Гурова И., 1992

1

— Пенни[1] на чучелко, сэр? — Чумазый мальчишка обаятельно улыбнулся.

— Ну нет уж! — отрезал старший инспектор Скотленд-Ярда Джепп. — И вот что, сынок…

Последовало отеческое внушение. Ошарашенный мальчишка задал стрекача, коротко и выразительно бросив своим юным приятелям:

— Чтоб мне! Так вляпаться — легавый переодетый.

Компания припустила за ним, распевая во все горло:

— Помним, помним не зря

Пятый день ноября

И Заговор Пороховой.

Пусть память о нем

И ночью и днем

Всегда остается с тобой!

Спутник инспектора, низенький мужчина не первой молодости с яйцеобразной головой, улыбнулся в пышные усы.

— Très bien[2], Джепп, — сказал он — Вы отлично проповедуете, поздравляю вас.

— День Гая Фокса[3] — это просто разгул попрошайничества!

— Интересный пережиток, — задумчиво произнес Эркюль Пуаро — Фейерверочные ракеты все еще с треском рвутся в небесах, хотя человек, в память о котором их пускают, и его деяние давно позабыты!

Старший инспектор кивнул.

— Да, ребятишки эти навряд ли знают, кто такой Гай Фокс.

— Скоро вообще возникнет путаница. Почему пятого ноября устраивается фейерверк? Для прославления или позора? Попытка взорвать английский парламент была страшным грехом или доблестным подвигом?

Джепп засмеялся.

— Со вторым согласятся очень и очень многие.

Они свернули с магистрали в относительную тишину проходного двора. Отобедав вместе, добрые друзья решили пройтись до квартиры Пуаро и выбрали этот, самый короткий, путь.

Но и сюда доносился треск шутих[4], а в небе рассыпались золотые дожди.

— Самый подходящий вечерок для убийства! — заметил Джепп с профессиональным интересом. — Звука выстрела, например, никто не услышит.

— Меня всегда удивляло, как редко преступники используют подобные обстоятельства, — заметил Эркюль Пуаро.

— А знаете, Пуаро, мне иной раз просто хочется, чтобы вы кого-нибудь убили.

— Mon cherr.[5]

— Да, мне было бы любопытно посмотреть, как вы это проделаете.

— Мой милый Джепп, если уж я кого-нибудь убью, у вас не будет ни малейшего шанса узнать, как я это проделаю! Скорее всего, вы просто не узнаете, что произошло убийство.

Джепп засмеялся с добродушной снисходительностью.

— Ну и нахальный же вы типчик! — сказал он.

На следующее утро в половине одиннадцатого в квартире Эркюля Пуаро зазвонил телефон.

— Алло? Алло?

— Oui, c'est moi[6].

— Говорит Джепп. Помните, мы вчера шли к вам через двор Бардсли-Гарденс?

— Конечно.

— И как мы обсуждали, до чего легко застрелить кого-нибудь, пока рвутся и трещат все эти шутихи и римские свечи?[7]

— Да-да.

— Ну так в этом проходном дворе, в доме четырнадцать, произошло самоубийство. Молодая вдова, миссис Аллен. Я сейчас еду туда. Хотите со мной?

— Прошу прощения, но разве тех, кто занимает такой важный пост, как вы, мой дорогой друг, посылают расследовать самоубийства?

— Угадали! Нет, не посылают. Дело в том, что нашему медику что-то там не нравится. Так вы хотите? Кажется мне, что это как раз для вас.

— Разумеется, хочу. Номер четырнадцатый, вы сказали?

Пуаро подошел к дому № 14 во дворе Бардсли-Гарденс как раз в ту минуту, когда перед дверью остановилась машина с Джеппом и тремя его подчиненными.

Дом № 14 сразу бросался в глаза. У входа полукругом стояли жители двора: шоферы и их супруги, рассыльные, хорошо одетые прохожие, прочие зеваки и бесчисленные дети, — все они жадно смотрели на дверь.

Перед ней стоял полицейский в форме, отражая натиск любопытных.

Бойкие молодые люди трудолюбиво щелкали фотоаппаратами, а при появлении Джеппа ринулись к нему.

— Пока для вас ничего нет, — твердил Джепп, отмахиваясь от них. Он кивнул Пуаро. — А, вот и вы! Пошли в дом.

Они быстро поднялись по ступенькам, дверь за ними закрылась, и все пятеро оказались в тесной прихожей перед крутой лестницей.

Какой-то человек вышел на верхнюю площадку, узнал Джеппа и позвал:

— Сюда, сэр.

Джепп с Пуаро поднялись по лестнице и вошли в маленькую спальню.

— Я подумал, сэр, может, мне для начала коротенько изложить факты?

— Очень хорошо, Джеймсон, — сказал Джепп. — Я слушаю.

Участковый инспектор Джеймсон начал свой рассказ.

— Покойная, сэр, миссис Аллен. Жила тут с подругой — мисс Плендерли. Мисс Плендерли гостила у друзей за городом и вернулась только сегодня утром. Открыла дверь своим ключом и очень удивилась, что в квартире словно бы никого нет. К ним в девять обычно приходит женщина убираться. Она поднялась наверх. Дверь комнаты ее подруги оказалась запертой. Подергала ручку. Потом стучала, окликала, но все без толку. В конце концов она встревожилась и позвонила в участок. Это было в десять сорок пять. Мы приехали и взломали дверь. Миссис Аллен лежала на полу со сквозной пулевой раной в голове. В руке у нее был автоматический пистолет «уэбли» двадцать пятого калибра. Так что все вроде бы указывало на самоубийство.

— Где сейчас мисс Плендерли?

— Внизу в гостиной, сэр. Очень хладнокровная деловая барышня, как мне кажется. И голова на плечах есть.

— Я сейчас спущусь к ней. Только переговорю с Бреттом.

В сопровождении Пуаро он перешел через площадку в комнату напротив. К ним повернулся высокий пожилой человек и приветственно кивнул:

— Здравствуйте, Джепп, рад, что вы приехали. Тут что-то не так.

Джепп подошел к нему, а Эркюль Пуаро окинул комнату быстрым взглядом.

Она была с эркером[8] и заметно больше комнаты напротив, причем если та была спальней, и только спальней, эта явно служила и гостиной.

Серебристые стены, изумрудно-зеленый потолок; на окне модернистские занавески — серебряный узор по зеленому полю; широкий диван под изумрудно-зеленым шелковым покрывалом, со множеством золотых и серебряных подушек; старинное бюро орехового дерева, ореховый же шкафчик и несколько модернистских стульев из сверкающей хромированной стали. На низком стеклянном столике стояла пепельница, полная окурков.

Эркюль Пуаро изящно понюхал воздух. Затем подошел к Джеппу, который стоял над трупом.

На полу, видимо соскользнув с хромированного стула, лежала молодая женщина лет двадцати семи. Блондинка с тонкими чертами лица, практически без следов какой-либо косметики. Милое, чуть грустное, пожалуй, глуповатое лицо. У левого виска запекся комок крови. Пальцы правой руки охватывали рукоятку маленького пистолета. На ней было простое темно-зеленое вечернее платье с высоким воротничком.

— Так в чем же дело, Бретт?

— Поза нормальная, — ответил врач. — Если она застрелилась, то вполне могла упасть со стула именно так. Дверь была заперта, на окне все шпингалеты задвинуты.

— Все так. А не так что?

— Поглядите на пистолет. Я к нему не прикасался, жду дактилоскописта. Но вы и так увидите, о чем я.

Джепп и Пуаро, встав на колени, внимательно вгляделись.

— Понимаю, — сказал Джепп, поднимаясь — Он лежит в согнутых пальцах. Кажется, будто они его сжимают, а они его даже не держат. Что-нибудь еще?

— Более чем достаточно. Оружие у нее в правой руке. Но поглядите на рану! Пистолет был почти прижат к голове над левым ухом — над левым, заметьте!

— Хм-м, — протянул Джепп. — Держа его в правой руке, она под таким углом выстрелить не могла. Физически невозможно, на мой взгляд. Руку так изогнуть еще удалось бы, но не выстрелить.

— Значит, так: ее застрелили, а потом попытались создать видимость самоубийства. Но как же запертая дверь и окно?

На этот вопрос ответил инспектор Джеймсон:

— Окна закрыты на шпингалеты, сэр, но, хотя дверь заперта, ключа мы не нашли!

Джепп кивнул.

— Да, глупый просчет. Стрелявший, уходя, запер дверь в надежде, что ключа никто не хватится.

— C'est bete, са![9] — пробормотал Пуаро.

— Да ну, Пуаро, старина, не требуйте от всех такого блистательного интеллекта, как ваш! На практике именно про такие мелочи и забывают! Дверь заперта. Ее взламывают. Видят мертвую женщину, пистолет у нее в руке — бесспорное самоубийство. Она для этого и заперлась. А про ключ и не вспомнят! Еще хорошо, что мисс Плендерли догадалась вызвать полицию. Она могла бы попросить одного-двух шоферов помочь ей с дверью, и уж тогда бы о ключе и вовсе не подумали!

— Да, верно, — отозвался Пуаро — И ведь поступили бы именно так. Полиция — это же последнее средство, не правда ли?

Он все еще смотрел на труп.

— Вас что-то заинтересовало? — спросил Джепп небрежно, но глаза у него загорелись.

Пуаро покачал головой.

— Я глядел на ее часики.

Он нагнулся и чуть коснулся кончиком пальца изящных инкрустированных драгоценными камнями часов на черной муаровой ленте, обвивавшей запястье покойницы.

— Шикарная штучка, — заметил Джепп. — Стоит больших денег! — Он вопросительно наклонил голову набок, не спуская глаз с Пуаро.

— Может, тут и зарыта собака?

— Возможно… Да, возможно.

Пуаро взглянул на бюро. Чудесно вписывается в цветовую гамму комнаты, откидная крышка…

В центре стояла массивная серебряная чернильница — несколько для него тяжеловатая. Перед ней красивый зеленый бювар[10]. Слева на подносике из изумрудно-зеленого стекла лежали серебряная ручка, палочка зеленого сургуча, карандаш и две почтовые марки. Справа от бювара стоял механический календарь, показывающий день недели, число и месяц. В стеклянном стаканчике красовалось ярко-зеленое гусиное перо. Оно словно бы привлекло особое внимание Пуаро. Он вынул его из стаканчика и осмотрел, но на зачиненном кончике не было следов чернил. Просто украшение, и ничего больше. А вот перышко серебряной ручки было все в засохших чернилах. Он посмотрел на календарь.

— Вторник, пятое ноября, — сказал Джепп. — Вчерашнее число. Все верно. — Он обернулся к Бретту. — Сколько она тут пролежала?

— Убита она была вчера вечером в одиннадцать часов тридцать три минуты, — отбарабанил Бретт и ухмыльнулся изумлению на лице Джеппа — Извините, старина, не удержался: хочется быть магом и волшебником, как в романах. А говоря серьезно — около одиннадцати. Плюс-минус час.

— А! Я было решил, что часы у нее на руке остановились.

— Они и остановились — но на четверти пятого.

— А в четверть пятого, надо понимать, ее никак убить не могли?

— Выкиньте из головы.

Пуаро тем временем вновь занялся бюваром.

— Это вы правильно, — сказал Джепп. — Но и тут не повезло.

Верхний лист в стопке промокательной бумаги незапятнанно-белый. Пуаро проглядел остальные — то же самое.

Затем он занялся мусорной корзинкой. В ней лежало несколько разорванных писем и рекламок. Разорваны они все были только пополам, и прочесть их было просто. Просьба о пожертвовании от какого-то Общества помощи демобилизованным, приглашение на коктейль третьего ноября, приглашение на примерку от портнихи. И рекламки — объявление о распродаже в меховом магазине, каталог универмага.

— Ничего стоящего, — заметил Джепп.

— Да. Странно… — отозвался Пуаро.

— Потому что она не оставила письма, как чаще бывает при самоубийствах?

— Именно.

— То есть еще одно доказательство, что это не самоубийство! — Джепп направился к двери. — Ну, моим ребятам пора браться за дело. А мы возьмемся за мисс Плендерли. Вы идете, Пуаро?

Пуаро, казалось, лишь с трудом оторвался от бюро и его содержимого. Уже на пороге он обернулся и еще раз поглядел на изумрудную зелень гусиного пера.

2

Дверь у подножья узкой крутой лестницы открывалась в большую гостиную — собственно говоря, перестроенную конюшню. Нарочито грубо оштукатуренные стены были увешаны гравюрами и эстампами.

Они увидели двух женщин. В кресле у камина, держа руки над огнем, сидела подтянутая брюнетка лет двадцати семи — двадцати восьми. Пожилая дородная женщина с веревочной сумкой в руке говорила ей:

— …и до того, мисс, у меня сердце захолонуло, что я еле на ногах устояла. И надо же, что в это самое утро…

Брюнетка довольно резко перебила ее:

— Довольно, миссис Пирс. Эти господа из полиции, если не ошибаюсь.

— Мисс Плендерли? — спросил Джепп.

Брюнетка кивнула.

— Да. А это миссис Пирс. Она каждый день приходит убирать у нас.

Неукротимая миссис Пирс воспользовалась случаем:

— И я как раз говорила мисс Плендерли, что надо же такому случиться: в это самое утро у моей сестры Луизы-Мод приключился припадок, а кроме меня, нет никого, а родная кровь все-таки родная кровь, что вы там ни говорите! Ну, я и подумала, что миссис Аллен не рассердится, хоть я и терпеть не могу, чтоб подводить моих дамочек…

Джепп ловко перебил ее:

— Совершенно верно, миссис Пирс, совершенно верно. Но не проводите ли вы инспектора Джеймсона на кухню, чтобы он коротенько записал ваши показания?

Избавившись от словоохотливой миссис Пирс, которая удалилась с Джеймсоном, продолжая тараторить без умолку, Джепп снова обернулся к брюнетке.

— Старший инспектор Джепп, мисс Плендерли. А теперь не расскажете ли вы мне все, что вам известно?

— Разумеется. С чего начать?

Ее самообладание было поразительным. Ни намека на горе или потрясение, если не считать почти неестественной сдержанности.

— Вы вернулись сегодня утром. В котором часу?

— Около половины десятого. И увидела, что миссис Пирс, старая лгунья, еще не пришла…

— А это часто случается?

Джейн Плендерли пожала плечами.

— Раза два в неделю она является в двенадцать или вовсе не приходит. Приходить она должна в девять, но, как я сказала, дважды в неделю либо ей «неможется», либо заболевает кто-нибудь из ее родственников. Все приходящие уборщицы на один лад. И на общем фоне она еще не так плоха.

— А давно она у вас?

— Немногим больше месяца. Предыдущая крала всякую мелочь.

— Что было дальше, мисс Плендерли?

— Я заплатила шоферу такси, внесла в прихожую чемодан и, убедившись, что миссис Пирс не пришла, поднялась в спальню, привела себя в порядок и отправилась поздороваться с Барбарой… с миссис Аллен. Дверь оказалась заперта. Я подергала ручку, постучала, но она не ответила. Тогда я спустилась сюда и позвонила в полицию.

— Pardon![11] — быстро сказал Пуаро. — Вы не подумали о том, чтобы сначала взломать дверь… С помощью какого-нибудь шофера во дворе?

Она обратила на него взгляд холодных зеленовато-серых глаз, словно быстро его оценивая.

— Нет. Как-то в голову не пришло. Мне всегда казалось, если что-то случилось, следует обращаться именно в полицию.

— Так, значит, вы полагали, мадемуазель, что случилось что-то?

— Естественно.

— Потому что ваш стук остался без ответа? Но ведь ваша подруга могла принять снотворное или…

— Она не пользовалась снотворными, — ответила Джейн Плендерли резко.

— Или же она уехала и заперла дверь?

— Зачем бы ей было запирать дверь? Да и в любом случае она оставила бы мне записку.

— А она… не оставила вам записки? Вы совершенно уверены?

— Конечно, уверена. Я бы ее сразу увидела! — Ее тон стал еще более резким.

— А вы, — спросил Джепп, — не подумали посмотреть в замочную скважину, мисс Плендерли?

— Нет, — медленно ответила Джейн Плендерли. — Как-то в голову не пришло. Но я бы все равно ничего не увидела. Ведь в скважине был ключ.

Она вопросительно посмотрела на Джеппа с невинным недоумением. Пуаро улыбнулся себе в усы.

— Вы поступили абсолютно правильно, мисс Плендерли, — сказал Джепп. — Полагаю, у вас не было причин думать, что ваша подруга может наложить на себя руки?

— Разумеется, нет!

— Она не казалась встревоженной… или угнетенной?

Наступила пауза — заметная пауза, но наконец девушка ответила:

— Нет-нет.

— Вы знали, что у нее есть пистолет?

Джейн Плендерли кивнула.

— Да, она привезла его из Индии и хранила у себя в спальне.

— Хм-м! А разрешение на него у нее было?

— Наверное. Но точно я не знаю.

— А теперь, мисс Плендерли, расскажите, пожалуйста, о миссис Аллен все, что вы знаете. Давно ли вы с ней знакомы? Есть ли у нее родственники, ну и так далее.

Джейн Плендерли кивнула.

— Я знакома с Барбарой лет пять. Познакомилась с ней за границей. Точнее говоря, в Египте. Она возвращалась в Англию из Индии, а я некоторое время работала в школе в Афинах и на обратном пути решила провести несколько дней в Египте. Мы познакомились на пароходе во время экскурсии вверх по Нилу, почувствовали взаимную симпатию и подружились. Я как раз собиралась найти кого-нибудь, чтобы вместе снять квартирку или небольшой домик. Барбара была совершенно одинока. И мы подумали, что сумеем поладить.

— И сумели? — спросил Пуаро.

— Вполне. У нас у каждой были свои друзья и знакомые. У Барбары скорее светские, а у меня — из артистических кругов. Так, пожалуй, было даже лучше.

Пуаро наклонил голову, а Джепп спросил:

— Что вам известно о близких миссис Аллен и о ее жизни до того, как вы познакомились?

Джейн Плендерли пожала плечами.

— Довольно мало. Если не ошибаюсь, ее девичья фамилия Армитейдж.

— Ну, а ее муж?

— Насколько я понимаю, он был не слишком приятным человеком. По-моему, сильно пил. Да и умер как будто очень быстро — через год-два после свадьбы. У них была дочь, но она умерла, когда ей было три года. Барбара мало говорила о муже. Кажется, она вышла за него лет в семнадцать. Потом они уехали на Борнео[12] или еще в какую-то дыру, куда отсылают паршивых овец… Но поскольку разговоры на эту тему ей были явно очень тяжелы, я их избегала.

— Не знаете, были у миссис Аллен какие-нибудь финансовые затруднения?

— Нет, никаких. Я абсолютно уверена.

— Долги? Что-нибудь еще в том же роде?

— Нет-нет! Я убеждена, что такого рода неприятностей у нее не было.

— Я обязан задать вам еще один вопрос и надеюсь, мисс Плендерли, вы отнесетесь к нему без предубеждения. Был ли у миссис Аллен близкий друг или друзья…

Джейн Плендерли холодно перебила его:

— Она была помолвлена, если вы это имеете в виду.

— А фамилия ее жениха?

— Чарлз Лавертон-Вест. Член парламента от какого-то городка в Гэмпшире.

— Она давно была с ним знакома?

— Немногим больше года.

— А помолвлена?

— Два… нет… пожалуй, три месяца.

— Не знаете, они ссорились?

— Нет. — Мисс Плендерли покачала головой. — Это было бы очень странно. Барбара всегда избегала ссор.

— Когда в последний раз вы видели миссис Аллен?

— В прошлую пятницу, перед тем как я уехала.

— А миссис Аллен на субботу и воскресенье осталась в городе?

— Да. Она куда-то собиралась в воскресенье со своим женихом.

— А где были вы?

— Лейделс-Холл, Лейделс, графство Эссекс.

— Фамилия ваших друзей?

— Мистер и миссис Бентник.

— И вы уехали от них только сегодня утром?

— Да.

— Видимо, очень рано?

— Мистер Бентник подвез меня на машине. Он выезжает так, чтобы успеть к себе в контору к десяти.

— Понимаю, — Джепп одобрительно кивнул. Ответы мисс Плендерли были четкими и убедительными.

Пуаро в свою очередь спросил:

— Какого вы мнения о мистере Лавертоне-Весте?

Она пожала плечами.

— А какое это имеет значение?

— Вероятно, никакого, но я хотел бы узнать ваше мнение.

— Я как-то об этом не задумывалась. Он молод — тридцать один год, может, тридцать два… Честолюбив… Прекрасный оратор… Явно хочет добиться в жизни многого.

— А это плюс или минус?

— Ну-у… — Мисс Плендерли задумалась. — По-моему, он зауряден, никаких оригинальных мыслей. И немножко напыщен.

— Серьезными недостатками все это назвать нельзя, мадемуазель, — заметил Пуаро с улыбкой.

— Вы так думаете? — В ее тоне послышалась легкая ирония.

— Ну, может быть, с вашей точки зрения они и серьезные.

Он внимательно следил за ней и, заметив, что она слегка смутилась, поспешил воспользоваться этим.

— Ну, а миссис Аллен, она их, вероятно, не замечала?

— Вы абсолютно правы. Барбара считала его изумительным. Смотрела на него его же глазами.

— Вы были привязаны к вашей подруге? — мягко спросил Пуаро.

Он заметил, что ее пальцы стиснули колено, а брови чуть-чуть сдвинулись, однако ответила она бесцветным голосом:

— Вы совершенно правы.

— Еще одно, мисс Плендерли, — сказал Джепп — Вы с ней не ссорились? Между вами не возникало никаких недоразумений?

— Ни малейших.

— Из-за ее помолвки, например?

— Конечно нет. Я была очень рада, что она чувствовала себя счастливой.

После короткого молчания Джепп спросил:

— Значит, насколько вам известно, у миссис Аллен не было врагов?

На этот раз Джейн Плендерли ответила после заметной паузы, и ее тон резко изменился:

— Я не совсем понимаю, что вы подразумеваете под врагами?

— Ну, например, все, кому ее смерть могла быть выгодной.

— Это просто смешно. Она жила на очень скромный доход.

— И кто его унаследует?

— Знаете, — сказала Джейн Плендерли с легким удивлением в голосе, — я представления об этом не имею. Возможно, что и я. То есть если она оставила завещание.

— И никаких врагов в любом другом смысле? — быстро спросил Джепп.

— Например, у кого-нибудь были счеты с ней?

— Не думаю. Характер у нее был очень кроткий и уступчивый. Она была на редкость милой и симпатичной.

В первый раз холодный, спокойный голос слегка надломился. Пуаро чуть-чуть кивнул.

— Короче говоря, — сказал Джепп, — последнее время настроение у миссис Аллен было прекрасным, она не испытывала никаких финансовых затруднений и была счастливо помолвлена. То есть никаких причин для самоубийства у нее не было. Ведь так?

— Да.

Джепп встал со словами:

— Извините, мне надо переговорить с инспектором Джеймсоном! — И вышел из комнаты.

Эркюль Пуаро остался наедине с Джейн Плендерли.

3

Несколько минут длилось молчание.

Джейн Плендерли бросила на усатого человечка быстрый взгляд, а потом молча уставилась перед собой. Однако некоторое напряжение в ее позе выдавало, что она ощущает его присутствие. Сидела она неподвижно, вся подобравшись.

Когда наконец Пуаро заговорил, самый звук его голоса, казалось, принес ей облегчение. Тоном светской беседы он спросил:

— Когда вы затопили камин, мадемуазель?

— Камин? — переспросила она рассеянно. — A-а! Как только приехала утром.

— До того, как вы поднялись наверх или после?

— До.

— Так-так. Да, конечно… И уголь уже лежал в нем? Или вы его положили?

— Конечно, лежал. Мне просто надо было разжечь растопку.

В ее голосе слышалось легкое раздражение. Она несомненно думала, что он просто пытается поддержать разговор. А может быть, так оно и было. Во всяком случае, он продолжал тем же легким тоном:

— Но ваша подруга… я заметил, что у нее в спальне есть только газовый камин…

Джейн Плендерли ответила безразлично:

— Это единственный настоящий камин в квартире. Все остальные газовые.

— И готовите вы тоже на газу?

— По-моему, теперь повсюду газовые плиты.

— Совершенно верно. Большая экономия времени.

Разговор замер. Джейн Плендерли постукивала по полу носком туфли. Потом внезапно сказала:

— Этот человек… старший инспектор Джепп, он на хорошем счету?

— Он очень опытен. И да — на очень хорошем. Работает упорно, тщательно и редко что-нибудь упускает.

— Вот как… — пробормотала она.

Пуаро внимательно следил за ней. Его глаза в отблесках огня казались очень зелеными. Он спросил негромко:

— Смерть вашей подруги была для вас большим потрясением?

— Страшнейшим. — В ее голосе прозвучала глубокая искренность.

— Вы ничего подобного не ждали?

— Конечно нет.

— Так, вероятно, вначале вам показалось, что этого не может быть, что это просто не могло случиться?

Мягкое сочувствие в его тоне, казалось, обезоружило Джейн Плендерли. Она ответила торопливо, естественно уже не сдерживаясь:

— Вот именно. Даже если Барбара и убила себя, мне до сих пор не верится, что она была способна застрелиться.

— Но ведь у нее был пистолет?

Джейн Плендерли нетерпеливо отмахнулась от его слов.

— Да, но этот пистолет был… ну… отзвуком прошлого. Ведь прежде она жила в дикой глуши. И хранила его по привычке… Только по привычке. Я в этом совершенно уверена.

— A-а! Но почему вы так уверены?

— Ну-у, исходя из ее слов.

— Например?.. — Голос у него был очень ласковым, дружеским, вызывающим на откровенность.

— Как-то мы говорили о самоубийствах, и она сказала, что проще всего было бы заткнуть все щели, включить газ и просто лечь в постель. Я ответила, что, по-моему, невозможно лежать и ждать, а она возразила, что ни за что бы не застрелилась. Во-первых, боялась бы, что только ранит себя, а, во-вторых, при одной мысли о том, как грохнет выстрел, ей становится не по себе.

— Ах, так, — сказал Пуаро. — Действительно странно. Ведь, как вы мне только что сказали, ее спальня отапливается газом.

Джейн Плендерли поглядела на него с легкой растерянностью.

— Действительно… не понимаю… просто не понимаю, почему она не выбрала газ.

Пуаро покачал головой.

— Да, как-то странно… неестественно.

— Да, все это неестественно! Я все еще не могу поверить, что она наложила на себя руки. Но ведь это может быть только самоубийством?

— Ну-у, есть еще одна возможность.

— Не понимаю!

Пуаро посмотрел ей прямо в глаза.

— Это может быть… и убийство.

— Нет-нет! — Джейн Плендерли вздрогнула, как от удара. — Нет-нет! Какое ужасное предположение.

— Ужасное, не спорю. Но оно кажется вам неправдоподобным?

— Так дверь же была заперта изнутри? И окно тоже.

— Дверь была заперта, да. Но вот изнутри или снаружи — неизвестно. Видите ли, ключа там не было.

— Но ведь если его не было… — Она помолчала — Значит, спальню заперли снаружи. Иначе он был бы где-нибудь внутри.

— Но это не исключается. Ведь спальню пока не обыскали. Или она могла выбросить его из окна и кто-нибудь его подобрал.

— Убийство! — пробормотала Джейн Плендерли. Она взвешивала эту возможность, и ее умное смуглое лицо приняло сосредоточенное выражение. — Пожалуй… пожалуй, вы правы.

— Если это убийство, так должна быть какая-то причина. Она вам неизвестна, мадемуазель?

Джейн Плендерли покачала головой. Тем не менее Пуаро вновь показалось, что она что-то скрывает. Тут открылась дверь и вошел Джепп. Пуаро встал.

— Я обсуждал с мисс Плендерли возможность того, что смерть ее подруги не была самоубийством, — сказал он.

Джепп на мгновение растерялся и одарил Пуаро взглядом, полным упрека.

— Пока еще рано делать те или иные выводы, — ответил он, — но мы всегда учитываем все возможности, и в данный момент нам больше сказать нечего.

— Понимаю, — негромко ответила Джейн Плендерли.

Джепп подошел к ней.

— Мисс Плендерли, вот это вы когда-нибудь видели прежде?

На его ладони лежал небольшой овал из синей эмали.

— Нет, никогда. — Джейн Плендерли покачала головой.

— Она не ваша и не миссис Аллен?

— Конечно нет. Ведь женщины, как правило, их не носят.

— А, так вы знаете, что это такое?

— Ну-ну, никакой загадки здесь нет. Осколок мужской запонки, не так ли?

4

— Эта девица чересчур много о себе понимает, — пожаловался Джепп.

Они вернулись в спальню миссис Аллен. Труп уже сфотографировали и увезли, дактилоскопист обработал комнату и уехал.

— Во всяком случае, не стоит считать ее дурочкой, — заметил Пуаро. — Она совсем не глупа. Наоборот, на редкость умная и практичная девушка.

— По-вашему, это она? — спросил Джепп с легкой надеждой. — Ведь случай у нее был. Ее алиби мы хорошенько проверим. Поссорились из-за этого молодца, будущего парламентского светила. Уж слишком язвительно она о нем отзывалась. Что-то тут не так. Складывается впечатление, что она сама была к нему неравнодушна. А он дал ей от ворот поворот. Характер у нее такой, что она кого угодно способна убрать, если ей вздумается, и при этом не потерять головы. Да, надо будет как следует заняться ее алиби. Слишком уж у нее все концы сходятся, а Эссекс ведь совсем рядом. Полно поездов, а то и автомобиль. Надо будет проверить, не ушла ли она, например, вчера спать пораньше, сославшись на головную боль.

— Вы совершенно правы, — согласился Пуаро.

— И в любом случае, — продолжал Джепп, — она что-то скрывает. Э? Вы тоже это почувствовали? Что-то ей известно.

Пуаро задумчиво кивнул.

— Да, это бросалось в глаза.

— В том-то и беда в подобных случаях, — пожаловался Джепп. — Люди помалкивают иногда из самых благородных побуждений.

— И за это их даже осуждать нельзя, друг мой.

— Разумеется, только нам это работы не облегчает, — буркнул Джепп.

— Зато дает случай с блеском продемонстрировать нашу находчивость, — утешил его Пуаро — Да, кстати, что с отпечатками пальцев?

— Явное убийство. На пистолете ни единого отпечатка. Его сначала протерли, а потом сунули ей в руку. Даже если бы ей удалось выкрутить локоть, словно какой-нибудь акробатке, пистолет должен бы остаться у нее в руке. И протереть его после смерти она никак не могла.

— Да, разумеется, стрелял кто-то другой.

— Ну, а в остальном отпечатки больше ничего не дали. Ни единого на дверной ручке. Ни единого на окне. Выводы напрашиваются? А везде еще полно отпечатков миссис Аллен.

— Джеймсон что-нибудь узнал?

— От уборщицы? Нет. Наболтала она много, но ничего толком не знает. Подтвердила, что Аллен и Плендерли были в хороших отношениях. Я отправил Джеймсона навести справки во дворе. Надо будет побеседовать с мистером Лавертоном-Вестом. Выяснить, где он был и что делал вчера вечером. А пока пороемся в ее бумагах.

И он сразу начал рыться. Иногда, крякнув, протягивал что-нибудь Пуаро. Обыск длился недолго. Документов в бюро было немного — все разложены по ячейкам и аккуратно помечены. В конце концов Джепп со вздохом выпрямился.

— Немного, а?

— Да, вы правы.

— И почти все в ажуре. Оплаченные счета, два-три еще не оплаченных, но все по мелочам. Всякие приглашения, записочки от знакомых, вот только, — он положил ладонь на стопочку из семи-восьми писем, — да еще чековая книжка и банковская расчетная книжка. Она вам что-нибудь говорит?

— Да, миссис Аллен задолжала своему банку.

— Что-нибудь еще?

Пуаро улыбнулся.

— Вы мне устраиваете экзамен? Ну да, я заметил то, о чем вы думаете. Три месяца назад двести фунтов, выписанных на свое имя… и двести фунтов взяты вчера…

— А на корешках чеков — ничего. И больше на себя крупные суммы не выписывались. Только мелкие — до пятнадцати фунтов. И вот что: в доме этих денег нет. Четыре фунта десять шиллингов в одной сумочке и пара шиллингов в другой. По-моему, ясно.

— Что она уплатила эту сумму вчера?

— Да. Но только вот кому?

Открылась дверь, и вошел инспектор Джеймсон.

— Ну, Джеймсон, что-нибудь выяснили?

— Да, сэр, кое-что. Правда, выстрела никто не слышал. Две-три женщины утверждают, будто слышали, но явно выдают желаемое за действительное. Во время фейерверка ничего расслышать было нельзя.

— Совершенно верно, — буркнул Джепп. — Что еще?

— Вчера вторую половину дня и вечер миссис Аллен провела дома. Вернулась еще до пяти, потом вышла около шести — но просто чтобы бросить письмо в ящик у ворот. Примерно в полдесятого подъехал автомобиль марки «своллоу». Из него вышел мужчина. По описанию лет сорок пять, хорошо сложен, военная выправка, синее пальто, котелок, коротко подстриженные усики. Джеймс Хогг, живущий в доме номер восемнадцать, говорит, что он и раньше заезжал к миссис Аллен.

— Сорок пять, — повторил Джепп. — Значит, не Лавертон-Вест.

— Этот человек пробыл в квартире около часа. Уехал примерно в десять двадцать. В дверях остановился и переговорил с миссис Аллен. Мальчишка, Фредерик Хогг, болтался поблизости и слышал, что он сказал.

— А что он сказал?

— «Ну, так подумайте и сообщите мне». Она что-то ответила, а он: «Очень хорошо. До свидания». Потом сел в свою машину и уехал.

— В двадцать минут одиннадцатого, — задумчиво произнес Пуаро.

Джепп потер переносицу.

— Следовательно, в десять двадцать миссис Аллен была жива, — сказал он — Еще что-нибудь?

— Больше ничего, сэр, мне узнать не удалось. Шофер из дома двадцать два вернулся в половине одиннадцатого, а утром он обещал своим детишкам, что устроит с ними фейерверк. Они его дожидались — и их дворовые приятели тоже. Он пустил несколько ракет, и все, кто был во дворе, смотрели только на них. А потом все отправились спать.

— И в четырнадцатый дом никто не входил?

— Да, никто вроде ничего такого не видел. Но, с другой стороны, они могли не заметить.

— Хм-м-м, — протянул Джепп, — и то верно. Что ж, придется разыскать джентльмена с военной выправкой и усами щеточкой. Совершенно очевидно, что он последний, кто видел ее живой. Кто бы это мог быть?

— На это нам может ответить мисс Плендерли, — заметил Пуаро.

— Может-то, может, — заметил Джепп угрюмо, — да вот захочет ли. Не сомневаюсь, при желании она могла бы нам очень помочь. Ну, а вы как, Пуаро, старина? Вы же долго просидели с ней с глазу на глаз. Так неужто вы не выступили в манере отца исповедника? Она ведь так часто вам помогала, а?

Пуаро виновато развел руками.

— Увы, мы говорили только о газовых каминах.

— Газовых каминах! — брезгливо повторил Джепп. — Что это с вами, старина? Мы здесь уже давно, а вас интересуют гусиные перья и мусорные корзинки. Да-да, я видел, как вы сунули нос в корзинку и внизу. Что-нибудь нашли?

— Каталог цветочных луковиц и старый журнал, — ответил Пуаро со вздохом.

— Но зачем вам вообще понадобилось в них рыться? Если кто-нибудь захочет избавиться от опасных документов или еще от какой-нибудь бумаженции, бросать их в мусорную корзинку он не станет.

— Ваше замечание совершенно справедливо. Но ведь иногда выбрасывают какие-нибудь мелочи.

Тон Пуаро был на редкость смиренным, однако Джепп поглядел на него очень подозрительно.

— Ну, — сказал он, — я знаю, чем займусь дальше. А вы?

— А я продолжу поиски мелочей, — сказал Пуаро, — мне еще остается мусорный бак.

Он выпорхнул из комнаты, и Джепп досадливо поморщился ему вслед.

— Свихнулся, — сказал он, — ну просто свихнулся!

Инспектор Джеймсон почтительно промолчал. Но его лицо приняло надменное выражение истинного британца — «Да, чего от них и ждать, от иностранцев!» Потом он сказал безразличным тоном:

— Так вот он какой, мистер Эркюль Пуаро! Я о нем слышал.

— Мой старый приятель, — объяснил Джепп. — И конечно, совсем не такой полоумный, каким кажется. Но начинает сдавать, начинает сдавать!

— Как говорится, впадает в детство, сэр, — подсказал Джеймсон. — Возраст дает себя знать.

— И все-таки, — вздохнул Джепп, — хотел бы я знать, что у него на уме!

Он подошел к бюро и недоумевающе уставился на зеленое гусиное перо.

5

Джепп как раз вступил в беседу с очередной шоферской супругой — третьей по счету, — когда возле него возник Эркюль Пуаро, ступавший бесшумно, как кошка.

— Фу-у! — сказал Джепп. — Вы меня прямо напугали. Что-нибудь выяснили?

— Не то, что хотел.

Джепп снова повернулся к миссис Джеймс Хогг.

— Так вы говорите, что и раньше видели этого джентльмена?

— Да, сэр. И мой муж тоже. Мы его сразу узнали.

— Послушайте, миссис Хогг, вы женщина наблюдательная, я же вижу. И наверное, знаете все о всех во дворе. И вы женщина проницательная, очень проницательная, я сразу понял. — И, даже не покраснев, он повторил этот комплимент в третий раз. Миссис Хогг расправила плечи, и лицо у нее стало сверхчеловечески умным. — Так подскажите мне, какие они — миссис Аллен и мисс Плендерли? Как они жили? Весело? Постоянные вечеринки? И все такое прочее?

— Да нет, сэр, ничего подобного. По вечерам, правда, бывало, куда-нибудь отправлялись, особенно миссис Аллен, но она была настоящая леди — и мисс тоже. Ну, вы понимаете! Не то что некоторые в том конце двора, каких я бы могла назвать, если бы захотела. Вот, скажем, миссис Стивенс… Если она и в самом деле миссис! Даже говорить противно, что она выделывает!..

— Да уж конечно, — перебил Джепп, ловко перекрывая фонтан. — Вы дали мне чрезвычайно важные сведения, миссис Хогг. Так, значит, миссис Аллен и мисс Плендерли пользовались уважением?

— Да, сэр. Очень приятные дамы. Особенно миссис Аллен. Всегда находила ласковое словечко для детишек. У нее, у бедняжечки, я слышала, дочка умерла, совсем маленькая. Ну что же, я вот и сама троих схоронила. И вот что скажу…

— Да-да, очень печально… Ну, а мисс Плендерли?

— Тоже очень хорошая барышня, только вот резковата, понимаете? Пройдет мимо, головой кивнет, а нет чтобы поговорить с тобой. Но ничего дурного я про нее не скажу. Что так, то так.

— С миссис Аллен они ладили?

— Очень даже, сэр. Ни тебе ссор, ни чего другого. Жили дружно и по-хорошему, хоть у миссис Пирс спросите.

— Да, мы с ней уже беседовали. А жениха миссис Аллен вы видели?

— Конечно, сэр. Он туда часто заглядывал. Член парламента, я слышала.

— А вчера вечером был не он?

— Нет, сэр, даже не похож вовсе! — Миссис Хогг выпрямилась, в ее голосе сквозь чопорность прорывалось волнение. — И если хотите знать, сэр, так вы напрасно такое думаете! Миссис Аллен была не из этих, я вам точно говорю. Ну, и пусть она одна была, все равно не поверю, хоть режьте! Я так утром Хоггу и отрезала: «Миссис Аллен была настоящая леди, так что ты свои намеки брось!» Я же знаю, что у мужчин на уме, вы уж извините. Пакость всякая.

Пропустив это оскорбление мимо ушей, Джепп спросил:

— Верно, что вы видели, как он пришел и как ушел?

— Да, сэр.

— А может, что-нибудь слышали? Ну, например, что они ссорились?

— Нет, сэр, да и как бы это? Конечно, если кричать, так слышно бывает, тут не поспоришь. Вот в том конце, всем известно, как миссис Стивенс честит свою служанку! Совсем запугала бедную девочку! Уж мы все ей советовали, чтоб она предупредила об уходе. Так нет! Жалованье очень уж хорошее: нрав, конечно, как у ведьмы, но она и платит за него, что так, то так. Тридцать шиллингов в неделю.

— Но ничего такого в номере четырнадцать вы не слышали? — поспешно перебил Джепп.

— Нет, сэр. Да ведь от фейерверка такой треск стоял, и тут, и на улице, а мой Эдди брови себе опалил, чуть не подчистую…

— Этот человек ушел в двадцать минут одиннадцатого?

— Может, и так, сэр. Сама-то я не видела. Но Хогг говорит, что так, а он человек надежный, врать не будет.

— Но как он уходил — вы видели? И что он говорил в дверях?

— Нет, сэр. Далековато было. Просто видела в окошко, что он стоит в дверях и разговаривает с миссис Аллен.

— И ее тоже видели?

— Да, сэр, она у самой двери стояла.

— А как она была одета, не запомнили?

— Да нет, сэр. Да и что запоминать-то было?

— Не заметили, домашнее на ней было платье или вечернее?

— Нет, сэр, не заметила.

Пуаро задумчиво посмотрел на окно над ними, а потом перевел глаза на дом № 14, улыбнулся и обменялся с Джеппом выразительным взглядом.

— А как одет был джентльмен?

— В синее пальто и котелок. Франтоватый такой и вальяжный.

Джепп задал еще несколько вопросов, а потом взялся за мастера Фредерика Хогга, быстроглазого бесенка, просто надувавшегося важностью.

— Да, сэр, я слышал, как они разговаривали. «Ну, так подумайте и сообщите мне!» — говорит джентльмен. Вежливо так. А она тоже что-то сказала, а он ответил: «Ну, хорошо. До свидания!» И сел в автомобиль. Я ему дверцу открыл, только он мне ничего не дал, — добавил мастер Хогг скорбным голосом. — И тут он уехал.

— А что сказала миссис Аллен, ты не расслышал?

— Да нет, сэр.

— Может, вспомнишь, во что она была одета? Какого цвета на ней было платье, например?

— Нет, сэр. Понимаете, я ж ее не видал. Она, наверное, за дверью стояла.

— Наверное, — согласился Джепп. — А теперь, сынок, я хочу, чтобы ты мне ответил, хорошенько подумав и ничего не спутав. Если не знаешь или не помнишь, прямо так и скажи. Ясно?

— Ясно, сэр. — И мастер Хогг выжидательно на него уставился.

— Кто из них закрыл дверь? Миссис Аллен или джентльмен?

— Входную дверь?

— Естественно, входную.

Мальчуган задумался. От усилия он даже зажмурился.

— По-моему, она, сэр… Нет, не она! Он закрыл. Дернул так, что она бухнула, а сам прыг в автомобиль. Вроде бы куда заторопился.

— Молодец! Вижу, тебе палец в рот не клади. Получай шестипенсовик.

Отпустив мастера Хогга, Джепп повернулся к своему другу. И медленно оба кивнули.

— Не исключено! — сказал Джепп.

— Да, выводы напрашиваются, — согласился Пуаро.

В его глазах горели зеленые огоньки. Как у кошки.

6

Вернувшись в гостиную дома № 14, Джепп не стал тратить времени на предисловие, а сразу взял быка за рога:

— Послушайте, мисс Плендерли, может, лучше будет пойти в открытую? Все равно в конце концов все станет известно.

Джейн Плендерли подняла брови. Она стояла у камина.

— Я не понимаю, о чем вы говорите.

— Это правда, мисс Плендерли?

Она пожала плечами.

— Я ответила на все ваши вопросы и не вижу, какую еще помощь могу вам оказать.

— По моему мнению, очень большую, если пожелаете.

— Но ведь это только ваше мнение, старший инспектор, не правда ли?

Джепп заметно покраснел.

— Мне кажется, — вмешался Пуаро, — мадемуазель поймет причину ваших вопросов, если вы объясните ей, в каком положении дело.

— Ну, это просто. Факты, мисс Плендерли, таковы: вы нашли свою подругу в спальне с пулевой раной в голове и пистолетом в руке. Дверь и окно были заперты. На первый взгляд это могло быть только самоубийством. Но это не самоубийство! Врач обнаружил истину, едва начав осмотр.

— Как?

Ее ироническое хладнокровие исчезло. Она наклонилась, с напряжением вглядываясь в его лицо.

— Пистолет был у нее в руке, но пальцы его не сжимали. Далее, на пистолете не было ни единого отпечатка пальцев. И расположение раны показывает, что стрелял кто-то другой. Затем, она не оставила предсмертной записки, что при самоубийствах — большая редкость. И хотя дверь была заперта, ключа в комнате найти не удалось.

Джейн Плендерли медленно отошла от камина и села в кресло напротив них.

— Так вот что! Я с самого начала чувствовала, что она не могла убить себя. И оказалась права. Ее убил кто-то другой!

Почти минуту она молчала, глубоко задумавшись. Потом подняла голову и посмотрела на них.

— Задавайте мне столько вопросов, сколько понадобится, — сказала она. — Я постараюсь ответить на них, насколько это в моих силах.

— Вчера вечером, — начал Джепп, — к миссис Аллен приходил какой-то мужчина. По описанию ему лет около сорока пяти, военная выправка, усы щеточкой, одет щеголевато, ездит на автомобиле «своллоу». Вы его знаете?

— Конечно, я не могу ручаться, но по описанию это как будто майор Юстес.

— Кто такой майор Юстес? Расскажите мне о нем все, что вам известно.

— Барбара была с ним знакома в Индии. Здесь он появился около года назад и с тех пор иногда заходил к нам.

— Он был другом миссис Аллен?

— Держался как друг, — сухо ответила мисс Плендерли.

— И как она к нему относилась?

— Не уверена, что он ей очень нравился. Собственно, я уверена, что он ей был неприятен.

— Но держалась она с ним приветливо?

— Да.

— А у вас не было впечатления… Постарайтесь вспомнить, мисс Плендерли! Вам никогда не казалось, что она его боится?

Джейн Плендерли задумалась. Потом ответила:

— Да… пожалуй. В его присутствии она всегда держалась немного нервно.

— Ас мистером Лавертоном-Вестом он не был знаком?

— Они один раз встретились у нас. Но друг другу не понравились. Вернее, майор Юстес всячески старался очаровать Чарлза, но Чарлз на эту удочку не клюнул. У Чарлза очень тонкий нюх на людей, которые не… ну, не совсем то.

— А майор Юстес «не совсем то», как вы выразились? — спросил Пуаро.

— Более чем, — сухо ответила она — Довольно вульгарен. И вообще, не того круга.

— То есть не истинный джентльмен?

По губам Джейн Плендерли скользнула улыбка, но она ответила вполне серьезно:

— Нет.

— Вас очень удивит, мисс Плендерли, если я выскажу предположение, что этот джентльмен шантажировал миссис Аллен? — Джепп даже наклонился на стуле, чтобы посмотреть, какое впечатление произведет его вопрос.

И был более чем удовлетворен. Она вздрогнула, щеки ей залила краска, ладонь с силой опустилась на ручку кресла.

— Вот что! Какая же я была дура, что не догадалась! Ну конечно же!..

— Вы находите такое предположение близким к истине, мадемуазель? — спросил Пуаро.

— Я была полной идиоткой, что не подумала об этом сама. Последние полгода Барбара несколько раз брала у меня взаймы небольшие суммы. И я видела, как она что-то подсчитывала по своей расчетной книжке. Но я знала, что она строго следит, как бы не превысить своих расходов, и не тревожилась. Но, естественно, если ей приходилось уплачивать большие деньги…

— А ее поведение этому не противоречило, так? — спросил Пуаро.

— Нисколько. Она держалась нервно. Даже иногда казалась испуганной. Совсем не такой, как прежде.

— Простите, — мягко перебил Пуаро, — но раньше вы говорили совсем другое.

— Это разные вещи! — Джейн Плендерли нетерпеливо отмахнулась от его слов — Угнетенным ее настроение назвать было нельзя. То есть о самоубийстве она не помышляла. Но шантаж… Да. Как жалко, что она мне не доверилась! Я бы сразу послала его к черту!

— Но ведь он мог пойти не к черту, а к мистеру Лавертону-Весту? — заметил Пуаро.

— Да… — медленно произнесла Джейн Плендерли. — Это верно.

— Не знаете, чем он мог ей угрожать? — спросил Джепп.

— Не имею ни малейшего представления. — Она покачала головой. — Но, зная Барбару, не могу поверить, что это было что-нибудь серьезное. Вот только… — Она помолчала. — Барбара… как бы это выразить?.. В некоторых отношениях была дурочкой. Ее ничего не стоило напугать. Собственно говоря, готовая добыча шантажиста. Мерзавец!

Последнее слово она произнесла с яростью.

— К сожалению, — сказал Пуаро, — в этом преступлении все шиворот-навыворот. Обычно жертва убивает шантажиста, а не наоборот.

Джейн Плендерли сдвинула брови.

— Да… пожалуй… Впрочем, я могу себе представить, что при определенных обстоятельствах…

— Например?

— Предположим, Барбара почувствовала, что больше не может. Она угрожает ему своим дурацким пистолетиком. Он хватает ее за руку, начинает вырывать, нечаянно спускает курок и убивает ее. Потом в ужасе пытается выдать убийство за самоубийство.

— Не исключается, — сказал Джепп, — вот только одно…

Она вопросительно посмотрела на него.

— Майор Юстес (если это был он) ушел в десять двадцать и попрощался с миссис Аллен в дверях.

— А? — Лицо у нее вытянулось. — Понимаю. — Она умолкла на несколько секунд. — Но ведь он же мог вернуться потом, — добавила она медленно.

— Скажите мне, мисс Плендерли, — продолжал Джепп, — где миссис Аллен обычно принимала гостей? Здесь или в комнате наверху?

— И там и там. Но здесь мы либо устраивали общую вечеринку, либо я принимала своих друзей. Видите ли, мы с самого начала договорились, что Барбара возьмет большую спальню и будет пользоваться ею и как гостиной. А я беру маленькую и пользуюсь гостиной внизу.

— Если майор Юстес явился вчера вечером, заранее об этом договорившись, в какой комнате, по-вашему, миссис Аллен его бы приняла?

— Думаю, что здесь, — с некоторым сомнением в голосе сказала она. — Тут не такая интимная обстановка. Однако если она, например, собиралась выписать чек, то пригласила бы его наверх. Ведь здесь никаких письменных принадлежностей нет.

Джепп покачал головой.

— Только не чек. Миссис Аллен вчера взяла из банка двести фунтов наличными. И никаких следов этих денег в доме мы не нашли.

— Она отдала их этому мерзавцу? Бедная моя Барбара! Бедняжечка!

Пуаро деликатно кашлянул.

— Возможно, конечно, вы правы, и произошла несчастная случайность, но, тем не менее, нельзя не удивляться тому, что он вдруг уничтожил источник регулярного дохода.

— Несчастный случай? Да нет же! Он взбесился, потерял контроль над собой и застрелил ее.

— А, так вот что вы думаете?

— Да! И это было убийство — убийство!

— Не могу вам возражать, мадемуазель, — мрачно сказал Пуаро.

— Какие сигареты курила миссис Аллен? — спросил Джепп.

— «Гвоздики». Вот они в папироснице.

Джепп открыл папиросницу, достал сигарету, кивнул и спрятал ее в карман.

— А вы, мадемуазель? — спросил Пуаро.

— Тоже.

— Турецких вы не курите?

— Нет, никогда.

— А миссис Аллен?

— Нет, они ей не нравятся.

— А мистер Лавертон-Вест? Что курит он? — спросил Пуаро.

Она удивленно уставилась на него.

— Чарлз? А зачем вам знать, что он курит? Не думаете же вы, что ее убил он!

Пуаро пожал плечами.

— Мужчины убивали любимых женщин не раз и не два, мадемуазель.

Джейн нетерпеливо мотнула головой.

— Чарлз ни за что никого не убьет. Он очень осмотрительный человек.

— Тем не менее, мадемуазель, самые ловкие убийства совершались именно осмотрительными людьми.

— Но не по причинам, на которые вы только что сослались, мосье Пуаро, — возразила она с недоумением.

— Да, совершенно верно. — Пуаро кивнул.

Джепп встал.

— Ну, пожалуй, больше мне здесь делать нечего. Тем не менее имеет смысл осмотреть все тут еще раз.

— Проверить, не спрятаны ли деньги здесь? Пожалуйста, смотрите, где хотите. И у меня в комнате. Хотя Барбара вряд ли спрятала бы их там.

Джепп приступил к обыску умело и быстро. Через несколько минут гостиная уже выдала все свои тайны. Потом он отправился наверх. Джейн Плендерли, примостившись на ручке кресла, хмуро смотрела в огонь и курила. Пуаро не спускал с нее глаз. И через две-три минуты сказал негромко:

— Не знаете, мистер Лавертон-Вест сейчас в Лондоне?

— Понятия не имею. По-моему, он в Гэмпшире, гостит у родителей. Наверное, надо было послать ему телеграмму. Какой ужас! Я совсем забыла.

— Когда случается большая беда, мадемуазель, трудно подумать обо всем сразу. Да и в конце концов дурные известия могут и подождать. Их узнать никогда не поздно.

— Да, пожалуй! — ответила она рассеянно.

На лестнице послышались шаги Джеппа. Джейн вышла навстречу к нему.

— Ну?

Джепп покачал головой.

— Боюсь, ничего полезного, мисс Плендерли. Я обыскал весь дом… Ах да! Еще чуланчик под лестницей.

При этих словах он взялся за ручку и дернул ее.

— Она заперта, — сказала Джейн Плендерли.

Что-то в ее голосе удивило их.

— Да, — спокойно ответил Джепп, — я вижу, что она заперта. Не принесете ли вы ключ?

Она, казалось, окаменела.

— Я… я… не помню, где он.

Джепп бросил на нее быстрый взгляд, но его голос остался мягким и дружеским:

— Как неприятно! Ну, конечно, взламывать дверь не хочется. Сейчас пошлю Джеймсона за набором ключей.

— Погодите! — Джейн шагнула вперед — Возможно, он…

Она вернулась в гостиную и через минуту появилась, держа в руке большой ключ.

— Мы его запираем, — объяснила она, — потому что зонтики и всякая другая мелочь имеют обыкновение пропадать.

— Вполне разумная предосторожность, — заметил Джепп, беря у нее ключ.

Он отпер чулан и распахнул дверцу. Там было темно, и инспектор, достав фонарик, пошарил лучом внутри.

Пуаро почувствовал, как девушка рядом с ним вся напряглась и на секунду перестала дышать. Ее глаза неотрывно следили за лучом фонарика.

Вещей в чулане было немного. Три зонтика (один сломанный), четыре трости, сумка с клюшками для гольфа, две теннисные ракетки, аккуратно скатанный коврик и несколько диванных подушек, видевших лучшие дни. Сверху на этих подушках лежал щегольской чемоданчик.

Когда Джепп протянул в нему руку, Джейн Плендерли поспешно сказала:

— Он мой. Я… я брала его с собой, и, значит, в нем ничего быть не может.

— Все-таки лучше удостовериться, — возразил Джепп особенно дружеским тоном.

Он открыл чемоданчик. Внутри в специальных кармашках покоились шагреневые щетки и разные флаконы. Кроме того — два журнала. И больше ничего.

Джепп педантично просмотрел все содержимое. Когда же он наконец закрыл крышку и начал довольно быстро осматривать подушки, Джейн вздохнула с видимым облегчением.

Никаких тайников в чулане не оказалось, и инспектор, завершив свой обыск, запер дверцу и отдал ключ Джейн Плендерли.

— Ну что же, — сказал он, — тут пока все. Не могли бы вы мне дать адрес мистера Лавертона-Веста?

— Фарлскомб-Холл, Литтл-Летбери, Гэмпшир.

— Благодарю вас, мисс Плендерли. Пока все. Но, возможно, я еще зайду попозже. Да, кстати, никому ни слова. Пусть все и дальше думают, что это самоубийство.

— Разумеется. Я понимаю.

Она пожала им руки на прощание.

Когда они вышли во двор, Джепп не выдержал:

— Кой черт спрятан в этом чулане? Но что-то там есть!

— Да, что-то там есть.

— И бьюсь об заклад десять против одного, что это как-то связано с чемоданчиком. Но я как слепая курица ничего там отыскать не сумел. Заглянул во все флаконы, прощупал подкладку… так что же это может быть, черт побери?

Пуаро задумчиво покачал головой.

— Девица в этом как-то замешана, — продолжал Джепп — Чемоданчик был с ней? В жизни не поверю! Вы заметили там два журнала?

— Да.

— Ну так один был за прошлый июль.

7

На следующий день Джепп вошел в квартиру Пуаро, с отвращением швырнул шляпу на стол и рухнул в кресло.

— Ну, — буркнул он, — она тут ни при чем.

— Кто ни при чем?

— Да Плендерли. Играла в бридж до полуночи. Хозяин, хозяйка, морской офицер, который там гостит, и две горничные — все повторяют одно и то же. Ничего не поделаешь, придется признать, что она в этом не участвовала. Тем не менее мне бы очень хотелось узнать, почему она так затрепыхалась из-за чемоданчика. Ну, это по вашей части, Пуаро. Вы же обожаете разбираться с такими пустяками, которые никуда не ведут. «Тайна чемоданчика»! Звучит завлекательно.

— А я могу предложить другой заголовок: «Тайна запаха табачного дыма».

— Ну, для заголовка это тяжеловато. Запах, а? Ах, так вот почему вы нюхали воздух, когда мы только вошли в спальню! Я же видел… и слышал! Так носом и шмыгали. Я даже подумал, что у вас насморк.

— Вы заблуждались.

Джепп вздохнул.

— Я всегда думал, что суть — в серых клеточках вашего мозга. Неужто вы хотите убедить меня, что клеточки вашего носа тоже несравненны?

— Нет-нет, успокойтесь.

— Сам я никакого запаха табачного дыма не почувствовал, — продолжал Джепп с сомнением в голосе.

— Как и я, друг мой.

Джепп поглядел на него с подозрением, а затем вытащил из кармана сигарету.

— Миссис Аллен курила вот такие. «Гвоздики». Шесть окурков в пепельнице ее. Но остальные три — турецкие!

— Совершенно верно.

— Полагаю, ваш замечательный нос сразу это распознал, так что вам и смотреть не потребовалось.

— Уверяю вас, мой нос тут совершенно ни при чем. Мой нос не обнаружил ровно ничего.

— Зато клеточки мозга обнаружили многое?

— Ну… кое-что интересное было, вы не находите?

— Например? — Джепп подозрительно на него покосился.

— Eh bien[13], в комнате явно чего-то не было. А кое-что, я убежден, было добавлено. Ну и, конечно, на бюро…

— Так я и знал! Наконец-то мы добрались до этого чертова гусиного пера.

— Du tout[14]. Гусиное перо играет чисто негативную роль.

Джепп ретировался на более безопасную позицию.

— Через полчаса ко мне в Скотленд-Ярд приедет Чарлз Лавертон-Вест. Я подумал, может, вы хотите присутствовать при нашем разговоре?

— Да, разумеется.

— Вам будет интересно услышать, что мы разыскали майора Юстеса. Он снимает квартиру с обслуживанием на Кромвелл-роуд.

— Превосходно.

— И там есть кое-какие зацепки. Не слишком добродетельная личность, этот майор Юстес. После Лавертона-Веста поедем побеседовать с ним. Устроит?

— Вполне.

— Ну, так пошли.

В половине двенадцатого в кабинет старшего инспектора Джеппа вошел Чарлз Лавертон-Вест. Джепп встал ему навстречу, и они обменялись рукопожатием.

Член парламента оказался мужчиной среднего роста и весьма характерной внешности. Он не носил ни усов, ни бороды, у него был подвижный рот актера и выпуклые глаза, которые часто сопутствуют дару красноречия. Он был красив на корректный аристократический манер. Хотя мистер Лавертон-Вест выглядел бледным и даже как будто расстроенным, держался он с чопорным спокойствием.

Он сел, положил перчатки и шляпу на стол и вопросительно посмотрел на Джеппа.

— Я бы хотел сказать, мистер Лавертон-Вест, что вполне понимаю, какое это должно быть для вас горе.

Лавертон-Вест сказал сухо:

— Моих чувств мы касаться не будем. Скажите мне, старший инспектор, у вас есть какое-то объяснение, почему моя… почему миссис Аллен покончила с собой?

— А вы, вы не могли бы помочь нам разобраться в этом?

— О нет.

— Вы не поссорились? Может быть, охлаждение?..

— Ничего подобного. Для меня это было величайшим ударом.

— Вероятно, вам будет легче понять, что произошло, если я скажу, что это было не самоубийство, а убийство!

— Убийство? — Глаза Чарлза Лавертона-Веста вылезли на лоб. — Вы сказали, убийство?!

— Совершенно верно. Так вот, мистер Лавертон-Вест, не знаете ли вы, кто мог убить миссис Аллен?

— Нет… каким образом… ничего подобного! Это просто немыслимо! — Мистер Лавертон-Вест буквально давился.

— Она никогда не упоминала о каких-нибудь врагах? О ком-нибудь, кто мог затаить на нее злобу?

— Никогда.

— Вы знали, что у нее был пистолет?

— Нет, я ничего об этом не знал. — На его лице появилось выражение растерянности.

— По словам мисс Плендерли, миссис Аллен привезла этот пистолет из-за границы несколько лет назад.

— Ах, так?

— Но, конечно, это мы знаем только от мисс Плендерли. Не исключено, что миссис Аллен чего-то опасалась, а потому сохранила пистолет.

Чарлз Лавертон-Вест недоуменно покачал головой. Вид у него был совершенно ошарашенный.

— Какого вы мнения о мисс Плендерли? Я имею в виду, она достаточно правдивый, надежный свидетель?

Член парламента поразмыслил:

— Да, пожалуй… Да, конечно.

— Но она вам несимпатична? — спросил внимательно за ним наблюдавший Джепп.

— Нет, почему же? Но она не принадлежит к тому типу молодых женщин, которые мне нравятся. Эта саркастическая независимость мне неприятна. Но, мне кажется, она правдива, хотя и прямолинейна.

— Хм! — сказал Джепп. — Вам известен майор Юстес?

— Юстес? Юстес? Ах да, припоминаю. Я как-то встретился с ним у Барбары… у миссис Аллен. Довольно скользкая личность, на мой взгляд. Я так и сказал моей… миссис Аллен. Он не принадлежал к людям, которых я хотел бы видеть в нашем доме, после того как мы поженились бы.

— А что сказала миссис Аллен?

— О, она была совершенно согласна. Она во всем полагалась на мои суждения. Понимала, что мужчина лучше женщины разбирается в других мужчинах. Она объяснила, что ей неловко было закрывать дверь перед человеком, которого давно не видела. Мне кажется, она очень боялась, как бы ее не заподозрили в снобизме. Разумеется, став моей женой, она бы поняла, что со многими ее прежними знакомыми… ну… скажем, поддерживать отношения не следует.

— То есть, выходя за вас замуж, она поднималась довольно высоко по светской лестнице? — довольно грубо спросил Джепп.

Мистер Лавертон-Вест укоризненно поднял наманикюренную руку.

— Ну, нет, не совсем. Собственно говоря, мать миссис Аллен состояла в дальнем родстве с моей семьей. По рождению она была моей ровней. Но, естественно, человек в моем положении должен быть разборчив в своих знакомствах, как и моя жена — в своих. Ведь когда выступаешь на политической сцене…

— Да-да, конечно, — сухо сказал Джепп. И продолжал: — Следовательно, вы нам никак помочь не можете?

— О да. Я в полном недоумении. Барбару убили! Невозможно поверить.

— А теперь, мистер Лавертон-Вест, не могли бы вы подсказать мне, где вы были вечером пятого ноября?

— Я был? Я?! — Голос Лавертона-Веста от возмущения стал визгливым.

— Это чисто формальный вопрос, — объяснил инспектор. — Мы… э… обязаны задавать его всем.

— Казалось бы, — с невыразимым достоинством произнес мистер Лавертон-Вест, — для человека моего положения следует сделать исключение.

Джепп промолчал.

— Я был… дайте-ка вспомнить… Ах да! Я был в парламенте. Ушел в половине одиннадцатого. Прошелся по набережной, поглядел фейерверк.

— Приятно думать, что сейчас никто не покушается взорвать парламент, — весело заметил Джепп.

Лавертон-Вест поглядел на него рыбьими глазами.

— После этого я… э… пошел домой пешком.

— И пришли домой — в Лондоне вы, кажется, живете на Онслоу-сквер — в котором часу?

— Ну, я точно не знаю.

— В одиннадцать? В половине двенадцатого?

— Да, примерно тогда.

— Вам кто-нибудь открыл дверь?

— Нет, у меня есть свой ключ.

— Во время прогулки вы никого из знакомых не встретили?

— Нет… э… право же, старший инспектор, ваши вопросы меня возмущают.

— Уверяю вас, мистер Лавертон-Вест, это чистая формальность. В них нет ничего личного.

Этот ответ, видимо, несколько успокоил раздражение члена парламента.

— Ну, если это все…

— Пока все, мистер Лавертон-Вест.

— Вы будете держать меня в курсе…

— Естественно, сэр. Кстати, разрешите вам представить мосье Эркюля Пуаро. Возможно, вы о нем слышали.

Мистер Лавертон-Вест с интересом посмотрел на низенького бельгийца.

— Да-да, мне эта фамилия знакома.

— Мосье! — сказал Пуаро, словно припомнив, что он иностранец — Поверьте, мое сердце обливается кровью. Такая потеря! Какие муки вы должны испытывать! О, я умолкаю. Как великолепно англичане прячут свои чувства! — Он выхватил из кармана портсигар. — Прошу вас… Ах, он пуст! Джепп?

Джепп похлопал себя по карманам и покачал головой.

Лавертон-Вест извлек из кармана свой портсигар.

— Э… может быть, мою, мосье Пуаро?

— Благодарю вас, благодарю! — И Пуаро воспользовался приглашением.

— Вы совершенно правы, мосье Пуаро, — произнес член парламента, — мы, англичане, не выставляем на обозрение свои чувства. Сдержанность во что бы то ни стало — вот наш девиз.

Он поклонился и вышел из комнаты.

— Надутый болван! — со злостью сказал Джепп. — Плендерли была совершенно права. Но красив и может понравиться женщине без чувства юмора. Ну, а сигарета?

Пуаро протянул ее, покачав головой.

— Египетская, дорогой сорт.

— Не то! А жаль. Такое жиденькое алиби я редко встречал. Собственно говоря, никакое это не алиби… Знаете, Пуаро, вот если было бы наоборот! Если бы она шантажировала его… великолепный объект для шантажа. Будет платить сколько угодно и не пикнет, лишь бы избежать скандала.

— Друг мой, конечно, гораздо приятнее предаваться подобным фантазиям, но пока давайте обойдемся без этого.

— Верно. А вот без Юстеса мы не обойдемся. Я кое-что про него выяснил. Грязная личность. Вне всяких сомнений.

— Да, кстати! Вы последовали моему совету относительно мисс Плендерли?

— Угу. Погодите минутку. Я сейчас позвоню и выясню, что новенького.

Он взял телефонную трубку, коротко переговорил, положил трубку на место и посмотрел на Пуаро.

— Бесчувственная дрянь. Отправилась играть в гольф. Самое время, когда накануне убили твою подругу.

Пуаро вскрикнул.

— Что еще? — спросил Джепп.

Но Пуаро только бессвязно бормотал.

— Так… конечно же… само собой разумеется… Какой же я идиот! Это просто бросается в глаза!

Джепп бесцеремонно перебил его:

— Хватит бормотать себе под нос! Едем брать за горло Юстеса! — И с изумлением уставился на расплывшееся в счастливой улыбке лицо Пуаро.

— Разумеется, непременно возьмем его за горло! Потому что я уже знаю все, решительно все!

8

Майор Юстес принял их с непринужденной любезностью светского человека.

Квартира у него была маленькая, всего лишь pied а terre[15], как он поторопился объяснить. Он спросил, что они будут пить, а когда они отказались, достал портсигар. Джепп с Пуаро взяли по сигарете и обменялись быстрым взглядом.

— Как вижу, вы предпочитаете турецкие, — заметил Джепп, вертя сигарету в пальцах.

— Да. А вы «Гвоздики»? Где-то у меня есть пачка.

— Нет, нет, эта мне в самый раз. — Он наклонился вперед и сказал совсем другим тоном: — Возможно, майор Юстес, вы догадываетесь, почему я здесь.

Майор покачал головой. Держался он с небрежным спокойствием. Высокий рост, грубовато-красивое лицо, которое портили небольшие припухшие хитрые глаза, плохо сочетавшиеся с его напускным добродушием. Он сказал:

— Нет. Просто представить себе не могу, что привело ко мне такую важную персону, как старший инспектор Скотленд-Ярда. Что-нибудь с моим автомобилем?

— Нет. Ваш автомобиль здесь ни при чем. Если не ошибаюсь, майор Юстес, вы были знакомы с миссис Барбарой Аллен?

Майор откинулся на спинку кресла, выпустил клуб дыма и сказал так, словно сразу все понял:

— Ах, вот что! И как я сразу не сообразил? Очень-очень печально.

— Так вы знаете?

— Прочел во вчерашней вечерней газете. Весьма прискорбно.

— Если не ошибаюсь, вы знавали миссис Аллен в Индии?

— Да, это было несколько лет назад.

— Ее мужа вы тоже знали?

Наступила пауза, совсем крохотная, свиные глазки скользнули быстрым взглядом по лицам его собеседников, и он ответил:

— Нет. С Алленом мне встречаться не доводилось.

— Но вы что-нибудь о нем слышали?

— Да. Что он был порядочный негодяй. Но это же просто сплетни!

— А миссис Аллен вам ничего о нем не говорила?

— Она вообще о нем не упоминала.

— Вы были с ней в близких отношениях?

Майор Юстес пожал плечами.

— Мы были старинными друзьями, понимаете? Но виделись довольно редко.

— Но ведь в последний вечер ее жизни, пятого ноября, вы ее видели?

— Собственно говоря, да.

— Насколько я понял, вы заезжали к ней?

Майор Юстес кивнул, и в голосе его появилась мягкая грусть.

— Да. Она просила меня навести справки об акциях, которые собиралась купить. Конечно, я понимаю, что вас интересует. Ее душевное состояние и прочее. Но мне трудно ответить. Держалась она как обычно, хотя теперь, задним числом, я вспоминаю, что была в ней какая-то нервозность.

— Но она ничем не выдала своего намерения?

— Абсолютно ничем. Более того: уходя, я сказал, что на днях позвоню ей и мы сходим куда-нибудь поразвлечься.

— Сказали, что позвоните ей? Это были ваши последние слова?

— Да.

— Странно. У меня есть сведения, что вы сказали совершенно другое.

Юстес переменился в лице.

— Ну, естественно, точных моих слов я не помню.

— По моим сведениям, вы сказали: «Ну, так подумайте и сообщите мне!»

— Дайте вспомнить… Пожалуй, вы правы. Но слова все-таки не совсем те. По-моему, я просил, чтобы она сообщила мне, когда будет свободна.

— Но это совсем другое, верно? — заметил Джепп.

Майор Юстес неопределенно пожал плечами.

— Дорогой мой, нельзя же требовать, чтобы человек слово в слово помнил все, что он когда-либо говорил!

— А что ответила миссис Аллен?

— Сказала, что позвонит мне. Насколько помню.

— А вы на это ответили: «Ну, хорошо. До свидания!»

— Возможно. Что-то в этом духе.

Джепп сказал спокойно:

— По вашим словам, миссис Аллен спрашивала у вас совета о покупке акций. Может быть, она дала вам двести фунтов, чтобы вы ей их купили?

Лицо Юстеса побагровело. Подавшись вперед, он буркнул:

— О чем это вы?

— Дала она вам их или не дала?

— Это мое дело, господин старший инспектор.

Джепп сказал, не меняя тона:

— Миссис Аллен взяла в своем банке двести фунтов наличными. Часть — пятифунтовыми купюрами. Их номера установить нетрудно.

— Ну и дала, так что?

— Деньги эти были вам даны для покупки акций… или как шантажисту, майор Юстес?

— Возмутительная чушь! Что вы еще сочините?

Джепп произнес строго официальным голосом:

— Майор Юстес, я вынужден просить вас поехать со мной в Скотленд-Ярд для дачи показаний. Разумеется, я вас не принуждаю, а если хотите, то можете пригласить своего адвоката.

— Адвоката? На черта мне сдался адвокат! Собственно, в чем вы меня обвиняете?

— Я расследую обстоятельства смерти миссис Аллен.

— Боже мой! Неужели вы думаете… Так это же чушь! Послушайте, дело было так. Я приехал к Барбаре, как мы договорились.

— В котором часу?

— Около половины десятого. Мы сидели, разговаривали…

— И курили?

— Да, и курили. Это что — преступление? — воинственно осведомился майор.

— Где вы разговаривали?

— В гостиной. Как войдешь, слева от двери. Мы разговаривали по-дружески, как я вам уже сказал. Около половины одиннадцатого я попрощался. У входной двери задержался — мы обменялись последними словами…

— Последними словами… — пробормотал Пуаро. — Вот именно.

— А вы кто такой, хотел бы я знать? — окрысился на него Юстес. — Какой-то нахал иностранец! Вы-то чего лезете?

— Я Эркюль Пуаро, — последовал исполненный достоинства ответ.

— Да будь вы хоть статуя Ахиллеса[16]! Как я уже говорил, мы простились с Барбарой дружески, и я поехал прямо в Дальневосточный клуб. Вошел туда без двадцати пяти одиннадцать и поднялся прямо в карточный зал. Играл там в бридж до половины второго. Вот и разжуйте это хорошенько!

— Я никогда не глотаю целыми кусками, — ответил Пуаро. — Алиби у вас прелестное.

— Да уж железное! Вы удовлетворены, сэр? — Он повернулся к Джеппу.

— Вы оставались в гостиной все время?

— Да.

— В будуар миссис Аллен не поднимались?

— Нет, говорят же вам! Мы никуда из гостиной не уходили!

Джепп почти минуту внимательно смотрел на него, а потом спросил:

— Сколько у вас комплектов запонок?

— Запонок? Запонок? Они-то тут при чем?

— Естественно, у вас есть право, не отвечать на этот вопрос.

— Не отвечать? Нет, почему же, я отвечу! Мне скрывать нечего. И я потребую извинений. Вот эти… — Он протянул руки.

Джепп кивнул, увидев золотые с платиной запонки.

— И вот эти!

Он встал, открыл ящик, достал футляр и грубо ткнул его Джеппу почти в лицо.

— Красивые! — заметил старший инспектор. — Но одна повреждена, как вижу. Эмаль отвалилась.

— Ну и что?

— Полагаю, вы не помните, когда именно это произошло?

— Дня два назад, не раньше.

— Вас очень удивит, если выяснилось, что это случилось, когда вы были в гостях у миссис Аллен?

— С какой стати? Я ведь не отрицаю, что был там.

Майор говорил высокомерно, он все еще крепился, все еще разыгрывал человека, возмущенного несправедливыми обвинениями, но руки у него дрожали.

Джепп наклонился к нему и ответил, отчеканивая каждое слово:

— Да, но эмаль нашли не в гостиной. Ее нашли наверху, в спальне миссис Аллен — в той комнате, где ее убили и где кто-то курил такие же сигареты, которые курите вы!

Выстрел попал в цель. Юстес бессильно обмяк в кресле. Его глазки заметались из стороны в сторону. Внезапное преображение воинственного нахала в жалкого труса было не слишком приятным зрелищем.

— У вас нет против меня никаких улик! — Его голос почти перешел в скулящий визг. — Шьете мне… Ничего у вас не выйдет. У меня есть алиби… После, в тот вечер, я даже близко от этого дома не был!

Заговорил Пуаро:

— Да, п о с л е! А зачем вам было туда возвращаться? Ведь миссис Аллен, возможно, была уже мертва, когда вы ушли.

— Как же так? Это же невозможно! Она стояла прямо за дверью… Она говорила со мной… Кто-нибудь наверняка слышал… видел ее.

— Да, — негромко сказал Пуаро, — двое-трое слышали, как вы обращались к ней… и умолкали, делая вид, будто она вам отвечает, и громко с ней попрощались. Старый фокус! У свидетелей могло сложиться впечатление, будто она стояла там, но своими глазами они ее не видели — никто из них не сумел ответить, была ли она в вечернем платье или хотя бы, какого цвета было ее платье…

— Господи! Это неправда… неправда!

Он весь трясся, полностью потеряв власть над собой.

Джепп брезгливо посмотрел на него и сказал резко:

— Я должен, сэр, попросить вас поехать со мной!

— Вы меня арестуете?

— Скажем, задерживаю до выяснения обстоятельств.

Наступившую тишину прервал судорожный всхлипывающий вздох. Недавно столь еще воинственно-высокомерный майор пробормотал:

— Ну, все…

Эркюль Пуаро потирал ладони, довольно улыбаясь. Его, видимо, все это очень радовало.

9

— Как он сразу задрал лапки кверху! — с профессиональным удовлетворением сказал Джепп через несколько часов.

— Понял, что запираться нет смысла, — рассеянно ответил Эркюль Пуаро.

Они ехали в автомобиле по Бромптон-роуд.

— У нас на него материала хоть отбавляй, — продолжал Джепп. — Две-три фамилии, которыми он пользовался в разных случаях, сомнительные махинации ^чеками, и прелестное дельце, когда он поселился в «Ритце», назвавшись полковником де Батом, обмишурил десяток торговцев на Пикадилли и исчез. Мы задержали его по этому обвинению, пока не разберемся окончательно с убийством. Но почему мы вдруг мчимся за город, старина?

— Друг мой, всякое расследование необходимо аккуратно закруглить. Всему должно быть дано объяснение. Я намерен раскрыть тайну, название которой дали вы сами, — «Тайну исчезнувшего чемоданчика».

— Ну, я-то сказал просто: «Тайна чемоданчика». Он, насколько мне известно, никуда не исчезал.

— Не торопитесь, mon ami[17]!

Машина свернула в проходной двор. У двери № 14 стоял маленький «Остин-7». Из него как раз вышла Джейн Плендерли. В костюме для гольфа. Она скользнула по ним взглядом, достала ключ и отперла дверь.

— Прошу вас!

Джепп следом за ней вошел в гостиную, но Пуаро задержался в прихожей, досадливо бормоча:

— C'est embetant![18] Как трудно выпутаться из этих рукавов!

Через минуту он вошел в гостиную уже без пальто, но губы Джеппа иронически дернулись под усами: он расслышал, как чуть скрипнула дверь чуланчика. На вопросительный взгляд старшего инспектора Пуаро ответил еле заметным кивком.

— Мы не отнимем у вас много времени, — энергично сказал Джепп — Мы заехали только для того, чтобы узнать адрес поверенного миссис Аллен.

— Поверенного? — Она покачала головой — Я даже не уверена, был ли он у нее.

— Но когда она поселилась здесь с вами, кто-то ведь должен был составить соглашение?

— Нет. Видите ли, дом сняла я, и все документы на мое имя. Барбара просто отдавала мне свою долю арендной платы.

— Ах, так! Ну, ничего не поделаешь.

— Мне очень жаль, что я ничем не могу вам помочь, — вежливо сказала Джейн.

— Это не так важно. — Джепп шагнул к двери — Вы ездили играть в гольф?

— Да. — Она покраснела. — Наверное, вам это кажется бессердечным. Но, сказать правду, я почувствовала, что просто не могу оставаться здесь. Почувствовала, что должна чем-то отвлечься, устать… Иначе не выдержу! — Она почти кричала.

— Я понимаю, мадемуазель, — поспешно вставил Пуаро — Это естественно. О, вполне! Сидеть здесь и думать… Да, это тягостно.

— Вот именно, — перебила Джейн.

— Вы член какого-нибудь клуба?

— Да. Я играю в Уэнтворте.

— Нынче прекрасный день, — заметил Пуаро — Но, увы, деревья стоят почти голые. А всего неделю назад леса просто поражали великолепием красок.

— Да, день сегодня чудесный.

— До свидания, мисс Плендерли, — произнес Джепп официальным тоном. — Когда выяснится что-либо определенное, я дам вам знать. Собственно говоря, мы задержали одного человека по подозрению.

— Кого же? — Она напряженно посмотрела на него.

— Майора Юстеса.

Кивнув, она нагнулась к камину и поднесла спичку к растопке.

— Ну? — сказал Джепп, когда их автомобиль выехал на магистраль.

— Никаких затруднений, — улыбнулся Пуаро. — Ключ на этот раз был в замке.

— И?..

— Eh bien, сумка с клюшками исчезла.

— Естественно. Она вовсе не дура. А еще что-нибудь исчезло?

Пуаро кивнул.

— Да, друг мой. Чемоданчик!

Педаль газа под ногой Джеппа подпрыгнула.

— Черт подери! Знал же я, что есть в нем что-то! Но вот что? Я же этот чертов чемоданчик весь прощупал!

— Мой бедный Джепп! Но это же… как там говорится?.. Это же очевидно, мой дорогой Ватсон[19].

Джепп бросил на него свирепый взгляд.

— Так куда же мы едем?

Пуаро посмотрел на часы.

— Еще нет четырех. Думаю, мы успеем в Уэнтворт до темноты.

— А по-вашему, она туда правда ездила?

— Думаю, что да. Она ведь знала, что это нетрудно проверить. Да-да, не сомневаюсь, что она была там, и мы скоро в этом убедимся.

Джепп крякнул.

— Ну, ладно, едем туда! — Он ловко лавировал в плотном потоке машин — Хотя понять не могу, какое отношение этот чемоданчик мог иметь к убийству. По-моему, ни малейшего.

— Именно, друг мой. Я с вами согласен. Ни малейшего.

— В таком случае почему… Нет, не отвечайте! Порядок, метод, необходимо все тщательно закруглить! Ну, ладно. День ведь и правда хорош!

Ехали они быстро и добрались до уэнтвортского гольф-клуба минут за двадцать до пяти. В будний день игроков на поле, естественно, было мало.

Пуаро сразу же прошел в павильон-гардеробную и, объяснив, что мисс Плендерли будет завтра играть на другом поле, попросил выдать ему ее клюшки. Гардеробщик отдал распоряжение кому-то из мальчиков, носящих клюшки за игроками на поле, и тот принес из утла сумку с инициалами Д. П.

— Благодарю вас, — сказал Пуаро и, сделав несколько шагов к двери, обернулся и спросил небрежно — А чемоданчика она не оставляла?

— Сегодня нет, сэр. Может быть, в клубе?

— Но ведь она сегодня играла?

— Да. Я ее видел.

— А кто из мальчиков носил ее клюшки, вы не помните? Она где-то оставила свой чемоданчик и не помнит где.

— Мальчика она не взяла. Зашла сюда, купила парочку мячей. И взяла из сумки две клюшки. Да, кажется, у нее в руке был чемоданчик.

Пуаро снова его поблагодарил, и они с Джеппом направились к клубу. Пуаро остановился, любуясь видом.

— Красиво, не правда ли? Темные сосны… и озеро… Да, озеро…

— Ах, вот что! — Джепп быстро взглянул на него. Пуаро улыбнулся.

— Возможно, кто-нибудь что-нибудь и видел. На вашем месте я бы навел справки.

10

Пуаро отступил на два шага и, слегка наклонив голову набок, оглядел комнату. Кресло вот тут, другое там. Да, все как следует. И звонок в дверь. Несомненно Джепп.

Старший инспектор вошел быстрым шагом.

— Вы были совершенно правы, старина. Вчера по свидетельству очевидцев молодая женщина бросила что-то в уэнтвортское озеро. По описанию она очень похожа на Джейн Плендерли. Брошенный туда предмет мы выловили без особого труда — там полно камышей…

— И это был?

— Тот самый чемоданчик. Но, во имя всего святого, почему его понадобилось выбрасывать! Хоть убейте, не пойму. Внутри — ничего. Даже журналов не было. Так зачем предположительно психически нормальная женщина вдруг бросает в воду дорогой чемоданчик? Знаете, я всю ночь не спал, все ломал над этим голову.

— Mon pauvre[20] Джепп! Но успокойтесь. В дверь звонят, значит, ответ явился.

Джордж, безупречный слуга Пуаро, открыл дверь гостиной и доложил:

— Мисс Плендерли!

Девушка вошла в комнату с обычным своим уверенным видом и поздоровалась.

— Я попросил вас… — начал объяснять Пуаро. — Садитесь, пожалуйста, вот сюда, а вы вот сюда, Джепп — Я пригласил вас, потому что должен вам кое-что сообщить.

Джейн Плендерли села, посмотрела на Пуаро, потом на Джеппа, нетерпеливо сняла шляпу и положила ее на столик.

— Итак, — сказала она, — майора Юстеса арестовали.

— Полагаю, вы прочли это в утренней газете?

— Да.

— Ему предъявлено обвинение в довольно мелком преступлении, — продолжал Пуаро — А пока мы собираем улики, касающиеся убийства.

— Так это все-таки убийство?

Пуаро кивнул.

— Да, — сказал он. — Убийство. Сознательное лишение жизни одного человека другим.

— Не надо! — Джейн Плендерли вздрогнула. Ваши слова придают всему этому какую-то особую ужасность.

— Но всякое убийство всегда ужасно. — Он помолчал. — А теперь, мисс Плендерли, я собираюсь рассказать вам, как я выяснил, что же там произошло.

Она посмотрела на Джеппа. Он улыбнулся.

— У него есть свои методы, мисс Плендерли, — сказал он. — И я не мешаю ему действовать на его манер. Давайте послушаем, что он скажет.

— Как вам известно, мадемуазель, — начал Пуаро, — я осматривал место трагедии вместе с моим другом утром шестого ноября. Мы вошли в комнату, где был обнаружен труп миссис Аллен, и мое внимание сразу же привлекли несколько многозначительных обстоятельств. Видите ли, кое-что в этой комнате производило странное впечатление.

— Так говорите же! — нетерпеливо сказала она.

— Во-первых, запах табачного дыма…

— Не преувеличивайте, Пуаро! — перебил Джепп. — Я, например, никакого запаха не почувствовал.

— Вот именно! — Пуаро молниеносно обернулся к нему. — Никакого запаха вы не почувствовали. Как и я! Вот это-то и было странно, потому что в пепельнице лежало десять окурков. И крайне странно, что в комнате не ощущалось ни малейшего запаха.

— Так вот куда вы клонили! — вздохнул Джепп — И обязательно вам надо выбирать самый извилистый путь!

— Ваш Шерлок Холмс поступал точно так же. Помните, как он указал на странность поведения собаки ночью. И выяснилось, что странность заключалась именно в том, что собака никак себя не вела. Она спала. Но продолжим. Затем я обратил внимание, что часы обычно носят на левой руке.

— Ну и что?

— Да ничего. Только у покойной они были на правой.

Джепп пожал плечами, но Пуаро, не дав ему открыть рот, торопливо продолжал:

— Как вы и намеревались сказать, это еще ничего не означает: одни люди носят их так, другие эдак. Но теперь, друг мой, я перехожу к чему-то по-настоящему интересному. Я перехожу к бюро.

— Я так и думал, — отозвался Джепп.

— Вот там оказалось много крайне странного и примечательного. Во-первых, там кое-чего не хватало.

— Чего же? — спросила Джейн Плендерли.

— Листа промокательной бумаги, мадемуазель! — обернулся к ней Пуаро. — Верхний листок в бюваре был совершенно чистым.

— Ну, знаете, мосье Пуаро! У людей есть обыкновение выбрасывать использованные листки.

— Да. Но куда? Бросают в мусорную корзинку, не так ли? Однако в мусорной корзинке его не было. Я проверил.

— Ну, значит, его выбросили накануне, — с досадой заметила Джейн Плендерли. — Лист был чистым, потому что Барбара ничего в этот день не писала!

— Маловероятно, мадемуазель. По словам свидетелей, миссис Аллен под вечер выходила бросить письмо в ящик. Следовательно, она что-то писала! И внизу писать она не могла — там нет письменных принадлежностей. Ну и, конечно, в вашу спальню она для этого не пошла бы. Так что же произошло с листком промокательной бумаги, которым миссис Аллеи промокнула свои письма? Разумеется, люди иногда бросают смятую бумагу в огонь, а не в корзинку, но камин в ее спальне был газовый. А камин внизу не топился — вы же сами сказали, что утром уголь и растопка уже лежали в нем.

Он помолчал.

— Любопытная маленькая загадка. Я искал повсюду: в мусорных корзинках, в мусорном баке и не нашел. И это, на мой взгляд, было очень-очень важно. Получалось, что кто-то специально уничтожил этот листок. Но почему? А потому что отпечатавшиеся на нем строчки легко прочесть в зеркале. Но была и еще одна странность, Джепп, вы примерно помните, как были расположены предметы на бюро? Бювар и чернильница в центре, подносик с ручкой слева, календарик и гусиное перо справа. Еще не сообразили? Гусиное перо, как я убедился — помните? — было чисто декоративным, им никогда не пользовались. И сейчас не сообразили? Я повторю: бювар в центре, подносик с ручкой слева — слева, Джепп, хотя обычно ручку для удобства держат справа под правую руку.

Пуаро опять помолчал.

— А! Теперь вы поняли, не так ли? Ручка слева, часы на правой руке, лист промокательной бумаги уничтожен и в комнату принесена пепельница с окурками! Воздух в комнате был свежий, Джепп, без запаха табачного дыма, потому что всю ночь окно было открыто, а не закрыто… И я нарисовал в воображении картину…

Он стремительно повернулся к Джейн.

— Я вообразил, мадемуазель, как утром вы подъезжаете в такси, расплачиваетесь с шофером, взбегаете по лестнице, может быть, уже зовя «Барбара!» — открываете дверь и видите, что ваша подруга лежит мертвая с пистолетом в руке — естественно в левой руке, ведь она была левша! — и потому стреляла в левый висок. На бюро вы видите записку, адресованную вам, узнаете, что заставило ее лишить себя жизни. Думаю, это было очень трогательное письмо… Молоденькая, милая несчастная женщина, которую шантаж принудил покончить с собой…

Вероятно, вами тут же овладела одна мысль: в случившемся повинен вот этот человек. Так пусть же он и понесет кару — тяжкую, но заслуженную кару! Вы берете пистолет, тщательно вытираете его и вкладываете в правую руку. Вы берете адресованное вам письмо и лист промокательной бумаги, на котором отпечатались чернильные строчки. Спускаетесь в гостиную, растапливаете камин и предаете оба листа огню. Затем уносите наверх полную пепельницу, чтобы создать впечатление, будто там сидели и разговаривали двое. Туда же вы уносите отвалившуюся от запонки эмаль, которую подобрали с пола. Такая удачная находка! Ведь, по-вашему, она рассеет последние сомнения. Затем вы запираете окно, запираете дверь снаружи. Ни в коем случае не должно возникнуть подозрений, что вы уже побывали в спальне, а потому вы тут же звоните в полицию, не ища помощи соседей. Ну и так далее. Вы играете взятую на себя роль умно и расчетливо. Вначале отказываетесь что-либо добавить к очевидным фактам, но очень ловко вызываете сомнение в том, что это было самоубийство. Позже вы уже готовы прямо навести нас на след майора Юстеса… Да, мадемуазель, это было очень хитро задуманное убийство, — именно убийство! — майора Юстеса.

Джейн Плендерли вскочила с кресла.

— Не убийство, а справедливое возмездие! Мерзавец своими гнусностями довел бедняжку Барбару до самоубийства! Она была такой милой, такой беспомощной! Понимаете, несчастная девочка, едва приехала в Индию, влюбилась. Ей только исполнилось семнадцать лет, а он был женат и гораздо старше. У нее родился ребенок. Его можно было бы отдать в приют, но она и слышать об этом не хотела. Отправилась в какую-то дикую глушь и вернулась, называя себя миссис Аллен. Но потом ребенок умер. Она уехала в Англию и влюбилась в Чарлза, надутого болвана! Она его обожала, а он принимал ее поклонение как должное. Будь он другим человеком, я посоветовала бы ей все ему рассказать. А так мне пришлось уговаривать ее скрыть все. В конце-то концов в ее тайну была посвящена только я. И тут появился этот дьявол Юстес! Остальное вам известно. Он начал систематически ее грабить, но она только в тот, последний, вечер поняла, что из-за нее Чарлз может оказаться жертвой скандала. Если она выйдет за Чарлза, то станет именно тем, чем хотел бы видеть ее Юстес — женой богатого человека, который больше всего на свете боится скандала. Когда Юстес забрал приготовленные для него деньги и ушел, она еще долго сидела в гостиной и думала. Потом поднялась наверх и написала мне. Написала, что любит Чарлза и не может без него жить, но ради него не смеет стать его женой. И выбирает наилучший выход, написала она.

Джейн вскинула голову.

— И вы удивляетесь тому, что я сделала? И вы смеете называть это убийством?

— Потому что убийство остается убийством, — сурово произнес Пуаро — Иногда оно выглядит оправданным, но это все равно убийство! Вы искренни и умны, так взгляните же правде в глаза, мадемуазель. Ваша подруга избрала смерть как последний выход, потому что у нее не достало мужества жить. Мы можем сочувствовать ей, можем жалеть ее, но факт остается фактом: стреляла в себя она сама, а не кто-то другой…

Он помолчал.

— А вы? Этот человек в тюрьме, и ему предстоит отбывать долгий срок за другие преступления. И вы действительно хотите лишить жизни — не чего-нибудь, но жизни! — человека, каким бы он ни был?

Джейн Плендерли долго смотрела на него. Ее глаза потемнели. Внезапно она пробормотала:

— Нет! Вы правы. Не хочу!

Повернувшись на каблуках, она стремительно вышла. Хлопнула наружная дверь…

Джепп присвистнул. Свист получился громким и протяжным.

— Разрази меня гром! — сказал старший инспектор.

Пуаро откинулся на спинку кресла и дружески ему улыбнулся. Но прошло больше минуты, прежде чем Джепп снова прервал молчание:

— Не убийство, замаскированное под самоубийство, а самоубийство, замаскированное под убийство!

— Да. И с большой находчивостью. Ненавязчиво.

— Но чемоданчик! — воскликнул Джепп — При чем тут он?

— Дорогой друг, но я ведь уже говорил вам: ни при чем.

— Тогда зачем же?..

— Клюшки для гольфа! Клюшки для гольфа, Джепп. Они были сделаны для левши. Джейн Плендерли свои клюшки оставляла в клубе. А клюшки в чуланчике принадлежали Барбаре Аллен. Неудивительно, что мадемуазель насторожилась, когда мы открыли дверцу. Весь ее план мог пойти насмарку. Но она сообразительна, она понимает, что на секунду выдала себя, что мы заметили ее растерянность. И тут же находит способ запутать нас: она пытается отвлечь наше внимание, переключить его на чемоданчик. «Он мой. Я (на „я“ она запинается) брала его с собой, и, значит, в нем ничего быть не может».

И вы, как она и надеялась, пошли по ложному следу. Для той же цели она, когда отправляется на следующий день избавиться от клюшек, вновь использует чемоданчик.

— Так, по-вашему, на самом деле она…

— Подумайте, друг мой, где легче и удобнее всего избавиться от набора клюшек для гольфа? Их не сожжешь и не выкинешь в мусорный бак. Если просто оставить где-нибудь, их вам могут вернуть. Мисс Плендерли отвезла их в гольф-клуб. Оставила на несколько минут в вестибюле, сходила в павильон взять две свои клюшки и отправилась играть, отказавшись от услуг мальчика. Без всяких сомнений, в удобный момент, в подходящем месте она ломает клюшки и обломки забрасывает в кусты, а под конец бросает и пустую сумку. Если кто-то и наткнется на обломки, он не обратит на них внимания. Известны случаи, когда азартные игроки, взбешенные неудачей, ломали все свои клюшки. Такая уж это игра. Но она понимает, что ее действия могут вас заинтересовать, а потому, выбрав момент так, чтобы нашлись свидетели, кидает столь полезный чемоданчик в озеро. Вот, друг мой, и вся разгадка «тайны чемоданчика»!

Джепп ми нуту-другую молча смотрел на своего приятеля, потом встал, хлопнул его по плечу и расхохотался.

— Неплохо, неплохо, старина! Пара пива за мной. Кстати, не пойти ли нам перекусить?

— С удовольствием, друг мой, но только без пива! Обойдемся Omelette aux Champignons, Blanquette de veau, petits pois a la francaise и на десерт Baba au Rhum[21].

— Ведите меня к ним! — скомандовал Джепп.

ЗАГАДКА СИТТАФОРДА

The Sittaford Mystery 1931 © Перевод Девель Л., 1986

Глава 1

Ситтафорд-хаус

Майор Барнэби натянул сапоги, застегнул поплотнее ворот шинели и взял с полки у выхода штормовой фонарь. Он осторожно отворил дверь своего маленького бунгало[22] и выглянул наружу.

Картина, представшая перед ним, была типичным английским пейзажем, как его изображают на рождественских открытках или в старомодных мелодрамах. Повсюду лежал снег — глубокие сугробы, не просто снежок в дюйм-два толщиной. Снег шел по всей Англии в течение четырех дней, и тут, на краю Дартмура[23], покров его достиг нескольких футов. По всей Англии домовладельцы жаловались на лопнувшие трубы, и иметь знакомого водопроводчика — или даже кого-нибудь знакомого с водопроводчиком — было самой завидной привилегией.

Здесь, в крошечном селении Ситтафорд, и всегда-то далеком от мира, а сейчас почти полностью отрезанном от него, зима стала довольно серьезной проблемой.

Однако майор Барнэби был невозмутим. Пару раз хмыкнув и разок ругнувшись, он решительно шагнул в снег.

Путь его был недалек: несколько шагов по извилистой тропке, потом — в ворота и вверх по дорожке, уже частично расчищенной от снега, к внушительных размеров дому из гранита.

Ему открыла опрятная горничная. Она приняла у майора его шинель, сапоги и почтенного возраста шарф.

Двери были распахнуты настежь, и он прошел в комнату, которая как-то неуловимо преобразилась.

Хотя еще едва минуло половина четвертого, занавеси были задернуты, горело электричество, а в камине вовсю пылал огонь. Две нарядно одетые женщины вышли навстречу старому вояке.

— Майор Барнэби! Как хорошо, что вы к нам зашли, — сказала старшая из них.

— Да что вы, миссис Уиллет, что вы! Вам спасибо за приглашение — И он обеим пожал руки.

— Мистер Гарфилд собирается прийти, — продолжала миссис Уиллет, — и мистер Дюк, и мистер Рикрофт сказал, что придет, но вряд ли мы дождемся его: возраст, да еще такая погода. Она уж слишком отвратительна! Чувствуешь себя просто обязанной предпринять что-либо, чтобы взбодриться. Виолетта, подбрось еще полешко в огонь.

Майор галантно поднялся выполнить просьбу:

— Позвольте мне, мисс Виолетта.

Он со знанием дела подложил дров и снова сел в определенное ему хозяйкой кресло. Стараясь не показать виду, он бросал быстрые взгляды по сторонам. Удивительно, как две женщины могут изменить облик комнаты, даже не совершив ничего такого, на что можно бы указать пальцем.

Ситтафорд-хаус был построен десять лет назад капитаном в отставке Джозефом Тревильяном по случаю его ухода со флота. Человеком он был состоятельным и сильно привязан к Дартмуру. Он остановил свой выбор на маленьком местечке Ситтафорд. Расположено оно было не в долине, как большинство деревень и ферм, а на краю болота, недалеко от ситтафордского маяка. Он купил большой участок земли и выстроил дом со всеми удобствами, с собственной электростанцией и электронасосом, чтобы не вручную качать воду. Затем, для извлечения дохода, построил шесть маленьких бунгало вдоль дороги, каждое на четверти акра земли.

Первое, у самых ворот, было предназначено старому другу и товарищу капитана Джону Барнэби, остальные постепенно были проданы тем, кто по необходимости или по доброй воле хотел жить практически вне мира. Само селение состояло из живописных, но обветшалых коттеджей, кузницы и расположенных в одном здании почты и кондитерской. До ближайшего города Экземптона было шесть миль, и на крутом спуске пришлось установить столь часто встречающийся на дорогах Дартмура знак: «Водитель, будь осторожен, убавь скорость!»

Капитан Тревильян, как уже упоминалось, был человеком с достатком. Несмотря на это или, может быть, именно из-за этого, он чрезвычайно любил деньги. В конце октября агент по найму и продаже недвижимости в Экземптоне письменно запросил его, не хочет ли он сдать Ситтафорд-хаус: есть желающие снять дом на зиму.

Сначала капитан решил было отказать, но, поразмыслив, затребовал более подробную информацию. Оказалось, домом интересуется некая миссис Уиллет, вдова с дочерью. Они недавно приехали из Южной Африки, и им был нужен на зиму дом в Дартмуре.

— Черт бы их всех подрал, женщина, должно быть, не в себе! — сказал капитан Тревильян. — Ну, Барнэби, ты-то что думаешь?

Барнэби думал то же самое и выразился на этот счет с таким же чувством, как и его друг.

— Ты же все равно не собираешься сдавать, — сказал он. — Пусть эта дура отправляется куда-нибудь в другое место, если ей охота померзнуть. И это после Южной-то Африки!

Но тут в капитане Тревильяне заговорила любовь к деньгам. И шанса из ста не представляется сдать дом посреди зимы. Он поинтересовался, сколько будут платить.

Предложение платить двенадцать гиней[24] в неделю решило дело. Капитан Тревильян поехал в Экземптон, снял там маленький дом на окраине за две гинеи в неделю и передал Ситтафорд-хаус миссис Уиллет, затребовав вперед половину арендной платы.

— Дуракам закон не писан, — пробормотал он.

Однако Барнэби, взглянув сегодня украдкой на миссис Уиллет, подумал, что она не похожа на дуру. Эта высокая женщина с довольно несуразными манерами, судя по лицу, была скорее хитра, чем глупа. Она, по-видимому, любила наряжаться и говорила с колониальным акцентом. Казалось, она совершенно удовлетворена сделкой. Несомненно, дела ее обстояли благополучно, и от этого, как не раз отметил Барнэби, сделка казалась еще более странной. Она не относилась к тем женщинам, которые бы с радостью заплатили за уединение.

Как соседка она оказалась на удивление приветлива. Приглашения посетить Ситтафорд-хаус раздавались направо и налево. Капитану Тревильяну постоянно говорилось: «Считайте, что мы и не снимали у вас дома». Однако Тревильян слыл женоненавистником. Поговаривали, что в юные годы он был отвергнут. Он упорно не отвечал на приглашения.

Прошло два месяца как поселились Уиллеты, и возбуждение, вызванное их появлением, прошло.

Барнэби, по натуре молчаливый, совершенно забыл о необходимости поддерживать беседу — он продолжал изучать хозяйку. «Прикидывается простушкой, а сама не проста», — таково было его заключение. Взгляд его остановился на Виолетте Уиллет. Хорошенькая, тощая конечно, да все они теперь такие. Ну что хорошего в женщине, которая не похожа на женщину? Газеты пишут, причуды моды повторяются, как витки спирали, времена тоже… Он заставил себя включиться в беседу.

— Мы боялись, что вы не сможете прийти, — сказала миссис Уиллет. — Помните, вы говорили, что не сможете? Мы так обрадовались, когда вы сказали, что все-таки придете.

— Пятница, — доверительно сказал майор Барнэби.

Миссис Уиллет была озадачена:

— Пятница?

— По пятницам я хожу к Тревильяну. По вторникам он приходит ко мне. И так уже много лет.

— А! Понимаю. Конечно, живя так близко…

— Своего рода привычка.

— И до сих пор? Он ведь живет теперь в Экземптоне…

— Жалко расставаться с привычками, — сказал майор Барнэби. — Нам бы очень не хватало этих вечеров.

— Вы, кажется, участвуете в конкурсах? — спросила Виолетта. — Акростихи[25], кроссворды и прочие штуки.

Барнэби кивнул:

— Я занимаюсь кроссвордами. Тревильян — акростихами. Каждому — свое. — И, не удержавшись, добавил — В прошлом месяце я получил приз за кроссворды — три книжки.

— О, в самом деле? Вот замечательно. Интересные книжки?

— Не знаю. Не читал. По виду не скажешь.

— Главное, что вы их выиграли, не так ли? — рассеянно сказала миссис Уиллет.

— Как вы добираетесь до Экземптона? — спросила Виолетта. — У вас ведь нет машины.

— Пешком.

— Как? Неужели? Шесть миль.

— Хорошее упражнение. Что такое двенадцать миль? Быть в форме — великая вещь.

— Представить только! Двенадцать миль! Но вы с капитаном Тревильяном, кажется, были хорошими спортсменами?

— Бывало, ездили вместе в Швейцарию. Зимой — зимние виды спорта, летом — прогулки. Тревильян был Замечателен на льду. Теперь куда нам!

— Вы ведь были чемпионом армии по теннису? — спросила Виолетта.

Барнэби покраснел, как девица.

— Кто это вам сказал? — пробурчал он.

— Капитан Тревильян.

— Джо следовало бы помалкивать, — сказал Барнэби. — Слишком много болтает. Как там с погодой?

Чувствуя, что он смущен, Виолетта подошла за ним к окну. Они отодвинули занавесь. За окном было уныло.

— Скоро опять пойдет снег, — сказал Барнэби. — И довольно сильный.

— Ой, как я рада! — воскликнула Виолетта. — Я считаю, что снег — это так романтично. Я его никогда раньше не видела.

— Какая же это романтика, если замерзают трубы, глупышка! — сказала мать.

— Вы всю жизнь прожили в Южной Африке, мисс Уиллет? — спросил майор Барнэби.

Оживление исчезло, девушка ответила будто смутившись:

— Да, я в первый раз уехала оттуда. И все это ужасно интересно.

Интересно быть запертой в деревне среди болот? Смешно. Он никак не мог понять этих людей.

Дверь отворилась, и горничная объявила:

— Мистер Рикрофт и мистер Гарфилд.

Вошел маленький сухой старик, за ним румяный энергичный юноша. Юноша заговорил первым:

— Я взял его с собой, миссис Уиллет. Сказал, что не дам умереть в сугробе. Ха, ха! Я вижу, тут у вас — как в сказке. Рождественский огонь в камине.

— Да, мой юный друг был столь любезен, что проводил меня к вам, — сказал мистер Рикрофт, церемонно здороваясь за руку. — Как поживаете, мисс Уиллет? Подходящая погодка. Боюсь, даже слишком.

Он направился к камину побеседовать с миссис Уиллет. Рональд Гарфилд принялся болтать с Виолеттой.

— Послушайте, здесь негде покататься на коньках? Нет поблизости прудов?

Я думаю, единственным развлечением для вас будет чистка дорожек.

— Занимался этим все утро.

— О! Вот это мужчина!

— Не смейтесь, у меня все руки в мозолях.

— Как ваша тетушка?

— А все так же. То лучше, говорит, то хуже. По-моему, все одно. Паршивая жизнь, понимаете. Каждый год удивляюсь, как это я выдерживаю. Так куда денешься! Не заедешь к старой ведьме на Рождество, ну и жди, что оставит деньги кошачьему приюту. У нее их пять штук. Всегда глажу этих тварей, делаю вид, что без ума от них.

— Я больше люблю собак.

— Я тоже. Как ни поверни. Я что имею в виду: собака — это… ну, собака — есть собака. Понимаете?

— Ваша тетя всегда любила кошек?

— Я считаю, что этим увлекаются все старые девы. У-у, гады, терпеть не могу!

— У вас замечательная тетя, но я ее очень боюсь.

— Понимаю, как никто другой. Снимает с меня стружку. Считает меня безмозглым.

— Да что вы?..

— Ой, да не ужасайтесь вы так сильно. Многие парни выглядят дурачками, а сами в душе только посмеиваются.

— Мистер Дюк, — объявила горничная.

Мистер Дюк появился здесь недавно. Он купил последнее из шести бунгало в сентябре. Этот крупный спокойный мужчина увлекался садоводством. Мистер Рикрофт, который жил рядом с ним и был любителем птиц, взял его под свое покровительство. Он был и тех, кто утверждал, что мистер Дюк несомненно очень хороший человек, без претензий. А впрочем, так ли это? Почему бы и нет, он был раньше по торговой части, кто знает?..

Но никто не собирался его расспрашивать. Ведь, зная лишнее, ощущаешь неловкость, и в такой небольшой компании это конечно же все хорошо понимали.

— Не идете в Экземптон по такой погоде? — спросил он майора Барнэби.

— Нет. Да и Тревильян вряд ли ждет меня сегодня.

— Ужасно, не правда ли? — с содроганием произнесла миссис Уиллет. — Быть погребенным здесь, и так из года в год — как это страшно!

Мистер Дюк бросил на нее быстрый взгляд. Майор Барнэби тоже посмотрел с любопытством.

Но в этот момент подали чай.

Глава 2

Известие

После чая миссис Уиллет предложила партию в бридж:

— Нас шестеро, двое могут примазаться.

У Ронни заблестели глаза.

— Вы вчетвером и начинайте, а мы с мисс Уиллет присоединимся потом.

Но мистер Дюк сказал, что не играет в бридж.

Ронни помрачнел.

— Давайте выберем такую игру, в которой все примут участие, — предложила миссис Уиллет.

— Или устроим сеанс спиритизма, — сказал Ронни. — Сегодня подходящий вечер. Помните, мы на днях говорили о привидениях? Мы с мистером Рикрофтом вспомнили об этом сегодня по дороге сюда.

— Я член Общества психических исследований[26],— объяснил мистер Рикрофт, который во всем любил точность. — Мне удалось убедить молодого человека по одному или по двум пунктам.

— Чушь собачья, — отчетливо произнес майор Барнэби.

— Но это очень забавно, правда? — сказала Виолетта Уиллет. — То есть я хочу сказать, что никто в это или во что-то подобное не верит. Это просто развлечение. А вы что скажете, мистер Дюк?

— Как вам будет угодно, мисс Уиллет.

— Свет надо выключить, найти подходящий стол. Нет, нет, не этот, мама. Уверена, этот слишком тяжел.

Наконец, ко всеобщему удовольствию, все было приготовлено. Маленький круглый полированный стол был принесен из соседней комнаты. Его поставили перед камином, и все расселись. Свет выключили.

Майор Барнэби оказался между хозяйкой и Виолеттой. С другой стороны рядом с девушкой сидел Ронни Гарфилд. Циничная усмешка тронула губы майора.

Он подумал: «В юные годы это называлось у нас Ап Дженкинс». И попытался вспомнить имя девушки с мягкими пушистыми волосами, руку которой он долго продержал под столом. Да, хорошая игра была Ап Дженкинс.

И вот пошли смешки, перешептывания, посыпались незамысловатые шуточки:

— Далёко духи.

— Долго им добираться.

— Перестаньте. Ничего не получится, если мы не будем серьезными.

— Ну, пожалуйста, успокойтесь.

— Конечно же сразу ничего не получится.

— Когда вы только угомонитесь?

Через некоторое время шепот и разговоры смолкли.

— Никакого результата, — с негодованием заворчал Ронни Гарфилд.

— Замолчите.

Крышка стола задрожала. Стол начал качаться.

— Задавайте ему вопросы. Кто будет говорить? Ронни, давайте.

— Э-э, послушайте… что же мне его спрашивать?

— Дух здесь? — подсказала Виолетта.

— Эй, дух здесь?

Резкое покачивание.

— Значит, «да», — прокомментировала Виолетта.

— Э-э, кто вы?

Ответа нет.

— Попросите, чтобы он сказал свое имя по буквам, — подсказала Виолетта.

— Как это?

— Мы будем считать качания.

— Мгм, понятно. Пожалуйста, скажите свое имя по буквам.

Стол стал сильно качаться.

— А… Б… В… Г… Д… И… Послушайте, это И или Й?

— Спросите его: это И?

Одно качание.

— Да. Следующую букву, пожалуйста.

Имя духа было Ида.

— У вас есть для кого-нибудь из нас сообщение?

— Да.

— Для кого? Для мисс Укллет?

— Нет.

— Для миссис Уиллет?

— Нет.

— Для мистера Рикрофта?

— Нет.

— Для меня?

— Да.

— Дух с вами хочет говорить, Ронни. Продолжайте и попросите сказать по буквам.

Стол сказал по буквам: ДИАНА.

— Кто такая Диана? Вы знаете кого-нибудь по имени Диана?

— Не знаю. По крайней мере…

— Смотрите. Он знает.

— Спросите ее, это вдова?

Забава продолжалась. Мистер Рикрофт снисходительно улыбался. Пусть молодежь веселится. В яркой вспышке пламени он увидел лицо хозяйки. Какая-то забота была на нем, отрешенность. И кто знает, где были ее мысли?

Майор Барнэби размышлял о снеге. К вечеру опять собирается снег. Он еще не помнил такой суровой зимы.

Мистер Дюк подошел к игре серьезно. Духи, увы, к нему не обращались. Видно, сообщения у них были только для Виолетты и Ронни.

Виолетте было сказано, что она поедет в Италию. И кто-то поедет с ней. Не женщина. Мужчина. По имени Леонард.

Опять засмеялись. Стол назвал и город. Русское сочетание букв — ничего похожего на итальянский.

Пошли обычные обвинения.

— Виолетта! (Мисс Уиллет вздрогнула.) Это вы толкаете!

— Нет. Смотрите, я убираю руки со стола, а он продолжает качаться.

— Я предпочитаю стук. Я хочу попросить его постучать. Громко.

— Должен быть стук. — Ронни повернулся к мистеру Рикрофту — Обязательно должен быть стук, не так ли, сэр?

— В зависимости от обстоятельств. Вряд ли это у нас получится, — сухо заметил мистер Рикрофт.

Наступила пауза. Стол не двигался. Он не реагировал на вопросы.

— Ида ушла?

Один вялый наклон.

— Вызываем другого духа!

Ничего…

И вдруг стол задвигался и стал сильно качаться.

— Ура! Это новый дух?

— Да.

— Вы хотите что-то сказать?

— Да.

— Мне?

— Нет.

— Виолетте?

— Нет.

— Майору Барнэби?

— Да..

— Майор Барнэби, к вам обращается. Пожалуйста, по буквам.

Стол начал медленно качаться.

— Т… Р… Е… В… Вы уверены, что это В? Не может быть. Трев… — бессмыслица какая-то.

— Тревильян, наверное, — сказала миссис Уиллет. — Капитан Тревильян.

— Речь идет о капитане Тревильяне?

— Да.

— Известие для капитана Тревильяна?

— Нет.

— Тогда что же?

Стол начал медленно ритмично качаться. Так медленно, что было очень легко высчитывать буквы.

— М… (Пауза.) Е… Р… Т… В…

— Мертв.

— Кто-то умер?

Вместо «да» или «нет» стол снова закачался, пока не дошел до буквы Т.

— Т… — это Тревильян.

— Да.

— Это что же? Тревильян умер?

Очень резкий наклон.

— Да.

Кое у кого перехватило дыхание. За столом произошло легкое замешательство. Голос Ронни, когда он повторял свой вопрос, прозвучал на другой ноте — ноте страха и благоговения:

— Вы хотите сказать… капитан Тревильян умер?

— Да.

Наступило молчание.

И в тишине стол закачался снова.

Медленно и ритмично Ронни произносил букву за буквой:

— У… Б… И… Й… С… Т… В… О…

Миссис Уиллет вскрикнула и отдернула от стола руки:

— Это ужасно! Я больше не хочу!

Раздался голос мистера Дюка. Он задал вопрос:

— Вы хотите сказать, что капитан Тревильян убит?

Едва он произнес последнее слово, как тут же последовал ответ. Стол качнулся так сильно, что чуть не опрокинулся. Только один раз.

— Да.

— Знаете ли, — сказал Ронни, убирая руки со стола, — по-моему, это глупые шутки — Голос у него дрожал.

— Зажгите свет, — попросил мистер Рикрофт.

Майор Барнэби встал и зажег свет. Все сидели с бледными вытянутыми лицами и недоуменно смотрели друг на друга, не зная, что сказать.

— Все это, конечно, чушь, — неловко усмехнувшись, произнес Ронни.

— Глупость, бессмыслица, — сказала миссис Уиллет. — Нельзя устраивать такие шутки.

— О смерти… — сказала Виолетта. — Нет, нет, это не для меня.

— Я не толкал, — сказал Ронни, чувствуя немой упрек в свой адрес — Клянусь.

— То же самое могу сказать я, — присоединился мистер Дюк. — А вы, мистер Рикрофт?

— Никоим образом, — вкрадчиво произнес мистер Рикрофт.

— Ну уж не думаете же вы, что я способен устраивать подобные шутки? — прорычал майор Барнэби. — Возмутительное безобразие.

— Виолетта, дорогая…

— Нет, нет, мама. Ни в коем случае. Я бы никогда не могла себе такое позволить.

Девушка чуть не плакала.

Все были смущены. Веселье сменилось неожиданным унынием.

Майор Барнэби резко отодвинул стул, подошел к окну и приоткрыл занавесь. Он стоял ко всем спиной.

— Двадцать пять минут шестого, — сказал мистер Рикрофт, взглянув на стенные часы. Он сверил их со своими, и все как-то ощутили значительность момента.

— Ну-с, — произнесла миссис Уиллет с напускной веселостью, — я думаю, нам надо выпить по коктейлю. Нажмите кнопку, мистер Гарфилд.

Внесли все необходимое для коктейлей. Ронни доверили их смешивать. Атмосфера немного разрядилась.

— Итак, — сказал Ронни, поднимая стакан, — выпьем!

Остальные присоединились. Все, за исключением молчаливой фигуры у окна.

— Майор Барнэби! Ваш коктейль.

Майор вздрогнул, медленно повернулся.

— Спасибо, миссис Уиллет. Не буду — Он еще раз посмотрел в окно, в темноту, затем вернулся к сидящим у камина: — Премного благодарен за приятное времяпрепровождение. Спокойной ночи.

— Неужели вы собрались уходить?

— Боюсь, что надо.

— Так рано, да еще в такой вечер!

— Простите, миссис Уиллет… но это необходимо. Вот если бы телефон…

—^Телефон?

— Да… если говорить прямо, я… мне бы хотелось… надо бы удостовериться, что с Джо Тревильяном все в порядке. Естественно, я не верю этой дурацкой чепухе, глупое суеверие и так далее… Но все-таки…

— Но ведь во всем Ситтафорде нет телефонов, вам неоткуда здесь позвонить.

— Вот именно. Раз нет телефонов, то и приходится отправляться.

— Отправляться!.. Да ни одна машина не пройдет по такой дороге! Элмер не поедет в такую погоду.

Элмер был единственным обладателем автомобиля в округе. У него был старый «форд». Его нанимали за довольно высокую плату те, кому нужно было добраться до Экземптона.

— Нет, нет, никаких машин, миссис Уиллет. Я на своих двоих.

Все зашумели.

— Майор Барнэби, это же невозможно! Вы сами говорили, что вот-вот пойдет снег.

— Это через час-полтора. Доберусь, ничего страшного.

— Да что вы! Мы вас никуда не пустим.

Миссис Уиллет не на шутку встревожилась и расстроилась.

Доводы и уговоры не помогли. Майор Барнэби был неколебим, как скала. Он был упрям, и, если уж принимал решение, никакие силы не могли заставить изменить его.

Он решил пойти пешком в Экземптон и убедиться, что его друг цел и невредим. И он повторил это чуть не десять раз.

В конце концов, им пришлось уступить. Он надел свою шинель, зажег штормовой фонарь и шагнул в ночь.

— Забегу домой за фляжкой, — бодро сказал он, — а потом прямиком туда. Тревильян оставит меня на ночь. Уверен, напрасно переполошились. Наверняка все в порядке. Не волнуйтесь, миссис Уиллет, снег не снег, я там буду через два часа. Спокойной ночи.

Он ушел. Остальные вернулись к огню.

Рикрофт посмотрел на небо.

— А снег все-таки собирается, — пробурчал он мистеру Дюку — И пойдет он гораздо раньше, чем майор доберется до Экземптона. Дай Бог чтобы все с ним было в порядке.

Дюк нахмурился.

— Да, да. Чувствую, надо было мне пойти с ним. Кому-то надо было с ним пойти.

— Я так боюсь, Виолетта, — сказала миссис Уиллет — Чтобы я еще когда-нибудь занялась этой ерундой! Боже мой, а если майор Барнэби провалится в сугроб или замерзнет! В его возрасте неразумно так поступать. А с капитаном Тревильяном наверняка ничего не случилось.

И словно эхо все подтвердили:

— Наверняка.

Но и теперь они продолжали чувствовать некоторую неловкость. А если все-таки что-то случилось с капитаном Тревильяном?

Если…

Глава 3

Пять — пять двадцать

Два с половиной часа спустя, почти в восемь часов, майор Барнэби, со штормовым фонарем в руках, наклонив голову навстречу слепящей метели, пробился к дорожке, ведущей к дверям «Орешников», маленького дома, который снимал капитан Тревильян.

Примерно с час назад огромными белыми хлопьями повалил снег. Майор Барнэби запыхался — это была тяжелая одышка вконец утомленного человека. От холода он окоченел. Потопав ногами и отдышавшись со свистом, он приложил несгибающийся палец к кнопке.

Раздался пронзительный звонок.

Барнэби подождал. Прошло несколько минут, никто не ответил. Он снова нажал кнопку.

Опять никаких признаков жизни.

Барнэби в третий раз позвонил. На этот раз, не отрывая пальца от кнопки.

Звонок звенел, а в доме все никто не отзывался.

На двери висело кольцо. Майор забарабанил им, загрохотал.

В маленьком доме сохранялась гробовая тишина.

Майор задумался, потоптался в нерешительности, потом медленно отправился за калитку. Он вышел на дорогу, которая привела его в Экземптон. Сотня ярдов, и он у небольшого полицейского участка.

Минутное колебание, наконец он решился и вошел.

Констебль Грейвз, прекрасно знавший майора, привстал от изумления.

— Господи, сэр, в такое время!

— Вот что, — перебил его Барнэби. — Я стучал и звонил капитану, но в доме никто не отозвался.

— Ничего удивительного, сегодня пятница. Уж не хотите ли вы сказать, что в такой вечер пришли из Ситтафорда? — спросил Грейвз, хорошо знавший привычки друзей. — Конечно, капитан и не думал вас ждать.

— Ждал он меня или нет, я пришел, — вспылил Барнэби. — И, как уже сообщил, не мог попасть в дом. Звонил, стучал — никто не отвечает.

Какая-то тревога, казалось, передалась и полицейскому.

— Странно, — нахмурился он.

— Конечно, странно, — подтвердил Барнэби.

— Я думаю, вряд ли он ушел куда-нибудь в такой вечер.

— Конечно, вряд ли ушел.

— Действительно странно, — снова сказал Грейвз.

Барнэби раздражала его медлительность.

— Вы собираетесь что-нибудь предпринять? — резко спросил он.

— Что-нибудь предпринять?

— Да, что-нибудь предпринять.

Полицейский задумался:

— Вы полагаете, с ним что-то стряслось? — Лицо его прояснилось. — Попробую позвонить.

Телефон был у него под рукой, он снял трубку и назвал номер.

Но и на телефонный звонок, как и на звонок в дверь, капитан не отвечал.

— Похоже, с ним все-таки что-то стряслось, — сказал он, положив трубку. — И совершенно один в доме. Надо бы захватить с собой доктора Уоррена.

Дом доктора Уоррена был в двух шагах от полицейского участка. Доктор с женой только сел обедать и не очень-то обрадовался вызову. Однако, поворчав, согласился отправиться с ними, надел старую шинель, сапоги и замотал шею вязаным шарфом.

Снегопад продолжался.

— Чертова погода! — бурчал доктор. — И что это вообще за сумасбродство! Тревильян здоров как бык. Никогда ни на что не жаловался.

Барнэби молчал.

Добравшись до «Орешников», они снова звонили, стучали, но ничего не добились.

Тогда доктор предложил подойти к дому с другой стороны, к одному из окон:

— Легче взломать, чем дверь.

Грейвз согласился, и они зашли с тыла. По дороге они попытались открыть боковую дверь, но она тоже была заперта, и они прошли на заснеженную лужайку под окнами. Вдруг Уоррен изумленно вскрикнул:

— Окно кабинета открыто!

И верно, окно, французское окно[27], было открыто. Свет из комнаты падал тонким желтым лучом. Кому придет в голову открывать окно в такой вечер? Они ускорили шаг.

Трое мужчин одновременно достигли окна. Барнэби зашел первым, констебль — следом за ним.

Войдя, они так и замерли, а бывший солдат издал какой-то сдавленный звук. В следующий момент рядом был Уоррен и увидел то, что видели они.

Капитан Тревильян лежал на полу лицом вниз. Руки широко раскинуты. Комната была в беспорядке: ящики бюро выдвинуты, бумаги разбросаны по полу. Окно было расщеплено в том месте, где его взламывали, у замка. Около капитана Тревильяна лежал рулон зеленого сукна дюйма два толщиной.

Уоррен бросился вперед. Встал на колени перед распростертым телом.

Минуты было довольно. Он поднялся, лицо его побледнело.

— Мертв? — спросил Барнэби.

Доктор кивнул. Потом он повернулся к Грейвзу:

— Теперь вам решать, что делать. Мне остается только заняться трупом, да и с этим лучше подождать до прихода инспектора. Причину смерти я могу сообщить и сейчас: перелом основания черепа. Думаю, не ошибусь и в оружии. — Он показал на рулон зеленого сукна.

— Тревильян всегда подпирал им двери от сквозняков, — сказал Барнэби, голос у него был хриплый.

— Да… своего рода мешок с песком… и весьма эффективен.

— Боже мой!

— Так что же тут?.. — вмешался констебль, суть дела начинала доходить до него. — Вы считаете, убийство?

Полицейский подошел к столу, где стоял телефон.

Майор Барнэби приблизился к доктору.

— У вас есть какие-нибудь предположения? — спросил он, тяжело дыша. — Давно он убит?

— Часа два назад, а возможно, и три. Это примерно.

Барнэби провел языком по сухим губам.

— А можно сказать, — спросил он, — что его убили в пять — пять двадцать?

Доктор с интересом посмотрел на него.

— Если уж говорить поточнее, да, что-то, пожалуй, около этого.

— Господи Боже мой! — произнес Барнэби.

Уоррен уставился на него.

Майор ощупью, словно слепой, добрался до стула, неловко уселся на него и с застывшим от ужаса лицом забормотал себе под нос:

— Между пятью и пятью двадцатью… Господи Боже мой, ведь все это оказалось правдой!..

Глава 4

Инспектор Нарракот

На следующее утро в маленьком кабинете «Орешников» стояли двое.

Один из них, инспектор Нарракот, осмотрелся, слегка нахмурился.

— Да-а, — задумчиво произнес он. — Да-а.

Удача часто сопутствовала инспектору. Он обладал выдержкой, рассуждал логически и уделял особое внимание деталям, что приводило его к успеху там, где другие, может быть, ничего бы и не добились.

Это был высокий неторопливый человек с задумчивым взглядом серых глаз и медлительным мягким девонширским выговором.

Его вызвали из Эксетера специально по этому делу, и он прибыл утром на первом поезде. Машины, даже с цепями, не могли преодолеть заносов, а то бы он был здесь уже вчера. И вот он в кабинете Тревильяна. Только что завершил обследование. С ним был полицейский из Экземптона, сержант Поллак.

— Да-а, — сказал инспектор Нарракот.

За окном светило бледное зимнее солнце. Лежал снег. В ста ярдах от окна был забор, за ним крутой склон покрытого снегом холма.

Инспектор Нарракот еще раз наклонился над телом, которое ему оставили для осмотра. Будучи сам не чужд спорта, он отметил атлетическое сложение, широкие плечи, узкие бедра и развитую мускулатуру. Голова небольшая, острая морская бородка аккуратно подстрижена. Он определил, что капитану было шестьдесят лет, хотя на вид больше пятидесяти одного — пятидесяти двух ему было не дать.

— О-о! — произнес сержант Поллак.

Инспектор повернулся к нему.

— Что это вы там увидели?

— Что? — Сержант Поллак почесал в затылке; он был человеком осторожным и не любил без надобности забегать вперед. — Да вот что… — сказал он, — как я понимаю, сэр, человек подошел к окну, сломал запор и принялся шарить по комнате. Капитан Тревильян, я полагаю, находился наверху. Несомненно, взломщик думал, что дом пуст…

— Где расположена спальня капитана Тревильяна?

— Наверху, сэр, над этой комнатой.

— В это время года в четыре часа уже темно. Если бы капитан Тревильян был наверху в своей спальне, там бы горело электричество, взломщик бы увидел свет, когда подходил к окну.

— Вы думаете, он бы дожидался…

— Ни один нормальный человек не станет ломиться в освещенный дом. Если кто-то взломал окно, он сделал это потому, что считал, что дом пуст.

Сержант Поллак почесал в( затылке.

— Это немного странно, я согласен. Но это так.

— Что ж, давайте на минуту допустим это. Продолжайте.

— Итак, предположим, что капитан Тревильян слышит внизу шум. Он спускается, чтобы узнать, в чем дело. Грабитель слышит, как он спускается. Он хватает эту штуковину вроде валика, прячется за дверь и, когда капитан входит в комнату, ударяет его сзади.

Инспектор Нарракот кивнул.

— Да, это похоже на правду. Его ударили, когда он был лицом к окну. Но все-таки, Поллак, мне это не нравится.

— Не нравится, сэр?

— Нет. Я уже говорил, что не верю во взломы домов, которые происходят в пять часов вечера.

— Ну, а допустим, ему представился удобный случай…

— Какой же случай — забрался, потому что увидел, что окно не заперто на задвижку? Но мы же имеем дело с преднамеренным взломом. Посмотрите на беспорядок повсюду. Куда бы отправился грабитель в первую очередь? В буфетную, где держат серебро.

— Что ж, пожалуй, вы правы, — согласился сержант.

— А беспорядок, этот хаос, — продолжал Нарракот, — выдвинутые ящики, переворошенное содержимое их? Ба-а! Чепуха это все…

— Чепуха?

— Посмотрите на окно, сержант. Окно не было закрыто, и, значит, его не взламывали! Оно было просто прикрыто. Тут лишь пытались создать впечатление взлома.

Поллак тщательно обследовал задвижку, удивленно хмыкая при этом.

— Вы правы, сэр, — с уважением в голосе заключил он — Кто бы мог сейчас догадаться!

— Нам хотели пустить пыль в глаза — не получилось.

Сержант Поллак был благодарен за это «нам». Подобными мелочами инспектор Нарракот достигал расположения подчиненных.

— Тогда это не ограбление. Вы считаете, сэр, что это совершил кто-нибудь из своих?

Нарракот кивнул.

— Да, — сказал он — Хотя самое любопытное, что убийца, я полагаю, все-таки проник через окно. Как доложили вы и Грейвз и насколько я могу еще видеть сам, здесь есть влажные пятна — снег был занесен на ботинках убийцы. Следы только в этой комнате. Констебль Грейвз совершенно уверен, что ничего подобного не было в холле, когда он проходил там с доктором Уорреном. В этой комнате он заметил следы сразу. Тогда выходит, что убийцу впустил через окно капитан Тревильян. Следовательно, это был кто-то, знакомый ему. Сержант, вы здешний, скажите, капитан Тревильян не из тех людей, что скоро наживают себе врагов?

— Нет, сэр, я бы сказал, что у него и в целом мире не нашлось бы врага. Пожалуй, был падок на деньги, немного педант, терпеть не мог нерях и невеж, но, Боже упаси, его уважали за это.

— Никаких врагов, — задумчиво произнес Нарракот.

— То есть; никаких здесь.

— Совершенно верно, мы не знаем, каких врагов он мог нажить во время морской службы. По опыту знаю, сержант, что человек, который имел врагов в одном месте, приобретает их и в другом, и я согласен, что нам не следует совершенно исключать такую возможность. Теперь мы логически подошли к следующему, самому обычному, мотиву любого преступления — нажива. Тревильян был, как я понимаю, богатым человеком?

— Говорят, очень богатым. Но скупым. У него трудно было раздобыть денег.

— Так-так, — задумчиво сказал Нарракот.

— Жаль, что шел снег, — заметил сержант. — Он замел все следы…

— Больше никого не было в доме? — спросил инспектор.

— Нет. Последние пять лет у капитана Тревильяна был только один слуга, знакомый ему бывший моряк. Когда он жил в Ситтафорде, уборку у него ежедневно делала приходящая женщина, а этот слуга Эванс готовил для хозяина и обслуживал его. С месяц назад он, к превеликому неудовольствию капитана, женился. Я полагаю, что это одна из причин сдачи Ситтафорд-хауса южноафриканской леди. Капитан не допустил бы, чтобы в доме поселилась какая-нибудь женщина. Эванс с женой живет теперь на Фор-стрит, сразу за углом, и каждый день приходит сюда стряпать. Я вызвал его. Он утверждает, что ушел днем, в половине третьего: капитан в нем больше не нуждался.

— Да, надо его увидеть. Может быть, от него мы узнаем что-нибудь полезное.

Сержант Поллак посмотрел на старшего офицера с любопытством: что-то необычное прозвучало в его голосе.

— Вы думаете?.. — начал он.

— Я думаю, — медленно проговорил инспектор, — что это дело таит в себе гораздо больше, чем кажется с первого взгляда.

— В каком смысле, сэр?

Но инспектор уклонился от ответа.

— Вы говорите, что Эванс здесь?

— Он ожидает в столовой.

— Хорошо, там я с ним и поговорю. Что он собою представляет?

Сержант Поллак был больше специалистом по отчетам, чем по характеристикам.

— Бывший моряк. Опасный, я бы сказал, в драке человек.

— Пьет?

— Насколько мне известно, такого за ним не замечали.

— А что вы скажете о его жене? Не приглянулась ли она капитану или что-нибудь в этом роде?

— Ну что вы, сэр! Такое о капитане Тревильяне! Он не тот человек. Его, пожалуй, считали даже женоненавистником.

— А Эванс?.. Вы думаете, он был предан своему хозяину?

— Таково общее мнение, сэр. И если бы не так, было бы известно: Экземптон — небольшой городок.

Инспектор Нарракот кивнул.

— Мм-да, — произнес он. — Здесь делать больше нечего. Я задам несколько вопросов Эвансу, осмотрю остальную часть дома, и мы сходим в «Три короны», повидаемся с этим майором Барнэби. Его замечание о времени очень интересно. Пять двадцать, а? Должно быть, ему известно и еще кое-что. Как бы иначе он так точно определил время совершения преступления?

Оба направились к двери.

— Подозрительное дело, — сказал сержант Поллак, оглядываясь на разбросанные вещи. — Похоже, это сработано под кражу со взломом.

— Меня не это удивляет, — сказал Нарракот. — При определенных обстоятельствах такое возможно. Меня удивляет окно.

— Окно, сэр?

— Да. Зачем убийце понадобилось идти к окну? Предположим, что это был какой-то знакомый Тревильяна, и тот пустил его без всяких разговоров, но почему бы не идти к парадной двери? Подойти к этому окну с противоположной от дороги стороны в такой вечер, как вчера, нелегкое дело, да еще по такому глубокому снегу. Должна быть на то какая-нибудь причина.

— Может быть, человек не хотел, чтобы с дороги видели, как он входит в дом, — предположил Поллак.

— Вчера тут его вряд ли бы кто увидел. Все вчера с полудня сидели по домам. Нет, причина здесь в чем-то другом. Что ж, в свое время она, может быть, обнаружится.

Глава 5

Эванс

Эванс ожидал в столовой. При их появлении он учтиво поднялся.

Это был коренастый мужчина. Свои очень длинные руки он по привычке держал с наполовину сжатыми кулаками. Чисто выбритый, с маленькими поросячьими глазками, он имел вид жизнерадостного и готового услужить человека, что несколько компенсировало его бульдожью внешность.

Инспектор Нарракот мысленно сгруппировал свои впечатления: «Умен и практичен. Выглядит взволнованным». Затем он заговорил:

— Значит, вы Эванс?

— Да, сэр.

— Имя?

— Роберт Генри.

— Та-ак. Что вам известно по этому делу?

— Совершенно ничего, сэр. Меня это просто ошарашило. Представить только, кэптена убили!

— Когда вы в последний раз видели хозяина?

— В два часа, пожалуй, это было, сэр. Я убрал со стола после ленча и накрыл, как вы видите, для ужина. Кэптен сказал, что тогда мне не надо будет возвращаться.

— А как вы обычно поступаете?

— Обычно около семи я возвращаюсь на пару часов. Не всегда, правда. Случалось, кэптен говорил, не надо приходить.

— Значит, вы не удивились, когда он сказал, что вечером вы больше не понадобитесь?

— Нет, сэр. Я и позавчера вечером тоже не возвращался. Из-за погоды. Очень деликатный джентльмен был кэптен, конечно если не увиливаешь от работы. Уж я-то его знал, его характер мне был известен.

— Что же именно он вчера сказал?

— Он выглянул в окно и говорит: «На Барнэби сегодня никакой надежды. Нечего и удивляться, — говорит, — если Ситтафорд совсем отрезан. С мальчишеских лет не помню такой зимы». Барнэби — это его друг по Ситтафорду. Всегда приходил по пятницам. В шахматы играли они с кэптеном. Разгадывали акростихи. А по вторникам кэптен ходил к майору Барнэби. Постоянен был в своих привычках кэптен. Потом он сказал мне: «Ты теперь можешь идти, Эванс, и не понадобишься до завтрашнего утра».

— Он не говорил, что ждет кого-то еще, кроме майора Барнэби?

— Нет, сэр, ни слова.

— Не было ничего необычного в его поведении?

— Нет, сэр, я ничего не заметил.

— Та-ак. Я слышал, Эванс, вы недавно женились.

— Да, сэр. На дочери миссис Беллинг из «Трех корон», два месяца назад.

— И капитан Тревильян не слишком-то радовался этому?

Еле заметная усмешка скользнула по лицу Эванса.

— Что верно, то верно. Возмущался капитан. Моя Ребекка — прекрасная девушка, сэр, и хорошо готовит. Я надеялся, что мы сможем у кэптена работать вдвоем, а он… он и слушать не захотел. Сказал, что не бывать в его доме женской прислуге. Так что, сэр, дело зашло в тупик, а тут как раз появилась южноафриканская леди и пожелала снять на зиму Ситтафорд-хаус. Кэптен арендовал этот дом, я приходил сюда каждый день обслуживать его и, не скрою от вас, сэр, надеялся, что к концу зимы кэптен одумается и мы вернемся в Ситтафорд с Ребеккой. Да ведь он даже бы и не заметил, что она в доме. Она торчала бы на своей кухне и постаралась бы никогда не попадаться ему на глаза.

— Как вы думаете, отчего у капитана Тревильяна такая неприязнь к женщинам?

— Ерунда это, сэр. Просто причуда, вот и все. Я знавал и раньше подобных джентльменов. Если уж вам угодно, сэр, вроде застенчивости какой-то, что ли. Даст им в молодые годы от ворот поворот какая-нибудь юная леди, вот и появляется у них эта блажь.

— Капитан Тревильян не был женат?

— Разумеется, нет, сэр.

— Кто у него есть из родственников? Вам неизвестно?

— Мне кажется, сэр, у него есть в Эксетере сестра, и, помнится, он как-то упоминал племянника или племянников.

— Никто из них не навещал его?

— Нет, сэр. Я думаю, он в ссоре со своей сестрой.

— Вам известно ее имя?

— Кажется, Гарднер, но я не уверен.

— Адреса ее не знаете?

— Боюсь, что нет, сэр.

— Ну, мы несомненно обнаружим его, когда будем просматривать бумаги капитана. Теперь, Эванс, скажите, что вы делали вчера после четырех часов дня?

— Я был дома, сэр.

— Где ваш дом?

— Тут за углом, Фор-стрит, восемьдесят пять.

— Вы совсем не выходили из дома?

— Что вы, сэр! Снегу-то навалило, попробуй выйди.

— Да, да. И кто-нибудь может подтвердить ваше заявление?

— Простите, сэр?

— Кто-нибудь знает, что вы были дома все это время?

— Моя жена, сэр.

— Вы с ней были одни дома?

— Да, сэр.

— Ну, хорошо, у меня нет оснований сомневаться. Пока с вами все, Эванс.

Бывший моряк медлил. Он переминался с ноги на ногу.

— Не нужно ли что-нибудь, сэр… может быть, прибрать?

— Нет, пока все должно оставаться на своих местах.

— Понятно.

— Впрочем, лучше подождите, пока я все осмотрю, — сказал Нарракот. — Возможно, у меня будут к вам вопросы.

— Хорошо, сэр.

Инспектор Нарракот занялся осмотром комнаты.

Допрос происходил в столовой. Здесь был накрыт ужин: холодный язык, пикули[28], сыр-стильтон, печенье, а на газовой горелке у камина — кастрюля с супом. На серванте подставка для графинов с вином, сифон с содовой водой, две бутылки пива. Тут же целый строй серебряных кубков, а рядом с ними, явно не к месту, три с виду совершенно новеньких романа.

Инспектор Нарракот исследовал один, другой кубок, прочитал надписи на них.

— Капитан Тревильян был неплохим спортсменом, — заметил он.

— А как же, — сказал Эванс. — Он всю жизнь занимался спортом.

Инспектор прочитал вслух названия романов:

— «Любовь поворачивает ключ», «Веселые люди из Линкольна», «Узник любви». Хм, по-видимому, капитан не обладал особым литературным вкусом, — заключил он.

— О, сэр! — засмеялся Эванс — Это не для чтения. Это призы, которые он выиграл на конкурсе подписей к железнодорожным картинкам. Десять решений капитан послал под разными именами, включая и мое. Он считал, что Фор-стрит, восемьдесят пять, — адрес, которому наверняка дадут приз. Чем обычнее имя и адрес, говорил капитан, тем больше вероятность получить приз. И действительно я получил приз, но не две тысячи фунтов, а всего лишь три новых романа и, по-моему, из тех, которые никто не покупает в магазинах.

Нарракот улыбнулся и, еще раз попросив, чтобы Эванс подождал, продолжил осмотр. В одном из углов комнаты находился внушительных размеров шкаф. Он и сам-то походил на маленькую комнату. Здесь были небрежно увязанные две пары лыж, пара весел, с десяток клыков гиппопотама, удочки, лески, различное рыболовное снаряжение, сумка с клюшками для гольфа, теннисная ракетка, высушенная и набитая чем-то ступня слона, шкура тигра. Было ясно, что, позволив занять Ситтафорд-хаус, капитан Тревильян забрал самые дорогие для него вещи, не доверяя их женщинам.

— Смешно везти все это с собой. Дом ведь был сдан всего на несколько месяцев?

— Совершенно верно, сэр.

— Не лучше ли было бы запереть эти вещи в Ситтафорд-хаусе?

И еще раз ухмыльнулся Эванс.

— Разумеется, самое верное дело, — согласился он — И ведь там множество шкафов. Кэптен сам вместе с архитектором проектировал дом, и только женщина в состоянии оценить его гардеробную. Оставить вещи там, сэр, было бы самое разумное. Тащить все это сюда — это, скажу я вам, была работа, и еще какая! Но куда там, кэптен и мысли не мог допустить, что кто-то дотронется до его вещей. А запри их, так женщина, говорил он, обязательно найдет способ до них добраться. Это, говорил он, любопытство. Лучше уж не запирать, если не хотите, чтобы их трогали. Но самое правильное — забрать их с собой, тогда уж будешь уверен, что с ними все в порядке. Ну вот мы их и забрали сюда, да… не просто это все было, да и не дешево, но ведь эти штуки для кэптена — они словно его дети.

На большее Эвансу уже не хватило дыхания, и пришлось сделать паузу.

Инспектор задумчиво кивнул. Был еще один вопрос, который его интересовал, и он счел момент подходящим, чтобы ненавязчиво перейти к новой теме.

— Эта миссис Уиллет, — небрежно бросил он, — она что, приятельница или просто знакомая капитана?

— Ну что вы, сэр, они совсем не были знакомы.

— Вы уверены в этом? — быстро спросил инспектор.

— Уверен?.. — Бойкость инспектора сбила с толку бывалого моряка. — Вообще-то, кэптен не говорил об этом… Да нет же, я точно знаю.

— Я спрашиваю, — пояснил инспектор, — потому что время для найма дома довольно необычное. Но, если эта миссис Уиллет была знакома с капитаном Тревильяном и знала дом, она могла написать ему и договориться об аренде.

Эванс покачал головой.

— Это же агенты от «Вильямсона», они написали, сообщили, что у них есть запрос от леди.

Инспектор Нарракот нахмурился. Сдача Ситтафорд-хауса представлялась ему очень странной.

— Я полагаю, что капитан Тревильян и миссис Уиллет все-таки встречались? — спросил он.

— Конечно. Она приезжала посмотреть дом, й он ей все показывал.

— И вы совершенно уверены, что они до того не встречались?

— Совершенно, сэр.

— А они… — Инспектор приостановился, соображая, как бы поделикатнее сформулировать этот щекотливый вопрос — Они ладили друг с другом? Были дружески настроены?

— Она — да. — Легкая улыбка скользнула по губам Эванса. — Была, можно сказать, внимательна к нему. Восхищалась домом, интересовалась, не по его ли проекту построен. Можно даже сказать — слишком уж была внимательна.

— А капитан?

— До такого еще не дошло, чтобы подобные дамы своими излияниями хотя бы немного растопили лед. Вежливость — и ничего более. И не принимал приглашений.

— Приглашений?

— Да, сэр. Она говорила, считайте, что вы и не сдаете дом, и в любое время заглядывайте. Так она и сказала — заглядывайте. А будешь тут заглядывать, когда живешь в шести милях!

— Она, кажется, была не прочь почаще видеться с капитаном?

Нарракот заинтересовался. Не связана ли с этим аренда дома? Не предлог ли это просто, чтобы познакомиться с капитаном Тревильяном? Не уловка ли, в самом деле? Она могла рассчитывать, что он переселится в один из маленьких бунгало, например к майору Барнэби.

Ответ Эванса мало что разъяснил ему.

— Очень уж она, говорят, гостеприимная леди. Каждый день у нее кто-нибудь то на обеде, то на ужине.

Нарракот кивнул. Больше тут ничего не добиться. Надо как можно скорее побеседовать с миссис Уиллет. Выяснить все о ее неожиданном приезде.

— Ну вот, Поллак, теперь наверх, — сказал он, и, оставив Эванса в столовой, они пошли на второй этаж.

— Думаете, все в порядке? — шепотом спросил сержант и мотнул головой через плечо в сторону закрытой двери в столовую.

— Кажется, так, — сказал инспектор — Но кто знает! Он не дурак, этот парень, кто угодно, только не дурак.

— Да, видать, смышленый малый.

— То, что он говорит, — продолжал инспектор, — похоже на правду. Все четко, не крутит. И тем не менее кто знает…

С этими словами, столь соответствующими его осторожному и подозрительному складу характера, инспектор приступил к осмотру верхнего этажа.

Три спальни и ванная. Две спальни — явно необитаемые, ими, очевидно, не пользовались несколько недель. Третья — спальня капитана Тревильяна — в полном строгом порядке. Инспектор походил по ней, открывая ящики и шкаф. Все находилось на своих местах. Это была комната аккуратного до фанатизма человека. Закончив осмотр, Нарракот заглянул в примыкавшую ванную комнату. И тут все было на месте. Он бросил последний взгляд на аккуратно разобранную кровать с приготовленной, сложенной пижамой.

— И здесь ничего, — сказал он, покачав головой.

— Да, все как будто в полном порядке.

— В кабинете, в столе, есть бумаги. Лучше займитесь ими, Поллак. А Эванса мы отпустим. Я могу потом зайти к нему домой.

— Хорошо, сэр.

— Тело можно убрать. Между прочим, надо будет повидаться с Уорреном. Он ведь живет тут неподалеку?

— Да, сэр.

— В направлении «Трех корон» или в другую сторону?

— В другую сторону.

— Тогда я сначала зайду в гостиницу. Ну давай, сержант.

Поллак отправился в столовую отпустить Эванса. Инспектор вышел через парадную дверь и быстро зашагал к «Трем коронам».

Глава 6

В «Трех коронах»

Инспектору Нарракоту удалось увидеть майора Барнэби не раньше, чем он завершил длительную беседу с миссис Беллинг, полноправной владелицей гостиницы. Миссис Беллинг была толста и впечатлительна, к тому же весьма многословна: не оставалось ничего другого, как терпеливо слушать ее, пока не будет исчерпана тема.

— И в такой-то вечер, — говорила она. — Кто бы мог подумать!.. Бедный, милый джентльмен. И всё эти грязные бродяги. Сколько раз я говорила и еще раз повторяю: терпеть не могу этих грязных бродяг. А кто их любит? У капитана даже собаки не было, чтобы защитила его. Не выносил собак, бродяги тоже не выносят. А впрочем, никогда не знаешь, что делается у тебя под носом.

— Да, мистер Нарракот, — продолжала она, отвечая на его вопрос, — майор сейчас завтракает. Вы найдете его в столовой. И что за ночь он провел, без пижамы и прочего… Даже и представить себе не могу. Говорит, все равно, мол, ему… Такой расстроенный, странный… Да и не мудрено, ведь лучшего друга убили, очень уж приятные джентльмены они оба; правда, считают, что капитан денежки сильно любил. Ну и ну, всегда думала, что в Ситтафорде, в глуши, страшновато жить, и вот вам — ухлопали капитана в самом Экземптоне. В жизни случаются такие вещи, каких и не ждешь совсем, правда, мистер Нарракот?

Инспектор сказал, что несомненно так оно и есть, потом спросил:

— Кто у вас вчера останавливался, миссис Беллинг? Были приезжие?

— Сейчас, дайте сообразить. Мистер Морсби и мистер Джоунз — это коммерсанты — и еще молодой джентльмен из Лондона. Больше никого. Да в это время года больше и не бывает. Зимой здесь очень спокойно. Да, был еще один молодой джентльмен, приехал последним поездом. Я его назвала «носатый молодой человек». Он еще не поднимался.

— Последним поездом? — переспросил Нарракот. — Тем, что прибывает в десять часов? Не думаю, что нам стоит из-за него волноваться. А вот по поводу другого, что из Лондона? Вам он знаком?

— В жизни не видела. Но уж не коммерсант, нет, пожалуй, благороднее. Не припомню сейчас его имени, но можно посмотреть в книге записей. Сегодня утром уехал первым поездом в Эксетер, и все. В шесть десять. Очень интересно. Хотелось бы знать, что ему здесь понадобилось?

— И он ничего не говорил о своих делах?

— Ни слова.

— А из дому он выходил?

— Приехал в обед, ушел около половины пятого, а вернулся примерно в двадцать минут седьмого.

— И куда же он выходил?

— Ни малейшего представления, сэр. Может быть, просто прогуляться. Это было еще до того, как пошел снег, но день для прогулок все равно был не слишком приятный.

— В четыре тридцать ушел и в шесть двадцать вернулся… — задумчиво произнес инспектор. — Довольно странно. Он не упоминал капитана Тревильяна?

Миссис Беллинг решительно покачала головой.

— Нет, мистер Нарракот, никого он не упоминал. Было ему, видно, только до себя. Ничего молодой человек, приятной наружности, но какой-то, можно сказать, озабоченный.

Инспектор кивнул и отправился познакомиться с книгой записей.

— Джеймс Пирсон, Лондон, — сказал он. — Это нам ничего не говорит. Придется навести справки о мистере Джеймсе Пирсоне.

Инспектор двинулся в столовую в поисках майора Барнэби.

Майор был там один. Он пил смахивающий на бурду кофе, перед ним была развернута «Таймс».

— Майор Барнэби?

— Это я.

— Инспектор Нарракот из Эксетера.

— Доброе утро, инспектор. Что-нибудь новенькое?

— Да, сэр. Полагаю, есть кое-что. Даже могу сказать об этом с уверенностью.

— Рад слышать, — сухо отозвался майор, нисколько ему не веря.

— Так вот, есть тут некоторые обстоятельства, о которых мне нужна информация, — сказал инспектор — Надеюсь получить ее от вас.

— Чем смогу, помогу, — сказал Барнэби.

— Как по-вашему, были у капитана Тревильяна враги?

— Ни единого в мире, — не задумываясь, ответил Барнэби.

— А этот человек, Эванс, вы считаете, он заслуживает доверия?

— Полагаю, да. Тревильян, я знаю, доверял ему.

— Не возникло ли между ними неприязни из-за его женитьбы?

— Неприязни? Нет. Тревильян был раздосадован: он не любил менять привычки. Старый холостяк, понимаете.

— Кстати о холостяках. Капитан Тревильян не был женат, вы не знаете, он не оставил завещания? И если нет, как вы думаете, кто унаследует его имущество?

— Тревильян сделал завещание, — не замедлил ответить Барнэби.

— Вот как… вам это известно?

— Да. Он назначил меня душеприказчиком. Так и сказал.

— А как он распорядился деньгами?

— Этого я не знаю.

— По-видимому, он был хорошо обеспечен?

— Тревильян был богатым человеком, — подтвердил Барнэби. — Я бы сказал, он был обеспечен гораздо лучше, чем это можно предположить.

— У него есть родственники?

— Есть сестра, племянники, племянницы. Я никогда не видел никого из них, но, по-моему, в ссоре они не были.

— А его завещание? Вам известно, где он его хранил?

«Уолтерс и Кирквуд», здешняя адвокатская контора. Там оно и составлено.

— Тогда, может быть, вы, как душеприказчик, сходите со мной сейчас к «Уолтерсу и Кирквуду»? Мне бы хотелось как можно скорее иметь представление об этом завещании.

Барнэби встревоженно взглянул на инспектора.

— Что это значит? — спросил он — При чем тут завещание?

Но инспектор Нарракот не был расположен раньше времени раскрывать свои карты.

— Случай не так прост, как мы полагали, — сказал он — Между прочим, у меня к вам есть еще вопрос. Как я понял, майор Барнэби, вы спросили доктора Уоррена, не наступила ли смерть в пять — пять двадцать?

— Ну да, — хрипло произнес майор.

— Почему вы назвали именно это время?

— А что? — спросил Барнэби.

— Наверное, что-то вы при этом имели в виду?

Последовала значительная пауза, прежде чем майор собрался с ответом. Инспектора Нарракота это еще больше насторожило. Значит, Барнэби и в самом деле пытается что-то скрыть. Наблюдать за ним при этом было прямо-таки смешно.

— Ну, а если бы я сказал пять двадцать пять, — вызывающе спросил майор, — или без двадцати шесть, или четыре двадцать? Какое это имеет значение?

— Да, вы правы, сэр, — миролюбиво сказал Нарракот: сейчас ему не хотелось вступать с майором в спор. Но он дал себе слово, что еще до исхода дня докопается до сути. — Есть еще одна любопытная деталь, — продолжал он.

— А именно?

— Это касается сдачи в аренду Ситтафорд-хауса. Не знаю, что об этом думаете вы, но мне все это представляется весьма странным.

— Если вас интересует мое мнение, — сказал Барнэби, — чертовски странное дело.

— Вы так считаете?

— Все так считают.

— В Ситтафорде?

— Ив Ситтафорде и в Экземптоне. У этой дамы, должно быть, не все дома.

— Ну, о вкусах не спорят, — заметил инспектор.

— Чертовски странный вкус для такой дамочки.

— Вы с ней знакомы?

— Знаком, ведь я был у нее в доме, когда…

— Когда что?.. — спросил Нарракот, потому что майор вдруг замолчал.

— Ничего, — сказал Барнэби.

Инспектор Нарракот пристально посмотрел на него. Очевидное смущение, замешательство майора Барнэби не ускользнули от него. Он чуть было не проговорился. А о чем?

«Всему свое время, — сказал себе Нарракот. — Сейчас не стоит раздражать его».

— Так вы, сэр, говорите, что были в Ситтафорд-хаусе. Давно эта дама живет там?

— Около двух месяцев.

Майору очень хотелось сгладить впечатление от своих неосторожных слов. Это стремление сделало его более разговорчивым, чем обычно.

— С дочерью?

— Да.

— Как она объясняет выбор своей резиденции?

— Да вот… — Майор задумался и потер нос. — Она из тех женщин, что очень много говорят — красоты природы… вдали от остального мира… что-то вроде этого. Но…

Наступила неловкая пауза. Инспектор Нарракот пришел ему на помощь:

— Вас поразила неестественность ее поведения?

— Да, похоже, что так. Она — светская женщина. Одевается весьма изысканно, дочь — изящная, красивая девица. Естественным для них было бы остановиться в «Ритце», или в «Кларидже», или еще в каком-нибудь большом отеле. Вы представляете себе, в каком?

Нарракот кивнул.

— В общем они не из тех, что держатся особняком, так? — спросил он. — Не считаете ли вы, что они, скажем, скрываются?

Майор Барнэби решительно замотал головой:

— Нет, нет! Ничего подобного. Они очень общительны, даже, пожалуй, слишком общительны. Я считаю, что в таком маленьком местечке, как Ситтафорд, ни к чему слишком частые встречи, и когда приглашения так и сыплются на вас, то немного неловко. Они чрезвычайно сердечные, гостеприимные люди, но, по английским представлениям, по-моему, чересчур.

— Колониальная черта, — сказал инспектор.

— Думаю, да.

— У вас нет оснований считать, что они раньше были знакомы с капитаном Тревильяном?

— Решительно никаких.

— Вы убеждены в этом?

— Джо бы мне сказал.

— А вы не думаете, что тут могло иметь место стремление познакомиться с капитаном?

Это была несомненно неожиданная для майора идея. Он размышлял над ней несколько минут.

— Да-а, такое мне никогда в голову не приходило. Конечно, они были очень приветливы с ним. Но этим они ничего не добились от Джо. Впрочем, это их обычная манера держаться. Чрезмерная приветливость присуща жителям колоний, — добавил этот истый защитник Британии.

— Ну ладно. Теперь относительно дома. Как я понимаю, его построил капитан Тревильян?

— Да.

— И никто в нем никогда больше не жил? Я хочу сказать — он раньше не сдавался?

— Никогда.

— Тогда не похоже, чтобы интерес проявили именно к дому. Загадка. Почти наверняка дом не имеет никакого отношения к этому случаю, и справедливо заключить, что это случайное совпадение. А дом, который занял капитан Тревильян, «Орешники», он кому принадлежит?

— Мисс Ларпент, дама средних лет. Она уехала на зиму в пансион в Челтенхем. Каждый год уезжает. Дом обычно запирает. Или сдает, что удается нечасто.

Здесь, кажется, ничто не подавало надежды. Инспектор обескураженно покачал головой.

— Вильямсоны, как я понимаю, были посредниками? — спросил он.

— Да.

— Их контора в Экземптоне?

— Рядом с «Уолтерсом и Кирквудом».

— А! Тогда, если вы не против, зайдем по пути.

— Не возражаю. Кирквуда все равно не застанете в конторе раньше десяти. Вы же знаете, что такое адвокаты.

— Значит, отправляемся.

Майор, который уже давно покончил со своим завтраком, кивнул в знак согласия и поднялся.

Глава 7

Завещание

В конторе Вильямсонов навстречу им услужливо поднялся молодой человек:

— Доброе утро, майор Барнэби.

— Доброе утро.

— Ужасная история, — бойко заговорил молодой человек. — Подобного в Экземптоне давно не случалось.

Майор только поморщился.

— Это инспектор Нарракот, — сказал он.

— О! — восторженно произнес молодой человек.

— Мне нужна информация, которой, я думаю, вы располагаете, — сказал инспектор. — Насколько мне известно, вы занимались наймом Ситтафорд-хауса?

— Для миссис Уиллет? Да, занимались.

— Пожалуйста, сообщите мне подробности о том, как это происходило. Дама обратилась лично или письменно?

— Письменно. Она написала… Дайте вспомнить… — Он выдвинул ящик, порылся в картотеке — Да, из Карлтон-отеля, Лондон.

— Она упоминала Ситтафорд-хаус?

— Нет, в письме просто говорилось, что она хочет снять на зиму дом, и что он должен находиться в Дартмуре, и в нем должно быть по меньшей мере восемь комнат. Близость железнодорожной станции и города не имела значения.

— Ситтафорд-хаус значился у вас в списках?

— Нет. Но он оказался единственным домом, который соответствовал этим требованиям. Дама упомянула в письме, что она может платить до двенадцати гиней. Это обстоятельство окончательно убедило меня, что надо написать капитану Тревильяну и спросить, не захочет ли он сдать дом. Капитан ответил утвердительно, и мы порешили дело.

— И миссис Уиллет даже не смотрела на дом?

— Нет. Она дала согласие и подписала договор без предварительного осмотра. Позднее она приехала сюда, добралась до Ситтафорда, встретилась с капитаном Тревильяном, договорилась с ним насчет столового серебра, белья и всего прочего и осмотрела дом.

— Она осталась довольна?

— Она пришла и сказала, что восхищена.

— А что думаете по этому поводу вы? — спросил инспектор Нарракот, пристально глядя на него.

Молодой человек пожал плечами.

— Бизнес с недвижимостью учит ничему не удивляться, — заметил он.

На этом философском заключении они и расстались. Инспектор поблагодарил молодого человека за помощь.

— Не за что, право, одно удовольствие, уверяю вас.

И он, вежливо улыбаясь, проводил их до дверей.

Контора «Уолтерс и Кирквуд», как и говорил майор Барнэби, была по соседству. Когда они явились туда, им сказали, что мистер Кирквуд только что прибыл, и провели к нему в кабинет.

Мистер Кирквуд был человеком почтенного возраста с кротостью во взоре. Уроженец Экземптона, он унаследовал от отца еще дедовскую долю в фирме.

Он поднялся, изобразил на лице печаль и за руку поздоровался с майором.

— Доброе утро, майор Барнэби, — сказал он. — Это страшное потрясение. Очень страшное. Бедный Тревильян.

Он пытливо взглянул на Нарракота, и майор Барнэби в двух словах объяснил его появление.

— Вы ведете это дело, инспектор Нарракот!

— Да, мистер Кирквуд. Я пришел к вам, так как по ходу следствия мне потребовались от вас определенные сведения.

— Я буду счастлив дать их вам, если мне надлежит это сделать, — сказал адвокат.

— Речь о завещании покойного капитана Тревильяна, — сказал Нарракот. — Я слышал, оно у вас тут, в конторе.

— Это верно.

— Оно было сделано давно?

— Пять или шесть лет назад. Я не ручаюсь сейчас за точность даты.

— Мне бы очень хотелось, мистер Кирквуд, поскорее познакомиться с содержанием этого завещания. Возможно, оно имеет важное значение для дела.

— Вы так думаете? — сказал адвокат. — Ну да, конечно, мне бы надо сообразить, что вам, разумеется, виднее, инспектор. Так вот, — и он взглянул на второго посетителя, — майор Барнэби и я, мы оба, являемся душеприказчиками по завещанию. Если он не имеет возражений…

— Никаких.

— Тогда, инспектор, я не вижу причин для отклонения вашей просьбы.

Взяв трубку телефона, стоявшего на столе, он сказал несколько слов. Через две-три минуты в комнату вошел клерк, положил перед адвокатом запечатанный конверт и тут же удалился. Мистер Кирквуд взял пакет, вскрыл его ножом для разрезания бумаги, достал внушительного вида документ, прокашлялся и принялся читать:

— «Я, Джозеф Артур Тревильян, Ситтафорд-хаус, Ситтафорд, графство Девон, сегодня, августа тринадцатого дня тысяча девятьсот двадцать шестого года, объявляю свою последнюю волю:

1. Я назначаю Джона Эдварда Барнэби, коттедж N 91, Ситтафорд, и Фредерика Кирквуда, Экземптон, моими душеприказчиками.

2. Я завещаю Роберту Генри Эвансу, который долго и преданно служил мне, сумму в сто фунтов стерлингов, свободную от налога на наследство, в его собственное распоряжение, при условии, что он будет у меня на службе в момент моей смерти и не получит предупреждения об увольнении.

3. Я завещаю названному выше Джону Эдварду Барнэби в знак нашей дружбы, а также моего расположения и любви к нему все мои спортивные трофеи, включая коллекцию голов и шкур зверей, кубки первенства и призы, которыми меня наградили за достижения в разных видах спорта, а также прочую принадлежащую мне охотничью добычу.

4. Я завещаю все мое движимое и недвижимое имущество, по-иному не размещенное этим завещанием или каким-либо дополнением к нему, моим душеприказчикам под опеку, чтобы они истребовали его, продали и обратили в деньги.

5. Я уполномочиваю моих душеприказчиков оплатить похороны, расходы по завещанию и долги, выплатить соответствующие суммы наследникам по этому моему завещанию или каким-либо дополнениям к нему, все пошлины, связанные со смертью, и иные денежные суммы.

6. Я уполномочиваю моих душеприказчиков остаток этих денег или средств, обращенных на время в ценные бумаги, переданный им под опеку, разделить на четыре равные части, или доли.

7. После упомянутого выше раздела я уполномочиваю моих душеприказчиков выплатить одну такую четвертую часть, или долю, опекаемого моей сестре Дженнифер Гарднер в ее полное распоряжение.

Я уполномочиваю моих душеприказчиков остающиеся три таких равных части, или доли, опекаемого выплатить по одной каждому из троих детей моей покойной сестры Мэри Пирсон, в полное распоряжение каждого из них.

В удостоверение чего я, вышеназванный Дусозеф Артур Тревильян, к сему приложил свою руку в день, и год, означенные в начале изложенного.

Подписано вышеназванным завещателем, как его последняя воля, в присутствии нас обоих; и в это же самое время, в его и наше присутствие, мы учиняем здесь свои подписи как свидетели».

Мистер Кирквуд вручил документ инспектору:

— Заверено в этой конторе двумя моими клерками.

Инспектор задумался, пробежал глазами завещание.

— «Моя покойная сестра Мэри Пирсон», — сказал он. — Вы можете что-нибудь сказать мне о миссис Пирсон, мистер Кирквуд?

— Очень немного. Она умерла, мне кажется, лет десять назад. Ее муж, биржевой маклер, умер еще раньше. Насколько мне известно, она никогда не приезжала сюда к капитану Тревильяну.

— Пирсон, — повторил инспектор — И еще одно: размер состояния капитана Тревильяна не упоминается. Какую сумму, вы полагаете, оно может составить?

— Это трудно точно сказать, — ответил мистер Кирквуд, испытывая, как и все адвокаты, удовольствие от превращения простого вопроса в сложную проблему. — Это связано с движимым и недвижимым имуществом. Кроме Ситтафорд-хауса капитан владеет кое-какой собственностью неподалеку от Плимута, а различные капиталовложения, которые он делал время от времени, изменились в стоимости.

— Я просто хочу получить приблизительное представление, — сказал инспектор Нарракот.

— Мне бы не хотелось брать на себя…

— Самую грубую оценку, ориентировочную. Ну, например, двадцать тысяч фунтов. Как вы считаете?

— Двадцать тысяч фунтов? Почтеннейший сэр, состояние капитана Тревильяна составит, по крайней мере, вчетверо большую сумму. Восемьдесят или даже девяносто тысяч фунтов было бы гораздо вернее.

— Я вам говорил, что Тревильян богатый человек, — напомнил Барнэби.

Инспектор Нарракот поднялся.

— Большое спасибо вам, мистер Кирквуд, за сведения, которые вы мне дали, — сказал он.

— Вы полагаете, они вам будут полезны?

Адвокат, несомненно, сгорал от любопытства, но инспектор не был расположен тут же удовлетворить его.

— В подобных случаях все приходится принимать во внимание, — уклончиво сказал он — Между прочим, нет ли у вас адреса этой Дженнифер Гарднер да и семейства Пирсон? Кстати, как их по именам?

— Мне ничего не известно о Пирсонах. Адрес миссис Гарднер — «Лавры», Уолдоп-роуд, Эксетер.

Инспектор записал его к себе в книжку.

— Этого достаточно, чтобы двигаться дальше, — сказал он. — А вы не знаете, сколько детей оставила покойная миссис Пирсон?

— Кажется, троих. Две девочки и мальчик. Или два мальчика и девочка. Не могу точно вспомнить.

Инспектор кивнул, спрятал записную книжку, еще раз поблагодарил адвоката и откланялся.

Когда они вышли на улицу, он вдруг повернулся к своему спутнику.

— А теперь, сэр, — сказал он, — выкладывайте мне правду об этой истории с двадцатью пятью минутами шестого.

Майор Барнэби покраснел от возмущения.

— Я вам уже говорил, что…

— Вы меня не проведете. Утаиваете сведения — вот что вы делаете, майор Барнэби. Что-то ведь побудило вас назвать доктору Уоррену именно это время. И я даже представляю себе, что именно.

— Если вы знаете, зачем же вы меня спрашиваете? — заворчал майор.

— Надо полагать, вы были осведомлены, что определенное лицо условилось встретиться с капитаном Тревильяном примерно в это время. Разве не так?

Майор Барнэби вытаращил глаза.

— Ничего подобного! — огрызнулся он. — Ничего подобного!

— Поосторожнее, майор Барнэби. А как же насчет мистера Джеймса Пирсона?

— Джеймса Пирсона? Джеймс Пирсон, кто это? Вы говорите об одном из племянников Тревильяна?

— Я считаю — вероятный племянник. У него ведь был один по имени Джеймс?

— Понятия не имею. У Тревильяна были племянники, я знаю. Но как их зовут, не имею ни малейшего представления.

— Молодой человек, о котором идет речь, вчера вечером был в «Трех коронах». Вы, наверно, узнали его?

— Я не узнал никого! — заревел майор. — Да и не узнал бы: в жизни не видел никого из племянников Тревильяна.

— Но вы же знали, что капитан Тревильян ждал вчера днем племянника?

— Нет! — проорал майор.

Люди на улице оглядывались и смотрели на него.

— Черт побери, вы же хотите знать правду! Так я не знаю ничего ни о каких встречах. А племянники Тревильяна, может быть, они где-нибудь в Тимбукту, откуда я знаю о них.

Инспектор Нарракот был несколько обескуражен. Яростный протест майора был явно непритворным.

— Тогда что это за история с двадцатью пятью минутами шестого?

— A-а! Ладно, пожалуй, лучше уж рассказать. — Майор несколько смущенно откашлялся — Но предупреждаю вас, все это ужасная чушь! Чепуха, сэр. Ни один нормальный человек не поверит в подобный вздор!

Инспектор Нарракот казался все более и более удивленным. А майор Барнэби с каждой минутой выглядел все более сконфуженным и словно бы стыдился самого себя.

— Вы знаете, что это такое, инспектор? Приходится участвовать в таких вещах, чтобы доставить удовольствие дамам. Конечно, я никогда не считал, что в этом что-то есть.

— В чем, майор Барнэби?

— В столоверчении.

— В столоверчении?

Чего только не ждал инспектор Нарракот, но уж такого не ожидал! Майор продолжал оправдываться. Запинаясь и без конца отрекаясь от веры в эту ерунду, он рассказал о событиях предшествующего вечера и об известии, которое избавляло его от неловкого положения.

— Вы хотите сказать, майор Барнэби, что стол назвал имя Тревильяна и сообщил вам, что он умер, убит?

Майор Барнэби вытер лоб.

— Да, именно это и произошло. Я не верил в это. Естественно, не верил. — Он выглядел пристыженным — Ну вот, а была пятница, и я подумал: надо удостовериться, пойти и убедиться, что все в порядке.

Размышляя о том, как трудно было пройти шесть миль по глубоким сугробам, инспектор подумал, что только сильное впечатление от сообщения духа могло заставить майора Барнэби проделать этот нелегкий путь, да еще в предвиденье сильного снегопада. Странно, очень странно, раздумывал Нарракот. Такого рода штуку никак и не объяснишь. В конце концов, что-то в ней, может быть, и есть. Это был первый вполне достоверный случай, с которым ему пришлось столкнуться.

В общем, очень странная история, ко, насколько он понимал, она, хотя и объясняла позицию майора Барнэби, практически все-таки не имела отношения к делу, которым он занимался. Он исследовал явления материального мира, и телепатия тут была ни при чем.

Его задача была установить убийцу.

И чтобы решить ее, он не нуждался в руководстве спиритических сил.

Глава 8

Мистер Чарлз Эндерби

Взглянут на часы, инспектор сообразил, что если поторопится, то как раз успеет к поезду на Эксетер. Он очень хотел как можно скорее побеседовать с сестрой покойного капитана Тревильяна и получить у нее адреса других членов семьи. И вот, поспешно распростившись с майором Барнэби, он помчался на вокзал. Майор Барнэби возвратился в «Три короны». Едва он перешагнул порог, с ним заговорил энергичный молодой человек с лоснящимися от помады волосами и пухлым мальчишеским лицом.

— Майор Барнэби? — спросил он.

— Да.

— Ситтафорд, коттедж помер один?

— Да, — ответил майор Барнэби.

— Я представляю «Дейли уайер», — сказал молодой человек. — И я…

Договорить он не смог. Как военный истинно старой закалки, майор Барнэби взорвался.

— Ни слова больше! — заревел он — Знаю я вашего брата. Ни тебе порядочности, ни сдержанности. Стаями слетаетесь на убийства, как коршуны на трупы. Но вот что я вам скажу, молодой человек: от меня вы ничего не услышите. Ни слова. Никаких сенсаций для вашей чертовой газеты! Если вы хотите что-нибудь разузнать, идите и спрашивайте полицию. Имейте хоть немного такта: оставьте в покое друзей умершего!

Молодого человека это, кажется, ничуть нс поколебало. Напротив, он еще больше расцвел в улыбке.

— Послушайте, сэр, я вижу, вы меня неправильно поняли. Я ничего не знаю об этом убийстве.

Строго говоря, это была неправда. Никто в Экземптоне не мог заявить, что не знает о событии, потрясшем тихий городок среди вересковых пустошей.

— «Дейли уайер» уполномочила меня, — продолжал молодой человек, — вручить вам чек на пять тысяч фунтов и поздравить вас. Вы единственный, кто прислал правильное решение нашего футбольного конкурса.

Майор Барнэби был прямо-таки ошарашен.

— Я не сомневаюсь, — продолжал молодой человек, — что вы еще вчера утром получили каше письмо с этим приятным известием.

— Письмо? — сказал майор Барнэби — Да вы знаете, молодой человек, что Ситтафорд на десять футов завален снегом? Как же можно говорить о регулярной доставке почты за последние дни?

— Но вы, вероятно, прочитали утром в «Дейли уайер», что объявлены победителем?

— Нет, — сказал майор Барнэби — Я не заглядывал сегодня утром в газеты.

— Ах да. Конечно… Эта трагическая история. Убитый был вашим другом, понимаю…

— Моим лучшим другом, — сказал майор.

— Ужасная участь, — сказал молодой человек, тактично отводя взгляд; затем он достал из кармана небольшой сложенный листок розовато-лиловой бумаги и с поклоном вручил его майору Барнэби.

— Примите поздравления от «Дейли уайер», — сказал он.

Майор Барнэби ответил единственно возможным в таких обстоятельствах предложением:

— Выпьем, мистер, э…

— Эндерби, мое имя Чарлз Эндерби. Я приехал вчера вечером, — пояснил он. — Навожу тут справки, как добраться до Ситтафорда: мы уделяем особое внимание личному вручению чеков победителям, даже публикуем небольшое интервью, ну а мне говорят, что об этом и речи быть не может — такой идет снег, что нечего об этом и думать, и вот, по счастливой случайности, я узнаю, что вы, оказывается, здесь, остановились в «Трех коронах». — Он улыбнулся. — Никаких хлопот с установлением личности. В этой части света все, кажется, знают друг друга.

— Что будете пить? — спросил майор.

— Мне пива, — сказал Эндерби.

Майор заказал два пива.

— Весь город словно сошел с ума из-за этого убийства, — заметил Эндерби — Говорят, довольно загадочная история.

Майор что-то пробурчал. Он был в несколько затруднительном положении. Его мнение в отношении журналистов не изменилось, но человек, только что вручивший вам чек на 5000 фунтов, конечно, требует уважительного отношения. Ему ведь не скажешь, чтобы он отправлялся ко всем чертям.

— И никаких врагов? — спросил молодой человек.

— Никаких, — ответил майор.

— И полиция, я слышал, не считает, что это грабеж? — продолжал Эндерби.

— Откуда вы это знаете? — спросил майор.

Мистер Эндерби, однако, не указал источник информации.

— Я слышал, что именно вы и обнаружили тело, сэр, — сказал молодой человек.

— Да.

— Это, должно быть, вас страшно потрясло.

Разговор продолжался. Майор Барнэби, хотя и не был настроен что-либо рассказывать, однако явно уступал предприимчивости мистера Эндерби. Последний изрекал утверждения, с которыми майор вынужден был соглашаться или не соглашаться и таким образом давать информацию, которой добивался молодой человек. Он настолько корректно себя держал, что процесс этот не был мучительным и майор Барнэби даже не обнаружил, что почувствовал расположение к изобретательному молодому человеку.

Вскоре мистер Эндерби поднялся, заметив, что ему надо сходить на почту.

— Могу я попросить с вас, сэр, расписку в получении этого чека?

Майор прошел к письменному столу, написал расписку и вручил ему.

— Великолепно, — сказал молодой человек и сунул ее себе в карман.

— Я полагаю, — сказал майор Барнэби, — вы сегодня отправитесь обратно в Лондон?

— О нет! — ответил Эндерби — Я хочу сделать несколько фотографий: ваш коттедж в Ситтафорде, как вы кормите свиней, или сражаетесь с одуванчиками, или предаетесь еще какому-нибудь вашему любимому занятию. Вы не представляете себе, как наши читатели любят подобные штуки. Потом мне хотелось бы заполучить от вас несколько слов на тему «Что я собираюсь сделать с пятью тысячами фунтов». Читатели будут разочарованы, если им не поднести что-нибудь в таком роде.

— Да, но добраться до Ситтафорда в такую погоду невозможно никаким транспортом. Снегопад был исключительной силы. Пройдет не менее трех дней, прежде чем все как следует растает.

— Знаю, — сказал молодой человек — Это действительно трудно. Что ж, поневоле придется развлекаться в Экземптоне. Кормят в «Трех коронах» довольно прилично. Итак, сэр, до скорой встречи!

Он вышел на главную улицу Экземптона, отправился на почту и сообщил в свою газету, что благодаря необыкновенной удаче он сможет дать пикантную, исключительную информацию об убийстве в Экземптоне.

Потом он обдумал свои дальнейшие действия и решил побеседовать со слугой капитана — Эвансом, имя которого майор Барнэби неосторожно упомянул в разговоре.

Не нужно было долгих расспросов, чтобы попасть на Фор-стрит, 85: слуга убитого был сегодня важной персоной, и всякий был готов указать, где его дом.

Эндерби громко забарабанил в дверь. Открыл мужчина, типичный бывший моряк, не оставалось сомнений, что он и есть Эванс.

— Эванс, не так ли? — бодро спросил Эндерби. — Я только что от майора Барнэби.

— Заходите, сэр, — после минутного замешательства сказал тот.

Эндерби принял приглашение. Миловидная молодая женщина, темноволосая и розовощекая, стояла поодаль.

Эндерби заключил, что это новоявленная миссис Эванс.

— Скверная история с вашим покойным хозяином, — сказал Эндерби.

— Ужасная история, сэр, ужасная.

— И кто, вы думаете, это сделал? — спросил Эндерби с наигранной простодушной любезностью.

— Кто-то из этих грязных бродяг, больше некому, — сказал Эванс.

— Ну, нет, любезнейший! Это предположение полностью отвергнуто.

— Как так?

— Все это фальсификация. Полиция сразу же разгадала.

— Откуда вам это известно, сэр?

Эндерби сообщила это горничная из «Трех корон», сестра которой была законной супругой констебля Грейвза, но он ответил:

— У меня сведения из центра. Версия ограбления была испирирована.

— На кого же они думают? — спросила миссис Эванс, выходя вперед: взгляд у нее был испуганный и пытливый.

— Ну, Ребекка, да не волнуйся же ты так, — сказал ей муж.

— Полицейские эти совсем сдурели, — сказала миссис Эванс. — Сперва арестовывают, а потом уж начинают рассуждать. — Она быстро взглянула на мистера Эндерби — Вы, сэр, не имеете отношения к полиции?

— Я? О нет! Я из газеты «Дейли уайер». Я приехал к майору Барнэби. Он только что выиграл в нашем футбольном конкурсе пять тысяч фунтов.

— Что? — вскрикнул Эванс. — Черт побери, значит, все это в конце концов правильно?

— А вы думали, тут что-нибудь не так? — спросил Эндерби.

— Ну да, сэр, в нашем-то грешном мире. — Эванс немного сконфузился, чувствуя, что его реплика была не слишком тактична. — Я слышал, что много в этих делах надувательства. Еще покойный капитан, бывало, говорил, что приз никогда не отправят в добропорядочный адрес. Вот почему он время от времени пользовался моим.

И он простодушно рассказал, как капитан выиграл три новых романа.

Эндерби умело поддерживал разговор. Он видел, что из Эванса можно сделать неплохой рассказ. Преданный слуга, морской волк. Только вот немного странно, что миссис Эванс так нервничает. Впрочем, решил он, подозрительность свойственна невежеству ее класса.

— Вы найдете негодяя, который это сделал, — сказал Эванс. — Говорят, газеты многое могут.

— Это был грабитель, — сказала миссис Эванс, — вот кто.

— Конечно, грабитель, — подтвердил Эванс — Никто в Экземптоне не поднял бы руку на кэптена.

Эндерби поднялся.

— Ладно, — сказал он. — Мне надо идти. Если смогу, как-нибудь забегу поболтать. Раз уж капитан выиграл в конкурсе «Дейли уайер» три романа, то теперь наша газета будет считать преследование убийцы своим кровным делом.

— Лучше и не скажешь, сэр. Кет, пет, лучше, чем вы, не скажешь.

Пожелав им всего доброго, Эндерби удалился.

— Интересно, кто на самом деле убил беднягу? — пробормотал он себе под нос. — Не думаю, что наш друг Эванс. Скорее, действительно грабитель. Ничего особенного, если так. Вроде и женщин тут никаких не замешано, а жаль. Нужно какое-то сенсационное обстоятельство, а то история скоро заглохнет, и тогда плакала моя удача… Нет, надо проявить себя, это же впервые я наткнулся на такое дело! Чарлз, дорогуша, у тебя есть шанс! Выжми из него все! Наш вояка, я вижу, скоро станет совсем ручным, если я, конечно, буду к нему достаточно уважительным и не буду забывать говорить ему «сэр». Интересно, не имел ли он отношения к Индийскому мятежу[29]? Нет, конечно, нет: недостаточно стар для этого. Но вот Южно-Африканская война[30] — это подходит. Порасспрошу-ка его о Южно-Африканской войне, это сделает его совсем ручным.

Размышляя обо всем этом, Эндерби медленно направился назад, в «Три короны».

Глава 9

«Лавры»

От Экземптона до Эксетера поездом ехать примерно полчаса. Без пяти двенадцать инспектор Нарракот звонил в парадную дверь «Лавров».

«Лавры» — это был несколько обветшавший дом, несомненно нуждавшийся в срочной покраске. Сад вокруг него был запущенный, калитка криво висела на петлях.

«Не очень-то тут располагают деньгами, — подумал про себя инспектор Нарракот. — Очевидно, в трудном положении».

Он был довольно беспристрастным человеком, а расследование свидетельствовало: маловероятно, что капитан убит каким-то своим врагом. С другой стороны, как он понял, четыре человека получали значительные суммы благодаря смерти старика. И передвижение каждого из этих четырех должно быть тщательно изучено. Запись в книге регистрации гостиницы наводила на размышления, но, в конце концов, Пирсон — фамилия распространенная. Инспектор Нарракот не собирался делать слишком поспешных выводов и наметил себе как можно быстрее и шире провести предварительное следствие.

Небрежно одетая горничная открыла дверь.

— Добрый день, — сказал инспектор Нарракот. — Пожалуйста, мне миссис Гарднер. Это в связи со смертью ее брата, капитана Тревильяна. — Он намеренно не вручил горничной своей официальной карточки, зная по опыту, что человек становится скованным и косноязычным, когда ему известно, что он имеет дело с офицером полиции. — Она получила сообщение о смерти брата? — как бы между прочим спросил он, когда горничная отступила, пропуская его в прихожую.

— Да, она получила телеграмму. От адвоката, от мистера Кирквуда.

Горничная провела его в гостиную — комнату, которая как и наружная часть дома, остро нуждалась в том, чтобы на нее потратили немного денег, но тем не менее обладала какой-то атмосферой очарования, конкретизировать которую инспектор был не в состоянии.

— Должно быть, удар для вашей хозяйки, — заметил он.

Девушка, казалось, не слишком внимательно отнеслась к его словам.

— Она редко с ним виделась, — ответила она.

— Закройте дверь и подойдите сюда! — Инспектор решил испытать эффект внезапной атаки — В телеграмме было сказано, что это убийство?

— Убийство! — Девушка широко раскрыла глаза, в них были и ужас и восхищение. — Убит он?

— Да, — сказал инспектор Нарракот. — Я так и полагал, что вам это неизвестно. Мистер Кирквуд не стал усугублять неприятность для вашей хозяйки. Вот так, милочка. Как вас зовут, между прочим?

— Беатрис, сэр.

— Так вот, Беатрис, сегодня об этом все равно сообщат вечерние газеты.

— Ну и ну! Убит! Страх-то какой! — сказала Беатрис-Голову ему проломили, или застрелили, или еще как?..

Инспектор был удовлетворен ее интересом к деталям и как бы невзначай проронил:

— Я слышал, что ваша хозяйка ездила вчера днем в Экземптон.

— Ничего я об этом не знаю, сэр, — сказала Беатрис. — Хозяйка выходила днем за покупками, а потом пошла в кино.

— Когда она вернулась?

— Около шести.

Таким образом, миссис Гарднер исключалась.

— Я плохо знаком с этой семьей, — продолжал он тем же небрежным тоном. — Что, миссис Гарднер — вдова?

— Нет, сэр. Есть хозяин.

— Чем он занимается?

— Он ничем не занимается, — изумленно взглянув на инспектора, сказала Беатрис — Он не может, он инвалид.

— Ах, инвалид, да. Простите, я об этом не знал.

— Он не может ходить. Он все время лежит в постели. Держим сиделку в доме. А уж не всякая станет работать в доме, где торчит больничная сиделка. Таскай ей тут подносы да заваривай чаи.

— Да, тяжело, — мягко сказал инспектор — Теперь, будьте добры, пойдите к хозяйке и доложите ей, что я прибыл от мистера Кирквуда из Экземптона.

Беатрис удалилась, спустя несколько минут в комнату вошла высокая женщина. Осанка у нее была весьма начальственная, лицо поражало широким разлетом бровей, черные, тронутые у висков сединой волосы зачесаны назад. Она посмотрела на инспектора.

— Вы от мистера Кирквуда из Экземптона?

— Не совсем, миссис Гарднер. Так я представился вашей горничной. Ваш брат, капитан Тревильян, вчера был убит, а я — окружной инспектор Нарракот и занимаюсь этим делом.

Какой бы ни была миссис Гарднер, нервы у нее были несомненно железные. Она прищурила глаза и, указав инспектору на стул и усаживаясь сама, сказала:

— Убит! Как странно! Кому вздумалось убивать Джо?

— Вот это я и стремлюсь установить, миссис Гарднер.

— Ах вот оно что! Конечно, я бы, может, и помогла вам, но вряд ли что из этого получится. Последние десять лет мы с братом очень редко виделись. Я не знаю ни друзей его, ни связей.

— Вы меня простите, миссис Гарднер, а вы не в ссоре с братом?

— Нет, мы не в ссоре. Я думаю — «разошлись» было бы более подходящим словом для определения отношений между нами. Не хочу вдаваться в семейные топкости, но брат был очень недоволен моим замужеством. Братья, по-моему, редко одобряют выбор сестер, но, мне кажется, большинство из них проявляет это неодобрение не так заметно. У брата, как вы, вероятно, знаете, было большое состояние, доставшееся ему по наследству от тетки. А мы с сестрой вышли замуж за людей небогатых. Когда муж после контузии на войне стал инвалидом, даже небольшая финансовая помощь была бы очень кстати, дала бы мне возможность заплатить за дорогой курс лечения, которое иначе было нам недоступно. Я обратилась к брату, но он отказался помочь нам. С тех пор мы виделись очень редко и почти не переписывались.

Все это было изложено четко и сжато.

Инспектор задумался. Прямо в тупик ставит эта миссис Гарднер. И почему-то никак ее до конца не поймешь. Держится она неестественно спокойно для такого случая, столь же неестественна и ее готовность невозмутимо излагать факты. Отметил он и то, что, несмотря на всю неожиданность для нее драматического события, она не интересовалась никакими его подробностями. Это очень поразило его.

— А вы не хотите узнать, что, собственно, произошло в Экземптоне? — начал он.

Она нахмурилась:

— Нужно ли мне это выслушивать? Мой брат был убит. Безболезненно, я надеюсь?

— Я бы сказал, совершенно.

— Тогда, пожалуйста, избавьте меня от отвратительных подробностей.

«Противоестественно, — подумал инспектор, — явно противоестественно».

Словно прочитав его мысли, она произнесла слово, которое он твердил про себя:

— Вы полагаете, инспектор, что это противоестественно, но я уже достаточно наслушалась ужасов. Муж мне наговорил всякого во время одного из своих самых страшных припадков… — Она содрогнулась — Я думаю, вы бы поняли меня, если бы лучше знали мою жизнь.

— Да, да, несомненно, миссис Гарднер. Я, собственно, приехал, чтобы узнать от вас некоторые подробности о семье.

— Да-а.

— Вам известно, сколько еще у брата родственников помимо вас?

— Из близких только Пирсоны. Дети моей сестры Мэри.

— И кто это?

— Джеймс, Сильвия и Брайан.

— Джеймс?

— Он самый старший. Работает в страховой конторе.

— Сколько ему лет?

— Двадцать восемь.

— Он женат?

— Нет, но обручен, и, по-моему, с очень славной девушкой. Я с ней еще не познакомилась.

— А его адрес?

— Юго-запад, три, Кромвель-стрит, двадцать один.

Инспектор записал.

— Я слушаю, миссис Гарднер.

— Затем идет Сильвия. Она замужем за Мартином Дерингом, возможно, вы читали его книги. Он пользуется некоторым успехом.

— Спасибо. А их адрес?

— Уимблдон, Суррей-роуд, «Уголок».

— Я слушаю.

— И самый младший — Брайан, но он уехал в Австралию. Боюсь, не отыщу его адреса, но либо брат, либо сестра обязательно его знают.

— Спасибо вам, миссис Гарднер. И чистая формальность: как вы провели вчерашний день?

Она выразила удивление.

— Дайте припомнить. Я купила кое-что… Да, потом пошла в кино. Вернулась домой около шести и прилегла у себя до обеда: картина вызвала у меня головную боль.

— Благодарю вас, миссис Гарднер.

— Что-нибудь еще?

— Нет. По-моему, мне больше не о чем вас спрашивать. Теперь буду связываться с вашим племянником и племянницей. Не знаю, уведомил ли вас мистер Кирквуд, но вы и трое молодых Пирсонов являетесь наследниками капитана Тревильяна.

Краска проступила на ее лице от сильного волнения.

— Это замечательно, — спокойно сказала она — Настолько было тяжело, так тяжело… Все время что-то выкраиваешь, экономишь, а столько всего хочется…

Она быстро поднялась со стула, когда сверху донесся раздраженный мужской голос:

— Дженнифер, Дженнифер, иди сюда!..

— Простите, — сказала она.

Едва она открыла дверь, как опять, еще громче и нетерпеливее, прозвучало:

— Дженнифер, где ты? Иди сюда!

Инспектор прошел за ней к двери. Он остановился в прихожей и смотрел, как она побежала вверх по лестнице.

— Иду, дорогой, иду! — крикнула она.

Больничная сиделка, которая спускалась вниз, посторонилась пропустить ее.

— Пожалуйста, пройдите к мистеру Гарднеру, он очень возбужден. Вам всегда удается его успокоить.

Инспектор Наррахот поневоле оказался на пути сиделки, когда она спустилась с лестницы.

— Можно с вами поговорить минутку? — сказал он — Наша беседа с миссис Гарднер прервалась.

Сиделка с готовностью направилась в гостиную.

— Больного расстроило известие об убийстве, — объяснила она, поправляя жесткую крахмальную манжету. — Беатрис, глупая девица, прибежала и тут же все выложила.

— Сожалею, — сказал инспектор — Боюсь, это моя вина.

— Что вы, откуда же вам было знать! — кокетливо сказала сиделка.

— Мистер Гарднер опасно болен?

— Печальная история, — сказала сиделка. — Хотя у него, собственно говоря, нет ничего серьезного. Он потерял подвижность конечностей исключительно из-за нервного шока… И никаких внешних признаков инвалидности.

— А вчера днем у него не было какого-нибудь потрясения? — спросил инспектор.

— Что-то я не знаю, — с некоторым удивлением ответила сиделка.

— Вы были с ним весь день?

— Должна бы весь день, только вот капитану Гарднеру понадобилось поменять книги в библиотеке, а жене сказать он забыл, она ушла. Я и отправилась выполнять его поручение. Потом он попросил меня купить кое-какие пустяки, подарки для жены. Такой заботливый он у нас. И сказал, чтобы я выпила за его счет чаю в «Бутс», вы, говорит, сиделки, не можете без чая. Это у него шуточки такие… Я не выходила до четырех, а ведь магазины, знаете, так переполнены перед Рождеством, то да се, и вернулась я только после шести. Но бедняжка чувствовал себя вполне удовлетворительно. Собственно, он даже сказал мне, что почти все время спал.

— Миссис Гарднер к этому времени уже возвратилась?

— Да, кажется, она прилегла.

— Она очень предана мужу, не так ли?

— Она обожает его. Клянусь, эта женщина готова сделать для него что угодно. Очень трогательно и не похоже на те случаи, с которыми мне приходилось сталкиваться. Вот только в прошлом месяце…

Но инспектор Нарракот искусно парировал угрожающую ему сплетню прошлого месяца. Он взглянул на часы и громко воскликнул:

— Боже милостивый! Опаздываю на поезд. Далеко ли до вокзала?

— Сент-Дэвис — в трех минутах ходьбы, если нужен Сент-Дэвис. Или вам Квин-стрит?

— Надо бежать, — сказал инспектор. — Извинитесь за меня перед миссис Гарднер за то, что я не попрощался. Очень признателен вам за беседу.

Сиделка была весьма польщена.

«Довольно приятный мужчина, — заметила она про себя, когда за ним захлопнулась дверь. — Довольно приятный. И так хорошо воспитан».

И, слегка вздохнув, она отправилась наверх к своему пациенту.

Глава 10

Пирсоны

Следующим действием инспектора Нарракота был доклад своему непосредственному начальнику суперинтенданту Максвеллу.

Тот выслушал его с интересом.

— Похоже, дело нашумит, — задумчиво сказал он. — Газеты будут писать о нем под крупными заголовками.

— Согласен с вами, сэр.

— Наша работа должна быть четкой. Нельзя совершать ошибок. Но я полагаю, вы на верном пути. Нужно как можно быстрее добраться до этого Джеймса Пирсона и выяснить, где он был вчера днем. Вы говорите, что это довольно распространенная фамилия, но ведь есть еще имя. То, что он записался под своим именем, свидетельствует о непреднамеренных действиях. Иначе надо быть идиотом. Мне представляется, что могла произойти ссора, последовал неожиданный удар. Этот Пирсон должен был услышать о смерти Тревильяна в тот же вечер. Ну а если это его дядя, почему же он, не сказав никому ни слова, улизнул утром шестичасовым поездом? Неважно это выглядит. И тут не просто совпадение. Надо уточнить все как можно скорее.

— Именно об этом я и думаю, сэр. Пожалуй, я отправлюсь в город поездом час сорок пять. И еще я хочу переговорить с женщиной, которая сняла дом у капитана, с этой Уиллет. Там тоже что-то непросто. Но сейчас до Ситтафорда все равно не доберешься: дороги завалило снегом. Да она и не может иметь прямого отношения к убийству. Они с дочерью в момент совершения преступления занимались столоверчением. И между прочим, произошла довольно странная вещь… — И инспектор пересказал историю, которую услышал от майора Барнэби.

— Подозрительно! — глухо сказал суперинтендант — Считаете, старина говорил правду? Такие истории, скорее, сочиняют постфактум те, кто верит в привидения и прочую чертовщину.

— Я думаю, не сочинил он, — с усмешкой сказал Нарракот. — Мне пришлось немало потрудиться, прежде чем я услышал это от него. Уж о н — т о не верит, скорее наоборот: старому солдату претит вся эта чепуха.

Суперинтендант понимающе кивнул.

— Да, странно, но это нам ничего не дает, — заключил он.

— Так я еду в час сорок пять в Лондон?

Максвелл отпустил его.

По прибытии в город Нарракот сразу же отправился на Кромвель-стрит, 21. Ему сказали там, что мистер Пирсон в конторе и будет около семи часов.

Нарракот небрежно кивнул, словно эти сведения не представляли для него никакой ценности.

— Я зайду еще, если смогу, — сказал он. — Ничего особенного — И ушел, не сообщив своего имени.

Он не пошел в страховую контору, вместо этого он отправился в Уимблдон побеседовать с миссис Мартин Деринг, в девичестве Сильвией Пирсон.

«Уголок» не имел признаков запущенности. «Но хотя и новый дом, а дрянной», — отметил Нарракот.

Миссис Деринг была дома. Развязная горничная в лиловом платье провела его в изрядно заставленную гостиную. Он попросил передать хозяйке свою официальную визитную карточку.

Миссис Деринг с его карточкой в руке вышла почти сразу.

— Я полагаю, вы по поводу бедного дяди Джозефа, — приветствовала она его — Это какой-то ужас! Я сама страшно нервничаю из-за этих бродяг. На прошлой педеле я поставила еще два запора на дверь черного хода, а на окна — новые специальные задвижки.

От миссис Гарднер инспектору было известно, что Сильвии Деринг двадцать пять лет, но выглядела она далеко за тридцать. Роста она была невысокого, светленькая, анемичная, с озабоченным, беспокойным лицом. В речи ее все время звучала нотка какого-то недовольства, более всего неприятная в человеческом голосе. Все еще не давая инспектору ничего сказать, она продолжала:

— Я, конечно, с удовольствием помогла бы вам в чем-нибудь, но ведь дядюшку Джозефа мы, собственно, почти не знали. Он был не очень-то приятным человеком, не из тех, к кому понесешь свою беду. Вечно придирался, ворчал. И не из тех, кто бы имел хоть какое-то представление о литературе. Успех, истинный успех, не всегда измеряется деньгами, инспектор.

Наконец она сделала паузу, и инспектору, у которого ее высказывания вызвали определенные предположения, представилась возможность заговорить.

— Вы довольно быстро узнали о трагедии, миссис Деринг.

— Тетушка Дженнифер прислала мне телеграмму.

— Понятно.

— Должно быть, об этом напишут в вечерних газетах. Какой ужас!

— Как я понял, за последние годы вы не видели своего дядю?

— Я видела его лишь дважды за время замужества. В последний раз он был чрезвычайно груб с Мартином. Конечно же он во всех отношениях был заурядным обывателем, увлекался спортом. И никакого, как я уже сказала, уважения к литературе.

«Муж попросил у него в долг денег и получил отказ» — так прокомментировал про себя ситуацию инспектор Нарракот.

— И чистая формальность, миссис Деринг. Не скажете ли, что вы делали вчера во второй половине дня?

— Что делала?.. Странно, что вы это спрашиваете, инспектор. Большую часть времени я провела за бриджем, потом зашла подруга, и мы вдвоем провели вечер, потому что мухе отсутствовал.

— Отсутствовал? Его вообще не было дома?

— Литературный обед, — с достоинством пояснила миссис Деринг — Ленч у него был с американским издателем, а вечером — этот обед.

— Понимаю. (Более чем достаточно!) Баш младший брат, миссис Деринг, кажется, в Австралии? — продолжал инспектор.

— Да.

— И у вас есть его адрес?

— О, я могу его отыскать, если хотите. Такое необычное название, никак сейчас не вспомнишь. Где-то в Новом Южном Уэльсе.

— А ваш старший брат, миссис Деринг?

— Джим?

— Да. Мне нужно связаться с ним.

Миссис Деринг поспешила снабдить его адресом, тем самым, что ему уже дала миссис Гарднер.

Чувствуя, что ни той, ни другой стороне сказать уже больше нечего, инспектор перестал задавать вопросы. Он взглянул на часы: пора идти, в город он вернется к семи, когда Пирсон уже будет дома.

Та же самодовольная средних лет женщина открыла ему дверь дома номер двадцать один. Да, мистер Пирсон сейчас дома. Джентльмен желает пройти к нему?

Она проводила его, постучала в дверь, вкрадчивым, извиняющимся голосом произнесла:

— Вас хочет видеть джентльмен, сэр, — и отошла в сторону, уступив дорогу инспектору.

Посредине комнаты стоял молодой человек в смокинге. Он был приятен на вид, даже красив, если не обращать внимания на безвольное очертание рта и нерешительный взгляд.

Он взглянул на вошедшего инспектора.

— Инспектор сыскной полиции Нарракот, — представился тот.

С глухим стоном молодой человек рухнул на стул, оперся локтями о стол и, обхватив голову руками, пробормотал:

— Боже мой! Началось…

Через две-три минуты он поднял голову и сказал:

— Ну что же вы, продолжайте…

Вид у инспектора был крайне растерянный.

— Я расследую дело о смерти вашего дяди, капитана Тревильяна. Разрешите спросить вас, сэр, что вы можете сообщить по этому поводу?

Молодой человек медленно поднялся из-за стола и сказал неестественно низким голосом:

— Вы пришли меня арестовать?

— Нет, сэр, нет. Если бы я пришел вас арестовать, я бы предъявил ордер на арест. Я просто прошу вас рассказать, что вы делали вчера во второй половине дня. Вы можете и не отвечать на мои вопросы, если сочтете нужным.

— Не отвечать на ваши вопросы не в моих интересах. Да, да, знаю я ваши приемчики. Значит, вам известно, что я был там вчера?

— Вы записались в книге регистрации гостиницы, мистер Пирсон.

— Да, отрицать бессмысленно. Я был там. Л почему не быть?

— А почему были? — негромко спросил инспектор.

— Я приехал повидаться с дядей.

— Вы договорились?

— Что вы имеете в виду?

— Ну, вашему, дяде было известно, что вы к нему едете?

— Я… нет… Он не знал. Это так… неожиданно вышло.

— И никакой причины?

— Причины?.. Нет… Почему обязательно причина? Я… я просто хотел увидеть своего дядю.

— Согласен с вами, сэр. И вы видели его?

Наступила пауза, очень долгая пауза. Лицо молодого человека свидетельствовало о нерешительности. Инспектор даже пожалел его в душе. Неужели мальчишка не понимает, что с головой выдает себя?

Наконец Джим Пирсон глубоко вздохнул:

— Я… я полагаю, что лучше мне чистосердечно признаться. Да. Я виделся с ним. На вокзале я спросил, как добраться до Ситтафорда. Мне сказали, что об этом и речи быть не может. По дорогам невозможно проехать. А я говорю, что мне срочно надо.

— Срочно? — удивился инспектор.

— Да, я… я очень хотел повидаться с дядей.

— Допустим, сэр.

— А носильщик только качает головой: невозможно, и все. Тут я назвал дядино имя, и лицо его прояснилось. Оказалось, что дядя как раз в Экземптоне.

— В котором часу это было, сэр?

— По-моему, около часу. Я пошел в гостиницу, в «Три короны»… Снял там комнату, перекусил немного. А после этого… после этого я пошел повидаться с дядей.

— Так сразу и пошли?

— Н-н-нет, не сразу.

— Который был час?

— Ну… я, пожалуй, не могу сказать определенно.

— Половина четвертого? Четыре? Половина пятого?

— Я… я… — Он стал запинаться еще больше. — Я не думаю, что могло быть так много.

— Миссис Беллинг, хозяйка, сказала, что вы вышли в половине пятого.

— Да? Я думаю… думаю… она ошибается…

— Что произошло дальше?

— Я отыскал дом дяди, поговорил с ним и вернулся в гостиницу.

— Как вы попали в дом?

— Я позвонил, к он открыл мне дверь.

— Он не удивился, увидев вас?

— Да, да… очень был удивлен.

— Как долго вы оставались у него, мистер Пирсон?

— Минут пятнадцать — двадцать. Но послушайте, он же был, что называется, в полном порядке, когда я уходил! В полном порядке, могу поклясться.

— И в котором часу вы ушли от него?

Молодой человек опустил глаза. И снова неуверенность прозвучала в его голосе.

— Я точно не знаю.

— Я думаю, знаете, мистер Пирсон.

Твердый тон оказал свое действие. Пирсон тихо произнес:

— Было четверть шестого.

— Вы вернулись в «Три короны» без четверти шесть. От дома вашего дяди до гостиницы не более семи-восьми минут хода.

— Я не сразу пошел назад, я еще побродил по городу.

— В такую стужу, в снегопад?

— Снег тогда не шел. Снег пошел позже.

— Понятно. И какого же характера у вас был разговор с дядей?

— Да так… Ничего особенного… Просто захотелось поговорить со стариной… увидеть его. Вот и все, понимаете?

«Врать не умеет, — подумал инспектор Нарракот — Я бы, пожалуй, придумал что-нибудь более складное». Вслух он сказал:

— Очень хорошо, сэр. Могу я теперь поинтересоваться, почему, услышав о смерти вашего дяди, вы покинули Экземптон, не обмолвившись о своем родстве с убитым?

— Я испугался, — откровенно признался молодой человек — Я понял, что его убили примерно в то время, когда я ушел от него. Это могло испугать кого угодно, ведь верно? Я перетрусил и удрал на первом попавшемся поезде. Вы знаете, бывает, нервы не выдерживают. И у любого не выдержат нервы в такой ситуации.

— И это все, что вы можете мне сказать, сэр?

— Да. Да, конечно.

— Я надеюсь, вы не откажетесь пройти со мной, чтобы записать ваши показания. Потом вы прочитаете их и подпишете.

— И все?

— Очень может быть, мистер Пирсон, что вас придется задержать до выяснения обстоятельств.

— Боже мой, — взмолился Пирсон, — ну кто мне теперь поможет?

В этот момент раскрылась дверь и в комнату вошла молодая женщина.

Это была, как сразу про себя заметил инспектор, совершенно исключительная женщина. И не то чтобы она была необыкновенно красива, но лицо у нее было какое-то особенно привлекательное, такое лицо, которое, увидев однажды, уже нельзя забыть. В нем было и чувство здравого смысла, и то, что французы называют savoir faire[31], и неукротимая решимость, и подающее напрасные надежды очарование.

— Джим! — воскликнула она. — Что случилось?

— Все пропало, Эмили, — сказал молодой человек — Они думают, что я убил своего дядю.

— Кто это так думает? — требовательно спросила Эмили.

Молодой человек указал на своего посетителя.

— Это инспектор Нарракот, — сказал он и, изображая официальное представление, мрачно добавил — Мисс Эмили Трефусис.

— О! — произнесла Эмили Трефусис.

Она изучала инспектора внимательным взглядом карих глаз.

— Джим, — сказала она, — ужасный идиот, но он не убивает людей.

Инспектор промолчал.

— Я уверена, — сказала Эмили, поворачиваясь к Джиму, — что ты наговорил тут самых невероятных глупостей. Если бы ты, Джим, почаще читал газеты, ты бы знал, что с полицейским нельзя разговаривать, пока рядом с тобой нет порядочного адвоката, который смог бы достойно ему ответить. Что тут происходит? Вы арестовываете его, инспектор?

Инспектор юридически грамотно и корректно объяснил, что именно он делает.

— Эмили! — закричал молодой человек. — Ты же не поверишь, что я такое сделал, ведь не поверишь?

— Нет, дорогой, — кротко произнесла Эмили — Конечно нет — И добавила задумчиво — Духа у тебя на это не хватит.

— Нет у меня, кет ни единого друга на свете, — захныкал Джим.

— Как это нет! — сказала Эмили — У тебя есть я! И не вешай голову, Джим, Посмотри только, как сияют бриллианты в кольце на безымянном пальце моей левой руки! Вот твоя верная подруга. Отправляйся с инспектором, а остальное предоставь мне.

Джим Пирсон поднялся. С лица его все еще не сходило выражение растерянности. Он взял со спинки стула пальто, надел его. Инспектор Нарракот подал ему шляпу, которая лежала на бюро рядом. Они двинулись к двери. Отдавая дань вежливости, инспектор произнес:

— Всего доброго, мисс Трефусис.

— Au revoir[32], инспектор, — томно произнесла Эмили.

И если бы он знал мисс Эмили Трефусис лучше, он бы понял, что в этих трех словах — вызов.

Глава 11

Эмили принимается за дело

Коронерское следствие[33] проводилось в понедельник утром. Перенесенное почти сразу же на следующую неделю, оно утратило характер сенсации для широкой публики. Однако суббота и воскресенье принесли Экземптону известность. Сообщение о том, что племянник взят под стражу по подозрению в убийстве своего дяди, превратило строки заметки для последней страницы газеты в огромные заголовки. И в понедельник репортеров в Экземптон наехало немало. А мистер Чарлз Эндерби имел основание еще раз поздравить себя с преимущественным положением, которое он получил из-за счастливой случайности с призом в футбольном конкурсе.

Журналистская интуиция подсказывала ему не отставать от майора Барнэби. Под предлогом фотографирования его коттеджа он рассчитывал получить интересную информацию об обитателях Ситтафорда и их отношениях с покойным.

От внимания Эндерби не ускользнуло, что во время ленча маленький столик у окна оказался занят весьма привлекательной девушкой. Его заинтересовало, что она делает в Экземптоне. Одета она была добротно: просто и пикантно и походила на родственницу покойного. Еще менее ее можно было причислить к праздным зевакам. «Долго ли она тут пробудет? — задумался Эндерби — Как жаль, что сегодня в полдень мне отправляться в Ситтафорд. Вот не везет! Что ж, за двумя зайцами не погонишься…»

Но вскоре после ленча мистер Эндерби был приятно удивлен. Он стоял неподалеку от «Трех корон», наблюдая за быстро тающим снегом и радуясь нежарким лучам зимнего солнца, как вдруг услышал голос, совершенно очаровательный голос, обращенный к нему:

— Прошу прощения, но не могли бы вы мне посоветовать, что можно осмотреть в Экземптоне?

Чарлз Эндерби сразу оказался на высоте:

— Я слышал, тут есть замок, и не слишком далеко. Вы не позволили бы мне проводить вас туда?

— Это было бы очень любезно с вашей стороны, — сказала девушка. — Если вы, конечно, не слишком заняты…

Чарлз Эндерби тотчас отогнал мысль, что он занят. Они отправились вместе.

— Вы ведь мистер Эндерби, не так ли?

— Да. А как вы это узнали?

— Миссис Беллинг показала мне вас.

— A-а, понятно.

— Меня зовут Эмили Трефусис. Я хочу, чтобы вы помогли мне, мистер Эндерби.

— Помочь вам?.. — удивился Эндерби. — Что вам сказать на это? Конечно, я… но…

— Понимаете, я обручена с Джимом Пирсоном.

— О! — произнес мистер Эндерби, и его журналистское воображение было поражено представившимися возможностями.

— А полиция собирается его арестовать. Я это точно знаю. И я знаю, мистер Эндерби, что Джим не совершил этого. Я и приехала сюда, чтобы доказать, что он тут ни при чем. Но мне нужна помощь. Невозможно добиться чего-нибудь без мужчины. Мужчины обладают такими познаниями, они умеют столь многочисленными способами получать информацию, что женщины не идут с ними ни в какое сравнение.

— Что ж, я полагаю, вы правы, — самодовольно произнес Эндерби.

— Я видела сегодня утром всех этих журналистов, — продолжала Эмили. — И у большинства из них, по-моему, такие тупые лица. Я остановила свой выбор на вас, как наиболее достойном.

— Послушайте, право, я не могу принять этого всерьез, — сказал мистер Эндерби еще более самодовольно.

— Я хочу предложить вам своего рода сотрудничество, — сказала Эмили Трефусис — Здесь обе стороны будут в выигрыше. Вы, как журналист, легко можете помочь мне. Я хочу…

Тут Эмили немного замешкалась. Ведь на самом-то деле мистеру Эндерби в ее планах отводилась роль частного детектива. Ей надо было, чтобы он ходил, куда она скажет, задавал вопросы, которые она захочет задать, — словом, превратился бы в ее раба. Но она понимала, что сформулировать такое предложение надо весьма деликатно, чтобы выглядело оно лестно и заманчиво. Суть же сводилась к одному: она должна была быть хозяйкой положения.

— Так я хочу, — сказала Эмили, — полностью положиться на вас.

У нее был такой очаровательный голос, произнесла она эти слова с таким выражением, что в груди у мистера Эндерби сладко защемило. Еще бы, это милое, слабое существо отдается под его покровительство!

— Вам, должно быть, очень тяжело, — сказал мистер Эндерби и, взяв ее руку, с жаром пожал — Но, понимаете, — продолжал он с изворотливостью журналиста, — я полностью собой не располагаю, — ведь мне приходится отправляться туда, куда посылают, ну и все прочее.

— Да, да, — сказала Эмили — Я подумала об этом, и тут, вы увидите, я тоже смогу быть полезной. Без сомнения, и я для вас то, что вы называете сенсацией. Вы можете брать у меня каждый день интервью, можете услышать от меня все, что, по вашему мнению, понравится читателям: «Невеста Джима Пирсона!», «Девушка, которая уверена в его невиновности!», «Воспоминания о детстве Пирсона!» То есть на самом-то деле я ничего не знаю о его детстве, — добавила она, — но какое это имеет значение!

— Да вы просто чудо! — сказал мистер Эндерби — Настоящее чудо!

— А потом, — сказала Эмили, закрепляя свой успех, — у меня, естественно, есть доступ к родственникам Джима. Я могу провести вас к ним в качестве своего друга, а так там перед вашим носом просто захлопнут дверь.

— Неужели вы думаете, я не понимаю этого! — с чувством произнес мистер Эндерби, вспоминая кое-какие прошлые свои неудачи.

Перед ним раскрывалась великолепная перспектива. Ему везло тут во всех отношениях. Сначала — счастливая случайность с футбольным конкурсом, а теперь вот Эмили.

— Что ж, это дело! — горячо заверил он.

— Вот и хорошо, — сказала Эмили, оживляясь и тут же проявляя деловитость. — Итак, что же мы предпримем для начала?

— Я сегодня отправляюсь в Ситтафорд.

Он рассказал о случае, который свел его с майором Барнэби: «Не забудьте, он из тех стариканов, которые смертельно ненавидят газетчиков. Но не мог же он выставить за дверь малого, только что вручившего ему пять тысяч фунтов?»

— Да, это было бы неудобно, — согласилась Эмили — Ну а раз вы едете в Ситтафорд, я еду с вами.

— Прекрасно, — сказал мистер Эндерби. — Правда, я не знаю, найдем ли мы там где остановиться. Насколько мне известно, там есть Ситтафорд-хаус и несколько небольших коттеджей, принадлежащих таким, как Барнэби.

— Устроимся как-нибудь, — сказала Эмили — Я уж обязательно что-нибудь найду.

Мистер Эндерби мог быть уверен, что человек с таким характером успешно преодолеет все препятствия.

Так они подошли к разрушенному замку, но, не уделив ему нисколько внимания, уселись на обломке стены, на не слишком палящем солнышке, и Эмили продолжала развивать свои идеи:

— Я отношусь к этому делу без всяких сантиментов, совершенно серьезно. И для начала должна вам заявить, что Джим не совершал убийства. И это не потому, что я люблю его, или хочу сказать, что у него замечательный характер, или еще что-нибудь в этом роде. Просто жизненный опыт. Видите ли, я с шестнадцати лет жила совершенно самостоятельно. С женщинами я, собственно, не стремилась к дружбе и очень мало знаю их, зато я знаю мужчин. А если девушка не может правильно оценить мужчину и понять, что ее ожидает, она нс преуспеет в жизни. Я преуспела. Я работаю манекенщицей у «Люси» и должна вам сказать, мистер Эндерби, чтобы добиться такого места, нужно немалое искусство.

Так вот, я утверждаю, что знаю мужчин, и могу определенно сказать, что Джим — человек слабохарактерный. Возможно, — сказала Эмили, забыв о своей роли поклонницы сильных мужчин, — поэтому-то он мне и нравится. Я чувствую, что могу расшевелить его, чего-то от него добиться. И я могу себе представить много всякого рода поступков, на которые сумела бы толкнуть его, даже на преступление. Но убийство! Her! Да он бы просто не смог оглушить человека этим предметом. Он бы наверняка стукнул его не так, если бы даже и стукнул. Не сумел бы. Он слишком нежное создание, мистер Эндерби. Он не переносит даже, когда убивают ос. Он всегда пытается выпустить их из окна, не трогая, и они обычно его жалят. Впрочем, хватит об этом. Вам надо только прислушаться к моим словам и исходить из того, что Джим невиновен.

— Вы считаете, что кто-то умышленно пытается обвинить его? — спросил Чарлз Эндерби в сугубо журналистской манере.

— Нет, не думаю. Видите ли, никто не знал, что Джим едет повидаться с дядей. Конечно, с уверенностью сказать нельзя, но я отношу это за счет совпадения и невезения. Что нам надо найти, так это еще кого-то, у кого есть мотив для убийства капитана Тревильяна. Полиция уверена, что это дело рук «своих» и никакой это не бродяга, а окно сломано для отвода глаз. Оно ведь было не закрыто.

— И это все вы узнали в полиции?

— По сути дела, да, — ответила Эмили.

— Что это значит — по сути дела?

— Горничная в гостинице рассказала мне, а ее сестра замужем за констеблем Грейвзом, так что ей, конечно, известно, что думает полиция.

— Хорошо, — сказал Эндерби. — Значит, не грабители. Работали «свои».

— Верно, — подтвердила Эмили — И полиция, вернее, инспектор Нарракот, а он, по-моему, очень здравомыслящий человек, начал выяснять, кому выгодна смерть капитана Тревильяна, а тут Джим торчит, словно гвоздь, так что они теперь и не подумают как следует разобраться с другими вариантами. Вот ими-то нам и придется заняться.

— Вот бы была сенсация, если бы мы с вами обнаружили настоящего убийцу! «Криминалист из „Дейли уайер“» — вот бы какой я получил титул. Впрочем, это слишком хорошо, чтобы быть правдой, — уныло добавил он. — Такие вещи происходят только в романах.

— Глупости, — сказала Эмили — Такие вещи происходят со мной.

— Вы восхитительны! — снова не удержался Эндерби.

Эмили вытащила маленькую записную книжку.

— Теперь систематизируем информацию. Джим, его брат, сестра и тетя Дженнифер получают равные суммы после смерти капитана Тревильяна. Сильвия — это сестра Джима, — она и мухи не обидит, но я не сказала бы этого о ее муже, это мерзкое животное. Творческая, видите ли, натура. Отвратительный тип, имеет любовниц и все такое прочее. Похоже, что с деньгами у него туго. Деньги, которые им предстоит получить, фактически принадлежат Сильвии, но это не имеет никакого значения. Он сумеет быстро их выманить у нее.

— Похоже, чрезвычайно неприятная личность, — сказал мистер Эндерби.

— Да. Но интересен и весьма смел в некотором отношении. Женщины так и липнут к нему. Зато мужчины, настоящие мужчины, его не переносят.

— Значит, это подозреваемый номер один, — сказал мистер Эндерби, тоже делая пометку в блокноте. — Выяснить, где он побывал в пятницу, легко, под предлогом интервью с популярным романистом в связи с убийством. Как вы находите, а?

— Замечательно, — сказала Эмили. — Затем идет Брайан, младший брат Джима. Он как будто в Австралии, но ведь мог и вернуться. Людям свойственно иногда совершать поступки без предупреждения.

— Может быть, ему телеграфировать?

. —Телеграфируем. Ну а тетя Дженнифер, я полагаю, к этому отношения не имеет. Судя по тому, что я о ней слышала, человек она удивительный и с характером. Однако она ведь была все-таки в Эксетере, не так уж и далеко… Она могла приехать навестить брата, а он маг сказать что-нибудь неприятное о ее муже, которого она обожает, и она могла прийти в ярость, схватить эту штуку и ударить его.

— Вы и в самом деле так думаете? — с недоверием спросил мистер Эндерби.

— Нет, не думаю. Но, впрочем, кто знает?.. Потом, конечно, идет этот ординарец. Он получает по завещанию только сто фунтов и, кажется, доволен. Но опять же — кто знает?.. Его жена — племянница миссис Беллинг. Вы знаете миссис Беллинг, что содержит «Три короны»? Пожалуй, поплачу-ка я по возвращении у нее на плече. Кажется, это такая добрая, романтическая душа. Она, конечно, пожалеет меня, — ведь моему возлюбленному предстоит отправиться в тюрьму, и у нее может сорваться с языка что-нибудь полезнее для нас. Ну и потом есть еще этот Ситтафорд-хаус. И знаете, что меня удивляет?

— Нет. А что?

— Эти дамы. Ну те, что сняли дом капитана посреди зимы. Чрезвычайно странное обстоятельство.

— Да, необычное, — согласился мистер Эндерби. — И в основе его может быть что-то такое, что имеет отношение к прошлому капитана Тревильяна. А история со спиритическим сеансом тоже довольно подозрительна. Я думаю, не написать ли мне о ней в газету? Получу суждения на этот счет сэра Оливера Лоджа и сэра Артура Конан Дойла[34], каких-нибудь актрис, других читателей.

— Что за история со спиритическим сеансом?

Мистер Эндерби тут же изложил ее во всех подробностях. Ведь все связанное с убийством было ему уже так или иначе известно.

— Странно, не так ли? — закончил он. — Я позволю себе сказать, наводит на размышления. А может быть, что-то и есть в этом. Я впервые по-настоящему сталкиваюсь с подобным случаем.

Эмили слегка поежилась.

— Терпеть не могу всякую чертовщину, — сказала она. — Только, похоже, действительно в этом что-то есть. Но какой ужас!

— В этом общении с духом я не вижу практического смысла. Если дух сумел сообщить, что капитан мертв, что же он не сказал, кто его убил?..

— Я чувствую, что именно в Ситтафорде должен быть ключ к разгадке, — задумчиво сказала Эмили.

— Да, нам нужно там как следует все разузнать, — сказал Эндерби — Я нанял машину и еду туда примерно через полчаса. Вам лучше отправиться со мной.

— Обязательно, — сказала Эмили. — А майор Барнэби?

— Он пошел пешком, — сказал Эндерби. — Сразу после коронерского следствия. Знаете, приглашал и меня составить ему компанию. И охота тащиться по такой грязи!

— А машина пройдет?

— Да. Сегодня как раз первый день, когда уже можно проехать на машине.

— Ну что ж, — сказала Эмили поднимаясь — Пора возвращаться в гостиницу. Я уложу чемодан и немного поплачу на плече миссис Беллинг.

— И пожалуйста, особенно не расстраивайтесь, — довольно глупо напутствовал ее мистер Эндерби — Полагайтесь во всем на меня.

— Именно это я и решила сделать, — сказала Эмили, полностью противореча своим намерениям — Так прекрасно, когда есть па кого положиться!

Эмили Трефусис в самом деле была весьма искушенной молодой женщиной.

Глава 12

Арест

По возвращении в «Три короны» Эмили посчастливилось наткнуться на миссис Беллинг, которая стояла в коридоре.

— Ой, миссис Беллинг! — воскликнула она. — А я сегодня днем уезжаю.

— Понимаю, мисс. Поездом четыре десять в Эксетер?

— Нет, я еду в Ситтафорд.

На лице миссис Беллинг отразилось крайнее любопытство.

— Да, я хотела спросить у вас, не подскажете ли, где бы я могла остановиться?

— Вы собираетесь там задержаться? — Любопытство возрастало.

— В том-то и дело. Ой, миссис Беллинг, не могли бы мы где-нибудь здесь с вами поговорить? Уделите минутку.

Явно обрадованная, миссис Беллинг повела ее в свой кабинет, небольшую уютную комнатку с топящимся камином.

— Разумеется, вы ведь никому ничего не скажете? — предупредила Эмили, прекрасно зная, что подобное начало только усиливает любопытство. И вызывает сочувствие.

— Конечно, мисс, ни в коем случае, — заверила миссис Беллинг, и в темных глазах ее загорелось нетерпение.

— Видите ли, мистер Пирсон, это…

— Молодой человек, который останавливался у меня в пятницу и которого арестовала полиция?

— Арестовала? На самом деле арестовала?

— Да, мисс, полчаса назад.

Эмили сильно побледнела.

— А вы не ошибаетесь?

— Ну нет, мисс. Наша Эми слышала от сержанта.

— Какой ужас! — сказала Эмили; она, конечно, ждала ареста, но от этого не легче. — Видите ли, миссис Беллинг, я обручена с ним. И он не преступник, нет. О Господи, как я боюсь! — И Эмили расплакалась.

Вот ведь только что она объявляла о своих намерениях Чарлзу Эндерби, а сейчас сама удивилась, с какой легкостью появились на глазах слезы. Плакать по заказу не такая простая задача. Но тут слезы оказались что-то уж чересчур настоящими. Это испугало ее. Нет, нет, ей ни в коем случае нельзя распускаться. Нужно держать себя в руках ради Джима! Решительность, логика, ясная голова — вот какие качества необходимы в этой игре. Разведение сырости еще никому никогда не помогало.

И в то же время она почувствовала облегчение, дав волю своим чувствам. В конце концов, поплакать входило в ее намерения. Слезы, несомненно, вызовут сочувствие миссис Беллинг, желание помочь. Так почему бы не поплакать от души, раз она все равно собиралась это сделать? Пореветь по-настоящему, так, чтобы пропали в этом реве все ее сомнения, волнения, страхи…

— Ну, ну, дорогая, успокойтесь, возьмите себя в руки, — сказала миссис Беллинг; она обняла Эмили большой материнской рукой за плечи, похлопала слегка по спине. — Разве я не уверяла с самого начала, что он не мог этого сделать! Такой славный молодой джентльмен. А в этой полиции — сплошные болваны, я всегда это говорила. Скорей всего, тут какой-нибудь бродяга. Ну не расстраивайтесь же, моя хорошая, все обойдется, вот увидите.

— Я страшно люблю его.

Дорогой Джим, милый беспомощный мальчишка, витающий в облаках Джим! Оказаться в такой ситуации из-за того, что сделал не то, что надо, и не тогда, когда надо! Какие же у тебя шансы против непоколебимого, решительного инспектора Нарракота?

— Мы должны его спасти, — всхлипнула она.

— Обязательно, обязательно, — успокаивала ее миссис Беллинг.

Эмили решительно вытерла глаза, всхлипнула последний раз и судорожно сглотнула. Подняв голову, она быстро спросила:

— Где можно остановиться в Ситтафорде?

Миссис Беллинг задумалась.

— Есть только одно место остановиться… Там есть большой дом, который построил капитан Тревильян, он сдан теперь даме из Южной Африки, и шесть коттеджей он построил. Так вот, коттедж номер пять занимают Куртис, что был садовником в Ситтафорд-хаусе, и миссис Куртис. Она сдает летом комнаты, — капитан разрешал ей. Больше вам негде остановиться, это уж точно. Кузнец — у него жена ждет восьмого, там и угла свободного не найдется. Есть еще почта, так у Мэри Хиберт своих шестеро, да еще золовка живет с ними. Ну, а как вы думаете добираться до Ситтафорда, мисс? Вы машину нанимаете?

— Я еду с мистером Эндерби.

— Ах так! А где же он остановится?

— Наверное, ему тоже придется устроиться у миссис Куртис. У нее ведь найдутся комнаты для обоих?

— Не знаю, не знаю… Прилично ли это для молодой леди, — сказала миссис Беллинг.

— Он мой двоюродный брат, — сказала Эмили.

О, она хорошо почувствовала, что затронуть нравственные принципы миссис Беллинг — значит настроить ее против себя.

Лицо хозяйки прояснилось.

— Ну тогда ничего, — нехотя согласилась она. — А если не подойдет, если у миссис Куртис вам окажется неудобно, вас устроят в большом доме.

— Простите меня за то, что я была такой идиоткой, — сказала Эмили, еще раз вытирая глаза.

— Это так естественно, моя дорогая. И вам от этого легче.

— Да, — подтвердила Эмили, не покривив душой — Мне намного лучше.

— Наплакаться да выпить хорошего чая — кет средства лучше, а чашку чаю, моя дорогая, я вам мигом устрою, пока вы не отправились на этот холод.

— Ой, спасибо, но мне совсем не хочется.

— Ничего, что не хочется, — сказала миссис Беллинг, — обязательно надо выпить. — И, решительно поднявшись, она двинулась к двери. — И скажите от меня Амелии Куртис, чтобы присматривала за вами, следила, чтобы вы как следует ели и не расстраивались.

— Вы так добры, — сказала Эмили.

— А я уж буду держать ухо востро, — сказала миссис Беллинг, отдаваясь во власть романтического настроения. — Я тут слышу много такого, что и не доходит до полиции… И все, что мне станет известно, я сообщу вам, мисс.

— Правда?

— Ну еще бы! Да не волнуйтесь вы, моя дорогая, вызволим мы скоро вашего голубчика.

— Мне надо пойти уложить вещи, — сказала, поднимаясь, Эмили.

— Я пришлю вам чай, — сказала миссис Беллинг.

Эмили пошла наверх, уложила в чемодан свое немногочисленное имущество, умылась холодной водой, слегка попудрилась.

«Тебе надо выглядеть прилично, — сказала она сама себе, глядя в зеркало; потом добавила пудры, чуть подрумянилась. — Любопытно, — заметила она, — мне ив самом деле стало легче. Стоило немного поступиться и внешностью».

Она позвонила. Тотчас явилась горничная (сочувствующая, сестра жены констебля Грейвза). Эмили вручила ей фунтовую бумажку и попросила не забывать направлять к ней информацию: любую, какую только ей удастся заполучить от полицейских. Девушка кивнула.

— К миссис Куртис в Ситтафорд? Обязательно, мисс. Все, что только раздобуду. Мы все вас так жалеем, мисс, я не в состоянии это передать. Я только и твержу: «Ты попробуй представь себе, что это случилось бы с тобой и Фредом!» Я бы с ума сошла, это уж точно. Все, все, что услышу, все передам вам, мисс.

— Вы ангел, — сказала Эмили.

— На днях купила у «Вулворта» шестипенсовик[35] «Убийство Сиринга» — такая похожая история. И вы знаете, мисс, что помогло найти настоящего убийцу? Просто кусочек обыкновенного сургуча. А ваш джентльмен очень красивый, ведь верно, мисс? Совсем не то что на фотографии в газетах. Ну, конечно, я сделаю все, что смогу, ради вас, мисс, ради него.

И вот центр романтического притяжения — Эмили покинула «Три короны», разумеется, приняв предписанную миссис Беллинг чашечку чаю.

— Между прочим, — сказала она Эндерби, когда старенький «форд» рванулся вперед, — не забудьте, что вы мой двоюродный брат!

— Как так?

— Очень просто, — сказала Эмили, — нравы в поселке таковы, что это будет лучше.

— Замечательно! В таком случае я буду называть вас просто Эмили, — не растерялся Эндерби.

— Хорошо, кузен. А как тебя зовут?

— Чарлз.

— Хорошо, Чарлз.

Машина катилась в Ситтафорд.

Глава 13

Ситтафорд

Вид Ситтафорда привел Эмили в восторг. Примерно в двух милях от Экземптона они свернули с шоссе и ухабистой дорогой поехали в гору по зарослям вереска, пока не достигли расположенного справа на краю торфяника селения. Они миновали кузницу, почту, совмещенную с кондитерской, и узенькой дорогой проехали к веренице недавно построенных маленьких гранитных бунгало. У второго шофер по собственному почину остановился и объявил, что тут-то и проживает миссис Куртис.

Миссис Куртис оказалась маленькой, худенькой, седой женщиной, энергичной и говорливой. Она была взбудоражена сообщением об убийстве, которое достигло Ситтафорда только сегодня утром.

— Да, да, конечно, я приму вас, мисс, и вашего кузена тоже, если только он подождет, пока я приберу комнату. Надеюсь, вы не откажетесь и столоваться у нас? Ну кто бы мог подумать! Капитан Тревильян убит, а теперь расследование и всякое такое! С пятницы, с утра, мы отрезаны от мира. А сегодня утром пришло это известие, и меня просто ошеломило. «Капитана убили, — говорю я Куртису, — вот и доказательство, что зло в мире еще существует». Но что же это я угощаю вас тут разговорами, мисс! Проходите же, проходите. И молодой человек — тоже. Чайник у меня стоит, сейчас выпьете по чашечке чаю: вы, должно быть, замерзли в дороге, хотя сегодня, конечно, уже теплее. А снегу тут у нас было до десяти футов.

Под эту болтовню Эмили и Чарлзу Эндерби было показано их новое жилье. Эмили досталась маленькая чистая квадратная комнатка с видом на склон холма с ситтафордским маяком наверху. Комната Чарлза оказалась узкой, как щель, зато на фасадной стороне дома, с окном на улицу. В комнатушке этой помещались только кровать, крохотный комод и умывальник.

«Большое дело, что мы именно здесь! — заметил он себе, когда шофер, положив на кровать его чемодан, получил соответствующую мзду и удалился. — Я готов съесть свою шляпу, если за следующие четверть часа мы не узнаем необходимых подробностей о каждом живущем в Ситтафорде».

Десять минут спустя они сидели внизу, в уютной кухне, были представлены Куртису, довольно строгому на вид пожилому седому человеку, и угощались крепким чаем, хлебом с маслом, девонширскими сливками и яйцами вкрутую. Они ели, пили и слушали. В течение получаса им стало известно все необходимое о жителях маленького селения.

Первой была мисс Персехаус, которая жила в коттедже номер четыре: старая дева неопределенных лет и характера, приехавшая сюда лет шесть назад, по словам миссис Куртис — умирать.

— Но, хотите — верьте, хотите — нет, мисс, воздух Ситтафорда такой целебный, что она стала значительно здоровее, чем когда приехала. Чрезвычайно полезный для легких воздух. У мисс Персехаус есть племянник, который иногда навещает ее, — продолжала она — Он и сейчас вот приехал, находится у нее. Боится, чтобы деньги не ушли из семьи, вот зачем прикатил. Довольно унылое для молодежи время года. Но есть много способов скоротать время, и его приезд стал прямо спасением для молодой леди из Ситтафорд-хауса. Бедное юное создание, подумать только, привезти ее в этакий домище среди зимы! Вот какие эгоистки бывают матери. А ведь эта молодая леди прехорошенькая. Ну, мистер Рональд Гарфилд и старается бывать там почаще, не забывая при этом и о своей тетушке.

Чарлз Эндерби и Эмили обменялись взглядами.

Чарлз помнил, что Рональд Гарфилд упоминается как один из участников столоверчения.

— Коттедж с другой стороны от моего, под номером шесть, только что снял джентльмен по имени Дюк, — продолжала миссис Куртис. Если, конечно, его можно называть джентльменом. Впрочем, какая разница! Народ теперь все равно не очень-то разбирается — не то что раньше. Ему любезно разрешили распоряжаться участком. Застенчивый такой джентльмен. По виду вроде как из военных, только манеры у него не те. Не то что майор Барнэби. На него-то только взглянешь, сразу видно: военный.

Номер три — это мистера Рикрофта, маленького почтенных лет джентльмена. Говорят, он ездил раньше в заморские страны за птицами для Британского музея[36]. Натуралист он. Нисколько не сидит дома, все бродит по болоту, пока погода позволяет. И у него замечательная библиотека. Весь коттедж заставлен книжными шкафами.

Номер второй — это инвалида, капитана Вайатта, со слугой-индусом. Бедняга, как он мерзнет! Это я о слуге, не о капитане. Еще бы, он же из теплых краев, ничего удивительного. Жару они у себя нагоняют — просто страх. Как в печку попадаешь.

Номер первый — майора Барнэби. Живет один, сам по себе, я хожу к нему по утрам убираться. Очень он аккуратный, можно даже сказать — дотошный. С капитаном Тревильяном они были неразлучные друзья. И у обоих по стенам понавешены одинаковые заморские головы.

Что касается миссис и мисс Уиллет, вот уж кого никак не понять. Денег у них полно. Амос Паркер из Экземптона ведет их дела, так тот говорит, что счетов у них за неделю больше чем на восемь-девять фунтов. Вы не поверите, если сказать, откуда доставляют в этот дом яйца! Представьте себе, горничные возят их из Эксетера! И слугам все это не нравится, и я понимаю их и не осуждаю. Миссис Уиллет посылает их в Эксетер по два раза в неделю, да на автомобиле, и вот от такой-то хорошей жизни они хотят избавиться. И не спрашивайте, не спрашивайте меня! Странное это дело — такой интересной леди, как она, прятаться в этакой глуши. Ну ладно уж, ладно, вижу, чаю попили, надо мне убирать.

Она глубоко вздохнула, вздохнули и Чарлз с Эмили. Поток информации, вылившийся на них с такой стремительностью, прямо переполнил их.

Чарлз осмелился задать вопрос:

— Майор Барнэби уже вернулся?

Миссис Куртис остановилась с подносом в руках:

— Да, сэр, конечно. Как всегда, пришел пешком примерно за полчаса до вашего приезда. «Вы ли это, сэр? — крикнула ему я. — Неужели пешком из Экземптона?» А он так это невозмутимо в ответ: «Почему бы нет? Если у человека есть две ноги, ему не нужны четыре колеса. Так или иначе я, как вам известно, миссис Куртис, проделываю это раз в неделю». — «Да, сэр, но теперь — другое дело. Такое потрясение: и убийство и следствие. Удивительно, как вы нашли в себе силы для этого». Он только буркнул что-то и отправился дальше. Тем не менее выглядел он неважно. И это же чудо, что он проделал такой путь в пятницу вечером! Смело, можно сказать, в его-то возрасте. Такая прогулка, да еще мили три уже по снежной буре. Можете говорить что угодно, но нынешняя молодежь и в подметки старикам не годится. Этот мистер Рональд Гарфилд никогда бы такого не сделал, и еще я считаю, и миссис Хиберт, что на почте, — тоже и мистер Паунд, кузнец, — все мы считаем, что мистеру Гарфилду не следовало отпускать его одного. Ему надо было идти с ним. Если бы майор Барнэби пропал где-нибудь в сугробах, вина за это пала бы на мистера Гарфилда. Это уж точно. — И она с победоносным видом под звон посуды исчезла в мойке при кухне.

Мистер Куртис задумчиво переложил старую трубку из правого уголка рта в левый.

— Женщины, — произнес он, — много болтают. — После некоторой паузы он ворчливо добавил — А сами и половины того, о чем болтают, по-настоящему не знают.

Эмили и Чарлз приняли это заявление в молчании. Однако, убедившись, что за этим ничего больше не последует, Чарлз одобрительно пробормотал:

— Вы совершенно правы, совершенно.

— A-а, — сказал мистер Куртис и погрузился в приятное созерцательное молчание.

Чарлз поднялся.

— Я, пожалуй, пройдусь, навещу старика Барнэби, — вздохнул он. — Скажу ему, что фотографированием мы займемся завтра утром.

— Я пойду с тобой, — сказала Эмили — Я хочу знать, что он думает о Джиме и какие у него соображения по поводу преступления.

— У тебя есть что-нибудь на ноги, резиновые сапоги, например? Ужасная слякоть.

— Я купила какие-то Веллингтоны[37],— сказала Эмили.

— Ну до чего же ты практична, обо всем подумала.

— Увы, это не очень-то помогает выяснить, кто убийца, — вздохнула Эмили. — Но могло бы помочь совершить убийство, — задумчиво добавила она.

— Ну, меня не убивай, — сказал Эндерби.

Они вышли. Миссис Куртис тотчас вернулась в кухню.

— Они решили прогуляться к майору, — сказал мистер Куртис.

— A-а, — сказала миссис Куртис. — Ну и что ты об этом думаешь? Чем не парочка? Правда, говорят, для брака плохо двоюродное родство. Глухие потом родятся, немые, слабоумные всякие. Он-то в нее влюблен, сразу видно. А вот она — она тонкая штучка, вроде моей знаменитой тети Сары Белинды. Знает, чего хочет, и знает, что нужно мужчинам. Интересно, чего она сейчас добивается? И знаешь, что я думаю, Куртис?

Мистер Куртис что-то пробормотал.

— Этот молодой джентльмен, которого полиция задержала из-за убийства, он-то и есть предмет ее воздыханий, я убеждена в этом. И она явилась сюда поразведать, что-нибудь разузнать. И помяни мое слово, — сказала миссис Куртис, громыхнув посудой, — если уж тут можно что-то узнать, она обязательно узнает.

Глава 14

Мать и дочь

В тот самый момент, когда Чарлз и Эмили отправились навестить майора Барнэби, инспектор Нарракот сидел в гостиной Ситтафорд-хауса и пытался уяснить себе, что такое миссис Уиллет.

Он не мог встретиться с ней раньше, потому что по дорогам до сегодняшнего утра проехать было нельзя. Он по-разному себе ее рисовал, но такого, во всяком случае, не ожидал. Миссис Уиллет, а не он, оказалась хозяйкой положения.

Она энергично вошла в комнату: деловитая, подготовленная к встрече. Перед ним предстала высокая женщина, узколицая, с внимательным взглядом. На ней был замысловатый костюм из шелкового трикотажа, тонкие шелковые чулки, лакированные туфли на высоком каблуке. На руках — дорогие кольца, на шее — нити искусственного, но хорошей выделки жемчуга. Все это никак не вязалось с деревенской жизнью.

— Инспектор Нарракот? — сказала миссис Уиллет. — Мне понятно, что вы пожелали посетить этот дом. Такая трагедия! Просто невозможно поверить. И понимаете, мы узнали об этом только сегодня утром. Мы страшно потрясены. Не присядете ли, инспектор? А это вот моя дочь, Виолетта.

Он было и не приметил сразу девушку, которая вошла вслед за ней, высокую и довольно симпатичную, белокурую, голубоглазую девушку.

Миссис Уиллет села.

— Если бы только я могла вам помочь, инспектор! Я так мало знаю о бедном капитане Тревильяне, но если вам что-нибудь такое придет в голову…

— Спасибо, мадам… Несомненно, никогда не знаешь, что может пригодиться, а что — нет, — медленно проговорил инспектор.

— Я вас понимаю. Может быть, в доме и найдется что-нибудь, что сможет пролить свет на это ужасное событие, но я сильно сомневаюсь в этом. Капитан Тревильян увез все свои личные вещи. По-моему, он боялся, что я трону его рыболовные снасти. Славный он был человек. — Она слегка улыбнулась.

— Вы не были с ним знакомы?

— До того, как я поселилась в доме? Нет! А потом, потом я приглашала его несколько раз, но он так и не приехал. Ужасно застенчивый был, бедняжка. В этом-то и все дело. Я знала немало таких мужчин. Их называют женоненавистниками, говорят о них всякие глупости, а на самом деле всему виной постоянная застенчивость. О, если бы я только добралась до него, — решительно заявила миссис Уиллет, — я бы преодолела весь этот вздор. Такие мужчины требуют внимания.

Инспектор Нарракот начинал понимать оборонительную позицию капитана Тревильяна, занятую им по отношению к своим жильцам.

— Мы обе его приглашали, — продолжала миссис Уиллет. — Ведь правда, Виолетта?

— Да, да, мама.

— В сущности, в душе он простой моряк, — сказала миссис Уиллет. — А женщинам нравятся моряки, инспектор.

Получалось так, что разговор пока всецело вела миссис Уиллет. Инспектор Нарракот убедился, что она чрезвычайно ловкая женщина. Судя по ее поведению, она тут ни при чем, подумал инспектор. С другой стороны, может быть, и виновата?..

— Вот о чем бы я желал получить информацию… — сказал он и задумался.

— Я слушаю вас, инспектор.

— Майор Барнэби, как вам несомненно известно, обнаружил тело. Толчком для его открытия послужил случай, который произошел в этом доме.

— Вы хотите сказать?..

— Да, я имею в виду столоверчение. И вы простите меня…

Девушка слабо вскрикнула.

Он резко повернулся.

— Бедная Виолетта, — сказала миссис Уиллет. — Она была так расстроена. Конечно, и все мы были расстроены. Просто непостижимо! Я не суеверна, но тут уж в самом деле что-то совершенно необъяснимое.

— И это действительно произошло тогда?

Миссис Уиллет широко раскрыла глаза:

— Произошло ли? Конечно, произошло. Я подумала, что это шутка, очень жестокая шутка, дурного пошиба. Я подозревала Рональда Гарфилда…

— Что ты, что ты, мама! Я уверена, что это не он. Он поклялся, что он тут ни при чем.

— Я говорю, что подумала в тот момент, Виолетта. Чем же это могло быть, как не шуткой?

— Любопытно, — сказал инспектор. — И вы были очень расстроены, миссис Уиллет?

— Мы все были расстроены. Мы ведь просто дурачились, без всяких задних мыслей. Вы же знаете, как это бывает. Так приятно повеселиться зимним вечером. И вот неожиданно — это! Я была очень рассержена.

— Рассержена?

— Конечно. Я же подумала, что это кто-то нарочно пошутил.

— А теперь?

— Что теперь?

— Что вы думаете теперь?

Миссис Уиллет растерянно развела руками:

— Не знаю, что и думать. Это просто что-то сверхъестественное.

— А вы, мисс Уиллет?

— Я? — Девушка вздрогнула. — Я… я не знаю. Я никогда этого не забуду. Мне это по ночам снится. Я никогда больше не решусь заниматься столоверчением.

— Я думаю, мистер Рикрофт станет утверждать, что тут не могло быть никакой фальши, — сказала мать. — Он верит в подобные штуки. Правда, я склонна и сама верить. Чем это еще можно объяснить, как не посланием духа?

Инспектор Нарракот потряс головой. Разговор о столоверчении он завел, чтобы (Отвлечь внимание. Его следующим шагом было как бы случайное замечание:

— И не скучно вам здесь зимой, миссис Уиллет?

— О, здесь замечательно! Для нас такая перемена. Мы же, знаете, южно-африканцы.

Ее тон был живым и бесхитростным.

— Ах вот как? Из какой же вы части Южной Африки?

— Из Кейпа[38]. Виолетта никогда еще не была в Англии. Она очарована ею. Снег для нее — романтика. А дом этот и в самом деле очень удобен.

— И что же заставило вас забраться в такой далекий угол?

В его голосе прозвучало как бы неназойливое любопытство.

— Мы много читали о Девоншире, особенно о Дартмуре. Нам и на пароходе попалась одна книга — все о Видекомбской ярмарке. Я так мечтала посмотреть Дартмур!

— Почему же вы остановились на Экземптоне? Это ведь небольшой, малоизвестный городок.

— Ну, мы вот читали книжки, как я говорила, а потом на пароходе оказался молодой человек, который много рассказывал об Экземптоне. Город ему так нравился!

— Как же звали молодого человека? — спросил инспектор. — Он родом из этих мест?

— Как же его звали? Каллен, по-моему. Нет, Смит. Да что это со мной? И в самом деле не могу вспомнить. Вы же знаете, инспектор, как это бывает: знакомитесь на пароходе с людьми, собираетесь встречаться с ними, а сойдете на берег и неделю спустя уже не можете вспомнить их имен! — Она засмеялась. — Такой был замечательный мальчик! И не особенно красивый — рыжеватый, но премилая улыбка.

— И под впечатлением всего этого вы решили снять дом в здешних краях? — улыбнулся инспектор.

— Разве это такое уж сумасбродство с нашей стороны?

«Разумно, — подумал Нарракот, — весьма разумно». Он начал понимать приемы миссис Уиллет. Она старалась отвечать попреком на попрек.

— Значит, вы написали в агентство по аренде и навели справки о доме?

— Да, а они выслали нам сведения о Ситтафорде. Это оказалось как раз то, что мы хотели.

— Не согласился бы жить здесь в такое время года, — усмехнулся инспектор.

— Надо сказать, и мы — тоже, если бы жили раньше в Англии, — ответила миссис Уиллет.

Инспектор поднялся:

— Как вы узнали имя агента в Экземптоне, его адрес? Это, наверное, было нелегко?

Наступила пауза. Первая пауза в разговоре. Ему показалось, что он уловил досаду в глазах миссис Уиллет. На этот вопрос у нее не было готового ответа. Она повернулась к дочери:

— Как, Виолетта? Я что-то не могу припомнить.

В глазах девушки было иное выражение. Она выглядела испуганной.

— Ах да! — сказала миссис Уиллет. — Делфридж. Информационное бюро. Оно совершенно необыкновенно. Я всегда там навожу обо всем справки. Я попросила их назвать мне самого надежного агента, и они сообщили.

«Находчива, — подумал инспектор. — Очень находчива, но одной находчивости недостаточно. Я вас поймал, мадам».

Он произвел беглый осмотр дома. Не было ни бумаг, ни закрытых ящиков, ни запертых шкафов. Миссис Уиллет сопровождала его и бодро поддерживала беседу. Он поблагодарил ее, откланялся и направился к выходу. И тут, оглянувшись, увидел за ее спиной лицо девушки. Выражение его было вполне определенно — страх! Когда никто не наблюдал за ней, лицо выражало страх!

Миссис Уиллет продолжала говорить:

— К сожалению, у нас есть одно досадное обстоятельство. Домашняя проблема, инспектор. Слугам не нравится здесь, все грозятся в скором времени уехать. А весть об убийстве, кажется, их совсем всполошила. Не знаю, что делать. Наверное, придется взять в услужение мужчин. Именно это советует бюро по найму прислуги в Эксетере.

Инспектор что-то машинально ответил. Он не слушал ее болтовни. У него не выходило из головы выражение лица девушки. Да, миссис Уиллет, конечно, не откажешь в сообразительности. Но одной сообразительности тут мало. Если эти женщины не имеют ничего общего с капитаном Тревильяном, что же так встревожило Виолетту?

Он уже было переступил порог, продолжая размышлять над этой загадкой. И тут он использовал свой последний патрон.

— Между прочим, — сказал он, обернувшись, — вы ведь знакомы с молодым Пирсоном?

Последовала пауза. Потом миссис Уиллет заговорила:

— Пирсон?.. Что-то не припоминаю…

— А-ах! — раздалось в комнате позади нее, и послышался звук падения тела.

Инспектор моментально перешагнул порог и вошел в комнату.

Виолетта Уиллет лежала в обмороке.

— Бедная девочка! — расплакалась миссис Уиллет — Все это напряжение, и еще такой удар… Это дурацкое общение с духами, потом убийство… Она такая слабенькая… Я благодарю вас, инспектор… Да, да, пожалуйста, на диван. И если бы вы еще позвонили прислуге… Нет, думаю, больше вы ничем не сможете помочь. Большое вам спасибо…

Инспектор шагал по дорожке, угрюмо сжав губы. Он знал, что Джим Пирсон обручен с той очаровательной девушкой, которую он видел в Лондоне. Почему же Виолетта Уиллет падает в обморок при одном лишь упоминании его имени? Какая тут связь?

Выйдя за ворота, он в нерешительности остановился. Потом он вытащил из кармана маленькую записную книжку. В ней был список обитателей шести бунгало с краткими заметками против каждого имени. Похожий на обрубок указательный палец инспектора Нарракота остановился на записи против коттеджа номер шесть.

«Да, — сказал он себе. — Надо теперь заглянуть к нему».

Большими шагами он бодро двинулся вниз по дорожке и, взявшись за дверное кольцо, постучал решительно в дверь бунгало номер шесть, где проживал мистер Дюк.

Глава 15

Визит к майору Барнэби

Подойдя к парадной двери майора Барнэби, мистер Эндерби весело забарабанил в нее. Дверь тотчас распахнулась, и майор Барнэби с раскрасневшимся лицом появился на пороге.

— Ах, это вы? — сказал он без особого энтузиазма и собрался было сказать еще что-то, но взгляд его остановился на Эмили, и выражение лица его изменилось.

— Это мисс Трефусис, — представил ее Чарлз таким тоном, словно извлекал козырного туза. — Ей очень хотелось познакомиться с вами.

— К вам можно? — спросила Эмили с любезнейшей улыбкой.

— О, несомненно! Конечно, заходите! — запинаясь, сказал хозяин.

Попятившись в гостиную, он принялся зачем-то передвигать столы и стулья.

Эмили, по своему обыкновению, сразу приступила к делу:

— Видите ли, майор Барнэби, я обручена с Джимом, с Джимом Пирсоном. Естественно, я волнуюсь за него.

Двигая стол, майор так и остановился с открытым ртом.

— О, Господи! — сказал он — Плохо дело. Я даже не в состоянии выразить, как я об этом сожалею.

— Майор Барнэби, скажите начистоту, сами-то вы верите, что он виновен? Если да, так и скажите. Я предпочитаю, чтобы мне не лгали.

— Я не считаю, что он виновен, — громко и уверенно произнес майор Барнэби; раз-другой он энергично хлопнул по мягкому сиденью стула и сел лицом к Эмили. — Славный, славный малый. Но не забывайте, он может оказаться и слабовольным. Не обижайтесь, если скажу, что повстречайся на его пути соблазн, и он легко может свернуть в сторону. Но убийство — нет. И поймите, я знаю, что говорю, через мои руки прошло немало подчиненных. Теперь принято подшучивать над отставниками, но кое в чем, мисс Трефусис, мы все-таки разбираемся.

— Я в этом не сомневаюсь, — сказала Эмили. — Я вам очень благодарна за эти слова.

— Не выпьете ли виски с содовой? — предложил майор. — Боюсь, что больше ничего нет, — сказал он извиняющимся тоном.

— Спасибо, майор Барнэби, нет.

— Может быть, просто содовой?

— Спасибо, не надо, — сказала Эмили.

— Мне бы предложить вам чаю, — задумчиво произнес майор.

— Мы уже пили, — сказал Чарлз — У миссис Куртис.

— Майор Барнэби, — сказала Эмили, — и кто же, вы думаете, это сделал? Какие у вас на этот счет предположения?

— Нет, будь я проклят, если на кого могу подумать! — сказал майор. — Совершенно ясно, что туда вломился какой-то фрукт, ну а полиция теперь уверяет, что такого не могло быть. Впрочем, это их дело, значит, им лучше и знать. Говорят — никто не забирался, так, стало быть, никто и не забирался. Но только это невероятно, мисс Трефусис. Насколько я знаю, у Тревильяна в целом мире не было ни единого врага.

— И уж вам было бы известно, если бы кто-нибудь такой был? — проговорила Эмили.

— Ну конечно. Я-то уж знал о Тревильяне, наверное, побольше, чем многие его родственники.

— А не можете ли вы вспомнить что-нибудь такое… ну такое, чтобы хоть как-нибудь помогло?.. — спросила Эмили.

Майор потеребил свои коротенькие усы.

— Догадываюсь, догадываюсь о чем вы. Это как в книжках. Должно существовать какое-то незначительное обстоятельство, которое мне надлежит вспомнить, и чтобы оно оказалось ключом. Но нет, простите, ничего такого нет. Тревильян вел обычную, нормальную жизнь. Писем получал очень мало, а писал еще меньше. Инцидентов с женщинами у него в жизни не было, я уверен в этом. Нет, я озадачен, мисс Трефусис.

Все трое смолкли.

— А как насчет его слуги? — спросил Чарлз.

— Они вместе много лет. Абсолютно предан.

— Он недавно женился, — заметил Чарлз.

— Женился на очень скромной, приличной девушке.

— Майор Барнэби, — сказала Эмили, — простите, если что не так скажу, ко разве вы не испугались, узнав… о нем?

Майор потер нос, вид у него был смущенный, как и всегда, когда речь заходила о столоверчении.

— Да, не стану отрицать. Знал, что все это совершенная чушь, и все же…

— Все же каким-то образом почувствовали, что здесь что-то не так, — помогла закончить Эмили.

Майор кивнул.

— Вот это-то меня и удивляет… — сказала Эмили.

Мужчины выжидающе смотрели на нее.

— Я, может быть, не сумею точно выразить то, что хочу, — сказала Эмили, — но дело в следующем: вы говорите, что не верите в столоверчение, и все же, несмотря на ужасную погоду, несмотря на кажущуюся вам абсурдность всего происшедшего, вами овладело такое беспокойство, что вы решились отправиться и самолично убедиться, что с капитаном все в порядке. А вы не думаете, что это могло получиться из-за того… из-за того, что в атмосфере присутствовало нечто такое… Ну, я хочу сказать, — отчаянно продолжала она, не обнаруживая признаков понимания на лице майора, — хочу сказать, что у кого-то в голове, как и у вас, тоже было что-то. И это «что-то» вы каким-то образом почувствовали.

— Ну уж я не знаю, — произнес майор и снова потер нос — Конечно, — услужливо добавил он, — женщины, вот они действительно воспринимают подобные вещи всерьез.

— Женщины! — воскликнула Эмили, а себе под нос тихо добавила — Да, кажется, от этого никуда не денешься. — Она резко повернулась к майору — А что представляют собой эти дамы Уиллет?

— О, они… — Майор порылся в памяти. Он был не мастак давать характеристики. — Они, знаете ли, очень любезные… отзывчивые, ну, словом, в таком вот роде…

— И что это им вдруг потребовался такой дом, как Ситтафорд-хаус, да еще в это время года?

— Представления не имею, — ответил майор. — Да и никто этого понять не может, — добавил он.

— И вам не кажется это слишком странным? — не отступалась Эмили.

— Несомненно, это странно. Однако вкусы бывают всякие. Так и инспектор сказал.

— Глупости это, — сказала Эмили — Люди не совершают беспричинных поступков.

— Ну, не знаю, — осторожно возразил майор Барнэби. — Некоторые не совершают. Вы, мисс Трефусис, не совершите. А некоторые… — Он вздохнул и покачал головой.

— Вы уверены, что они не были раньше знакомы с капитаном Тревильяном?

Майор отверг это предположение. Тревильян обязательно сказал бы ему об этом. Нет, нет, он и сам был удивлен, как и всякий другой.

— Значит, и он находил это странным?

— Конечно. Я вам только что сказал, что все мы были того же мнения.

— А как миссис Уиллет относилась к капитану Тревильяну? — спросила Эмили. — Старалась избегать его?

У майора вырвалсялегкий смешок.

— Что вы, ни в коем случае. Прямо проходу ему не давала, все приглашала посетить их.

— О! — задумчиво протянула Эмили, помолчала немного и снова заговорила — Так она могла, и это вполне возможно, могла снять Ситтафорд-хаус с целью познакомиться с капитаном Тревильяном.

— Мм-да, — задумался и майор. — Полагаю, могла. Пожалуй, дорогой способ осуществлять свои намерения.

— Не знаю, — сказала Эмили. — С капитаном Тревильяном, наверное, трудно было познакомиться иным способом.

— Да, пожалуй, трудно, — согласился друг покойного капитана.

— Любопытно, — сказала Эмили.

— Инспектор тоже об этом подумал, — заметил Барнэби.

Эмили вдруг почувствовала, что ее раздражает этот инспектор Нарракот. Все, о чем она думала, казалось, уже было обдумано инспектором. Это уязвляло самолюбие молодой женщины, которая считала себя проницательнее других.

Она встала и протянула руку.

— Спасибо вам большое, — сказала она просто.

— Если бы только я вам побольше сумел помочь, — сказал майор.-^-Я прямой человек. А если бы был малость посметливее, может, и уловил бы что-нибудь такое, что послужило бы для вас ключом. Во всяком случае, вы можете располагать мною.

— Спасибо, — сказала Эмили. — Буду иметь в виду.

— До свидания, сэр, — откланялся Эндерби. — Я приду завтра к вам с камерой, понимаете?

Барнэби что-то буркнул.

Эмили и Чарлз возвратились к миссис Куртис.

— Зайдем ко мне, — обратилась Эмили к Эндерби. — Надо поговорить.

Она села на единственный стул, а Чарлз — на кровать. Сдернув шляпу, Эмили бросила ее в угол комнаты.

— Теперь послушай, — сказала она — Я думаю, что нашла некую отправную точку. Может быть, я права, может быть — нет, но, во всяком случае, есть мысль. Я уж тут всякого передумала по поводу этого столоверчения. Тебе ведь случалось этим заниматься, не так ли?

— Да, случалось иногда. Но, конечно, не всерьез.

— Разумеется, не всерьез. Такими вещами занимаются в дождливые дни и всякий раз обвиняют друг друга в подталкивании. Ну, словом, раз ты участвовал, ты знаешь, как это происходит. Стол начинает по буквам выдавать чье-то имя, имя кому-то известное. Очень часто его угадывают уже по начальным буквам, но считают, что все это пустое, и на самом-то деле ничего не получится, и в то же время стол, как говорят, подсознательно подталкивают. Я хочу сказать, что угадывание обязательно вызывает непроизвольный толчок, появляется следующая буква, и дело сделано. И бывает, чем меньше вы этого хотите, тем чаще так получается.

— Да, это верно, — согласился Эндерби.

— Я ни на миг не поверю в существование духов и тому подобного. Но предположим, что один из тех, кто участвовал в игре, знал, что капитана Тревильяна в эту минуту убивают…

— Ну, знаешь, — запротестовал Чарлз, — это уж чересчур!

— Необязательно же на самом деле так. Я думаю, что так могло быть. Мы просто строим гипотезу, вот и все. Мы предполагаем, что кто-то знал, что капитан Тревильян мертв, и не смог скрыть этого. Стол выдал его.

— Это, конечно, остроумно, — сказал Чарлз, — но я ни на минуту не поверю, что это правда.

— Мы допустим, что это правда, — решительно сказала Эмили. — Я уверена, что, раскрывая преступления, не надо бояться предположений.

— Да, да, я согласен, — сказал мистер Эндерби. — Мы допустим, что это правда, раз ты так хочешь.

— И что нам надо сделать, — сказала Эмили, — так это как следует изучить тех, кто участвовал в игре. Начнем с майора Барнэби и мистера Рикрофта. Да-а, представляется совершенно невероятным, чтобы кто-то из них был соучастником преступления. Затем идет этот мистер Дюк. Хм-м, в настоящий момент мы ничего не знаем о нем. Он совсем недавно приехал сюда, и вполне возможно, что он-то и есть этот зловещий неизвестный, участник какой-нибудь банды. Поставим против его имени букву «икс». И вот, наконец, мать и дочь. В них есть что-то страшно загадочное.

— Какая же им выгода от смерти капитана Тревильяна?

— На первый взгляд — никакой. Но если моя теория верна, какая-то связь тут должна быть. Нам надо выяснить, в чем же она состоит.

— Хорошо, — сказал мистер Эндерби. — Ну а если нет?

— Что ж, начнем все сначала, — сказала Эмили.

— Слушайте! — вдруг крикнул Чарлз.

Он поднял руку. Потом подошел к окну и раскрыл его, и Эмили тоже услышала звук, который привлек его внимание. Это был далекий звон большого колокола.

Снизу донесся взволнованный голос миссис Куртис:

— Вы слышите — колокол, мисс, вы слышите?

Эмили отворила дверь.

— Что это? — спросила она.

— Это колокол Принстона, мисс, недалеко, в двенадцати милях. Значит, убежал каторжник. Джордж, Джордж, да где же он? Звонят в колокол! Каторжник на свободе!

Она прошла в кухню, и ее не стало слышно.

Чарлз закрыл окно и снова сел на кровать.

— Жаль, что все происходит не так, — невозмутимо сказал он. — Что бы этому каторжнику сбежать в пятницу! Сразу бы наш убийца оказался вне подозрений. И никаких поисков: голодный, отчаявшийся преступник вламывается в дом, Тревильян обороняет свою крепость[39], негодяй наносит ему удар. Все так просто.

— Было бы… — со вздохом добавила Эмили.

— А тут, — сказал Чарлз, — он убегает тремя днями позже. Это же ну абсолютно не вписывается в сюжет.

И он печально покачал головой.

Глава 16

Мистер Рикрофт

На следующее утро Эмили проснулась рано. Будучи здравомыслящей молодой женщиной, она понимала, что сотрудничество с мистером Эндерби, пока утро как следует не наступило, маловероятно. Одолеваемая беспокойством, она не могла больше лежать в постели и решила прогуляться. Она пошла по дороге в сторону, противоположную той, откуда они приехали накануне вечером.

Эмили миновала ворота Ситтафорд-хауса, оставив их справа, и дорога скоро резко повернула вправо, пошла круто вверх на холм, вывела к широкой вересковой пустоши, превратилась в травянистую тропинку, а вскоре и вовсе пропала. Утро было превосходное — свежее, бодрящее, и вид — замечательный. Эмили поднялась на самую вершину Ситтафорд-Тора — фантастического нагромождения серого камня. Отсюда, с высоты, она посмотрела на заросли вереска, где, насколько хватало взгляда, не было видно ни селений, ни дорог. Под ней, на стороне Тора, — серые громады гранитных скал. Минуты две обозревая открывшийся перед ней пейзаж, она обернулась кинуть взгляд на север, откуда пришла. Прямо под ней был Ситтафорд; чуть сбоку от холма — квадратный серый массив Ситтафорд-хауса, за ним — вереница маленьких коттеджей. Далеко в долине виднелся Экземптон.

«Всегда лучше рассматривать все с такой высоты, — с восхищением подумала Эмили. — Как будто ты сверху заглядываешь внутрь кукольного дома».

Если б хоть минутное знакомство с Тревильяном! Но приходилось опираться на мнения других людей, а Эмили пока не знала случая, чтобы чья-нибудь оценка была более точной, чем ее собственная. Кет, впечатления других людей не годились для нее. Они, конечно, могут быть совершенно правильными, но ими нельзя руководствоваться. Нельзя, так сказать, пользоваться углом зрения другого человека.

С досадой размышляя на эту тему, Эмили вздохнула и отправилась дальше.

Она была настолько погружена в свои раздумья, что не замечала ничего вокруг. Она вздрогнула от неожиданности, обнаружив в нескольких футах от себя пожилого джентльмена небольшого росточка. Он учтиво держал в руке шляпу и довольно часто дышал.

— Извините, — сказал он. — Вы, вероятно, мисс Трефусис?

— Да, — сказала Эмили.

— Моя фамилия Рикрофт. Простите меня, пожалуйста, что обращаюсь к вам, но в таком небольшом обществе, как наше, всякие новости быстро узнаются, и, естественно, ваш вчерашний приезд стал всем известен, Смею вас уверить, что мы весьма сочувствуем вашему положению, мисс Трефусис. И мы все, как один, желали бы помочь вам.

— Очень мило с вашей стороны, — сказала Эмили.

— Ну что вы, что вы! — сказал мистер Рикрофт. — Прекрасная дама попадает в беду, простите мою старомодную манеру выражаться, и я… Одним словом, моя милая юная леди, если только я в силах помочь, вы вполне можете на меня рассчитывать. Прекрасный отсюда вид, не правда ли?

— Замечательный, — согласилась Эмили — Вересковые пустоши — замечательное место.

— Вы слышали, что прошлой ночью заключенный бежал из Принстона?

— Да. И его поймали?

— Кажется, еще нет. Впрочем, беднягу несомненно скоро изловят. Я думаю, не ошибусь, если скажу, что за последние двадцать лет никому не удалось убежать из Принстона.

— А в каком направлении Принстон?

Мистер Рикрофт протянул руку в сторону пустоши, на юг.

— Во-он там, примерно в двенадцати милях, если по прямой, через пустошь. А по дороге — шестнадцать миль.

Эмили слегка вздрогнула. Ей представился этот доведенный до отчаяния, преследуемый человек. Мистер Рикрофт наблюдал за ней и слегка кивнул.

— Да, да, — сказал он — То же самое ощущаю и я. Любопытно, как инстинкт наш восстает при мысли о преследовании человека, и это несмотря на то, что все эти люди в Принстоне — очень опасные преступники, такие люди, которых, вероятно, и вы и я как можно скорее бы посадили. — Он извинительно усмехнулся — И, опять же прошу прощения, мисс Трефусис, меня весьма интересует изучение преступности. Захватывающее занятие. Орнитология и криминология — два моих увлечения. Вот почему, — продолжал он после некоторого раздумья, — с вашего разрешения, мне бы хотелось присоединиться к вам в этом деле. Заняться расследованием преступления — моя давнишняя неосуществленная мечта. Доверьтесь мне, позвольте предоставить в ваше распоряжение мой опыт. Я много читал и глубоко изучил этот предмет.

Эмили с минуту молчала. Она поздравляла себя с удачей.

Ей предлагали из первых рук сведения о жизни, о той жизни, которой жили в Ситтафорде. «Угол зрения», — повторила Эмили про себя выражение, совсем недавно пришедшее ей в голову. В ее распоряжении уже был угол зрения майора Барнэби — без тени фантазии, незамысловатый, ясный. Охватывающий только факты и совершенно не улавливающий тонкостей. Теперь ей предлагался еще один, который, как она подозревала, мог открыть перед ней совсем иные горизонты. Этот маленький, сморщенный, высохший джентльмен много читал, глубоко изучил и хорошо знал человеческую натуру. И он горел любопытством, как это присуще человеку созерцающему, в противовес человеку действия.

— Пожалуйста, помогите мне, — просто сказала она. — Я так подавлена, так несчастна.

— Верю, дорогая моя, верю. Итак, насколько я понимаю ситуацию, старший племянник Тревильяна арестован и содержится под стражей, улики против него довольно просты и очевидны по сути. Я, разумеется, с вами откровенен. Вы должны мне позволить это.

— Конечно, — сказала Эмили. — И отчего бы вам верить в его невиновность, когда вы о нем ничего не знаете.

— Совершенно справедливо, — сказал мистер Рикрофт. — А вы, мисс Трефусис, вы сами — наинтереснейший предмет для изучения. Между прочим, у вас ведь корнуэльское имя, как у нашего бедного друга Тревильяна?

— Да, — сказала Эмили. — Отец у меня был корнуэлец, мать — шотландка.

— Ах вот как! — сказал мистер Рикрофт. — Очень интересно. Обратимся, однако, к нашей небольшой проблеме. Итак, для начала мы допустим, что молодой человек по имени Джим — его ведь зовут Джим, не так ли? — мы допустим, что этот Джим остро нуждался в деньгах, он приехал навестить дядю, он попросил у него денег, а дядя отказал. И тут Джим, вне себя от гнева, хватает это самое орудие убийства, что было у двери, и ударяет дядю по голове. Преступление было непредумышленное — глупая, безрассудная штука, к великому сожалению осуществленная. Значит, все это могло быть так. Но, с другой стороны, он, может быть, и рассердился на дядю, однако ушел. А какой-то человек зашел вскоре после него и совершил преступление. Это то, что предполагаете вы или, несколько иначе говоря, на что надеюсь я. Меня не устраивает, чтобы преступление было совершено вашим женихом, это было бы слишком неинтересно. Поэтому я выбираю второе: преступление совершено кем-то другим. Знал ли этот другой о ссоре, которая только что произошла? Может быть, ссора и на самом деле ускорила убийство? Вы меня понимаете? Кто-то задумал избавиться от капитана Тревильяна и хватается за эту возможность, рассчитывая, что подозрение обязательно падет на молодого человека.

Эмили посмотрела на события под этим углом зрения.

— В таком случае… — медленно качала она.

Мистер Рикрофт закончил за нее фразу.

— В таком случае, — живо сказал он, — убийца должен быть обязательно тесно связан с капитаном Тревильяном. Он должен проживать в Экземптоне. По всей вероятности, он должен был быть в доме либо во время ссоры, либо сразу после нее. И так как мы не в зале суда и можем свободно называть имена, имя слуги Эванса возникает перед нами как имя человека, отвечающего нашим условиям. Человека, который, вероятно, мог быть в доме, слышать ссору и ухватиться за представившуюся возможность. Наша следующая задача — узнать, выигрывает ли что-либо Эванс от смерти своего хозяина.

— По-моему, он получает кое-что по завещанию, — сказала Эмили.

— Это и может и не может быть достаточным мотивом. Нам придется выяснить, была ли у Эванса острая необходимость в деньгах. Нам следует также учесть и миссис Эванс. Я слышал, что недавно появилась миссис Эванс. Если бы вы, мисс Трефусис, изучали криминологию, вам был бы известен странный эффект браков между кровными родственниками, особенно в сельской местности. В Бродмуре[40] есть, по меньшей мере, четыре молодые женщины, с приятными манерами, но обладающие одной странностью характера — жизнь человека для них почти ничего не значит. Нет, нам нельзя не учитывать миссис Эванс.

— А что вы думаете, мистер Рикрофт, по поводу этой истории со столоверчением?

— Да-а, удивительная история. Чрезвычайно удивительная. Признаюсь, мисс Трефусис, я просто потрясен ею. А ведь я — возможно, вы уже слышали об этом, — я допускаю существование таинственных проявлений психики. До некоторой степени я верю и в спиритизм. Я уже написал подробный отчет и послал его в Общество психических исследований. Вполне достоверный и поразительнейший случай. Присутствует пять человек, и никому из них и в голову не могло прийти, что капитан Тревильян убит.

— А вы не думаете, что?.. — И Эмили запнулась. Не так-то легко было сказать ему, что, возможно, кто-то из этих пятерых причастен к преступлению, заранее знал о нем: ведь мистер Рикрофт сам был в числе их. И не то чтобы она заподозрила, что мистер Рикрофт каким-либо образом связан с трагедией, нет, просто она почувствовала, что прямо сказать об этом было бы не совсем тактично. И она избрала окольный путь — Все это меня очень заинтересовало, мистер Рикрофт, это действительно, как вы сказали, поразительное явление. А вы не думаете, что кто-то из присутствовавших, исключая, конечно, вас, был своего рода медиумом?

— Моя милая юная леди, я-то уж не медиум[41]. Я не обладаю для этого необходимой силой. Я всего лишь заинтересованный наблюдатель.

— А как насчет этого мистера Гарфилда?

— Неплохой малый, — сказал мистер Рикрофт. — Но не представляет собой ничего особенного.

— Хорошо обеспечен, наверное? — осведомилась Эмили.

— Мне кажется, полностью разорен, — сказал мистер Рикрофт. — Надеюсь, я правильно применяю это выражение. Приезжает сюда вытанцовывать перед своей тетей, на которую, как я выражаюсь, возлагает большие надежды. Мисс Персехаус — весьма проницательная леди и, видимо, понимает, чему обязана таким вниманием. А поскольку ей присущ особый сардонический юмор, она и заставляет его плясать под свою дудку.

— Мне бы хотелось познакомиться с ней.

— Да, вам придется познакомиться с ней. Она, несомненно, пожелает встретиться с вами. Увы, любопытство, дорогая мисс Трефусис, любопытство!

— Расскажите мне об этих дамах Уиллет, — попросила Эмили.

— Очарование, — сказал мистер Рикрофт. — Совершенное очарование. Разумеется, колониальное. Нет должной уравновешенности, надеюсь, вы меня понимаете. Несколько чрезмерно и их гостеприимство, всякие потуги на роскошество. Ну а мисс Виолетта — очаровательная девушка.

— Странно. Поселиться в таком месте на зиму… — сказала Эмили.

— Да, есть в этом что-то необычное. Но, с другой стороны, это даже логично. Мы, живущий здесь, часто тоскуем по солнцу, жаркому климату, нас манят качающиеся ветви пальм. Так и живущих в Австралии или в Южной Африке влечет наше старомодное Рождество со снегом и морозами.

«Интересно, — подумала про себя Эмили, — которая же из них сказала ему это?» Она-то считала, что нет никакой необходимости хоронить себя в деревне среди болот, для того чтобы встретить старомодное Рождество со снегом и морозами. Несомненно, мистер Рикрофт не видит ничего подозрительного в выборе дамами такого зимнего курорта. «Однако, — продолжала размышлять она, — это вполне естественно для орнитолога, занимающегося еще к тому же криминологией. По-видимому, Ситтафорд — идеальное место для мистера Рикрофта, и он не может и допустить, что оно для кого-нибудь может быть неподходящим».

Они медленно спустились по склону холма и шли уже по дороге.

— Кто живет в этом коттедже? — вдруг спросила Эмили.

— Капитан Вайатт. Инвалид. Боюсь, не слишком общителен.

— Он был приятелем капитана Тревильяна?

— Во всяком случае, не близким другом. Тревильян просто время от времени наносил ему визиты. Да Вайатт и не очень-то привечает посетителей. Угрюмый человек.

Эмили молчала. Надо было изыскать возможность посетить угрюмого капитана. Она не собиралась оставить без внимания чей-либо угол зрения.

Тут она вспомнила еще об одном участнике спиритического сеанса.

— А что вы скажете о мистере Дюке? — спросила она.

— О мистере Дюке?

— Ну да. Кто он такой?

— М-м-м, — замялся мистер Рикрофт. — Этого-то никто и не знает.

— Вот удивительно, — сказала Эмили.

— Собственно, в сущности, это не так, — сказал мистер Рикрофт. — Видите ли, Дюк вовсе не какая-нибудь загадочная личность. Я бы сказал, загадка только его социальное происхождение. Не поймите меня превратно. Вообще-то он исключительно хороший человек, — поспешил добавить он.

Эмили молчала.

— А вот и мой коттедж, — сказал мистер Рикрофт и после некоторой паузы предложил — Не окажете ли честь зайти, освидетельствовать?

Они поднялись по тропинке и зашли в дом. Интерьер был необыкновенен: все стены заставлены книжными полками. Эмили переходила от одной к другой, с любопытством читая названия книг. Тут были и оккультные науки, и новейшая детективная литература, но более всего трудов по криминологии и описаний всемирно известных судебных процессов. Книги по орнитологии занимали сравнительно небольшое место.

— Все это восхитительно, — сказала Эмили, — но мне пора возвращаться. Наверное, мистер Эндерби уже поднялся и ждет меня. Собственно, я еще и не завтракала. Мы договорились с миссис Куртис на половину десятого, а сейчас почти десять. Я страшно опаздываю, и все из-за того, что с вами было так интересно и вы проявили такое участие ко мне.

— Рад помочь… — пробормотал мистер Рикрофт, когда Эмили одарила его своим очаровательным взглядом. — Можете рассчитывать на меня. Мы с вами теперь сотрудники.

Эмили протянула ему руку, и он ощутил ее теплое пожатие.

— Так прекрасно, когда есть на кого положиться, — сказала она, повторив фразу, в эффективности которой имела возможность так быстро убедиться.

Глава 17

Мисс Персехаус

Когда Эмили вернулась, яичница с беконом была уже подана, и Чарлз ждал ее.

Миссис Куртис все еще волновалась по поводу беглого каторжника.

— Два года уже прошло с последнего побега, — сказала она. — Три дня тогда искали. Около Мортонхемпстеда нашли.

— Вы думаете, и этот пойдет туда? — спросил Чарлз.

Местные толки отвергали подобное предположение.

— Они никогда не идут по этому пути — все сплошная вересковая пустошь, а если выйти из нее — только небольшие городишки. Нет, скорее всего, он направится к Плимуту. Но раньше, чем он доберется туда, его схватят.

— Можно бы найти хорошее убежище среди скал, по ту сторону Тора, — сказала Эмили.

— Вы правы, мисс, и убежище есть. Оно называется пещера Пикси. Это — расщелина между скал, такая узкая, что даже трудно себе представить. Но внутри она расширяется. Говорят, кто-то из людей короля Карла[42]скрывался в ней две недели, а служанка носила ему с фермы еду.

— Я должен взглянуть на эту пещеру Пикси, — сказал Чарлз.

— Вы удивитесь, сэр, как трудно ее найти. Многие приезжающие летом на пикники ищут ее целыми днями и не находят. Ну а уж если вы найдете ее, обязательно бросьте булавку на счастье.

— А что, — сказал Чарлз, когда они с Эмили после завтрака прогуливались в саду, — что, если мне отправиться в Принстон? Поразительно, как удачно все складывается, когда тебе хоть немного везет. Вот я начал с обычного приза за футбольный конкурс и не успел еще разобраться, где я, как натыкаюсь на сбежавшего уголовника и убийцу. Чудеса!

— А как насчет фотографирования коттеджа майора Барнэби?

Чарлз посмотрел на небо.

— Хм, — произнес он — Пожалуй, скажу, что погода неподходящая. Мне надо крепко держаться за свой raison d'etre[43] и оставаться в Ситтафорде по возможности дольше, а перспективы становятся совершенно неясными. Э-э, я надеюсь, что ты не возражаешь, что я послал в газету интервью с тобой?

— Что ты, конечно нет, — машинально ответила Эмили. — И что я тебе наговорила?

— Да обычные вещи, которые интересны людям, — сказал мистер Эндерби. — «Наш специальный корреспондент встретился с мисс Трефусис, невестой Джеймса Пирсона, который арестован полицией по подозрению в убийстве капитана Тревильяна». Затем мой отзыв о тебе как о красивой, благородной девушке.

— Спасибо, — сказала Эмили.

— С короткой стрижкой, — продолжал Чарлз.

— Что ты этим хотел сказать?

— То, что у тебя короткая стрижка.

— Ну, это верно, — сказала Эмили — Но зачем об этом упоминать?

— Читательниц такое всегда интересует, — сказал Чарлз Эндерби. — Это было прекрасное интервью. Ты не представляешь себе, как трогательно, чисто по-женски ты говорила, что не перестанешь бороться за своего жениха, хотя бы против него ополчился весь мир.

— Так и сказала? — спросила Эмили, слегка морщась.

— А ты против? — озабоченно поинтересовался мистер Эндерби.

— О нет! — сказала Эмили. — Развлекайся, дорогой.

Мистер Эндерби с недоумением взглянул на нее.

— Ничего особенного. Просто эти слова были вышиты у меня на переднике, — сказала Эмили — Когда я была маленькой. На воскресном переднике. А на повседневном — «Не будь обжорой».

— А, понятно. Да, я добавил еще изрядно сведений о морской карьере капитана Тревильяна, упомянул о заморских идолах, раздобытых им, и намекнул о вероятности мести неизвестного жреца. Только намекнул, понимаешь.

— Ну, кажется, у тебя на сегодня уже совершено доброе дело, — сказала Эмили.

— А ты что успела? Ты поднялась довольно рано, бог знает когда.

Эмили стала рассказывать о своей встрече с мистером Рикрофтом. И вдруг осеклась. Эндерби, следуя ее взгляду, обернулся и увидел розовощекого, пышущего здоровьем молодого человека. Опершись на калитку, он всякими шумовыми эффектами старался привлечь к себе внимание.

— Прошу прощения, что помешал, — сказал молодой человек — Мне страшно неудобно, но это все тетя, она послала меня.

— О! — в один голос произнесли Чарлз и Эмили, ничего не понимая из этого объяснения.

— Да, да, — сказал молодой человек. — По правде говоря, моя тетя — настоящая фурия. Умеет получать свое, вы понимаете, что я имею в виду. Конечно, это дурной тон являться в такой момент, но если бы вы знали мою тетю… Впрочем, если исполните мою просьбу, вы с ней сами познакомитесь…

— Ваша тетя мисс Персехаус? — перебила Эмили.

— Совершенно верно, — сказал молодой человек с превеликим облегчением. — Значит, вы о ней уже слышали? Старуха Куртис, наверное, наговорила. Уж она-то наболтает, разве не так? Нет, нет, я не хочу сказать, что она плохой человек. Ну да ладно, дело в том, что тетя заявила, что хочет вас повидать, вот я и должен был явиться и передать вам это… А также приветы, поклоны и так далее. И если для вас не слишком затруднительно — она инвалид и совсем не выходит, — то было бы чрезвычайно желательно… Ну вы понимаете… Это всё чистое любопытство, так что если сослаться на головную боль или срочное письмо — словом, не мне говорить… И все в порядке, вам уже нечего будет беспокоиться.

— Однако я не прочь побеспокоиться, — сказала Эмили. — Я прямо с вами и отправлюсь. Мистеру Эндерби надо повидаться с майором Барнэби.

— Надо? — тихо изумился Эндерби.

— Да, надо, — решительно подтвердила Эмили, слегка кивнув, отпустила его и присоединилась на дороге к своему новому знакомому.

— Полагаю, вы мистер Гарфилд? — сказала она.

— Да, верно. Мне следовало представиться.

— Ничего, — сказала Эмили — Не так уж трудно было догадаться.

— Так чудесно, что вы сразу же и собрались, — сказал мистер Гарфилд — Многие бы девушки сочли это ниже своего достоинства. Но вы-то понимаете, что такое пожилые леди.

— А вы ведь живете не здесь, мистер Гарфилд?

— Конечно нет, — с жаром ответил Ронни Гарфилд — Вам приходилось когда-нибудь видеть такое забытое Богом место? Не очень-то тут веселое житье. Неудивительно, если кто и совершит здесь убийство… — И он замолк, испугавшись своих слов. — Послушайте, простите меня, такой уж я разнесчастный. Вечно что-нибудь не то брякну. Я совсем не хотел сказать то, что сейчас…

— Верю, что не хотели, — мягко сказала Эмили.

— Вот мы и пришли, — сказал мистер Гарфилд.

Он толкнул калитку, и они подошли по дорожке к небольшому коттеджу, такому же, как и остальные. В гостиной, обращенной в сад, стояла кушетка. На ней лежала почтенная леди с худым морщинистым лицом и с одним из самых острых и самых вопрошающих носов, какие Эмили когда-либо приходилось видеть. С некоторым затруднением леди приподнялась на локте.

— Итак, ты ее привел, — сказала ока. — Очень мило с вашей стороны, дорогая, навестить старую женщину. Но вы понимаете, что значит быть инвалидом. Ведь нужно же быть в курсе всех дел, и если не можешь пойти и выяснить все самолично, то вот приходится ждать, чтобы кто-нибудь пришел и рассказал. И не думайте, пожалуйста, что все это — обыкновенное любопытство, нет, здесь нечто гораздо более важное. Ронни, отправляйся красить садовую мебель. Под навесом, в конце сада. Два плетеных стула и скамейка. Краска и все необходимое там приготовлено.

— Хорошо, тетя Каролина — И послушный племянник удалился.

— Присаживайтесь, — сказала мисс Персехаус.

Эмили села на указанный стул. Странно сказать, она сразу же почувствовала определенное расположение, симпатию к этой довольно острой на язык больной женщине. Она, несомненно, ощутила какое-то родство с ней.

«Вот человек, — подумала Эмили, — который идет прямо к цели, идет своим путем и умеет повелевать людьми. Точно как я, только мне посчастливилось быть довольно привлекательной, а ей во всем приходится полагаться на характер».

— Я знаю, что вы та самая девушка, которая помолвлена с племянником Тревильяна, — сказала мисс Персехаус. — Я все о вас слышала, а теперь вижу вас, и мне совершенно ясны ваши возможности. Желаю удачи.

— Спасибо, — сказала Эмили.

— Терпеть не могу распускающих нюни женщин, — сказала мисс Персехаус. — Я предпочитаю тех, что принимают решения и действуют. — Она сурово взглянула на Эмили. — Вот вам, я думаю, жаль меня — лежит, мол, тут, ни встать, ни прогуляться?

— Нет, — задумчиво произнесла Эмили. — Не знаю, жалею или нет. Я полагаю, что человек, если у него есть решимость, может чего-то добиться в жизни. Если не тем, так иным путем.

— Совершенно верно, — сказала мисс Персехаус. — Приходится только смотреть на жизнь под другим углом, чем остальные.

— Углом зрения, — пробормотала Эмили.

— Как, как вы сказали?

И Эмили, насколько это было в ее силах, объяснила в общих чертах свою теорию, которую разработала в это утро, рассказала о том, как она уже успела применить ее на практике.

— Неплохо, — сказала мисс Персехаус, кивая головой. — Ну а теперь, моя дорогая, перейдем к делу. Будучи не дурой, я полагаю, что вы приехали в деревню подразузнать, что сможете, о людях и посмотреть, не имеет ли то, что вы узнали, какого-нибудь отношения к убийству. Итак, если вы хотите услышать что-нибудь о людях, я могу вам кое-что сказать.

Эмили не стала терять времени. Немногословно, по-деловому приступила к делу.

— Майор Барнэби?

— Типичный отставной офицер, недалек, — кругозор ограничен, склонен к ревности. Легковерен в денежных делах. Готов вложить деньги в дутое предприятие на Южном море, а у себя под носом и слона не заметит. Любит быстро разделываться с долгами и не любит тех, кто не вытирает ноги о коврик.

— Мистер Рикрофт? — спросила Эмили.

— Занятный маленький человечек, страшно самовлюблен. Капризен. Считает себя замечательной личностью. Думаю, он уже предложил вам свою помощь, чтобы разобраться в деле, опираясь на свои замечательные познания в криминологии.

Эмили призналась, что так оно и было.

— Мистер Дюк? — спросила она.

— Совершенно ничего не знаю об этом человеке, хотя и должна бы знать. Типичный случай: надо бы знать, а все-таки не знаю. Странно. Так вот бывает с именем — вертится у тебя на языке, а вспомнить не можешь.

— Миссис и мисс Уиллет? — спросила Эмили.

— Ах, Уиллет! — Мисс Персехаус в некотором возбуждении опять приподнялась на локте. — Ну да, мать и дочь. Сейчас я вам кое-что расскажу о них, моя дорогая. Может быть, это вам пригодится. Пройдите туда, к моему письменному столу, и выдвиньте маленький верхний ящик, тот, что слева. Да, да, правильно. Принесите мне чистый конверт, который там лежит.

Эмили принесла, как было велено, конверт.

— Не скажу, что это важно, скорей всего — нет, — сказала мисс Персехаус. — Все так или иначе лгут, и миссис Уиллет имеет полное право поступать как все.

Она взяла конверт и пошарила в нем рукой.

— Расскажу все по порядку. Когда эти южноафриканские дамы перебирались сюда со своими распрекрасными нарядами, с горничными и новомодными чемоданами, то мать с дочерью ехали на «форде», а горничные с чемоданами — на станционном открытом автомобиле. И естественно, это было, как вы понимаете, событием. Я смотрела в окно, когда они проезжали, и заметила, как цветная наклейка оторвалась от чемодана и закружилась на краю моего участка. А я терпеть не могу беспорядка и всяких валяющихся бумажек. Конечно, я отправила Ронни ее подобрать и собиралась выбросить. Но она оказалась такой яркой и красивой, что, пожалуй, пригодится для альбома, в который я наклеиваю вырезки для детской больницы. Больше бы я о ней и не вспомнила, если бы миссис Уиллет не раз и не два не подчеркивала то, что Виолетта никогда не покидала Африки, а сама она бывала только в Англии и на Ривьере.

— Вот как? — удивилась Эмили.

— Именно так. А теперь посмотрите сюда — Мисс Персехаус протянула Эмили ярлык; на нем было написано: «Мендельс-отель, Мельбурн». — Австралия — не Южная Африка, по крайней мере, раньше таковой не считалась. Полагаю, это не имеет особого значения, но за что купила, за то и продаю. И еще вот что я вам скажу. Я слышала, как миссис Уиллет называет свою дочку. Она зовет ее «Ку-у и-и», а это опять же характерно скорее для Австралии, чем для Южной Африки. Подозрительно это, замечу я вам. Зачем скрывать, что вы приехали из Австралии, если вы на самом деле оттуда?

— В самом деле странно, — сказала Эмили. — И почему это они явились сюда зимой?

— Конечно, это ведь бросается в глаза, — согласилась мисс Персехаус. — Вы у них уже побывали?

— Нет. Собиралась пойти сегодня. Только не представляю себе, что я им скажу.

— О, я вам сейчас устрою предлог, — бодро сказала мисс Персехаус. — Дайте-ка мне ручку, почтовую бумагу и конверт. Вот так. Теперь минутку — И после небольшой паузы она вдруг неожиданно разразилась страшным воплем: — Ронни, Ронни, Ронни! Что он — оглох? И что это он не идет, когда его зовут? Ронни! Ронни!

Ронни тут же примчался с кисточкой в руке.

— Что случилось, тетя Каролина?

— Что тут должно случиться? Я тебя зову, и все. Вчера у миссис Уиллет был к чаю какой-нибудь особенный торт?

— Торт?

— Торт, сандвичи, еще что-нибудь такое? Ох и туго ты соображаешь, мой мальчик. Ну что у вас там было к чаю?

— А, к чаю! Кофейный торт, — ответил едва пришедший в себя Ронни — Сандвичи с паштетом.

— Кофейный торт, — сказала мисс Персехаус. — Подойдет! — И весело принялась писать — Можешь идти красить, — обернулась она к Ронни. — И нечего стоять тут с раскрытым ртом! Аденоиды тебе удалили еще в детстве, так что причин нет.

Она написала:

«Дорогая миссис Уиллет!

Я слышала, у вас вчера к чаю подавали необыкновенно вкусный кофейный торт. Не будете ли вы столь добры и не дадите ли мне его рецепт? Знаю, что вы не откажете в моей просьбе ведь инвалиду только и разнообразия в жизни, что полакомиться. Мисс Тресрусис любезно обещала передать вам эту записку, потому что Ронни сегодня утром занят. А какой ужас с этим беглым каторжником!

Искренне ваша,

Каролина Персехаус».

Она положила записку в конверт, заклеила его, надписала.

— Вот вам, моя милая. Вы, вероятно, увидите, что у дверей околачиваются репортеры. Много их ехало в фордовском шарабане[44]. Так вы спросите миссис Уиллет, скажите, что вы от меня, и тогда проберетесь вовнутрь. Мне нет необходимости наставлять вас, чтобы вы там ничего не проморгали и воспользовались визитом наилучшим образом.

— Вы так добры, — сказала Эмили, — так добры!

— Я помогаю тем, кто сам способен себе помочь, — сказала мисс Персехаус. — Между прочим, вы не спросили, что я думаю о Ронни. Вероятно, он тоже в вашем списке. По-своему он неплохой молодой человек, но до жалости слаб. С горечью должна признаться, что за деньги он готов на что угодно. Подумать только, что ему приходится терпеть от меня! А мозгов не хватает понять, что он был бы мне в десять раз дороже, если бы время от времени возражал или посылал меня ко всем чертям. Да, остается еще капитан Вайатт. Этот, мне кажется, курит опиум. Его легко вывести из себя, и он становится самым невыносимым в Англии человеком. Ну вот, еще что-нибудь хотите узнать?

— Вроде бы нет, — сказала Эмили. — Но то, что вы рассказали, по-моему, заслуживает внимания.

Глава 18

Эмили посещает Ситтафорд-хаус

Весело шагая по дороге, Эмили еще раз отметила, как изменчиво утро. Все вокруг уже окутывал туман.

«Ужасное это место для жизни — Англия, — подумала она — Если не снег, не дождь, не пронизывающий ветер, так туман. А если и солнышко светит, то все равно такой холод, что зуб на зуб не попадает».

Ее размышления были нарушены довольно грубым голосом, раздавшимся прямо над ее ухом:

— Простите, вы случайно не видели бультерьера?

Эмили вздрогнула и повернулась. Через калитку к ней перегнулся высокий худой мужчина, темнолицый, седой, с налитыми кровью глазами. Одной рукой он опирался на костыль и с интересом разглядывал Эмили. Она без труда догадалась, что перед ней капитан Вайатт. Инвалид, владелец коттеджа номер три.

— Нет, не видела, — ответила она.

— Убежала… — сказал капитан Вайатт — Такое нежное создание — и совершенная дура. А тут эти машины…

— Я бы не сказала, что на дороге много машин.

— Летом много шарабанов, — хмуро заметил капитан Вайатт. — Утренняя прогулка из Экземптона за три шиллинга шесть пенсов. Подъем к ситтафордскому маяку, что на полпути от Экземптона, чтобы слегка заправиться.

— Да, но ведь сейчас не лето, — сказала Эмили.

— Все одно. Вот только что шарабан проехал. Наверное, репортеры отправились поглазеть на Ситтафорд-хаус.

— Вы хорошо знали капитана Тревильяна? — спросила Эмили.

По ее мнению, инцидент с бультерьером был просто предлогом, продиктованным откровенным любопытством капитана Вайатта. Она была совершенно уверена, что ее особа — сейчас главный предмет внимания в Ситтафорде, и не было ничего удивительного, что капитану Вайатту, как и всем, захотелось непременно посмотреть на нее.

— Откуда мне его хорошо знать? — сказал капитан Вайатт. — Он продал мне этот коттедж.

— Ну да, — ободряюще сказала Эмили.

— Скряга он был, вот что, — сказал капитан Вайатт. — По договору он должен был все сделать по вкусу покупателя. Но стоило мне рамы шоколадного цвета оттенить лимонным, и он потребовал с меня половину стоимости. По договору, мол, предусмотрен один цвет для всех коттеджей.

— Вы не ладили? — спросила Эмили.

— Да, мы вечно с ним скандалили, — сказал капитан. — Я и со всеми-то вечно скандалю, — добавил он в раздумье — В таких местах, как здесь, приходится учить людей, чтобы тебя не беспокоили. Постоянно стучатся, заходят, болтают. Я не против принимать гостей, когда я в настроении, но настроение должно быть у меня, а не у них. Чего уж хорошего — ходил тут, как лорд в своем поместье, заявлялся, когда ему вздумается! Теперь-то ко мне уж ни один черт не сунется, — с удовлетворением заключил он.

Эмили молча кивнула.

— А слуг лучше всего иметь туземцев, — сказал капитан Вайатт. — Они послушны. Абдулла! — взревел он.

Высокий индус в чалме вышел из коттеджа и остановился в почтительном ожидании.

— Заходите, угощу чем-нибудь, — пригласил капитан. — Посмотрите мой коттедж.

— Простите, — сказала Эмили, — но я тороплюсь.

— А вы не торопитесь, — сказал капитан Вайатт.

— Нет, надо, — возразила Эмили. — У меня назначена встреча.

— Никто теперь не ценит искусства жить, — сказал капитан. — Бегут на поезда, договариваются о встречах, всему определяют время, а все это — чушь. Поднимайтесь с солнцем, ешьте, когда вам захочется, не связывайте себя с днями и часами — вот что я вам посоветую. Я бы уж научил людей жить, если бы они ко мне прислушивались.

Результаты подобного достойного образа жизни не очень-то обнадеживающие, — подумала Эмили. Человека, более, чем капитан Вайатт, похожего на развалину, она еще и не встречала. Чувствуя, что в данный момент его любопытство в какой-то степени удовлетворено, она настояла на своем и отправилась дальше.

Дверь в Ситтафорд-хаусе была массивная, дубовая. Аккуратный шнур звонка, огромный проволочный коврик и до блеска начищенный почтовый ящик из желтой меди… Все, как отметила Эмили, было воплощением комфорта и солидности. Аккуратная традиционная горничная вышла на звонок.

По тому, как она холодно заявила, что «миссис Уиллет сегодня не принимают», Эмили заключила, что журналисты сделали свое черное дело.

— У меня записка к ней от мисс Персехаус, — сказала Эмили.

Это подействовало. На лице горничной отразилось колебание, ее отношение изменилось:

— Пожалуйста, проходите!

Эмили вошла в помещение, которое агенты по найму определяют как «хорошо оборудованную прихожую», оттуда ее провели в большую гостиную. Здесь ярко пылал огонь, налицо были следы пребывания женщины: несколько стеклянных тюльпанов, изящная рабочая корзинка, девичья шляпка, кукла Пьеро с необычайно длинными ногами. Она отметила отсутствие фотографий.

Вобрав в себя все, что можно было увидеть, Эмили принялась греть перед камином руки, когда открылась дверь и вошла девушка примерно ее лет. Эмили обратила внимание, что она прехорошенькая, красиво и дорого одета. Она подумала также, что не часто встретишь девушку в таком нервозном состоянии. Нет, обнаружить это было не так просто, — ведь мисс Уиллет пыталась держаться непринужденно и приветливо.

— С добрым утром, — сказала она, подходя и протягивая руку — Мне очень жаль, но мама не могла выйти, она все утро в постели.

— Ах, какая досада! Боюсь, что я пришла не вовремя.

— Нет, нет, что вы! Повар сейчас же напишет вам рецепт торта. Нам очень приятно оказать услугу мисс Персехаус. Вы у нее остановились?

Эмили, внутренне улыбаясь, подумала, что это, наверное, единственный дом в Ситтафорде, обитатели которого не знают определенно, кто она такая и почему здесь. В Ситтафорд-хаусе были свои отношения между хозяевами и прислугой. Прислуга, вероятно, знала о ней, хозяева — нет.

— Собственно, не совсем у нее, — сказала Эмили — Поселилась-то я у миссис Куртис.

— Конечно, коттедж страшно мал, а у нее ведь еще племянник, Ронни, не так ли? Думаю, что для вас и места бы не нашлось. Она замечательный человек, правда? Какой сильный характер, всегда думаю я. Я даже немного ее побаиваюсь.

— Она ведь, пожалуй, задира, а? — живо откликнулась Эмили. — А как соблазнительно быть задирой, особенно если люди тебе не возражают.

Мисс Уиллет вздохнула.

— Как бы я хотела уметь возражать людям! — сказала она — Нам все утро страшно надоедают репортеры.

— Ну конечно, — сказала Эмили — Это ведь дом капитана Тревильяна, того самого, что убили в Экземптоне?

Эмили пыталась установить истинную причину нервозности Виолетты, — ведь девушка была явно взвинчена. Что-то тревожило ее, и тревожило довольно сильно.

Эмили намеренно резко произнесла имя капитана. Девушка явно не прореагировала на него.

— Да. Вы думаете, это не страшно?

— Ну расскажите, если вам, конечно, не претит говорить об этом.

— Нет, нет, только с чего бы мне начать?..

— Ну, хотя бы с того столоверчения, — продолжала Эмили. — Я услышала о нем совершенно случайно, и мне показалось это очень интересно, то есть я хочу сказать, это ужас какой-то.

«Скорее всего, девичьи страхи, — подумала она про себя — Девичьи страхи, и ничего больше».

— Да, это был ужас, — сказала Виолетта. — Я никогда не забуду того вечера. Мы, конечно, подумали, что кто-то просто подурачился, правда, на наш взгляд, это была мерзкая шутка.

— Да, да…

— Не забыть мне, как все выглядели, когда включили свет. Вот мистер Дюк и майор Барнэби — они умеют владеть собой и никогда бы не признались, какое это произвело на них впечатление. А посмотрели бы вы, как майор Барнэби был по-настоящему напуган. Мне кажется, он поверил больше, чем кто-нибудь из нас. Ну а бедняга мистер Рикрофт! Я уж подумала, не случилось бы с ним сердечного приступа или еще чего-нибудь. А ведь он занимается исследованием психики, казалось бы, должен спокойно относиться к таким вещам. А Ронни — вы знаете Ронни Гарфилда? — тот выглядел так, будто ему и на самом деле явился какой-то дух. Даже мама ужасно расстроилась, я ее такой никогда не видела.

— Должно быть, настоящий призрак, — сказала Эмили. — Хотела бы я на него взглянуть.

— Нет, это в самом деле было ужасно. Мы все делали вид, что это просто шутка, но ведь в самом деле на это было вовсе не похоже. А потом майор Барнэби вдруг решил отправиться в Экземптон. Мы пытались не пустить его, уверяли, что можно погибнуть в такую погоду, но он все равно пошел. Мы еще посидели немного после его ухода, и нам всем было страшно. А потом, вот уже вчера вечером — нет, утром, — мы узнали эту новость.

— Так вы считаете, что это был дух капитана Тревильяна? — спросила Эмили с невольной дрожью в голосе. — Или, может быть, ясновидение… телепатия?..

— Я… я не знаю. Но я больше никогда не буду смеяться над такими вещами.

Вошла горничная со сложенным листком бумаги на подносе, вручила его Виолетте и удалилась.

Виолетта развернула листок, просмотрела его и передала Эмили.

— Это вам, — сказала она. — Словом, вы как раз вовремя. История с убийством очень расстроила слуг. Они считают, что жить здесь, на отшибе, опасно. Мама вчера, разговаривая с ними, вышла из себя и велела им складывать вещи. И вот после обеда они уезжают. Мы собираемся взять вместо них двух мужчин. Один будет вести дом, а второй — вроде швейцара и шофера. Думаю, это будет гораздо лучше.

— Слуги — просто глупцы, не правда ли? — сказала Эмили.

— Конечно, если бы еще капитана Тревильяна убили в этом доме…

— Кстати, как это вы решились поселиться здесь? — спросила Эмили, стараясь, чтобы вопрос прозвучал как можно непринужденнее, словно простое проявление любопытства.

— О, нам казалось, что это будет так интересно! — сказала Виолетта.

— А вы не считаете, что тут довольно скучно?

— Что вы, совсем нет! Мне нравится в деревне.

Однако глаза ее избегали встречи со взглядом Эмили. Лишь на миг мелькнуло в них подозрение, даже испуг. Она нетерпеливо заерзала на стуле, и Эмили довольно неохотно поднялась.

— Мне пора идти, — сказала она. — Я вам очень благодарна, мисс Уиллет. Надеюсь, что ваша мама скоро поправится.

— О, вообще-то она чувствует себя хорошо, только из-за слуг всякие волнения.

— Ну разумеется.

Незаметным ловким движением Эмили положила свои перчатки на маленький столик. Виолетта проводила ее к парадной двери, и они, сказав друг другу обычные приятные слова, распрощались.

Горничная, впуская Эмили, отворила дверь, когда же Виолетта закрыла ее за уходящей гостьей, не слышно было, чтобы в замке повернулся ключ. Медленно двигаясь к калитке, Эмили так и не услышала щелчка замка.

Посещение Ситтафорд-хауса подтверждало возникшее у Эмили подозрение, что в доме происходит что-то странное. Нет, она не думала, что Виолетта — прямая соучастница преступления (если, конечно, не притворялась очень умело), но что-то тут было не так. И это «что-то», по всей видимости, имело отношение к трагедии. Это «что-то» должно было как-то связывать Уиллетов и Тревильяна. Это «что-то» могло, наверное, пролить свет на загадку.

Эмили проворно вернулась, подошла к входной двери, повернув ручку, легко открыла ее и переступила порог. Прихожая была пуста. Эмили остановилась, не зная, что предпринять. Основание у нее было — перчатки, «забытые» в гостиной. Она стояла не шевелясь и прислушивалась. Нигде ни звука, кроме еле доносившихся сверху голосов. Как можно осторожнее Эмили проскользнула к лестнице и остановилась, устремив взгляд наверх. Затем она бесшумно и быстро поднялась на площадку. Это было уже рискованно. Вряд ли можно было уверять, что ее перчатки сами собой отправились на второй этаж, но желание подслушать было очень велико. Нынешние строители, рассудила Эмили, не делают порядочных дверей. Сквозь дверь доносятся звуки голосов. Следовательно, если подойти поближе, можно ясно услышать разговор, происходящий в комнате. Еще шаг… еще один… Голоса двух женщин. Несомненно, Виолетта и ее мать.

И вдруг разговор прервался. Послышался звук шагов. Эмили моментально ретировалась.

Когда Виолетта вышла из комнаты матери и спустилась вниз, она удивилась, увидев в прихожей свою недавнюю гостью, блуждающую, как потерянная собака.

— Перчатки, — объяснила Эмили. — Наверное, я их забыла у вас…

— Надеюсь, они здесь, — сказала Виолетта.

Они прошли в гостиную, и действительно, на маленьком столике, рядом с которым сидела Эмили, лежали «забытые» перчатки.

— Ах, спасибо! — сказала Эмили. — До чего же я безголовая! Все забываю.

— А сегодня перчатки нужны, — сказала Виолетта. — Такой холод.

И они снова простились, только на этот раз Эмили слышала, как в замке повернулся ключ.

Она шла по проезжей дороге, и у нее было над чем подумать. Ведь когда дверь на верхней площадке открылась, она отчетливо услышала фразу, произнесенную женщиной, что постарше, раздраженно и жалобно: «Б о-же мой! Я уже не могу этого вынести. Наступит ли наконец когда-нибудь вечер?»

Глава 19

Теврии

Когда Эмили возвратилась в коттедж, приятеля своего она там не застала. Он ушел, как объяснила миссис Куртис, с какими-то молодыми джентльменами, а для леди есть две телеграммы. Эмили взяла их, вскрыла и сунула в карман свитера; миссис Куртис проводила их жадным взглядом.

— Надеюсь, ничего плохого? — спросила она.

— Нет, нет, — ответила Эмили.

— Телеграммы всегда нагоняют страх, — сказала миссис Куртис.

— Безусловно, очень беспокоят.

В этот момент Эмили ничто не интересовало. Ей хотелось побыть одной. Надо было привести в порядок собственные мысли. Она поднялась наверх, к себе в комнату, и, взяв карандаш и бумагу, принялась за работу по ею самой разработанной системе. Она успела минут двадцать поупражняться таким образом, когда ее прервал мистер Эндерби.

— Привет, привет! Вот ты где! А Флит-стрит[45] все утро гоняется за тобой. Ты повсюду от них ускользала. Тут, конечно, не обошлось без моего участия: зачем тебя лишний раз волновать? Уж если дело касается моей Эмили, я постараюсь проявить инициативу. — Он сел на стул (Эмили расположилась на кровати) и довольно усмехнулся. — Зависть и злоба — вот уж верно! — сказал он — Я распределял между ними товар. Я их всех знаю и знаю, что кому надо. Слишком уж все хорошо, чтобы быть правдой. Я все время щиплю себя и чувствую, что вот-вот проснусь. Ты видела, какой туман?

— Надеюсь, он не помешает мне поехать в Эксетер, — сказала Эмили.

— Ты хочешь поехать в Эксетер?

— Да. Мне надо увидеться с мистером Дакрсом, моим поверенным. Он занимается защитой Джима и хочет со мной встретиться. Ну а раз уж я буду там, я думаю нанести визит и миссис Дженнифер, тетушке Джима. В конце концов, Эксетер — это полчаса езды… Я хочу сказать, она могла бы проскочить поездом, навернуть братцу по голове, и никто бы не заметил ее отсутствия. Понимаю, что это кажется маловероятным, но ведь всякое случается. Нет, нет, я совсем не за то, чтобы это была тетушка Дженнифер. Я бы предпочла, чтобы это был Мартин Деринг. Ненавижу подобных людей: претендует на роль зятя, а сам такие штучки выделывает, что так бы и заехала ему в физиономию.

— Неужели он такой?

— Можешь не сомневаться. Подходящий эксземпляр для убийцы. Постоянно телеграммы от букмекеров — швыряет деньги на скачках. Досадно только, что у него великолепное алиби. Мистер Дакрс сообщил мне об этом. Издатель, а потом, видите ли, литературный обед. Это же и респектабельно, и как-то неколебимо.

— Хм… литературный обед… — сказал Эндерби. — Вечером в пятницу. Мартин Деринг… Постой-ка, постой! Ну да, Мартин Деринг, я почти уверен в этом. Черт возьми, я даже совершенно уверен, но можно проверить. Я телеграфирую Карутерсу.

— О чем? — Спросила Эмили.

— Послушай, тебе известно, что я приехал в Экземптон в пятницу вечером? И я собирался еще получить кое-какую информацию от своего приятеля — газетчика Карутерса. Он обещал заехать ко мне в половине седьмого, перед тем как отправиться на какой-то литературный обед. Сказал, если не успеет, то черкнет строчку-другую. Так он не успел и написал мне.

— Какое это все имеет отношение к делу? — удивилась Эмили.

— Не спеши. Сейчас скажу. Так вот, приятель неплохо провел на обеде время и изрядно набрался. Кроме информации, которую я от него ждал, он постарался покрасочнее описать мне это сборище. Какие там произносились спичи, какими дураками выглядели такой-то известный писатель и такой-то драматург. Не преминул он сообщить и о том, что у него было отвратительное место за столом. С одной стороны от него пустовал стул Руби Мак-Эльмот, этой ужасной дамы, фабрикующей бестселлеры, с другой должен был сидеть Мартин Деринг, но он тоже отсутствовал. Карутерс пододвинулся поближе к хорошо известному в Блэкхите поэту и постарался использовать свое положение. Ты поняла, для чего я все это рассказывал?

— Чарлз! Дорогой! — расчувствовалась Эмили. — Так, значит, этот скот и не был на обеде?

— Вот именно.

— Ты уверен, что не ошибаешься?

— Убежден, что нет. И вот неудача, письмо-то я разорвал. Но можно телеграфировать Карутерсу. Он подтвердит.

— Есть, конечно, еще издатель, с которым он провел день. Но я склонна думать, что издатель собирался вернуться в Америку. Ну а если так, то в этом кое-что есть. Значит, он подобрал такого свидетеля, которого не так-то легко достать.

— Ты и в самом деле думаешь, что мы докопались? — спросил Эндерби.

— Похоже. Пожалуй, самое лучшее — обратиться к этому инспектору Нарракоту. Нам самим не добраться до американского издателя, который сейчас где-нибудь на борту «Мавритании» или «Беренгарии»[46]. Пусть полиция поработает.

— Боже мой! Если подтвердится, это будет сенсация! — воскликнул Эндерби — А раз так, то, я думаю, «Дейли уайер» может предложить мне не менее, чем…

Эмили безжалостно нарушила его честолюбивые мечты:

— Однако нам не следует терять голову и пускать все остальное на самотек. Я еду в Эксетер. Думаю, что вернусь не ранее чем завтра. А для тебя у меня есть дело.

— И что это за дело?

— А вот… — И Эмили описала свой визит к Уиллетам и привела странную подслушанную фразу. — Нам нужно точно знать, что произойдет сегодня вечером. Что-то тут не так.

— Действительно странно!

— Ну вот видишь. И еще одно: конечно, может быть, это совпадение, а может, и нет. Заметь, что слуги все внезапно ушли. Что-то необычное произойдет там сегодня, и тебе надо быть начеку и установить что.

— Ты хочешь сказать, что мне всю ночь предстоит продрожать под кустом?

— Ну ты же не против? Настоящий журналист ведь всегда готов пострадать за правое дело.

— Кто это тебе сказал?

— Не важно, кто, важно, что я это знаю. Так ты займешься этим?

— Разумеется. Я ведь тоже не хочу что-нибудь прозевать, — сказал Чарлз. Раз в Ситтафорд-хаусе сегодня должно что-то произойти, я буду там.

Тут Эмили рассказала ему о багажном ярлыке.

— Любопытно, — сказал мистер Эндерби. — Ведь в Австралии живет третий Пирсон, а? Самый молодой. Не то чтобы это что-то значило, но ведь, может быть, и существует какая-то связь.

— Ну вот, пожалуй, и все, — сказала Эмили. — А чем можешь порадовать меня ты?

— Хм, — сказал Чарлз. — Есть у меня тут одно соображение.

— Какое?

— А ты не рассердишься?

— Думаю, что нет. То есть я постараюсь выслушать тебя терпеливо и внимательно.

— Ну, дело в том… — начал Чарлз Эндерби, с сомнением поглядывая на нее. — Пойми, я не хочу никого обидеть. Словом, не думаешь ли ты, что судьба твоего молодца зависит от истинной правды?

— Ты хочешь сказать, что убил все-таки он? Но я уже говорила тебе с самого начала, что это вполне естественная точка зрения, но нам с тобой надо исходить из предположения, что он не убивал.

— Я не об этом, — ответил Эндерби. — Я тоже исхожу из предположения, что убил не он. Но вот насколько далеко то, что он рассказал, от того, что произошло на самом деле? Он сказал, что пришел к дяде, поговорил с ним и оставил его в добром здравии.

— Да.

— А не думаешь ли ты, что он мог прийти и застать дядю уже мертвым? Я допускаю, что он мог испугаться и побоялся говорить об этом.

Чарлз не без колебаний излагал свою теорию и с облегчением заметил, что Эмили не проявила признаков гнева. Она лишь чуть нахмурилась, задумчиво сдвинула брови.

— Я не собираюсь возражать, — сказала она — Все может быть. Мне это раньше не приходило в голову. Я знаю, что Джим не способен убить, но испугаться, глупо соврать, а потом держаться за свое вранье — это он может.

— Плохо, что нельзя пойти и спросить его об этом. Ведь свидание с ним с глазу на глаз не разрешат.

— Я могу поручить мистеру Дакрсу сходить к нему, — сказала Эмили — С адвокатом разговаривают без свидетелей. Сложность в том, что Джим ужасно упрямый: сказав что-либо однажды, он будет придерживаться своей версии.

— А это моя версия, и я буду придерживаться ее.

— Я рада, Чарлз, что ты напомнил мне о такой возможности, мне это в голову не приходило. Мы искали того, кто пришел после него, а если это произошло до?..

Ока остановилась, запутавшись в мыслях. Две совершенно различные теории вели в разные стороны. Одна предложена мистером Рикрофтом, и в ней ссора Джима с дядей была определяющим моментом. И вот — другая, по которой выходило, что Джим тут совершенно ни при чем. Эмили чувствовала, что прежде всего надо повидать врача, который первым осматривал тело. Если бы оказалось, что Тревильян мог быть убит, скажем, в четыре часа, это могло бы существенно изменить вопрос об алиби. Во-вторых, надо было потребовать от мистера Дакрса самым решительным образом убедить своего клиента в абсолютной необходимости говорить по этому пункту правду.

Она поднялась с кровати.

— Ну, — сказала она, — лучше подумай, как мне добраться до Экземптона. У кого-то в кузнице есть машина. Кажется, прескверная. Но, может быть, сходишь все-таки, договоришься? Сразу после обеда я и тронусь. Есть поезд на Эксетер в три десять. Это позволит мне сначала повидаться с врачом. Который час?

— Половина первого, — ответил мистер Эндерби, взглянув на часы.

— Тогда пойдем вместе договариваться насчет машины, — сказала Эмили. — Мне, правда, надо еще кое-что сделать до отъезда из Ситтафорда.

— Что же?

— Посетить мистера Дюзса. Это единственный участник столоверчения, с которым я не виделась.

— Мы будем идти мимо его коттеджа по пути в кузницу.

Коттедж мистера Дюка был последним в ряду. Эмили отодвинула щеколду на калитке, и они пошли по дорожке. А затем произошло нечто удивительное: открылась дверь, и из дома вышел человек. Этим человеком оказался инспектор Нарракот.

Он был изумлен. И Эмили, сколь высокого мнения о себе она ни была, смутилась. Впрочем, она тут же изменила свои намерения.

— Я так рада видеть вас, инспектор, — сказала она. — Я бы хотела, если можно, поговорить с вами кое о чем.

— С удовольствием, мисс Трефусис. — Он вынул часы. — Но, боюсь, вам придется быть очень краткой. Меня ждет машина. Я срочно возвращаюсь в Экземптон.

— Вот удача-то! — воскликнула Эмили. — Вы, может быть, подвезете меня, инспектор?

Инспектор довольно сухо ответил, что рад оказать ей услугу.

— Ты бы сходил за моим чемоданом, Чарлз, — сказала Эмили. — Он у меня уже приготовлен.

Чарлз немедленно удалился.

— Совершенно не ожидал встретить вас здесь, мисс Трефусис, — сказал инспектор Нарракот.

— Я же сказала «au revoir», — напомнила ему Эмили.

— Я тогда не придал этому значения.

— Вы слишком долго не придаете мне значения, — прямо сказала ему Эмили. — И знаете, инспектор, ведь вы ошиблись. Джим не тот человек, который вам нужен.

— Неужели?

— К тому же, инспектор, я вижу, что в глубине души вы согласны со мной.

— Почему вы так думаете, мисс Трефусис?

— Что вы делали у мистера Дюка? — вопросом на вопрос ответила Эмили.

Нарракот был явно смущен, а Эмили продолжала:

— Вы сомневаетесь, инспектор, вот в чем дело, сомневаетесь. Вы думали, что схватили того, кого надо, но сами в этом не уверены и поэтому еще что-то выясняете. Ну а у меня есть кое-что, что может вам помочь. Я расскажу вам по пути в Экземптон.

Послышались шаги, и появился Ронни Гарфилд. Выглядел он как школьник, прогуливающий уроки, — виноватый, затаивший дыхание.

— Мисс Трефусис, — начал он, — как насчет того, чтобы прогуляться сегодня днем, пока моя тетушка вздремнет?

— Не получится, — сказала Эмили — Я уезжаю в Эксетер.

— Как это? Совсем уезжаете?

— Нет, — сказала Эмили. — Завтра вернусь.

— О, тогда все в порядке.

Эмили вытащила из кармана свитера записку и протянула ему:

— Отдадите это вашей тете, хорошо? Рецепт кофейного торта. И скажите ей, что она успела вовремя: повар, как и все слуги, сегодня уезжает. Непременно скажите, ее это заинтересует.

Легкий ветерок донес далекий зов:

— Ронни, Ронни, Ронни!

— Это тетушка, — нервно вздрогнув, произнес Ронни. — Мне лучше пойти.

— Думаю, да, — согласилась Эмми. — У вас левая щека в зеленой краске, — крикнула она вслед.

Ронни исчез за тетушкиной оградой.

— А вот и мой приятель с чемоданом, — сказала Эмили. — Идемте, инспектор, я вам обо всем расскажу в машине.

Глава 20

Визит к тете Дженнифер

В половине третьего доктор Уоррен принял Эмили. Ему сразу понравилась эта деловая и привлекательная девушка. Ее вопросы были прямые и по существу.

— Да, мисс Трефусис, я вас отлично понимаю. Видите ли, в противоположность тому, что пишут в романах, точно установить время смерти чрезвычайно трудно. Я освидетельствовал тело в восемь часов. Могу определенно сказать, что два часа после смерти прошло. Насколько больше, это сказать трудно. Если бы меня спросили, могли ли его убить в четыре часа, я бы сказал: возможно, хотя лично я склонен считать, что это произошло в более позднее время. С другой стороны, тело не могло пролежать долго. Четыре с половиной часа — крайний предел для этого случая.

— Спасибо, — сказала Эмили. — Это все, что я хотела узнать.

Она успела на станцию к поезду три десять и отправилась затем прямо в гостиницу, где остановился мистер Дакрс.

Их беседа носила сугубо деловой характер — никаких эмоций. Мистер Дакрс знал Эмили еще маленькой девочкой, а когда она достигла совершеннолетия, стал заниматься ее делами.

— Вы должны быть готовы к неожиданностям, Эмили, — сказал он — Дела Джима Пирсона гораздо хуже, чем мы предполагали.

— Хуже?

— Да. К чему ходить вокруг да около! Выплыли факты, которые представляют его в очень неблагоприятном свете. Эти факты, по-видимому, и убедили полицию в его вине. Я бы действовал не в ваших интересах, если бы скрывал их от вас.

— Пожалуйста, расскажите мне.

Голос Эмили оставался спокойным. Какой бы удар ни обрушивался на нее, она не желала демонстрировать свои чувства. Совсем не чувствами собиралась она помочь Джиму Пирсону, а делом. И ей надо было сдерживать себя, сохранять присутствие духа.

— Нет никаких сомнений в том, что ему срочно были нужны деньги, — начал мистер Дакрс. — Я не хочу сейчас вдаваться в этическую сторону вопроса. Ясно, что Пирсон и ранее — скажем, используя эвфемизм, — одалживал деньги у своей фирмы без ведома правления. Он пристрастился к биржевой игре, и однажды, зная, что через неделю ему будут начислены дивиденды, он потратил деньги фирмы, чтобы купить акции, которые, по его мнению, должны были идти на повышение. Сделка оказалась удачной, деньги он возместил, и у него, по-видимому, не было никаких сомнений в честности этой операции. Очевидно, то же самое он проделал примерно неделю назад. Отчетность фирмы проверялась в определенные, установленные сроки, но по какой-то причине в этот раз проверка была передвинута на более ранний срок, и Пирсон оказался перед довольно неприятной дилеммой. Он полностью сознавал, как будут истолкованы его действия, и вместе с тем был совершенно неспособен вернуть недостающую сумму. Он испробовал все средства и обратился к последнему — примчался в Девоншир к дяде с просьбой помочь ему. Но капитан Тревильян наотрез отказал в помощи.

Мы, дорогая Эмили, не может воспрепятствовать выявлению этих фактов. Полиция уже добралась до сути. И вы ведь понимаете, мотив преступления весьма убедительный. Даже по смерти капитана Тревильяна Пирсон мог легко получить необходимую сумму от мистера Кирквуда в качестве аванса и тем избежать беды, а возможно, и уголовного преследования.

— О, идиот! — беспомощно произнесла Эмили.

— Согласен с вами, — сухо заверил мистер Дакрс. — И мне кажется, наш единственный шанс — доказать, что Джим Пирсон не знал об условиях завещания дяди.

Эмили задумалась. Наступила пауза. Затем она спокойно сказала:

— Боюсь, это невозможно. Все трое — Сильвия, Джим и Брайан — знали. Они часто говорили о богатом дядюшке из Девоншира, шутили по этому поводу, смеялись.

— Это печально, — сказал мистер Дакрс. — Печально, дорогая моя.

— Вы-то ведь не считаете его виновным, мистер Дакрс?

— Как ни странно, не считаю, — ответил юрист. — В некоторых отношениях для меня Джим Пирсон достаточно ясен. Он, если вы позволите, не может служить эталоном коммерческой честности, но я ни на миг не могу представить себе, чтобы он поднял руку на дядю.

— Это очень приятно, — сказала Эмили. — Хотела бы я, чтобы и полиция была того же о нем мнения.

— Совершенно верно. Но наши личные впечатления, наши мнения не имеют практического значения. Доводы против него, к несчастью, сильны. Не собираюсь скрывать от вас, милое дитя, выглядит он плохо. Я бы предложил в качестве защитника Лоримера, королевского адвоката[47],— живо добавил он.

— Мне хотелось бы знать еще одну вещь, — сказала Эмили. — Вы ведь, конечно, видели Джима?

— Разумеется.

— Я хочу, чтобы вы мне честно сказали, говорил ли он правду, всю правду — И она изложила соображения, высказанные Эндерби.

Юрист задумался.

— По-моему, передавая свой разговор с дядей, он говорил правду. Можно не сомневаться, что впечатление от разговора у него скверное, и можно допустить, что, если, возвращаясь, он обошел крутом и увидел в окно тело мертвого дяди, то так испугался, что решил не говорить об этом.

— Вот и я так думаю, — сказала Эмили. — Когда вы его увидите, не сумеете ли вы заставить его говорить правду? Это может очень изменить положение.

— Я попытаюсь. Тем не менее, — сказал он, помолчав с минуту, — мне все-таки кажется, что вы ошибаетесь. Известие о смерти капитана Тревильяна распространилось по Экземптону примерно в половине девятого, то есть когда последний поезд на Эксетер уже ушел. Джим Пирсон сел на первый утренний. Этот-то не слишком благоразумный шаг и обратил внимание на его действия, а отправься он любым другим дневным поездом, этого бы не случилось. Так вот, если допустить, что он обнаружил тело дяди вскоре после половины пятого, я думаю, он тут же бы и уехал. Ведь есть поезд в шесть с минутами и потом без четверти восемь.

— Это убедительно, — согласилась Эмили. — Я не думала об этом.

— Я выяснял у него мельчайшие подробности визита к дяде, — продолжал мистер Дакрс. — Он сказал, что капитан Тревильян заставил его снять ботинки и оставить их на пороге. Поэтому в холле и не обнаружили мокрых следов.

— А не говорил он о каких-нибудь звуках, ну о чем-нибудь таком, что выдавало бы чье-то присутствие в доме?

— Нет. Но я его спрошу.

— Спасибо, — сказала Эмили. — Если я напишу ему записку, вы передадите?

— Разумеется, подлежит прочтению.

— Там не будет ничего секретного.

Она прошла к письменному столу и нацарапала несколько слов:

«Дражайший Джим!

Не унывай. Все будет хорошо. Я работаю, как сто тысяч негров, чтобы установить правду. Какой же ты был идиот, мой дорогой!

Привет. Эмили».

— Вот, — сказала она.

Мистер Дакрс, прочитав, промолчал.

— Я старалась поразборчивее, — сказала Эмили, — чтобы тюремные власти могли прочесть. А теперь мне надо идти.

— Позвольте предложить вам чашку чаю.

— Спасибо, мистер Дакрс. Время не ждет. Я иду к тете Джима — Дженнифер.

В «Лаврах» Эмили сказали, что миссис Гарднер вышла, но скоро возвратится.

Эмили мило улыбнулась горничной:

— Я зайду, подожду ее.

— Не хотите пока поговорить с сиделкой Дэвис?

О, Эмили всегда была готова поговорить с кем угодно!

— Хочу, — немедленно ответила она.

Несколько минут спустя появилась сиделка Дэвис, накрахмаленная, любопытствующая.

— Здравствуйте. Я Эмили Трефусис, — представилась Эмили — В некотором роде племянница миссис Гарднер. То есть собираюсь стать ею, но мой жених Джим Пирсон арестован, что, я думаю, вам известно.

— Ах, такой страх! — сказала сиделка Дэвис — Мы прочитали об этом сегодня утром в газетах. Ужасная история! Но вы молодцом, вы, кажется, это хорошо перекосите — В голосе сиделки послышалась нотка неодобрения. Она считала, что больничные сиделки справляются со всякого рода переживаниями благодаря силе характера, что же касается остальных смертных, то они должны давать волю чувствам.

— Нельзя унывать, — сказала Эмили — Я надеюсь, вы согласитесь со мной. Я понимаю, как неловко быть связанной с семьей убийцы.

— Конечно, очень неприятно, — слегка оттаивая от этого знака внимания, сказала сиделка Дэвис — Но прежде всего — долг перед больным.

— Великолепно! — сказала Эмили. — Должно быть, тете Дженнифер очень приятно чувствовать, что у нее есть на кого опереться.

— Ну, конечно, — сказала сиделка, притворно улыбаясь. — Вы так добры. Но, разумеется, у меня были всякого рода любопытные случаи и до этого, ну вот, скажем, в предыдущем случае, когда я ухаживала…

Эмили пришлось терпеливо выслушать различные подробности сложного процесса развода и установления отцовства. Рассыпавшись в комплиментах по поводу такта, благоразумия и savoir faire сиделки Дэвис, Эмили незаметно вернулась к Гарднерам.

— Я совершенно не знаю мужа миссис Гарднер. Я не была с ним никогда знакома. Он ведь совсем не выходит из дома?

— Не выходит, бедный.

— Что же с ним такое?

Сиделка Дэвис углубилась в эту тему с профессиональным смаком.

— Значит, он может поправиться, — задумчиво проговорила Эмили.

— Он все равно будет очень слаб, — сказала сиделка.

— Да, но состояние его постепенно улучшается, ведь правда?

Сиделка с твердым профессиональным унынием покачала головой.

— Мало что может помочь в таких случаях…

У Эмили в ее маленькой записной книжке было перечислено то, что она назвала алиби тети Дженнифер. И вот ради проверки она как бы невзначай проронила:

— Странно подумать, что тетя Дженнифер была в кино, когда убивали ее брата.

— Да, весьма прискорбно, — сказала сиделка Дэвис. — Конечно, «она не могла знать, но все равно остается неприятный осадок.

Эмили пыталась узнать то, что ей нужно, не спрашивая об этом напрямую.

— Не было ли у нее какого-нибудь видения или предчувствия? — спросила она. — Не вы, когда она пришла, встретили ее в прихожей и заметили, что у нее какой-то необычный вид?

— Нет, — сказала сиделка, — не я. Я не видела ее до тех пор, пока мы не сели обедать, и выглядела она как всегда.

— Может быть, я что-то путаю, — сказала Эмили.

— Да, возможно, ее встретил кто-то другой, — предположила сиделка — Я сама вернулась довольно поздно. И я чувствовала себя виноватой за то, что надолго покинула пациента, но он сам меня просил, чтобы я пошла. — Она вдруг глянула на часы. — Ах, он просил у меня еще грелку. Мне надо этим заняться. Извините, мисс Трефусис.

Эмили милостиво отпустила ее и, подойдя к камину, нажала кнопку звонка.

Вошла неряшливая горничная с испуганным лицом.

— Как вас зовут? — спросила Эмили.

— Беатрис, мисс.

— Ах, Беатрис, в конце концов я, может быть, так и не дождусь своей тети — миссис Гарднер. Я хотела спросить ее о покупках, которые она сделала в пятницу. Вы не знаете, она вернулась с большим пакетом?

— Нет, мисс. Я не видела, как она входила.

— А это не вы говорили, что она возвратилась в шесть часов.

— Да, мисс. Она так и пришла. Я не видела, как она входила, но, когда я в семь часов понесла к ней в комнату горячую воду, я испугалась, потому что она лежала в темноте на кровати. „Ой, мадам, — сказала я, — вы меня так напугали“. — Я пришла давно, в шесть часов», — сказала она. И я не видела нигде большого пакета, — повторила Беатрис, усердствуя в своем желании помочь.

«До чего же все трудно! — подумала Эмили. — Столько надо всякого выдумывать. Сочинила уже и предчувствие, и пакет, но, насколько понимаю, надо еще что-то изобретать, если не хочешь вызывать подозрения».

— Ничего, Беатрис, это не так важно, — ласково улыбнулась она.

Беатрис вышла. Эмили вытащила из сумочки местное расписание, посмотрела в него. «Из Эксетера в три десять. Приходит в Экземптон в три сорок две. Дойти до дома брата и совершить убийство — какое дикое, жестокое слово, какая дикость весь этот вздор! — времени требуется, скажем, от половины до трех четвертей часа. Когда идут поезда назад? Есть один в четыре двадцать пять и еще, о котором говорил мистер Дакрс, в шесть десять, что приходит без двадцати трех семь. Годятся и тот и тот. Жаль, что нет причины подозревать сиделку. Она весь день отсутствовала, и никто не знает, где была. Не может же быть убийства без мотива! Конечно, я на самом деле не верю, что кто-то из этого дома убил капитана Тревильяна, но как-то утешительно знать, что могли бы. Ага, входная дверь!»

В прихожей послышался разговор, дверь открылась, и в комнату вошла Дженнифер Гарднер.

— Я Эмили Трефусис, — сказала Эмили. — Та самая, что обручена с Джимом Пирсоном.

— Значит, вы Эмили? — сказала миссис Гарднер, протягивая руку — Ну и сюрприз!

И вдруг Эмили почувствовала себя беспомощной и маленькой, совсем маленькой девочкой, которая совершает какую-то глупость. Необыкновенный человек тетя Дженнифер. Характер это, вот что. Характера тети Дженнифер хватило бы на двух и три четверти человека вместо одного.

— Вы пили чай, дорогая? Нет? Тогда попьем сейчас. Только минутку, я должна сначала пойти наверх, заглянуть к Роберту.

Странное выражение промелькнуло на ее лице, когда она произнесла имя мужа. Словно луч света скользнул по темной водной зыби. И глубокий красивый голос смягчился.

«Она боготворит его, — подумала Эмили, оставшись одна в Гостиной. — И все равно в ней есть что-то путающее. И по душе ли дядюшке Роберту такое обожание?»

Когда Дженнифер Гарднер вернулась и сняла шляпу, Эмили восхитилась ее гладкими, зачесанными от лба назад волосами.

— Вы пришли поговорить о делах, Эмили? Если нет, я вас очень понимаю.

— Не слишком-то много проку от их обсуждения, не так ли?

— Нам остается лишь надеяться, что они найдут настоящего убийцу, — сказала миссис Гарднер — Будьте добры, Эмили, позвоните. Я пошлю сиделке чаю. Не хочу, чтобы она тут болтала. Терпеть не могу больничных сиделок.

— Она хоть хорошая?

— Наверное. Во всяком случае, Роберт считает, что да. Мне она совсем не нравится и всегда не нравилась. Но Роберт говорит — гораздо лучше тех, что были раньше.

— Она и выглядит неплохо, — сказала Эмили.

— Глупости. Это с ее-то лапищами?

Эмили посмотрела, как длинные белые пальцы тети касаются молочника, щипчиков для сахара.

Вошла Беатрис, взяла чашку чаю, тарелку с печеньем и вышла.

— Роберт очень расстроен всем этим, — сказала миссис Гарднер. — Он вводит себя в такие странные состояния. Думаю, это все проявление болезни.

— Он не был близко знаком с капитаном Тревильяном?

Дженнифер Гарднер покачала головой.

— Он не знал его и не испытывал к нему интереса. Честно говоря, я и сама не могу особенно глубоко скорбеть по поводу его кончины. Он был жестоким, скупым человеком. Ему было известно, как нам тяжело. Бедность! Он знал, что, ссуди он нас вовремя деньгами, и Роберту стало бы доступно специальное лечение, которое могло поправить дело. Ну вот ему и воздалось.

Говорила она глухим, мрачным голосом. «До чего странная женщина, — подумала Эмили. — Красивая и жуткая, словно из какой-то греческой трагедии».

— Может быть, еще и не поздно, — сказала миссис Гарднер. — Я написала сегодня адвокатам в Экземптон, спросила, нельзя ли мне получить определенную сумму в виде аванса. Лечение, о котором я веду речь, иные называют шарлатанством, но в ряде случаев оно давало хороший результат. Как было бы замечательно, если бы Роберт снова смог ходить! — И лицо ее при этих словах словно осветила какая-то лампа.

Эмили окончательно вымоталась. У нее был трудный день, поесть она все не успевала, она устала все время подавлять свои эмоции. И комната вдруг завертелась у нее перед глазами.

— Вам плохо, дорогая?

— Ничего, — с трудом произнесла Эмили и, к своему удивлению и досаде, расплакалась.

Миссис Гарднер не попыталась подойти и утешить ее, за что Эмили была ей благодарна. Она просто молча сидела, пока Эмили не выплакалась. Тогда она задумчиво проговорила:

— Бедное дитя! Какое несчастье, что Джима Пирсона пришлось арестовать, какое несчастье! Но что поделаешь?..

Глава 21

Разговоры

Предоставленный самому себе, Чарлз Эндерби не прекратил деятельности. Для продолжения знакомства с жизнью Ситтафорда ему достаточно было только «включить» миссис Куртис, как включают водопроводный кран. Слегка ошеломленный последовавшим потоком историй, воспоминаний, слухов и догадок, он прилагал героические усилия, чтобы отделить зерна от плевел. Стоило ему упомянуть какое-нибудь имя, и поток устремлялся в соответствующем направлении. Так он узнал все о капитане Вайатте, его тропическом темпераменте, грубости и ссорах с соседями, услышал о его неожиданной благосклонности к молодым женщинам приятной наружности, об его образе жизни и слуге-индусе, о своеобразном времени приема пищи, о том, что он придерживается странной диеты. Он узнал о библиотеке мистера Рикрофта, о его средствах для волос, о его чрезвычайной аккуратности и пунктуальности, о его необычайном любопытстве, а также о недавней продаже им нескольких старых дорогих вещей, о его непонятной любви к птицам и о распространившемся слухе, что миссис Уиллет пыталась женить его на себе. Он услышал о мисс Персехаус, о ее остром языке, о том, как она гоняет своего племянника, и о веселой жизни, которую этот самый племянник, по слухам, ведет в Лондоне. Он опять выслушал про дружбу майора Барнэби и капитана Тревильяна, про то, как часто вспоминали они свое прошлое, как любили шахматы. Он узнал все, что было известно об Уиллетах, включая распространившееся мнение о том, что мисс Виолетта Уиллет только завлекает мистера Ронни Гарфилда, но на самом деле не имеет намерения завладеть им. Была речь и о ее таинственных визитах на вересковую пустошь, где ее видели прогуливающейся с молодым человеком. Именно из-за этого, рассуждала миссис Куртис, Уиллеты и избрали такое безлюдное местечко. Мать увезла ее, чтобы «все это прекратилось». Но куда там: «Девушки гораздо изобретательнее, чем леди себе представляют». О мистере Дюке он, на удивление, не услышал почти ничего. Ясно было только, что он тут совсем недавно и занимается исключительно садоводством.

Было половина четвертого, и с легким головокружением от разговоров с миссис Куртис мистер Эндерби отправился на прогулку. Он намеревался завязать более тесное знакомство с племянником мисс Персехаус. Осторожная разведка близ ее коттеджа не принесла результатов. Но по счастливому стечению обстоятельств он повстречал его выходящим из калитки Ситтафорд-хауса. Вид у него был словно его выгнали.

— Привет! — сказал Чарлз. — Послушай, это что — дом капитана Тревильяна?

— Да, — сказал Ронни.

— Я собирался сфотографировать его сегодня утром для газеты. Но эта погода совершенно безнадежна.

Ронни с доверием принял это объяснение, не задумываясь над тем, что если бы фотографирование было возможно только в сияющие солнцем дни, то снимков бы в газетах появлялось чрезвычайно мало.

— У вас работа, должно быть, очень интересная, — сказал он.

— Собачья жизнь, — сказал Чарлз, верный обычаю никогда не восторгаться своей работой; он посмотрел еще раз через плечо на Ситтафорд-хаус. — Здесь, пожалуй, довольно уныло.

— Но так все изменилось, когда приехали Уиллеты, — сказал Ронни. — В прошлом году примерно в это время ничего похожего не было. И никак не пойму, что они особенного сделали. Ну привезли немного мебели, достали всяких там подушек, безделушек… В общем, мне их прямо сам Бог послал.

— Все равно, вряд ли здесь так уж весело, — возразил Чарлз.

— Весело? Да проживи я тут пару недель, и конец бы. Тетушка и та держится лишь потому, что меня поколачивает. Вы не видели ее кошек, а? Так вот мне утром надо было расчесать одну из них, и посмотрите, как эта бестия исцарапала меня. — И он протянул для освидетельствования руку.

— Да, тяжелый случай, — сказал Чарлз.

— Вот я и говорю. Послушайте, вы что, ведете розыск? Если да, то можно вам помочь? Быть Ватсоном при Шерлоке Холмсе или кем-то в этом роде?

— Какие-нибудь улики в Ситтафорд-хаусе? — небрежно спросил Чарлз. — Я хочу сказать, капитан Тревильян оставил там что-нибудь из своих вещей?

— Не думаю. Тетя говорит, что увез решительно все. Взял свои слоновьи ноги, крючья из зубов гиппопотама и прочие диковины.

— Будто и не собирался возвращаться, — заметил Чарлз.

— Послушайте, это идея! Вы не думаете, что могло быть самоубийство?

— Ну, чтобы так ловко ударить себя мешком песка по затылку, надо быть виртуозом в этом деле, — сказал Чарлз.

— Да, пожалуй, не то. Скорее, может быть, предчувствие какое, — просиял Ронни — А что вы думаете, если так? Его преследуют враги, он знает, что они вот-вот нагрянут, быстренько удирает и, так сказать, оставляет им Уиллетов?

— Уиллеты и сами-то по себе довольно странны, — сказал Чарлз.

— Да, ничего не могу понять. Забраться в такую деревню! И Виолетта вроде не против, говорит — нравится. И что такое с ней сегодня? Или какие-то домашние неурядицы? А слуги? И что женщины так переживают из-за слуг? Если они опротивели, возьми да выгони.

— Это они как раз и сделали, не так ли? — спросил Чарлз.

— Да, да, я знаю. Но они в таком расстройстве от этого. Мать вообще чуть ли не в истерике, даже слегла, а дочь фыркает, словно черепаха. Буквально выставила меня сейчас из дома.

— У них не было полиции?

— Полиции? А что? — уставился Ронни на Чарлза.

— Я просто поинтересовался. Видел сегодня утром в Ситтафорде инспектора Нарракота.

Ронни со стуком уронил свою трость и нагнулся поднять ее.

— Как вы сказали? Инспектор Нарракот был тут сегодня утром?

— Да.

— Это он занимается делом Тревильяна?

— Совершенно верно.

— Что же он делал в Ситтафорде? Где вы его видели?

— Наверное, что-то разнюхивал, — сказал Чарлз. — Выяснял, так сказать, прошлое капитана Тревильяна.

— А не думает ли он, что кто-то из Ситтафорда имеет к этому отношение?

— Маловероятно.

— Нет, нет, вы не знаете полиции. Вечно они суются не туда, куда надо. По крайней мере, так пишут в детективных романах.

— Я считаю, что там служат сведущие люди, — возразил Чарлз. — Конечно, и пресса им во многом помогает, — добавил он. — Но если вы действительно много читали о таких делах, не объясните ли, как они выходят на убийц практически без всяких улик?

— Да, конечно, это было бы очень интересно узнать. Вот и на Пирсона они вышли довольно быстро. Но тут-то уж совершенно ясный случай.

— Кристально ясный, — усмехнулся Чарлз — Хорошо, что это оказались не мы с вами, а? Ну ладно, мне надо отправить телеграммы. В здешних местах не очень-то привычны к телеграммам. Стоит за один раз послать телеграмм больше, чем на полкроны[48], и вас считают сбежавшим из сумасшедшего дома.

Чарлз отправил свои телеграммы, купил пачку сигарет, несколько сомнительного вида булайз[49], два каких-то старых романа. Затем он вернулся в коттедж, плюхнулся на кровать и безмятежно заснул в блаженном неведении, что его особа, его дела и в особенности мисс Эмили Трефусис подвергаются усиленному обсуждению.

Можно с полной уверенностью сказать, что в Ситтафорде в это время было только три темы для разговоров: убийство, бегство уголовника, мисс Трефусис и ее кузен. И вот примерно в одно время, но в разных местах состоялись четыре разговора, главным предметом обсуждения в которых была невеста Пирсона.

Разговор номер один происходил в Ситтафорд-хаусе. Виолетта и ее мать вследствие учиненного разгона домашней прислуги только что сами помыли посуду.

— Миссис Куртис говорит, что девица здесь с кузеном или с кем-то в этом роде, — сказала Виолетта; она все еще была бледная, измученная.

— Слышать не могу эту женщину.

— Я знаю. Сама-то девица сказала, что остановилась у миссис Куртис, я и подумала, что у мисс Персехаус просто не нашлось места. А оказывается, мисс Персехаус она до сегодняшнего дня и в глаза не видела.

— До чего же неприятная женщина!

— Миссис Куртис?

— Нет, Персехаус. Такие женщины опасны. Только тем и живут, что разнюхивают все о людях. Прислать сюда за рецептом эту особу! Да я с удовольствием отправила бы ей рецепт не кофейного, а отравленного торта, чтобы она раз и навсегда прекратила соваться в чужие дела!

— Как это я не разобралась… — начала Виолетта, но мать перебила ее:

— Разве тут разберешься, дорогая! В конце концов, ничего плохого не произошло.

— Как ты думаешь, зачем она приходила?

— Вряд ли у нее была какая-то определенная цель. Просто зондировала почву… Миссис Куртис уверена, что она помолвлена с Джимом Пирсоном?

— Мне кажется, девица так и сказала мистеру Рикрофту. А миссис Куртис говорит, что подозревала это с самого начала.

— Жаль, я не увидела эту особу, — сказала миссис Уиллет — Сегодня утром я была комком нервов. Это после вчерашней беседы с полицейским инспектором.

— Ты, мама, держалась великолепно. Вот если бы я только не была такой дурой — взять и упасть в обморок! Мне стыдно, что я так все испортила. Ну а ты была совершенно спокойна, ни одного неверного движения…

— У меня хорошая тренировка, — сухо сказала миссис Уиллет. — Если бы ты пережила то, что я… Ну ладно, надеюсь, тебе не придется. Я верю, что у тебя впереди счастливая, спокойная жизнь.

Виолетта покачала-головой:

— Как знать, как знать…

— Глупости. А в отношении того, что ты выдала себя, — ничего страшного, не беспокойся. Мало ли от чего девушки падают в обморок!

— Но ведь инспектор, наверное, подумал…

— Что имя Джима Пирсона явилось причиной обморока? Да, так он и подумает. Он не дурак, этот инспектор Нарракот. Но, если даже и так, он заподозрит какую-то связь, станет искать ее и не найдет.

— Ты думаешь, не найдет?

— Конечно нет! Поверь мне, Виолетта, это же невозможно. Может быть, твой обморок даже очень кстати. Во всяком случае, будем так думать.

Разговор номер два состоялся в коттедже майора Барнэби. Он был в некотором роде односторонним: основная его часть велась миссис Куртис, которая зашла взять в стирку белье майора и вот уже полчаса как собиралась уйти.

— Точь-в-точь моя знаменитая тетя — Сара Белинда — вот что я сказала сегодня утром Куртису, — торжествующе произнесла миссис Куртис. — Сердечная и такая, что всякого мужчину заставит плясать под свою дудку.

Сильное урчание со стороны майора Барнэби.

— Помолвлена с одним молодым человеком, а флиртует с другим, — сказала миссис Куртис. — Вылитая моя знаменитая тетя — Сара Белинда. И не ради забавы, замечу вам. И это не какая-нибудь ветреность — о, она тонкая штучка. Вот молодой мистер Гарфилд, она скрутит его в два счета. Никогда не видела, чтобы молодой человек так походил на овцу. Это уж верный признак. — Она остановилась перевести дух.

— Да, да, — сказал майор Барнэби. — Но боюсь, я вас так задержал, миссис Куртис.

— Ну, конечно, мой Куртис, наверное, ждет не дождется своего чая, — продолжала она, не трогаясь, однако, с места. — Никогда я не была сплетницей. Занимайтесь своими делами, вот как я считаю, и говорите о делах. А что вы думаете, сэр, о хорошей перестановке?

— Нет, — решительно произнес майор Барнэби.

— Месяц прошел с тех пор…

— Нет. Я люблю, чтобы все было на своем месте. После этих перестановок ничего не найдешь.

Миссис Куртис вздохнула. Уборка и перестановки были ее страстью.

— Вот капитан Вайатт, как он справится с весенней уборкой? — заметила она. — Этот его противный туземец, что он понимает в уборке, хотела бы я знать? Мерзкий черный парень.

— Нет ничего лучше слуг-туземцев, — сказал майор Барнэби. — Они знают свое дело и не разводят разговоров.

Но намек, содержавшийся в этой фразе, не был воспринят миссис Куртис. Она вернулась к прежней теме:

— Две телеграммы она получила. Две — в течение получаса. Я так беспокоилась! Но она прочитала их с таким равнодушием. Потом сказала, что едет в Эксетер и вернется только завтра утром.

— И взяла с собой молодого человека? — с некоторой надеждой поинтересовался майор Барнэби.

— Нет, тот остался здесь. Такой он приятный в разговоре. Хорошая бы была пара.

Ворчание со стороны майора Барнэби.

— Ну вот, — сказала миссис Куртис, — я пошла.

Майор Барнэби прямо затаил дыхание, боясь отвлечь ее от цели. Но на этот раз миссис Куртис оказалась верна своему слову. Она закрыла за собой дверь.

Облегченно вздохнув, майор достал трубку и принялся изучать проспект какой-то шахты, который излагался в таких оптимистических выражениях, что мог вызвать подозрения в любом сердце, кроме сердца вдовы или бывшего солдата.

— Двенадцать процентов, — пробормотал Барнэби. — Звучит неплохо…

По соседству капитан Вайатт безапелляционно внушал мистеру Рикрофту:

— Такие, как вы, ничего не знают о мире. Вы никогда не жили. Вы никогда не испытывали лишений.

Мистер Рикрофт молчал. Было так легко вызвать гнев капитана Вайатта неверным словом, что безопаснее было молчать.

Капитан перегнулся через подлокотник своего инвалидного кресла.

— Куда эта сука девалась? Приятная на вид девица, — добавил он.

Ход мысли был для него вполне естественный. Но совсем иначе воспринимал это мистер Рикрофт и был несколько шокирован.

— Только вот что она тут делает? Вот что я хочу знать! — громогласно вопрошал капитан Вайатт. — Абдулла!

— Да, сагиб.

— Где Булли? Она опять убежала?

— Она кухня, сагиб.

— Смотри не корми ее — Он снова откинулся на спинку своего кресла и вернулся к другой теме: — Что ей здесь надо? С кем она тут собирается общаться, в таком-то месте? Все вы старомодные чудаки, и она умрет здесь у вас от скуки. Я поговорил с ней сегодня утром. Думаю, она удивилась, что нашла здесь такого человека, как я. — Он покрутил ус.

— Она невеста Джима Пирсона, — сказал мистер Рикрофт. — Знаете, того человека, которого арестовали за убийство Тревильяна.

Вайатт уронил на пол стакан виски, который он как раз подносил ко рту. Он немедленно заорал: «Абдулла!» — и обругал слугу за то, что стол установлен не под тем углом к креслу. Затем возобновил разговор:

— Так вот кто она! Слишком хороша для такого субчика. Такой девушке нужен настоящий мужчина.

— Молодой Пирсон очень хорош собой, — заметил мистер Рикрофт.

— Хорош собой! Хорош собой! Девушке не нужна болванка для париков. Что такое человек, который целый день просиживает в офисе? Какой у него жизненный опыт?

— Возможно, предъявление ему обвинения в убийстве будет для него хорошим жизненным опытом на каком-то этапе, — сухо заметил мистер Рикрофт.

— И полиция уверена, что это он?

— Должно быть, они достаточно уверены, иначе бы не арестовали.

— Мужланы, деревенщина! — презрительно произнес капитан Вайатт.

— Не скажите, — возразил мистер Рикрофт. — Инспектор Нарракот произвел на меня утром впечатление знающего и энергичного человека.

— Где же это вы его видели утром?

— Он заходил ко мне домой.

— А ко мне он не заходил, — сказал капитан Вайатт с оскорбленным видом.

— Ну, вы не были близким другом капитана Тревильяна, у вас с ним не было ничего общего.

— Не знаю, что вы имеете в виду. Тревильян был скряга, и я сказал ему это в лицо. Не вышло у него распоряжаться тут мною. Я не кланялся ему без конца, как другие. И таскался вечно ко мне, и таскался, и таскался. А если уж я кого-нибудь не хочу видеть целую неделю, или месяц, или даже год — это мое дело.

— И вы можете никого не видеть целую неделю? — удивился мистер Рикрофт.

— Конечно, могу. Да и зачем мне? — Разгневанный инвалид стукнул по столу: мистер Рикрофт понял, что, как всегда, сказал не то. — На кой черт мне это надо, скажите?

Мистер Рикрофт благоразумно промолчал. Гнев капитана утих.

— Все равно, — ворчал он, — если полиция хочет что-то знать о капитане Тревильяне, им надо идти ко мне. Я пошатался по свету, и я умею разбираться в людях. Я могу оценить человека. Что им толку ходить по слабоумным да по старым девам? Им нужен человек, способный разбираться в людях. — Он снова стукнул по столу.

— Полагаю, они сами знают, что им нужно, — сказал мистер Рикрофт.

— Они наверняка интересовались мною, — сказал капитан Вайатт — И в этом нет ничего удивительного.

— Э-э, что-то я не припоминаю такого, — осторожно возразил мистер Рикрофт.

— Как это не припоминаете? Вы ведь еще в своем уме.

— Мне кажется, э-э, я просто был смущен, — умиротворяюще ответил мистер Рикрофт.

— Смущены! Да ну? Боитесь полиции! Я не боюсь. Пусть приходят, вот что я скажу. Они у меня узнают! Вы знаете, я вчера вечером убил со ста ярдов[50] кошку?

— Неужели? — воскликнул мистер Рикрофт.

Привычка капитана палить из револьвера в реальных и воображаемых кошек была сущим наказанием для соседей.

— Ну, я устал, — вдруг сказал капитан. — Выпейте еще на дорожку.

Правильно понимая этот намек, мистер Рикрофт поднялся. Капитан Вайатт настойчиво продолжал предлагать ему выпить.

— Вы были бы дважды мужчиной, если бы выпили. Мужчина, который отказывается выпить, — не мужчина!

Но мистер Рикрофт не поддавался. Он уже выпил сегодня хорошую порцию виски с содовой.

— Какой вы пьете чай? — спросил капитан Вайатт. — Я вот ничего не понимаю в чаях. Велел Абдулле достать немного. Думаю, девушка как-нибудь, может, зайдет выпить чаю. Чертовски хорошенькая девушка. Ей, должно быть, до смерти надоело в таком месте, где даже не с кем поговорить.

— Она — с молодым человеком, — заметил мистер Рикрофт.

— Меня тошнит от нынешних молодых людей, — сказал капитан Вайатт. — Какой с них толк?

Так как дать подходящий ответ на этот вопрос было трудно, мистер Рикрофт не стал и пытаться, он откланялся.

Бультерьер, хозяйская сука, проводил его до самой калитки, вызывая у него неприятное беспокойство.

В коттедже номер четыре мисс Персехаус разговаривала со своим племянником.

— Если тебе доставляет удовольствие как во сне бродить за девушкой, которой ты совершенно не нужен, это твое дело, Рональд, — говорила она. — Лучше придерживайся Уиллет. Здесь у тебя еще может быть шанс, хотя и это кажется мне маловероятным…

— Послушайте… — запротестовал было Ронни.

— Далее я должна тебе сказать, что, если в Ситтафорде появился офицер полиции, я должна быть информирована об этом. Кто знает, может, я была бы ему полезна.

— Я и сам не знал о нем, пока он не уехал.

— Это так на тебя похоже, Ронни. Очень типично.

— Простите, тетя Каролина.

— И когда красишь садовую мебель, нет нужды раскрашивать свои щеки. Это не украшает, и краска зря расходуется.

— Простите, тетя Каролина.

— А теперь, — сказала мисс Персехаус, прикрывая глаза, — больше не спорь со мной, я устала.

Ронни оставался стоять, переступая с ноги на ногу.

— Ну? — резко спросила мисс Персехаус.

— Нет, нет, ничего, только…

— Что?

— Я хочу спросить, вы не против, если я завтра слетаю в Эксетер?

— Зачем?

— Я хочу повидаться с одним приятелем.

— Что за приятель?

— Просто приятель.

— Если молодому человеку угодно лгать, он должен это делать умеючи, — сказала мисс Персехаус.

— Но послушайте…

— Нечего оправдываться.

— Значит, можно съездить?

— Не знаю, что ты хочешь сказать этим «можно съездить». Ты не малое дитя. Тебе уже давно минуло двадцать один[51].

— Да, но вот что я имею в виду. Я не хочу…

Мисс Персехаус снова прикрыла глаза.

— Я уже тебе сказала — не спорить. Я устала и хочу отдохнуть. Если «приятель», с которым ты хочешь встретиться в Эксетере, носит юбку и его зовут Эмили Трефусис, это еще большая глупость с твоей стороны. Вот и все, что я хотела сказать.

— Но послушайте…

— Я устала, Рональд, довольно.

Глава 22

Ночные приключения Чарлза

Чарлза не восхищала перспектива ночного дежурства. Он лично считал, что это пустая затея. Эмили, по его мнению, была наделена слишком живым воображением. Он был убежден, что в те несколько слов, которые ей удалось подслушать, она вложила свой собственный смысл. Вероятно, просто усталость заставила миссис Уиллет с таким нетерпением ждать наступления вечера.

Чарлз выглянул из окна и съежился. Стоял холодный, сырой и туманный вечер. Меньше всего ему хотелось в такой вечер болтаться на улице и ждать каких-то неопределенных событий. И все же он не осмелился поддаться своему желанию отсидеться дома. Он вспомнил, каким чистым, мелодичным голосом Эмили говорила ему: «Это так прекрасно, когда есть на кого положиться». Она положилась на него, Чарлза, и ее надежды должны оправдаться. Как? Подвести эту милую беспомощную девушку? Никогда!

«А кроме того, — размышлял он, надевая все свое запасное белье, перед тем как упаковать себя в два пуловера и пальто, — будет чертовски неудобно, если Эмили по возвращении обнаружит, что я не выполнил своего обещания. Она, вероятно, наговорит самых неприятных вещей. Нет, нельзя так рисковать. Относительно же того, что что-то случится… Кто знает, случится ли и, главное, когда и где?» Не может же он быть одновременно во всех местах. Скорее всего, что бы ни произошло в самом Ситтафорд-хаусе, он так ничего и не узнает.

— Прямо как девчонка, — проворчал он вслух — Ускакала в Эксетер и свалила на меня грязную работу. — Но тут он снова вспомнил нежный голос Эмили, и ему стало стыдно за свою вспышку.

Завершив облачение и превратившись в какое-то подобие Твидлди[52], он совершил выход из коттеджа. Вечер оказался даже холоднее и неприятнее, чем ему представлялось. Оценит ли Эмили страдания, на которые он пошел по ее милости? Он надеялся, что да.

Он дотянулся рукой до кармана и нежно погладил спрятанную там фляжку.

— Лучший друг, — пробормотал он. — Конечно, для такой ночи, как эта.

С соответствующими предосторожностями он пробрался в сад Ситтафорд-хауса. Хозяйки не держали собаки, так что опасаться было нечего. Свет в домике садовника свидетельствовал, что в нем живут. Сам Ситтафорд-хаус был весь в темноте, кроме одного освещенного окна на втором этаже.

«Эти две женщины одни в доме, — подумал Чарлз. — Мне не стоит особенно волноваться. — Однако по спине у него побежали мурашки. — Допустим, что Эмили в самом деле слышала эту фразу: „Наступит ли наконец когда-нибудь этот вечер?“ Что же она означала? Интересно, а вдруг они задумали улизнуть?» Нет, что бы ни случилось, Чарлз будет тут и все увидит.

Он на благоразумном расстоянии обошел дом. Из-за тумана он не боялся быть замеченным. Все, насколько он мог убедиться, выглядело как всегда. Осторожный обход надворных строений показал, что они заперты.

«Надеюсь, все-таки что-нибудь произойдет», — сказал себе Чарлз.

Время шло. Он бережливо отхлебнул из фляжки. «Не помню такого холода. Ну, папочка, это не хуже, чем ты испытал во время Великой войны»[53].

Он взглянул на часы и удивился: только без двадцати двенадцать, а он был уверен, что близок рассвет.

Неожиданный звук заставил его насторожиться. Это скрипнула в доме отодвигаемая щеколда. Чарлз сделал короткую бесшумную перебежку от куста к кусту. Да, совершенно верно, маленькая боковая дверь медленно открылась, и на пороге появилась темная фигура.

«Миссис или мисс Уиллет, — подумал Чарлз — Скорее, прекрасная Виолетта».

Постояв одну-две минуты, фигура притворила за собой дверь и направилась мимо парадной двери по тропке через небольшую рощицу за Ситтафорд-хаусом к вересковой пустоши.

Тропка поворачивала совсем рядом с кустами, за которыми затаился Чарлз. Она была так близко, что он смог рассмотреть женщину, когда та проходила мимо. Да, он оказался прав, — Виолетта. На ней было длинное темное пальто, на голове — берет. Чарлз потихоньку двинулся за нею. Он не боялся, что его увидят, но опасался быть услышанным, а спугнуть ее не хотелось. Соблюдая всяческую осторожность, он даже чуть не упустил ее из виду, но, быстро миновав рощицу, снова обнаружил впереди. Она остановилась около стены, окружающей владение. Здесь была калитка. Опершись на нее, Виолетта вглядывалась в ночь.

Чарлз подобрался сколько смог ближе и притаился. Шло время. У девушки был карманный фонарик, и она то и дело включала его, направляя, как предположил Чарлз, на ручные часы. Она, несомненно, кого-то ждала.

Вдруг послышался тихий свист. Повторился еще раз.

Чарлз увидел, как девушка насторожилась, потом ответила таким же негромким свистом.

Затем в ночи вдруг вырисовалась фигура мужчины. Девушка что-то негромко вскрикнула, отступила на шаг, отворила калитку, и мужчина подошел к ней. Она вполголоса торопливо заговорила с ним. Чарлз не мог ничего разобрать из разговора. Он попытался приблизиться к ним, но под ногой у него хрустнула ветка.

Мужчина тотчас повернулся.

— Что это? — воскликнул он и тут же разглядел удаляющегося Чарлза. — Эй вы, стойте! Что вы тут делаете? — И он мигом подскочил к Чарлзу.

Чарлз обернулся и проворно схватил его. В следующий момент, крепко сцепившись, они катались по земле.

Схватка была недолгой. Противник Чарлза был намного сильнее и тяжелее его. Он поднялся на ноги и резким рывком поднял своего пленника.

— Включи фонарик, Виолетта, — сказал он. — Посмотрим, кто это такой.

Напуганная девушка стояла в нескольких шагах от них. Она послушно включила фонарик:

— Наверное, приезжий журналист.

— А, журналист! — воскликнул мужчина. — Не люблю я эту породу. Что ты тут разнюхиваешь в чужом саду среди ночи?

Фонарик дрогнул в руках Виолетты, и Чарлз увидел своего противника. У него мелькнула дикая мысль, что это беглый каторжник. Но один взгляд рассеял подобное предположение. Это был молодой человек лет двадцати четырех — двадцати пяти. Высокий, симпатичный, решительный — ничего похожего на беглого каторжника.

— Ну а теперь, — сказал молодой человек, — ваше имя.

— Чарлз Эндерби, — ответил Чарлз. — Однако вы не сказали своего.

— Попридержи язык.

Неожиданная догадка осенила Чарлза. Она была уж слишком невероятная, но ему верилось, что он не ошибается. Его уже не однажды выручало подобное наитие.

— Мне кажется, я и так догадался, — сказал он спокойно.

— Догадался? — растерянно произнес незнакомец.

— Да, — сказал Чарлз — По-видимому, я имею честь разговаривать с мистером Брайаном Пирсоном из Австралии. Не ошибаюсь?

Наступила довольно продолжительная тишина. Чарлзу показалось, что они поменялись ролями.

— Вот дьявол! — сказал наконец пришелец. — Как вам это пришло в голову, я даже не могу себе представить. Но вы правы. Я действительно Брайан Пирсон.

— В таком случае, — сказал Чарлз, — давайте пройдем в дом и все обсудим.

Глава 23

В «Орешниках»

Майор Барнэби занимался своими расчетами, или, используя выражение в духе Диккенса, просматривал дела. Майор Барнэби был чрезвычайно методичным человеком. В книге, переплетенной в телячью кожу, были записаны купленные им акции, акции проданные и, соответственно, расход или приход по ним. Преимущественно — расход, потому что, как и большинство отставников, майор был азартен, и скромные проценты, без всякого риска, не привлекали его.

— Эти нефтяные скважины выглядели так надежно, — бормотал он. — Казалось, принесут целое состояние. А вот такая же чепуха, как и алмазные копи. Канадские земли — вот что должно быть теперь верным делом!

Он прервал свои рассуждения, потому что в открытом окне показалась голова мистера Рональда Гарфилда.

— Привет! — жизнерадостно произнес Ронни. — Надеюсь, я не помешал?

— Если вы собираетесь зайти, то — через двери, — сказал майор. — И поосторожнее с растениями на горке. Кажется, вы сейчас как раз на них стоите.

Ронни с извинениями отступил и тут же появился в дверях.

— Если нетрудно, вытрите ноги о коврик! — крикнул ему майор.

Он считал, что молодые люди просто невыносимы. И действительно, журналист Чарлз Эндерби был пока единственным молодым человеком, к которому он довольно продолжительное время чувствовал расположение. «Славный малый, — говорил себе майор. — К тому же интересуется моими рассказами о войне с бурами». К Ронни Гарфилду майор не питал такого расположения. Практически, что ни говорил, что ни делал несчастный Ронни, все раздражало майора. Однако гостеприимство есть гостеприимство.

— Выпьете? — спросил майор, верный традиции.

— Нет, спасибо. Я, собственно, зашел узнать, не подвезете ли вы меня? Я собираюсь сегодня в Экземптон и узнал, что вы наняли Элмера.

Барнэби кивнул.

— Надо съездить по поводу вещей Тревильяна, — объяснил он. — Полиция там свои дела закончила.

— Видите ли, — робко продолжал Ронни, — я именно сегодня собрался поехать в Экземптон и подумал, что мы могли бы отправиться вместе, а расходы поделить поровну. Как вы?

— Конечно, — сказал майор. — Я не возражаю. Впрочем, вам лучше бы прогуляться пешком, — добавил он. — Тренировка. Вы, молодежь, совсем теперь не занимаетесь спортом. Хороших шесть миль туда и шесть — обратно. Нет для вас ничего лучше. Если бы не необходимость везти сюда некоторые вещи Тревильяна, я бы и сам пошел пешком. Изнеженность — вот проклятие нашего времени.

— Я согласен с вами, — сказал Ронни. — Но я не уверен в своих силах и рад, что мы с вами так хорошо договорились. Элмер сказал, что вы отправляетесь в одиннадцать. Ведь верно?

— Да.

— Хорошо, буду.

Ронни не был достаточно точен. Его обещание быть в назначенный час требовало поправки на десять минут, и он застал майора вне себя. Тот вовсе не склонен был так просто удовлетвориться пустыми извинениями.

И вечно поднимают шум эти старые хрычи, — подумал про себя Ронни. — Они и понятия не имеют, какое проклятие для всех их пунктуальность, их стремление делать все минута в минуту, их дурацкие упражнения для сохранения бодрости и здоровья. В голове у него приятно затеплилась озорная мысль о бракосочетании майора и его тети. «Кто из них, интересно, окажется хозяином положения? Несомненно, тетя. Забавно представить себе, как она, хлопая в ладоши и пронзительно крича, призывает майора».

Оставляя эти мысли, он с живостью приступил к разговору:

— Ситтафорд-то стал веселым местечком, а? Мисс Трефусис, этот Эндерби да еще парень из Австралии. Между прочим, когда он явился? Идет себе утром как ни в чем не бывало, и никто не знает, откуда он взялся. Тетушка взволнована этим до посинения.

— Он гостит в семействе Уиллет, — ехидно заметил майор.

— Да, но откуда он взялся? Даже у этих богачек нет собственного аэродрома. И потом, знаете, мне кажется, что в этом парне — Пирсоне — есть какая-то чертовская таинственность. В глазах у него, я бы сказал, неприятный блеск, злобный огонек у него в глазах. У меня такое впечатление, что это тот самый малый, что прикончил беднягу Тревильяна.

Майор хранил молчание.

— Я смотрю на это дело так, — продолжал Ронни, — парни, которые удирают в колонии, обычно неважные парни. Родственники не любят их и по этой причине спроваживают. Вот вам и порядок. Потом такой парень возвращается, без денег конечно. В канун Рождества он отправляется к богатому дяде. Состоятельный родственник не желает потворствовать нищему племяннику, и племянничек наносит своему дяде этот удар. Вот какая у меня теория.

— Вам надо сказать об этом полиции, — буркнул майор Барнэби.

— Я думал, что это удобнее сделать вам. Вы ведь с Нарракотом вроде как приятели. Кстати, он, кажется, опять рыскает по Ситтафорду?

— Откуда мне знать!

— Не заходил к вам сегодня?

Краткость ответов майора, видимо, возымела наконец действие. Ронни замолчал.

В Экземптоне машина остановилась у «Трех корон». Ронни вышел и, договорившись с майором встретиться здесь же в половине пятого, чтобы ехать обратно, зашагал в направлении магазинов, которые предлагал его вниманию город.

Майор сначала пошел повидаться с мистером Кирквудом. После недолгого разговора с ним он взял ключи и отправился в «Орешники». Эвансу было сказано ждать его там в двенадцать часов, и преданный слуга с мрачным выражением на лице уже ждал у порога. Майор Барнэби вставил ключ в замочную скважину и вошел в дом. Эванс последовал за ним. Майор не был в доме с того самого трагического вечера, и, несмотря на железную решимость не проявлять слабости, он слегка вздрогнул, проходя через гостиную.

Эванс и майор действовали молча и в полном согласии. Когда один из них делал краткое замечание, оно соответственно оценивалось и понималось другим.

— Неприятное это дело: но надо, — сказал майор Барнэби.

Эванс, складывая в аккуратные кипы носки и пересчитывая пижамы, ответил:

— Вероятно, это даже и противоестественно, но, как вы говорите, необходимо.

Эванс был ловок и расторопен. Вскоре все было рассортировано, уложено стопками, переписано. В час дня они отправились в «Три короны» перекусить. Когда вернулись в дом и Эванс закрыл за собой дверь, майор вдруг схватил его за руку.

— Тихо! — сказал он. — Слышите шаги наверху? Это в спальне Джо.

— Боже мой! Так и есть, сэр.

Суеверный ужас на минуту охватил обоих. Потом, преодолев его, сердито расправив плечи, майор подошел к лестнице и громоподобным голосом крикнул:

— Эй, кто там?

К его сильному удивлению, досаде, признаемся, и к некоторому облегчению, наверху появился Ронни Гарфилд. Выглядел он смущенно и глуповато.

— Привет, — сказал он. — Я ищу вас.

— Что вы хотите мне сообщить?

— Что не приду в половине пятого. Мне надо ехать в Эксетер, так что не ждите.

— Как вы попали в дом?

— Дверь была открыта, — воскликнул Ронни, — ну я и подумал, что вы здесь!

Майор резко повернулся к Эвансу:

— Вы что, не закрывали дверь, когда мы уходили?

— Нет, сэр. У меня нет ключа.

— Вот глупость, — пробормотал майор.

— Ну и что такого? — заговорил Ронни. — Я не нашел никого внизу и поднялся наверх.

— Да, ерунда! — огрызнулся майор — Вы просто меня здорово удивили, вот и все.

— Ладно, — беззаботно сказал Ронни. — Мне надо двигать. Пока.

Майор что-то проворчал. Ронни спустился по лестнице.

— Послушайте, а вы не скажете, где это произошло? — по-мальчишески спросил он.

Майор ткнул пальцем в направлении гостиной.

— Можно заглянуть туда?

— Если вам охота! — прорычал майор.

Ронни открыл дверь гостиной. Несколько минут он пробыл там, потом появился.

Майор поднялся по лестнице наверх, а Эванс остался в прихожей. Всей своей статью он походил на сторожевого пса, его маленькие глубоко сидящие глаза следили за Ронни с какой-то злобой.

— Послушайте, — сказал Ронни. — Я думал, пятна крови никогда не выведешь. Думал, сколько ни отмывай их, они все равно остаются. Ах да, ведь его стукнули этой штукой? — Он схватил длинный валик, прислоненный к одной из дверей, задумчиво взвесил его на руке, покачал. — Ничего игрушечка, а? — И несколько раз махнул им по воздуху.

Эванс молчал.

— Ладно, — сказал Ронни, понимая, что молчание не было признаком одобрения — Лучше я пойду. Боюсь, я был несколько нетактичен, э? — Он кивнул в направлении верхнего этажа. — Да я и забыл, что они были такие приятели. Неразлучные друзья, ведь верно? Ну теперь я уж точно пошел. Простите, если что не так сказал.

Он прошел через прихожую и вышел. Эванс продолжал неподвижно стоять, пока не услышал, как щелкнула задвижка калитки за Гарфилдом. Тогда он поднялся по лестнице и присоединился к Барнэби. Молча пройдя через комнату, он опустился на колени перед ящиком для обуви и продолжил начатое дело.

В половине четвертого они закончили. Один сундук с бельем и одеждой был предназначен для Эванса, другой был перевязан и подготовлен к отправке в приют для сирот моряков. Бумаги и счета были уложены в портфель. Эвансу было отдано распоряжение узнать в местной фирме по перевозке мебели о возможности сдать на хранение спортивный инвентарь и охотничьи трофеи, так как в коттедже майора места для них не было. Поскольку «Орешники» сдавались только с мебелью, других проблем не возникло.

Когда все таким образом было улажено, Эванс кашлянул раз, другой, потом сказал:

— Прошу прощения, сэр, но мне понадобится работа — ухаживать за джентльменом. Такая же, как я выполнял у кэптена.

— Да, да. Вы можете всякому сказать, что я готов дать рекомендацию. Это вполне удобно.

— Прошу прощения, сэр, это не совсем то, что мне нужно. Ребекка и я, сэр, — мы говорили с ней об этом, — мы хотели бы знать, не возьмете ли вы нас на испытательный срок?..

— Ах вот что! Но ведь я сам себя обслуживаю. А эта — как ее там по имени? — приходит убирать у меня каждый день и кое-что готовит. И это, пожалуй, все, что я могу себе позволить.

— Тут дело не столько в деньгах, сэр, — быстро проговорил Эванс. — Видите ли, сэр, я очень любил кэптена и… ну, словом, если бы я вам подошел, как подходил для него, ну это было бы как раз то, если вы меня понимаете.

Майор прокашлялся и отвел взгляд.

— Очень тронут, честное слово. Я… я подумаю об этом — И, поспешно удаляясь, он чуть не бегом помчался по улице.

Эванс стоял и смотрел ему вслед. По лицу его блуждала понимающая улыбка.

— Как две капли — он и кэптен, — пробормотал он.

Потом улыбка сменилась озабоченностью.

— Куда это они подевались? — проговорил он — Странно, надо спросить Ребекку, что она думает.

Глава 24

Инспектор Нарракот обсуждает ситуацию

— Я не очень-то доволен этим делом, сэр, — сказал инспектор Нарракот.

Шеф полиции посмотрел на него вопрошающе.

— Да, — сказал Нарракот — Не так доволен, как был.

— Вы полагаете, это не тот человек?

— Я не удовлетворен. Видите ли, сначала все работало на одну версию, теперь — на другую.

— Улики против Пирсона остаются ведь те же самые.

— Да, но появилось и множество других улик. Существует другой Пирсон — Брайан. Считая, что нам некого больше искать, я принял на веру заявление, что он в Австралии. Теперь выяснилось, что все это время он был в Англии. По всей вероятности, он прибыл в Англию два месяца назад, не исключено, что на том же пароходе, что и семейство Уиллет. Похоже, что девушка приглянулась ему во время путешествия. Ни с кем из своей семьи по какой-то причине он не общался. Ни брат, ни сестра и представления не имели, что он в Англии. В четверг на прошлой неделе он покинул гостиницу «Ормсби» на площади Рассела и поехал на Паддингтон[54]. С тех пор до ночи с понедельника на вторник, когда на него Наткнулся Эндерби, был неизвестно где и сообщить о своем местонахождении отказывается.

— Вы указали ему на всю опасность такого поведения?

— Ответил, что ему наплевать, что не имеет никакого отношения к убийству и это наше дело доказывать противоположное. Сказал, что как он распорядился своим временем — его личное дело и никого не касается. В общем, категорически отказался говорить, где был и что делал.

— Более чем странно, — сказал шеф полиции.

— Да, сэр. Понимаете, нет смысла скрывать: этот тип гораздо подозрительнее, чем тот, первый. Как-то не верится, чтобы Джимми Пирсон мог ударить старика по голове этим валиком. На Брайана Пирсона, по-моему, такое больше похоже. Он горячий, своенравный молодой человек, и получает он точно такую же долю, помните? Да, он приехал сегодня с мистером Эндерби, очень веселый, живой, такой предупредительный, открытый, но это лишь поза. Она не обманет нас, сэр, не обманет!

— Хм, вы считаете?..

— Фактами не подтверждается. Но почему он не откликнулся раньше? О смерти его дяди газеты сообщили в субботу. Брат его был арестован в понедельник. А он не подает никаких признаков жизни. Да он так бы и не объявился, если бы этот газетчик не напоролся на него вчера в полночь в саду Ситтафорда.

— Что же он там делал? Я имею в виду Эндерби.

— Вы знаете, что такое газетчики, — сказал Нарракот. — Вечно что-то высматривают, вынюхивают. Просто жуткий народ!

— Да, они чертовски надоедливы, — согласился шеф. — Хотя, надо сказать, бывают полезны.

— Я предполагаю, молодая леди подбила его на это.

— Молодая леди?

— Да, мисс Эмили Трефусис, — сказал инспектор Нарракот.

— Как же это она догадалась?..

— О, она была в Ситтафорде, все там разузнала. А она, как бы это сказать, тонкая особа, ничего не упустит.

— Как Брайан Пирсон объясняет свое появление там?

— Говорит, приехал в Ситтафорд-хаус повидать свою девушку, мисс Уиллет. Она вышла встретить его, когда все уже спали. Она не хотела, чтобы об этом знала мать. Вот их рассказ. — Голос инспектора Нарракота свидетельствовал о сомнении. — Я считаю, если бы Эндерби не выследил их, Брайан так бы и не обнаружил себя. Он возвратился бы в Австралию и затребовал бы оттуда свою долю наследства.

— Как он, должно быть, проклинает этих вездесущих репортеров! — Легкая усмешка тронула губы шефа полиции.

— Выяснилось и еще кое-что, — продолжал инспектор. — Существует трое Пирсонов. Вы помните: Сильвия Пирсон замужем за Мартином Дерингом — романистом. Он сказал мне, что провел день с американским издателем, а вечером был на так называемом литературном обеде. И вот теперь выясняется, что на обеде-то он не был.

— Кто это сообщил?

— Опять же Эндерби.

— Я думаю, мне следует встретиться с Эндерби, — сказал шеф полиции. — Он, по-видимому, один из активистов этого расследования. Есть в штате «Дейли уайер» способные молодые сотрудники.

— Это, конечно, не очень существенное обстоятельство, — продолжал инспектор — Тревильян был убит до шести часов, и где Деринг провел вечер, в общем-то, не имеет значения. Но зачем он солгал? Мне это не нравится, сэр.

— Да, — согласился шеф — Кажется, в этом особой необходимости не было.

— Это заставляет думать, что и другие его сведения ложны. И я допускаю, что Деринг мог выехать с Паддингтона поездом двенадцать десять, приехать в Экземптон где-то после пяти, убить старика, сесть на поезд шесть десять и быть дома около полуночи. Во всяком случае, следует это проверить, сэр. Надо выяснить также и его финансовое положение, узнать, не испытывал ли он денежных затруднений. Ну а деньги, которые получила бы его жена, — он бы завладел ими, я вас уверяю. Стоит только взглянуть на нее, чтобы понять это. Остается одно — установить, достоверны ли его другие показания.

— Да, дело необычное, — заключил шеф полиции. — Но все же я считаю, что улики против Пирсона достаточно весомы. Вы, я вижу, со мной не согласны. Вам кажется, что вы совершили ошибку, задержав Пирсона.

— С уликами все в порядке, — согласился инспектор Нарракот, — косвенные там и все прочее. Любой присяжный признает его виновным. И все-таки вы правы, я не вижу в нем убийцы.

— И его девица активно действует, — заметил шеф.

— Мисс Трефусис? Да, это верно… И ни единого промаха. Просто замечательная особа. И полна решимости спасти его. Она приспособила этого журналиста — Эндерби и, будьте уверены, использует его как следует. Она, правда, слишком хороша для этого Джеймса Пирсона. Я бы не назвал его мужчиной с характером, разве только внешне привлекателен.

— Ну если она такая энергичная, то ей это должно импонировать, — сказал шеф полиции.

— А, ладно, — сказал инспектор Нарракот. — О вкусах не спорят. Вы согласны, сэр, что мне следует незамедлительно проверить алиби этого Деринга?

— Да, да, займитесь не откладывая. А что четвертая заинтересованная в завещании сторона? Ведь есть четвертая, верно?

— Да, сестра. С ней все благополучно. Я уже навел справки. Тут полный порядок, она в шесть часов была дома, сэр. Итак, я займусь Дерингом.

Примерно пять часов спустя инспектор Нарракот снова оказался в маленькой гостиной «Уголка». На этот раз мистер Деринг был дома. «Его нельзя тревожить, он пишет», — сказала горничная, но инспектор предъявил свою карточку и предложил безотлагательно вручить ее хозяину. В ожидании он расхаживал взад и вперед по комнате. Мысль его напряженно работала. Время от времени он что-нибудь брал со стола, рассматривал невидящим взглядом и снова клал на место. Сначала это была сигаретница из австралийского скрипичного шпона[55], вероятно подарок Брайана Пирсона, потом — потрепанная книга «Гордость и предубеждение»[56]. Он раскрыл ее и увидел на форзаце неразборчивую выцветшую надпись: «Марта Рикрофт». Фамилия показалась ему знакомой, но сразу он не мог вспомнить, в какой связи. А потом открылась дверь, и вошел Мартин Деринг.

Романист роста был среднего, тяжелые каштановые волосы его были довольны густы. Выглядел он неплохо, но уже имел склонность к полноте, и губы у него были полные, красные. Он не произвел на инспектора благоприятного впечатления.

— Добрый день, мистер Деринг. Извините, что снова беспокою вас.

— Ничего, ничего, инспектор. Только, право, я не смогу вам ничего рассказать, кроме того, что вам уже известно.

— Ваша жена уверила нас, что ваш шурин Брайан Пирсон в Австралии, в Новом Южном Уэльсе. А мы установили, что он уже два месяца здесь.

— Брайан в Англии! — Деринг, казалось, был искренне удивлен. — Поверьте, инспектор, я и понятия об этом не имел. Я убежден, что и жена не знала.

— Он не поддерживал с вами связи?

— Разумеется, нет. Правда, мне известно, что Сильвия писала ему раза два в Австралию.

— В таком случае приношу свои извинения, сэр. Естественно, я думал, что он мог дать знать своим родственникам, и я был несколько возмущен, что вы скрыли это от меня.

— Нет, нет, как я уже сказал, мы не знали об этом. Не хотите ли сигарету, инспектор? Между прочим, вы как будто поймали этого беглого каторжника?

— Ночью во вторник. Ему не повезло из-за тумана. Он прошел около двадцати миль и все кружил на одном месте. Его задержали в полумиле от Принстона.

— Надо же, как людей подводит туман! Хорошо, что он сбежал в пятницу. А то ведь, наверное, ему бы приписали это убийство.

— О, это опасный человек: грабежи, насилие. Фреди Фримантл его звали. Вел совершенно необычную двойную жизнь. Одна — это жизнь вполне респектабельного образованного человека. Я даже не вполне уверен, что Бродмур для него надлежащее место. Время от времени им овладевала своего рода преступная мания. Тогда он исчезал и общался с самыми темными личностями.

— Наверное, мало кому удается бежать из Принстона?

— Это почти невозможно, сэр. Но тут побег был очень хорошо подготовлен. Мы еще до конца не выяснили, как его удалось осуществить.

— Та-ак. — Деринг поднялся, посмотрел на часы. — Если ко мне вопросов больше нет, я бы откланялся. Прошу прощения, инспектор, человек я очень занятой и…

— Минуточку, мистер Деринг. Мне хотелось бы знать, зачем вам потребовалось говорить мне, что в пятницу вечером вы были на литературном обеде в гостинице «Сесил»?

— Я… я не понимаю вас, инспектор.

— Я думаю, понимаете, сэр. Вас не было на обеде.

Мартин Деринг смутился. Он перевел взгляд с лица инспектора на потолок, потом на дверь, потом на собственные ноги.

Инспектор невозмутимо ждал.

— Ну, — наконец произнес Мартин Деринг, — предположим, не был. На черта вам это нужно? Какой интерес представляют для вас мои действия пять часов спустя после убийства?

— Вы дали нам определенные показания, я стал их проверять. Часть показаний оказалась неверной. Выходит, надо проверять и другие. Вот вы сказали еще, что весь день провели с другом — ленч и так далее.

— Да, с моим американским издателем.

— Его имя?

— Розенкраун. Эдгар Розенкраун.

— А его адрес?

— Он уехал из Англии. Уехал в воскресенье.

— В Нью-Йорк?

— Да.

— Значит, он в настоящий момент в море. На каком пароходе?

— Не помню.

— Ну вам известна линия. «Кунард» или «Белая звезда»?

— В самом деле не помню.

— Что ж, — сказал инспектор. — Дадим радиограмму в адрес фирмы в Нью-Йорк. Они знают.

— Это был «Гаргантюа», — угрюмо сказал Деринг.

— Спасибо, мистер Деринг. Я так и думал, что все-таки вспомните. Итак, вы подтверждаете, что провели день с мистером Розенкрауном. В какое время вы расстались?

— Пожалуй, около пяти.

— А что потом?

— Я отказываюсь отвечать. Это уже не ваше дело. То, что вам нужно, я сказал.

Инспектор Нарракот задумчиво кивнул. Если Розенкраун подтвердит показания Деринга, тогда подозрение с него снимается. Какими бы загадочными ни были его действия вечером, они значения не имеют.

— Что вы собираетесь делать? — смущенно спросил Деринг.

— Радировать на «Гаргантюа».

— Ах, черт возьми! — вскричал Деринг. — Вы так все предадите огласке. Вот смотрите…

Он прошел к столу и нацарапал на клочке бумаги несколько слов. Передал инспектору. На бумаге было написано:

«Розенкрауну, п/х „Гаргантюа“. Пожалуйста, подтвердите мое заявление, что в пятницу четырнадцатого я был с вами до пяти часов на ленче. Мартин Деринг».

— Ответ пусть шлют лично вам, я не возражаю. Только не в Скотленд-Ярд и не в полицейский участок. Вы знаете американцев: малейший намек, что я замешан в какой-то истории, и контракт, который я обсуждал, пропадет ни за понюх табаку. Пусть это останется частным делом, инспектор.

— Хорошо, мистер Деринг. Все, что мне нужно, — это правда. Пошлю с оплаченным ответом и дам свой эксетерский адрес.

— Спасибо. Вы славный малый. Нелегко это, инспектор, зарабатывать на жизнь литературой. Вот увидите, все будет в порядке. Я действительно солгал по поводу обеда, но ведь так я сказал своей жене. Вот и с вами я решил придерживаться того же. Иначе мне не избежать всяческих неприятностей.

— Если мистер Розенкраун подтвердит ваше заявление, вам нечего будет опасаться.

«Какой-то все-таки неприятный человек, — подумал инспектор, выходя из дома. — Но, кажется, уверен, что этот американский издатель подтвердит его слова».

Когда он уже на ходу вскакивал в поезд, ему вдруг вспомнилась фамилия «Рикрофт». «Да ведь так зовут пожилого джентльмена, проживающего в одном из коттеджей Ситтафорда! — осенило его. — Любопытное совпадение».

Глава 25

В кафе Деллера

Эмили Трефусис и Чарлз сидели за столиком в кафе Деллера, в Эксетере. Было половина четвертого, время относительно спокойное. Несколько посетителей за чашкой чаю, и все.

— Ну, — сказал Чарлз, — что ты о нем думаешь?

Эмили нахмурилась.

— Это не так просто.

После разговора в полиции Брайан завтракал с ними. Он был очень любезен с Эмили, по ее мнению, даже слишком. Она сочла это неестественным: молодой человек спешит на свидание с девушкой, а тут вмешивается назойливый незнакомец. Брайан Пирсон безропотно сносит это, соглашается поехать с Чарлзом в полицию. Что за смирение? Оно было явно не в его характере. «Посмотрим, кто кого!» — она считала бы более подходящим для его натуры. Эта овечья покорность была подозрительна.

Эмили попыталась объяснить свои соображения Эндерби.

— Я понял тебя, — сказал Эндерби. — Похоже, наш Брайан что-то скрывает и поэтому не может быть самим собой.

— Вот именно.

— Ты думаешь, он мог убить Тревильяна?

— Брайан, — задумчиво произнесла Эмили, — личность, с которой нужно считаться. Он не станет разбираться в средствах, если ему нужно чего-то добиться. И я думаю, он не допустит, чтобы путь ему преградили общепринятые понятия. Он не какой-нибудь ручной англичанин.

— Отметая детали его характеристики, он скорее способен на непредвиденные действия, чем Джим?

Эмили кивнула.

— Несомненно. И он бы проделал все чисто, потому что у него крепкие нервы.

— Так ты все-таки думаешь — он?

— Н-не знаю. Но он отвечает всем условиям, он — единственный, кто отвечает.

— Как это понимать? Что за условия?

— Очень просто. Первое — мотив. — Она загнула один палец. — Тот же самый. Двадцать тысяч фунтов. Второе — возможность, — загнут еще один палец — Никто не знает, где он был днем в пятницу, и если бы это было что-то такое, о чем можно было сказать, он бы сказал. Поэтому мы допустим, что в пятницу он был где-то недалеко от «Орешников».

— Они ведь не нашли никого, кто бы видел его в Экземптоне, — заметил Чарлз — А он достаточно заметная персона.

Эмили насмешливо покачала головой:

— Он не был в Экземптоне. Неужели ты не понимаешь, Чарлз, что если он совершил убийство, то оно было у него запланировано заранее? Только ни в чем не повинный бедняга Джим приехал как простак и остановился здесь. Есть Лидфорд, Чегфорд или, может быть, даже Эксетер. Он мог бы прийти из Лидфорда — здесь главная дорога, и снег, наверное, не был бы помехой.

— Я думаю, надо навести справки повсюду.

— Полиция этим занимается, — сказала Эмили — Они сделают это намного лучше, чем мы. Все публичные акции гораздо лучше совершает полиция. А вот в частных и личных вопросах: выслушать миссис Куртис, уловить намек в словах мисс Персехаус, проследить за обитательницами Ситтафорд-хауса — тут выигрываем мы.

— Может быть, просто случай, — сказал Чарлз.

— Вернемся к Брайану, — возразила Эмили. — Мы рассмотрели два условия — мотив и возможность. Есть еще третье, пожалуй, самое важное.

— Какое же?

— Я с самого начала чувствовала, что нельзя оставить в стороне это столоверчение. Я пыталась подойти к этому делу как можно логичнее и глубже. Тут может быть только три объяснения. Первое: да, это было что-то сверхъестественное. Заметь только, что я лично такого не признаю. Второе: кто-то сделал это умышленно. Но, поскольку нельзя найти никакой сколько-нибудь весомой причины, это тоже можно исключить. Третье: случайность. Кто-то непреднамеренно выдал себя, таким образом — это случай невольного разоблачения. Если так, то кто-то из этих шести человек знал определенно день и час совершения убийства. Никто из шести не мог быть убийцей, но один из них должен был Сыть в сговоре с убийцей. Ни майор Барнэби, ни мистер Рикрофт, ни Рональд Гарфилд ни с кем таким вроде не связаны, что же касается женщин — тут другое дело. Виолетта Уиллет и Брайан Пирсон, оказывается, довольно близки. Известно также, что Виолетта была сама не своя после убийства.

— Думаешь, она знала?

— Она или ее мать — кто-то из них.

— Есть еще человек, о котором ты не вспомнила, — мистер Дюк.

— Да, знаю, — сказала Эмили. — Странно, он единственный, о ком нам ничего не известно. Я дважды пыталась увидеть его, и ничего не вышло. Кажется, он не был связан ни с капитаном Тревильяном, ни с его родственниками, и все же…

— Ну? — сказал Чарлз, потому что Эмили замялась.

— И все же мы встретили у него в доме инспектора Нарракота. Что известно о нем инспектору Нарракоту?..

— Ты думаешь?..

— Предположим, что Дюк — личность сомнительная, и полиция наблюдает за ним. Предположим, что капитан Тревильян узнал что-то о Дюке и собирается донести. И вот Дюк устраивает с чьей-то помощью это убийство… О, я знаю, это кажется страшно мелодраматичным, но, в конце концов, могло же произойти что-то в таком роде!

— Что ж, это тоже идея, — медленно произнес Чарлз.

Оба замолчали и задумались.

Вдруг Эмили сказала:

— Тебе знакомо такое странное ощущение, когда на тебя кто-то пристально смотрит? Я чувствую, чьи-то глаза так и буравят мне затылок. Это мое воображение или действительно кто-то уставился на меня?

Чарлз подвинул свой стул и как бы невзначай окинул взглядом кафе.

— Женщина за столиком у окна, — сообщил он. — Высокая, темноволосая, интересная. Она на тебя и смотрит.

— Молодая?

— Нет, не очень. Вот те раз!

— Что такое?

— Ронни Гарфилд. Вошел, здоровается с ней за руку, садится за ее столик. Мне кажется, она говорит ему что-то о нас.

Эмили открыла свою сумочку. Она как бы решила попудрить нос, на самом же деле она направила маленькое зеркальце под нужным углом.

— Это тетя Дженнифер, — негромко сказала она. — Поднимаются.

— Они идут, — сказал Чарлз — Садятся за другой сто лик. Ты хочешь с ней поговорить?

— Нет, — сказала Эмили. — Я думаю, лучше прикинуться, что я ее не заметила.

— В конце концов, — сказал Чарлз, — почему бы тете Дженнифер не быть знакомой с Ронни Гарфилдом и не пригласить его на чай?

— А почему быть знакомой?

— А почему не быть?

— Ради Бога, перестань, Чарлз. Довольно этого: быть — не быть, быть — не быть. Вообще, все это глупость и не имеет никакого значения. Просто мы говорили, что никто из других участников сеанса не был связан с семьей Пирсонов, а не прошло и пяти минут, как Ронни Гарфилд пьет чай с сестрой капитана Тревильяна.

— Вот видишь, кто знает?.. — сказал Чарлз.

— Вот видишь, вечно все приходится начинать сначала, — сказала Эмили.

— И каждый раз по-разному, — сказал Чарлз.

Эмили посмотрела на него:

— Что ты имеешь в виду?

— Сейчас — ничего, — сказал Чарлз и положил свою руку на ее.

Она не отняла руки.

— Надо этим заняться, — сказал Чарлз — Потом…

— Потом? — тихо спросила Эмили.

— Я бы все для тебя сделал, — сказал Чарлз — Все, что угодно.

— Сделал бы? — сказала Эмили. — Это очень мило с твоей стороны, Чарлз.

Глава 26

Роберт Гарднер

Не прошло и каких-нибудь двадцати минут, а Эмили уже звонила в парадную дверь «Лавров». Она знала, что тетя Дженнифер еще с Ронни у Деллера. Открывшую ей Беатрис она приветствовала восхитительной улыбкой.

— Это опять я, — сказала Эмили — Миссис Гарднер нет дома, я знаю, но можно мне увидеть мистера Гарднера?

Просьба была слишком необычна. Беатрис явно колебалась.

— Я даже не знаю. Поднимусь наверх, спрошу. Хорошо?

— Пожалуйста, — сказала Эмили.

Беатрис удалилась, оставив Эмили в прихожей. Она скоро вернулась и пригласила ее пройти наверх.

Роберт Гарднер лежал на кушетке в большой комнате на втором этаже. Этот крупный, голубоглазый белокурый мужчина напомнил ей Тристана в третьем акте «Тристана и Изольды».

— Добрый день, — сказал он. — Так это вам предстоит стать супругой преступника?

— Да, дядя Роберт, — сказала Эмили — Это ничего, что я вас так называю?

— Ради Бога, если только Дженнифер не будет против. Ну на что это похоже, чтобы жених сидел в тюрьме?

«Жестокий человек, — подумала Эмили. — Ему доставляет радость посыпать солью открытые раны». Но она была не так-то проста и сказала с улыбкой:

— В самом деле, страшно забавно.

— Не думаю, чтобы это было так забавно для мистера Джима, а?

— Увы, это так, — ответила Эмили — Но ведь зато жизненный опыт, не так ли?

— Пора ему его набираться, в жизни не только забавы и развлечения, — зло сказал Роберт Гарднер. — Дд-да… Чтобы сражаться в Великой войне, он был слишком молод, ну так получай по шее из другого источника! — Он с любопытством посмотрел на Эмили. — А вы по какой причине пожелали меня видеть? — В голосе его прозвучало подозрение. — Впрочем, если собираетесь выходить замуж, то, конечно, следует познакомиться с родственниками мужа. Узнайте, пока не поздно, самое худшее. Так вы действительно собираетесь выйти за Джима?

— А почему бы нет?

— Несмотря на обвинение в убийстве?

— Несмотря на обвинение в убийстве.

— Прекрасно, — сказал Роберт Гарднер. — Но я что-то не замечаю, что вы унываете. Можно даже подумать, что вы радуетесь.

— А я и радуюсь. Ужасно увлекательно выслеживать убийцу.

— Как, как?

— Я говорю, выслеживать убийцу ужасно увлекательно, — повторила Эмили.

Роберт Гарднер посмотрел на нее пристально, потом откинулся на подушки.

— Я устал, — капризно сказал он — Я не могу больше говорить. Сиделка! Где сиделка? Я устал.

Сиделка Дэвис поспешно вошла из соседней комнаты.

— Мистер Гарднер очень быстро устает. Я думаю, мисс Трефусис, вам лучше уйти.

Эмили поднялась. Она живо кивнула и сказала:

— Всего хорошего, дядя Роберт. Может быть, я как-нибудь еще загляну.

— Что вы этим хотите сказать?

— Au revoir! — сказала Эмили.

Она уже дошла до выходной двери, как вдруг остановилась.

— Ой, я забыла перчатки, — сказала она Беатрис.

— Я принесу их, мисс.

— Нет, нет, я сама. — И она легко взбежала по лестнице и отворила дверь.

— О-о! — сказала Эмили. — Прошу прощения. Извините. Мои перчатки — Она демонстративно взяла их и, одарив двух обитателей комнаты, которые сидели рука об руку, очаровательной улыбкой, быстро спустилась по лестнице и вышла из дома.

«Это забывание перчаток — такой примитив, — сказала себе Эмили, — и вот срабатывает второй раз. Бедная тетя Дженнифер! Интересно, знает ли она? Вероятно, нет. Надо спешить, а то Чарлз уж заждался».

Эндерби ждал ее в «форде» Элмера в условленном месте.

— Есть успехи? — спросил он, подтыкая вокруг нее плед.

— В некотором смысле — да. Впрочем, я не уверена.

Эндерби с недоумением взглянул на нее.

— Нет, — сказала Эмили. — Я не собираюсь тебе об этом рассказывать. Понимаешь, скорее всего, это нс имеет к делу никакого отношения. А раз так, не стоит и говорить.

— Ну и строгости, — вздохнул Чарлз.

— Прости, — сказала Эмили, — но тут уж ничего не поделаешь.

— Тебе виднее, — холодно отозвался Чарлз.

Они ехали молча. Чарлз чувствовал себя оскорбленным. Эмили одолевали новые идеи. И уже показался Экземптон, когда она все-таки нарушила молчание неожиданным вопросом:

— Чарлз, ты играешь в бридж?

— Да, играю. А что?

— Я вот что подумала. Как игроки обычно оценивают свои карты? Если ты отбиваешься — считай выигрывающие, если нападаешь — считай проигрывающие. Мы сейчас нападаем, а поступаем, видимо, не так.

— Почему это?

— Ну ведь мы же считаем выигрывающие карты, верно? Я хочу сказать, проверяем людей, которые могли бы убить капитана Тревильяна. Вероятно, поэтому мы так и застряли.

— Я не застрял, — возразил Чарлз.

— Ну, значит, я так застряла, что уже не в состоянии соображать. Давай посмотрим на все это с другой стороны, посчитаем людей, которые, скорее всего, не убивали Тревильяна.

— Давай… — Эндерби задумался. — Для начала мать и дочь Уиллет, Барнэби, Рикрофт, Ронни и… Дюк.

— Да, — согласилась Эмили, — мы знаем, что никто из них не мог убить его, потому что во время убийства они находились в Ситтафорд-хаусе и видели друг друга. Не могут же они все врать.

— Фактически все живущие в Ситтафорде вне подозрений, — сказал Эндерби — Даже Элмер — Он понизил голос, чтобы шофер не услышал его. — Ведь дорога в пятницу была непреодолима.

— Он мог пройти пешком, — сказала Эмили так же тихо — Если Барнэби смог добраться в тот вечер, Элмер вполне мог, выйдя во время ленча, дойти до Экземптона в пять, убить его и вернуться назад.

Эндерби покачал головой.

— Не уверен, что мог вернуться. Вспомни, снег пошел в половине седьмого. Во всяком случае, ты же не обвиняешь Элмера? Или обвиняешь?

— Нет, — сказала Эмили. — Хотя, конечно, он ведь мог быть одержим мыслью об убийстве…

— Тс-с, — поднял палец Чарлз — Он обидится, если тебя услышит.

— Во всяком случае, — сказала Эмили, — ты не можешь с полной уверенностью говорить, что он не мог убить Тревильяна.

— Но он не мог сходить в Экземптон и вернуться так, чтобы никто в Ситтафорде не заметил и не стал бы говорить, что это странно.

— Да, тут уж действительно знают обо всем, — согласилась Эмили.

— Точно, — подтвердил Чарлз. — Потому-то я и говорю, что обитатели Ситтафорда вне подозрений. Сидели дома мисс Персехаус и капитан Вайатт, но оба — инвалиды и не в состоянии идти по колено в снегу. А вот если бы кто-то из Куртисов сделал это, они, конечно, отправились бы в Экземптон заранее и со всеми удобствами, будто на уик-энд, и вернулись бы, когда все уже улеглись спать.

Эмили рассмеялась:

— Нельзя незаметно уехать из Ситтафорда на уик-энд.

— Куртис бы обошел молчанием этот факт, если бы он касался миссис Куртис, — сказал Чарлз.

— Конечно, наиболее подходящая личность — Абдулла. В книжке бы написали: «Этот индус был матросом, а капитан Тревильян во время мятежа выбросил за борт его любимого брата…»

— Я отказываюсь верить, что этот несчастный, забитый туземец мог кого-нибудь убить, — сказал Чарлз. — А, знаю, знаю! — вдруг воскликнул он.

— Что? — неторопливо спросила Эмили.

— Жена кузнеца. Та, которая ждет восьмого. Отважная женщина, несмотря на свое положение, совершила пешком этот путь и пристукнула капитана.

— Господи, а зачем?

— Потому что, хотя кузнец и был отцом предыдущих семи, Тревильян был отцом ее будущего восьмого ребенка.

— Чарлз, — сказала Эмили, — нельзя ли поделикатнее? И вообще, тогда уж убивает вовсе не она, а сам кузнец. Вот это история! Ты только представь себе этот рулон в мускулистой руке! А жена могла и не заметить его отсутствия: не так-то просто управляться с семью детьми.

— Это превращается в какое-то идиотство, — заметил Чарлз.

— Да, пожалуй, — согласилась Эмили — Подсчет проигрышей не обещает успеха.

— А как насчет тебя? — спросил Чарлз.

— Меня?

— Да. Где ты была во время убийства?

— Ну и ну! Такое мне в голову не приходило. Где? В Лондоне, конечно. Но не знаю, сумела ли бы я доказать. Я была одна в квартире.

— Вот, вот, — сказал Чарлз. — И мотив есть. Твой жених получает двадцать тысяч фунтов. Что тебе еще надо?

— Ты умница, Чарлз, — сказала Эмили. — Я понимаю, что я и на самом деле самая подозрительная личность. Как я не подумала об этом раньше?

Глава 27

Нарракот действует

Миновало еще утро и еще одно. На третье Эмили сидела в кабинете инспектора Нарракотта. Она только что приехала из Ситтафорда.

Инспектор Нарракот смотрел на нее с восхищением. Ему импонировало мужество Эмили, ее решимость не сдаваться, ее неиссякаемая энергия. Она была борцом, а инспектор восхищался борцами. И он был убежден, что она уж слишком хороша для этого Джима Пирсона, даже если он и невиновен в убийстве.

— В книжках обычно пишут, — сказал он, — что полиция стремится поскорее найти виноватого и не очень-то заботится о том, действительно виновен этот человек или нет. Лишь бы хватило доказательств для обвинения. Это неправда, мисс Трефусис. Нам нужен именно виновник.

— Вы искренне верите, что Джим виновен? — спросила Эмили.

— Я не могу, мисс Трефусис, дать вам официальный ответ на этот вопрос. Однако заверяю вас, что мы очень тщательно изучаем улики не только против него, но и против других людей.

— Вы имеете в виду его брата Брайана?

— Неприятный джентльмен, Брайан Пирсон. Отказался отвечать на вопросы, дать какую-нибудь информацию о себе, но я думаю… — Инспектор Нарракот слегка улыбнулся и со своей девонширской медлительностью продолжал: — Думаю, нетрудно представить себе некоторые его действия. В ближайшие полчаса я надеюсь получить подтверждение своим догадкам. Затем — мистер Деринг.

— Вы виделись с ним? — спросила Эмили.

Инспектор посмотрел в ее ясное лицо и поддался искушению, вышел за официальные рамки. Откинувшись на спинку стула, он передал ей содержание своей беседы с мистером Дерингом. Затем вытащил из-под локтя, из кипы бумаг, копию радиограммы, которую он направил мистеру Розенкрауну.

— Вот что я послал, — сказал он — И вот его ответ.

Эмили прочитала:

«Нарракот, 2, Дрисдейл-роуд, Эксетер. Конечно, подтверждаю заявление мистера Деринга. Он провел со мной в пятницу весь день. Розенкраун».

— Бес бы его взял! — воскликнула Эмили, подбирая выражение помягче, чем ей бы хотелось употребить: ведь полицейские старомодны, и их легко шокировать.

— Д-да, — задумчиво произнес инспектор Нарракот. — Досадно, правда? — И снова улыбнулся. — Я человек дотошный, мисс Трефусис. Доводы мистера Деринга звучали правдоподобно, но я подумал: не хватит ли подыгрывать ему? И я послал еще радиограмму. — Он подал ей два листочка бумаги.

В первом стояло:

«Необходима информация для следствия по убийству капитана Тревильяна. Подтверждаете ли вы заявление мистера Деринга, что он был с вами в пятницу днем? Окружной инспектор Нарракот. Эксетер».

Повторный запрос вызвал тревогу и пренебрежение к условностям:

«Ничего не знаю об этом преступлении. Мартина Деринга в пятницу не видел. Согласился подтвердить по-приятельски, поверив, что жена ведет за ним слежку для возбуждения дела о расторжении брака».

— Ого! — сказала Эмили. — Вы на высоте, инспектор!

И инспектор, несомненно, подумал, какой он умный: улыбка его стала доброй, довольной.

— И как эти мужчины покрывают друг друга! — сказала Эмили, глядя поверх радиограммы. — Бедная Сильвия! Невольно начинаешь думать, что мужчины в некотором смысле такие животные… Вот почему, — быстро добавила она, — так хорошо, когда находишь мужчину, на которого можно положиться. — И она наградила инспектора восхитительной улыбкой.

— Только все это совершенно конфиденциально, мисс Трефусис, — предупредил инспектор — Я пошел дальше, чем следовало, информировав вас об этом.

— Это премило с вашей стороны, — сказала Эмили. — Я никогда, никогда этого не забуду.

— Так помните, — еще раз сказал инспектор. — Никому ни слова.

— Вы хотите сказать, что я не должна говорить Чарлзу… мистеру Эндерби?

— Репортеры есть репортеры, — сказал инспектор Нарракот. — Как бы вы ни приручили его, мисс Трефусис, но сенсация есть сенсация, так ведь?

— Тогда не буду говорить и ему, — сказала Эмили — Надеюсь, я надела на него хороший намордник, но, как вы заметили, газетчик остается газетчиком.

— Никогда не делиться информацией без необходимости — вот мое правило, — сказал инспектор.

Эмили, затаив улыбку, взглянула на него: «Да, инспектор, вы изволили нарушить свое правило!» И тут ей пришло в голову задать еще один вопрос, который уже давно мучил ее.

— Инспектор! — сказала она — А кто такой мистер Дюк?

— Мистер Дюк?..

Казалось, она застигла инспектора врасплох.

— Вы помните, — сказала Эмили, — мы еще встретили вас в Ситтафорде, когда вы выходили из его дома?

— А, да-да, помню. Сказать по правде, мне хотелось иметь еще одно, какое-то как бы стороннее, мнение об этом столоверчении. Майор Барнэби в этом отношении неважный источник.

— И все же, — задумчиво сказала Эмили, — будь я на вашем месте, я бы обратилась, скорее, к кому-то вроде Рикрофта. Почему же мистер Дюк?

Наступило молчание. Потом инспектор сказал:

— Ну это дело вкуса.

— Интересно, очень интересно, знает ли что-нибудь полиция о мистере Дюке?

Инспектор не ответил. Взгляд его был устремлен на промокательную бумагу.

— Человек с безупречной репутацией! — сказала Эмили. — Это, кажется, характеризует мистера Дюка достаточно верно. Но, может быть, не всегда у него репутация была безупречна? И возможно, полиция тоже кое-что знает об этом?

Она уловила какое-то движение в лице инспектора, словно бы он пытался подавить улыбку.

— Вы, мисс Трефусис, любите строить догадки, — добродушно сказал он.

— Когда не хотят говорить, приходится строить догадки, — съязвила Эмили.

— Если человек, как вы говорите, имеет безупречную репутацию и если ему нежелательно, неприятно, чтобы ворошили его прошлое, то и полиция способна сохранять его тайну. У нас нет охоты предавать человека.

— Понятно, — сказала Эмили. — Но вы все же пошли с ним повидаться. И это выглядело так, будто вы думали — во всяком случае, вначале, — что он замешан в этом деле. Хотела бы я в самом деле знать, кем же мистер Дюк был в прошлом? — Она умоляюще посмотрела на инспектора Нарракота.

Инспектор сделал деревянное лицо. Понимая, что уж тут-то он ей не уступит, Эмили вздохнула и распрощалась.

Она ушла, а инспектор еще сидел некоторое время, уставившись на пачку промокательной бумаги, и улыбка все не сходила с его лица. Потом он позвонил. Вошел один из подчиненных.

— Ну? — спросил инспектор Нарракот.

— Совершенно верно, сэр, но это были не дачи в Принстоне, а гостиница в «Двух мостах».

— A-а — Инспектор взял принесенные бумаги. — Так, — сказал он — Хорошо. Это подтверждение. Вы установили, где побывал в пятницу другой молодой человек?

— Он прибыл в Экземптон последним поездом, но я еще не установил, когда он выехал из Лондона. Справки наводятся.

Нарракот кивнул.

— Вот, сэр, выписка из Сомерсет-хауса[57].

Нарракот развернул ее. Это была запись 1894 года о бракосочетании Уильяма Мартина Деринга с Мартой Элизабет Рикрофт.

— Aral — сказал инспектор. — Что-нибудь еще?

— Да, сэр. Мистер Брайан Пирсон приехал из Австралии на пароходе «Блу Фаннел Боут», Филиас. Он заходил в Кейптаун, но пассажиров по фамилии Уиллет на борту не было. И никакой матери с дочерью из Южной Африки. Были миссис и мисс Эванс и миссис и мисс Джонсон из Мельбурна. Последние соответствуют описанию миссис Уиллет с дочерью.

— Хм, — сказал инспектор. — Джонсон. Вероятно, ни Джонсон, ни Уиллет не являются настоящими фамилиями. Я думаю, надо с ними разобраться как следует. Что-нибудь еще?

Оказалось, все.

— Так, — сказал инспектор Нарракот — Я думаю, у нас есть над чем поработать.

Глава 28

Ботинки

— О, милая моя, юная леди, — сказал мистер Кирквуд. — Ну что вы можете найти в «Орешниках»? Все имущество капитана Тревильяна увезено. Полиция произвела тщательный обыск. Я вполне понимаю ваше положение и вашу заинтересованность в оправдании мистера Пирсона. Но что вы тут можете сделать?

— Я не ожидаю найти что-нибудь, обнаружить что-либо, не замеченное полицией, — ответила Эмили. — Я даже не могу вам как следует объяснить, мистер Кирквуд. Я хочу… хочу ощутить атмосферу места. Пожалуйста, разрешите мне взять ключ. В этом нет ничего плохого.

— Конечно, в этом нет ничего плохого, — с достоинством подтвердил мистер Кирквуд.

— Тогда будьте, пожалуйста, так добры… — сказала Эмили.

И мистер Кирквуд был так добр, что со снисходительной улыбкой выдал ключ. Он, правда, сделал все что мог, чтобы пойти вместе с ней, и этого удалось избежать лишь благодаря величайшему такту и неколебимости Эмили.

В то утро Эмили получила письмо. Оно было написано в следующих выражениях:

«Дорогая мисс Трефусис, вы говорили, что были бы рады услышать, если бы случилось что-то необычное, хотя и неважное, и вот раз это необычное, хотя и неважное, я подумала, мисс, своим долгом дать вам сразу знать, надеясь, что это застанет сразу последней почтой или первой завтра. Моя племянница, она зашла и сказала, что это совсем неважно, но необычно, с чем я тоже согласна. Полиция сказала, и все согласились, что из дома капитана ничего не взято, и ничего такого не было, что имеет ценность. Но кое-чего недостает, хотя вовремя не заметили, потому что не имеет значения. Но, кажется, мисс, что не хватает пары ботинок, и заметил Эванс, когда ходил за вещами с майором Барнэби. Я и не думаю, мисс, что это важно, но вам-то уж, понятно, интересно это знать. А ботинки, мисс, эти были толстые такие, что смазывают жиром и которые капитан надевал, выходя на снег, но так как он не выходил, то это не имело смысла. Но вот их недостает, и кто их взял, никто не знает, и хотя я хорошо знаю, что это не имеет значения, я сочла своим долгом написать и надеюсь, что это дойдет до вас, когда я отправлю, и надеюсь, вы не волнуетесь уж слишком о своем молодом человеке. Остаюсь искренне ваша миссис Дж. Беллинг».

Эмили читала и перечитывала это письмо. Она обсудила его с Чарлзом.

— Ботинки… — задумчиво произнес Чарлз. — Не вижу тут никакого смысла.

— Должно же это что-то значить, — заметила Эмили. — Почему пара ботинок должна исчезнуть?

— Ты не думаешь, что Эванс сочиняет?

— С какой стати? И в конце концов, если уж люди сочиняют, то что-нибудь существенное. Не такую глупость.

— Ботинки… Тут может быть какая-то связь со следами, — нерешительно сказал Чарлз.

— Я знаю. Но о следах, кажется, в деле ничего нет. Возможно, если бы снова не пошел снег…

— Да, возможно, но только в этом случае, — рассуждал Чарлз, — он мог отдать их какому-то бродяге, а бродяга потом прикончил его.

— Да, возможно, но как-то не похоже на капитана Тревильяна. Он, конечно, мог взять человека для какой-нибудь работы и дать ему несколько шиллингов. Но отдавать ему хорошие зимние ботинки?..

— Ну, сдаюсь, — сказал Чарлз.

— А я не собираюсь сдаваться, — сказала Эмили. — Правдами или неправдами, а я доберусь до сути.

Вот она и приехала в Экземптон и прежде всего навестила «Три короны», где миссис Беллинг приняла ее с большим воодушевлением.

— А ваш молодой человек все в тюрьме, мисс! Ну это же такая несправедливость, и никто тут у нас не верит, что он убил. Пусть они только попробуют это мне сказать. Так вы получили мое письмо? Хотите повидать Эванса? Он тут живет, недалеко, за углом, Фор-стрит, восемьдесят пять. Я бы проводила вас, да не могу отойти, но вы уж найдете, не ошибетесь.

Эмили не ошиблась, нашла. Самого хозяина не было, но миссис Эванс пригласила ее зайти. Эмили уселась, пришлось и хозяйке последовать ее примеру. Гостья сразу перешла к делу:

— Я пришла поговорить о том, что ваш муж рассказал миссис Беллинг. Я имею в виду отсутствие пары ботинок капитана Тревильяна.

— Да, удивительно, но так оно и есть, — сказала миссис Эванс.

— Ваш муж совершенно уверен, что ботинки исчезли?

— О да. Капитан носил эти ботинки большую часть зимы. Такие большие они были, что он надевал под них две пары носков.

Эмили кивнула.

— Их не могли отдать в ремонт или еще что-нибудь?

— Эванс бы знал, без него не могли, — заносчиво ответила его жена.

— Да, наверное, не могли.

— Странно, конечно, — сказала миссис Эванс, — но я не думаю, что это имеет какое-то отношение к убийству. А вы, мисс?

— Как будто нет, — согласилась Эмили.

— А не нашли они чего-нибудь нового? — Голос молодой женщины звучал заинтересованно.

— Да так, какие-то мелочи, ничего особенного.

— То-то, я вижу, инспектор из Эксетера сегодня опять здесь. Ну, думаю, найдут что-нибудь.

— Инспектор Нарракот?

— Да, мисс, он.

— Приехал поездом?

— Нет, на машине. Пошел сначала в «Три короны», спросил про багаж молодого джентльмена.

— Какого молодого джентльмена?

— Джентльмена, с которым вы ходите, мисс.

Эмили изумленно посмотрела на нее.

— Спрашивали у Тома, — продолжала миссис Эванс. — Том мне потом и рассказал. Он все замечает, Том. Он помнил, что на багаже молодого человека были две наклейки: одна в Эксетер и одна в Экземптон.

Невольная улыбка появилась на лице Эмили, когда она представила себе, как Чарлз совершает преступление, чтобы отхватить свой кусок. Можно бы даже, решила она, написать страшный рассказ на эту тему. Вместе с тем она подивилась тщательности, с которой инспектор Нарракот проверяет каждую деталь, к кому бы она ни относилась, как бы далека она ни была от преступления. Инспектор, должно быть, выехал из Эксетера сразу после беседы с ней. Машина, конечно, быстрее поезда, и потом у нее еще был ленч в Эксетере.

— Куда же отправился инспектор потом? — спросила она.

— В Ситтафорд, мисс. Том слышал, как он сказал шоферу.

— В Ситтафорд-хаус? (Брайан Пирсон, она знала это, еще гостил там.)

— Нет, мисс, к мистеру Дюку.

Снова Дюк. Эмили чувствовала раздражение и бессилие. Опять Дюк — этот неизвестный фактор. Нет, ей надо попытаться выяснить его прошлое, а так ведь он для всех обычный, заурядный, приятный человек.

«Я должна увидеть его, — сказала себе Эмили. — Как только вернусь в Ситтафорд, сразу пойду к нему».

И вот, поблагодарив миссис Эванс и сходив за ключом к мистеру Кирквуду, она стояла теперь в прихожей «Орешников» и соображала, как же это ей почувствовать здесь атмосферу совершения преступления.

Она медленно поднялась по лестнице и вошла в первую комнату на втором этаже. Это, несомненно, была спальня капитана Тревильяна. Одеяла были сложены в аккуратную кипу, ящики опустошены, в шкафу не оставалось даже такой мелочи, как вешалки. В шкафу для обуви — пустые полки.

Эмили вздохнула, повернулась и пошла вниз. Тут была гостиная, где лежал покойник, а в открытое окно задувал снег.

Чья рука поднялась на капитана Тревильяна? Ради чего?

Убили его, как считают все, в пять — пять двадцать. А если у Джима сдали нервы и он солгал, а на самом деле, не дозвонившись, он заглянул в окно и увидел дядюшку уже мертвым?.. Если бы она знала! Мистер Дакрс говорит, что Джим придерживается своего рассказа. Да, но у него могли сдать нервы. Нельзя быть уверенной.

Не был ли, как предполагает мистер Рикрофт, в доме еще кто-нибудь, кто услышал ссору и воспользовался случаем?

Если — да, проливает ли это свет на проблему с ботинками? Был ли этот кто-то наверху, может быть, в спальне капитана? Эмили снова прошла через прихожую, заглянула в столовую. Там стояли два сундука, перевязанных и запечатанных. Сервант был пуст: серебряные кубки перекочевали в бунгало майора Барнэби.

Она отметила, однако, что полученные в качестве приза три новых романа, о которых Чарлз слышал от Эванса, забытые, сиротливо лежат на стуле.

Она еще раз осмотрелась и покачала головой. Здесь ничего не было.

Она снова пошла наверх и еще раз зашла в спальню.

Надо узнать, почему не оказалось ботинок! Пока она не сумеет сочинить какую-нибудь удовлетворяющую ее теорию на этот счет, она не сможет их выкинуть из головы. Ботинки вдруг словно выросли до гигантских размеров и заслонили собой все остальное, относящееся к делу. Неужели ничто уже не может ей помочь?

Она повытаскивала все ящики, обшарила все позади них. В детективной истории там бы обязательно оказался клочок какой-нибудь важной бумаги. Но, видно, в реальной жизни такого не бывает, или же инспектор Нарракот и его люди оказались очень дотошными. Она обшарила пустые полки, ощупала края ковра, исследовала пружины матраса. Что она ожидала тут найти, она и сама не знала, но с упорством продолжала поиск.

А потом когда она поднялась с коленок и разогнулась, взгляд ее остановился на штрихе, несовместимом с образцовым порядком в комнате, — на кучке сажи в камине.

Не спуская с нее глаз, Эмили подошла поближе. Она не совершала никаких логических умозаключений, не рассуждала о причине и следствии. Тут перед ней не было никаких головоломок — кучка сажи свидетельствовала об определенном действии. И Эмили, закатав рукава, запустила руку вверх по трубе.

Через минуту она разглядывала небрежно завернутый в газету пакет. Еще мгновение — и газета сброшена. Перед ней недостающая пара ботинок.

«Но зачем? — спрашивала себя Эмили. — Вот они тут, но зачем? Зачем? Зачем?»

Ну, скажем, кто-то забрал ботинки капитана Тревильяна и спрятал их в трубу. Зачем это сделано?

— О-о! — закричала Эмили — Я с ума сойду!

Она осторожно поставила ботинки посреди пола и, подтащив стул, уселась напротив. Она невольно принялась обдумывать все известные ей фактах, все детали. Она мысленно перебрала всех имеющих какое-то отношение к драме людей.

И вдруг странная, неясная еще мысль пришла ей в голову, начала принимать определенные очертания. И мысль эта была продиктована парой ботинок, безмолвно стоящих перед ней на полу.

— Но если так… — сказала Эмили себе, — если так…

Она схватила ботинки и поспешила вниз. Ока распахнула дверь столовой и подошла к шкафу. Здесь хранились самые разнообразные спортивные трофеи и спортивное снаряжение, Бее то, что хозяин не решился оставить в доме, где поселились женщины. Лыжи, черепа, слоновья нога, бивни, рыболовные снасти — все еще ждали господ «Янга и Пибоди», чтобы те их умело упаковали для хранения.

Эмили нагнулась с ботинками в руках.

Через минуту она выпрямилась, раскраснелась, на лице ее появилось скептическое выражение.

— Так вот оно что! — сказала она. — Вот оно что…

Она опустилась на стул; многого, еще очень многого она не понимала.

Через несколько минут она поднялась на ноги и объявила:

— Я знаю, кто убил капитана Тревильяна. Только не знаю зачем. Я еще не могу сообразить зачем. Но мне нельзя терять времени.

Она поспешила из «Орешников». Найти машину, чтобы доехать до Ситтафорда, было делом Пяти минут.

Она попросила остановиться у бунгало мистера Дюка. Расплатившись с водителем, она пошла вверх по тропке.

Дверь ей отворил большой плотный мужчина с невозмутимым лицом. Эмили впервые видела его.

— Мистер Дюк? — спросила она.

— Да.

— Я мисс Трефусис. Вы мне позволите войти?

Минуту поколебавшись, он отступил в сторону, чтобы пропустить ее. Эмили вошла в комнату. Он закрыл дверь и последовал за ней.

— Я хочу видеть инспектора Нарракота, — сказала Эмили. — Он здесь?

Опять наступила пауза. Казалось, мистер Дюк в затруднении. Наконец он, по-видимому, принял решение. Он улыбнулся. Довольно загадочна была эта улыбка.

— Инспектор Нарракот здесь, — сказал он. — Вы по какому поводу хотите его видеть?

Эмили взяла сверток, привезенный с собой, развернула, поставила ботинки перед ним на стол.

— Я хочу видеть его по поводу этих ботинок.

Глава 29

Второй спиритический сеанс

— Привет! Привет! — крикнул Ронни Гарфилд.

Мистер Рикрофт, медленно поднимавшийся по крутой дороге от почты, остановился, подождал, пока Ронни не догнал его.

— Побывали у Гарродзов? — спросил Ронни — У мамы Хибберт?

— Нет, — сказал мистер Рикрофт. — Я просто прогулялся мимо кузницы. Замечательная сегодня погода.

Ронни взглянул на голубое небо.

— Да, совсем не то что на прошлой неделе. Между прочим, мне кажется, вы направляетесь в Ситтафорд-хаус?

— Да. Вы тоже?

— И я — тоже. Наше спасение здесь — эти милые женщины. «Не падать духом!» — вот их девиз! Не распускаться, держаться как ни в чем не бывало. Моя тетя говорит, что с их стороны бесчувственно приглашать людей на чай так скоро после похорон, но все это болтовня, на самом деле тетушка очень расстроена из-за Императора Перу.

— Императора Перу? — удивился мистер Рикрофт.

— Ну да. Это одна из ее чертовых кошек. Император-то оказался императрицей, и тете Каролине, естественно, это неприятно. Не любит она эти половые проблемы.

Tax вот, я и говорю, что она отводит душу, отпуская колкости в адрес Уиллет. Отчего бы им не пригласить людей на чай? Тревильян ведь не был их родственником.

— Очень верно, — сказал мистер Рикрофт, поворачивая голову и провожая взглядом птицу, как показалось ему, какой-то редкий экземпляр — Вот досада, — пробормотал он, — не взял с собой очков.

— Послушайте-ка, а вы не думаете, что миссис Уиллет знала капитана получше, чем говорит?

— Отчего это вы спрашиваете?

— Вы же заметили, как она изменилась. За неделю постарела прямо на двадцать лет. Видели вы когда-нибудь что-то подобное? Вот и возьмите. Смерть Тревильяна, наверное, была для нее страшным ударом. Я бы не удивился, если б оказалось, что она — его давно пропавшая жена, скажем брошенная им в молодости.

— Вряд ли такое возможно, мистер Гарфилд.

— Слишком смахивает на кино, да? Но все равно происходят на свете самые необыкновенные вещи. Я читал в «Дейли уайер» о таких вещах, которым бы никогда не поверил, если бы это не было напечатано в газете.

— Неужели они из-за этого становятся более правдоподобными? — ехидно спросил мистер Рикрофт.

— Ну, я чувствую, у вас зуб на Эндерби, а?

— Терпеть не могу, когда суют нос в чужие дела, — сказал мистер Рикрофт.

— Но ведь они все-таки касаются его. Я хочу сказать, что разнюхивать все — это же работа бедняги. Ему, кажется, удалось приручить старика Барнэби. Забавно. Тот едва переносит меня, я для него словно красная тряпка для быка.

Мистер Рикрофт промолчал.

— Ей-богу, — продолжал Ронни, снова поглядывая на небо. — Вы понимаете, что сегодня пятница. Ровно неделю назад примерно в это же время мы с вами сюда же совершали путь. Помните, какая была погода?

— Да, неделю назад, — сказал мистер Рикрофт. — А кажется, это было так давно.

— Словно целый год прошел, верно? Привет, Абдулла! — Они проходили калитку капитана Вайатта, на которую облокотился меланхоличный индус.

— Добрый день, Абдулла! — сказал мистер Рикрофт. — Как ваш хозяин?

Индус покачал головой.

— Хозяин плохо сегодня, сагиб. Не смотреть никто. Не смотреть никто долго, долго.

— Знаете, — сказал Ронни, когда они продолжили путь, — этот малый мог спокойно убить своего хозяина, и никто бы не догадался. Он на протяжении недели покачивал бы так головой и говорил, что хозяин никого не хочет видеть, и никому бы не показалось это странным.

Мистер Рикрофт согласился с таким утверждением.

— Но, — заметил он, — осталась бы еще проблема избавления от тела.

— Да, в этом всегда загвоздка, верно ведь? Неудобная вещь — человеческое тело.

Они миновали коттедж майора Барнэби. Майор был у себя в саду, он сурово смотрел на сорняки, которые выросли там, где сорнякам расти не полагалось.

— Добрый день, майор, — сказал мистер Рикрофт. — Вы тоже идете в Ситтафорд-хаус?

Барнэби потер нос.

— Думаю, что нет. Они прислали мне приглашение. Но так… я что-то не склонен. Надеюсь, вы поймете.

Мистер Рикрофт наклонил в знак понимания голову.

— Все равно, — сказал он, — мне хотелось бы, чтобы вы пришли. У меня есть основание.

— Основание? Какого же рода основание?

Мистер Рикрофт заколебался, — присутствие Ронни явно смущало его. Но тот, совершенно не обращая внимания на этот факт, стоял на месте и прислушивался с неподдельным вниманием.

— Мне бы хотелось провести эксперимент, — наконец медленно проговорил Рикрофт.

— Что еще за эксперимент? — заинтересовался Барнэби.

Мистер Рикрофт колебался.

— Лучше я не буду говорить об этом заранее. Но если вы придете, прошу вас поддержать меня во всем, что бы я ни предложил.

У Барнэби разгорелось любопытство.

— Хорошо, — сказал он. — Я иду. Можете на меня рассчитывать. Где моя шляпа?

Шляпа была найдена, и через минуту он присоединился к ним. Все трое вошли в калитку Ситтафорд-хауса.

— Вы тоже ждете гостей, мистер Рикрофт? — спросил Барнэби, чтобы поддержать разговор.

Тень раздражения прошла по лицу старика.

— Кто вам сказал?

— Да эта сорока, миссис Куртис. Она опрятна и честна, но уж язык у нее словно помело, и она даже внимания не обращает, слушаете вы ее или нет.

— Совершенно верно, — признался мистер Рикрофт — Я жду завтра свою племянницу миссис Деринг с супругом.

Тем временем они подошли к входной двери и позвонили. Им открыл Брайан Пирсон.

Пока они снимали в прихожей пальто, мистер Рикрофт успел детально рассмотреть этого высокого молодого человека. «Прекрасный экземпляр, — подумал он. — Очень хороший экземпляр. Сильный темперамент. Весьма примечательный угол челюсти. При определенных обстоятельствах может быть в схватке опасным противником. И вообще, опасный молодой человек».

Странное чувство нереальности происходящего овладело майором, когда он вошел в гостиную и миссис Уиллет поднялась поприветствовать его.

— Как хорошо, что вы к нам зашли.

Те же самые слова, что и неделю назад. Тот же яркий огонь в камине. Ему даже казалось, но он не был вполне уверен, что и те же самые наряды на женщинах.

Это вызывало странное ощущение, как будто снова та, прошедшая пятница, как будто Джо Тревильян не мертв, как будто ничего не произошло, ничто не изменилось. Стоп! Неправда. Изменилась старшая Уиллет. Развалина — вот, пожалуй, ее самая точная характеристика. Уже не преуспевающая, решительная светская дама, а сломленное нервное существо, делающее отчаянные усилия выглядеть как всегда.

«Провалиться мне на этом месте, если я понимаю, почему на нее так повлияла смерть Джо», — подумал майор. И еще в сотый раз он заметил себе, что есть в этих дамах что-то чертовски необычное.

Он почувствовал вдруг, что рядом с ним говорят, а он молчит.

— Боюсь, в последний раз собирается тут наша компания, — говорила миссис Уиллет.

— Что, что? — взглянул на нее Ронни Гарфилд.

— Да, — с натянутой улыбкой покачала головой миссис Уиллет — Нам приходится отказаться от проведения зимы в Ситтафорде. Мне, конечно, нравятся тут и снег, и скалы, и такая природа вокруг. Но прислуга! С прислугой так трудно, и это меня убивает.

— А я думал, вы наймёте шофера-швейцара и еще какого-нибудь расторопного малого, — сказал майор Барнэби.

Миссис Уиллет вдруг прямо содрогнулась.

— Нет, — сказала она. — Мне… мне приходится отказаться от этой мысли.

— Милая, дорогая миссис Уиллет, — сказал мистер Рикрофт. — Это такой удар для всех нас. Очень жаль. Мы снова вернемся к своим мелким заботам, когда вы покинете нас. А когда вы уезжаете?

— Я думаю, в понедельник, — сказала миссис Уиллет. — А если смогу, выберусь завтра. Так плохо без слуг. Надо еще уладить дела с мистером Кирквудом. Я снимала дом на четыре месяца.

— Вы едете в Лондон? — спросил мистер Рикрофт.

— Да, для начала, вероятно, туда. Потом, я думаю, мы поедем за границу, в Ривьеру[58].

— Большая потеря для нас, — сказал мистер Рикрофт, галантно покачивая головой.

Миссис Уиллет как-то странно хмыкнула.

— Вы так добры, — сказал мистер Рикрофт — Ну так будем пить чай?

Чай был наготове и подан. Миссис Уиллет разливала, Ронни и Брайан разносили чашки. Странное настроение царило за столом.

— А вы? — спросил вдруг майор Барнэби Брайана Пирсона. — Вы тоже отправляетесь?

— В Лондон — да, но, естественно, я не поеду за границу, пока не будет закрыто это дело.

— Это дело?

— Да, пока с моего брата не снимут этого нелепого обвинения, — вызывающим тоном заявил он.

Никто не знал, что и сказать. Майор Барнэби спас положение:

— Никогда не допускал такого, ни на секунду.

— И никто из нас не допускает, — сказала Виолетта, с благодарностью взглянув на него.

Звонок нарушил затянувшуюся паузу.

— Это мистер Дюк, — сказала миссис Уиллет.

Пирсон подошел к окну:

— Нет, не Дюк. Это чертов репортер.

— Я полагаю, мы все же впустим его, — сказала миссис Уиллет.

Брайан кивнул и через несколько минут появился с Чарлзом Эндерби.

Эндерби вошел со своим обычным невозмутимым видом сияющего благополучия. Мысль о том, что, может быть, он тут совсем некстати, казалось, не приходила ему в голову.

— Я вас приветствую, миссис Уиллет! Думаю, дай-ка забегу, взгляну, как вы тут поживаете. Недоумевал: куда это все подевались в Ситтафорде? Теперь вижу.

— Чаю, мистер Эндерби?

— Спасибо. Непременно. Я не вижу тут Эмили. Наверно, она у вашей тети, мистер Гарфилд?

— Откуда мне знать! — мрачно сказал Ронни. — Я думал, она уехала в Экземптон.

— Да, но она вернулась. Кто мне сказал? Одна птичка. А точнее — птичка Куртис. Она видела, что машина проезжала мимо почты и поднялась по дороге, а вернулась пустая. Ее нет в пятом коттедже и нет в Ситтафорд-хаусе. Загадка, где же она? Раз ее нет у мисс Персехаус, значит, она попивает чай с неотразимым сердцеедом капитаном Вайаттом.

— Может быть, она пошла на ситтафордский маяк полюбоваться закатом? — предположил мистер Рикрофт.

— Я бы увидел ее, — сказал Барнэби. — Я был в саду до последнего момента.

— Впрочем, я не считаю, что это так уж существенно, — весело сказал Чарлз. — Я не думаю, чтобы ее похитили или убили и, вообще, что с ней что-нибудь случилось.

— Вот уж потеря для вашей газеты, а? — усмехнулся Брайан.

— Даже ради всех восьми полос я бы не пожертвовал Эмили, — сказал Чарлз — Эмили неповторима, — задумчиво добавил он.

— Она — очарование, — сказал мистер Рикрофт. — Просто очарование. Мы, э-э, действуем с ней сообща — я и она.

— Если все закончили, — сказала миссис Уиллет, — не сыграть ли нам в бридж?

— Э-э, позвольте! Минуточку! — сказал мистер Рикрофт; он многозначительно откашлялся, и взгляды всех устремились на него. — Миссис Уиллет, как вам известно, я серьезно интересуюсь психическими явлениями. Неделю назад в этой самой комнате у нас состоялся поразительный, несомненно вызывающий благоговейный трепет опыт.

Виолетта Уиллет как-то судорожно вздохнула. Рикрофт повернулся к ней:

— Я знаю, моя дорогая мисс Уиллет, знаю. Опыт расстроил вас. Но сейчас, после совершенного преступления, полиция разыскивает убийцу капитана Тревильяна. Они уже произвели один арест. Но некоторые, по крайней мере те, что находятся в этой комнате, не верят, что мистер Джеймс Пирсон виновен. То, что я хочу предложить, состоит в следующем: мы повторяем эксперимент прошлой пятницы, только вызываем на этот раз другого духа.

— Нет! — вскрикнула Виолетта.

— Ну, — пробурчал Ронни, — это не по мне. Я не собираюсь участвовать ни в коем случае.

Мистер Рикрофт не обратил на него внимания.

— Миссис Уиллет, что скажете вы?

Она помедлила:

— Откровенно говоря, мистер Рикрофт, мне не нравится это. Очень не нравится. Эта печальная затея на прошлой неделе произвела на меня неприятнейшее впечатление. Потребуется много времени, чтобы забыть ее.

— Чего же именно вы хотите добиться? — вмешался Эндерби. — Вы что, предполагаете, что духи назовут убийцу капитана Тревильяна? Это уж мудреная задача!

— А не слишком мудрено, как вы изволили выразиться, на прошлой неделе было получено известие о смерти капитана Тревильяна!

— Да, правда, — согласился Эндерби. — Но вы понимаете, что эта ваша идея может иметь совершенно неожиданные последствия?

— Например?

— Предположим, имя названо. Можете ли вы быть уверены, что кто-нибудь из присутствующих нарочно не…

Тут он остановился, и Ронни закончил за него:

— …подтолкнет стол. Вот что он хочет сказать. Предположим, кто-то возьмет и подтолкнет.

— Это серьезный эксперимент, сэр, — вкрадчиво сказал мистер Рикрофт. — Никто не посмеет этого сделать.

— Не знаю, — с сомнением произнес Ронни. — Я бы не поручился за всех. Вот я, например, поклянусь, что не буду. А вдруг все нападут на меня и станут говорить, что это я? Хорошенькое дельце!

— Миссис Уиллет, я вполне серьезно, — сказал маленький джентльмен, не обращая более внимания на Ронни — Умоляю вас, давайте проведем эксперимент.

Миссис Уиллет вздрогнула.

— Мне это не нравится. Правда, не нравится. Я… — Она оглянулась вокруг, словно бы ища поддержки. — Майор Барнэби, вот вы были другом капитана Тревильяна, что скажете вы?

Майор встретился взглядом с мистером Рикрофтом. Это, он понял, и был момент, который предусмотрел последний.

— А почему бы и нет? — хрипло сказал он.

Его голос оказался решающим.

Ронни пошел в соседнюю комнату и принес маленький столик, которым пользовались и в прошлый раз. Он установил его посреди комнаты, вокруг расставили стулья. Никто не разговаривал. Эксперимент был явно непопулярен.

— По-моему, все правильно, — сказал мистер Рикрофт. — Мы можем повторить то, что было в прошлую пятницу, при совершенно аналогичных условиях.

— Не совсем, — возразила миссис Уиллет — Не хватает мистера Дюка.

— Верно, — сказал мистер Рикрофт. — Жаль, что его нет. Ну что ж, будем считать, что его заменил мистер Пирсон.

— Брайан, я умоляю тебя, не принимай участия! — закричала Виолетта. — Не надо, прошу тебя!

— Какое это имеет значение? Все равно все это чушь.

— Это совсем другой дух, — строго сказал мистер Рикрофт.

Брайан Пирсон не ответил и занял место рядом с Виолеттой.

— Мистер Эндерби… — начал было Рикрофт, но Чарлз перебил его:

— Меня при этом не было. Я журналист, и вы мне не доверяете. Я буду записывать все, что происходит. Согласны?

На том и порешили. Таким образом, все было согласовано. Шестеро заняли места вокруг стола. Чарлз выключил свет и сел на каминную решетку.

— Одну минутку, — сказал он. — Сколько сейчас времени? — И посмотрел на часы при свете пламени камина — Вот странно, — сказал он, — как раз двадцать пять минут шестого.

Виолетта слегка вскрикнула.

Мистер Рикрофт строго сказал:

— Молчание!

Потянулись минуты. Атмосфера была совершенно иной, чем неделю назад. Ни приглушенного смеха, ни шепота — только тишина, нарушенная наконец негромким стуком стола.

Раздался голос мистера Рикрофта:

— Здесь есть кто-нибудь?

Снова стук, нет, не стук — грохот.

Виолетта пронзительно закричала, а миссис Уиллет заплакала.

И успокаивающе прозвучал голос Брайана Пирсона:

— Ничего страшного. Это стучат в парадную дверь. Я пойду открою. — Он вышел из комнаты.

Все молчали.

Вдруг дверь распахнулась, и зажегся свет.

В дверях стоял инспектор Нарракот. Позади него — Эмили Трефусис и мистер Дюк.

Нарракот шагнул в комнату и заговорил:

— Джон Барнэби, я обвиняю вас в убийстве Джозефа Тревильяна в пятницу, четырнадцатого числа текущего месяца, и при этом предупреждаю вас, что все, что вы можете сказать, будет записано и будет использовано в качестве доказательств.

Глава 30

Эмили объясняет

Гости, удивленные до того, что лишились дара речи, обступили Эмили.

Инспектор Наррахот вывел арестованного из комнаты.

Первым обрел голос Чарлз Эндерби.

— Эмили, ради Бога, ну хоть слово, — сказал он. — Я сейчас помчусь на телеграф. Каждая минута дорога.

— Да, майор Барнэби убил капитана Тревильяна.

— Ну, я видел, как Нарракот арестовывал его, и полагаю, что инспектор в своем уме. Не спятил же он вдруг? Но как такое могло произойти? Я хочу сказать, как Барнэби мог убить Тревильяна в пять — пять двадцать, если?..

— Не в пять двадцать, а без четверти шесть.

— Но и в этом случае…

— Я понимаю. Вы бы никогда не догадались, просто не додумались бы до этого. Лыжи — вот в чем объяснение, лыжи.

— Лыжи? — изумились все.

Эмили кивнула.

— Да. Он ловко устроил с этим столоверчением. Это не было случайным и не было неосознанным действием, как думали мы с тобой, Чарлз. Это была та вторая альтернатива, которую мы с тобой отвергли: сделано намеренно. Он видел, что приближается снегопад, уничтожит все следы и ему можно действовать в совершенной безопасности. Он создал впечатление, что капитан Тревильян умер, и заставил всех волноваться. Он и сам притворился, что очень расстроен, и настоял на том, чтобы пойти в Экземптон.

Он пошел домой, надел лыжи (они хранились в сарае вместе с другим спортивным инвентарем и снаряжением) и пустился в путь. Он был мастером в этом деле, а дорога — все время вниз по склону — замечательная. Спуск обычно занимает всего десяток минут.

Барнэби подобрался к окну и постучал. Ничего не подозревая, капитан впустил его. Затем, когда Тревильян повернулся к нему спиной, он воспользовался случаем и ударил его этой штукой. У-фф, мне просто тошно об этом подумать. — Ее прямо передернуло.

Все это было совсем не трудно. У него была масса времени. Он, должно быть, вычистил и вытер лыжи, затем поставил их в стенной шкаф в столовой, среди прочих вещей. Затем, я полагаю, он выдвинул ящики, разбросал все и выставил окно, чтобы создать видимость ограбления.

Потом, уже перед восемью часами, ему оставалось только выйти окольным путем на дорогу и прийти таким запыхавшимся, как будто он пешком проделал весь путь от Ситтафорда. Поскольку никто не подозревал о лыжах, он был в полной безопасности. Врач не ошибся, сказав, что смерть наступила по крайней мере два часа назад. И, как я уже заметила, поскольку никто не догадывался о лыжах, у майора Барнэби было безупречное алиби.

— Но они же были друзья, Барнэби и Тревильян, — сказал мистер Рикрофт. — Старые друзья. Всю жизнь были друзьями. Это непостижимо.

— Я не знаю, — сказала Эмили — Это и для меня загадка. Я не могла понять за что. Я гадала, гадала и решила пойти к инспектору Нарракоту и мистеру Дюку. — Она умолкла и посмотрела на невозмутимого мистера Дюка. — Можно, я скажу им? — спросила она.

Мистер Дюк улыбнулся:

— Если вам так хочется, мисс Трефусис.

— А вы, может быть, предпочли, чтобы я не говорила? Нет? Ну так вот, я пришла к ним, и мы разобрались. Помнишь, Чарлз, ты мне говорил, что Эванс помянул как-то, что капитан Тревильян часто посылал решения конкурсов от его имени. Он считал, что Ситтафорд-хаус — слишком солидный адрес. Так вот, то же самое он сделал и с ответами на футбольный конкурс, за который ты выдал майору Барнэби пять тысяч фунтов. На самом деле это было решение капитана Тревильяна, но отослал он его от имени Барнэби. Коттедж номер один, Ситтафорд — звучало, по его мнению, гораздо лучше. Теперь вы понимаете, что произошло? В пятницу утром майор Барнэби получил письмо, в котором сообщалось, что он выиграл пять тысяч фунтов. Между прочим, нас должно было насторожить то, что он не признался в получении этого письма, сказал, что оно не дошло до него из-за погоды. Это была ложь. В пятницу утром почта еще доходила. На чем я остановилась? А да, майор Барнэби получает письмо. Ему нужны эти пять тысяч. Очень нужны. Он вложил деньги в какие-то дурацкие акции и потерял значительные суммы.

Мысль эта, по-видимому, пришла ему в голову совершенно неожиданно. Возможно, когда он понял, что вечером собирается снег. «Если бы Тревильян умер, — подумал он, — можно бы оставить себе эти деньги, и никто бы не узнал об этом».

— Удивительно, — пробормотал мистер Рикрофт. — Крайне удивительно. Кто бы мог подумать! Но, милая моя юная леди, как вы узнали обо всем этом? Что вас навело на верный путь?

Эмили рассказала тут о письме миссис Беллинг и о том, как она обнаружила в трубе ботинки.

— Когда я увидела эти ботинки, а это были лыжные ботинки, мне, естественно, захотелось взглянуть и на лыжи. Я помчалась вниз, открыла шкаф и обнаружила там две пары лыж: одни длинные, другие короче. Ботинки подходили к длинной паре и не подходили к другой. На ней крепления были для ботинок меньшего размера. Значит, короткая пара лыж принадлежала другому человеку.

— Ему следовало спрятать лыжи куда-нибудь в другое место, — сказал мистер Рикрофт с явным неодобрением.

— Нет, нет, — сказала Эмили, — куда он еще мог их спрятать? На самом деле это было вполне безопасное место. Через день-другой всю коллекцию взяли бы на хранение, и вряд ли полицию интересовало бы, одна пара лыж была у капитана Тревильяна или две.

— Но зачем же он спрятал ботинки?

— Я полагаю, — сказала Эмили, — он боялся, что полиция сделает то, что сделала я. Обнаружение лыжных ботинок могло привести к лыжам. Поэтому он засунул их в трубу. И вот тут-то он действительно совершил ошибку, потому что Эванс заметил, что они исчезли, а я узнала об этом.

— Значит, он намеренно хотел свалить вину на Джима? — возмутился Брайан Пирсон.

— О пет! Просто Джиму, как всегда, идиотски везет. Он и вел себя как идиот.

— Ну теперь-то с ним все в порядке, — сказал Чарлз — И тебе уже нечего беспокоиться. Ты мне все объяснила, и я мчусь на телеграф. Прошу у присутствующих прощения — И он бросился из комнаты.

— Огонь! — сказала Эмили.

— Вы сами были как огонь, мисс Трефусис, — произнес своим низким голосом мистер Дюк.

— Да, да! — с восхищением воскликнул Ронни.

— О Господи! — сказала Эмили и, совершенно обессиленная, буквально свалилась на стул.

— Вам необходимо сейчас что-нибудь тонизирующее, — засуетился Ронни. — Коктейль, а?

Эмили покачала головой.

— Немного бренди? — заботливо предложил мистер Рикрофт.

— Чашку чаю? — предложила Виолетта.

— Мне бы немножечко попудриться, — тоскливо сказала Эмили — Я забыла свою пуховку в автомобиле. А я знаю, что я так и горю от волнения.

Виолетта отвела ее наверх в поисках этого успокаивающего средства.

— Вот так-то гораздо лучше, — сказала Эмили, решительно покрывая пудрой нос. — Какая хорошая! Теперь мне намного лучше. А помада у тебя есть? Я уже чувствую себя почти человеком.

— Вы замечательная, — сказала Виолетта — Такая смелая.

— Совсем нет, — сказала Эмили — Под этим камуфляжем я вся дрожу, как желе. И такое внутри противное ощущение тошноты.

— Знаю, — сказала Виолетта. — Я чувствовала себя почти так же. Так тряслась последние дни за Брайана. Конечно, они не могли его повесить за убийство капитана Тревильяна, но если бы он только сказал им, где он был все это время, они бы быстро разнюхали, что это он устроил папин побег.

— Что, что? — спросила Эмили, перестав наводить красоту.

— Папа — тот самый каторжник, который бежал. Вот из-за чего мы приехали сюда, мама и я. Бедный папа, он временами становится очень страшным, и тогда он совершал все эти гадкие вещи. Мы встретили Брайана по пути из Австралии, и он и я… Ну, словом…

— Понятно, — сказала Эмили, приходя ей на помощь — Ничего удивительного.

— Я ему все рассказала, и, между нами, мы-то все и придумали. К счастью, у нас было много денег, а Брайан разработал все детали. Знаете, из Принстона просто невозможно убежать, но Брайан все сообразил. Прямо чудо какое-то! Договорились так, что, когда папа убежит, он по пустоши доберется до деревни и спрячется в пещере Пикси, а потом, позже, он и Брайан должны были изобразить наших слуг. И то, что мы приехали сюда задолго до побега, казалось, освободит нас от всяких подозрений. Именно Брайан подсказал нам это место и предложил побольше заплатить капитану.

— Мне очень жаль, что ничего не получилось, — сказала Эмили.

— Это совершенно сломило маму, — сказала Виолетта. — Но Брайан, я считаю, замечательный парень: не всякий согласится жениться на дочери каторжника. Я не считаю, что отец мой — преступник. Лет пятнадцать назад его лягнула лошадь. Удар пришелся в голову. С тех пор у него начались эти странности. Брайан говорит, что, если бы у него был хороший адвокат, он бы не понес такого наказания. Но лучше не будем больше об этом.

— И ничего нельзя сделать?

Виолетта покачала головой:

— Он очень болен, это большой риск. Такой холод. Пневмония. Не могу не понимать, что, если он умрет, это для него самое лучшее. Конечно, нехорошо так говорить, но ведь вы понимаете, что я имею в виду.

— Бедная Виолетта! — сказала Эмили. — Проклятые напасти!

Девушка покачала головой.

— У меня есть Брайан, — сказала она. — А у тебя… — И она смущенно остановилась.

— Да-а, — задумчиво произнесла Эмили — Вот именно.

Глава 31

Счастливчик

Спустя десять минут Эмили торопливо шла по дороге. Капитан Вайатт, перегнувшись через калитку, попытался задержать ее.

— Эй! — крикнул он. — Мисс Трефусис! Что это я такое слышу?

— Все правда, — сказала Эмили, не останавливаясь.

— Да, но зайдите же, выпьете стаканчик вина или чашечку кофе. Время есть. Нет нужды торопиться. Это самая скверная привычка у вас, цивилизованных людей.

— Мы вообще все ужасные, я знаю, — сказала Эмили и поспешила дальше.

Эмили ворвалась к мисс Персехаус словно бомба.

— Я пришла вам обо всем рассказать, — сказала она и тут же выплеснула всю историю.

Мисс Персехаус только изредка прерывала ее возгласами: «Господи помилуй!», «Да что вы говорите!», «Ну и ну!».

Когда Эмили закончила свое повествование, мисс Персехаус приподнялась на локте и торжествующе подняла палец.

— А что я вам говорила? — спросила она — Я вам говорила, что Барнэби — очень завистливый человек. Настоящие друзья! Но более двадцати лет Тревильян делал все немного лучше, чем Барнэби. Ходил на лыжах — лучше, лазил по горам — лучше, стрелял — лучше, решал кроссворды — лучше. Барнэби не был настолько великодушен, чтобы без конца терпеть все это. Тревильян был богат, а он — беден. И любить человека, который делает все лучше, чем вы, очень трудно. Барнэби — ограниченный, малодушный человек. А превосходство друга действовало ему на нервы.

— Я так и думала, что вы окажетесь правы, — сказала Эмили. — И я не могла не прийти и не рассказать вам. Было бы несправедливо, если бы вы не узнали обо всем этом. Между прочим, вы знали, что ваш племянник знаком с Дженнифер Гарднер? Они пили вместе чай в среду у Деллера.

— Она его крестная мать, — сказала мисс Персехаус — Так вот какого «приятеля» ему захотелось повидать в Эксетере! Деньги занимать! Ну, Ронни, погоди, я поговорю с тобой!

— Я запрещаю вам нападать на кого-либо в такой радостный день, — сказала Эмили. — Лечу дальше. У меня еще столько дел!

— Какие теперь у вас дела, моя милая? Я бы сказала, что вы сделали свое дело.

— Не совсем. Мне надо ехать в Лондон, повидаться с людьми из страховой компании Джима и убедить их не преследовать его судебным порядком за такой пустяк, как позаимствованные на время деньги.

— Хм, — сказала мисс Персехаус.

— Ничего, — сказала Эмили. — Джим в дальнейшем будет достаточно честен. Он получил хороший урок.

— Возможно. А вы думаете, что сумеете их убедить?

— Да, — решительно сказала Эмили.

— Ну предположим, — сказала мисс Персехаус — А потом?

— Потом? — переспросила Эмили. — Потом я доведу дело до конца. Этим я сделаю для Джима все, что могу.

— Тогда, может быть, мы скажем: что же последует? — продолжала мисс Персехаус.

— А именно?

— Что последует? Или, если хотите, кто же из них?

— О! — сказала Эмили.

— Да, да. Именно это я и хочу знать. Кто же из них станет счастливым человеком?

Эмили засмеялась. Наклонившись, она поцеловала пожилую леди.

— Не притворяйтесь глупенькой, — сказала она. — Вы прекрасно знаете кто.

Мисс Персехаус хихикнула.

Эмили легко выбежала из дома и выходила из калитки, когда по дороге торопливо шагал Чарлз.

Он схватил ее за руки:

— Эмили, дорогая!

— Чарлз, ну разве это не великолепно?

— Дай я тебя поцелую, — сказал мистер Эндерби и поцеловал — Эмили, я человек, занимающий прочное положение. Ну что ты на это скажешь, дорогая?

— Насчет чего?

— Ну, конечно, это, как бы сказать, неблагородно, когда бедняга Пирсон в тюрьме, а тут это самое… Но он теперь оправдан, и ему, как и всякому человеку, придется покориться неизбежному.

— Ты о чем? — спросила Эмили.

— Ты прекрасно знаешь, что я с ума по тебе схожу, — сказал мистер Эндерби. — И я тебе нравлюсь. Пирсон был просто ошибкой. Я что хочу сказать: вот мы, ты и я, мы созданы друг для друга. Все это время мы оба чувствовали это, ведь верно? Тебе что больше нравится — отдел регистрации или церковь?

— Если ты имеешь в виду бракосочетание, то оно ни при чем, — сказала Эмили.

— Как так? Послушай…

— Нет, — сказала Эмили.

— Но, Эмили…

— Если хочешь знать, я люблю Джима. Страстно люблю!

Чарлз прямо опешил и смотрел на нее в каком-то замешательстве.

— Не может быть!

— Может! Люблю! Всегда любила! И буду любить!

— Ты… ты заставила меня думать…

— Я сказала, — негромко произнесла Эмили, — что это так замечательно, когда есть на кого положиться.

— Да, но я думал…

— Ничего не могу поделать с твоими мыслями.

— Ты бессовестный дьявол, Эмили!

— Я знаю, Чарлз, дорогой, знаю. Я всё, чем бы ты меня ни назвал. Но не горюй. Подумай только, какую ты приобрел известность! Ты получил свой большой кусок пирога! Сенсационное сообщение для «Дейли уайер». Ты занял прочное положение. Ну а что такое женщина? Не более чем пыль. Ни один по-настоящему сильный мужчина не нуждается в женщине. Она только стесняет его движения, цепляясь точно плющ. Настоящий мужчина не зависит от женщины. Карьера — нет ничего лучшего, нет ничего дающего наиболее полное удовлетворение настоящему мужчине. Ты, Чарлз, сильный мужчина, ты способен действовать самостоятельно…

— Да прекратишь ли ты наконец, Эмили? Это прямо как беседа для молодых людей по радио. Ты разбила мне сердце. Ты не представляешь себе, как очаровательно ты выглядела, когда вошла в эту комнату с Нарракотом. Это был блеск!

На дороге послышались шаги, и появился мистер Дюк.

— О! Вот вы где, мистер Дюк! — сказала Эмили. — Чарлз, я хочу тебя познакомить. Это экс-шеф полиции инспектор Дюк из Скотленд-Ярда.

— Что? — воскликнул Чарлз, припоминая известное имя. — Тот самый инспектор Дюк?

— Да, — сказала Эмили. — Когда он вышел в отставку, он приехал сюда жить и, будучи прекрасным, скромным человеком, не захотел, чтобы тут знали о его славе. Теперь я понимаю, почему у инспектора Нарракота так сверкнули глаза, когда я попросила сказать мне, какие преступления совершил мистер Дюк.

Мистер Дюк рассмеялся.

Чарлз дрогнул. Между журналистом и влюбленным произошла недолгая борьба. Журналист победил.

— Я счастлив, инспектор, познакомиться с вами, — сказал он. — И я хотел бы знать, могу ли надеяться, что вы напишете небольшую статью, ну слов на восемьсот, по поводу дела Тревильяна?

Эмили быстро отошла в сторону и направилась в коттедж миссис Куртис. Она поднялась наверх, в свою комнату, вытащила чемодан. Миссис Куртис — за ней.

— Вы уезжаете, мисс?

— Уезжаю. У меня очень много дел: Лондон, мой жених…

Миссис Куртис подошла ближе.

— Только скажите, кто же из них?

Эмили как попало швыряла вещи.

— Конечно, тот, который в тюрьме. Другого никогда не было.

— А вы не думаете, мисс, что совершаете ошибку? Вы уверены, что тот, другой молодой человек, стоит этого?

— О нет! — сказала Эмили. — Не стоит. Этот… — Она глянула в окно: Чарлз все еще вел с экс-шефом полиции серьезные переговоры. — Этот переживет. Он создан для того, чтобы преуспевать. Но я не знаю, что станет с другим, если не будет меня… Подумайте, что бы с ним было, если бы не я!..

— И можете мне ничего больше не говорить, — сказала миссис Куртис.

Она спустилась вниз, где ее законный супруг сидел, уставившись в пустоту.

— Точь-в-точь моя знаменитая тетя Сара Белинда, — сказала миссис Куртис. — Бросается очертя голову, как та с этим несчастным Джорджем Планкетом из «Трех коров». Выкупила за него закладную, и все тут. А через два года дело стало прибыльным, и она с лихвой вернула свой капитал.

— A-а, — сказал мистер Куртис и слегка передвинул трубку.

— Он был красив, этот Джордж Планкет, — сказала миссис Куртис, настроившись на воспоминания.

— A-а, — сказал мистер Куртис.

— Но, женившись на Белинде, он больше ни разу не взглянул на другую женщину.

— A-а, — сказал мистер Куртис.

— Она уже никогда не дала ему такой возможности, — сказала миссис Куртис.

— A-а, — сказал мистер Куртис.

ЗАГАДКА ЭНДХАУЗА

Peril at End House 1932 © Перевод Короткова E., 1965

Посвящается ИДЕНУ ФИЛЛПОТСУ[59],

которому я всегда буду благодарна за дружбу и поддержку, которую он оказал мне много лет назад

Глава 1

Отель «Мажестик»

Из всех приморских городов на юге Англии Сент Лу, по-моему, самый привлекательный. Он с полным основанием зовется жемчужиной морских курортов и поразительно напоминает Ривьеру. Мне кажется, что побережье Корнуолла[60] по своей прелести ничуть не уступает югу Франции.

Все это я сказал своему другу Эркюлю Пуаро.

— Вы прочитали это вчера на карточке меню, в вагоне-ресторане, mon ami[61]. Баше замечание не оригинально.

— Разве вы не согласны?

Он задумчиво улыбался и молчал. Я повторил вопрос.

— Ох, тысяча извинений, Гастингс! Я мысленно отправился странствовать, и, представьте, в те самые края, о которых вы только что упоминали.

— На юг Франции?

— Вот именно. Я ведь провел там всю прошлую зиму и сейчас вспоминал кое-какие события.

Я знал, о чем он говорит. Об убийстве в голубом экспрессе, совершенном при запутанных и таинственных обстоятельствах. Пуаро решил эту загадку с той изумительной проницательностью, которая никогда ему не изменяла.

— Как жаль, что меня не было с вами, — от всей души посетовал я.

— Мне тоже жаль, — ответил Пуаро. — Ваш опыт был бы просто неоценим.

Я покосился на него. Многолетняя практика научила меня не доверять его комплиментам, но на сей раз он, казалось, говорил совершенно искренне. Да и почему бы ему в конце концов не быть искренним? Я и в самом деле отлично разбираюсь в его методах.

— И больше всего мне не хватало вашего живого воображения, Гастингс, — мечтательно продолжал Пуаро — Небольшая разрядка бывает просто необходима. Мой лакей Жорж — восхитительный человек. Иногда я позволяю себе обсуждать с ним кое-какие вопросы. Но он начисто лишен воображения.

Его замечание показалось мне абсолютно неуместным.

— Скажите, Пуаро, — заговорил я, — неужели вас никогда не тянет вернуться к прежним занятиям? Ваша бездеятельная жизнь…

— Устраивает меня как нельзя лучше, мой друг. Греться на солнышке — что может быть прелестнее? В зените славы спуститься с пьедестала — можно ли представить себе жест более величественный? Обо мне говорят: «Вот Эркюль Пуаро… великий… неповторимый! Подобного ему никогда не бывало и не будет». Ну что ж. Я доволен. Я больше ничего не прошу. Я человек скромный.

Что до меня, я бы, пожалуй, воздержался от слова «скромный». Тщеславие Пуаро, на мой взгляд, нисколько не уменьшилось с годами. Приглаживая усы, он откинулся в кресле и прямо-таки замурлыкал от самодовольства.

Мы сидели на одной из террас отеля «Мажестик». Эго самый большой из здешних отелей. Он расположен у моря и окружен парком. В парке, раскинувшемся внизу, чуть ли не на каждом шагу растут пальмы. Море отливало густой синевой, солнце сверкало с тем искренним пылом, с каким и положено сверкать августовскому солнцу (англичанам, увы, не часто доводится видеть такую картину). Неистово жужжали пчелы, словом, большей идиллии нельзя себе представить.

Мы приехали накануне вечером и собирались провести здесь неделю поистине восхитительную, если судить по первому утру.

Я поднял газету, выпавшую у меня из рук, и снова погрузился в чтение. Политическая ситуация была неопределенной и малоинтересной. Был опубликован длинный отчет о нашумевшей мошеннической проделке городских властей, а в общем, ничего волнующего.

— Любопытная штука эта попугайная болезнь, — заметил я, перевертывая страницу.

— Очень любопытная.

— В Лидсе, оказывается, еще два смертных случая.

— Весьма прискорбно.

Я перевернул страницу.

— А о кругосветном перелете Сетона по-прежнему ничего нового. Отчаянный народ эти летчики. Его самолет-амфибия «Альбатрос», должно быть, замечательное изобретение. Жаль будет, если бедняга отправится к праотцам. Правда, надежда еще есть. Он мог добраться до какого-нибудь острова в Тихом океане.

— Жители Соломоновых островов, кажется, все еще каннибалы? — любезно осведомился Пуаро.

— Славный, должно быть, парень. Когда вспоминаешь о таких, чувствуешь, что быть англичанином в конце концов не так уж и плохо.

— Не так обидны поражения в Уимблдоне[62]? — заметил Пуаро.

— Я не имел в виду… — начал я.

Изящным жестом мой друг прервал мои извинения.

— Что до меня, — объявил он, — я хоть и не амфибия, как самолет бедняги Сетона, но я космополит[63]. И англичанами, как вам известно, я восхищаюсь глубоко и неизменно. Как основательно они, например, читают дневные газеты!

Мое внимание привлекли политические новости.

— Наш министр внутренних дел, кажется, попал в хорошую переделку, — заметил я со смешком.

— Бедняга! Ему приходится несладко. Так несладко, то он ищет помощи в самых невероятных местах.

Я удивленно посмотрел на него.

Чуть улыбаясь, Пуаро вынул из кармана свою утреннюю корреспонденцию, аккуратно перевязанную резинкой, вытащил из пачки одно письмо и перебросил его мне.

— Должно быть, не застало нас вчера, — заметил он.

Я пробежал его с радостным волнением.

— Но, Пуаро, — воскликнул я, — ведь это очень лестно!

— Вы думаете, мой друг?

— Он отзывается о ваших способностях в самых горячих выражениях.

— Он прав, — ответил Пуаро, скромно опуская глаза.

— Просит вас взять на себя расследование… называет это личным одолжением…

— Именно так. Вы можете не повторять мне все это. Дело в том, что я тоже прочел это письмо, мой милый Гастингс.

— Какая жалость! — воскликнул я. — Как раз когда мы собирались отдохнуть…

— О нет, calmez-vous[64], о том, чтобы уехать, не может быть и речи.

— Но ведь министр говорит, что дело не терпит отлагательства.

— Возможно, он прав… а может быть, и нет. Эти политические деятели так легко теряют голову: я своими глазами видел в палате депутатов в Париже…

— Так-то оно так, но нам все же следует приготовиться. Лондонский экспресс уже ушел, он отходит в двенадцать. А следующий…

— Да успокойтесь же, успокойтесь, Гастингс, умоляю вас. Вечные волнения, вечная суматоха. Мы не едем нынче в Лондон… и завтра тоже.

— Но ведь этот вызов…

— Не имеет ко мне никакого отношения. Я не служу в английской полиции. Меня просят заняться делом в качестве частного эксперта. Я отказываюсь.

— Отказываетесь?

— Ну, разумеется. Я отвечаю с безукоризненной вежливостью, приношу свои извинения, свои сожаления, объясняю, что очень сочувствую, но увы! Я удалился от дел, я конченый человек.

— Но это же неправда! — воскликнул я с жаром.

Пуаро потрепал меня по колену.

— Мой верный друг… преданный друг… К слову сказать, вы не так уж ошибаетесь. Голова у меня еще работает, как прежде, и метод и логика — все при мне. Но раз уж я ушел от дел, мой друг, то я ушел! Конец. Я не театральная звезда, которая десятки раз прощается с публикой. Я заявляю с полным беспристрастием: пусть испробует свои силы молодежь. Как знать, может быть, они чего-нибудь достигнут. Я в этом сомневаюсь, но это возможно. И уж во всяком случае, они вполне могут справиться с этим примитивным и нудным делом, которое волнует министра.

— Да, но какая честь, Пуаро!

— Что до меня, я выше этого. Министр внутренних дел, будучи человеком здравомыслящим, понимает, что все будет в порядке, если ему удастся заручиться моей помощью. Но что поделаешь? Ему не повезло. Эркюль Пуаро уже распутал свое последнее дело.

Я посмотрел на него. В глубине души я сожалел о его упорстве. Такое дело могло бы добавить новый блеск даже к его всемирной славе. В то же время я не мог не восхищаться его непреклонностью.

Неожиданно у меня мелькнула новая мысль.

— Одного не пойму, — усмехнувшись, проговорил я, — как вы не боитесь. Делать такие категорические заявления — это же попросту искушать богов.

— Не существует, — ответил он, — человека, который поколебал бы решение Эркюля Пуаро.

— Так-таки и не существует?

— Вы правы, mon ami, такими словами не следует бросаться. Ну та foi, я же не говорю, что, если пуля ударит в стену возле моей головы, я не стану разузнавать, в чем дело. В конце концов я человек.

Я улыбнулся. Дело в том, что за минуту до этого на террасу упал маленький камешек. Продолжая говорить, Пуаро наклонился и подобрал его.

— Да, всего лишь человек. И даже если этот человек сейчас вроде спящей собаки… Ну что ж! Собака может и проснуться. У вас ведь есть пословица: спящую собаку лучше не будить.

— Совершенно верно, — заметил я. — Надеюсь, если завтра утром вы обнаружите кинжал возле вашей подушки, преступнику не поздоровится.

Он кивнул, но как-то рассеянно.

К моему изумлению, он вдруг встал и спустился с террасы. В этот момент на дорожке показалась девушка, торопливо шагавшая в нашу сторону.

Мне показалось, что она недурна собой, впрочем, я не успел ее рассмотреть, так как мое внимание отвлек Пуаро. Он шел, не глядя под ноги, споткнулся о корень и упал. Мы с девушкой — Пуаро свалился у самых ее ног — помогли ему подняться. Я, разумеется, был занят только моим другом, однако краем глаза заметил темные волосы, озорнее личико и большие синие глаза.

— Тысяча извинений, — смущенно пробормотал Пуаро. — Мадемуазель, вы необычайно любезны. Я весьма сожалею… Уф-ф! Моя нога… какая боль! Нет, нет, ничего особенного, просто подвернулась лодыжка. Через несколько минут все будет в порядке. Но если бы вы помогли мне, Гастингс… вы, а вот с той стороны — мадемуазель, если она будет столь необыкновенно любезна. Я стыжусь просить ее об этом.

Мы с девушкой, поддерживая Пуаро с двух сторон, быстро втащили его на террасу и усадили в кресло. Я предложил сходить за доктором, но Пуаро категорически воспротивился.

— Говорю вам, это bagatelle. Просто подвернулась лодыжка. Минутку больно, и все уже прошло — Он поморщился. — Вы сами увидите, через одну маленькую минутку я обо всем забуду. Мадемуазель, я благодарен вам тысячу раз. Вы чрезвычайно любезны. Присядьте, прошу вас.

Девушка опустилась на стул.

— Это, конечно, не серьезно, — сказала она, — но показаться доктору не мешает.

— Мадемуазель, заверяю вас, все это пустяки. В вашем приятном обществе боль уже проходит.

Девушка рассмеялась.

— Вот и чудесно!

— А как насчет коктейля? — поинтересовался я. — Сейчас почти самое время.

— Ну что ж… — Она замялась. — Спасибо, с удовольствием.

— Мартини?

— Да, пожалуйста, сухое мартини.

Я вышел. Когда я возвратился, заказав коктейли, Пуаро с девушкой оживленно болтали.

— Вы представляете, Гастингс, — проговорил он, — тот дом — ну, самый крайний, мы им так восхищались, — принадлежит мадемуазель.

— Да что вы? — удивился я, хотя никак не мог припомнить, когда же это я восхищался этим домом. По чести говоря, я его даже не заметил. — У него такой мрачный и внушительный вид, — добавил я, — наверно, оттого, что он стоит на отшибе.

— Он так и называется: «Дом на краю», — сообщила девушка. — Я его люблю, но он совсем развалина. Дунь — и рассыплется.

— Вы последняя представительница старинного рода, мадемуазель?

— Да ну, какой там род. Впрочем, Бакли живут здесь уже лет двести — триста. Мой брат умер три года назад, так что я действительно последняя в семье.

— Печально. И вы живете в доме одна, мадемуазель?

— О, я ведь тут почти не бываю! А если приезжаю, у меня всегда собирается теплая компания.

— Как это современно! А я-то уж представил себе вас в таинственном и сумрачном особняке, над которым тяготеет фамильное проклятие.

— Какая прелесть! У вас, наверное, очень богатое воображение. Нет, надо мной ничего не тяготеет. А если в доме и завелся призрак, он хорошо ко мне относится. За три последних дня я трижды избежала верной смерти. Можно подумать, что меня заколдовали.

— Избежали смерти? — встрепенулся Пуаро. — Это любопытно.

— Да нет, ничего особенного, чистая случайность.

Вдруг она резко наклонила голову — мимо пролетела оса.

— Противные осы! Здесь, наверное, близко гнездо.

— Пчелы и осы… вы их не любите, мадемуазель? Они вас когда-нибудь жалили?

— Нет… просто действует на нервы, когда они проносятся у самого лица.

— Пчелка в чепчике, — проговорил Пуаро. — Ваша английская поговорка.

Принесли коктейли. Мы подняли фужеры и обменялись обычными незначащими фразами.

— А я ведь и в самом деле шла сюда на коктейль, — сказала мисс Бакли. — Наши, наверное, удивляются, куда я запропастилась.

Пуаро откашлялся и поставил фужер.

— Чего бы я не дал за чашку густого, хорошего шоколада, — вздохнул он — Но в Англии его не делают. Однако и у вас есть приятные обычаи. Молодые девушки… их шляпки надеваются и снимаются… так легко… так мило…

Девушка удивленно посмотрела на него.

— Что вы имеете в виду? А как же им сниматься?

— Вы говорите так, ибо вы молоды… да, очень молоды, мадемуазель. А для меня самым естественным кажется тщательно уложенная высокая прическа… вот так… и шляпка, прикрепленная множеством булавок, lа-lа-lа et la[65].— И он с ожесточением вонзил в воображаемую шляпку четыре воображаемые булавки.

— Но это же неудобно!

— Еще бы! Конечно! — воскликнул Пуаро. Ни одна светская страдалица не произнесла бы этих слов с большим чувством. — При сильном ветре это было мучительно… у вас начиналась migraine[66].

Мисс Бакли стащила свою простую широкополую фетровую шляпку и бросила ее рядом с собой.

— А теперь мы делаем вот так. — Она засмеялась.

— И это разумно и мило, — с легким поклоном ответил Пуаро.

Я посмотрел на девушку с интересом. Растрепанные темные волосы придавали ей сходство с эльфом. Да и не только волосы. Круглое выразительное личико, огромные синие глаза и еще что-то — притягательное и необычное. Какая-то отчаянность? Под глазами у девушки запали темные тени.

Терраса, на которой мы сидели обычно, пустовала. Публика собиралась на другой террасе, она находилась сразу же за углом, там, где скалистый берег обрывисто спускался к морю.

Из-за этого утла и показался сейчас краснолицый человек, который шел вразвалку, сжав руки в кулаки. От него веяло чем-то лихим и бесшабашным — типичный моряк.

— Понять не могу, куда она запропастилась — Он изумлялся так громко, что его без труда можно было расслышать — Ник! Ник!

Мисс Бакли встала.

— Я так и знала, что они будут волноваться. Ау, Джордж! Вот она я!

— Живее, детка! Фреди до смерти хочется выпить…

Он с нескрываемым любопытством взглянул на Пуаро. Мой друг, должно быть, сильно отличался от большинства знакомых Ник.

Девушка сделала широкий жест рукой, как бы представляя их друг другу.

— Капитан третьего ранга Челленджер — м-м…

К моему удивлению, Пуаро и не подумал прийти к ней на помощь. Вместо того, чтобы назвать себя, он встал и, склонившись в церемонном поклоне, забормотал:

— Из английского военно-морского флота?.. Я преклоняюсь перед английским флотом.

Сентенции такого рода обычно ставят англичан в тупик. Капитан Челленджер покраснел, и Ник Бакли взяла инициативу в свои руки.

— Пошли, Джордж. Хватит считать ворон. А где же Фреди с Джимом?

Она улыбнулась Пуаро.

— Спасибо за коктейль. Надеюсь, с лодыжкой все обойдется.

Кивнув мне, она взяла моряка под руку, и они скрылись за углом.

— Так, стало быть, это один из приятелей мадемуазель, — задумчиво проговорил Пуаро. — Из ее теплой компании. Что же мы можем сказать? Каково ваше просвещенное мнение, Гастингс? Подходит он под вашу категорию «славного парня»?

Я замялся, пытаясь понять, какой смысл, по мнению Пуаро, я вкладываю в эти слова, затем довольно неуверенно согласился:

— Он показался мне симпатичным… м-да… если можно судить по первому впечатлению.

— Занятно… — проговорил Пуаро.

Девушка забыла у нас свою шляпу. Пуаро нагнулся, поднял ее и стал рассеянно вертеть на пальце.

— Он испытывает к ней tendresse[67]? Как по-вашему, Гастингс?

— Но, дорогой мой Пуаро! Откуда же мне знать? Погодите-ка, дайте сюда шляпу. Она понадобится даме. Я отнесу ее.

Он не обратил внимания на мои слова и так же медленно продолжал вертеть шляпку на пальце.

— Pas encore. Lа m'amuse[68].

— Полноте, Пуаро.

— Вы правы, друг мой, я старею и впадаю в детство. Не правда ли?

Он так точно передал мою мысль, что мне стало не по себе. Пуаро хмыкнул и, наклонившись вперед, приложил палец к носу.

— Но нет, я все же не настолько слабоумен, как вам кажется! Мы возвратим эту шляпку — вне всякого сомнения, — только позже! Мы отнесем ее в Эндхауз и, таким образом, сможем еще раз повидать прелестную мисс Ник.

— Пуаро, — проговорил я, — мне кажется, что вы влюбились.

— А она хорошенькая, а?

— Да вы ведь сами видели. Чего же спрашивать?

— Увы, я не могу судить. По мне, сейчас все молодое прекрасно. Jeunesse… jeunesse…[69] Вот трагедия моего возраста. Но вы… Я взываю к вам. Ваш вкус, конечно, устарел — вы слишком долго прожили в Аргентине. Вас приводят в восторг образчики пятилетней давности, но все-таки вы современнее меня. Итак, она хорошенькая? Она может нравиться?

— Я бы сказал, даже очень. Но почему вас так заинтересовала эта леди?

— Она меня заинтересовала?

— Гм… сами вспомните, о чем вы только что говорили.

— Вы заблуждаетесь, mon ami. Леди, возможно, и заинтересовала меня, однако ее шляпка интересует меня гораздо больше.

Я вытаращил на него глаза, но он и бровью не повел.

— Да, Гастингс, именно шляпка, — кивнул он и протянул ее мне — Вы догадались почему?

— Шляпка славненькая, — проговорил я в замешательстве. — Однако вполне обыкновенная. Многие девушки носят такие.

— Таких они не носят.

Я посмотрел на нее повнимательнее.

— Видите, Гастингс?

— Очень гладкий светло-коричневый фетр. Хороший фасон…

— Я не просил ее описывать. Мне уже ясно, что вы ничего не замечаете. Уму непостижимо, бедный вы мой Гастингс, как редко вам случается хоть что-то заметить. Вы каждый раз заново поражаете меня. Но поглядите же, мой милый дурачина, здесь можно обойтись и без извилин — достаточно глаз. Глядите же… глядите…

И тут я наконец заметил то, к чему Пуаро пытался привлечь мое внимание. Шляпка медленно крутилась на его пальце, а палец был просунут в дырочку. Увидев, что я сообразил, в чем дело, он протянул мне шляпку. Дырочка была маленькая, аккуратная и абсолютно круглая, но я не мог себе представить, в чем же ее назначение, если таковое вообще имелось.

— Вы обратили внимание, как мадемуазель Ник отшатнулась от пчелы? Пчелка в чепчике — дырка в шляпке.

— Но не могла же пчела проделать этакую дырку.

— Вот именно, Гастингс! Какая проницательность! Не могла. А пуля могла, mon cher[70]!

— Пуля?!

— Mais oui![71] Вот такая.

Он протянул руку, показывая что-то маленькое, лежавшее на его ладони.

— Пуля, mon ami. Вот что упало на террасу во время нашей беседы. Пуля!

— Так значит?

— Так значит, сантиметр-другой, и дырка была бы не в шляпке, а в голове. Теперь вы поняли, что меня заинтересовало? Вы были правы, друг мой, когда советовали мне не зарекаться. Да… все мы люди! О! Но он совершил непростительную ошибку, этот несостоявшийся убийца, когда спустил курок в дюжине ярдов от Эркюля Пуаро! Вот уж воистину la mauvaise chance[72]! Теперь вы поняли, для чего нам нужно проникнуть в Эндхауз и поближе познакомиться с мадемуазель Ник? За три дня она трижды избежала верной смерти. Это ее слова. Мы не можем медлить, Гастингс. Опасность очень велика.

Глава 2

Эндхауз

— Пуаро, — сказал я. — Я только что думал…

— Очаровательное занятие, мой друг. Не гнушайтесь им и впредь.

Мы завтракали, сидя друг против друга за маленьким столиком у окна.

Я продолжал:

— Стреляли, очевидно, где-то очень близко. А выстрела мы не слышали.

— Вы, конечно, уверены, что в мирной тишине, нарушаемой только плеском морских волн, мы обязательно должны были его услышать?

— Во всяком случае, это странно.

— Ничуть. Есть звуки, с которыми свыкаешься так быстро, что их вообще не замечаешь. Все это утро, друг мой, по заливу носились быстроходные моторные лодки. Сперва вы жаловались на шум, а вскоре попросту перестали его замечать. Но та foi, покуда такая лодка находится в море, можно строчить из пулемета, и то не будет слышно.

— Пожалуй, верно.

— О! Поглядите-ка, — вполголоса произнес Пуаро — Мадемуазель и ее друзья. Похоже, они собираются здесь завтракать. Стало быть, мне придется возвратить шляпку. Но это несущественно. Разговор достаточно серьезен для того, чтобы начать его и без предлога.

Он торопливо вскочил, быстро прошел через зал и с поклоном протянул шляпку мисс Бакли, которая усаживалась за стол со своими приятелями.

Их было четверо: Ник Бакли, капитан третьего ранга Челленджер и еще какой-то мужчина с дамой. С того места, где мы сидели, их почти невозможно было разглядеть. По временам до нас долетал громовой хохот моряка. Он казался простым и добродушным малым и понравился мне с первого взгляда.

За завтраком мой друг был молчалив и рассеян. Он крошил хлеб, издавал какие-то невнятные восклицания и выстраивал в симметричном порядке все, что стояло на столе. Я попытался было завязать разговор, но вскоре махнул рукой.

Пуаро давно уже покончил с сыром, но продолжал сидеть за столом. Однако, как только компания мисс Бакли вышла из зала и устроилась за столиком в салоне, он вдруг поднялся, твердым шагом промаршировал к ним и без всяких предисловий обратился к Ник:

— Не уделите ли вы мне чуточку внимания, мадемуазель?

Девушка нахмурилась. Да и неудивительно. Она, конечно, испугалась, что чудаковатый маленький иностранец окажется слишком докучливым знакомым. Я представил себе, как в ее глазах выглядит поведение моего друга, и от души ей посочувствовал.

Довольно неохотно она отошла от столика.

Пуаро принялся что-то тихо и торопливо говорить ей. При первых же его словах на ее лице появилось удивленное выражение.

А я тем временем стоял как неприкаянный. По счастью, Челленджер, заметивший мое смущение, с готовностью пришел мне на помощь, предложив сигарету и заговорив о разных пустяках. Мы с ним сразу оценили друг друга и почувствовали взаимную симпатию. Мне кажется, я был для него более подходящей компанией, чем мужчина, с которым он только что завтракал.

Теперь я наконец смог разглядеть и его собеседника. Это был щеголевато одетый красавец, высокого роста, белокурый, с крупным носом. Держался он высокомерно, томно растягивал слова и, что мне больше всего не понравилось, был какой-то очень уж холеный.

Я перевел взгляд на женщину. Она сняла шляпку и сидела в большом кресле прямо напротив меня. «Усталая мадонна» — вот определение, которое лучше всего к ней подходило. Ее белокурые, почти льняные волосы, разделенные прямым пробором, были гладко начесаны на уши и собраны узлом на затылке. Измученное лицо было мертвенно-бледным и в то же время удивительно привлекательным. В светло-серых, с большими зрачками глазах застыло странное выражение отрешенности. Женщина внимательно разглядывала меня. Внезапно она заговорила:

— Присядьте… пока ваш друг не кончит там с Ник.

Ее голос звучал как-то деланно-томно и принужденно, но была в нем неуловимая прелесть — этакая звучная, ленивая красота. Мне подумалось, что я никогда еще не встречал такого усталого существа. Усталого не телом, а душой, как будто она вдруг открыла, что все на этом свете пусто и ничтожно.

— Мисс Бакли очень любезно помогла нынче утром моему другу, когда он подвернул лодыжку, — пояснил я, принимая ее приглашение.

— Ник рассказывала мне — Она подняла на меня глаза, и я увидел в них прежнее отрешенное выражение. — Все обошлось, не так ли?

Я почувствовал, что краснею.

— Да. Пустячное растяжение.

— А… рада слышать, что Ник не высосала всю эту историю из пальца. Ведь наша маленькая Ник — прирожденная лгунья. Нечто непостижимое, просто талант.

Я не нашелся, что ответить. Мое смущение, кажется, забавляло ее.

— Ник — моя старая подруга, — заметила она — А что касается лояльности, то я всегда считала, что это очень скучная добродетель. Она в цене главным образом у шотландцев, так же как бережливость и соблюдение дня воскресного. И потом, Ник действительно лгунья, правда, Джим? Какая-то необыкновенная история с тормозами. Джим говорит, что это чистый вымысел.

— Я кое-что смыслю в автомобилях, — сочным голосом проговорил блондин, слегка кивнув в сторону окна.

За окном среди автомобилей, стоявших у гостиницы, выделялся один — длинный и красный. Неправдоподобно длинный и неправдоподобно красный. Блестящий, удлиненный капот пускал ослепительные солнечные зайчики. Словом, это был суперавтомобиль.

Меня вдруг осенило:

— Ваш?

— Мой.

Я чуть было не брякнул: «Ну еще бы!»

В эту минуту к нам присоединился Пуаро. Я встал, он взял меня под руку и, торопливо поклонившись остальным, поспешно уволок в сторонку.

— Дело сделано, мой друг. В половине седьмого мы навещаем мадемуазель в Эндхаузе. К этому времени ока уже вернется с прогулки. Вернется… Ну, разумеется, вернется в целости и сохранности.

На его лице я заметил беспокойство, а в голосе тревогу.

— Что вы ей сказали?

— Попросил назначить мне свидание, и как можно скорее. Она немного поколебалась, как и следовало ожидать. Она подумала… я буквально читал ее мысли: «Кто он такой, этот человечек? Невежа? Выскочка? Кинорежиссер?» Если бы у нее была возможность, она бы отказала мне, но это трудно. Когда тебя захватывают вот так, врасплох, проще согласиться. Она рассчитывает вернуться к половине седьмого. Са у est![73]

Я заметил, что дело, стало быть, на мази, но Пуаро отнесся к моим словам холодно. Он не находил себе места: ни дать ни взять тот пес, который принюхивается, откуда ветер дует. Весь день он крутился по гостиной, бурчал себе под нос, то и дело переставлял и передвигал с места на место безделушки. А если я с ним заговаривал, махал руками и тряс головой.

Кончилось тем, что ровно в шесть мы вышли.

— Подумать только, — проговорил я, спускаясь с террасы. — Стрелять у самого отеля! Только безумец мог решиться на такое!

— Я с вами не согласен. При определенных условиях риск был совсем не велик. Начнем с того, что сад необитаем. Люди, живущие в отелях, — сущие овцы. Принято сидеть на террасе и любоваться заливом — ну что ж, все собираются на террасе с видом на море. И только я, будучи оригиналом, сижу на той, что выходит в парк. Но ведь и я ничего не увидел. Вы заметили, в парке есть где укрыться — деревья, пальмы, кустарник. Стой себе преспокойненько и жди, покуда мадемуазель не пройдет мимо. А она должна была пройти. Идти улицей гораздо дальше. Мадемуазель Ник Бакли, она ведь из тех, что вечно опаздывают и бегут кратчайшей дорогой.

— И все же это страшный риск. Его могли заметить, а на случайность тут не свалишь.

— Да, на этот раз уж не случайность… нет!

— Вы что-нибудь имеете в виду?

— Нет, ничего… одна идейка. Возможно, она подтвердится, а может быть, и нет. Пока что мы ее оставим и возвратимся к тому, о чем я говорил, — к необходимому условию.

— В чем же оно состоит?

— Право же, Гастингс, вы могли бы сказать это сами.

— Мне не хочется лишать вас удовольствия продемонстрировать, насколько вы умнее меня.

— Что за сарказм! Ирония! Ну ладно… Вот что бросается в глаза: мотивы преступления не очевидны. Иначе, что и говорить, риск был бы чересчур велик. Пошли бы разговоры: «Мне кажется, это такой-то. А где такой-то был во время выстрела?» Э, нет, убийца — вернее, тот, кто хотел им стать, — конечно же, скрывается в тени. И вот это-то меня и путает, Гастингс! Да, я боюсь, боюсь даже сейчас! Я успокаиваю себя: «Их ведь там четверо». Я говорю себе: «Пока они все вместе, ничего не случится». Я говорю себе: «Это было бы безумием». И все время боюсь. А эти «случайности»… Мне хочется разузнать о них поподробнее.

Он резко повернул назад.

— У нас еще есть время. Идемте улицей. Парк ничего нам не дает. Обследуем обычный путь.

Мы вышли из центральных ворот отеля, повернули направо и поднялись по крутому холму. На его вершину вела узкая дорога, и надпись на изгороди гласила: «Только к Эндхаузу».

Мы воспользовались этим указанием, и через несколько сотен ярдов дорога круто повернула и уперлась в ветхие, давно не крашенные ворота.

За воротами, по правую руку от входа, стоял домик. Он занятно контрастировал с воротами и запущенной подъездной аллеей. Домик был окружен опрятным, ухоженным садиком, оконные рамы и переплеты были недавно окрашены, на окнах висели чистые, яркие занавески.

Какой-то человек в выгоревшей норфолкской куртке возился у клумбы. Когда ворота скрипнули, он выпрямился и глянул в нашу сторону. Это был мужчина лет шестидесяти, ростом не меньше шести футов, крепко сбитый, с загорелым, обветренным лицом и почти совершенно лысый. Его голубые глаза оживленно поблескивали. Он показался мне симпатичным малым.

— Добрый день, — приветствовал он нас, когда мы проходили мимо.

Я ответил ему и, шагая дальше, все еще чувствовал на спине его пытливый взгляд.

— Хотелось бы знать… — задумчиво произнес Пуаро.

И замолчал, так и не соизволив сообщить мне, что именно ему хотелось бы узнать.

Эндхауз оказался большим, угрюмым домом, который почти совершенно скрывался за деревьями; их ветви касались самой крыши. Нам сразу бросилось в глаза, что дом запущен. Прежде чем позвонить, Пуаро окинул его оценивающим взглядом. Потребовалось приложить поистине геркулесово усилие, чтобы старомодный звонок издал хоть какой-то звук, зато, раз задребезжав, он еще долго заливался унылым, жалобным звоном.

Нам отворила женщина средних лет. «Приличная особа в черном» — вот слова, которые приходили на ум при взгляде на эту респектабельную, в меру угрюмую и предельно безразличную ко всему горничную.

Мисс Бакли, сообщила она, еще не возвращалась. Пуаро объяснил, что нам назначено свидание, и не без труда добился, чтобы нас впустили в дом. Женщины такого типа обычно не слишком доверяют иностранцам, и я льщу себя надеждой, что именно моя внешность заставила ее смягчиться. Наконец нас провели в гостиную, где нам предстояло ожидать возвращения мисс Бакли.

Вот где совсем не чувствовалось уныния. Комната — правда, довольно запущенная — выходила на море и была залита солнечным светом. На фоне тяжеловесной мебели времен королевы Виктории разительно выделялось несколько дешевеньких вещей — ультрамодерн. Парчовые гардины выцвели, зато чехлы были новенькие и яркие, а диванные подушки словно пылали чахоточным румянцем. На стенах висели фамильные портреты. Я подумал, что некоторые из них, должно быть, по-настоящему хороши. Рядом с граммофоном валялось несколько пластинок. Стоял небольшой приемничек; книг в комнате почти не было; на край дивана кто-то бросил развернутую газету. Пуаро поднял ее и, поморщившись, положил назад. Это была местная «Уикли геральд энд Директори». Однако что-то заставило его снова взять ее в руки, и, пока он просматривал там какую-то заметку, дверь отворилась и в комнату вошла Ник Бакли.

— Эллен, несите лед! — крикнула она, обернувшись, и уже после этого заговорила с нами. — Ну, вот и я… а тех всех я спровадила. Сгораю от любопытства. Неужели я та самая героиня, которую никак не могут разыскать киношники? У вас был такой торжественный вид, — добавила она, обращаясь к Пуаро, — что ничего другого я просто и подумать не могла. Ну сделайте же мне какое-нибудь заманчивое предложение.

— Увы, мадемуазель… — попытался было заговорить Пуаро.

— Только не говорите, что все наоборот, — взмолилась она, — что вы пишете миниатюры и одну из них хотите мне всучить. Впрочем, нет, с такими усами… да еще живет в «Мажестике», где кормят отвратительно, а цены самые высокие во всей Англии… нет, это попросту исключено.

Женщина, отворявшая нам дверь, принесла лед и поднос с бутылками. Не переставая болтать, Ник ловко смешала коктейли. Мне кажется, непривычная молчаливость Пуаро в конце концов привлекла ее внимание. Наполняя фужеры, она вдруг остановилась и резко бросила:

— Ну, хорошо…

— Вот этого-то мне и хочется, мадемуазель: пусть все будет хорошо. — Он взял у нее фужер. — Ваше здоровье, мадемуазель, здоровье и долголетие.

Девушка была не глупа. Его многозначительный тон не ускользнул от нее.

— Что-нибудь… случилось?

— Да, мадемуазель. Вот…

Он протянул руку. На его ладони лежала пуля. Девушка взяла ее, недоуменно нахмурившись.

— Известно вам, что это такое?

— Да, конечно. Это пуля.

— Именно так. Мадемуазель, сегодня утром возле вашего уха пролетела вовсе не оса… а эта пуля.

— Вы хотите сказать… что какой-то оголтелый идиот стрелял в парке возле отеля?

— Похоже на то.

— Черт возьми! — чистосердечно изумилась Ник. — Выходит, я и вправду заколдована. Значит, номер четыре.

— Да, — согласился Пуаро. — Это четвертый. И я прошу вас рассказать об остальных трех… случайностях.

Девушка удивленно взглянула на него.

— Я хочу полностью убедиться, что это были… случайности.

— Господи! Ну конечно! А что же еще?

— Соберитесь с духом, мадемуазель. Вас ждет большое потрясение. Вы не подумали, что кто-то покушается на вашу жизнь?

Вместо ответа Ник покатилась со смеху. Предположение Пуаро, кажется, здорово ее позабавило.

— Волшебная идея! Ну, милый вы мой, кто ж это станет на меня покушаться? Я ведь не очаровательная юная наследница, после которой останутся миллионы. Я бы не прочь, чтоб кто-нибудь и в самом деле попытался меня убить, — это, должно быть, захватывающее ощущение, только, боюсь, напрасная надежда!

— Вы мне расскажете о тех случайностях, мадемуазель?

— Конечно, да только это все пустяки. Так, чепуха какая-то. У меня над кроватью висит тяжелая картина. Ночью она свалилась. Совершенно случайно я услышала, что где-то в доме хлопает дверь, пошла посмотреть — где — и запереть ее… и таким образом спаслась. Она бы мне, наверно, угодила в голову. Вот вам и номер первый.

Пуаро не улыбнулся.

— Дальше, мадемуазель. Перейдем ко второму.

— О, этот и вовсе ерундовый! Здесь, в скалах, есть крутая тропка. Я хожу по ней к морю купаться. Там есть такая скала, с которой можно нырять. Так вот, когда я шла по этой тропке, откуда-то сверху сорвался валун и прогрохотал на волосок от меня. А третье — это уже совсем из другой оперы. У автомобиля что-то стряслось с тормозами — не знаю точно что, мне говорили в гараже, да я не поняла. Во всяком случае, если бы я выехала из ворот и спустилась с холма, тормоза бы не сработали, и я наверняка врезалась бы в ратушу и превратилась в лепешку. В конечном счете у города оказалась бы щербатая ратуша, а от меня осталось бы мокрое место. Но так как я всегда что-нибудь забываю, мне пришлось повернуть назад и врезаться всего-навсего в живую изгородь.

— А можете вы мне сказать, что именно было неисправно?

— Спросите в гараже Мотта. Там знают. По-моему, была отвинчена какая-то пустяковина. Я уже думала, не напроказил ли там чего мальчик Эллен. У моей горничной, у той, что отворяла вам дверь, есть маленький сынишка. Мальчишки ведь любят возиться с машинами. Эллен, конечно, клянется, что он и близко не подходил. А мне все кажется, что бы там Мотт ни говорил, в машине просто что-то разболталось.

— Где вы держите машину, мадемуазель?

— В сарае за домом.

— Вы его запираете?

Ник удивленно раскрыла глаза.

— Ох! Ну конечно, нет!

— И каждый может незаметно подойти к машине и вытворять все, что угодно?

— Вообще-то да… пожалуй, да только это глупо.

— Нет, это не глупо, мадемуазель. Вы все еще не понимаете. Вам грозит опасность, серьезная опасность. Это говорю вам я. Я! Вы знаете, кто я такой?

— Кто-о? — замирая, прошептала Ник.

— Я Эркюль Пуаро.

— О! — отозвалась та каким-то разочарованным тоном. — Ну еще бы.

— Вам известно это имя, а?

— Конечно.

Девушка съежилась. В ее глазах появилось загнанное выражение. Пуаро сверлил ее пронзительным взглядом.

— Вы чем-то смущены. Я делаю из этого вывод, что вы не читали посвященных мне книг.

— Да нет… собственно говоря, не все. Но фамилию я, конечно, слышала.

— Вы вежливая маленькая лгунья, мадемуазель. (Я вздрогнул, вспомнив слова, которые слышал нынче днем в отеле). Я забыл, вы ведь еще ребенок — откуда вам знать? Как мимолетна слава! Вот мой друг — он вам расскажет.

Ник посмотрела на меня. Я откашлялся, немного смущенный.

— Мосье Пуаро… м-м… был знаменитым сыщиком, — объяснил я.

— Ах, мой друг! — воскликнул Пуаро. — И это все, что вы можете сказать? Mais dis done![74] Скажите, что я единственный, непревзойденный, величайший сыщик всех времен!

— В этом нет необходимости, — заметил я сухо. — Вы уже сами все сказали.

— Так-то оно так, но мне пришлось поступиться своей скромностью. Человек не должен сам себе петь дифирамбы.

— Зачем же пса держать, а лаять самому? — не без ехидства посочувствовала Ник — Да, кстати, кто же пес? Я полагаю, доктор Ватсон?

— Моя фамилия Гастингс, — сказал я сухо.

— Битва при… — подхватила Ник — Тысяча шестьдесят шестой год. Кто сказал, что я необразованна? Нет, это ужас до чего здорово! Значит, вы думаете, что кто-то в самом деле хочет со мной разделаться? До чего интересно! Жаль только, в жизни ничего такого не бывает. Разве что в книгах. Мосье Пуаро, вы похожи на хирурга, придумавшего какую-то новую операцию, или на врача, который обнаружил неизвестную болезнь и хочет, чтобы она была у каждого встречного.

— Sacre tonnerre![75] — загремел Пуаро. — Да будете ли вы говорить серьезно? Вы, нынешняя молодежь, бываете вы хоть когда-нибудь серьезны? Славная получилась бы шуточка, если бы вас нашли в саду возле отеля с этакой аккуратненькой маленькой дырочкой — только не в шляпке, а в голове. Вы бы тогда не стали смеяться, а?

— Сеанс сопровождался потусторонним хохотом, — сказала Ник — Нет, серьезно, мосье Пуаро, я вам очень благодарна и все такое, но, честное слово, это какое-то совпадение.

— Упряма как черт!

— Которому я и обязана своим именем. Моего дедушку подозревали в том, что он продал душу черту. Его иначе и не называли здесь, как Старый Ник[76]. Он был зловредный старикан, но страшно занятный. Я его обожала. Ездила с ним повсюду, и нас так и звали: его — Старый Ник, а меня — Молодая Ник. А по-настоящему меня зовут Магдала.

— Редкое имя.

— Да. Оно у нас как бы фамильное. В семействе Бакли пропасть Магдал. Во-он там висит одна — Она кивнула на один из портретов.

— А! — отозвался Пуаро. Потом, взглянув на портрет, висевший над камином, осведомился: — Ваш дедушка, мадемуазель?

— Он самый. Правда, хорош? Джим Лазарус хотел купить картину, но я не продала. Старый Ник — моя слабость.

— А! — Пуаро немного помолчал и очень серьезно проговорил: — Revenons a nos moutons[77]. Послушайте, мадемуазель. Я заклинаю вас, не будьте легкомысленны. Вам грозит опасность. Сегодня в вас стреляли из маузера…

— Из маузера? — Она была поражена.

— Да, а почему это вас удивляет? У кого-то из ваших знакомых есть маузер?

Она усмехнулась.

— У меня, например.

— У вас?

— Ну да, папин. Он привез его с войны. С тех пор он тут и валяется. На днях я его видела в этом ящике.

Она показала на старинную конторку. Внезапно, словно ее что-то осенило, девушка подошла к конторке и выдвинула ящик. Потом как-то растерянно оглянулась. И в голосе ее прозвучала новая нотка.

— Ох ты! — сказала она — А ведь его нет!..

Глава 3

Случайности

Вот тут-то наконец и наступил перелом. До сих пор их разговор больше походил на препирательство. Целая пропасть разделяла их поколения. Известность Пуаро, его репутация не значили для нее ровно ничего. Ведь нынешняя молодежь знает только сегодняшний день и сегодняшних знаменитостей. Потому и предостережения ни капельки ее не испугали. Для нее Пуаро был просто старым чудаком-иностранцем с забавной склонностью к мелодраме.

Такое отношение обескураживало Пуаро хотя бы потому, что било по его тщеславию. Он ведь не уставал твердить, что Эркюля Пуаро знает весь мир. И вдруг нашелся человек, который его не знал! Я не мог не позлорадствовать, хотя и видел, что мы топчемся на месте.

Однако с той минуты, как мы узнали об исчезновении револьвера, все изменилось. Ник больше не считала эту историю забавной шуточкой. Она сохранила свой небрежный тон — такова уж была сила привычки, но поведение ее стало совсем другим. Девушка отошла от конторки, присела на ручку кресла и сосредоточенно нахмурилась.

— Странно, — сказала она.

Пуаро налетел на меня как вихрь.

— Помните, Гастингс, как я упомянул об одной идейке? Так вот она подтвердилась. Допустим, мадемуазель убита, и ее находят в саду. Она может пролежать там несколько часов — по этой дороге мало кто ходит. И возле ее руки — он выпал, вот и все — лежит ее собственный револьвер. Достойная мадам Эллен, конечно, его опознает, и тут уж, разумеется, пойдут припоминать: угнетенное состояние, бессонница…

Ник поежилась.

— А ведь верно. Я сейчас до смерти издергана. Все твердят мне, что я стала нервная. Да… говорить бы стали…

— И подтвердили бы таким образом версию о самоубийстве. Кстати, оказалось бы, что единственные отпечатки пальцев на револьвере принадлежат мадемуазель — словом, все было бы как нельзя более просто и убедительно.

— Веселенькое дельце! — сказала Ник, но я был рад отметить, что «дельце», по-видимому, не слишком ее веселило.

— N'est-ce pas?[78] — невозмутимо подхватил Пуаро. — Но воля ваша, мадемуазель, этому пора положить конец. Четыре неудачи — отлично, однако пятая попытка может окончиться успешнее.

— Ну что ж, заказывайте катафалк на резиновом ходу, — вполголоса проговорила Ник.

— Но мы этого не допустим — мой друг и я, — вот почему мы здесь.

Меня растрогало это «мы». Обычно Пуаро начисто забывает о моем существовании.

— Да, — подтвердил я. — Вам незачем тревожиться, мисс Бакли. Мы защитим вас.

— Это очень мило, — сказала Ник. — Ну история, скажу я вам… Прямо дух захватывает.

Она держалась все так же беспечно и независимо, однако в ее глазах мелькала тревога.

— И первое, что мы сделаем, — заявил Пуаро, — это сядем и все обсудим.

Он сел и дружелюбно улыбнулся.

— Начнем с традиционного вопроса, мадемуазель. У вас есть враги?

Ник огорченно покачала головой.

— Боюсь, что нет, — сказала она виновато.

— Воп[79]. Значит, эта версия отпадает. Теперь вопрос совсем как из кинофильма или детективного романа: кому выгодна ваша смерть?

— Ума не приложу, — сказала Ник. — В том-то и дело, что это совершенно бессмысленно. Кроме этой старой развалюхи дома… й он заложен-перезаложен, крыша протекает… и вряд ли на моем участке найдут угольные залежи или что-нибудь в этом роде.

— Так он заложен, hein[80]?

— Пришлось заложить. Шесть лет назад умер дедушка, потом брат. Похороны за похоронами… Это меня и подкосило.

— А ваш отец?

— Он вернулся с войны инвалидом и в девятнадцатом умер от воспаления легких. А мама умерла, когда я была совсем маленькая. С самого детства я жила в этом доме с дедушкой. С папой он не ладил — и неудивительно… И отец решил, что самое лучшее — подкинуть меня дедушке, а сам отправился искать счастья по свету. К Джеральду — это мой брат — дедушка тоже не благоволил. Не сомневаюсь, что он не ладил бы и со мной, будь я мальчишкой. Мое счастье, что я девочка. Дед говорил, что я пошла в его породу и унаследовала его дух — Она рассмеялась. — По-моему, он был старый греховодник, каких свет не видел. Только ужасно везучий! Здесь говорили, что он превращает в золото все, к чему ни прикоснется. Правда, он играл и спустил все, что нажил. После его смерти остался, собственно, лишь этот дом да участок. Мне тогда было шестнадцать лет, а Джеральду двадцать два. Через три года Джеральд погиб в автомобильной катастрофе, и дом достался мне.

— А после вас, мадемуазель? Кто ваш ближайший родственник?

— Мой кузен Чарлз. Чарлз Вайз. Он адвокат здесь, в городе. Вполне порядочный и положительный, но страшно нудный. Дает мне добрые советы и пытается обуздать мою склонность к расточительству.

— И ведет все ваши дела, э?

— Ну… если вам угодно это так назвать. Собственно, вести-то нечего. Оформил для меня закладную и уговорил сдать флигель.

— Да, флигель! Я как раз собирался о нем спросить. Стало быть, вы его сдаете?

— Да… одним австралийцам. Неким Крофтам. Люди они очень милые, сердечные и тому подобное. По мне, так даже чересчур. Вечно таскают мне всякую всячину, то сельдерей, то ранний горох. Ужасаются, что я так запустила сад. По правде говоря, они немного надоедливые… по крайней мере он. Какой-то приторный. А жена у него калека, бедняжка, и не встает с дивана. Но самое главное, они платят ренту, а это очень здорово.

— И давно они тут?

— Уже с полгода.

— Понятно. Ну, а кроме этого кузена… он, кстати, с отцовской или с материнской стороны?

— С материнской. Мою мать звали Эми Вайз.

— Bien[81]. Да, я хотел спросить, кроме этого вашего кузена, есть у вас еще какая-нибудь родня?

— Очень дальняя, в Йоркшире, тоже Бакли.

— И больше никого?

— Никого.

— Вам должно быть одиноко.

Ник с удивлением взглянула на него.

— Одиноко? Вот уж нет! Вы ведь знаете, я туг подолгу не живу. Все больше в Лондоне. А с родственниками обычно одна морока. Во все суются, вмешиваются. Нет, одной веселей.

— О, вы, я вижу, очень современная девушка! Беру назад свои слова. Теперь о ваших домочадцах.

— Как это сказано! Мои домочадцы — это Эллен. Да еще ее муж, он смотрит за садом, и, надо сказать, довольно плохо. Я плачу им буквально гроши, но разрешаю держать в доме ребенка. Когда я здесь, Эллен меня обслуживает, а если у меня собираются гости, мы нанимаем кого-нибудь ей в помощь. Кстати, в понедельник я устраиваю вечеринку. Ведь начинается регата[82].

— В понедельник… а нынче у нас суббота. Так, так. А что вы можете рассказать о ваших друзьях, мадемуазель? Например, о тех, с которыми вы сегодня завтракали.

— Ну, Фреди Райс — эта блондинка, пожалуй, самая близкая моя подруга. Ей пришлось хлебнуть лиха. Муж у нее был настоящая скотина: пьяница, наркоман и вообще подонок каких мало. Год или два тому назад она не выдержала и ушла от него. И с тех пор так никуда и не прибьется. Молю Бога, чтобы она получила развод и вышла за Джима Лазаруса.

— Лазарус? Антикварный магазин на Бонд-стрит?

— Он самый. Джим — единственный сын. Денег, конечно, куры не клюют. Вы видели его автомобиль? Джим, правда, еврей, но ужасно порядочный. Он обожает Фреди. Они все время вместе. До конца недели пробудут в «Мажестике», а в понедельник — ко мне.

— А муж миссис Райс?

— Этот скот? Да его и след простыл. Никто не знает, куда он девался. Фреди попала в глупейшее положение. Нельзя же развестись с человеком, который неизвестно где находится.

— Evidemment[83].

— Бедняжка Фреди! Ей так не повезло! — задумчиво заметила Ник. — Один раз дело чуть было не выгорело, она его разыскала, поговорила с ним, и он сказал, что совершенно ничего не имеет против, да у него, видите ли, нет с собой денег, чтобы уплатить женщине, с которой можно было бы разыграть для полиции сцену измены. И кончилось тем, что Фреди выложила деньги, а он их взял да и был таков. С тех пор о нем ни слуху ни духу. Довольно подло, как по-вашему?

— Силы небесные! — воскликнул я.

— Мой друг шокирован, — заметил Пуаро. — Вы должны щадить его чувства. Понимаете, он из другой эпохи. Он только что вернулся из далеких краев, где его окружали широкие, безбрежные просторы, и так далее, и так далее, и ему еще предстоит осилить язык наших дней.

— Да что же здесь особенного? — удивилась Ник, делая большие глаза — Я думаю, ни для кого не секрет, что такие люди существуют. Но все равно, по-моему, это низость. Бедненькая Фреди попала тогда в такую передрягу, что не знала, куда и приткнуться.

— Да-а, история не из красивых. Ну, а второй ваш друг? Милейший капитан Челленджер?

— Джордж? Мы знакомы испокон веков, во всяком случае, не меньше пяти лет. Он симпатяга, Джордж.

— И хочет, чтобы вы вышли за него замуж, э?

— Намекает по временам. Рано утром или после второго стакана портвейна.

— Но вы неумолимы.

— Ну, а что толку, если мы поженимся? Я без гроша, он — тоже. Да и зануда он порядочная, как говорится, доброй старой школы. К тому же ему стукнуло сорок.

Я даже вздрогнул.

— Конечно, он уже стоит одной ногой в могиле, — заметил Пуаро. — Меня это не задевает, не беспокойтесь, мадемуазель, я дедушка, я никто. Ну, а теперь мне бы хотелось поподробнее узнать о ваших несчастных случаях. Скажем, о картине.

— Она уже висит… на новом шнуре. Хотите посмотреть?

Мы вышли вслед за ней из комнаты. В спальне, над самым изголовьем, висела написанная маслом картина в тяжелой раме.

— С вашего позволения, мадемуазель, — пробормотал Пуаро и, сняв ботинки, взобрался на кровать. Он осмотрел шнур и картину, осторожно взвесил ее на руках и, поморщившись, спустился на пол.

— Да, если такая штука свалится на голову, это не слишком приятно. Ну, а тот старый шнур был такой же?

— Да, только на этот раз я выбрала потолще.

— Вас можно понять. А вы осмотрели место разрыва? Концы перетерлись?

— По-моему, да. Я, собственно, не приглядывалась. Мне было просто ни к чему.

— Вот именно. Вам это было ни к чему. Однако мне очень бы хотелось взглянуть на этот шнур. Он в доме?

— Я его тогда не снимала. Должно быть, тот, кто привязывал новый, выбросил его.

— Досадно. Мне бы хотелось на него посмотреть.

— Так вы все-таки думаете, что это не случайность? Уверена, что вы ошибаетесь.

— Возможно. Не берусь судить. А вот неисправные тормоза не случайность. Камень, свалившийся с обрыва… Да, кстати, вы не могли бы показать мне это место?

Мы вышли в сад, и Ник подвела нас к обрыву. Внизу под нами синело море. Неровная тропка спускалась к скале. Ник показала нам, откуда сорвался камень, и Пуаро задумчиво кивнул. Потом он спросил:

— Как можно попасть в ваш сад, мадемуазель?

— Есть главный вход — это где флигель. Потом калитка для поставщиков, как раз посередине дороги. На этой стороне, у края обрыва, есть еще одна калитка. Отсюда начинается извилистая дорожка, которая ведет от берега к отелю «Мажестик». Ну и, конечно, в парк отеля можно попасть прямо через дыру в заборе. Именно так я шла сегодня утром. Самый короткий путь — до города быстрее не дойдешь.

— А ваш садовник… он где обычно работает?

— По большей части бьет баклуши на огороде или сидит под навесом, там, где горшки с рассадой, и притворяется, что точит ножницы.

— То есть по ту сторону дома? Выходит, если бы кто-нибудь прошел сюда и столкнул вниз камень, его почти наверняка бы не заметили?

Девушка вздрогнула.

— Вы в самом деле думаете?.. У меня просто не укладывается в голове. По-моему, все это не всерьез.

Пуаро снова вынул из кармана пулю и посмотрел на нее.

— Вполне серьезная вещь, мадемуазель, — сказал он мягко.

— Так это был какой-то сумасшедший.

— Возможно. Очень увлекательная тема для разговора в гостиной после обеда. В самом деле, все ли преступники ненормальны? Я склонен полагать, что да. Но это уж забота врачей. Передо мной стоят другие задачи. Я должен думать не о виновных, а о безвинных, не о преступниках, а о жертвах. Сейчас меня интересуете вы, мадемуазель, а не тот неизвестный, что хотел вас убить. Вы молоды, красивы; солнце светит, мир прекрасен, у вас впереди жизнь, любовь. Вот о чем я думаю, мадемуазель. А скажите, эти ваши друзья, миссис Райс и мистер Лазарус… давно они тут?

— Фреди в наших краях уже со среды. Дня два она гостила у каких-то знакомых возле Тэвистока. Вчера приехала сюда. А Джим в это время, по-моему, тоже крутился где-то поблизости.

— А капитан Челленджер?

— Он в Девенпорте. Когда ему удается вырваться, приезжает сюда на машине — обычно на субботу и воскресенье.

Пуаро кивнул. Мы уже возвращались к дому. Все замолчали. Потом Пуаро вдруг спросил:

— У вас есть подруга, на которую вы могли бы положиться?

— Фреди.

— Нет, кто-нибудь другой.

— Не знаю, право. Наверное, есть. А что?

— Я хочу, чтобы вы пригласили ее к себе… немедленно.

— О!

Ник немного растерялась. С минуту она раздумывала, потом сказала нерешительно:

— Разве что Мегги, она, наверное, согласилась бы…

— Кто это — Мегги!

— Одна из моих йоркширских кузин. У них большая семья: ее отец священник. Мегги примерно моих лет, и я ее обычно приглашаю к себе летом погостить. Но в ней нет изюминки — слишком уж она безгрешная. С этакой прической, которая сейчас вдруг случайно вошла в моду. Словом, я рассчитывала обойтись в этом году без нее.

— Ни в коем случае. Ваша кузина именно то, что нужно. Я представлял себе как раз кого-то в этом роде.

— Ну что ж, — вздохнула Ник. — Пошлю ей телеграмму. Мне просто не приходит в голову, кого еще я могла бы сейчас поймать. Все уже с кем-то сговорились. Но она-то приедет, если только не намечается пикник церковных певчих или празднество матерей. Только я, по правде сказать, не понимаю, что она, по-вашему, должна делать?

— Вы можете устроить так, чтобы она ночевала в вашей комнате?

— Думаю, что да.

— Ваша просьба не покажется ей странной?

— О, Мегги ведь не рассуждает! Она только исполняет — истово, по-христиански, с верой и рвением. Значит, договорились, я ей телеграфирую, чтобы приезжала в понедельник.

— А почему не завтра?

— Воскресным поездом? Она подумает, что я при смерти. Нет, лучше в понедельник. И вы расскажете ей, что надо мной нависла ужасная опасность?

— Nous verrons[84]. А вы все шутите? Ваше мужество меня радует.

— Это хоть отвлекает, — сказала Ник.

Что-то в ее тоне поразило меня, и я с любопытством взглянул на девушку. Мне показалось, что она о чем-то умалчивает. К этому времени мы уже вернулись в гостиную. Пуаро барабанил пальцами по газете.

— Читали, мадемуазель? — спросил он вдруг.

— Здешний «Геральд»? Так, мельком. Они тут каждую неделю печатают прогноз приливов, вот я и заглянула.

— Ясно. Да, между прочим, вы когда-нибудь писали завещание?

— Полгода назад. Как раз перед операцией.

— Qu'est-ce que vous elites?[85] Операцией?

— Да, перед операцией аппендицита. Кто-то сказал, что надо написать завещание. Я написала и чувствовала себя такой важной персоной.

— И каковы были условия?

— Эндхауз я завещала Чарлзу. Все остальное — Фреди, но там не так уж много оставалось. Подозреваю, что… — как это говорится? — пассив превысил бы актив.

Пуаро рассеянно кивнул.

— Я должен вас покинуть. Au revoir[86], мадемуазель. Остерегайтесь.

— Чего?

— У вас есть голова на плечах. Да в этом, собственно, и вся загвоздка, что мы не знаем, чего остерегаться. И все-таки не падайте духом. Через несколько дней я докопаюсь до правды.

— А пока избегайте яда, бомб, выстрелов из-за угла, автомобильных катастроф и отравленных стрел, какими пользуются южноамериканские индейцы, — одним духом выпалила Ник.

— Не насмехайтесь над собой, — остановил ее Пуаро.

Возле дверей он задержался.

— Кстати, — спросил он, — какую цену предлагал мосье Лазарус за портрет вашего деда?

— Пятьдесят фунтов.

— О!

Он пристально вгляделся в темное, угрюмое лицо над камином.

— Но я уже говорила вам, что не захотела продать старика.

— Да, да, — задумчиво проговорил Пуаро — Я вас понимаю.

Глава 4

Здесь что-то есть!

— Пуаро, — сказал я, как только мы вышли на дорогу, — мне кажется, я должен сообщить вам одну вещь.

— Какую, mon ami?

Я передал ему, что говорила миссис Райс по поводу неисправных тормозов.

— Tiens! C'est interessant,?[87]. Встречаются, конечно, тщеславные истерички, которые жаждут привлечь к себе внимание и сочиняют невероятные истории о том, как они были на волосок от смерти. Это известный тип. Они доходят до того, что сами наносят себе тяжелые увечья, лишь бы подтвердить свою правоту.

— Неужели вы думаете…

— Что мадемуазель Ник из их числа? Об этом не может быть и речи. Вы обратили внимание, Гастингс, нам стоило немалых трудов даже убедить ее в том, что ей грозит опасность. И она до самого конца делала вид, что подсмеивается и не верит. Она из нынешнего поколения, эта крошка. И все же это очень любопытно — то, что сказала миссис Райс. Почему она об этом заговорила? Допустим даже, что она сказала правду, но с какой целью? Без всякой видимой причины — так gauche[88].

— Вот именно, — подхватил я. — Она ведь просто притянула это за уши.

— Любопытно. Очень любопытно. А я люблю, когда вдруг появляются такие любопытные подробности. От них многое зависит. Они указывают путь.

— Куда?

— Вы попали не в бровь, а в глаз, мой несравненный Гастингс. Куда? Вот именно, куда? Как ни печально, но мы узнаем это только в конце пути.

— Скажите, Пуаро, для чего вы заставили ее пригласить эту кузину?

Пуаро остановился и в возбуждении погрозил мне пальцем.

— Подумайте! — воскликнул он. — Хоть немного пораскиньте мозгами. В каком мы положении? Мы связаны по рукам и ногам! Выследить убийцу, когда преступление уже совершено, c'est tout simple![89] Во всяком случае, для человека с моими способностями. Убийца, так сказать, уже оставил свою подпись. Ну, а сейчас преступление еще не совершено, — мало того, мы хотим его предотвратить. Расследовать то, что еще не сделано, — вот уж поистине нелегкая задача. Что нам сейчас важнее всего? Уберечь мадемуазель от опасности. А это не легко. Нет, это просто трудно, Гастингс. Мы не можем ходить за ней по пятам, мы даже не можем приставить к ней полисмена в больших ботинках. Или остаться на ночь в спальне молодой леди. Препятствий в этом деле хоть отбавляй. Но кое-что все-таки в наших силах. Мы можем поставить некоторые препоны на пути убийцы. Предостеречь мадемуазель, это во-первых. Устроить так, чтобы рядом с ней был совершенно беспристрастный свидетель, во-вторых. А обойти две такие преграды сумеет только очень умный человек.

Он помолчал и продолжал уже совсем другим тоном:

— Но вот чего я боюсь, Гастингс…

— Чего же?

— Что он и в самом деле очень умный человек. Ах, до чего неспокойно у меня на душе!

— Вы меня пугаете, Пуаро! — воскликнул я.

— Я и сам напуган. Вы помните эту газету, «Уикли геральд»? Угадайте, в каком месте она была сложена? Именно там, где находилась маленькая заметка, гласившая:

«Среди гостей отеля „Мажестик“ находятся мосье Эркюль Пуаро и капитан Гастингс».

Теперь допустим — только допустим, — что кто-нибудь прочел эту заметку. Мое имя известно — его знают все…

— Мисс Бакли не знала, — заметил я, ухмыльнувшись.

— Она не в счет, ветрогонка. Человек серьезный — преступник — знает его. Он сразу забеспокоится. Насторожится. Начнет задавать себе вопросы. Три неудачных покушения на жизнь мадемуазель, и вдруг в этих краях появляется Эркюль Пуаро. «Случайность?» — спрашивает он себя. И боится, что не случайность. Ну, как, по-вашему, что ему лучше делать?

— Притаиться и замести следы, — предположил я.

— Да, возможно… или, наоборот, если он и в самом деле храбрый человек, бить немедленно, не теряя времени. Прежде чем я начну расспросы, паф! — и мадемуазель мертва. Вот что бы сделал храбрый человек.

— Но почему не допустить, что заметку читала сама мисс Бакли?

— Потому, что мисс Бакли ее не читала. Она и бровью не повела, когда я назвал свою фамилию. Значит, мое имя было ей совершенно незнакомо. Кроме того, она сама сказала, что брала газету, только чтобы посмотреть прогноз приливов. Ну, а на той странице таблицы не было.

— Значит, вы думаете, кто-нибудь из живущих в доме…

— …или имеющих туда доступ. Последнее не трудно, так как дверь открыта настежь, и я не сомневаюсь, что друзья мисс Бакли приходят и уходят, когда им вздумается.

— У вас есть какие-то догадки? Подозрения?

Пуаро в отчаянии вскинул руки.

— Никаких. Как я и предполагал, мотив не очевиден. Вот почему преступник чувствует себя в безопасности и смог отважиться сегодня утром на такую дерзость. На первый взгляд ни у кого как будто нет оснований желать гибели нашей маленькой Ник. Имущество? Эндхауз? Он достается кузену, который вряд ли особенно заинтересован в этом старом, полуразрушенном доме, к тому же обремененном закладными. Для него это даже не родовое поместье. Он ведь не Бакли, вы помните. Мы с ним, конечно, повидаемся, с этим Чарлзом Вайзом, но подозревать его, по-моему, нелепо… Затем мадам, любимая подруга, — мадонна с загадочным и отрешенным взглядом.

— Вы это тоже почувствовали? — изумился я.

— Какова ее роль в этом деле? Она сказала вам, что ее подруга лгунья. C'est gentille, dа![90] Зачем ей было это говорить? Из опасения, что Ник может о чем-то рассказать? Например, об этой истории с автомобилем? Или про автомобиль она упомянула для примера, а сама боится чего-то другого? И правда ли, что кто-то повредил тормоза, и если да, то кто?.. Далее, мосье Лазарус, красивый блондин. К чему мы здесь можем придраться? Роскошный автомобиль, куча денег. Может ли он быть замешан в это дело? Капитан Челленджер…

— О нем не беспокойтесь, — поспешно вставил я. — Я за него ручаюсь. Он настоящий джентльмен.

— Он, разумеется, хорошей школы, как вы это называете. По счастью, я, как иностранец, не заражен вашими предрассудками, и они не мешают мне вести расследование. Однако я признаю, что не вижу связи между капитаном Челленджером и этим делом. По чести говоря, мне кажется, что такой связи нет.

— Ну еще бы! — воскликнул я с жаром.

Пуаро внимательно посмотрел на меня.

— Вы очень странно влияете на меня, Гастингс. У вас такое необыкновенное «чутье», что меня так и подмывает им воспользоваться. Ведь вы один из тех поистине восхитительных людей, чистосердечных, доверчивых, честных, которых вечно водят за нос всякие мерзавцы. Такие, как вы, вкладывают сбережения в сомнительные нефтяные разработки и несуществующие золотые прииски. Сотни подобных вам дают мошеннику его хлеб насущный. Ну ладно, я займусь этим Челленджером. Вы пробудили во мне подозрения.

— Не городите вздора, мой друг! — воскликнул я сердито. — Человек, который столько бродил по свету, сколько я…

— …не научился ничему, — грустно закончил Пуаро. — Неправдоподобно, но факт.

— И вы думаете, что такой простодушный дурачок, каким вы меня изображаете, смог бы добиться успеха на ранчо в Аргентине?

— Не распаляйтесь, mon ami. Вы добились большого успеха… вы и ваша жена.

— Белла всегда следует моим советам, — заметил я.

— Столь же умна, сколь и очаровательна, — сказал Пуаро. — Не будем ссориться, мой друг. Посмотрите-ка, что это перед нами? Гараж Мотта. По-моему, это тот самый, о котором говорила мадемуазель. Несколько вопросов — и мы выясним это дельце…

В гараже Пуаро объяснил, что ему порекомендовала обратиться сюда мисс Бакли, и, представившись таким образом, стал расспрашивать, на каких условиях можно взять напрокат автомобиль. Потом, как бы невзначай, затронул вопрос о неисправностях, которые мисс Бакли обнаружила на днях в своей машине.

Не успел он заговорить об этом, как хозяина словно прорвало. Случай неслыханный в его практике, заявил он. И принялся объяснять нам разные технические тонкости, в которых я, увы, не разбираюсь, а Пуаро, по-моему, и того меньше. Но кое-что мы все-таки поняли. Автомобиль был выведен из строя умышленно — сделать это можно было легко и быстро.

— Так вот оно что, — проговорил Пуаро, когда мы двинулись дальше — Малютка Ник оказалась права, а богатый мосье Лазарус — нет. Гастингс, друг мой, все это необыкновенно интересно.

— А куда мы идем сейчас?

— На почту и, если не опоздаем, отправим телеграмму.

— Телеграмму? — оживился я.

— Да, телеграмму, — ответил Пуаро, думая о чем-то своем.

Почта была еще открыта. Пуаро написал и отправил телеграмму, но не счел нужным сообщить мне ее содержание. Я видел, что он ждет моих вопросов, и крепился что было сил.

— Какая досада, что завтра воскресенье, — заметил он на обратном пути. — Мы сможем встретиться с мосье Вайзом лишь в понедельник утром.

— Вы могли бы зайти к нему домой.

— Разумеется. Но как раз этого мне бы хотелось избежать. Для начала я предпочитаю получить у него чисто профессиональную консультацию и таким образом составить мнение о нем.

«Ну что ж, — заметил я, подумав — Пожалуй, так и в самом деле лучше».

— Всего один самый бесхитростный вопрос, и мы уже сможем судить о многом. Так, например, если сегодня в половине первого мосье Вайз был у себя в конторе, то в парке отеля «Мажестик» стрелял не он.

— А не проверить ли нам алиби и тех троих, что завтракали с мисс Бакли?

— Это гораздо сложнее. Любой из них мог на несколько минут отделиться от компании и незаметно выскользнуть из салона, курительной, гостиной, библиотеки, быстро пробраться в парк, выстрелить и немедленно вернуться. Но в данный момент, mon ami, мы даже не уверены, что знаем всех dramatis personae[91] нашей драмы. Возьмем, к примеру, респектабельную Эллен и ее пока еще незнакомого нам супруга. Оба они живут в доме и, вполне возможно, имеют зуб против нашей маленькой мадемуазель. Во флигеле тоже живут какие-то австралийцы. Могут быть и другие друзья и приятели мисс Бакли, которых она не подозревает, а потому и не назвала. Меня не оставляет чувство, что за всем этим кроется что-то еще, до сих пор нам совершенно неизвестное. Я думаю, мисс Бакли знает больше, чем говорит.

— Вам кажется, что она чего-то недоговаривает?

— Да.

— Хочет кого-то выгородить?

Пуаро решительно потряс головой.

— Нет и еще раз нет. Я убежден, что в этом смысле ока была совершенно искренна. Об этих покушениях она нам рассказала все, что знала. Но есть что-то другое, по ее мнению, не относящееся к делу. И вот об этом-то мне и хотелось бы узнать. Ибо — и я говорю это без малейшего хвастовства — голова у меня устроена куда лучше, чем у une petite comme са[92]. Я, Эркюль Пуаро, могу увидеть связь там, где мисс Бакли ее не видит. И таким образом напасть на след. Ибо я — признаюсь вам со всей откровенностью и смирением — не вижу в этом деле ни малейшего просвета. И пока не забрезжит передо мной какая-либо причина, я так и буду бродить в темноте. Здесь что-то обязательно должно быть, какой-то фактор, от меня ускользающий. Какой? Je me demande dа sans cesse. Qu'est-ce que c'est?[93]

— Узнаете, — утешил я его.

— Если не будет слишком поздно, — сказал он хмуро.

Глава 5

Мистер и миссис Крофт

Вечером в отеле танцевали. Мисс Бакли, обедавшая здесь с друзьями, весело помахала нам рукой.

На ней было длинное, до полу, вечернее платье из легкого алого шифона, красиво оттенявшее ее белые плечи, шею и дерзко посаженную темную головку.

— Очаровательный чертенок, — заметил я.

— И как не похожа на свою подругу, — проговорил Пуаро.

Фредерика Райс была в белом. Она танцевала вяло, с томной грацией, которая резко контрастировала с оживленностью Ник.

— Необыкновенно хороша, — сказал вдруг Пуаро.

— Наша Ник?

— Нет, та, вторая. Что она таит в себе? Добро? Зло? Или просто несчастна? Попробуй угадай. Она непроницаема. А может быть, за этой маской вообще ничего нет. Одно бесспорно, друг мой, эта женщина — allumeuse[94].

— Что вы имеете в виду? — с любопытством сказал я.

Он, улыбаясь, покачал головой.

— Рано или поздно узнаете, друг мой. Попомните мои слова.

К моему удивлению, он встал. Ник танцевала с Джорджем Челленджером. Фредерика и Лазарус только что кончили танцевать и сели за столик. Немного погодя Лазарус встал и вышел. Миссис Райс осталась одна. Пуаро направился прямо к ней. Я последовал за ним.

Он начал сразу, без обиняков.

— Разрешите? — Он положил руку на спинку стула и тут же сел. — Мне очень нужно поговорить с вами, пока ваша подруга танцует.

— Да? — Ее голос прозвучал холодно, безразлично.

— Не знаю, рассказывала ли вам ваша приятельница. Если нет, то расскажу я. Сегодня кто-то пытался ее убить.

В широко раскрытых серых глазах отразились ужас и изумление, огромные черные зрачки стали еще больше.

— Как — убить?

— Кто-то выстрелил в мадемуазель Бакли здесь, в парке.

Она вдруг улыбнулась, снисходительно и недоверчиво.

— Это вам Ник сказала?

— Нет, мадам. Случилось так, что я это видел собственными глазами. Вот пуля.

Он протянул ей пулю, и женщина слегка отстранилась.

— Так, значит… значит…

— Вы сами видите, что это не фантазия мадемуазель. Ручаюсь, что нет. Мало того. В последнее время произошло несколько очень, странных случаев. Вы, конечно, слышали… хотя нет. Ведь вы приехали только вчера?

— Да… вчера.

— А перед этим гостили, кажется, у каких-то друзей? В Тэвистоке, если не ошибаюсь.

— Да.

— Интересно, как их зовут, ваших друзей?

Она подняла брови.

— А почему я, собственно, должна говорить об этом? — холодно спросила она.

— О, тысяча извинений, мадам. — Пуаро разом превратился в олицетворенное простодушие и наивное удивление — Я был непозволительно maladroit[95]. Мне почему-то пришло в голову, что, может быть, вы встретили там и моих друзей — у меня ведь тоже есть друзья в Тэвистоке, их фамилия Бьюкенен.

Миссис Райс покачала головой.

— Не помню таких. Едва ли я их встречала — Ее ответ прозвучал вполне дружелюбно — Впрочем, довольно толковать о посторонних людях. Вернемся лучше к Ник. Так кто же в нее стрелял? И почему?

— Кто — я еще не выяснил. Пока не выяснил, — ответил Пуаро — Но я это узнаю. О, непременно узнаю! Я, видите ли, сыщик. Меня зовут Эркюль Пуаро.

— Прославленное имя.

— Мадам слишком любезна.

— Как вы считаете, что я должна делать? — медленно проговорила она.

Кажется, она поставила в тупик нас обоих. Мы ждали чего угодно, только не этого вопроса.

— Беречь вашу подругу, мадам, — ответил Пуаро.

— Хорошо.

— Вот и все.

Он встал, торопливо поклонился, и мы вернулись к своему столику.

— Не слишком ли вы раскрываете карты, Пуаро? — заметил я.

— А что мне оставалось делать, mon ami? Я не имею права рисковать. Худо ли, хорошо ли, я должен был использовать все шансы. Во всяком случае, мы выяснили одно: миссис Райс не была в Тэвистоке. Где она была? Со временем узнаем. Ничто не скроется от Эркюля Пуаро. Смотрите-ка, красавчик Лазарус вернулся. Она рассказывает ему. Он смотрит на нас. А он не глуп, этот тип. Вы обратили внимание на форму его черепа? Ах, если бы я только знал…

— Что именно? — спросил я, так и не дождавшись продолжения.

— То, о чем я узнаю в понедельник, — ответил он уклончиво.

Я взглянул на него, но промолчал. Он вздохнул.

— Вы стали нелюбопытны, мой друг. В былые времена…

— Есть удовольствия, без которых вы вполне можете обойтись, — сухо сказал я.

— Вы говорит: об удовольствии…

— Оставлять мои вопросы без ответа.

— Ah, c'est malin![96]

— Вот именно.

— Ну что ж, ну что ж, — забормотал Пуаро — Немногословный сильный мужчина, столь любимый романистами эпохи Эдуарда[97].

В его глазах вспыхнул хорошо знакомый мне огонек.

Ник поравнялась с нашим столиком. Оставив партнера, она подлетела к нам, словно яркая птичка.

— Последний танец на краю могилы, — радостно сообщила она.

— Новое ощущение, мадемуазель?

— Ага. И здорово интересно.

Помахав нам рукой, она убежала.

— Лучше бы она этого не говорила, — сказал я в задумчивости. — Танец на краю могилы. Не нравится мне это.

— И я вас понимаю. Слишком уж близко к правде. Она смела, наша малышка. Смела, этого у нее не отнимешь. Беда только, что сейчас ей нужна вовсе не смелость. Благоразумие, а не смелость — voila се qu'il nous faut![98]

Наступило воскресенье. Было около половины двенадцатого. Мы сидели на террасе перед отелем. Пуаро неожиданно встал.

— Идемте-ка, мой друг. Устроим небольшой эксперимент. Я только что своими глазами видел, как мосье Лазарус и мадам отправились куда-то на автомашине вместе с мадемуазель. Путь свободен.

— Свободен для чего?

— Увидите.

Мы спустились с террасы и через небольшой газон прошли к калитке, от которой начиналась извилистая дорожка. Она вела к морю. Спускаясь по дорожке, мы повстречали парочку купальщиков. Смеясь и болтая, они прошли мимо нас.

Когда парочка скрылась из виду, Пуаро подошел к маленькой, неприметной калитке. Петли ее изрядно проржавели. Полустершаяся надпись гласила: «Эндхауз. Частная собственность».

Вокруг не видно было ни одного живого существа. Мы осторожно открыли калитку.

Вскоре мы оказались на лужайке перед домом. Здесь тоже не было ни Души. Пуаро подошел к краю обрыва и заглянул вниз. Потом он направился к дому. Выходящие на террасу двери были открыты, и мы беспрепятственно проникли в гостиную. Пуаро не стал здесь задерживаться. Он отворил дверь и вышел в холл. Затем начал подниматься по лестнице, а я последовал за ним. Он вошел прямо в спальню Ник, присел на краешек кровати, кивнул мне и подмигнул.

— Вы видите, как это просто, мой друг. Никто не видел, как мы вошли. Никто не увидит, как мы уйдем. И без всяких помех мы могли бы провернуть какое-нибудь маленькое дельце. Например, растеребить этот шпур, так чтобы картина висела на честном слове. Теперь допустим, кто-нибудь случайно оказался перед домом и видел нас. Опять же ничего страшного, так как все знают, что мы друзья хозяйки.

— То есть вы хотите сказать, что здесь орудовал кто-то из своих?

— Именно так. Не психопат, свалившийся невесть откуда, а кто-нибудь из людей, близких к дому.

Он направился к двери. Мы молча вышли и начали спускаться. Кажется, мы оба были взволнованы.

На повороте лестницы мы вдруг остановились. Какой-то человек шел нам навстречу. Остановился и он. Лицо его оставалось в тени, но, судя по позе, он совершенно растерялся. Наконец он окликнул нас, громко и вызывающе:

— Какого дьявола вам тут нужно, хотелось бы мне знать?

— А! — отозвался Пуаро. — Мосье… Крофт, если не ошибаюсь.

— Не ошибаетесь. Только за каким…

— Не лучше ли нам побеседовать в гостиной?

Он послушно повернулся и стал спускаться с лестницы.

В гостиной, притворив дверь, Пуаро поклонился:

— Придется самому представиться: Эркюль Пуаро, к вашим услугам.

Лицо Крофта немного прояснилось.

— А, так вы тот самый сыщик, — сказал он, словно что-то припоминая — Я читал про вас.

— В «Сент Лу геральд»?

— Чего? Нет, еще там, в Австралии. Вы ведь француз, да?

— Бельгиец. Но это не имеет значения. Мой друг, капитан Гастингс.

— Очень приятно. Ну, а в чем дело-то? Зачем вы тут? Что-нибудь не слава Богу?

— Да как вам сказать…

Австралиец кивнул. Это был человек не первой молодости, почти совершенно лысый, но великолепно сложенный. Его грубоватое, я бы даже сказал — какое-то первобытное лицо с тяжелой челюстью и пронизывающими голубыми глазами было по-своему красивым.

— Вот послушайте-ка, — начал он. — Я тут принес несколько помидоров и огурцов для маленькой мисс Бакли. Работничек-то ее ведь пальцем о палец не ударит, бездельник. Мы с матерью так просто из себя выходим, ну и стараемся, конечно, помочь по-соседски. А помидоров у нас хоть отбавляй. Вошел я, как всегда, вот в эту дверь, выкладываю кошелку и только собрался уходить, как вдруг послышалось мне, словно бы кто ходит наверху, и голоса мужские. Чудно, думаю. Вообще-то у нас тихо тут, да только мало ли чего? А вдруг жулики? Я и решил: схожу проведаю, что и как. Гляжу — вы двое спускаетесь с лестницы. Тут я маленько удивился. А вот теперь оказывается, что вы сыщик, да еще этакая знаменитость. Случилось что-нибудь?

— Все очень просто, — улыбаясь, объяснил Пуаро — Недавно ночью произошел несчастный случай, порядком напугавший мадемуазель. На ее кровать упала картина. Она вам не рассказывала?

— Говорила. Чудом спаслась.

— Так вот, чтобы ничего такого больше не случилось, я обещал ей принести цепочку. Она сказала мне, что уезжает утром, но я могу прийти снять мерку. Вот, как видите, проще некуда.

И он развел руками с детским простодушием и обаятельнейшей улыбкой.

Крофт облегченно перевел дух.

— И только-то?

— Да, вы напрасно испугались. Мыс другом самые что ни на есть мирные граждане.

— Постойте-ка, это не вас я видел вчера? — спросил вдруг Крофт. — Вчера вечером. Вы проходили мимо нашего домика.

— Да, да, а вы работали в саду и были так учтивы, что поздоровались с нами.

— Было дело. Ну-ну… Так вы, значит, тот самый мосье Эркюль Пуаро, про которого я столько слыхал. А вы не заняты сейчас, мосье Пуаро? А то я пригласил бы вас на утреннюю чашку чая, как водится у нас, у австралийцев, и познакомил со своей старухой. Она про вас читала все, что только было напечатано в газетах.

— Очень любезно с вашей стороны, мосье Крофт. Мы совершенно свободны и будем в восторге.

— Вот и славно.

— А вы как следует сняли мерку, Гастингс? — повернулся ко мне Пуаро.

Я заверил его, что все в порядке, и мы последовали за нашим новым знакомым.

Крофт любил поговорить; мы в этом скоро убедились. Он рассказал нам о своих родных местах где-то близ Мельбурна, о том, как мыкался в молодые годы, как повстречал свою жену, и они вместе принялись за дело, и как добились-таки наконец успеха и разбогатели.

— И мы сразу же задумали пуститься в путь, — рассказывал он — Нам всегда хотелось вернуться на родину. Сказано — сделано. Приехали сюда, попробовали найти женину родню — она ведь из здешних мест, да не сыскали никого. Потом махнули на континент. Париж, Рим, итальянская опера, Флоренция — и все такое. В Италии мы и попали в железнодорожную катастрофу. Жену, бедняжку, так покалечило — ужас^ И за что ей такое наказание? Возил ее по лучшим докторам, и все твердят одно: ждать, и больше ничего. Ждать и лежать в постели. У нее, понимаете, что-то с позвоночником.

— Какое несчастье!

— Ужас, правда? А что поделаешь? Судьба! И вот запало ей почему-то в голову сюда приехать. Причудилось ей — если обзаведемся своим домишком, то все пойдет па лад. Пересмотрели кучу разных развалюх, и вот повезло наконец. Тихо, спокойно, на отшибе — ни тебе автомобилей, ни граммофонов по соседству. Я его сразу снял, без разговоров.

Мы были уже у самого флигеля. Крофт громко и протяжно крикнул: «Куи!»[99] «Куи!» — послышалось в ответ.

— Входите, — пригласил нас мистер Крофт.

Вслед за хозяином мы прошли через открытую настежь дверь, поднялись по невысокой лесенке и оказались в уютной спальне. На диване лежала полная женщина средних лет, с красивыми седыми волосами и очень ласковой, приветливой улыбкой.

— Знаешь, кого я к тебе веду, мать? — спросил мистер Крофт. — Экстра-класс, всемирно известный сыщик мосье Эркюль Пуаро зашел поболтать с тобой.

— У меня просто нет слов, — воскликнула миссис Крофт, горячо пожимая руку Пуаро, — просто нет слов, чтобы выразить, как я рада! Я ведь читала и о голубом экспрессе, и о том, как вы там случайно оказались, i! разные ваши другие истории. Кажется, с тех пор как у меня болит спина, я перечитала все на свете детективные романы. Вот уж когда времени-то не замечаешь. Берт, голубчик, скажи Эдит, чтобы приготовила чай.

— Ладно, мать, — ответил мистер Крофт и вышел.

— Эдит у нас вроде сиделки, — пояснила миссис Крофт. — Приходит по утрам, прибирает меня. С прислугой мы не связываемся. А Берт у нас и за стряпуху и за горничную, на все руки. Но он не жалуется, даже рад, что не сидит без дела. Да и в саду еще возится.

— А вот и мы! — воскликнул мистер Крофт, появляясь в дверях с подносом — Ох, мать, ну и праздник у пас нынче!

— Надолго вы сюда, мосье Пуаро? — спросила миссис Крофт, наклоняясь над маленьким чайником.

— Да вот хочу немного отдохнуть, мадам.

— А мне помнится, я где-то читала, что вы уж не работаете… совсем ушли на отдых.

— Стоит ли верить всему, что пишут газеты, мадам?

— Ваша правда. Так вы и теперь ведете разные дела?

— Когда мне попадается что-нибудь интересное.

— Ну, а сейчас вы ничего такого не распутываете? — спросил мистер Крофт, проницательно взглянув на Пуаро. — Может, и отдых-то у вас только для отвода глаз?

— Не задавай нескромных вопросов, Берт, — сказала миссис Крофт, — а то мосье Пуаро больше к нам не придет. Мы люди маленькие, мосье Пуаро, и нам очень лестно, что вы и ваш друг зашли к нам. Вы просто представить себе не можете, как это нам приятно.

Ее искренняя, простодушная радость растрогала меня до глубины души.

— Ас картиной-то, и верно, нехорошо получилось, — заметил мистер Крофт.

— Чуть насмерть не убило бедную девочку, — взволнованно подхватила миссис Крофт. — А уж непоседа она — ну просто ртуть. Приедет сюда, и весь дом оживает. Я слышала, недолюбливают ее в здешних местах. Так уж заведено в английском захолустье. Если девушка живая и веселая, ее осуждают. Мудрено ли, что она здесь не засиживается? И этому ее долгоносому кузену нипочем не уговорить ее поселиться тут навсегда — скорей уж… не знаю что…

— Не сплетничай, Милли, — остановил ее муж.

— Ага! — воскликнул Пуаро — Так вот откуда ветер дует! Ну что ж, поверим женскому чутью. Стало быть, мосье Чарлз Вайз влюблен в нашу юную приятельницу?

— С ума сходит, — сказала миссис Крофт. — Да она не пойдет за провинциального адвоката. И я ее не осуждаю. Какой-то он ни рыба ни мясо. Ей бы лучше выйти за этого симпатичного моряка, как бишь его, за Челленджера. Совсем неплохая партия. Правда, он старше, но это не беда. Прибиться ей надо, вот что. А то мечется как неприкаянная всюду, даже на континент ездила, и все одна и одна или с этой своей чудачкой миссис Райс. А ведь она славная девушка, мосье Пуаро, можете мне поверить. И все-таки я за нее тревожусь. Какой-то у нее вид в последнее время стал несчастный, словно изводит ее что-то. И я волнуюсь. Верно, Берт?

Мистер Крофт неожиданно встал.

— Не стоит об этом, Милли, — проговорил он. — Хотите взглянуть на австралийские снимки, мосье Пуаро?

Мы просидели еще минут десять, толкуя о разных пустяках.

— Славные люди, — сказал я Пуаро — Простые, без претензий. Типичные австралийцы.

— Понравились вам?

— А вам?

— Они очень приветливы… очень дружелюбны.

— Так в чем же дело? Я вижу, вас что-то не устраивает?

— Я бы сказал, чуточку слишком типичны, — в раздумье произнес Пуаро. — Кричат «Куи!», суют австралийские снимки — немного пересаливают, а?

— Ох, и подозрительный же вы, старый чертяка!

— Ваша правда, mon ami. Я подозреваю всех… и во всем. Я боюсь, Гастингс, боюсь.

Глава 6

Визит к мистеру Вайзу

Пуаро признавал только французский завтрак. Он всегда повторял, что не в силах видеть, как я поглощаю бекон и яйца. А потому булочки и кофе подавали ему прямо в постель, и я мог беспрепятственно начинать день традиционным английским беконом, яйцами и джемом.

В понедельник утром я заглянул к нему перед тем, как сойти в столовую. Он сидел на постели в каком-то невиданном халате.

— Bonjour[100], Гастингс. А я как раз собирался позвонить. Сделайте милость, распорядитесь, чтобы эту записку отнесли в Эндхауз и немедленно вручили мисс Бакли.

Я протянул руку за запиской. Он посмотрел на меня и вздохнул.

— Ах, Гастингс, Гастингс, ну что вам стоит сделать пробор не сбоку, а посредине. Насколько симметричнее стала бы ваша внешность. А усы! Если они вам так уж необходимы, почему вам не завести себе настоящие, красивые усы вроде моих.

Ужаснувшись в душе, я твердой рукой взял у него записку и вышел.

Нам доложили о приходе мисс Бакли, когда мы оба были уже в гостиной. Пуаро попросил провести ее к нам.

Вошла она с довольно оживленным видом, но мне почудилось, что круги у нее под глазами стали темнее. Она протянула Пуаро телеграмму.

— Ну вот, — сказала Ник — Надеюсь, вы довольны?

Пуаро прочел вслух:

— «Приезжаю сегодня пять тридцать. Мегги».

— Мой страж и защитник, — заметила Ник — Только, знаете, зря вы это. У нее ведь голова совсем не варит. Благочестивые дела — пожалуй, единственное, на что она способна. И она совершенно не понимает шуток. Фреди в сто раз быстрее распознала бы убийцу. А о Джиме Лазарусе и говорить не приходится. По-моему, никому еще не удавалось его раскусить.

— А капитан Челленджер?

— Кто? Джордж? Он не видит дальше своего носа. Но зато уж когда увидит — только держись. Если играть в открытую, ему цены нет, Джорджу.

Она сняла шляпку и продолжала:

— Я велела впустить человека, о котором вы пишете. Как это все таинственно! Он будет подключать диктофон или что-нибудь в этом роде?

Пуаро покачал головой.

— Нет, нет, никакой техники. Просто меня заинтересовал один пустячок, и мне хотелось узнать мнение этого человека.

— Ну ладно, — сказала Ник. — Вообще-то презабавная история.

— Вы думаете? — тихо спросил Пуаро.

Она стояла к нам спиной и смотрела в окно, а когда повернулась, на ее лице не осталось и тени обычного вызывающего выражения. Лицо ее по-детски сморщилось, словно от боли: она отчаянно старалась не расплакаться.

— Нет, — ответила она. — Ни капли не забавно. Я боюсь… боюсь. У меня просто поджилки трясутся. А я-то всегда считала себя храброй.

— Так оно и есть, mon enfant[101], мы с Гастингсом восхищены вашим мужеством.

— Уверяю вас! — с жаром воскликнул я.

— Нет, — покачала головой Ник. — Я трусиха. Ждать — вот что самое ужасное. Все время думать: не случится ли еще что-нибудь? И как? И ждать — когда.

— Я понимаю — вы все время в напряжении.

^ — Ночью я выдвинула кровать на середину комнаты. Закрыла окна, заперла на задвижку двери. Сюда я пришла по дороге. Я не могла… ну, просто не могла заставить себя идти парком. Вдруг сдали нервы — и конец. А тут еще это…

— Что вы имеете в виду, мадемуазель?

Она ответила не сразу.

— Да, собственно, ничего. По-моему, это то самое, что в газетах называют перенапряжением современной жизни. Слишком много коктейлей, слишком много сигарет, слишком много всего остального. Просто у меня сейчас какое-то дурацкое состояние. Самой смешно.

Она опустилась в кресло и съежилась в нем, нервно сжимая руки.

— А вы ведь что-то скрываете от меня, мадемуазель. Что у вас случилось?

— Ничего, правда же, ничего.

— Вы мне чего-то недосказали.

— Все до последней мелочи, — с жаром ответила она.

— Насчет случайностей… покушений — все.

— А что же остается?

— То, что у вас на душе… ваша жизнь…

— А разве можно рассказать… — медленно произнесла она.

— Ага! — торжествуя, воскликнул Пуаро. — Так я был прав!

Она покачала головой. Он не спускал с нее внимательного взгляда.

— Чужая тайна? — подсказал он с понимающим видом.

Мне показалось, что у нее чуть дрогнули веки. Но в ту же секунду она вскочила.

— Нет, как хотите, мосье Пуаро, а я вам выложила все, что знаю насчет этого идиотского дела. И если вы думаете, что мне известно больше или что я подозреваю кого-нибудь, — вы ошибаетесь. Я потому и схожу с ума, что у меня нет ни малейших подозрений. Я же не дура. Я понимаю, что если эти «случайности» не были случайными, то их подстроил кто-то находящийся здесь поблизости, кто-нибудь, кто… знает меня. И самое ужасное то, что я не могу себе представить… ну вот просто никак, кто бы это мог быть.

Она опять подошла к окну. Пуаро сделал мне знак молчать. Он, очевидно, рассчитывал, что теперь, когда девушка потеряла над собой контроль, она проговорится.

Но она заговорила уже совсем другим, мечтательно-отрешенным тоном:

— Вы знаете, у меня всегда было странное желание. Я люблю Эндхауз. В нем все овеяно такой драматической атмосферой. И мне всегда хотелось поставить там пьесу. Каких только пьес я не ставила там в своем воображении! А вот теперь там словно бы и в самом деле разыгрывается драма. Только я ее не ставлю — я в ней участвую! Да еще как участвую! Я, наверное, тот самый персонаж, который умирает в первом акте.

У нее дрогнул голос.

— Э, нет, мадемуазель! — воскликнул Пуаро. — Так не пойдет. Это уже истерика.

Она обернулась и подозрительно посмотрела на него.

— Это Фреди сказала вам, что я истеричка? — спросила она. — Она говорит, что со мной это случается по временам. Да только ей не всегда можно верить. Фреди, знаете ли, бывает иногда… ну, словом, не в себе.

Мы помолчали, и вдруг Пуаро задал совершенно неожиданный вопрос:

— А что, мадемуазель, вам когда-нибудь делали предложения насчет Эндхауза?

— То есть хотел ли его кто-нибудь купить?

— Вот именно.

— Никогда.

— А вы бы продали его за хорошую цену?

Ник задумалась.

— Нет, едва ли. Разве что за какую-нибудь непомерную сумму, когда отказываться было бы просто глупо.

— Precisement[102].

— А вообще я не хочу продавать Эндхауз — я его люблю.

— Я вас прекрасно понимаю.

Ник медленно пошла к дверям.

— Да, кстати, сегодня вечером фейерверк. Вы придете? Обед в восемь. Фейерверк в половине десятого. Из моего сада его отлично видно.

— Я буду в восторге.

— Конечно, я имею в виду вас обоих.

— Очень благодарен, — ответил я.

— Для поднятия духа нет ничего лучше вечеринки, — проговорила она со смешком и вышла.

— Pouvre enfant[103],— сказал Пуаро.

Он взял шляпу и аккуратно смахнул с нее невидимую пылинку.

— Вы куда-то собираетесь? — спросил я.

— Mais oui, нам ведь необходимо посоветоваться с юристом, mon ami.

— Ах да, конечно, понимаю.

— Иного я и не ожидал от человека с таким блистательным умом.

Контора господ Вайза, Треваниона и Уинарда находилась на главной улице города. Мы поднялись на второй этаж и вошли в комнату, где три клерка что-то усердно строчили за своими столами. Пуаро осведомился, может ли он повидать мистера Чарлза Вайза.

Один из клерков, сняв телефонную трубку, пробормотал несколько слов и, получив, должно быть, утвердительный ответ, сообщил, что мистер Вайз нас сейчас примет. Мы прошли вслед за ним по коридору, он постучал в дверь и, отступив, пропустил нас в кабинет шефа.

Мистер Вайз поднялся из-за большого, заваленного бумагами стола.

Это был высокий молодой человек с бледным, невыразительным лицом и в очках. Его блеклые, неопределенного цвета волосы заметно редели на висках.

Пуаро явился во всеоружии. По счастливой случайности у него оказался с собой недописанный контракт, и он хотел попросить у мистера Вайза совета по поводу некоторых пунктов..

Мистер Вайз, выражаясь обдуманно и точно, быстро сумел развеять сомнения моего друга и разъяснить ему некоторые туманные формулировки.

— Премного обязан, — пробормотал Пуаро. — Я ведь иностранец, и все эти юридические дела и выражения представляют для меня большую трудность.

Мистер Вайз поинтересовался, кто рекомендовал его мосье Пуаро.

— Мисс Бакли, — ответил тот, не задумываясь. — Ваша кузина, не правда ли? Обворожительная молодая леди. Я случайно обмолвился о своих затруднениях, и она посоветовала мне обратиться к вам. Я заходил сюда в субботу днем, примерно около половины первого, но не застал вас.

— Да, вспоминаю. Я рано ушел в субботу.

— Ваша кузина, должно быть, чувствует себя очень одинокой в своем огромном доме. Она ведь живет там одна?

— Совершенно верно.

— А не скажете, мистер Вайз, есть ли надежда, что ее дом когда-нибудь будет продаваться?

— По-моему, никакой.

— Дело в том, что я спрашиваю не из праздного любопытства. У меня есть причина. Я сам подыскиваю домик вроде этого. Климат Сент Лу меня очаровал. Говоря откровенно, дом выглядит весьма запущенным, из чего я заключаю, что хозяева стеснены в средствах. Вот я и подумал, что мадемуазель, может быть, согласится его продать.

— Ни о чем подобном не может быть и речи — Чарлз Вайз решительно потряс головой — Моя кузина всей душой привязана к этому дому. Я убежден, что она не расстанется с ним ни при каких обстоятельствах. Ведь Эндхауз — ее родовое поместье.

— Я понимаю, однако…

— Нет, это полностью исключено. Я знаю свою кузину. Она фанатично привязана к дому.

Через несколько минут мы снова были на улице.

— Итак, мой друг, — заговорил Пуаро, — какое впечатление произвел на вас мосье Чарлз Вайз?

Я задумался.

— Да, собственно, никакого, — ответил я наконец — На редкость бесцветный субъект.

— Вы хотите сказать, что в нем нет индивидуальности?

— Вот именно. Таких людей обычно не узнаешь на улице.

— Да, внешность у него не примечательная. А скажите, вам не бросились в глаза какие-либо несообразности во время нашей беседы?

— Да, кое-что, — медленно выговорил я. — Насчет продажи Эндхауза.

— Вот именно. Могли бы вы назвать отношение мадемуазель к своему дому «фанатической привязанностью»?

— Слишком сильно сказано.

— Бы правы. А мистеру Вайзу, между прочим, не свойственны сильные выражения. Его обычная, официальная позиция приближается скорее к «кедо», чем к «пере». И тем не менее он сказал, что мадемуазель фанатично привязана к дому своих предков.

— Когда мы разговаривали с ней сегодня утром, у меня создалось совсем другое впечатление, — заметил я. — По-моему, то, что она говорила, было вполне разумно. К дому она, конечно, привязана, как был бы привязан любой на ее месте, но, право же, не больше.

— А это значит, что один из них лжет, — задумчиво проговорил Пуаро.

— Вайза трудно заподозрить во лжи.

— Для человека, которому приходится лгать, — неоспоримое преимущество, — заметил Пуаро — Да, уж держится он что твой Георг Вашингтон[104]. Ну, а вы не обратили внимания еще на одно обстоятельство?

— Что вы имеете в виду?

— То, что в половине первого в субботу Вайза не было в конторе.

Глава 7

Беда

Первым же человеком, которого мы встретили этим вечером в Эндхаузе, была сама Ник. Она кружилась по залу в роскошном кимоно с драконами.

— Вы? Всего-навсего?

— Мадемуазель, я убит!

— Ох, простите, и в самом деле вышло грубо. Но понимаете, я жду, что принесут платье. Ведь обещали же, клялись, негодяи!

— А! Речь идет о la toilette![105] Так нынче будут танцы?

— Ну да! И мы пойдем танцевать сразу же после фейерверка. То есть я так предполагаю, — закончила она упавшим голосом.

А через минуту она снова хохотала.

— Никогда не вешать носа. Вот мой девиз. Не думай о беде, и никакой беды не будет. Я сегодня опять взяла себя в руки. Буду радоваться и веселиться.

На лестнице послышались шаги. Ник обернулась.

— А вот и Мегги. Знакомься, Мегги, — это сыщики, которые оберегают меня от таинственного убийцы. Проводи их в гостиную и послушай, что они тебе расскажут.

Мы пожали друг другу руки, и по совету Ник Мегги повела нас в гостиную. Она мне понравилась с первого взгляда. Я думаю, меня особенно привлек ее спокойный, рассудительный вид. Тихая девушка, красивая, но не на нынешний лад и, уж конечно, никак не шикарная. На ней было черное старенькое вечернее платье. Мегги не была знакома с ухищрениями косметики; ее голубые глаза смотрели открыто, голос звучал приятно и неторопливо.

Она заговорила первая:

— Ник рассказала мне поразительные вещи. Она, конечно, преувеличивает. Кому придет в голову ее обижать? Разве у нее могут быть враги?

В голосе девушки отчетливо звучало недоверие. Взгляд, который она устремила на Пуаро, едва ли мог польстить моему другу. Я подумал, что девушкам вроде Мегги иностранцы всегда внушают подозрение.

— И тем не менее я уверяю вас, мисс Бакли, все это правда, — негромко ответил Пуаро.

Она промолчала, но на ее лице оставалось прежнее выражение недоверия.

— Ник сегодня сама не своя. Не могу понять, что с ней творится, — сказала Мегги через некоторое время. — Она какая-то одержимая. К беде такое веселье.

От этих слов по спине у меня забегали мурашки. Что-то в ее интонации поразило мой слух.

— Вы шотландка, мисс Бакли? — не удержавшись, спросил я.

— Мама была шотландка, — ответила она.

Я заметил, что Мегги смотрит на меня гораздо милостивее, чем на моего друга, и подумал, что моим словам она придает больше значения.

— Ваша кузина держится превосходно, — сказал я — Она решилась быть такой же, как всегда.

— Да, наверно, только так и можно, — ответила Мегги. — То есть я хочу сказать, что совершенно незачем выставлять напоказ свои чувства. Только расстроишь всех. — Она помолчала и добавила тихо: — Я очень люблю Ник. Она всегда была так добра ко мне.

На этом наш разговор оборвался, ибо в комнату вплыла Фредерика Райс. На ней был небесно-голубой туалет, в котором она выглядела необычайно хрупкой и воздушной. Вскоре пожаловал и Лазарус, а вслед за ним впорхнула Ник. Она была одета в черное бальное платье и закутана в ярко-красную китайскую шаль изумительной красоты.

— Привет, друзья! — воскликнула она. — Как насчет коктейля?

Мы выпили, и Лазарус, словно приветствуя ее, приподнял фужер.

— Потрясающая шаль, Ник, — сказал он ей. — Старинная, конечно?

— Да, прапрадедушка Тимоти привез из какого-то путешествия.

— Красавица, просто красавица. Другой такой вам больше не найти.

— Теплая, — сказала Ник. — Очень пригодится, когда мы пойдем смотреть фейерверк. И к тому же яркая. Я ненавижу черный цвет.

— А правда, — удивилась Фредерика, — я, кажется, ни разу не видела тебя в черном. Зачем ты его сшила?

— Да так, сама не знаю, — досадливо отмахнулась Ник, однако я заметил, что у нее как-то странно, словно от боли, скривились губы. — Мало ли что мы делаем?

Мы перешли в столовую. Появился некий таинственный лакей, нанятый, очевидно, специально для нынешнего торжества. Еда оказалась довольно безвкусной, зато шампанское было отменным.

— А Джорджа нет как нет, — сказала Ник. — Какая досада, что ему пришлось вчера вечером вернуться в Плимут. Но я надеюсь, что рано или поздно он сможет вырваться. К танцам-то он, во всяком случае, поспеет. Для Мегги у меня тоже есть кавалер. Он, правда, не ахти какой интересный, зато представительный.

В окно ворвался слабый рокочущий звук.

— Проклятые моторки, — заметил Лазарус — До чего они мне надоели.

— А это вовсе не моторка, а гидросамолет, — сказала Ник.

— Охотно верю.

— Еще бы вам не верить. Звук ведь совсем другой.

— Когда вы заведете собственный «мот»[106], Ник?

— Когда соберусь с деньгами, — ответила она смеясь.

— И тогда, надо думать, сразу отправитесь в Австралию, как эта девушка, как бишь ее?

— О, я бы с удовольствием!

— Я преклоняюсь перед ней, — томно проговорила миссис Райс — Какая выдержка! И в одиночку!

— Я преклоняюсь перед всеми летчиками, — подхватил Лазарус — Если бы Майклу Сетону удалось облететь вокруг света, он стал бы героем дня, и с полным правом. Чертовски жаль, что он попал в беду. Для Англии это невозместимая потеря.

— Но, может быть, с ним ничего еще и не случилось, — сказала Ник.

— Не думаю. Сейчас уже не больше шанса на тысячу. Бедняга шальной Сетон.

— Его всегда называли «шальной Сетон», верно? — спросила Фредерика.

Лазарус кивнул.

— У них в семье все были с причудами, — ответил он. — Дядюшка, сэр Мэтью Сетон, тот, что скончался на прошлой неделе, и вовсе рехнулся.

— Тот сумасшедший миллионер с птичьими заповедниками? — осведомилась Фредерика.

— Ну да. Он все скупал острова. И был ужасным женоненавистником. Наверное, в молодости его бросила какая-нибудь девушка, и он нашел себе утеху в естествознании.

— Но почему вы решили, что Майкла Сетона нет в живых? — не унималась Ник. — По-моему, еще рано терять надежду.

— Да ведь вы с ним знакомы! — воскликнул Лазарус. — А я и забыл.

— Мы с Фреди встречали его в прошлом году в Ле Туке, — сказала Ник. — Он прелесть, правда, Фреди?

— Не спрашивай меня, голубчик. Это ведь был не мой, а твой трофей. По-моему, ты с ним как-то даже поднималась в воздух?

— Да, в Скарборо. Это было потрясающе.

— Вам приходилось когда-нибудь летать, капитан Гастингс? — учтиво обратилась ко мне Мегги.

Я сознался, что все мое знакомство с воздушным транспортом ограничивается путешествием в Париж и обратно.

Внезапно Ник вскрикнула и вскочила.

— Телефон! Не ждите меня — уже и так поздно, а я наприглашала массу гостей.

Она вышла. Я взглянул на часы, они показывали ровно девять. Принесли десерт и портвейн. Пуаро и Лазарус толковали об искусстве. Лазарус утверждал, что на картины сейчас нет никакого спроса. Затем они принялись обсуждать новый стиль мебели и убранства комнат.

Я попытался завязать беседу с Мегги Бакли, но девушка оказалась неразговорчивой. Она с готовностью отвечала, но ни разу не подхватила нить разговора, а тянуть ее в одиночку было для меня непосильной задачей.

Фредерика Райс, положив локти на стол, задумчиво курила, и дым от сигареты плавал вокруг ее белокурой головки. Она была похожа на замечтавшегося ангела.

В двадцать минут десятого в дверь заглянула Ник.

— Всем приготовиться! — возвестила она. — Зверинец прибывает.

Мы послушно встали со своих мест. Ник встречала гостей. Она пригласила человек двенадцать, в основном малоинтересную публику. К моему удивлению, Ник оказалась отличной хозяйкой. Отбросив новомодные манеры, она приветствовала каждого гостя со старинным радушием. Среди приглашенных был и Чарлз Вайз.

Вскоре все мы перешли в ту часть сада, откуда открывался вид на море и гавань. Для стариков принесли несколько кресел, остальные ждали стоя. В небо, сверкая, взлетела первая ракета.

Вдруг я услышал чей-то знакомый громкий голос и, обернувшись, увидел, что Ник здоровается с мистером Крофтом.

— Как жаль, что миссис Крофт не может быть с нами, — говорила она ему. — Ее хоть на носилках надо было принести.

— Такая уж она у меня невезучая, бедняжка. Но жаловаться нипочем не станет — золотой характер… Ба! До чего хорош! — Последнее относилось к огненному ливню, вдруг посыпавшемуся с небес.

До новолуния оставалось три дня, поэтому вечер был темный, да к тому же еще холодный, как почти все наши летние вечера. Мегги Бакли, стоявшая около меня, вздрогнула.

— Сбегаю за жакетом, — шепнула она.

— Позвольте мне.

— Не надо, вы не найдете.

Она направилась к дому. В этот момент ее окликнула Фредерика:

— Захватите и мой, Мегги. Он у меня в комнате.

— Она не слышала, — сказала Ник. — Я сама тебе принесу. Заодно захвачу меховую накидку. Эта шаль, оказывается, не такая уж теплая. А тут еще ветер, как назло.

С моря и в самом деле тянуло пронизывающим ветерком.

Вспыхнули огненные картины и стали медленно спускаться в воду.

Я разговорился с пожилой дамой, стоявшей неподалеку. Она учинила мне подробный допрос по поводу моей жизни, карьеры, вкусов и предполагаемого срока пребывания в Сент Лу.

Бам! Небо расцветилось фонтанами зеленых звезд. Они превратились в голубые, потом в красные, потом в серебряные. Бам! Еще и еще один.

— Сперва «Ах!», а потом будет «Ох!», — внезапно услышал я возле самого уха шепот Пуаро. — Не кажется ли вам, что это зрелище становится однообразным? А трава, между прочим, совершенно мокрая! Б-р-рр! Я еще поплачусь за это. И ни малейшей возможности раздобыть подходящий tisane![107]

— Простудитесь? В такой дивный вечер?

— Дивный вечер? Дивный вечер? Ну еще бы, раз дождь не льет как из ведра. Если не хлещет ливень, для вас это всегда дивный вечер. Но поверьте мне, мой друг, если бы здесь был хоть крохотный термометр, он убедил бы вас…

— Ну ладно, — согласился я — Я тоже не прочь надеть пальто.

— Очень благоразумно. Ведь вы приехали из теплых краев.

— Я принесу и ваше.

Пуаро каким-то кошачьим движением оторвал от земли одну ногу, потом другую.

— Боюсь, что ноги промокли. Как вы думаете, сумею я здесь раздобыть галоши?

Я едва сдержал улыбку.

— Ни малейшей надежды. Поймите, их никто больше не носит.

— Тогда я иду домой, — объявил Пуаро. — Я не желаю получить enrhumer[108] из-за каких-то дурацких гайфоксовских зрелищ. Или еще, чего доброго, подхватить fluxion de poitrine[109].

Мы уже шли к дому, а он никак не мог угомониться и негодующе бурчал себе под нос. С мола до нас донесся громкий треск — там зажглась еще одна картина — кажется, корабль с огромной надписью «Привет нашим гостям».

— В душе мы все дети, — задумчиво изрек Пуаро. — Les Feux d'Artifices[110], бал, игры со стрельбой и даже фокусник, который обманывает нас, как бы внимательно мы за ним ни следили… Что с вами?

Это восклицание относилось ко мне, так как я внезапно схватил его за руку и указал на что-то лежавшее прямо перед нами.

Мы находились в сотне ярдов от дома, а прямо перед нами, неподалеку от распахнутой двери, на земле, съежившись, лежал кто-то закутанный в алую китайскую шаль.

— Mon Dieu![111] — прошептал Пуаро. — Mon Dieu…

Глава 8

Красная шаль

Наверное, мы простояли так меньше минуты, но мне показалось, что прошел час. Мы оцепенели от ужаса. Потом Пуаро сбросил мою руку и, словно деревянный, двинулся вперед.

— Случилось-таки, — пробормотал он, и я не в силах описать боль и горечь, звучавшие в его голосе — Никакие предосторожности… ничто не помогло. Преступник, жалкий преступник — зачем я не охранял ее лучше? Я должен был предвидеть. Я должен был ни на секунду не спускать с нее глаз.

— Не взваливайте всю вину на себя, — сказал я.

Язык мой словно прирос к гортани и плохо слушался меня.

Пуаро лишь сокрушенно покачал головой. Потом он опустился на колени рядом с телом.

И тут на нас обрушилась новая неожиданность.

Мы услышали голос Ник, веселый и звонкий, и в ту же минуту в освещенном проеме окна возник ее силуэт.

— Не сердись, что я так задержалась, Мегги, — говорила она. — Я…

Вдруг она оборвала речь на полуслове, словно задохнувшись.

Пуаро охнул и перевернул лежащее на траве тело. Я ринулся к нему.

Передо мной было мертвое лицо Мегги Бакли.

Через минуту Ник была уже возле нас.

Она пронзительно вскрикнула:

— Мегги! Ой! Мегги! Не может…

Пуаро все еще осматривал тело. Наконец он очень медленно поднялся на ноги.

— Она… она… — Ник не могла справиться со своим голосом.

— Да, она мертва, мадемуазель.

— Но почему же, почему? Кому понадобилось ее убивать?

Он ответил ей не задумываясь и очень твердо:

— Никто не собирался убивать ее, мадемуазель. Убить хотели вас. Убийцу ввела в заблуждение красная шаль.

У Ник вырвался тяжелый стон.

— Ну отчего же, отчего не меня! — вне себя выкрикнула она. — Так было бы во сто раз лучше. Я не хочу теперь, не хочу больше жить! Я рада, счастлива была бы умереть.

Она в отчаянии вскинула руки и пошатнулась. Я быстро подхватил ее.

— Уведите ее в дом, Гастингс, — распорядился Пуаро — А потом позвоните в полицию.

— В полицию?

— Mais oui! Скажите им, что здесь застрелили человека. А после этого оставайтесь с мадемуазель. Не покидайте ее ни под каким видом.

Я понимающе кивнул и, поддерживая девушку, которая еле передвигала ноги, повел ее в гостиную. Уложив Ник па диван, я подсунул ей под голову подушку и кинулся в холл, чтобы позвонить.

Столкнувшись нос к носу с Эллен, я слегка вздрогнул. Она стояла возле самых дверей с каким-то неописуемым выражением на респектабельном постном лице. У нее дрожали руки, глаза лихорадочно блестели, и она поминутно облизывала пересохшие губы. Едва увидев меня, она сразу заговорила:

— Что-нибудь… случилось, сэр?

— Случилось, — отрезал я. — Где телефон?

— Но ведь… никакой беды, сэр?

— Произошел несчастный случай, — уклончиво ответил я — Один человек пострадал. Я должен позвонить.

— А кто этот человек, сэр?

Она буквально ела меня глазами.

— Мисс Бакли. Мисс Мегги Бакли.

— Мисс Мегги? Мисс Мегги? И вы уверены, что не ошиблись… то есть уверены, что это именно мисс Мегги?

— Совершенно уверен, — ответил я. — А в чем дело?

— Да ни в чем. Я подумала, что, может быть, это какая-нибудь другая дама, например… миссис Райс.

— Послушайте, — перебил я ее, — где у вас телефон?

— Вот здесь, в маленькой комнате, сэр.

Она открыла дверь и указала на аппарат.

— Спасибо, — ответил я. И, заметив, что она не собирается уходить, добавил — Мне больше ничего не нужно, благодарю вас.

— Если вам нужен доктор Грэхем…

— Нет, нет, — ответил я — Мне никто не нужен. Идите, пожалуйста.

Она удалилась очень неохотно и так медленно, как только позволяли приличия. Скорей всего, она осталась подслушивать за дверью, но тут уж я ничего не мог поделать. К тому же рано или поздно она бы и так все узнала.

Я связался с полицией и сообщил о случившемся. Потом уже по собственному почину позвонил доктору Грэхему, о котором упоминала Эллен. Его номер я разыскал в телефонной книге. Мне пришло в голову, что если он не в силах помочь бедняжке Мегги, то Ник, во всяком случае, нуждается в помощи врача. Он обещал прийти немедленно. Я повесил трубку и вернулся в холл.

Если Эллен и подслушивала, то она умудрилась молниеносно исчезнуть. Когда я вышел в холл, там не было ни души. Я вернулся в гостиную и увидел, что Ник пытается приподняться.

— Не могли бы вы принести мне немного бренди?

— Разумеется.

Я торопливо прошел в столовую, нашел бутылку и вернулся к девушке. Несколько крохотных глотков вернули ее к жизни, щеки ее слегка порозовели. Я поправил подушку.

— Как все ужасно! — Она вздрогнула, как от озноба. — Все, все ужасно!

— Я знаю, милая, знаю!

— Нет, вы не знаете, не можете знать. И как нелепо! Если б это была я. Все бы уже кончилось.

— Не надо так убиваться, — заметил я.

Но она только качала головой и все повторяла:

— Если б вы знали! Если б вы только знали!

Неожиданно она начала плакать.

Она всхлипывала отчаянно и тихо, как ребенок. Я подумал, что выплакаться ей сейчас, пожалуй, важнее всего, и не стал мешать ее слезам.

Когда первая волна горя немного улеглась, я потихоньку прошел к окну и выглянул наружу. За несколько минут до этого я слышал громкие крики. Теперь гости уже все собрались возле дома и выстроились полукругом около места, где разыгралась трагедия, а Пуаро, словно сказочный страж, не давал им подойти ближе.

Потом я увидел двух человек в мундирах. Они широко шагали по траве. Прибыла полиция.

Я тихо вернулся и сел возле дивана. Ник повернула ко мне заплаканное лицо.

— Мне нужно что-то делать?

— Ничего, милая. Все сделает Пуаро. Предоставьте это ему.

После небольшой паузы она снова заговорила:

— Бедная Мегги! Бедная душечка Мегги… Такая добрая, за всю жизнь и мухи не обидела. И надо же, чтобы это случилось с ней! У меня такое чувство, словно я сама ее убила… ведь это я позвала ее сюда.

Я грустно покачал головой. Мыслимое ли дело предугадать будущее? Когда Пуаро потребовал, чтобы Ник пригласила к себе подругу, приходило ли ему в голову, что он тем самым подписал смертный приговор какой-то незнакомой девушке?

Мы замолчали. Мне мучительно хотелось узнать, что происходит там, за дверями, но я честно выполнял указания Пуаро и словно прирос к своему месту.

Казалось, прошли долгие часы, прежде чем дверь наконец отворилась и в комнату вошли Пуаро с полицейским инспектором. С ними был еще один человек, как видно, доктор Грэхем. Он сразу же направился к Ник.

— Ну, как вы себя чувствуете, мисс Бакли? Ужасное потрясение, правда? — Он пощупал у нее пульс. — Могло быть хуже.

Потом он обратился ко мне:

— Вы ей что-нибудь давали?

— Немного бренди, — ответил я.

— Со мной все в порядке, — отважно заявила Ник.

— И вы можете ответить на несколько вопросов?

— Конечно.

Инспектор кашлянул и выступил вперед. На лице Ник мелькнуло слабое подобие улыбки.

— На этот раз я не нарушала правил уличного движения, — сказала она.

Я догадался, что им уже приходилось встречаться.

— Ужасное несчастье, мисс Бакли, — заговорил инспектор. — Искренне вам сочувствую. Однако, как уверяет меня знаменитый мистер Пуаро, — а сотрудничество с ним для нас, разумеется, большая честь, — позавчера утром возле отеля «Мажестик» кто-то стрелял и в вас.

Ник кивнула.

— Я думала, что это оса, — пояснила она. — Но оказалось, что я ошиблась.

— А перед этим тоже произошло несколько подозрительных случаев?

— Да… во всяком случае, уж очень странно, почему они так быстро следовали один за другим.

Она коротко рассказала о каждом.

— Вы правы. А как вышло, что шаль оказалась на вашей кузине?

— Мы пришли за ее жакетом — в саду было довольно холодно. Я бросила шаль здесь, на диван, поднялась наверх и надела свою накидку из нутрии, ту, что сейчас на мне. Я захватила еще плед для моей подруги, миссис Райс, из ее комнаты. Вот он лежит на полу у окна. Потом Мегги крикнула мне, что никак не найдет свой жакет — она искала свой твидовый жакет, у нее ведь нет мехового. Я посоветовала ей посмотреть внизу. Она спустилась вниз и снова крикнула, что не может найти его. Тогда я сказала, что он, наверно, остался в машине и что я принесу ей что-нибудь свое. Но она ответила, что не стоит, она просто накинет мою шаль, если та мне не нужна. Я отвечала, что, конечно, да, только шаль ведь не очень теплая. Но Мегги сказала: а, пустяки, после Йоркшира ей у нас почти не холодно, просто хочется что-нибудь набросить. И тогда я крикнула: «Ну ладно, я спущусь через минуту». А когда спустилась… когда спустилась…

Она не могла продолжать.

— Ну, перестаньте же так убиваться, мисс Бакли. Ответьте мне еще на один только вопрос… Вы слышали выстрел — или два выстрела?

— Нет, только треск фейерверка и хлопанье петард[112].

— В том-то и дело! — воскликнул инспектор. — Когда вокруг творится такое, выстрела ни за что не услышишь. Я думаю, бесполезно спрашивать, есть ли у вас какие-нибудь подозрения?

— Никаких, — ответила Ник. — Представить себе не могу…

— Иначе и быть не может, — подхватил инспектор — Маньяк, одержимый манией убийства, — вот как я объясняю это дело. Паршивая история. Ну, я, пожалуй, больше не стану сегодня беспокоить вас. Не могу выразить, как я огорчен.

Доктор Грэхем сделал шаг вперед.

— Я бы не советовал вам оставаться здесь, мисс Бакли. Мы как раз говорили об этом с мосье Пуаро. Я могу вам порекомендовать отличную лечебницу. Ведь после такого потрясения вам необходим полный покой.

Но Ник смотрела не на него, а на Пуаро.

— И все дело… только в потрясении? — спросила она.

Пуаро подошел поближе.

— Я хочу, чтобы вы чувствовали себя в безопасности, mon enfant. И сам хочу знать, что вы в безопасности. У вас будет сиделка — милая, деловитая, без всяких фантазий. Всю ночь она будет сидеть возле вас. Если вы проснетесь и вскрикнете, она будет тут как тут. Понимаете?

— Я-то понимаю, — ответила Ник. — А вы — нет. Я ведь уже не боюсь. И мне все равно — так или иначе. Если кто-то хочет меня убить — пусть.

— Тсс, — попытался я остановить ее. — Это нервы.

— Да вы же не знаете. Никто из вас не знает.

— Поверьте мне, мосье Пуаро дает вам превосходный совет, — вкрадчивым тоном стал убеждать ее доктор. — Я бы отвез вас в своем автомобиле. И мы бы дали вам что-нибудь такое, чтобы вы могли как следует поспать. Ну, соглашайтесь же.

— Мне все равно, — сказала Ник. — Делайте как хотите, мне безразлично.

Пуаро положил руку на руку девушки.

— Я понимаю, мадемуазель, я знаю, что вы сейчас чувствуете. Взгляните, я стою перед вами, убитый и опозоренный. Я обещал быть вашим защитником и не смог сдержать слова. Я потерпел неудачу. Я жалок. Но верьте, это поражение не дает мне покоя. Если бы вы знали, как я страдаю, вы обязательно простили бы меня.

— Конечно, — все так же безучастно отозвалась Ник. — И незачем вам взваливать вину на себя. Я уверена: вы сделали все, что могли. И никто бы тут не помог и не сделал бы больше. Не огорчайтесь, не надо.

— Вы очень великодушны, мадемуазель.

— Да нет, я…

Она не договорила. Дверь распахнулась, и в комнату влетел Джордж Челленджер.

— Что тут произошло? — закричал он — Я только что приехал. Возле ворот полиция, толкуют, что кто-то умер. Что это все значит? Да скажите же мне, ради Бога. Это… Ник?

В его голосе прозвучала невыносимая мука. Я вдруг сообразил, что Пуаро и доктор совершенно загородили от него девушку. Прежде чем кто-нибудь успел сказать хоть слово, он снова заговорил:

— Скажите мне… ведь это невозможно… Ник умерла?

— Нет, mon ami, — ласково ответил ему Пуаро. — Она жива.

И он отступил так, чтобы Челленджер смог увидеть девушку.

С минуту он оторопело разглядывал ее. Потом зашатался, как пьяный, бормоча:

— Ник… Ник…

И вдруг рухнул на колени перед диваном, закрыл лицо руками, и мы услышали его сдавленный голос:

— Ник, родная, я подумал, что вас нет в живых.

Ник попыталась сесть.

— Ну будет, Джордж. Бросьте валять дурака. Я цела и невредима.

Он поднял голову и растерянно огляделся.

— Но ведь кто-то умер? Так сказал полицейский.

— Мегги, — ответила Ник. — Бедная душенька Мегги… Ох…

Ее лицо свела судорога. Пуаро и доктор подошли к девушке, помогли ей подняться и, поддерживая с обеих сторон, увели из комнаты.

— Вам надо как можно скорее лечь, — говорил ей доктор. — Я отвезу вас сейчас в своей машине. Я уже попросил миссис Райс собрать для вас все необходимое.

Они вышли. Челленджер схватил меня за руку.

— Ничего не понимаю. Куда они ее повели?

Я объяснил.

— А! Ясно. Ну, а теперь расскажите же мне, ради Бога, обо всем. Какая ужасная трагедия! Бедная девушка!..

— Вам надо выпить, — ответил я. — А то вы сами не свой.

— А, ерунда!

Мы перешли в столовую.

— Понимаете, — объяснил он мне, подкрепляясь почти не разбавленным виски, — я ведь решил, что это Ник.

Я понимал. Ни разу в жизни я не встречал влюбленного, который скрывал бы свои чувства так неумело, как капитан Джордж Челленджер.

Глава 9

От «А» до «К»

Едва ли я когда-нибудь забуду эту ночь. Пуаро впал в такое самоуничижение, что я не на шутку встревожился. Он неустанно шагал по комнате, призывая хулу на свою голову и оставляя без малейшего внимания все мои благие попытки его утихомирить.

— Так вот что значит слишком возомнить о себе! Я наказан, да, я, Эркюль Пуаро, наказан. Я слишком полагался на себя…

— Ну что вы, — перебил я его.

— Но кто предположил бы… кто мог предположить такую беспримерную наглость? А я-то думал, что принял все меры предосторожности. Предупредил убийцу…

— Предупредили убийцу?

— Mais oui. Я ведь привлек к себе его внимание. Дал ему понять, что подозреваю… кого-то. Я сделал все — во всяком случае, я так думал, — чтобы он не осмелился на новое покушение. Я оградил мадемуазель кордоном. Но он все-таки проскользнул через него. Дерзко, чуть ли не на наших глазах! И это несмотря на то, что все мы были настороже! И все-таки добился своего!

— Но ведь не добился же! — напомнил я.

— Чистая случайность! В моих глазах это одно и то же. Унесена жизнь человека, а чья — безразлично.

— Конечно, — ответил я — Я не то хотел сказать.

— Хотя, с другой стороны, вы были правы. Но это еще в десять раз хуже. Ибо убийца дальше, чем когда-либо, от своей цели. Вы поняли, мой друг? Ситуация изменилась, но к худшему. Теперь уж может получиться так, что оборвется не одна, а две жизни.

— Вы этого не допустите, — решительно сказал я.

Он остановился и стиснул мою руку.

— Merci, mon ami, merci![113] Вы все еще полагаетесь на старика, все еще верите в него. Вы вливаете и в меня новое мужество. Эркюль Пуаро больше не подведет. Второго убийства не будет. Я еще исправлю свою ошибку. Я ведь не сомневаюсь, что в мою обычно безупречную систему вкралась какая-то ошибка, что я допустил какой-то логический просчет. Я все начну сначала. Да, я начну с самого начала. И на сей раз уже не промахнусь.

— Стало быть, вы считаете, — заговорил я, — что жизнь Ник Бакли по-прежнему в опасности?

— Друг мой, зачем же я, по-вашему, послал ее в лечебницу?

— Так дело вовсе не в потрясении?

— Потрясение! Ба! От потрясения с тем же успехом, да что я говорю, с гораздо большим, можно оправиться и дома. Какое уж там веселье — полы, покрытые зеленым линолеумом, болтовня сиделок, еда на подносах и непрестанное мытье. Нет, кет, я думал о ее безопасности, и больше ни о чем. Я откровенно поговорил с доктором. Он со мной согласился и все устроит. К мисс Бакли не будут пускать никого, даже самых близких ее друзей. Мы с вами — единственное исключение. Pour les autreseh bien…[114] «Распоряжение доктора» — вот что им скажут. Очень удобно и не подлежит обсуждению.

— Так-то оно так, — заметил я — Да только…

— Что — только, Гастингс?

— Это не может длиться вечно.

— Замечание весьма справедливое. — Но мы хотя бы сможем немного осмотреться. Кроме того, я думаю, вы поняли, что изменяется самый характер кашей деятельности.

— Как так?

— Ну, если раньше мы должны были прежде всего обеспечить безопасность мадемуазель, то наша нынешняя задача намного проще и куда привычней. Нам надо всего-навсего выследить убийцу.

— И это, по-вашему, проще?

— Еще бы. Убийца, как я выразился на днях, уже поставил свою подпись под преступлением. Сейчас он играет в открытую.

— А вы не думаете… — Я замялся. — Вам не кажется, что прав полицейский инспектор? Что это дело рук маньяка, который рыщет по округе, одержимый манией убийства?

— Я никогда еще не был так убежден в обратном.

— И вы действительно думаете…

— …что убийца кто-то из близких друзей мадемуазель? — договорил за меня Пуаро. Он был очень серьезен. — Да, я думаю именно так, mon ami.

— Но ведь теперь такая возможность почти что исключается. Мы все были вместе…

Он перебил меня:

— А вы можете поручиться, что, когда мы стояли там, у обрыва, никто ни разу не отошел? Можете вы назвать хотя бы одного человека, который все время был у вас на глазах?

— Да нет, — ответил я, пораженный его словами, — пожалуй, не могу. Там было темно. И все мы переходили с места на место. Я видел временами миссис Райс, Лазаруса, вас, Крофта, Вайза… но так, чтобы все время, — нет.

Пуаро кивнул.

— В том-то и дело. А речь ведь идет всего о нескольких минутах. Две девушки идут к дому. Незаметно ускользнув, убийца прячется за растущим посреди лужайки платаном и видит, как из дома выходит мисс Бакли, во всяком случае, он думает, что это мисс Бакли. Ока проходит на расстоянии фута от него, и он стреляет три раза подряд.

— Три раза? — воскликнул я.

— Ну да. На сей раз он действовал наверняка. Мы нашли в теле три пули.

— Но ведь это было рискованно, правда?

— Во всяком случае, он рисковал гораздо меньше, чем если бы стрелял один раз. Выстрел из маузера не очень громок. К тому же он несколько напоминает треск фейерверка и отлично сливался со всем окружающим шумом.

— Вы нашли револьвер? — спросил я.

— Нет. И мне кажется, что именно это — неоспоримое доказательство того, что здесь замешан кто-то из своих. Мы ведь уже установили, что револьвер мисс Бакли первоначально был похищен с одной-единственной целью — придать ее смерти видимость самоубийства.

— Да.

— Это единственное правдоподобное объяснение, верно? Однако на сей раз, как вы, наверно, заметили, преступник и не пытался инсценировать самоубийство. Он знает, что нас больше не обмануть. Иными словами, ему известно, что мы знаем и чего не знаем.

Подумав, я не мог не признать логичности его доводов.

— Куда же он, по-вашему, дел револьвер?

Пуаро пожал плечами.

— Трудно сказать. Однако море соблазнительно близко. Хороший бросок — и револьвера как не бывало. Мы, разумеется, можем лишь строить догадки, но я на его месте сделал бы только так.

От его деловитого тона у меня мороз пробежал по коже.

— А… вы думаете, он понял, что убил не того, кого хотел?

— Уверен, что да. Ему пришлось проглотить неприятную пилюлю. Да еще следить за своим лицом и ничем не выдать разочарования, а это было не так-то просто.

Тут мне вдруг вспомнилась странная реакция горничной Эллен, и я описал Пуаро ее необычное поведение. Он оживился.

— Так вы говорите, она была удивлена тем, что убили именно Мегги?

— До чрезвычайности.

— Любопытно! А самый факт убийства ее ничуть не поразил? Ну что ж, тут есть над чем поразмыслить. Что она собой представляет, эта Эллен? Такая тихая и по-английски респектабельная? Возможно ли, что она… — Он замолчал.

— Если принять в расчет все эти «несчастные случаи», — заметил я, — то… мне кажется, что сбросить с обрыва тяжелый валун мог только мужчина.

— Не обязательно. Это зависит от того, как лежал камень. Не сомневаюсь, что его мог сдвинуть кто угодно.

Он снова принялся расхаживать по комнате.

— Мы можем подозревать каждого из тех, кто был вчера вечером в Эндхаузе. Впрочем, нет. Эти гости, которых пригласила мадемуазель… Мне кажется, они здесь ни при чем. По-моему, большинство из них просто знакомые, причем совсем не близкие.

— Там был и Чарлз Вайз, — напомнил я.

— Да, и нам не следует о нем забывать. Логически на него падает самое большое подозрение — В отчаянии махнув рукой, он опустился в кресло, стоящее против моего. — Vo nа[115], мы снова возвращаемся к тому же! Мотив! Если мы хотим разобраться в преступлении, надо выяснить мотив. И вот тут-то я все время становлюсь в тупик. Кому понадобилось расправиться с мадемуазель? Я позволил себе унизиться до нелепейших предположений. Я, Эркюль Пуаро, пал до самых постыдных фантазий. Я позаимствовал образ мышления бульварного детектива. Дедушка — Старый Ник, якобы проигравший свое состояние! Полно, да проиграл ли он его? — спрашиваю я себя. А может быть, он его спрятал где-нибудь в Эндхаузе? Или зарыл в саду. И с этой задней мыслью (стыд и позор!) я справился у мадемуазель, не предлагал ли ей кто-нибудь продать дом.

— А знаете, Пуаро, — заметил я, — мысль не такая уж пустая. В ней что-то есть.

Пуаро застонал.

— Ну как же! Я был уверен, что вы уцепились за это при вашем романтическом и несколько банальном складе ума. Зарытые сокровища — куда как привлекательно.

— Но я все-таки не понимаю, почему бы…

— Да потому, что самое прозаическое объяснение почти всегда бывает наиболее вероятным, мой друг. Затем я подумал об отце мадемуазель… и деградировал еще больше. Он много путешествовал. А что, если он украл драгоценность, сказал я себе, ну, например, глаз какого-нибудь идола. И его выследили фанатичные жрецы. Да, я, Эркюль Пуаро, скатился до такого!.. Правда, насчет отца у меня были и другие предположения. Более вероятные и не столь позорные. Допустим, что во время своих странствий он вторично женился. В таком случае мосье Чарлз Вайз уже не является ближайшим наследником. Но это нас опять же заводит в тупик, ибо мы снова сталкиваемся все с тем же затруднением — наследовать фактически нечего!

— Я не пренебрег ни одной возможностью, — продолжал Пуаро. — Вы помните, как мадемуазель Ник случайно упомянула о том, что Лазарус предложил ей продать портрет ее деда? Так вот, в субботу я вызвал эксперта и попросил его осмотреть портрет. Это о нем я писал в то утро мадемуазель. Ведь если бы оказалось, что картина стоит несколько тысяч фунтов…

— Неужели вы думаете, что такой богатый человек, как молодой Лазарус…

— А он богат? Наружность ведь ни о чем не говорит. Случается, что и старинная фирма с роскошными выставочными залами, на вид процветающая, держится на подгнивших корнях. И что же делает в таких случаях владелец? Ходит и плачется на тяжелые времена? О нет, он покупает новый, шикарный автомобиль. Сорит деньгами немного больше, чем обычно. Живет несколько более открыто. Ибо, поймите, кредит — это все! А потом вдруг глядь, миллионное дело прогорает из-за того, что не хватило нескольких тысяч фунтов наличных денег.

Я открыл было рот, чтобы возразить ему, но он перебил меня:

— Э, знаю, все знаю. Притянуто за уши, но все лучше, чем мстительные жрецы и зарытые в землю клады. Я хоть придерживаюсь каких-то реальных фактов. А мы ничем не можем пренебрегать — ничем из того, что могло бы приблизить нас к истине.

Он начал бережно расставлять стоящие перед ним на столе предметы. Потом вновь заговорил — серьезно и на сей раз спокойно:

— Мотив! Ну что ж, вернемся к мотиву и будем рассуждать хладнокровно и по порядку. Прежде всего: что может послужить мотивом для убийства? Какие побуждения толкают человека на то, чтобы отнять жизнь у себе подобного?

Мы не будем говорить сейчас о мании убийства, так как я глубоко убежден, что к нашему делу она не имеет отношения. Мы исключим также убийство под влиянием аффекта. Речь идет об убийстве, обдуманном и хладнокровном. Какие же побуждения толкают человека на подобное убийство?

Первое из них — выгода. А кто же выгадывает от смерти мадемуазель Бакли прямым или косвенным путем? Ну, мы могли бы назвать Чарлза Вайза. Он унаследует имущество, которое с финансовой точки зрения наследовать, возможно, и не стоит. Впрочем, он мог бы выкупить дом из заклада, построить на участке маленькие виллы и в результате нажить небольшую сумму. Все это возможно. Эндхауз может также представлять для него известную ценность, если он испытывает к дому глубокую привязанность, какую чувствуют, например, к родовому гнезду. Есть люди, у которых этот инстинкт очень силен, я знаю случаи, когда он доводил до преступлений. Но ведь у мосье Вайза не может быть таких мотивов.

А кроме него, единственный человек, которому хоть что-нибудь достанется после мадемуазель Бакли, — это ее подруга, мадам Райс. Однако сумма слишком уж ничтожна. Насколько мне известно, больше нет никого, кто выиграл бы от смерти Ник.

Иные мотивы? Ненависть или любовь, превратившаяся в ненависть. Crime passionnel[116]. Вспомним утверждение наблюдательной мадам Крофт о том, что и Чарлз Вайз и капитан Челленджер влюблены в нашу молодую леди.

— Я бы сказал, что последнее наблюдали и мы с вами, — заметил я с улыбкой.

— Да… Он не стремится скрывать свои чувства, честный моряк. Что же касается Вайза, то мы поверим мадам Крофт на слово. Что, если мистер Вайз, почувствовав, что ему предпочли другого и будучи жестоко уязвлен, предпочел убить свою кузину, лишь бы не видеть ее чужой женой?

— Уж очень мелодраматично, — сказал я с недоверием.

— Вы бы сказали, что это не по-английски. Согласен. Но ведь и у англичан есть чувства. В особенности у людей такого типа, как Вайз. Он сдержанный молодой человек. Из тех, кто не выворачивает свою душу наизнанку. Такие люди нередко обуреваемы сильными страстями. Капитана Челленджера я никогда не заподозрю в убийстве на эмоциональной почве. Нет, это совершенно не тот тип. Но Вайз — вполне возможно. Хотя такое объяснение меня не совсем удовлетворяет.

Ревность — вот вам еще одна причина. Я отделяю ее от предыдущего мотива, так как она не всегда возникает на любовной почве. Одни могут завидовать богатству, другие — превосходству в чем-либо. У вашего великого Шекспира зависть толкнула Яго на гениальнейшее с профессиональной точки зрения преступление.

— В чем же его гениальность? — поинтересовался я.

— Parbleu![117] Да в том, что оно совершено чужими руками. Вы можете представить в наши дни преступника, на которого нельзя надеть наручники, так как он ничего не сделал сам? Однако мы отвлеклись. Может ли ревность, любой вид ревности быть поводом для этого преступления? Кто может позавидовать мадемуазель? Другая женщина? Мы знаем только мадам Райс, и, насколько нам известно, между ними не существует соперничества. Но это опять-таки всего лишь «насколько нам известно» и вовсе не исключено.

Последняя причина — страх. Может быть, мадемуазель Ник случайно узнала чужую тайну? А вдруг ей известны какие-нибудь обстоятельства, которые, обнаружившись, могли погубить чью-то жизнь? Если да, мы можем смело сказать, что ей самой об этом неизвестно. Но тем не менее это возможно. И в таком случае мы попадаем в очень тяжелое положение. Ибо хотя ключ к разгадке находится в руках мадемуазель, но ведь она-то об этом не знает, а стало быть, и нам не может рассказать.

— И вы считаете такую версию реальной?

— Гипотеза. Пришлось додуматься и до такого — уж очень трудно подыскать мало-мальски приемлемую версию. А ведь только отвергнув все прочие версии, мы сможем сказать о той единственной, которая у нас останется: вот в чем здесь дело.

Он долго молчал. Потом вдруг встрепенулся, пододвинул к себе лист бумаги и принялся писать.

— Что вы там пишете? — полюбопытствовал я.

— Составляю список, mon ami. Список людей, окружавших мисс Бакли. Если моя теория правильна, то в этом списке должно быть имя убийцы.

Он писал минут двадцать, потом пододвинул ко мне несколько листков.

— Voila, mon ami. Что вы об этом скажете?

Вот что там было написано:

«А — Эллен.

В — Ее муж, садовник.

В— Их ребенок.

Г — Мистер Крофт.

Д — Миссис Крофт.

Е — Миссис Райс.

Ж — Мистер Лазарус.

3 — Капитан Челленджер.

И — Мистер Чарлз Вайс.

Заметки:

А — Эллен.

Подозрительные обстоятельства.

Ее поведение и слова в тот момент, когда она узнала об убийстве. Ей было проще, чем остальным, подстроить „несчастный случай“, а также узнать о существовании пистолета. Но она вряд ли могла испортить автомобиль, да и в целом, по-видимому, недостаточно умна и изобретательна для того, чтоб совершить такое преступление.

Мотивы. Никаких… разве только ненависть, возникшая после какого-нибудь неизвестного нам эпизода.

Примечание. Расспросить о ее прошлом и отношениях с Н. Б.

Б — Ее муж.

То же, что и предыдущее. Скорее, чем Эллен, мог повредить тормоза.

Примечание. Поговорить.

В — Ребенок.

По-видимому, вне подозрений.

Примечание. Расспросить. Может дать ценные сведения.

Г — Мистер Крофт.

Единственное подозрительное обстоятельство— то, что мы встретили его на лестнице, ведущей в спальню. Немедленно дал вполне правдоподобное объяснение. Но мы не знаем, говорил ли он правду! О прошлом ничего не известно.

Мотивы. Никаких.

Д — Миссис Крофт.

Подозрительные обстоятельства. Никаких.

Мотивы. Никаких.

Е — Миссис Райс.

Подозрительные обстоятельства. Имела полную свободу действий. Попросила Я. Б. принести плед. Умышленно пыталась создать впечатление, что Я. Б. — лгунья и ее рассказам о „несчастных случаях“ нельзя верить. Во ввелся несчастных случаев не была в Тэвистоке.

Мотивы. Выгода? Весьма незначительная. Ревность? Возможно, но мы не располагаем никакими данными. Страх? Тоже возможно, но нам об этом ничего не известно.

Примечание. Побеседовать с Н. Б. и попытаться выяснить какие-нибудь новые обстоятельства. Возможно, что-то связанное с браком Ф. Р.

Ж — Мистер Лазарус.

Подозрительные обстоятельства. Имел полную свободу действий. Предложил купить картину. Говорил, что тормоза в автомобиле исправны (если верить утверждению Ф. P.J. Не исключено, что приехал в эти края раньше пятницы.

Мотивы. Никаких, кроме возможности нажиться на картине. Страх? Едва ли.

Примечание. Выяснить, когда Дж. Л. появился в Сент Лу. Выяснить финансовое положение фирмы „Аарон Лазарус и сын“.

3 — Капитан Челленджер.

Подозрительные обстоятельства. Всю предшествующую неделю провел в окрестностях Сент Лу, располагая возможностями для того, чтобы подстроить „несчастные случаи“. Прибыл через полчаса после убийства.

Мотивы. Никаких.

И — Мистер Вайз.

Подозрительные обстоятельства. Не был в конторе во время выстрела возле отеля. Имел возможность действовать бесконтрольно. Сомнительное утверждение по поводу продажи Эндхауза. Сдержанный темперамент. Вполне мог знать о револьвере.

Мотивы. Выгода? Незначительна. Любовь или ненависть? Для человека с его темпераментом — возможно. Страх? Едва ли.

Примечание. Выяснить, кто владелец закладной. Выяснить положение фирмы Вайза.

К —?

Возможно, что существует также какой-нибудь неизвестный нам К, который так или иначе связан с одним из лиц, перечисленных выше, Например, с Л, или с Г и Д, или с Е.

Существование К: 1) Бросает свет на странное поведение Эллен после убийства (впрочем, возможно, что ее радостное возбуждение — следствие интереса к смерти, присущее женщинам ее типа), 2) Может явиться причиной приезда Крофтов, поселившихся во флигеле, 3) Может дать основание Ф, Р, для ревности или страха перед раскрытием какой-то тайны».

Пока я читал, Пуаро не спускал с меня глаз.

— Очень по-английски, правда? — с гордостью спросил он. — Я больше похож на англичанина, когда пишу, чем когда разговариваю.

— Отлично сделано! — с жаром воскликнул я. — Здесь все как на ладони.

— М-да! — произнес он задумчиво и отобрал у меня листки. — Причем особенно бросается в глаза одно имя — Чарлз Вайз. У него самые блестящие возможности. Мы предоставили ему целых два мотива, на выбор. Будь это скачки, мы бы поставили на него, n'est-ce pas?

— Да, он, конечно, выглядит наиболее подозрительным.

— Но вы бы выбрали того, кто выглядит наименее подозрительным. И это, конечно, оттого, что вы прочли слишком много детективных романов. В реальной жизни в девяти случаях из десяти наиболее подозрительным выглядит сам преступник.

— Но разве мы имеем дело с одним из таких случаев?

— Здесь есть одно лишь обстоятельство, которое свидетельствует об обратном, — дерзость преступления. Это мне бросилось в глаза с самого начала, и я понял: так вести себя может лишь тот, чья цель не очевидна для окружающих.

— Да, вы сперва так говорили.

— И сейчас так говорю.

Внезапно он скомкал исписанные листки и бросил их на пол.

— Нет, — возразил он в ответ на мое протестующее восклицание — Этот список нам ничего не дает. Он, правда, помог мне привести в порядок мои мысли. Последовательность и метод. Стадия первая: точно и аккуратно расположить все факты. Далее следует…

— Что?

— Психологическая стадия. Здесь надо пошевелить мозгами. А знаете, Гастингс, ложитесь-ка спать.

— Ни в коем случае, — ответил я. — Пока вы не ляжете, я буду с вами.

— Какая преданность! Но воля ваша, Гастингс, не будете же вы помогать мне думать. А я хочу заняться именно этим.

Я покачал головой.

— А вдруг вам захочется обсудить со мной какой-нибудь вопрос?

— Верно, верно… вы настоящий друг. Но, Бога ради, сядьте хотя бы в это кресло.

На это предложение я согласился. Вскоре комната поплыла и провалилась. Последняя картина, которая сохранилась в моей памяти: Пуаро, аккуратно складывающий скомканные листки бумаги в мусорную корзинку.

Глава 10

Тайна Ник

Проснулся я уже при свете дня. Пуаро сидел на прежнем месте. И поза его была все та же, только выражение лица переменилось и глаза отливали кошачьим зеленым блеском. Мне хорошо было известно это выражение. Я с усилием распрямился и почувствовал, что весь одеревенел. Людям моего возраста не следует спать в креслах. Одно было хорошо: я пробудился не в блаженном состоянии дремотной лени, а бодрым, со свежей головой.

— Пуаро! — воскликнул я. — Вы что-то придумали.

Он кивнул и, наклонившись вперед, похлопал рукой по столу.

— А ну-ка, ответьте мне на три вопроса, Гастингс. Почему мадемуазель Ник плохо спала в последнее время? Зачем она купила черное платье, если она никогда не носит черного? Почему она сказала вчера: «Мне теперь незачем жить»?

Я оторопел. На мой взгляд, все это не имело никакого отношения к делу.

— Ну, отвечайте же, отвечайте, Гастингс.

— Э… э, что касается первого, она ведь сама говорила, что нервничает.

— Совершенно верно. А по какой причине?

— Черное платье… что ж… всякому хочется какой-то перемены.

— Для женатого человека вы плоховато разбираетесь в женской психологии. Если женщина думает, что какой-то цвет ей не к лицу, она ни за что не станет его носить.

— Ну, а последнее, ее слова… вполне естественны после такого страшного удара.

— Ни капли, mon ami. Если бы она была поражена ужасом, стала бы укорять себя в смерти двоюродной сестры — все это было бы вполне естественно. Но она ведь реагировала иначе. Она говорила о жизни, как о чем-то надоевшем, утратившем для нее цену. Прежде она не высказывала таких взглядов. Она держалась с вызовом — верно; бравировала — тоже верно; потом выдержка ей изменила, и она испугалась. Заметьте, испугалась, ибо дорожила жизнью и не хотела умирать. Но чтобы жизнь ей надоела? Нет. Еще перед обедом я не заметил ничего подобного. Произошел психологический с д в и г. И это очень любопытно, Гастингс. Что же могло так на нее повлиять?

— Потрясение, вызванное смертью кузины.

— Ой ли? Оно, конечно, развязало ей язык. Однако перемена могла наступить и раньше. Что же еще могло ее вызвать?

— Ума не приложу.

— А вы подумайте. Пошевелите мозгами.

— Право же…

— Когда, по-вашему, мы с вами наблюдали ее в последний раз?

— Пожалуй, за обедом.

— Вот именно. Потом мы видели лишь, как она встречала гостей, занимала их разговором — словом, играла вполне официальную роль. А что было в конце обеда?

— Она пошла звонить, — вспомнил я, подумав.

— Ну, слава Богу! Вот наконец-то. Она пошла звонить и долго отсутствовала. Не меньше двадцати минут. Для телефонного разговора совсем немало. С кем она говорила? О чем? Был ли это действительно телефонный разговор? Нам с вами просто необходимо выяснить, что произошло за эти двадцать минут. Ибо я убежден, что именно здесь находится ключ к разгадке.

— Да полно вам!

— Mais oui, mais oui! Я с самого начала говорил, что мадемуазель что-то скрывает. По ее мнению, это не связано с убийством, но мне, Эркюлю Пуаро, видней. Здесь обязательно должна быть связь. Ведь с самого качала я чувствовал отсутствие какого-то звена. Будь оно на месте, мне все было бы ясно. А раз уж мне не ясно — ну что ж — значит, отсутствующее звено и есть ключ к тайне. Не сомневаюсь, что я прав. Я должен получить ответ на те три вопроса. И тогда… тогда уж я начну понимать.

— Ну ладно, — сказал я, потягиваясь. — Мне просто необходимо помыться и побриться.

Приняв ванну и переодевшись, я сразу почувствовал себя лучше. Перестало ныть уставшее, затекшее за ночь тело. Подходя к столу, я ощутил, что чашка горячего кофе приведет меня в нормальное состояние.

Я заглянул в газету, но в ней не было ничего, если не считать сообщения о смерти Майкла Сетона. Теперь уже не оставалось никаких сомнений в том, что отважный пилот погиб. Мне пришло в голову, что завтра, может быть, на газетных листках замелькают новые заголовки: «Загадочная трагедия. Девушка, убитая во время фейерверка». Что-нибудь в этом роде.

Как только я позавтракал, к моему столику подошла Фредерика Райс. На ней было простенькое платье из черного марокена с белым гофрированным воротничком. Она казалась еще красивее, чем всегда.

— Мне нужно повидать мосье Пуаро, капитан Гастингс. Он уже встал, не знаете?

— Он сейчас в гостиной, — ответил я. — Пойдемте, я вас провожу.

— Благодарю.

— Надеюсь, — заговорил я, когда мы вышли из столовой, — вы не слишком плохо спали?

— Это было ужасно, — произнесла она задумчиво. — Но я ведь ее не знала, бедняжку. Иное дело, если бы это случилось с Ник.

— Вы никогда с ней прежде не встречались?

— Один раз… в Скарборо. Ник приводила ее к ленчу.

— Ужасный удар для родителей, — заметил я.

— Да, страшный.

Но ее голос прозвучал без всякого выражения. Я подумал, что она, наверно, просто эгоистка. Все, что ее не касалось, было для нее не очень реально.

Пуаро уже позавтракал и читал утреннюю газету. Он встал и приветствовал Фредерику с присущей ему галльской учтивостью.

— Мадам, — проговорил он. — Enchante!

И пододвинул ей кресло.

Она поблагодарила его едва заметной улыбкой и села. Сидела она очень прямо, облокотившись на ручки кресла и глядя перед собой. Она не торопилась начать разговор. В ее спокойствии и отрешенности было что-то пугающее.

— Мосье Пуаро, — сказала она наконец. — Мне кажется, можно не сомневаться в том, что вчерашняя печальная история связана с тем, о чем мы с вами говорили, то есть… что в самом деле убить хотели Ник.

— Я бы сказал, что это бесспорно, мадам.

Фредерика слегка нахмурилась.

— Ник словно заколдовали, — сказала она.

Что-то странное почудилось мне в ее голосе.

— Говорят, людям выпадает до поры до времени счастливая полоса, — заметил Пуаро.

— Возможно. Во всяком случае, судьбе противиться не стоит.

Теперь в ее голосе звучала только усталость. После небольшой паузы она опять заговорила:

— Я должна попросить у вас прощения, мосье Пуаро. У вас и у Ник. До вчерашнего вечера я вам не верила. Я не могла себе представить, что опасность так серьезна.

— В самом деле, мадам?

— Теперь я понимаю, что все должно быть тщательно расследовано. Я догадываюсь, что и ближайшие друзья Ник тоже окажутся под подозрением. Смешно, конечно, но ничего не поделаешь. Я ведь права, мосье Пуаро?

— Вы очень умны, мадам.

— На днях вы спрашивали меня о Тэвистоке. Поскольку рано или поздно вы сами выясните правду, скрывать ее бесполезно. Я не ездила в Тэвисток.

— Вот как, мадам?

— В начале прошлой недели мы с мистером Лазарусом приехали сюда на автомобиле. Нам не хотелось давать повода для лишних толков, и мы остановились в деревушке, которая называется Шеллакомб.

— Милях в семи отсюда, если не ошибаюсь?

— Да, около того.

— Могу я позволить себе нескромный вопрос, мадам?

— А они существуют… в наше время?

— Вы, может быть, и правы. Как давно вы с мосье Лазарусом стали друзьями?

— Я встретила его полгода назад.

— И… он вам нравится?

Фредерика пожала плечами.

— Он богат.

— О, la, lа, — воскликнул Пуаро. — Вы говорите кошмарные вещи.

Его слова, казалось, ее немного позабавили.

— Лучше уж я сама их скажу, чем буду ждать, пока вы скажете за меня.

— А… да, конечно. Позвольте мне еще раз повторить, что вы необыкновенно умны, мадам.

— Вы скоро выдадите мне диплом, — заметила Фредерика и встала.

— Так это все, что вы хотели мне сказать, мадам?

— По-моему, да. Я собиралась проведать Ник и отнести ей цветы.

— Вы очень aimable[118]. Благодарю вас за откровенность, мадам..

Она бросила на него испытующий взгляд, как будто хотела что-то добавить, но передумала и вышла из комнаты, слабо улыбнувшись мне, когда я распахнул перед ней дверь.

— Умна, бесспорно умна, — заметил Пуаро — Но и Эркюль Пуаро не глуп.

— Что вы имеете в виду?

— Что с ее стороны очень мило тыкать мне в глаза богатством мосье Лазаруса.

— Должен признать, что это показалось мне довольно мерзким.

— Mon cher, вы верны себе: ваши чувства столь же справедливы, сколь неуместны. Ведь в данном случае речь идет вовсе не о хорошем тоне. Коль скоро у мадам Райс есть преданный дружок, который богат и может обеспечить ее чем угодно, стоит ли ей убивать свою любимую подругу из-за каких-то жалких грошей?

— О! — сказал я.

— Precisement! «О»!

— Почему вы позволили ей пойти в лечебницу?

— А при чем тут я? Разве это Эркюль Пуаро мешает мадемуазель Ник видеться с друзьями? Quelle idee!1 Это все доктора и сиделки. Ох уж эти мне несносные сиделки! Вечно они носятся с правилами, предписаниями, распоряжениями врача…

— А вдруг они ее пропустят? Если Ник станет настаивать?

— Милый Гастингс, они не пустят никого, кроме меня и вас. Так что давайте-ка поскорей собираться.

Дверь распахнулась, и в гостиную влетел Джордж Челленджер. Его загорелое лицо пылало негодованием.

— Послушайте, мосье Пуаро, — заговорил он. — Что это все значит? Звоню в эту проклятую лечебницу. Спрашиваю, как здоровье Ник и когда я смогу с ней повидаться. И вдруг оказывается, доктор не разрешает к ней никого пускать. В чем дело, хотел бы я знать! Короче, это ваша работа? Или Ник и в самом деле заболела от потрясения?

— Мосье, уверяю вас, что не я устанавливаю правила для лечебниц. Я бы никогда не осмелился. А что, если позвонить милейшему доктору — как бишь его? — ах да, доктору Грэхему?

— Звонил уже. Он говорит, что она чувствует себя именно так, как следовало ожидать, — обычная белиберда. Я-то знаю их штуки: у меня у самого дядя — врач. Харли-стрит. Нервные болезни. Психоанализ и все прочее. Он мне рассказывал, как они отшивают родственников и друзей своих пациентов всякими утешительными словечками. Знаем, как это делается. Я не верю, что Ник не в состоянии никого видеть. Мне кажется, это ваших рук дело, мосье Пуаро.

Пуаро одарил его благожелательнейшей улыбкой. Я всегда замечал, что он особенно благоволит к влюбленным.

— Теперь выслушайте меня, мой друг, — заговорил он. — Если к ней пустят хотя бы одного, нельзя будет отказать и другим. Верно? Или все, или никого. Хотим мы с вами, чтобы мадемуазель была в безопасности? Безусловно. Так вот, вы сами видите, что следует сказать: н и к о г о.

— Понятно! — с расстановкой выговорил Челленджер. — Но ведь тогда…

— Тсс! Ни слова больше. Забудем даже то, что было сказано. Осторожность и неусыпная бдительность — вот что от нас сейчас требуется.

— Я не из болтливых, — негромко ответил моряк.

Он направился к двери и на минуту задержался у порога.

— На цветы никакого эмбарго, так ведь? Если, конечно, они не белые?

Пуаро улыбнулся.

— Ну, а сейчас, — сказал он мне, едва захлопнулась дверь за пылким Челленджером, — пока в цветочном магазине происходит неожиданная встреча мосье Челленджера с мадам, а может быть, еще и с мосье Лазарусом, мы с вами спокойно отправимся в лечебницу.

— И зададим три вопроса? — спросил я.

— Да. Зададим. Хотя, если на то пошло, ответ я уже знаю…

— Как? — воскликнул я.

— Да очень просто.

— Когда же вы его узнали?

— За завтраком, Гастингс. Меня вдруг озарило.

— Так расскажите!

— Нет, вы услышите его от мадемуазель. — И, чтобы отвлечь меня от этих мыслей, он подтолкнул ко мне распечатанный конверт.

Это было сообщение эксперта, обследовавшего по просьбе Пуаро портрет старого Николаса Бакли. Он решительно утверждал, что картина стоит никак не больше двадцати фунтов.

— Ну, одно дело с плеч долой, — заметил Пуаро.

— В этой мышеловке — пусто, — сказал я, вспомнив одну из его давнишних метафор.

— О! Так вы помните? Вы правы, в этой мышеловке пусто. Двадцать фунтов — а мосье Лазарус предложил пятьдесят. Непростительная ошибка для столь проницательного на вид молодого человека! Но полно, полно, время не ждет.

Лечебница была расположена на вершине холма над заливом. Нас встретил санитар в белом халате и отвел в маленькую комнатку на первом этаже, куда вскоре вошла проворная сиделка.

Она взглянула на Пуаро и, как мне показалось, с трудом сдержала улыбку — по-видимому, доктор Грэхем, давая ей инструкции, достаточно ярко описал наружность маленького сыщика.

— Мисс Бакли спала превосходно, — сообщила она — Вы к ней подниметесь?

Мы кашли Ник в приветливой солнечной комнате. Она лежала на узкой железной кровати и казалась похожей на утомленного ребенка. Вид у нее был измученный, апатичный, лицо бледное, а глаза подозрительно покраснели.

— Как хорошо, что вы пришли, — равнодушно сказала она.

Пуаро взял ее руку в свои.

— Мужайтесь, мадемуазель. Жить всегда из-за чего-нибудь да стоит.

Ник испуганно посмотрела на Пуаро.

— Ох!

— Вы мне расскажете о том, что вас тревожило в последнее время, мадемуазель? Или я должен догадаться? И вы позволите выразить вам мое глубочайшее сочувствие?

Она вспыхнула.

— Так вы все знаете? Впрочем, теперь это безразлично. Все равно я его уже никогда больше не увижу.

У нее задрожал голос.

— Мужайтесь, мадемуазель.

— Ничего от него не осталось, от моего мужества. Все выдохлось за эти недели. Надеялась, надеялась, даже в последнее время, вопреки всему все равно надеялась…

Я ничего не мог понять.

— Пожалейте беднягу Гастингса, — заметил Пуаро. — Он ведь не знает, о чем мы говорим.

Она взглянула на меня тоскливыми глазами.

— Майкл Сетон, летчик, — сказала она. — Мы были помолвлены…

Глава 11

Мотив

Я был как громом поражен.

— Так вы об этом говорили? — спросил я, повернувшись к Пуаро.

— Да, mon ami. Я уже знал сегодня утром.

— Откуда? Как вы догадались? За завтраком вы вдруг сказали, что вас осенило.

— Так оно и было, mon ami. Я посмотрел на первую страницу газеты, вспомнил вчерашний разговор за обеденным столом и понял все.

Он снова повернулся к Ник.

— Так вы узнали еще вчера?

— Вчера. По радио. Я сказала, что иду звонить. Мне хотелось выслушать новость одной, когда… если… — Она судорожно глотнула. — И я услышала…

— Я понимаю, понимаю. — Он взял ее за руку.

— Это был какой-то кошмар! А тут еще эти гости… Не знаю, как я выдержала. Я была как во сне. Делала все, что полагается, а сама словно видела себя со стороны. Это было такое странное чувство…

— Да, да, я понимаю.

— Ну, а потом, когда я пошла за пледом, я вдруг не выдержала и расплакалась. Я, правда, быстро взяла себя в руки. Тут еще Мегги что-то кричала мне о своем жакете. Потом она наконец взяла мою шаль и вышла, а я немного попудрилась и подрумянилась и тоже вышла. И увидела ее мертвую…

— Я понимаю, страшное потрясение.

— Да нет, не в этом дело! Я разозлилась! Мне было жаль, что это не я! Я хотела умереть — и на тебе, осталась жить, да еще, может быть, надолго. А Майкл умер — утонул где-то в Тихом океане.

— Pouvre… enfant.

— Я не хочу, вы слышите, не хочу жить! — крикнула она вне себя.

— Я знаю… знаю. Для каждого из нас приходит время, когда смерть кажется заманчивей жизни. Но это проходит — и горе проходит, и грусть. Я понимаю, что вы сейчас не можете мне поверить. И незачем такому старику, как я, все это говорить. Пустые разговоры, все, что я говорю сейчас, — для вас пустые разговоры.

— Вы думаете, я забуду и выйду за кого-нибудь другого? Никогда!

Она сидела на кровати вся раскрасневшаяся, стиснув руки, и, право же, была необыкновенно хороша.

— Нет, что вы, — ласково ответил Пуаро. — Я ничего подобного не думаю. Вам выпало большое счастье, мадемуазель. Вас полюбил отважный человек, герой. Как вы с ним познакомились?

— В Ле Туке, в сентябре прошлого года. Почти год тому назад.

— А ваша помолвка произошла…

— Вскоре после Рождества. Но мы должны были ее скрывать.

— Почему же?

— Из-за дяди Майкла, старого сэра Мэтью. Он любил птиц и ненавидел женщин.

— Ah, се n'est pas raisonnable!

— Нет, я совсем не то хотела сказать. Просто он был большой чудак. Считал, что женщины губят мужчин. А Майкл от него во всем зависел. Сэр Мэтью страшно гордился Майклом, дал ему денег на постройку «Альбатроса» и обещал покрыть все расходы, связанные с кругосветным перелетом. Этот перелет был их самой заветной мечтой — его и Майкла. В случае удачи сэр Мэтью обещал выполнить любое его желание. И даже если бы дядюшка заартачился, это было бы не так уж страшно. Майкл стал бы… ну, чем-то вроде мировой знаменитости, и рано или поздно дядюшке пришлось бы с ним помириться.

— Да, да, понятно.

— Но Майкл сказал: если что-то станет известно раньше времени, все пропало. Нам надо было держать нашу помолвку в строжайшей тайне. И я молчала. Никому ни слова не сказала, даже Фреди.

Пуаро застонал.

— Ну что вам стоило рассказать мне?

Ник удивленно посмотрела на него.

— А зачем? Какая же здесь связь с этими таинственными покушениями? Нет, я дала Майклу слово, и я его сдержала. Но что это была за мука — все время думать, волноваться, сходить с ума! И еще удивлялись, что я стала нервная! А я ничего не могла объяснить.

— Я понимаю.

— Он ведь уже один раз пропадал. Тогда он летел в Индию над пустыней. Это было ужасно, ко потом все обошлось. Оказывается, у него что-то случилось с самолетом, ко он все уладил и полетел дальше. И я все время убеждала себя, что и на этот раз все будет так же. Все говорили, что его кет в живых, а я твердила себе, что с ним ничего не случилось. И вот вчера…

У нее оборвался голос.

— Значит, вы до вчерашнего дня надеялись?..

— Не знаю. Скорее всего просто отказывалась верить. Самое ужасное, что ни с кем нельзя было поделиться.

— Воображаю себе. И вы ни разу не проговорились, ну, скажем, мадам Райс?

— По совести говоря, иногда чуть не срывалось с языка.

— А как по-вашему, она не догадывалась?

— Едва ли. — Ник задумалась. — Она ни разу ничего такого не сказала. Иногда, правда, намекала. Насчет того, что мы с ним очень подружились, ну, словом, в этом духе.

— А вам не пришло в голову все рассказать мадам Райс после смерти дядюшки мосье Сетона? Вы знаете, что он умер на прошлой неделе?

— Знаю. Ему делали операцию или что-то в этом роде. Тогда я, очевидно, могла бы рассказать кому угодно. Но это было бы довольно некрасиво, правда? Я хочу сказать, что это могло показаться хвастовством — именно сейчас, когда газеты только и пишут что о Майкле Сетоне. Слетятся репортеры, начнут брать интервью. Дешевая шумиха. И Майклу это было бы противно.

— Согласен с вами. Но я имел в виду, что вы могли бы, не объявив об этом публично, лишь поделиться с кем-нибудь из друзей.

— Одному человеку я намекнула, — сказала Ник — Мне… я решила, что так будет честнее. Но я не знаю, насколько он меня понял.

Пуаро кивнул.

— Вы в хороших отношениях с вашим кузеном, мосье Вайзом? — спросил он, довольно неожиданно меняя тему.

— С Чарлзом? Что это вы о нем вспомнили?

— Да так, простое любопытство.

— Чарлз хорошо относится ко мне. Но он, конечно, страшный сухарь. Сидит здесь как гриб. Мне кажется, что он меня не одобряет.

— Ох, мадемуазель, мадемуазель! А я слыхал, что он у ваших ног.

— Ну, втюриться-то можно и в того, кого не одобряешь. Чарлзу кажется, что мой образ жизни достоин порицания. Он осуждает меня за коктейли, цвет лица, друзей, разговоры. Но в то же время он не в силах противиться моим чарам. Мне кажется, его не оставляет надежда перевоспитать меня.

Она помолчала, потом в ее глазах мелькнула чуть заметная искорка.

— А из кого же вы выкачивали местную информацию?

— Только не выдавайте меня, мадемуазель. Мы немного побеседовали с мадам Крофт, австралийской леди.

— Что ж, с ней приятно поболтать, когда есть время. Славная старушенция, но страшно сентиментальная. Любовь, семья, дети… ну, вы понимаете, все в таком духе.

— Я тоже старомоден и сентиментален, мадемуазель.

— Да что вы! Я бы сказала, что из вас двоих сентиментален скорее капитан Гастингс.

Я побагровел от возмущения.

— Он в ярости, — заметил Пуаро, от души наслаждаясь моим замешательством. — Но вы не ошиблись, мадемуазель. Нет, не ошиблись.

— Ничего подобного, — сказал я сердито.

— Он превосходный, исключительный человек. Временами мне это страшно мешает.

— Не городите вздора, Пуаро.

— Начнем с того, что он нигде и ни в коем случае не хочет видеть зла, а если уж видит, то не способен скрыть свое справедливое возмущение. У него редкая, прекрасная душа. И не вздумайте мне перечить, mon ami. Я знаю, что говорю.

— Вы оба были очень добры ко мне, — мягко сказала Ник.

— La, la, мадемуазель. О чем тут говорить. Нам предстоит сделать гораздо больше. Так вот, пока что вы останетесь здесь, будете выполнять мои приказы и делать то, что я вам велю. Положение таково, что вы должны мне полностью повиноваться.

Ник устало вздохнула.

— Я сделаю все, что хотите. Мне все равно.

— Вы не будете некоторое время встречаться с друзьями.

— Ну что ж. Я никого не хочу видеть.

— Ваша роль будет пассивной, наша — активной. Ну, а теперь я вас покину, мадемуазель. Не стану мешать вашему горю.

Он направился к двери и, уже взявшись за ручку, обернулся и спросил:

— Между прочим, вы как-то говорили, что написали завещание. Где же оно?

— Да где-нибудь валяется.

— В Эндхаузе?

— Ну да.

— Вы положили его в сейф? Заперли в письменном столе?

— Не помню. Где-то лежит. — Она нахмурилась — Я ведь ужасная неряха. Большая часть бумаг и всякие документы лежат в библиотеке в письменном столе. В том же столе почти все счета. И там же, наверное, завещание. А может, у меня в спальне.

— Вы мне даете разрешение на обыск?

— Пожалуйста, можете осматривать все что угодно.

— Спасибо, мадемуазель. Не премину воспользоваться.

Глава 12

Эллен

Пока мы не вышли из больницы, Пуаро не сказал ни слова. Но как только за нами закрылась дверь, он схватил меня за руку и воскликнул:

— Видите, Гастингс? Видите? О! Sacre tonnerre! Я не ошибся. Я был прав. Я все время чувствовал, что чего-то не хватает, что из мозаики вывалился какой-то кусочек. А без него потеряла смысл и картина.

Я никак не мог разделить его ликования. На мой взгляд, мы не сделали никаких сногсшибательных открытий.

— До самой последней минуты я не мог сообразить, в чем дело, — продолжал Пуаро. — Впрочем, чему тут удивляться. Одно дело знать, что здесь упущено какое-то звено, другое — выяснить, что это за звено. C'est bien plus difficile![119]

— Вы хотите сказать, что это имеет прямое отношение к преступлению?

— Ну да! Неужели вы сами не видите?

— Говоря откровенно, ист.

— Возможно ли? Но мы ведь выяснили то, чего так долго не могли доискаться, — мотив! Тот самый неведомый мотив, который мы никак не могли нащупать.

— Может, я просто туп, но я все-таки не могу взять в толк, на что вы намекаете. Вы имеете в виду ревность?..

— Ревность? Нет, дорогой мой. Самую заурядную и, можно сказать, обязательную причину всех преступлений. Деньги, мой друг, деньги.

Я вытаращил на него глаза.

Он продолжал, но уже более спокойно.

— Послушайте же, mon ami! Сэр Мэтью Сетон умер чуть больше недели назад. А он был миллионером, одним из богатейших людей в Англии.

— Да, но ведь…

— Attendez[120]. За нами никто не гонится. У него был племянник, которого он обожал и которому оставил все свое огромное состояние. В этом мы можем не сомневаться.

— Но…

— Еще бы, что-то отойдет другим наследникам, что-то достанется птицам, но основной капитал все равно получил бы Майкл Сетон. В прошлый вторник газеты сообщали, что Майкл Сетон исчез, а со среды начинаются покушения на мадемуазель. Нельзя ли в таком случае предположить, что перед вылетом Майкл Сетон написал завещание и оставил все своей невесте?

— Но это же не больше чем догадка.

— Догадка, не спорю. Но она обязательно должна подтвердиться. Иначе все лишается смысла. На карту поставлено огромное состояние, а не какие-то жалкие гроши.

Я задумался. Выводы Пуаро казались мне слишком скоропалительными, но в глубине души я не мог с ним не согласиться. Он обладал каким-то сверхъестественным чутьем. Но все же я считал, что многое еще нужно проверить.

— А что, если о помолвке никто не знал? — возразил я.

— Ба! Кто-нибудь да знал. В таких случаях всегда кто-то знает. А если не знает, так догадывается. Сама мадемуазель признает, что у мадам Райс появились какие-то подозрения. Возможно, у нее нашлись и средства узнать все наверняка.

— Каким образом?

— Ну, во-первых, Майкл Сетон, очевидно, переписывался с мадемуазель. Они ведь были помолвлены. А наша молодая леди, мягко говоря, небрежна. Она бросает вещи где попало. И очевидно, ни разу в жизни не пользовалась ключом. Так что удостовериться было вполне возможно.

— В таком случае Фредерика Райс могла узнать и о завещании самой мисс Бакли.

— Безусловно. Видите, дорогой Гастингс, как сузился круг? Вы помните мой список от «А» до «К»? Сейчас в нем только двое. Слуги отпали сами собой, капитан Челленджер — тоже, даже невзирая на то, что ему потребовалось целых полтора часа, чтобы проехать в машине тридцать миль от Плимута до Сент Лу. Я исключаю даже долгоносого мосье Лазаруса, предложившего пятьдесят фунтов за картину, которая от силы стоит двадцать, хотя, между прочим, если поразмыслить, то это странно и совсем не в его духе. Я также вычеркиваю этих слишком приветливых австралийцев. И в моем списке остаются двое.

— Номер первый — Фредерика Райс, — медленно проговорил я.

Передо мной возникли ее золотые волосы, тонкое бледное лицо.

— Да. Несомненно. Как бы небрежно ни составила мадемуазель свое завещание, там ясно сказано, что основная наследница — мадам Райс. Ей досталось бы все, кроме Эндхауза. Так что если бы вчера вечером застрелили не мадемуазель Мегги, а мадемуазель Ник, мадам Райс была бы сегодня богатой женщиной.

— Невозможно поверить!

— Вы не верите, что красивая женщина может оказаться убийцей? Вот предрассудок, из-за которого так часты недоразумения с присяжными. Но я не стану спорить. Подозрение падает не только на нее.

— На кого же еще?

— На Чарлза Вайза.

— Но ведь ему завещан только дом.

— Он может этого не знать. Разве он составлял для мадемуазель завещание? Едва ли. Оно тогда бы у него и хранилось, а не «валялось где-то там», как выразилась мадемуазель. Как видите, вполне возможно, что Вайз ничего не знает о завещании. Он может думать, что завещания вообще не существует, и считать себя в таком случае наследником мадемуазель как самый близкий родственник.

— А знаете, — заметил я. — Мне кажется, это куда правдоподобнее.

— У вас романтический склад ума, Гастингс. В романах то и дело попадаются злодеи стряпчие. А если у стряпчего к тому же еще бесстрастное лицо, значит, он почти наверняка злодей. Должен признаться, что в некоторых отношениях Вайз более подходящая фигура, чем мадам. Он скорее мог узнать о револьвере и воспользоваться им.

— И сбросить с обрыва валун.

— Возможно. Хотя я уже говорил, что многое зависело от того, как лежал камень. Уже тот факт, что он упал на минуту раньше и не задел мадемуазель, наталкивает на мысль, что здесь действовала женщина. Испортить тормоза, казалось бы, скорее пришло в голову мужчине — хотя в наше время многие женщины разбираются в механизмах не хуже мужчин. Зато, с другой стороны, есть некоторые обстоятельства, которые заставляют меня усомниться в виновности мосье Вайза.

— Какие же?

— Ему было труднее, чем мадам, узнать о помолвке мадемуазель Ник. Есть и еще одно немаловажное обстоятельство: преступник вел себя довольно безрассудно.

— Что вы имеете в виду?

— До вчерашнего вечера никто не мог быть уверен в гибели Майкла Сетона. А действовать наудачу, ничего не зная наверняка, совершенно несвойственно таким законникам, как Вайз.

— Вы правы, — согласился я — Так сделала бы женщина.

— Вот именно. Се que femme veut, Dieu veut[121]. Так они все считают.

— Просто поразительно, как уцелела Ник. Можно сказать, чудом.

Тут я вдруг вспомнил странную интонацию, с которой Фредерика сказала: «Ник заколдована».

Мне сделалось не по себе.

— Да, — задумчиво отозвался Пуаро. — Чудо, к которому я не причастен. А это унизительно.

— Воля провидения, — тихо ответил я.

— Ах, mon ami, зачем же взваливать на плечи Господа Бога бремя человеческих грехов? Вот вы сейчас прочувственно и набожно сказали: воля провидения, и вам даже в голову не пришло, что тем самым вы обвинили Le bon Dieu[122] в убийстве мисс Мегги Бакли.

— Бог с вами, Пуаро!

— Именно так, мой друг. Но я-то не намерен сидеть сложа руки и повторять: le bon Dieu сам распоряжается, а я не стану вмешиваться. Нет! Я убежден, что le bon Dieu создал Эркюля Пуаро именно для того, чтобы он вмешивался. Таково мое metier[123].

Мы шли берегом, медленно поднимаясь по извилистой дорожке, и, наконец, открыв калитку, очутились во владениях мисс Бакли.

— Уф-ф! — перевел дух Пуаро. — До чего же крутой подъем! Мне жарко. У меня даже усы обвисли. Так вот, как я вам только что сказал, я защищаю интересы безвинных. Мадемуазель Ник, которую хотели убить. Мадемуазель Мегги, которую убили.

— Против Фредерики Райс и Чарлза Вайза?

— Нет, что вы, Гастингс. Никакой предвзятости. Я лишь сказал, что в данную минуту на одного из них падает подозрение. Вот и все.

Мы подошли к газону около дома и увидели мужчину, работавшего на косилке. У него было длинное тупое лицо и тусклые глаза. Тут же стоял мальчуган лет десяти с уродливой, но смышленой физиономией.

Я удивился, как это мы не слышали шума работающей косилки, однако предположил, что садовник, который показался мне не слишком усердным, должно быть, отдыхал от трудов и кинулся работать, только заслышав наши голоса.

— Доброе утро, — сказал Пуаро.

— Доброе утро, сэр.

— Как я догадываюсь, вы садовник. Муж той мадам, что служит в доме.

— Это мой папа, — сообщил мальчуган.

— Все верно, сэр, — ответил человек. — А вы, стало быть, заграничный джентльмен, который на самом деле сыщик. Слышно что-нибудь о молодой хозяйке, сэр?

— Я только что от нее. Она спала спокойно и чувствует себя неплохо.

— К нам поставили полисменов, — сообщил мальчуган. — А леди убили вон там, возле ступенек. Я один раз видел, как режут свинью, да, пап?

— Э! — флегматично отозвался тот.

— Папа часто резал свиней, когда работал на ферме. Да, пап? Я видел, мне понравилось.

— Ребятишки любят глядеть, как режут свиней, — сказал мужчина, словно утверждая незыблемый закон природы.

— А леди убили из револьвера, во как! — продолжал мальчик — Ей горло не резали!

Мы двинулись к дому, и я рад был убраться подальше от кровожадного дитяти.

Дверь в гостиную была открыта. Мы вошли, и на звонок Пуаро появилась Эллен в опрятном черном платье. Увидев нас, она не выказала удивления.

Пуаро объяснил, что с разрешения мисс Бакли мы обыщем дом.

— Очень хорошо, сэр.

— Полицейские уже закончили свои дела?

— Они сказали, что видели все, что хотели, сэр. С раннего утра бродили тут по саду. Не знаю, нашли что или нет.

Она хотела выйти, но Пуаро остановил ее вопросом:

— Вы были очень удивлены вчера, когда узнали об убийстве мисс Бакли?

— Да, очень, сэр. Мисс Мегги такая славная. Я просто не представляю, каким же надо быть злодеем, чтобы поднять на нее руку.

— Выходит, если бы убили кого-нибудь другого, вы не были бы так удивлены, э?

— Я не пойму, о чем вы, сэр?

— Когда вчера вечером я вошел в холл, — заговорил я, — вы сразу же спросили, нет ли какой беды. Разве вы ожидали чего-нибудь подобного?

Она молчала и теребила пальцами утолок передника. Наконец, покачав головой, прошептала:

— Вы джентльмены, вам не понять.

— Нет, нет, я пойму, — ответил Пуаро — Даже если вы скажете что-нибудь совсем невероятное.

Она поколебалась, но, видимо, решила ему довериться.

— Видите ли, сэр, — заговорила ока, — у нас в доме нехорошо.

Ее слова удивили меня и вызвали неприятное чувство к Эллен. Но Пуаро, казалось, не нашел в ее ответе ничего необычного.

— Вы хотите сказать, что это старый дом? — спросил он.

— Нехороший дом, сэр.

— Давно вы здесь?

— Шесть лет, сэр. Но я служила здесь и в девушках. На кухне, судомойкой. Еще при старом сэре Николасе. И тогда было то же самое.

Пуаро внимательно посмотрел на женщину.

— В старых домах, — заметил он, — бывает иногда что-то зловещее.

— В том-то и дело, сэр! — с жаром воскликнула Эллен. — Зловещее. Дурные мысли, да и дела такие же. Это как сухая гниль, сэр, которую нипочем не выведешь. Вот словно бы носится что в воздухе. Я всегда знала, что здесь когда-нибудь случится нехорошее.

— Ну что ж, вы оказались правы.

— Да, сэр.

В ее ответе я уловил то затаенное удовлетворение, какое испытывает человек, когда сбываются его дурные предсказания.

— Однако вы не думали, что это случится с мисс Мегги.

— Да, сэр, воистину не думала. Ей-то уж наверняка никто зла не желал.

Мне показалось, что мы напали на след. Но, к моему удивлению, Пуаро перескочил на совершенно новую тему.

— А вы не слышали выстрелов?

— Где же их расслышишь во время фейерверка? Такой треск кругом.

— Вы не пошли его смотреть?

— Нет, я еще не кончила прибирать после обеда.

— Вам помогал лакей?

— Нет, сэр, он вышел в сад взглянуть на фейерверк.

— Но вы не вышли.

— Нет, сэр.

— Почему же?

— Мне хотелось закончить уборку.

— Вы не любите фейерверков?

— Да нет, не в этом дело, сэр. Но их ведь собирались пускать два вечера, и мы с Уильямом отпросились на следующий вечер и хотели сходить в город и поглядеть оттуда.

— Понятно. А слышали вы, как мадемуазель Мегги искала свой жакет и не могла его найти?

— Я слышала, как мисс Ник побежала наверх, сэр, и как мисс Мегги кричала ей из передней, что не найдет чего-то, а после сказала: «Ну, ладно, возьму шаль…»

— Пардон, — перебил ее Пуаро. — И бы не предложили поискать жакет или посмотреть, не забыли ли его в автомобиле?

— Я была занята работой, сэр.

— Да, верно… А молодые леди к вам, разумеется, не обратились, так как считали, что вы любуетесь фейерверком?

— Да, сэр.

— Так, значит, в прежние годы вы ходили на него глядеть?

Ее бледные щеки вдруг вспыхнули.

— Я не пойму, к чему вы клоните, сэр. Нам всегда разрешают выходить в сад. И если в нынешнем году у меня не было такого желания и мне захотелось управиться с работой и лечь, то это, полагаю, мое дело.

— Ну, конечно, конечно. Я не хотел вас обидеть. Вы могли делать все, что вам угодно. Перемена всегда приятна.

Он помолчал и добавил:

— Между прочим, не смогли бы вы мне помочь еще в одном небольшом деле? Это ведь очень старый дом. Вы не слыхали, есть здесь тайник?

— М-м… тут есть какая-то скользящая панель, вот в этой самой комнате. Мне, помнится, ее показывали, когда я была девушкой. Да только не помню где. Или в библиотеке? Нет, не скажу наверняка.

— За ней мог бы спрятаться человек?

— Да что вы, сэр! Этакий шкафчик вроде ниши. Квадратный фут, никак не больше.

— О! Я имел в виду совсем другое.

Она снова покраснела.

— Если вы думаете, что я где-то пряталась, так вы ошиблись! Я слышала, как мисс Ник сбежала по лестнице, и выбежала из дома, и как она закричала, и я пошла в прихожую узнать, не… случилось ли чего. И это истинная правда, сэр. Истинная правда!

Глава 13

Письма

Распростившись с Эллен, Пуаро повернулся ко мне. Вид у него был довольно озабоченный.

— Вот интересно: слышала она выстрелы? По-моему, да. Она их услыхала, открыла кухонную дверь. А когда Ник побежала по лестнице и выскочила в сад, Эллен вышла в прихожую узнать, в чем дело. Все это вполне естественно. Но почему она не пошла глядеть на фейерверк? Вот что я хотел бы узнать.

— Зачем вы стали спрашивать ее о тайнике?

— Так, чистая фантазия. Мне подумалось, что мы, возможно, не разделались еще с «К».

— С «К»?

— Ну да. Он стоит последним в моем списке. Наш вымышленный незнакомец. Допустим, что вчера он — я полагаю, мы имеем дело с мужчиной — пришел сюда, чтобы встретиться с Эллен. Он прячется в тайнике. Мимо него проходит девушка, которую он принимает за Ник. Он идет следом за ней и стреляет. Non-c'est idiot!1 К тому же тайника не существует. То, что Эллен не захотела уйти из кухни, — чистая случайность. Полно, давайте-ка лучше поищем завещание.

В гостиной не оказалось никаких документов. Мы перешли в библиотеку, полутемную комнату, выходящую окнами на подъездную аллею. В ней стояло большое старинное бюро орехового дерева.

Мы довольно долго изучали его содержимое. Там царила полная неразбериха. Счета, перемешанные с долговыми расписками. Письма пригласительные, письма с требованиями вернуть долг, письма друзей.

— Сейчас мы наведем здесь идеальный порядок, — непререкаемо заявил Пуаро.

Через полчаса он с удовлетворенным видом откинулся на спинку стула и оглядел дело наших рук. Все было аккуратно рассортировано, надписано, разложено по местам.

— Cest bien, lа[124]. Нет худа без добра. Нам так внимательно пришлось их разбирать, что мы, конечно, ничего не пропустили.

— Ваша правда. Хотя, впрочем, ничего и не нашли.

— Разве что это.

Он перебросил мне письмо. Оно было написано крупным, размашистым, очень неразборчивым почерком.

«Милочек!

Вечеринка была — прелесть. Но сегодня мне что-то не по себе. Ты умница, что не притрагиваешься к этой дряни: никогда не начинай, дорогая. Бросить потом чертовски трудно. Приятелю я написала, чтоб поскорей возобновил запас. Какая гнусность наша жизнь!

Твоя Фреди».

— Февраль этого года, — задумчиво заметил Пуаро — Я с первого взгляда понял, что она принимает наркотики.

— Да что вы? Мне и в голову не приходило!

— Этого трудно не заметить. Достаточно взглянуть ей в глаза. А эта удивительная смена настроений! То она взвинчена, возбуждена, то вдруг безжизненная, вялая.

— Пристрастие к наркотикам влияет ведь и на нравственность, не так ли? — сказал я.

— Неизбежно. Но я не считаю мадам Райс настоящей наркоманкой. Она из начинающих.

— А Ник?

— Не вижу ни малейших признаков. Если она и посещает иногда такие вечеринки, то не для того, чтобы принимать наркотики, а лишь ради забавы.

— Рад слышать.

Я вдруг вспомнил, как Ник сказала, что Фредерика иногда бывает не в себе. Пуаро кивнул и постучал пальцами по письму.

— Вне всякого сомнения, она имела в виду именно это. Ну что ж, здесь мы вытащили пустой номер, как у вас говорят. Теперь поднимемся в комнату мадемуазель.

В комнате Ник стоял письменный стол, ко в нем было довольно пусто. И снова никаких признаков завещания. Мы нашли паспорт на машину и оформленный по всем правилам сертификат месячной давности на получение дивиденда. Иными словами, ничего интересного для нас.

Пуаро вздохнул — он был возмущен.

— Молодые девицы! Как их воспитывают нынче? Не учат ни порядку, ни методичности! Она очаровательна, наша мадемуазель Ник, но ведь ока ветрогонка. Право же, ветрогонка.

Он знакомился теперь с содержимым комода.

— Но, Пуаро, — сказал я с некоторым замешательством, — это нижнее белье.

— Ну и что ж, мой друг?

— А вам не кажется, что мы, так сказать, не имеем…

Он рассмеялся.

— Нет, право же, мой бедный Гастингс, вы человек викторианской эпохи[125]. Будь здесь мадемуазель, она сказала бы то же самое. Наверное, она бы заметила, что у вас мозги набекрень. В наши дни молодые леди не стыдятся своего белья. Лифчики и панталоны перестали быть постыдной тайной. Изо дня в день на пляже все эти одеяния сбрасываются в двух шагах от нас. Да почему бы и нет?

— Я все-таки не понимаю, зачем вы это делаете?

— Ecoutez[126], мой друг. Можно не сомневаться, что мадемуазель Ник не держит свои сокровища под замком. А где же ей прятать то, что не предназначено для посторонних глаз, как не под чулками и нижними юбками? Ого! А это что такое?

Он показал мне пачку писем, перевязанную выцветшей розовой ленточкой.

— Если не ошибаюсь, любовные письма мосье Майкла Сетона.

Он хладнокровно развязал ленточку и начал раскрывать конверты.

Мне стало стыдно за него.

— Нет, так не делают, Пуаро! — воскликнул я. — Что это вам, игра?

— А я ведь не играю, mon ami. — Его голос стал вдруг жестким и властным. Я выслеживаю убийцу.

— Да, но читать чужие письма…

— Может быть, бесполезно, а может быть, и кет. Я ничем не должен пренебрегать, мой друг. Между прочим, мы могли бы читать вместе. Две пары глаз видят больше, чем одна. И пусть вас утешает мысль, что преданная Эллен, возможно, знает их наизусть.

Все это мне было не по душе. Однако я понимал, что в положении Пуаро нельзя быть щепетильным. Я постарался заглушить голос совести, вспомнив в утешение прощальные слова Ник: «Можете осматривать все что угодно».

Письма были написаны в разное время, начиная с прошлой зимы.

1 января

Ну, вот и Новый год, родная, и я полон самых лучших замыслов. Я так счастлив, что ты меня любишь, я просто поверить боюсь своему счастью. Вся моя жизнь стала другой. Мне кажется, мы оба знали это — с той самой первой встречи. С Новым годом, хорошая моя девочка.

Навсегда твой Майкл.

8 февраля

Любимая моя!

Как мне хотелось бы видеть тебя чаще. Идиотское положение, правда? Я ненавижу эти мерзкие уловки, но я ведь рассказал тебе, как обстоят дела. Я знаю, как тебе противно лгать и скрытничать. Мне тоже. Но мы и в самом деле могли бы все погубить. У дяди Мэтью настоящий пунктик насчет ранних браков, которые губят мужскую карьеру. Как будто ты могла бы погубить мою карьеру, ангел мой милый!

Не падай духом, дорогая. Все будет хорошо.

Твой Майкл.

2 марта

Я знаю, что не должен был писать тебе два дня подряд. Но не могу. Вчера в самолете я думал о тебе. Я пролетал над Скарборо. Милое, милое, милое Скарборо, самое чудесное место на свете. Родная моя, ты и не знаешь, как я люблю тебя.

Твой Майкл.

18 апреля

Любимая!

Все решено. Окончательно. Если я выйду победителем (а я им буду), то с дядей Мэтью можно будет взять твердую линию, а не понравится — его дело. Ты прелесть, что интересуешься моим длинным описанием «Альбатроса».

Как я мечтаю полетать с тобой на нем. Дай срок! Бога ради, не тревожься обо мне. Все это и вполовину не так опасно, как кажется. Я просто не могу погибнуть теперь, когда знаю, что ты меня любишь. Все будет хорошо, голубонька, поверь мне.

Майкл.

20 апреля

Ты ангел, я верю каждому твоему слову и вечно буду хранить твое письмо. Я не стою такого счастья. Как не похожа ты на всех остальных! Я обожаю тебя!

Твой Майкл.

На последнем письме не было даты.

Ну все, любимая, завтра в полет. Жду не дождусь, волнуюсь и абсолютно убежден в успехе. Мой «Альбатрос» в полной готовности. Старик меня не подведет.

Не падай духом, дорогая, и не тревожься. Конечно, я иду на риск, но ведь вся наша жизнь — риск. Между прочим, кто-то сказал, что мне следовало бы написать завещание. (Тактичный парень, что и говорить, но у него были хорошие намерения.) Я написал завещание на половинке почтового листка и отослал старому Уитфилду. Заходить в контору у меня не было времени. Мне как-то рассказали, что один человек написал в завещании всего три слова: «Все моей матери», и оно было признано вполне законным. Мое не очень отличается от этого, но я был умник и запомнил, что твое настоящее имя Магдала. Двое ребят засвидетельствовали завещание.

Не принимай все эти мрачные разговоры по поводу завещаний близко к сердцу, ладно? Я буду цел и невредим.

Пришлю тебе телеграмму из Индии, из Австралии и т. д. Будь мужественной. Все кончится благополучно. Ясно? Спокойной ночи и да благословит тебя Бог.

Майкл.

Пуаро снова сложил письма в пачку.

— Видите, Гастингс? Мне надо было их прочесть, чтоб убедиться. Все оказалось так, как я предсказывал.

— А вы не могли убедиться как-нибудь иначе?

— Нет, мой дорогой, чего не мог, того не мог. Я использовал единственный путь. И мы получили очень ценное свидетельство.

— Какое же?

— Теперь мы убедились, что Майкл оставил все своей невесте, и это написано на бумаге и может быть известно каждому, кто прочитал письмо. А когда письма прячут так небрежно, их может прочитать любой.

— Эллен?

— Почти наверняка. Мы проведем с ней маленький эксперимент перед уходом.

— А завещания нет как нет.

— Да, странно. Впрочем, скорей всего оно заброшено па книжный шкаф или лежит в какой-нибудь китайской вазе. Надо будет заставить мадемуазель порыться в памяти. Во всяком случае, здесь больше нечего искать.

Когда мы сошли вниз, Эллен стирала пыль в прихожей.

Проходя мимо, Пуаро весьма любезно с ней простился.

В дверях он обернулся и спросил:

— Я полагаю, вам известно, что мисс Бакли была помолвлена с пилотом Майклом Сетоном?

Она изумилась.

— Что? С тем самым, о котором так шумят в газетах?

— Да, с ним.

— Вот уж не думала. И в мыслях не было. Помолвлен с мисс Ник!

— Полнейшее и искреннее удивление, — заметил я, когда мы вышли из дому.

— На вид вполне.

— Возможно, так оно и есть, — предположил я.

— А эта пачка писем, несколько месяцев провалявшаяся под lingerie? Нет, mon ami.

«Ну да, конечно, — подумал я — Однако не каждый из нас Эркюль Пуаро. Не все суют нос, куда их не просят». Но я промолчал.

— Эта Эллен — какая-то загадка, — говорил Пуаро — Мне это не нравится. Я здесь чего-то не могу понять.

Глава 14

Исчезнувшее завещание

Мы тут же вернулись в лечебницу.

Ник посмотрела на нас с некоторым удивлением.

— Да, да, мадемуазель, — сказал Пуаро, отвечая на ее вопросительный взгляд — Я словно попрыгунчик. Хоп — и снова выскочил. Ну-с, для начала я сообщу вам, что разобрал ваши бумаги. Теперь они в образцовом порядке.

— Пожалуй, это уже почти необходимо, — сказала Ник, не удержавшись от улыбки. — А вы очень аккуратны, мосье Пуаро?

— Пусть вам ответит мой друг Гастингс.

Девушка вопросительно взглянула на меня.

Я рассказал о некоторых маленьких причудах Пуаро — вроде того, что тосты следовало бы делать из квадратных булочек, а яйца должны быть одинаковой величины, о его нелюбви к гольфу, как к игре «бесформенной и бессистемной», с которой его примиряло только существование лунок! Под конец припомнил то знаменитое дело, которое Пуаро распутал благодаря своей привычке выстраивать в симметричном порядке безделушки на каминной доске.

Пуаро улыбался.

— Он тут состряпал целую историю, — заметил он, когда я кончил — Но в общем это правда. Вы представляете, мадемуазель, никак не могу убедить его делать пробор не сбоку, а посередине. Взгляните, что у него за вид, какой-то кособокий, несимметричный.

— Так, значит, вы и меня не одобряете, мосье Пуаро? — спросила Ник. — У меня ведь тоже пробор сбоку. А Фреди, которая делает его посередине, наверно, пользуется вашим расположением.

— На днях он ею просто восхищался, — коварно вставил я — Теперь я понял, в чем причина.

— C'est assez[127],— проговорил Пуаро — Я здесь по серьезному делу. Ваше завещание, мадемуазель. В доме его не оказалось.

— О! — Ник нахмурилась. — Но разве это так уж важно? Я все-таки еще жива. А завещания играют роль лишь после смерти человека, верно?

— Верно-то верно. Но все-таки оно меня интересует. У меня с ним связаны некоторые идейки. Подумайте, мадемуазель. Попробуйте вспомнить, куда вы его положили или где видели его в последний раз?

— Едва ли я его положила в какое-то определенное место, — сказала Ник. — Я никогда не кладу вещи на место. Наверное, сунула в какой-нибудь ящик.

— А вы не могли случайно положить его в тайник?

— Куда, куда?

— Ваша горничная Эллен говорит, что у вас в гостиной или в библиотеке есть какой-то тайник за панелью.

— Чушь, — ответила Ник — Впервые слышу. Эллен так говорила?

— Mais oui. Она, кажется, служила в Эндхаузе, когда была молодой девушкой, и кухарка показывала ей тайник.

— Впервые слышу. Я думаю, что дедушка не мог не знать о нем, но он мне ничего не говорил. А он бы обязательно рассказал. Мосье Пуаро, а вы убеждены, что она не сочинила всю эту историю?

— Отнюдь не убежден, мадемуазель! II me semble[128], в ней есть нечто странное, в этой вашей Эллен.

— О! Странной я бы ее не назвала. Уильям — слабоумный, их сын — противный звереныш, однако Эллен вполне нормальна. Она воплощенная респектабельность.

— Вчера вечером вы разрешили ей выйти из дому и поглядеть на фейерверк?

— Конечно. Они всегда ходят. А убирают после.

— Но ведь она осталась дома.

— Да ничего подобного.

— Откуда вам известно, мадемуазель?

— Э… да, пожалуй, ниоткуда. Я ее отпустила, она сказала спасибо… Ясное дело, я решила, что она пойдет.

— Наоборот, она осталась в доме.

— Но… Боже мой, как странно!

— Вам кажется, что это странно?

— Еще бы. Я убеждена, что она никогда раньше так не делала. Она объяснила вам, что случилось?

— Ничуть не сомневаюсь, что настоящей причины она мне не открыла.

Ник вопросительно взглянула на него.

— А это имеет какое-то значение?

Пуаро развел руками.

— Право, не знаю, мадемуазель. C'est curieux. Вот все, что я пока могу сказать.

— Теперь еще новое дело с этим тайником, — задумчиво заговорила Ник — Странная какая-то история., и неправдоподобная. Ока вам показала эту нишу?

— Она сказала, что не помнит места.

— Уверена, что все это вздор.

— Весьма возможно.

— Эллен, бедняжка, должно быть, выживает из ума.

— Да, у нее явная склонность к фантазиям. Она еще говорила, что Эндхауз недобрый дом.

Ник поежилась.

— А вот в этом она, может быть, и права, — медленно выговорила она. — Мне и самой по временам так кажется. В нем испытываешь какое-то странное чувство…

Ее глаза расширились и потемнели. В них появилось обреченное выражение. Пуаро поспешил переменить разговор.

— Мы уклонились от темы, мадемуазель. Завещание. Последняя воля и завещание Магдалы Бакли.

— Я так и написала, — не без гордости сказала Ник. — Я написала так и велела уплатить все долги и издержки. Я вычитала все это в одной книге.

— Вы, стало быть, писали не на бланке?

— Нет, у меня не было времени. Я торопилась в больницу, к тому же мистер Крофт сказал, что с бланками мороки не оберешься. Лучше написать простое завещание и не ввязываться во всякие формальности.

— Мосье Крофт? Так он был при этом?

— Конечно. Ведь это он меня и надоумил. Сама я ни за что бы не додумалась. Он мне сказал, что если я умру без завещания, то государство почти все загребет себе, а это все-таки обидно.

— Как он любезен, этот превосходный Крофт!

— Да, очень, — с жаром подтвердила Ник — И он привел Эллен и ее мужа, чтобы они были свидетелями. О Господи! Что я за идиотка!

Мы удивленно посмотрели на нее.

— Я просто законченная идиотка. Заставила вас шарить по всему Эндхаузу. Оно же у Чарлза! У Чарлза Вайза, моего кузена.

— О! Вот оно в чем дело!

— Мистер Крофт сказал, что завещания положено хранить у адвоката.

— Trfes correct, се bon М. Croft[129].

— Мужчины бывают иногда полезны, — заметила Ник. — У адвоката или в банке, вот что он мне сказал. И я решила, что лучше у Чарлза. Мы сунули его в конверт и тут же отослали.

Со вздохом облегчения она откинулась на подушки.

— Мне очень жаль, что я была такая дура. Но теперь, слава Богу, все в порядке. Завещание у Чарлза, и, если вы действительно хотите с ним познакомиться, Чарлз, конечно, его покажет.

— Если на то будет ваша санкция, — с улыбкой произнес Пуаро.

— Какая глупость!

— О нет, простая осмотрительность, мадемуазель.

— А по-моему, глупость. — Она взяла со столика, стоявшего у изголовья, листок бумаги. — Так что же надо писать? Покажите гончей зайца?

— Comment?[130]

Он был так изумлен, что я невольно рассмеялся.

Затем он качал диктовать, и Ник послушно писала под его диктовку.

— Благодарю, мадемуазель, — сказал он, принимая у нее листок.

— Мне совестно, что я вам задала столько хлопот. Но я правда забыла. Знаете, как это бывает, вдруг раз — и выскочит из головы.

— У человека с последовательным и методическим складом ума так не бывает.

— Как бы мне не пришлось лечиться, — сказала Ник — Вы прямо развиваете у меня комплекс неполноценности.

— Ни в коем случае. Au revoir, мадемуазель — Он обвел взглядом комнату — Ваши цветы очаровательны.

— Правда? Красную гвоздику принесла Фреди, розы — Джордж, а лилии — Джим Лазарус. А вот еще…

Она сняла обертку с большой корзинки винограда.

Пуаро изменился в лице.

— Вы его уже пробовали? — спросил он, бросаясь к ней.

— Нет. Еще нет.

— Не трогайте его. Вы не должны есть ничего из того, что вам приносят знакомые. Ничего. Вы поняли, мадемуазель?

— О Господи!

Она впилась в него глазами, и краска медленно отхлынула от ее щек.

— Я поняла. Вы думаете… что с тем делом еще не покончено? Вам кажется, они все еще не угомонились? — прошептала она.

Он взял ее за руку.

— Не думайте об этом. Здесь вы в безопасности. Только помните — не пробовать ничего.

Мы вышли, но ее бледное испуганное лицо долго еще стояло у меня перед глазами.

Пуаро взглянул на часы.

— Прекрасно. Мы как раз успеем захватить мосье Вайза в его конторе, прежде чем он отправится обедать.

Как только мы появились, нас почти сразу же провели к Чарлзу Вайзу.

Молодой адвокат поднялся нам навстречу. Он, как всегда, был сух; и официален.

— Доброе утро, мосье Пуаро. Чем могу служить?

Пуаро без предисловий протянул ему записку Ник.

Тот взял ее, прочел и, продолжая держать в руках, растерянно уставился на нас.

— Прошу прощения. Но я, право же, ничего не понимаю;

— Разве мадемуазель Бакли пишет недостаточно ясно?

— В этом письме, — он постучал по письму ногтем, — она просит меня дать вам завещание, которое в феврале сего года она написала и отдала мне на хранение.

— Да, мосье.

— Но, дорогой мой сэр, мне никто ничего не передавал!

— Comment?

— Насколько мне известно, моя кузина вообще не делала завещания. Я, во всяком случае, для нее такового не составлял.

— Как я понял, мадемуазель Бакли сама написала его на листке почтовой бумаги и отослала вам по почте.

Адвокат покачал головой.

— В таком случае мне остается лишь сказать, что до моей конторы оно не дошло.

— Но, право же, мосье Вайз…

— Я не получал никакого завещания, мосье Пуаро.

Воцарилось молчание, затем Пуаро встал.

— Ну что ж, мосье Вайз, тогда каш разговор окончен. По-видимому, произошло какое-то недоразумение.

— Да, явное недоразумение.

Он тоже встал.

— Всего доброго, мосье Вайз.

— Всего доброго, мосье Пуаро.

— Ну вот и все, — заметил я, когда мы снова очутились на улице.

— Precisement.

— Вы думаете, он лжет?

— Попробуй угадай. Его ничем не прошибешь, даже той кочергой, которую он проглотил, если судить по его осанке. Одно мне ясно: он будет намертво держаться за свое. Он не получал никакого завещания. И с этого его уж никуда не сдвинешь.

— Но ведь у Ник должно быть извещение о доставке.

— Cette petite, да разве она станет забивать себе голову такими вещами? Отправила, и дело с концом. Вот и все. К тому же в тот день ее клали в больницу на операцию аппендицита. Я думаю, ей было не до этого.

— Что же нам теперь делать?

— Parbleu, мы повидаемся с мосье Крофтом. Возможно, он что-нибудь вспомнит. Ведь вся эта история, можно сказать, его рук дело.

— Ему это ни с какой стороны невыгодно, — заметил я с сомнением.

— Да, я не представляю, чем бы он здесь мог поживиться. Возможно, что он просто хлопотун, из тех, кто обожает устраивать дела своих соседей.

Я был уверен, что мистер Крофт таков и есть. Доброжелательный всезнайка, способный натворить немало бед в нашем мире.

Мы застали его в кухне. Он был без пиджака и что-то помешивал в кипящей кастрюльке. По флигельку распространялся дразнящий, аппетитный запах.

Он с готовностью отставил свою стряпню, явно сгорая от желания потолковать об убийстве.

— Минуточку, — проговорил он. — Идемте наверх. Матери тоже ведь любопытно. Она нам не простит, если мы будем разговаривать внизу. Куи, Милли! К тебе идут двое друзей.

Миссис Крофт сердечно поздоровалась с нами и засыпала нас вопросами о Ник. Она мне нравилась гораздо больше мужа.

— Бедная девочка, — говорила она — Так, стало быть, она в больнице, вот оно что. Еще бы ей не заболеть по еле такого потрясения! Жуткое дело, мосье Пуаро, про сто кошмар. Подумать только, взяли и застрелили ни в чем не повинную девушку. Вспомнить страшно. И ведь не в какой-нибудь Богом забытой глуши, а в самом центре Англии. Я глаз нынче не сомкнула, всю ночь не спала.

— А мне теперь страх как боязно уходить из дому и бросать тебя здесь, старушка, — сказал ее супруг, который, надев пиджак, присоединился к нам. — Как вспомню, что вчера вечером ты оставалась здесь одна-одинешенька, так прямо мороз по коже.

— Да я тебя и не пущу, — сказала миссис Крофт. — А вечером-то и подавно. Вообще мне не терпится уехать поскорей из здешних мест. Мне уж тут не будет так, как прежде. Бедная Ник Бакли теперь, наверное, и ночевать-то никогда не сможет в этом доме.

Нам было не так-то просто добраться до цели своего визита. Мистер и миссис Крофт говорили без умолку и проявляли ко всему живейший интерес. Приедет ли родня той бедной девушки? Когда похороны? Будет ли следствие? Что думает полиция? Напала ли она на след? И правда ли, что в Плимуте задержали какого-то человека?

Получив ответ на все свои вопросы, они принялись уговаривать нас позавтракать вместе с ними. Нас спасло только измышление Пуаро о том, что мы торопимся на завтрак к начальнику полиции.

Но вот, воспользовавшись мимолетной паузой, Пуаро спросил о завещании.

— А как же, — сказал мистер Крофт. Задумчиво наморщив лоб, он дергал за шнурок от шторы, то поднимая, то опуская ее. — Помню все как есть. Мы, кажется, тогда только приехали. Да, я все помню. Аппендицит — вот что сказал ей доктор.

— А может, у нее и не было-то ничего, — вмешалась миссис Крофт. — Дай только волю этим докторам — они кого угодно искромсают. Это ведь был не такой случай, когда во что бы то ни стало надо оперировать. У нее было несварение желудка да еще что-то такое, а они ее послали на рентген да и говорят, что лучше, дескать, избавиться. Вот и отправилась она, голубушка, в какую-то паршивую больницу.

— А я просто спросил ее, оставила ли она завещание. Так, больше шутки ради…

— Ну и…

— И она его прямо при мне написала. Хотела было взять на почте бланк, да я ей отсоветовал. С ними, случается, хлопот не оберешься, мне как-то рассказывал один человек. А потом у нее двоюродный брат — адвокат. Когда она поправилась бы — а я ведь в том не сомневался, — он бы выправил ей документ по всей форме. Я это гак просто, ради предосторожности.

— Кто был свидетелем?

— Кто? Да Эллен, ее горничная, с мужем.

— Ну, а потом? Что же вы сделали с завещанием?

— О, мы послали его Вайзу. Этому адвокату.

— Вы точно знаете?

— Да, мистер Пуаро, голубчик, я сам ведь посылал. Опустил прямо в ящик, в тот, что висит у калитки.

— Но мистер Вайз сказал, что он не получил завещания…

Крофт с изумлением взглянул на Пуаро.

— Что же, его на понте, что ли, потеряли? Да ведь такого не бывает.

— Во всяком случае, вы уверены, что отправили его?

— Еще бы не уверен! — с жаром воскликнул Крофт. — Да я когда угодно готов в этом поклясться.

— Ну хорошо, — заметил Пуаро. — По счастью, все это не так уж важно. Мадемуазель пока еще нс на краю могилы.

— Et voila[131],— заметил он, когда мы удалились на почтительное расстояние от флигелька. — Так кто же из них лжет? Мосье Крофт? Или мосье Вайз? Признаться, я не вижу причин, по которым мог бы лгать мосье Крофт. Что ему за выгода удерживать у себя завещание, написанное к тому же по его собственному совету? Нет, то, что он сказал, вполне правдоподобно и в точности совпадает с рассказом мадемуазель. И все-таки…

— Да?

— И все-таки я рад, что мосье Крофт занимался стряпней, когда мы пришли. На уголке газеты, которая лежала на кухонном столе, остались превосходные следы двух жирных пальцев — большого и указательного. Мне удалось незаметно оторвать этот уголок. Мы отошлем его нашему доброму приятелю, инспектору Джеппу из Скотленд-Ярда. И может статься, что они ему небезызвестны.

— Как так?

— Да понимаете ли, Гастингс, меня не покидает ощущение, что наш добряк мосье Крофт что-то уж слишком хорош. Ну, а теперь, — добавил он, — Le déjeuner[132]. Я падаю от голода.

Глава 15

Странное поведение Фредерики

В конце концов оказалось, что выдумка Пуаро насчет начальника полиции была не так уж далека от истины. Вскоре после ленча нас навестил полковник Уэстон.

Это был высокий, довольно приятной наружности мужчина с военной выправкой. Он с должным уважением относился к подвигам Пуаро, о которых был, по-видимому, порядочно наслышан.

— Какая редкая удача, что вы оказались с нами, мосье Пуаро, — уже в который раз повторял он.

Он боялся только одного — как бы не пришлось обратиться за помощью в Скотленд-Ярд. Ему во что бы то ни стало хотелось распутать тайну и задержать преступника без участия Ярда. Вот почему его так восхитило союзничество Пуаро.

Мой друг, по-видимому, был с ним совершенно откровенен.

— Дурацкое, запутанное дело, — говорил полковник. — В жизни не встречал ничего подобного. Надеюсь, что за девушку можно пока не опасаться. Но ведь не будете же вы всю жизнь держать ее в лечебнице!

— В том-то и дело, мосье полковник. Нам остается только один выход.

— Какой же?

— Захватить преступника.

— Если ваши предположения справедливы, это будет не так-то просто. Улики! Дьявольски трудно будет раздобыть улики.

Он помрачнел и задумался.

— Да, с этими случаями, которые нельзя расследовать обычными методами, всегда приходится возиться. Вот если бы нам удалось заполучить револьвер…

— Он, надо полагать, на дне морском. Конечно, если у преступника есть голова на плечах.

— Э! — произнес полковник Уэстон — Это случается не так уж часто. Каких только глупостей не вытворяют люди! Уму непостижимо. Я говорю не об убийствах, а об обычных уголовных делах. Такая дурость непроходимая, что просто диву даешься.

— Но надо полагать, они не все на одном уровне.

— Да… возможно. Если окажется, что это Вайз, нам под него не подкопаться. Он человек осторожный, дельный; юрист. Вайз себя не выдаст. Вот женщина — другое дело. Десять против одного, что она сделает еще попытку. У женщин нет терпения.

Он встал.

— С завтрашнего утра начнется следствие. Следователь будет работать вместе с нами и постарается все, что возможно, держать в тайне. Нам не нужна сейчас огласка.

Он направился к выходу, но что-то вспомнил и вернулся.

— Вот ведь голова! Забыл именно то, что интереснее всего для вас и о чем сам же хотел с вами посоветоваться.

Он снова сел, вытащил из кармана исписанный клочок бумаги и отдал его Пуаро.

— Мои полисмены нашли это, когда прочесывали участок неподалеку от того места, где все вы любовались фейерверком. По-моему, это единственное, что может хоть в чем-то нам помочь.

Пуаро расправил бумажку. Буквы были крупные и расползались в разные стороны:

«…сейчас же нужны деньги. Если не ты… что случится. Предупреждаю тебя».

Пуаро нахмурился. Он два раза перечитал написанное.

— Интересно, — сказал он. — Я могу это взять?

— Конечно. Здесь не осталось отпечатков пальцев. Я буду рад, если это вам как-то пригодится.

Полковник Уэстон снова встал.

— Мне, право же, пора. Так, значит, завтра следствие. Да, кстати, вас не включили в число свидетелей — только капитана Гастингса. Мы не хотим, чтобы газетчики пронюхали о том, что в этом деле участвуете вы.

— Понятно. Между прочим, что слышно о родственниках той несчастной девушки?

— Ее отец и мать сегодня приезжают из Йоркшира. Поезд прибудет около половины шестого. Бедняги! Я им сочувствую от всей души. Завтра они увезут тело.

Он покачал головой.

— Скверная история. Мне она не по душе, мосье Пуаро.

— Кому же она может быть по душе, мосье полковник? Вы правильно сказали, скверная история.

После его ухода Пуаро снова осмотрел клочок бумаги.

— Важная нить? — спросил я его.

Он пожал плечами.

— Как знать? Немного смахивает на шантаж. У одного из тех, кто вчера вечером был с нами, кто-то весьма бесцеремонно вымогает деньги. Не исключено, конечно, что это потерял кто-то из незнакомых.

Он принялся рассматривать записку в маленькую лупу.

— Вам не кажется, Гастингс, что вы уже где-то видели этот почерк?

— Он мне немного напоминает… ах! Ну, конечно, записку миссис Райс.

— Да, — с расстановкой вымолвил Пуаро — Сходство есть. Бесспорное сходство. Но я все же не думаю, что это почерк мадам Райс.

В дверь кто-то постучал.

— Войдите! — сказал Пуаро.

Это оказался капитан Челленджер.

— Я на минутку, — пояснил он. — Хотел узнать, насколько вы продвинулись вперед.

— Parbleu! — ответил Пуаро. — Сейчас мне кажется, что я заметно отодвинулся назад. Я как бы наступаю еn reculant[133].

— Скверно. Но вы, наверно, шутите, мосье Пуаро. Вас все так хвалят. Вы, говорят, ни разу в жизни не терпели поражения.

— Это неверно, — возразил Пуаро — Я потерпел жестокую неудачу в Бельгии в тысяча восемьсот девяносто третьем году. Помните, Гастингс? Я вам рассказывал. Дело с коробкой шоколада.

— Помню, — ответил я и улыбнулся.

Дело в том, что, рассказывая мне эту историю, Пуаро просил меня сказать: «коробка шоколада», если мне когда-нибудь почудится, что он заважничал. И до чего же он был уязвлен, когда уже через минуту после того, как он обратился ко мне с этой просьбой, я произнес магическое заклинание.

— Ну, знаете ли, — отозвался Челленджер. — Такие давние дела не в счет. Вы намерены докопаться до самой сути, верно?

— Во что бы то ни стало. Слово Эркюля Пуаро. Я та ищейка, что не бросает следа.

— Прекрасно. И что-то уже вырисовывается?

— Я подозреваю двоих.

— Мне, очевидно, не следует спрашивать, кто они?

— Я все равно вам не скажу! Вы сами понимаете, я ведь могу ошибаться.

— Мое алиби, надеюсь, не вызывает сомнения? — спросил Челленджер; в глазах у него зажегся смешливый огонек.

Пуаро снисходительно улыбнулся загорелому моряку.

— Вы выехали из Девонпорта около половины девятого. Сюда прибыли в пять минут одиннадцатого, то есть через двадцать минут после убийства. Однако от Сент Лу до Девонпорта всего тридцать миль с небольшим, дорога хорошая, и у вас обычно уходило на этот путь не больше часа. Как видите, ваше алиби вообще никуда не годится.

— Так я же…

— Поймите, я проверяю все. Как я уже сказал, ваше алиби не годится. Но алиби — это еще не все. Мне кажется, что вы не прочь жениться на мадемуазель Ник?

Моряк покраснел.

— Я всегда хотел на ней жениться, — сказал он хрипло.

— Совершенно верно. Eh bien[134] — мадемуазель Ник была помолвлена с другим человеком. Возможно, для вас это достаточное основание, чтобы отправить его на тот свет. Но в этом уже кет необходимости — он умер как герой.

— Так это правда, что Ник была помолвлена с Майклом Сетоном? Сегодня утром по городу прошел такой слушок.

— Да. Удивительно, как быстро распространяются всякие вести. Значит, вы прежде ничего такого не подозревали?

— Я знал, что Ник с кем-то помолвлена — она сказала мне об этом два дня назад. Но я не мог догадаться, кто он.

— Майкл Сетон. Entre nous[135], если не ошибаюсь, он оставил ей весьма круглое состояние. О! Это, разумеется, вовсе не причина для того, чтобы лишать ее жизни — во всяком случае, с вашей точки зрения. Сейчас она оплакивает возлюбленного, но ведь не век же ей плакать. Она молода. И мне кажется, мосье, что вы ей очень симпатичны.

Челленджер заговорил не сразу.

— Если бы это случилось… — прошептал он.

Раздался негромкий стук в дверь. Это была Фредерика Райс.

— А я ищу вас, — обратилась она к Челленджеру. — И мне сказали, что вы здесь. Я хотела узнать, не получили ли вы мои часы.

— Ох, ну конечно, я заходил за ними нынче утром.

Он вынул из кармана часики и отдал ей. Они были довольно необычной формы круглые, словно шар, на простой ленточке из черного муара. Я вспомнил, что на руке у Ник видел какие-то очень похожие.

— Надеюсь, что теперь они будут идти лучше.

— Они мне надоели. Вечно в них что-то ломается.

— Их делают для красоты, а не для пользы, мадам, — заметил Пуаро.

— А разве нельзя совместить и то и другое?

Она обвела нас взглядом.

— Я помешала совещанию?

— Ни в коем случае, мадам. Мы толковали о сплетнях, а не о преступлении. Мы удивлялись, как быстро распространяются слухи: все уже знают, что мадемуазель Ник была помолвлена с этим отважным пилотом.

— Так Ник и вправду была помолвлена с Майклом Сетоном? — воскликнула Фредерика.

— Вас это удивляет, мадам?

— Немного. Сама не знаю почему. Я, конечно, видела, что он очень увлекся ею прошлой осенью. Оки часто бывали вместе. Но позже, после Рождества, они как будто охладели друг к другу. Насколько мне известно, они даже не встречались.

— Это была их тайна. Они хорошо ее хранили.

— А! Наверное, из-за старого сэра Мэтью. Мне кажется, он и в самом деле стал выживать из ума.

— И вы ни о чем не догадывались, мадам? Такая близкая подруга…

— Ник — очень скрытный дьяволенок, когда захочет, — чуть слышно прошептала Фредерика — Так вот почему она так нервничала в последнее время! Да, а на днях она сказала мне такую вещь, что я вполне могла бы догадаться.

— Ваша приятельница очень привлекательна, мадам.

— Старик Джим Лазарус одно время тоже так считал, — вставил Челленджер и довольно некстати захохотал.

— А, Джим… — Фредерика пожала плечами, но мне показалось, она была задета.

Она повернулась к Пуаро.

— А что, мосье Пуаро, вы не…

Вдруг она смолкла, покачнулась, ее лицо стало еще бледней. Она, не отрываясь, глядела на середину стола.

— Вам дурно, мадам?

Я пододвинул кресло, помог ей сесть. Покачав головой, она шепнула: «Все в порядке», — и уронила голову на руки. Мы смотрели на нее, чувствуя себя весьма неловко.

Наконец она выпрямилась.

— Боже, какая глупость! Джордж, голубчик, у вас такой испуганный вид. Давайте лучше поговорим об убийстве. Это так интересно. Вы уже напали на след, мосье Пуаро?

— Пока еще рано говорить, мадам, — уклончиво ответил тот.

— Но вы ведь уже сделали какие-то выводы. Не так ли?

— Возможно. Однако мне не хватает еще очень многих улик.

— О!

Ее голос звучал неуверенно. Внезапно она встала.

— Голова болит. Пожалуй, мне надо лечь. Может быть, завтра меня пропустят к Ник.

Она быстро вышла из комнаты. Челленджер насупился.

— Никогда не поймешь, что на уме у этой женщины. Ник, может быть, ее и любит, но сомневаюсь, чтобы Фредерика отвечала ей тем же. Женщины, кто их разберет? Все «милая» да «милая», а сама небось думает: «Чтоб тебя черти взяли». Вы куда-то уходите, мосье Пуаро?

Пуаро встал и тщательно счищал со шляпы пятнышко.

— Да, я собрался в город.

— Я сейчас свободен. Можно мне с вами?

— Конечно. Буду очень рад.

Мы вышли. Пуаро извинился и вернулся в комнату.

— Забыл трость, — пояснил он.

Челленджер поморщился. Трость Пуаро с чеканным золотым набалдашником и в самом деле была несколько криклива.

Первым долгом Пуаро направился в цветочный магазин.

— Я хочу послать цветы мадемуазель Ник, — объявил он.

Он оказался привередливым клиентом.

Но вот наконец выбрана роскошная золоченая корзина, отдано распоряжение наполнить ее оранжевыми гвоздиками и обвязать лентой с большим голубым бантом.

Продавец дал ему карточку, и мой друг начертал на ней: «С приветом от Эркюля Пуаро».

— Сегодня утром я тоже послал ей цветы, — заметил Челленджер — А можно было фрукты.

— Inutile![136] — воскликнул Пуаро.

— Как?

— Я сказал, что это бесполезно. Съестное — под запретом.

— Кто это вам сказал?

— Я говорю. Я ввел такой порядок. Мадемуазель уже поставлена в известность. И все поняла.

— Силы небесные! — охнул Челленджер.

Он, видимо, порядком напугался и не сводил с Пуаро вопросительного взгляда.

— Так вот оно что. Вы все еще… боитесь?

Глава 16

Беседа с мистером Уитфилдом

Следствие оказалось скучной процедурой, чистой формальностью. Сперва установили тождество убитой. Потом я дал показания о том, как было найдено тело.

После этого сообщили результаты вскрытия, и был объявлен недельный перерыв.

Дневные газеты ухватились за это убийство, которое тотчас же вытеснило примелькавшиеся заголовки: «Сетон все еще не найден», «Судьба исчезнувшего пилота».

Сейчас, когда Сетон был мертв, а его памяти отдано должное, потребовалась новая сенсация. «Тайна Сент Лу» словно манна небесная свалилась на газетчиков, ломавших голову над тем, чем бы заполнить августовские номера.

Дав показания и благополучно увильнув от репортеров, я встретился с Пуаро, и мы отправились к преподобному Джайлсу Бакли с супругой.

Родители Мегги оказались очаровательной парой. Это были бесхитростные старики, совершенно лишенные светского лоска.

В миссис Бакли, женщине волевой, высокой и белокурой, без труда можно было узнать уроженку Шотландии. Ее низенький седоволосый супруг держался с трогательной скромностью. Бедняги были совершенно ошеломлены нежданным несчастьем, лишившим их нежно любимой дочери, «кашей Мегги», как они говорили.

— Я до сих пор просто не могу осознать, — говорил мистер Бакли — Такое милое дитя, мосье Пуаро. Тихая, бескорыстная, самоотверженная. Кому она помешала?

— Гляжу на телеграмму и ничего понять не могу, — рассказывала миссис Бакли. — Ведь только что, накануне утром, мы ее провожали.

— Пути Господни неисповедимы, — тихо сказал ее муж.

— Полковник Уэстон был очень добр, — продолжала рассказывать миссис Бакли. — Он нас заверил, что делается все, чтобы найти этого человека. Он не иначе как сумасшедший. Другого объяснения не придумаешь.

— Я не могу выразить, мадам, как я сочувствую вам и вашей утрате и как восхищаюсь вашим мужеством.

— А разве Мегги вернется к нам, если я поддамся горю? — грустно ответила миссис Бакли.

— Я преклоняюсь перед женой, — сказал священник. — У меня нет такой веры, такого мужества. Я так растерян, мосье Пуаро.

— Я знаю, знаю.

— Вы ведь самый знаменитый сыщик, мосье Пуаро? — спросила миссис Бакли.

— Так говорят, мадам.

— Нет, это действительно так, я знаю. Даже в нашу глухую деревушку дошли слухи о вас. И вы взялись выяснить правду, мосье Пуаро?

— Я не успокоюсь, пока не сделаю этого, мадам.

— Она откроется вам, мосье Пуаро, — дрогнувшим голосом сказал священник. — Зло не может остаться безнаказанным.

— Зло никогда не остается безнаказанным, мосье. Но наказание не всегда бывает явным.

— Как вас понять, мосье Пуаро?

Но Пуаро лишь покачал головой.

— Бедная маленькая Ник, — проговорила миссис Бакли — Мне никого так не жаль, как ее. Я получила от нее письмо, она так страшно убивается, бедняжка. Говорит, что из-за нее погибла Мегги — ведь ока сама ее сюда вызвала.

— Это у нее просто болезненная впечатлительность, — сказал мистер Бакли.

— Да, ко представляю, каково ей. Мне хотелось бы ее повидать. Как это странно, что к ней не допускают даже родственников.

— Там очень строгие доктора и сиделки, — уклончиво заметил Пуаро. — К тому же у них раз навсегда установлены правила. А сверх всего они, конечно, опасаются, что ее слишком взволнует свидание с вами.

— Может быть, и так, — с сомнением в голосе произнесла миссис Бакли. — Но я не вижу ничего хорошего в лечебницах. Ник было бы куда полезнее, если бы они отпустили ее со мной, и я бы поскорее увезла ее отсюда.

— Возможно, так было бы лучше, но боюсь, что она не согласится. А как давно вы не виделись с мадемуазель Бакли?

— С прошлой осени. Она была в Скарборо. Мегги ездила к ней туда на денек, а потом Ник ее проводила и ночевала у нас. Она славная, но не могу сказать, что мне по сердцу ее друзья. И ее образ жизни… Впрочем, разве она в этом виновата? Ведь ее, бедняжку, никогда никто не воспитывал.

— Странный какой-то этот Эндхауз, — задумчиво заметил Пуаро.

— Я его не люблю, — сказала миссис Бакли — И прежде не любила. Есть в этом доме что-то недоброе. А старого сэра Николаса я просто терпеть не могла. Меня от него в дрожь бросало.

— Боюсь, что он нехороший человек, — подтвердил ее муж — Хотя в нем чувствовалось своеобразное обаяние.

— Ну, на меня-то уж оно не действовало, — сказала миссис Бакли — А этот дом, он просто какой-то зловещий. Лучше бы мы никогда не отпускали сюда нашу Мегги.

— Ах! Лучше бы… — Мистер Бакли грустно покачал головой.

— Ну что ж, — заговорил Пуаро — Не стану больше вам докучать. Я хотел лишь выразить свое глубокое соболезнование.

— Вы очень добры к нам, мосье Пуаро. И мы вам искрение благодарны за все, что вы делаете.

— Вы возвращаетесь в Йоркшир… когда же?

— Завтра. Печальное путешествие. Всего доброго, мосье Пуаро, и еще раз спасибо.

— Чудесные, простые люди, — сказал я, когда мы вышли.

Пуаро кивнул.

— Да, просто сердце разрывается. Такая бессмысленная, нелепая трагедия. Cette jeune fille…[137] Я не могу себе простить. И я, Эркюль Пуаро, был там и не предотвратил преступления!

— Его никто не смог бы предотвратить.

— Вы говорите, не подумав, Гастингс. Обыкновенный человек не смог бы, ко какой прок быть Эркюлем Пуаро и обладать столь тонко организованным мозгом, если я стану пасовать там, где пасуют все остальные.

— Ну, если так, тогда конечно… — ответил я.

— Да, только так. Я обескуражен, убит… и опозорен.

Я подивился странному сходству между уничижением Пуаро и тщеславием простых смертных, однако благоразумно воздержался от замечаний.

— Ну, а теперь, — сказал он, — en avant[138]. В Лондон.

— В Лондон?

— Mais oui. Мы вполне успеваем к двухчасовому. Здесь воцарился мир. Мадемуазель в лечебнице, цела и невредима. Ее никто не тронет. Сторожевые псы могут взять отпуск. Мне нужно получить кое-какую информацию.

В Лондоне мы первым долгом отправились к поверенным покойного капитана Сетона мистерам Уитфилду и Парджайтеру. Пуаро условился о встрече заранее. И хотя было уже начало седьмого, нас вскоре принял глава фирмы, мистер Уитфилд.

Мистер Уитфилд обладал внушительной внешностью и изысканными манерами. На столе перед ним лежало письмо от начальника полиции и одного крупного должностного лица из Скотленд-Ярда.

— Все это очень необычно и выходит за рамки правил, мосье… ах да, мосье Пуаро, — проговорил он, протирая очки.

— Именно так, мосье Уитфилд. Но ведь убийство — такой факт, который выходит за рамки правил и, рад заметить, считается не слишком обычным.

— Согласен, согласен. Однако я не вижу такой уж близкой связи между этим убийством и завещанием моего покойного клиента.

— Я другого мнения.

— О! Вы другого мнения. Ну что ж, при данных обстоятельствах и учитывая, что сэр Генри также убедительно просит об этом, я буду… гм… счастлив сделать все, что в моих силах.

— Вы были официальным поверенным покойного капитана Сетона?

— Всей их семьи, мой дорогой сэр. Мы ведем их дела — я хочу сказать, наша фирма ведет их дела — уже сто лет.

— Parfaitement[139]. Покойный сэр Мэтью Сетон оставил завещание?

— Мы приготовили для него завещание.

— И как он распорядился своим имуществом?

— Он сделал несколько пожертвований, одно из них в пользу музея естественной истории, однако основную часть своего большого — я сказал бы, очень большого — состояния он передал в безусловное владение капитану Майклу Сетону. У сэра Мэтью не было других близких родственников.

— Очень большое состояние, говорите вы?

— Покойный сэр Мэтью был вторым богачом Англии, — сдержанно отозвался мистер Уитфилд.

— Он придерживался, кажется, несколько странных воззрений?

Мистер Уитфилд устремил на Пуаро суровый взгляд.

— Миллионеру позволительно быть эксцентричным, мосье Пуаро. От него этого даже ожидают.

Пуаро смиренно принял эту отповедь и задал следующий вопрос:

— Как я понял, он умер неожиданно?

— Совершенно неожиданно. Сэр Мэтью обладал завидным здоровьем. Однако у него оказалась раковая опухоль, о которой не подозревали врачи. Появились метастазы, и сэра Мэтью пришлось без промедлений оперировать. Операция, как это и всегда бывает в таких случаях, прошла вполне успешно. Но сэр Мэтью умер.

— И его состояние перешло к капитану Сетону?

— Именно так.

— Перед тем как покинуть Англию, капитан Сетон, насколько мне известно, написал завещание?

— Да, если это можно так назвать, — с нескрываемым пренебрежением ответил мистер Уитфилд.

— Оно законно?

— Вполне. Воля завещателя выражена ясно, завещание должным образом засвидетельствовано. О да, оно законно.

— Но вы его не одобряете?

— Мой дорогой сэр, а для чего же существуем мы?

Вот этого я никогда не мог понять. Мне самому довелось однажды составить весьма несложное завещание. Но, побывав в руках у моего поверенного, она наполнилось головоломными формулировками и разбухло до устрашающих размеров.

— Суть в том, — продолжал мистер Уитфилд, — что капитану Сетону в те времена завещать было почти что нечего… Он целиком зависел от тех денег, которые выплачивал ему дядя. По-видимому, он считал, что ему нет смысла ломать над этим голову.

«И правильно считал», — шепнул я про себя.

— А каковы условия этого завещания? — осведомился Пуаро.

— Он оставляет все, чем владеет в день смерти, в полное распоряжение своей нареченной супруги мисс Магдалы Бакли. Меня он назначает душеприказчиком.

— Стало быть, мисс Бакли наследует?

— Мисс Бакли, безусловно, наследует.

— А если бы она скончалась в прошлый понедельник?

— Поскольку капитан Сетон скончался раньше понедельника, то деньги перешли бы к наследнику мисс Бакли, а в случае, если б она не оставила завещания, к ее ближайшему родственнику. Должен сказать, — с нескрываемым удовольствием добавил мистер Уитфилд, — что налог на наследство достиг бы в этом случае неслыханных размеров. Неслыханных! Три смерти, не забудьте, дорогой сэр, три смерти, одна за другой. — Он потряс головой. — Неслыханно!

— Но что-нибудь все же осталось бы? — кротко осведомился Пуаро.

— Мой дорогой сэр, я уже говорил, что сэр Мэтью был вторым богачом Англии.

Пуаро встал.

— Я очень благодарен вам за информацию, мистер Уитфилд.

— Не стоит, не стоит. Да, кстати, вскоре я свяжусь с мисс Бакли, я даже думаю, мое письмо уже отправлено. Я буду очень рад помочь ей, чем смогу.

— Молодой леди, — заметил Пуаро, — будет очень полезен совет дельного юриста.

— Боюсь, что ее окружат охотники за приданым, — качая головой, промолвил мистер Уитфилд.

— Это, должно быть, неизбежно, — согласился Пуаро — Всего доброго, мосье.

— Всего доброго, мосье Пуаро. Я рад, что был вам полезен. Ваше имя… кгм!.. небезызвестно мне.

Он произнес это с милостивым видом человека, делающего лестное признание.

— Все оказалось в точности как вы предсказывали, Пуаро, — заметил я, выйдя из конторы.

— Вы могли в этом не сомневаться, мой друг. Единственный возможный вариант. Ну, а сейчас мы с вами отправляемся в «Чеширский сыр», где инспектор Джепп ждет нас к раннему обеду.

Инспектор Джепп из Скотленд-Ярда поджидал нас в условленном месте. Он встретил Пуаро с распростертыми объятиями.

— Сто лет не виделись, а, мосье Пуаро? А я-то думал, вы растите тыквы где-нибудь на природе.

— Пробовал, Джепп, пробовал. Но даже когда выращиваешь тыквы, никуда не спрячешься от убийств.

Он вздохнул. Я знал, о чем он вспоминает — о странном деле в Ферили Парк. Я очень сожалел, что был тогда в других краях.

— Ба, и капитан Гастингс тут! — проговорил Джепп. — Как поживаете, сэр?

— Благодарю, отлично.

— Так, значит, новые убийства? — игриво продолжал Джепп.

— Вы угадали… новые убийства.

— А вешать голову не годится, старина, — заметил Джепп — Пусть даже вы кое в чем и не в силах разобраться. Что ж тут такого, в ваши годы нельзя рассчитывать, что каждый раз попадешь в яблочко, как бывало. Все мы с годами изнашиваемся. Пора, знаете ли, уступать дорогу молодым.

— И все же старый пес не обманет, — тихо ответил Пуаро — У него есть сноровка. Он не бросит след на полпути.

— Э! Мы ведь толкуем не о собаках, а о людях.

— Да велика ли разница?

— А это как посмотреть. Ну и силен же он, а, капитан Гастингс? Всегда был такой. С виду не изменился, только волосы малость поредели на макушке, зато вот метелки вымахали почище прежнего.

— Э? — удивился Пуаро. — О чем это он?

— Восхищается вашими усами, — успокоительно ответил я.

— О да, они великолепны. — Пуаро самодовольно расправил усы.

Джепп оглушительно захохотал.

— Так вот, — заговорил он немного погодя, — я провернул ваши делишки. Помните, те отпечатки пальцев, что вы мне прислали…

— Ну-ну? — встрепенулся Пуаро.

— Пустой номер. Кто бы ни был этот господин, в наших руках он не побывал. Хотя, с другой стороны, я связался с Мельбурном — там не знают человека с такой внешностью или под такой фамилией.

— Ага!

— Так что в конце концов с ним, может, что-то и не ладно. Только он не из наших. Теперь насчет второго дела, — продолжал Джепп.

— Что же?

— У «Лазаруса и сына» хорошая репутация. Сделки ведутся честно, по всем правилам. Конечно, пальца в рот им не клади, но это уж другой вопрос. В делах иначе невозможно. Но у них все чисто. Хотя они и сплоховали в смысле финансов.

— Да что вы?

— По ним чувствительно ударило падение спроса на картины. И на старинную мебель. Входит в моду всякая современная дребедень, которую привозят с континента. В прошлом году фирма построила новое помещение, ну и… как я уже сказал, считайте, что в долгу как в шелку.

— Я вам очень обязан.

— Пустое. Вы ведь знаете, что собирать такие сведения не по моей части. Но я поставил себе за правило выискивать все, что вам интересно. Мы всегда можем получить информацию.

— Мой милый Джепп, что я стал бы делать без вас!

— О, можете быть спокойны! Всегда рад услужить старому другу. В старину вам, бывало, перепадали от меня недурные дела, а?

Я сообразил, что таким образом Джепп выражает Пуаро свою признательность за то, что тот распутал многие дела, оказавшиеся не по зубам инспектору.

— Да, добрые были времена.

— Я и сейчас порой не прочь поболтать с вами. Может, ваши методы и устарели, но голова у вас работает как надо.

— Ну, а последний мой вопрос? Насчет доктора Мак Эллистера?

— А, этот-то! Он по дамской части. Только не гинеколог. Он лечит нервы. Предписывает спать среди пурпурных стен и под оранжевым потолком, толкует о каком-то либидо[140] — и не велит его обуздывать. По-моему, он порядочный шарлатан, ко к дамам у него подход. Они к нему так и льнут. Он часто ездит за границу, кажется, ведет еще какую-то медицинскую работу в Париже.

— Что еще за доктор Мак Эллистер? — изумился я. Эта фамилия была мне совершенно незнакома. — Откуда он взялся?

— Доктор Мак Эллистер — дядя капитана Челленджера, — пояснил Пуаро. — Помните, он говорил о своем дяде-докторе.

— Ох, и дотошный же вы человек! — воскликнул я. — Вы что, решили, что он оперировал сэра Мэтью?

— Он не хирург, — заметил Джепп.

— Mon ami, — возразил Пуаро. — Я люблю до всего допытываться. Эркюль Пуаро хорошая ищейка, а хорошая ищейка всегда идет по следу. В том прискорбном случае, когда след пропадает, она обнюхивает все вокруг в поисках чего-нибудь не очень приятного. Таков и Эркюль Пуаро. И часто — ох как часто! — он находит.

— Наша профессия не из приятных, — заметил Джепп. — Это стильтон?[141] Не возражаю… Нет, неприятная профессия. А вам еще хуже, чем мне: вы ведь не официальное лицо — вам куда чаще доводится пролезать тайком.

— Я не маскируюсь, Джепп. Я никогда не маскировался.

— Да вам бы и не удалось, — воскликнул Джепп, — вы ведь единственный в своем роде! Кто раз увидел — в жизни не забудет.

Пуаро взглянул на него с сомнением.

— Только шутка, — пояснил Джепп. — Не обращайте внимания. Стаканчик портвейну?

Вечер протекал в полном согласии. Вскоре мы погрузились в воспоминания. Один случай, другой, третий…

Мне, признаться, было приятно вспомнить прошлое. Добрые были деньки. Каким старым и опытным чувствовал я себя сейчас!

Бедняга Пуаро! Судя по всему, орешек оказался ему не по зубам — у него уже не те силы. Я чувствовал, что он потерпит неудачу и что убийца Мегги Бакли выйдет сухим из воды.

— Мужайтесь, друг мой, — проговорил Пуаро, хлопая меня по плечу. — Еще не все потеряно. И не сидите с похоронным видом, прошу вас.

— Не беспокойтесь. Со мной все в порядке.

— Со мною тоже. И с Джеппом.

— Мы все в полном порядке, — радостно возвестил Джепп.

И мы расстались, весьма довольные друг другом.

На следующее утро мы вернулись в Сент Лу. Едва мы прибыли в отель, Пуаро позвонил в лечебницу и попросил к телефону Ник.

Внезапно он изменился в лице и чуть не выронил трубку.

— Comment? Что это значит? Повторите, прошу вас.

Минуту или две он молча слушал, потом сказал:

— Да, да, я немедленно приеду.

Он повернулся ко мне; лицо его побледнело.

— И зачем только я уезжал, Гастингс! Боже мой! Зачем я уезжал!

— Что же случилось?

— Мадемуазель Ник опасно больна. Отравление кокаином. Добрались все-таки. Mon Dieu, mon Dieu! Зачем я уезжал?

Глава 17

Коробка шоколадных конфет

По дороге в лечебницу Пуаро не умолкая что-то шептал и бормотал себе под нос. Он не мог простить себе того, что случилось.

— Я должен был предвидеть, — вздыхал он. — Я должен был предвидеть. Хотя что я мог сделать? Ведь я и так принял все меры предосторожности. Она была недосягаема. Кто же ослушался меня?

Нас проводили в комнату на первом этаже, а через несколько минут туда явился доктор Грэхем. Он заметно побледнел и осунулся.

— Все обойдется, — сообщил он. — Можно уже не беспокоиться. Самое трудное было установить, какое количество этой дряни она проглотила.

— Что это было?

— Кокаин.

— Она останется в живых?

— Да, да, она останется в живых.

— Но как это произошло? Как смогли до нее добраться? К ней кого-нибудь впустили? — Пуаро чуть ли не подпрыгивал от возбуждения.

— Никого.

— Не может быть.

— Уверяю вас.

— Но ведь…

— Это была коробка шоколадных конфет.

— О sacre![142] Я же ей говорил, чтобы она не ела ничего, кроме того, что ей дают в больнице.

— Мне об этом неизвестно. Шоколадные конфеты — большой соблазн для девушки. Слава Богу, что она съела всего одну.

— Они все были отравлены?

— Нет, не все. Одну съела мисс Бакли, в верхнем слое были обнаружены еще две. Все остальные были совершенно безвредны.

— Как был положен яд?

— Чрезвычайно примитивным способом. Разрезали конфету пополам, примешивали к начинке кокаин и снова склеивали шоколадом. Дилетантская, так сказать, кустарная работа.

Пуаро горестно вздохнул.

— Ах, если б я знал, если б я знал!.. Могу я повидать мадемуазель?

— Через час, очевидно, сможете, — ответил врач — Не падайте духом, дружище. Она не умрет.

Весь следующий час мы пробродили по улицам Сент Лу. Я изо всех сил старался успокоить Пуаро, доказывая ему, что в конце концов все обошлось, несчастья не случилось.

Но он только качал головой и время от времени повторял:

— Я боюсь, Гастингс, я боюсь…

Он говорил это таким странным тоном, что меня и самого охватил страх.

Неожиданно он схватил меня за руку.

— Послушайте, мой друг. Здесь все не так. Я заблуждался с самого начала.

— Вы хотите сказать, что не деньги…

— Нет, в этом-то я не ошибся. Деньги, конечно, деньги. Я говорю о тех, кого мы подозревали, об этих двоих. Уж слишком здесь все неприкрыто… слишком в лоб… Напрашивается еще какой-то поворот. Определенно здесь должно быть еще что-то.

Внезапно он вскипел.

— Ah! cette petite! Разве я ей не запретил? Разве не сказал: «Не прикасаться ни к чему, принесенному извне»? И она меня ослушалась, меня, Эркюля Пуаро! Мало ей было четыре раза уйти от смерти? Ей захотелось попробовать в пятый! Ah, c'est inoui![143]

Но вот наконец мы вернулись в больницу. Нас почти сразу же проводили наверх.

Ник сидела в постели. Ее зрачки были неестественно расширены, руки судорожно вздрагивали. Она казалась чрезвычайно возбужденной.

— Ну вот вам опять, — прошептала она.

Ее вид тронул Пуаро до глубины души. Он откашлялся и взял ее за руку.

— Ах, мадемуазель, мадемуазель!

— Мне было б ровным счетом наплевать, — сказала она с вызовом. — Пусть бы они меня прикончили. Мне так все опротивело, так опротивело!

— Pauvre petite![144]

— И все-таки что-то во мне восстает против этого.

— Спортивный дух. Вы молодец.

— Как видите, меня не уберегла даже ваша хваленая больница.

— Если б вы повиновались приказу, мадемуазель…

Она взглянула на него с легким удивлением.

— Я так и делала.

— Вам было ясно сказано: не ешьте ничего, принесенного извне.

— Я и не ела.

— А шоколадные конфеты?

— Но это же совсем другое дело. Ведь их прислали вы.

— Как вы сказали, мадемуазель?

— Вы их прислали.

— Я? Никогда. Я ничего подобного не присылал.

— Как же не присылали, если там лежала ваша карточка?

— Что-о?

Ник порывисто повернулась к столику. Сиделка поспешила к ней на помощь.

— Вы ищете ту карточку, которая была в коробке?

— Да, пожалуйста, сестра.

Сиделка вышла. Через минуту она вернулась с карточкой.

— Вот она.

У нас с Пуаро перехватило дыхание. На карточке стояла та же надпись, какую сделал Пуаро, отправляя корзину цветов: «С приветом от Эркюля Пуаро». И росчерк был таким же пышным.

— Sacre tonnerre!

— Вот видите, — укоризненно проговорила Ник.

— Я этого не писал! — воскликнул Пуаро.

— Как?

— И все же, — прошептал Пуаро, — и все же это моя рука.

— Я знаю. Точно такая карточка пришла с оранжевой гвоздикой. Я ни минуты не сомневалась, что конфеты от вас.

Пуаро покачал головой.

— Где уж тут сомневаться! Ах, дьявол! Умный, жестокий дьявол! Додуматься до такого! Нет, он просто гений, он гений, этот человек. «С приветом от Эркюля Пуаро»?! Так просто, но это надо было предусмотреть. А я… не предусмотрел. Я проморгал этот ход.

Ник заметалась на кровати.

— Не надо волноваться, мадемуазель. Вы не виноваты, вы ни в чем не виновны. Это я во всем виноват, я жалкий идиот! Я должен был предвидеть этот ход. Да, да, я должен был его предвидеть.

Пуаро уронил голову на грудь. Он был воплощенное отчаяние.

— Мне, право, кажется… — заговорила сиделка.

Все это время она топталась рядом, неодобрительно поглядывая на нас.

— А? Да, да, я ухожу. Мужайтесь, мадемуазель. Это моя последняя ошибка. Я опозорен, я убит! Меня провели, одурачили, как школьника. Но больше этого не повторится. Нет, не повторится. Даю вам слово. Идемте, Гастингс.

Прежде всего он встретился с сестрой-хозяйкой. Незачем говорить, что она была в отчаянии.

— Нечто невероятное, мосье Пуаро, нечто совершенно невероятное. Чтобы у меня в больнице произошла такая вещь!

Пуаро был само сочувствие и тактичность. Он как мог утешал ее и принялся расспрашивать, при каких обстоятельствах была принесена роковая передача.

Сестра-хозяйка полагала, что об этом следовало бы поговорить с санитаром, дежурившим в то время.

Этот человек, по фамилии Худ, оказался глуповатым, но честным на вид парнем лет двадцати двух. Он нервничал и был напуган, однако Пуаро сумел его успокоить.

— За вами нет никакой вины, — сказал он ласково. — Я просто хочу, чтобы вы подробно рассказали мне, когда и как была принесена эта передача.

Дежурный, казалось, был озадачен.

— Трудно сказать, сэр, — проговорил он, собираясь с мыслями. — Много народу ходит к нам, справляются насчет больных или оставляют им что-нибудь передать.

— Сиделка говорит, что ее принесли вчера вечером, — заметил я — Часов в шесть.

Лицо парнишки прояснилось.

— А, вот теперь припоминаю, сэр. Ее принес джентльмен.

— С худым лицом, со светлыми волосами?

— Волосы светлые… а вот насчет худого лица не скажу.

— Неужели Чарлз Вайз принес бы ее сам? — тихо спросил я Пуаро.

Мне и в голову не пришло, что санитар тоже может знать эту фамилию. Но он вдруг сказал:

— Нет, это был не мистер Вайз. Мистера Вайза я знаю. Тот джентльмен, что приходил, был выше ростом, красивый такой и приехал в большом автомобиле.

— Лазарус! — воскликнул я.

Пуаро метнул на меня предостерегающий взгляд. Я прикусил язык.

— Итак, — проговорил Пуаро, — этот джентльмен приехал в большом автомобиле и оставил передачу. Она предназначалась для мисс Бакли?

— Да, сэр.

— Что же вы с ней сделали?

— Я ее не трогал, сэр. Санитарка унесла ее наверх.

— Это понятно. Однако вы все же притрагивались к коробке, когда брали у джентльмена, не правда ли?

— А! Ну конечно, сэр. Я ее взял и положил на стол.

— На какой стол? Покажите мне его, сделайте милость.

Санитар провел нас в вестибюль. Входная дверь была открыта. Возле нее стоял длинный мраморный стол, на котором лежали письма и свертки.

— Сюда кладут все, что приносят, сэр. А санитарки уж разносят потом по палатам.

— Вы не помните, в какое время была оставлена та передача?

— Наверно, в полшестого, сэр, или чуть-чуть попозже. Помнится, только что пришла почта, а ее всегда приносят около половины шестого. День выдался довольно хлопотливый, много народу перебывало, и цветы приносили, и навещали больных.

— Благодарю вас, — сказал Пуаро — Ну, а теперь нам, очевидно, надо повидаться с той санитаркой, которая относила передачу.

Оказалось, что это одна из стажерок, — крохотное существо с пушистыми волосами, захлебывающееся от возбуждения. Она помнила, что взяла сверток в шесть часов, когда явилась на дежурство.

— В шесть часов, — тихо повторил Пуаро. — Выходит, около двадцати минут он пролежал на столе в вестибюле.

— Простите?

— Нет, ничего, мадемуазель. Продолжайте. Вы отнесли его мисс Бакли?

— Ну да, и не только его. Там была эта коробка, потом еще цветы, душистый горошек, по-моему, от мистера и миссис Крофт. Я взяла все сразу и отнесла. Ах да, для мисс Бакли был еще один пакет, он пришел по почте. И самое чудное, что в нем тоже оказалась коробка конфет.

— Comment? Еще одна коробка?

— Да, прямо совпадение. Мисс Бакли развязала оба свертка и говорит: «Вот жалость-то! Ничего этого мне не разрешают есть». Потом открыла коробки, чтобы посмотреть, одинаковые конфеты или нет, а в одной лежит ваша карточка. Тут мисс Бакли и говорит: «Эта чистая, — на вашу, — а это нечистая. Унесите ее прочь, а то я еще, чего доброго, перепутаю». И вот, нате вам! Ну кто бы мог подумать! Прямо как у Эдгара Уоллеса[145], правда?

Пуаро прервал ее болтовню.

— Две коробки, вы говорите? — сказал он — Кто же прислал вторую?

— Там ничего не было написано.

— Ну, а которую же из них якобы прислал я? Ту, что пришла по почте, или другую?

— Ой, Господи, теперь, наверно, не вспомню. Может, подняться и узнать у мисс Бакли?

— Если вы будете так любезны…

Санитарка бегом поднялась по лестнице.

— Две коробки, — бурчал Пуаро — Вот и разберись тут.

Вернулась запыхавшаяся санитарка.

— Мисс Бакли точно не помнит. Она сначала развернула оба свертка, а потом уж открыла коробки. Но ей кажется, что та коробка не с почты.

— Как вы сказали? — в замешательстве переспросил Пуаро.

— Ту коробку, которая была от вас, прислали не по почте. Во всяком случае, она так думает, хотя и не может сказать наверняка.

— Diable![146] — воскликнул Пуаро, когда мы вышли из больницы — Кто-нибудь может хоть что-то сказать наверняка? В детективных романах — сколько угодно, а вот в жизни, в настоящей жизни, всегда все перепутано. Да что там! Разве я, я сам могу хоть за что-нибудь поручиться? Нет, нет… и тысячу раз нет.

— Лазарус, — проговорил я.

— Да, вот еще сюрприз, не правда ли?

— Вы будете с ним говорить?

— Всенепременно. Мне интересно, как он станет вести себя. Да, кстати, неплохо было бы преувеличить серьезность положения мадемуазель. Ей не повредит, если мы распустим слух, что она на пороге смерти. Вы меня поняли? Мрачное, торжественное лицо… Вот так, восхитительно! Вылитый гробовщик. C'est tout a fait bien[147].

Нам не пришлось долго разыскивать Лазаруса. Он стоял возле отеля, склонившись над капотом своей машины.

Пуаро сразу же направился к нему.

— Вчера вечером, мосье Лазарус, вы оставили коробку шоколадных конфет для мадемуазель, — без предисловий начал он.

Лазарус взглянул на него с некоторым удивлением.

— Ну и что же?

— С вашей стороны это весьма любезно.

— Конфеты, собственно, были не от меня, а от Фреди, от миссис Райс. Она попросила меня их захватить.

— А! Вот как.

— Я ехал на автомобиле, ну и завез, конечно.

— Я понимаю вас.

Наступила довольно продолжительная пауза, после чего Пуаро задал новый вопрос:

— А где сейчас мадам Райс?

— Думаю, что в салоне.

Фредерика пила чай. Когда мы вошли, она с озабоченным видом повернулась к нам и спросила:

— Что это за слухи насчет болезни Ник?

— Весьма загадочная история, мадам. Скажите, вы ей посылали вчера коробку шоколадных конфет?

— Посылала. Ведь она просила меня их купить.

— Она просила вас купить их для нее?

— Ну да.

— Но к ней ведь никого не пускают. Как же вы с ней увиделись?

— Я с ней не виделась. Она мне позвонила.

— О! И что же она вам сказала?

— Спросила, не куплю ли я для нее двухфунтовую коробку фуллеровских конфет.

— И ее голос звучал… еле слышно?

— Нет… вовсе нет. Довольно громко. Только как-то непривычно. Сперва я ее даже не узнала.

— Пока она не назвала себя?

— Да.

— А вы уверены, мадам, что это действительно была ваша подруга?

Фредерика опешила.

— Я… я… а как же? Кто же это еще мог быть?

— Вопрос существенный, мадам.

— Неужели вы думаете…

— Мадам, вы могли бы поклясться, что это был голос вашей подруги, если, конечно, забыть о том, что она назвала свое имя?

— Нет, — медленно ответила Фредерика. — Нет, не могла бы. Голос был совсем не похож. Я решила, что из-за телефона или, может быть, из-за болезни.

— Если бы она не назвала себя, вы бы ее узнали?

— Нет, нет, наверно, не узнала бы. Кто это был, мосье Пуаро? Кто это был?

— Именно это я и стремлюсь узнать.

Его угрюмое лицо, по-видимому, навело ее на тревожные мысли. Она прошептала:

— Ник… разве… что-нибудь случилось?

Пуаро кивнул.

— Она больна, опасно больна. Конфеты были отравлены, мадам.

— Те, что прислала я? Но это невозможно… нет, это невозможно!

— Не так уж невозможно, коль скоро мадемуазель при смерти.

— Боже мой!

Она закрыла лицо руками, а когда снова подняла голову, я увидел, что она бледна как смерть.

— Не понимаю, — пробормотала она, — ничего не понимаю. Все могу понять, только не это. Их не могли отравить. Кроме меня и Джима, к ним никто не прикасался. Вы делаете какую-то ужасную ошибку, мосье Пуаро.

— Не я ее делаю, хотя в коробке и лежала карточка с моей фамилией.

Она растерянно уставилась на него.

— Если мадемуазель Ник умрет… — Пуаро не договорил и сделал угрожающий жест рукой.

Она тихо вскрикнула.

Он повернулся к ней спиной и, взяв меня под руку, направился в гостиную.

— Ничего, ну ровно ничего не понимаю! — воскликнул он, швыряя на стол шляпу. — Хоть бы какой-нибудь просвет! Я словно малое дитя! Кому выгодна смерть мадемуазель? Мадам Райс. Кто покупает конфеты, не отрицает этого, сочиняет небылицы о телефонном звонке, которые не лезут ни в какие ворота? Мадам Райс. Слишком уж просто, слишком глупо. А она не глупа… о нет!

— Да, но тогда…

— Но ведь она кокаинистка, Гастингс. Я убежден, что это так Здесь не может быть никакого сомнения. А в конфетах оказался кокаин. И что значит эта фраза: «Все могу понять, только не это»? Это же надо как-то объяснить! Ну, а лощеный мосье Лазарус — какова его роль? Что ей известно, этой мадам Райс? Она что-то знает. Но мне не удается заставить ее говорить. Она не из тех, кто может проболтаться с перепугу. И все же она что-то знает, Гастингс. Действительно ли ей кто-то звонил, или она это выдумала? И если не выдумала, чей это был голос? Можете мне поверить, Гастингс, все это очень темная история… м-да, очень темная.

— Перед рассветом всегда темнеет, — сказал я, чтобы хоть как-нибудь его утешить.

Он покачал головой.

— А та, вторая коробка, которую прислали по почте? Ее ведь тоже нельзя сбросить со счетов, так как мадемуазель не совсем уверена, в какой был яд. Вот еще досада!

Он тяжело вздохнул.

Я хотел было что-то сказать, но он перебил меня:

— Нет, нет. Довольно с меня пословиц. Я больше не вынесу. И если вы мне друг, истинный, преданный друг…

— Конечно! — воскликнул я с жаром.

— Тогда сходите и купите мне колоду игральных карт.

В первую минуту я оторопел, потом холодно ответил:

— Хорошо.

Я ни минуты не сомневался, что он просто решил меня спровадить под благовидным предлогом.

Однако я ошибся. Заглянув около десяти часов вечера в гостиную, я увидел Пуаро, поглощенного постройкой карточного домика. И тут я вспомнил: это был его испытанный способ успокаивать нервы.

— А, вспомнили, — сказал он, улыбнувшись. — Нужно уметь действовать безошибочно. Эту карту на эту, вот так, каждую точно на свое место, тогда они не рухнут под тяжестью верхних этажей. На втором третий, потом еще выше… Знаете что, Гастингс, идите-ка спать. Оставьте меня наедине с моим карточным домиком. Я прочищаю мозги.

Часов в пять утра меня разбудили, растолкав самым бесцеремонным образом. У моей кровати стоял сияющий Пуаро.

— То, что вы сказали, mon ami, — проговорил он, — было очень верно. Да, да, в высшей степени справедливо. Больше того, просто spirituel![148]

Я щурился от света и спросонок ничего не мог понять.

— Перед рассветом всегда темнеет — вот что вы мне сказали. Темнота и в самом деле сгустилась, но теперь наступил рассвет.

Я посмотрел в окно. Он был совершенно прав.

— Да нет, не там, Гастингс. В голове. Мозги. Рассудок.

Он помолчал, затем тихо произнес:

— Дело в том, Гастингс, что мадемуазель скончалась.

— Что! — крикнул я. Мою сонливость как рукой сняло.

— Тсс… тсс. Да, это так. Не в самом деле, bien entendu[149], но это можно организовать. Всего на двадцать четыре часа. Я договорюсь с доктором и сестрами. Вы меня поняли, Гастингс? Убийца наконец добился своего. Четыре раза он предпринимал бесплодные попытки. Но пятая ему удалась. И теперь мы посмотрим, что произойдет… Это будет очень интересно.

Глава 18

Лицо в окне

События следующего дня припоминаются мне крайне смутно. Как на беду, у меня с самого утра начался приступ лихорадки. С тех пор как я подцепил малярию, приступы бывают у меня в самое неподходящее время.

В результате все, что произошло в этот день, запечатлелось в моей памяти в виде какого-то кошмара, а Пуаро, по временам забегавший в мою спальню, представлялся мне неким фантастическим клоуном, который периодически появляется на арене.

Мне кажется, он Выл наверху блаженства. Его растерянность и отчаяние были неподражаемы. Не знаю, как ему удалось осуществить тот план, в который он посвятил меня на рассвете. Факт тот, что он его осуществил.

Едва ли это было легким делом. Замысел Пуаро от начала до конца строился на обмане и всевозможных увертках. Беспардонная ложь претит натуре англичанина, а Пуаро требовал от посвященных в его план поистине чудовищной лжи.

Прежде всего ему необходимо было обратить в свою веру доктора Грэхема. Заручившись его поддержкой, он должен был обеспечить себе помощь сестры-хозяйки и еще кое-кого из больничных служащих. И это тоже был, конечно, адский труд. По-видимому, Дело решил авторитет доктора Грэхема.

Затем еще оставался начальник полиции со своими полицейскими.

Замыслу Пуаро противостоял весь бюрократический, чиновничий аппарат. И все же ему удалось наконец вырвать согласие у полковника Уэстена. Полковник категорически заявил, что снимает с себя всякую ответственность. Пуаро, и только Пуаро, отвечает за распространение ложных слухов. Пуаро согласился. Он согласился бы на все что угодно, только бы ему не мешали осуществить его план.

Почти весь день я просидел в глубоком кресле, закутав ноги пледом, и дремал. Каждые два-три часа ко мне врывался Пуаро и докладывал о ходе событий.

— Comment çа va, mon ami?[150] Как я вам соболезную. Впрочем, возможно, что все к лучшему. Фарс скорее моя, чем ваша, стихия. Я только что заказал венок — огромный, изумительный венок. Лилии, мой друг, великое множество лилий. «С искренней скорбью. От Эркюля Пуаро». О! Что за комедия!

И он исчез.

— Имел весьма трогательную беседу с мадам Райс, — сообщил Пуаро при очередном набеге на мою спальню. — Вся в трауре, что, кстати, ей весьма к лицу. Ее несчастная подруга! Какая трагедия! Я сочувственно вздыхаю. Она была так весела, так жизнерадостна. Немыслимо представить ее мертвой. Я соглашаюсь. О да, смерть просто насмехается над нами. Старые, никому не нужные остаются, а она забирает таких, как Ник!.. О, la, lа! И я опять вздыхаю.

— Вы прямо наслаждаетесь, — сказал я слабым голосом.

— Du tout[151]. Ведь это часть моего плана. Чтобы успешно разыграть комедию, в нее надо вложить душу. Ну, а покончив с ритуалом, мадам переходит к более насущным делам. Всю ночь ей не давала спать мысль о конфетах. Ведь это невозможно. Невозможно! «Мадам, это возможно, — отвечаю я. — Вы можете познакомиться с результатами анализа». Тогда она спрашивает, и голос ее звучит при этом весьма нетвердо: «Так вы сказали, это был кокаин?» Я подтверждаю. И она говорит: «Ах, Боже мой! Я ничего не понимаю».

— Возможно, так оно и есть.

— Что ей грозит опасность, она отлично понимает. Она умна. Я уже говорил вам. Итак, она в опасности и знает это.

— И все-таки мне кажется, что в первый раз за все время вы не верите в ее виновность.

Пуаро нахмурился и притих:

— Вы угодили в самую точку, Гастингс. Да, у меня такое впечатление, что все как будто поползло по швам. Что было характерно для всех предыдущих покушений? Тонкость, верно? А в этот раз? Какая уж тут тонкость! Все грубо, примитивно. Нет, здесь что-то не так.

Он сел за стол.

— Voila, рассмотрим факты. Есть три варианта. Первый: конфеты, купленные мадам и доставленные в больницу мосье Лазарусом, отравлены. В этом случае виновен либо кто-нибудь из них двоих, либо оба вместе. А телефонный звонок якобы от мадемуазель Ник — явная и примитивная выдумка. Такое толкование напрашивается сразу, оно самое очевидное.

Вариант второй: отравленные конфеты были в другой коробке, той, что пришла по почте. Ее мог прислать кто угодно. Любой из обозначенных в нашем списке, начиная от «А» и до «К». Вы помните, список был очень обширен. Но если именно в этой коробке были отравленные конфеты, то телефонный звонок представляется совершенной бессмыслицей! К чему было тогда усложнять дело еще одной коробкой?

Я обессиленно покачал головой. При температуре тридцать девять градусов любое усложнение кажется ненужным и абсурдным.

— Вариант третий, — предложил Пуаро. — Коробку с отравленными конфетами подсунули вместо доброкачественной, которую купила мадам. В этом случае звонок по телефону — вполне оправданный и остроумный ход. Тогда мадам играет роль — как это говорят у вас? — козла отпущения. Она должна таскать каштаны из огня. Такой вариант наиболее логичен, но, увы, его труднее всего привести в исполнение. Нельзя же быть уверенным, что сможешь подменить конфеты как раз в нужный момент? А что, если дежурный сразу же понесет коробку наверх? Да здесь есть сто и одна случайность, которая может опрокинуть все планы. Нет, это было бы бессмысленной затеей.

— Для всех, кроме Лазаруса, — проговорил я.

Пуаро взглянул на меня.

— Вас лихорадит, друг мой. Поднимается температура?

Я кивнул.

— Поразительно, как даже самый незначительный жар обостряет умственную деятельность. Вы сейчас сделали гениальнейшее по своей простоте замечание. Оно так просто, что даже не пришло мне в голову. А любопытная, однако, вырисовывается ситуация. Мосье Лазарус, сердечный друг мадам, изо всех сил старается накинуть ей петлю на шею! При такой ситуации становятся возможными весьма любопытные вещи. Вот только сложно… очень уж все это сложно.

Я закрыл глаза. Я был доволен, что так отличился, но мне не хотелось думать о сложном. Я хотел спать.

Мне кажется, Пуаро продолжал говорить, но я его уже не слушал. Его голос звучал смутно, убаюкивающе.

В следующий раз я увидел Пуаро уже в конце дня.

— Моя затея обернулась неожиданным барышом для владельцев цветочных магазинов, — заявил Пуаро — Все заказывают венки. Мосье Крофт, мосье Вайз, капитан Челленджер…

Я почувствовал укол совести.

— Послушайте, Пуаро. Ему надо все рассказать. Бедняга с ума сойдет от горя. Так не годится.

— Вы всегда питали к нему слабость, Гастингс.

— Да, он мне нравится. Он очень славный парень. Вы должны посвятить его в тайну.

Пуаро покачал головой.

— Нет, mon ami. Я не делаю исключений.

— Неужели вы хоть на минуту допускаете, что он замешан в эту историю?

— Я не делаю исключений.

— Подумайте, как он страдает.

— Наоборот, я лучше буду думать о радостном сюрпризе, который я ему готовлю. Считать возлюбленную мертвой и обнаружить, что она жива! Неповторимое, потрясающее ощущение.

— Вы упрямый старый черт. Не выдаст он вашего секрета.

— Как знать.

— Он человек чести. Я в этом убежден.

— В таком случае ему еще труднее соблюсти тайну. Соблюдение тайны — искусство, требующее многократной и виртуозной лжи, и больших артистических способностей, и умения наслаждаться этой комедией от всей души. Сумеет он лицемерить, ваш капитан Челленджер? Если он таков, как вы говорите, безусловно, нет.

— Так вы ему не расскажете?

— Я категорически отказываюсь рисковать ради сантиментов. Игра идет не на жизнь, а на смерть, мой друг. К тому же страдания закаляют характер. Во всяком случае, так говорили многие ваши знаменитые проповедники и, если не ошибаюсь, даже один епископ.

Я больше не пытался его уговаривать. Было ясно, что его решение непреклонно.

— К обеду я не стану переодеваться, — бормотал он. — Я ведь раздавленный горем старик. Такова моя роль, понимаете? От моей самоуверенности не осталось и следа. Я сломлен. Я потерпел неудачу. Я почти не притронусь к обеду — все останется на тарелке. Вот как мне это представляется. А в своей комнате я съем несколько бриошей и шоколадных эклеров — если они заслуживают такого названия, — которые я предусмотрительно купил в кондитерской. А вы?

— Пожалуй, надо принять еще хинину, — сказал я грустно.

— Увы, мой бедный Гастингс. Однако мужайтесь, к утру все пройдет.

— Охотно верю. Эти приступы обычно продолжаются не больше суток.

Я не слыхал, как он вернулся. Должно быть, я уснул.

Проснувшись, я увидел, что он сидит за столом и пишет. Перед ним лежал какой-то смятый и расправленный листок бумаги. Я узнал в нем тот самый список от «А» до «К», который Пуаро когда-то составил, а потом смял и отшвырнул.

Он кивнул мне в ответ на мой невысказанный вопрос.

— Да, это тот самый, мой друг, я его восстановил. Теперь я штудирую его под другим углом зрения. Я составляю перечень вопросов, касающихся лиц, которые стоят в моем списке. Вопросы самые разные, часто совсем не связанные с преступлением. Я просто перечисляю факты, неизвестные или непонятные мне, и пытаюсь объяснить их.

— И много вы успели?

— Я кончил. Хотите послушать? У вас достанет сил?

— Конечно. Я чувствую себя гораздо лучше.

— A la bonheur![152] Прекрасно, я прочитаю вам свои записи. Не сомневаюсь, кое-что в них покажется вам ребячеством.

Он откашлялся.

— А. Эллен. — Почему она осталась в доме и не пошла смотреть фейерверк? Судя по словам мадемуазель и высказанному ею удивлению, этот поступок явно необычен. Что, по ее мнению, должно было или могло произойти? Не впустила ли она кого-нибудь (например, «К») в дом? Правда ли то, что она рассказывала о тайнике? Если в доме действительно есть нечто подобное, то почему она не может вспомнить где? (Мадемуазель, кажется, убеждена в обратном, а ведь мадемуазель обязательно должна была бы знать.) Если Эллен солгала, то зачем? Читала ли она любовные письма Майкла Сетона, или ее удивление, когда она узнала о помолвке, было искренним?

Б. Ее муж. — Так ли он глуп, как кажется? Посвящен ли он в то, что известно его жене? (Если ей вообще что-нибудь известно.) Вполне ли он вменяем?

В. Ребенок. — Является ли его интерес к кровопролитию естественным инстинктом, присущим детям этого возраста и развития, или же этот интерес патологичен? Если это патология, не унаследована ли она от одного из родителей? Стрелял ли он когда-нибудь из игрушечного револьвера?

Г. Кто такой мистер Крофт? — Откуда он приехал? Действительно ли он послал по почте завещание? Какую цель он мог преследовать, оставив завещание у себя?

Д. То же, что и предыдущее. — Кто такие мистер и миссис Крофт? Скрываются ли они по какой-либо причине, и если да, то по какой? Имеют ли они какое-нибудь отношение к семейству Бакли?

Е. Мадам Райс — Знала ли она о помолвке Ник и Майкла Сетона? Была ли это всего лишь догадка, или она прочла их переписку? (Во втором случае ей бы стало известно, что мадемуазель — наследница Сетона.) Знала ли мадам Райс, что и она сама наследует имущество мадемуазель? (Последнее мне представляется вероятным. Мадемуазель могла рассказать ей о своем завещании, добавив, возможно, что она от этого немного выиграет.) Есть ли хоть доля правды в намеке Челленджера на то, что Лазарус был увлечен мадемуазель Ник? (Этим можно было бы объяснить известную натянутость в отношениях между двумя подругами, которая, по-видимому, установилась в последние месяцы.) Кто этот «приятель», упомянутый в записке мадам, который снабжает ее наркотиками? Может быть, «К»? Чем объяснить ее недавний обморок? Был ли он вызван чем-нибудь, что она услышала, или же чем-то, что она увидела? Правдив ли ее рассказ о телефонном звонке и просьбе купить шоколад или она беззастенчиво лжет? Что она имела в виду, говоря: «Я все могу понять, только не это»? Если она сама не виновата, то что она скрывает?

— Как видите, — внезапно перебил себя Пуаро, — вопросам, касающимся мадам, буквально нет предела. Она загадка от начала до конца. И это вынуждает меня сделать вывод. Мадам Райс либо сама виновата, либо же знает — или, скажем, думает, что знает, — истинного преступника. Только вот не ошибается ли она? Знает она или просто подозревает? И как мне заставить ее говорить?

Он вздохнул.

— Ну что ж, я возвращаюсь к своему списку.

Ж. Мистер Лазарус — Любопытно, что у меня фактически нет к нему ни одного вопроса, если не считать самого тривиального: не подложил ли он отравленные конфеты? После чего у меня остается всего один, абсолютно не относящийся к делу вопрос. Я все же записал его. Зачем мосье Лазарус предложил пятьдесят фунтов за картину, которая стоит всего двадцать?

— Он хотел оказать Ник услугу, — предположил я.

— Он сделал бы это иначе. Ведь он делец. А дельцы не покупают вещи, которые можно продать только с убытком. Если бы ему хотелось оказать любезность мадемуазель, он одолжил бы ей денег, как частное лицо.

— Как бы там ни было, но это не связано с преступлением.

— Ваша правда… и все-таки мне это очень любопытно. Я ведь изучаю психологию.

Теперь перейдем к 3.

3. Капитан Челленджер. — Почему мадемуазель Ник рассказала ему, что она с кем-то помолвлена? Что ее вынудило? Ведь никому другому она не рассказала. Может быть, он сделал ей предложение? Каковы его отношения с дядей?

— С дядей?

— Да, с доктором Маком Эллистером. К слову сказать, довольно темная личность. Но я продолжаю. Возможно ли, что, прежде чем о гибели Майкла Сетона было объявлено официально, какие-то сведения просочились в адмиралтейство частным порядком?

— Я не совсем понимаю, к чему вы клоните? Пусть даже Челленджер узнал о смерти Сетона раньше всех, все равно это не причина для убийства любимой девушки.

— Вполне согласен. Все, что вы говорите, абсолютно логично. Но я же вам сказал, это всего лишь факты, которые мне хотелось бы выяснить. Я по-прежнему остаюсь ищейкой, которой приходится обнюхивать всякие малоприятные предметы. Однако продолжим.

И. Мосье Вайз. — Как объяснить его слова о фанатической привязанности его кузины к Эндхаузу? Какую цель мог он преследовать, утверждая это? Получил ли он завещание или не получил? Да и вообще, честный он человек или нет?

И, наконец, «К». Точно, здесь остается то же, что прежде, — огромный вопросительный знак. Существует ли он на самом деле или… Mon Dieu! Что с вами, мой друг?

С внезапным криком я вскочил со стула и дрожащей рукой указал на окно.

— Лицо! — закричал я. — Я видел в окне чье-то лицо. Ужасное! Его уже нет, но я его видел!

Пуаро бросился к окну, распахнул его и выглянул наружу.

— Здесь никого нет, — заметил он с сомнением — Вы уверены, что оно вам не почудилось, Гастингс?

— Я убежден. Кошмарное лицо.

— Здесь, правда, есть балкон. Если кому-то захотелось подслушать наш разговор, он без труда мог бы сюда добраться. Что вы имели в виду, когда назвали его лицо ужасным, Гастингс?

— Бледное, с вытаращенными глазами, почти нечеловеческое.

— Это все ваша лихорадка, mon ami. Лицо — допустим. Неприятное лицо — тоже возможно. Но почти нечеловеческое — это уж слишком. У вас создалось такое впечатление, потому что лицо было прижато к стеклу; к тому же вы никак не ожидали его там увидеть.

— Это было ужасное лицо, — упрямо твердил я.

— Оно не показалось вам… знакомым?

— Ни в коем случае.

— Гм… а между тем это вполне возможно. Вы едва ли смогли бы узнать человека при таких обстоятельствах. Интересно, да… очень интересно…

Он задумчиво складывал свои записки.

— По крайней мере одно хорошо. Если даже этот человек подслушивал наш разговор, то, к счастью, мы с вами ни разу не упомянули, что мадемуазель Ник жива и здорова. Что бы он там ни подслушал, этого он все равно не узнал.

— Признайтесь все же, — заметил я, — что результаты вашего, э-э… блестящего маневра до сих пор были несколько огорчительны. Ник мертва, а никаких ошеломляющих событий не последовало.

— Еще рано. Я ведь назначил двадцать четыре часа. Вот завтра, если я не ошибаюсь, кое-что должно произойти. Иначе… иначе — я заблуждаюсь от начала до конца. Существует такая вещь, как почта. Я возлагаю большие надежды на завтрашнюю почту.

Проснувшись утром, я почувствовал, что очень ослабел, но лихорадка прошла. Мне захотелось есть. Мы с Пуаро позавтракали в гостиной.

— Ну-с, — ехидно спросил я, глядя, как он раскладывает полученные письма. — Почта не обманула ваших ожиданий?

Пуаро промолчал. Он только что вскрыл два конверта, и тот и другой явно со счетами. Я отметил, что вопреки привычке мой друг не хорохорится и выглядит довольно угнетенным.

Затем я занялся своими письмами. В первом из них я нашел извещение о спиритическом сеансе.

— Ну что ж, — заметил я, — если остальные пути заведут нас в тупик, придется обращаться к спиритам. Я и то удивляюсь, почему столь редко прибегают к этому способу. Подумайте, душа жертвы возвращается на землю и называет своего убийцу. Чем вам не доказательство?

— Это едва ли помогло бы нам, — рассеянно ответил Пуаро. — Не думаю, что Мегги Бакли знала, кто в нее стрелял. Если бы даже она смогла заговорить, она не сообщила бы нам ничего существенного. Ба! Вот забавно!

— О чем вы?

— Вы говорите мне о голосах с того света, и в ту же минуту я распечатываю это письмо.

Он кинул его на мой конец стола. Письмо было от миссис Бакли. Вот что она писала:

Приход Ленгли

Дорогой мосье Пуаро!

Вернувшись домой, я нашла здесь письмо, написанное моей несчастной девочкой после приезда в Сент Лу. Боюсь, в нем не окажется ничего интересного для вас, но я подумала, что, может быть, вы захотите на него взглянуть.

Благодарю вас за участие, искренне Ваша

Джин Бакли.

Читая вложенное ею письмецо, я почувствовал, что у меня сдавило горло. Письмо было таким будничным, не омраченным даже тенью надвигающейся беды.

Вот что там было написано:

Дорогая мама!

Я жива и здорова, доехала благополучно. До самого Эксетера в вагоне было только двое пассажиров.

Здесь чудесная погода. Ник выглядит здоровой и веселой, пожалуй, чуточку возбуждена, но я все же не понимаю, зачем она прислала мне такую телеграмму. По-моему, ничего бы не случилось, если бы я приехала во вторник.

Пока кончаю. Сейчас мы идем пить чай к соседям. Они австралийцы и снимают здесь флигель. Яше говорит, что они симпатичные зануды. У нее будут гостить миссис Райс и мистер Лазарус. Он торгует предметами искусства. Сейчас я брошу письмо в ящик у калитки, и почтальон успеет его захватить. Завтра напишу еще.

Твоя любящая дочь Мегги.

Р. S. Ник говорит, что у нее все же была причина послать такую телеграмму. После чая она мне расскажет. Она какая-то странная и очень нервничает.

— Голос с того света, — тихо заметил Пуаро — Но он… не говорит нам ровно ничего.

— Ящик возле калитки, — почему-то вдруг вспомнил я. — Это ведь тот самый, в который Крофт якобы опустил завещание.

— Якобы… м-да. Любопытно. Ох как любопытно!

— А в остальных письмах нет ничего интересного?

— Ничего. И это меня очень огорчает, Гастингс. Я брожу в потемках, по-прежнему в потемках. Я ничего не понимаю.

Зазвонил телефон. Пуаро подошел и взял трубку.

В ту же минуту лицо его переменилось. Он держался очень сдержанно, и все же я заметил, что он донельзя взволнован.

Его собственное участие в разговоре сводилось к репликам, по которым совершенно невозможно было догадаться, о чем идет речь.

Но вот, проговорив: «Tres bien. Je vous remercie»[153],— он положил трубку и вернулся ко мне. Его глаза блестели от возбуждения.

— Ну, что я говорил вам, mon ami? События начались.

— Что же случилось?

— Это звонил мосье Вайз. Он сообщает, что сегодня утром получил по почте завещание, подписанное его двоюродной сестрой мисс Бакли и датированное двадцать пятым февраля сего года.

— Что? Завещание?

— Evidemment[154].

— Нашлось-таки!

— И в самый подходящий момент, n'est — се pas?

— Вы думаете, он сказал вам правду?

— То есть не думаю ли я, что все это время он скрывал завещание у себя? Не знаю, дело темное. Одно несомненно: я говорил вам, что если мадемуазель Ник будут считать умершей, начнутся всякие события, и вот вам, пожалуйста, — они начались!

— Поразительно, — сказал я — Вы оказались правы. Это, наверно, то завещание, где Фредерика Райс объявлена наследницей?

— Мосье Вайз ни словом не обмолвился о содержании документа. Он не способен на такое легкомыслие. Все же я думаю, что вряд ли это какое-нибудь другое завещание. Вайз говорит, что оно засвидетельствовано Эллен Уилсон и ее мужем.

— Итак, мы снова возвращаемся к тому же, — заметил я. — Фредерика Райс.

— Загадка!

— Фредерика Райс, — рассеянно пробурчал я про себя. — Красивое имя.

— Да уж получше того, которым окрестили ее друзья. Фреди, — он скорчил гримасу, — се n'est pas jolie… для молодой дамы.

— От Фредерики мало уменьшительных, — пояснил я — Это не то что Маргарет, где их с полдюжины, если не больше: Мегги, Марго, Мэдж, Пегги…

— Верно. Ну что, Гастингс, как ваше настроение? Повеселее стало?

— Что за вопрос! А скажите… вы именно этого и ожидали?

— Мм… не совсем. У меня не было точного плана. Я говорил лишь, что когда мы познакомимся с определенным результатом, то сможем выяснить и средства, при помощи которых этот результат был достигнут.

— Да, — сказал я с уважением.

— О чем это я собирался сказать, как раз когда зазвонил телефон? — задумчиво бормотал Пуаро. — Ах да, насчет письма от мадемуазель Мегги. Мне хочется еще раз взглянуть на него. Помнится, когда я его читал, какая-то фраза показалась мне немного странной.

Я взял письмо и протянул ему.

Он погрузился в чтение, а я расхаживал по комнате и смотрел в окно, наблюдая, как яхты бороздят залив.

Внезапно он вскрикнул. Я вздрогнул и обернулся. Обхватив голову руками, Пуаро раскачивался взад и вперед, являя собой воплощенное отчаяние.

— О-о! — простонал он. — Но я же был слеп… слеп!

— Что случилось?

— Сложно, я вам говорил? Запутано? Mais non. Простота, сама простота. А я, ничтожество, я ничего, ничего не понял.

— Силы небесные, Пуаро, какой же это свет вас вдруг озарил?

— Стойте… стойте… ни слова больше. Я должен собраться с мыслями. Все перестроить в свете этого поразительного открытия.

Он схватил список вопросов и принялся читать его, бесшумно шевеля губами. Раз или два он энергично кивнул.

Потом он отложил листки, откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Я уже начал думать, что он спит.

Но вот он вздохнул и открыл глаза.

— Все так, — сказал он — Все сошлось. Все эти неувязки, приводившие меня в недоумение. Все, что казалось мне несколько неправдоподобным, теперь встало на свои места.

— Иными словами, вам все известно?

— Почти. Все важное. В некоторых отношениях мои выводы были правильны. Кое в чем смехотворно далеки от истины. Однако теперь все прояснилось. Сегодня я посылаю телеграмму с двумя вопросами… хотя ответ на них я знаю и сейчас. Он здесь! — Пуаро постучал себя по лбу.

— Ну, а потом, когда придет ответ? — спросил я с нетерпением.

Он вдруг вскочил.

— Мой друг, вы помните, как мадемуазель Ник говорила, что ей всегда хотелось поставить в Эндхаузе пьесу? Так вот, сегодня в Эндхаузе состоится спектакль. Но режиссером будет Эркюль Пуаро. Для мадемуазель Ник в нем тоже отведена роль.

Внезапно он ухмыльнулся.

— Видите ли, это будет пьеса с привидениями. Да, с привидениями. В Эндхаузе никогда еще не бывало привидения. А нынче оно там появится.

Я открыл было рот, но он перебил меня:

— Нет, больше я вам ничего не скажу. Сегодня мы поставим нашу комедию и установим истину. А пока мне надо бежать. Дела… дела..

И он поспешно вышел.

Глава 19

Пуаро ставит пьесу

Прелюбопытная компания собралась этим вечером в Эндхаузе. Днем я почти не видел Пуаро. Обедал он где-то в городе, а мне оставил записку с просьбой к девяти часам быть в Эндхаузе. Вечерний костюм, добавлял он, необязателен.

Все это было похоже на довольно нелепый сон.

Как только я пришел, меня ввели в столовую, и, оглядевшись, я сообразил, что здесь находятся все лица, включенные Пуаро в его список, начиная от «А» и кончая «И». Отсутствовал лишь «К», по той основательной причине, что подобно миссис Харрис[155], такого человека «отродясь-то не бывало».

Здесь была даже миссис Крофт, полулежавшая в каком-то подобии инвалидного кресла. Она улыбнулась мне и кивнула головой.

— Не ожидали, а? — спросила она весело. — Прямо скажу вам, для меня это большая перемена. Пожалуй, я качну теперь кое-куда выбираться помаленьку. Это все мосье Пуаро придумал. Садитесь тут, капитан Гастингс. Не по душе мне почему-то это дело, да вот мистер Вайз очень уж настаивал.

— Мистер Вайз? — спросил я с некоторым удивлением.

Чарлз Вайз стоял возле камина. Пуаро что-то негромко и серьезно говорил ему.

Я обвел взглядом комнату. Да, здесь собрались все. Впустив меня в дом (я опоздал на минуту или на две), Эллен заняла свое место на стуле возле двери. На другом стуле, напряженно выпрямившись и тяжело сопя, сидел ее супруг. Их сын Альфред крутился около родителей.

Остальные расположились вокруг стола. Фредерика в черном платье, рядом с ней Лазарус, а по другую сторону стола Джордж Челленджер и Крофт. Я сел в сторонке, около миссис Крофт. Но вот, в последний раз кивнув собеседнику, Чарлз Вайз занял место во главе стола, а Пуаро скромно уселся около Лазаруса.

По-видимому, режиссер, как величал себя Пуаро, не собирался играть видную роль в своем спектакле. Вести его предстояло Чарлзу Вайзу, и я с любопытством спрашивал себя, какие же сюрпризы заготовил ему Пуаро.

Молодой адвокат откашлялся и встал. На вид он был такой же, как всегда, бесстрастный, чопорный и сухой.

— Наша сегодняшняя встреча, — заговорил он, — происходит в нарушение всех правил. Однако нас вынуждают к тому особые обстоятельства, при которых произошла смерть моей кузины мисс Бакли. Конечно, будет сделано вскрытие, ибо не приходится сомневаться, что она была отравлена ядом, который ей подсунули. Но это дело полиции, и я не вижу необходимости касаться этих вопросов. Не сомневаюсь, что и полиция предпочтет, чтобы я их не касался.

В обычных случаях волю усопшего объявляют после похорон, однако, идя навстречу настойчивому пожеланию мосье Пуаро, я собираюсь прочесть завещание мисс Бакли до этой печальной церемонии. Точнее, я собираюсь огласить его здесь и сейчас. Вот почему вы все приглашены сюда. Как я только что говорил, обстоятельства чрезвычайны и оправдывают отклонение от прецедента.

Само завещание попало ко мне в руки несколько необычным образом. Хотя оно датировано февралем этого года, я получил его по почте только сегодня утром. Однако оно, бесспорно, написано рукой моей кузины. В этом у меня нет никаких сомнений. И невзирая на то, что документ составлен не по форме, он должным образом засвидетельствован.

Вайз помолчал и снова откашлялся.

Все не сводили глаз с его лица.

Из длинного конверта он вытащил исписанный листок бумаги. Мы увидели, что это обыкновенный почтовый бланк Эндхауза.

— Завещание невелико, — сообщил Вайз. И после приличествующей случаю паузы начал читать:

— «Завещание и последняя воля Магдалы Бакли. Настоящим велю оплатить все расходы, связанные с моими похоронами и погребением. Кузена моего Чарлза Вайза назначаю своим душеприказчиком. Все, чем я владею в день смерти, завещаю Мильдред Крофт в знак благодарности за те ничем не оценимые услуги, которые она оказала моему отцу, Филиппу Бакли.

Подписано: Магдала Бакли.

Свидетели: Эллен Уильсон, Уильям Уильсон».

Я был ошеломлен. Наверное, точно так же были поражены все остальные. Лишь миссис Крофт спокойно и задумчиво кивала головой.

— Все так и есть, — сказала она тихо. — Правда, мне не хотелось особенно болтать… Филипп Бакли жил в Австралии, и если б не я… ну, да ладно, не стоит об этом. Тайна пусть тайной и остается. Хотя она знала — я имею в виду Ник. Наверное, отец ей рассказал. Мы приехали сюда, чтобы взглянуть на это место. Мне всегда было интересно, что же это за Эндхауз, про который нам столько рассказывал Филипп Бакли. И вдруг оказывается, ей, голубушке, про все известно, и она просто не знает, как нас отблагодарить. Сначала она хотела, чтобы мы поселились вместе с ней в доме. Право! Только мы не согласились. Тогда она настояла на том, чтоб мы жили в этом флигеле, но, между прочим, никакой платы с нас не брала, ни пенни. Мы, правда, делали вид, что платим ей, чтоб люди не болтали, да только она все нам возвращала. А теперь еще это! Нет уж, пусть мне не говорят, что нет на свете благодарности! Вот доказательство.

Все были так потрясены, что не могли сказать ни слова. Пуаро взглянул на Вайза.

— Вы слышали что-нибудь об этом?

Вайз покачал головой.

— Я знал, что Филипп Бакли жил в Австралии. Но я никогда не слышал, чтобы он был замешан в какую-нибудь нехорошую историю.

Он вопросительно посмотрел на миссис Крофт.

Та отрицательно покачала головой.

— Нет, вы не вытянете из меня ни слова. Я раньше ничего не говорила и впредь буду молчать. Эта тайна со мной и умрет.

Вайз промолчал. Он лишь постукивал тихонько карандашом по столу.

— Я полагаю, мистер Вайз, — заговорил Пуаро, слегка наклоняясь в его сторону, — что как ближайший родственник вы могли бы оспаривать это завещание. Насколько мне известно, на карту поставлено колоссальное состояние, а когда завещание писалось, его еще и в помине не было.

Вайз холодно посмотрел на него.

— Завещание абсолютно законно. Я и не подумаю оспаривать завещание моей кузины.

— Вы честный малый, — одобрительно сказала миссис Крофт. — Я позабочусь, чтобы вы не пострадали.

Чарлза передернуло от ее щедрого, но несколько бестактного посула.

— Ну, мать, — заговорил мистер Крофт, и, несмотря на все старание скрыть радость, в голосе его прозвучали ликующие нотки. — Вот сюрприз так уж сюрприз! А мне Ник ничего не говорила.

— Славная девочка, — прошептала миссис Крофт, прикладывая к глазам носовой платок. — Как бы мне хотелось, чтобы она могла видеть нас сейчас. Кто знает, может быть, она и видит.

— Возможно, — согласился Пуаро.

И вдруг его осенило.

— Идея! — Он окинул взглядом комнату — Мы как раз очень удобно расположились вокруг стола. Давайте проведем спиритический seance.

— Seance? — переспросила миссис Крофт. — Но, право… — Она была несколько шокирована.

— Да, да, это будет необыкновенно интересно. Ведь Гастингс превосходный медиум. («К чему это он еще меня припутал?» — подумал я.) Нам представляется редкая возможность получить послание из иного мира! Я чувствую, что обстоятельства благоприятны. Вы тоже чувствуете это, Гастингс?

— Да, — отозвался я, решительно вступая в игру.

— Прекрасно, я так и знал. Ну, быстро, свет.

Он проворно вскочил и погасил лампы. Это было так неожиданно, что если бы кто-нибудь и захотел протестовать, то просто не успел бы. К тому же никто из присутствующих, по-моему, еще не оправился от изумления, вызванного завещанием.

В комнате было не совсем темно. Вечер был теплым, окна оставили открытыми, шторы не задернули. И в комнату просачивался слабый свет. Через минуту или две я начал различать смутные очертания мебели. Я не имел ни малейшего понятия, что мне полагается делать, и от души клял Пуаро за то, что он вовремя не дал мне инструкций.

На всякий случай я закрыл глаза и шумно задышал.

Вскоре Пуаро встал и на цыпочках приблизился к моему стулу. Вернувшись на место, он прошептал:

^ — О да, он уже в трансе. Скоро начнется.

Когда сидишь в темноте да еще ждешь чего-то, тебя невольно охватывает невыносимое предчувствие беды. У меня, конечно, просто разыгрались нервы, как, впрочем, и у всех остальных. Но я-то хоть догадывался о том, что должно произойти, мне заранее было известно самое главное, о чем другие и не подозревали.

И все же у меня екнуло сердце, когда я увидел, что дверь в гостиную начала тихо отворяться. Она открывалась совершенно бесшумно, ее, как видно, смазали, и это производило жуткое впечатление. Вот она медленно распахнулась, прошла минута, другая. Нам показалось, что в открытую дверь ворвался порыв холодного ветра. Наверно, это был просто сквозняк или потянуло ветерком из распахнутых окон, но мы ощутили тот леденящий холод, о котором обязательно упоминается во всех рассказах о привидениях.

И вдруг все мы увидели призрак. В дверях белела смутная неясная фигура. Ник Бакли!..

Она двинулась к нам так медленно и бесшумно, словно легко плыла по воздуху, и от этого в самом деле казалась потусторонним существом.

Тут я понял, какой большой актрисы лишился мир. Когда-то ей хотелось поставить в Эндхаузе спектакль и сыграть в нем главную роль. Сейчас она играла эту роль, и я видел, что она упивается ею. Она играла вдохновенно.

Ник подплывала к нам все ближе, и вдруг тишина разорвалась.

Из инвалидного кресла подле меня раздался сдавленный крик. Мистер Крофт издал какой-то звук, напоминавший бульканье. Челленджер испуганно выругался. Вайз, как мне показалось, отодвинулся на своем стуле, а Лазарус, напротив, подался вперед. И лишь Фредерика была безмолвна и неподвижна.

И вдруг нас полоснул пронзительный вопль. Это кричала вскочившая со стула Эллен.

— Это она! Это она к нам воротилась. Ока идет! Убитые, они всегда приходят. Это она! Это она!

Щелкнул выключатель, зажегся свет.

Пуаро смотрел на нас, улыбаясь, как цирковой артист после удачно исполненного номера. А посредине комнаты стояла Ник, закутанная в белое покрывало.

Первой пришла в себя Фредерика. Она нерешительно протянула руку и дотронулась до подруги.

— Ник, ты… живая!

Она сказала это чуть ли не шепотом.

Ник засмеялась и шагнула вперед.

— О да, — ответила она. — Вполне живая. Я очень благодарна вам за то, что вы сделали для моего отца, миссис Крофт. Только боюсь, что вы пока не сможете воспользоваться преимуществами этого завещания.

— О Господи, — шептала миссис Крофт, корчась в своем инвалидном кресле. — Господи! Забери меня отсюда, Берт. Увези меня. Я просто пошутила, дорогая… я пошутила, вот и все. Честное слово.

— Странные шутки, — сказала Ник.

Дверь снова отворилась, и кто-то вошел так тихо, что я даже не услышал его шагов. К моему удивлению, это оказался Джепп. Он мельком кивнул Пуаро, словно отвечая на какой-то вопрос, потом вдруг просиял и шагнул к инвалидному креслу.

— Хелло-ло-ло! — воскликнул он. — Кого я вижу! Старая знакомая! Милли Мертон, собственной персоной. И снова за свое, моя дорогуша?

Не обращая внимания на протестующие вопли миссис Крофт, он повернулся к нам и начал объяснять:

— По части подлогов она не знает себе равных, Милли Мертон. Мы слышали, что, когда они смывались в последний раз, их машина попала в аварию. И что же? Милли снова за свое. Спину сломала, а все не оставляет своих фокусов. Артистка, настоящая артистка.

— Так это завещание поддельное? — воскликнул изумленный Вайз.

— А как по-вашему? — презрительно сказала пик — Неужели вы думаете, что я написала такое дурацкое завещание? Вам я оставила Эндхауз, Чарлз, остальное Фредерике.

При этих словах она перекрестилась, шагнула к подруге, и тут… Да, как раз в это мгновение все и произошло. Над подоконником полыхнул огонь, просвистела пуля, затем послышался еще один выстрел, раздался стон, и за окном что-то упало. В следующую секунду мы увидели, что Фредерика стоит посреди комнаты, а по ее руке стекает тоненькая струйка крови.

Глава 20 «К»

Все это произошло так внезапно, что в первую минуту ни один из нас не мог сообразить, что случилось. Потом Пуаро яростно вскрикнул и бросился к дверям. За ним устремился Челленджер. Вскоре они вернулись, неся на руках безжизненное тело какого-то мужчины. Когда его осторожно опустили в большое кожаное кресло и я увидел его лицо, я невольно вскрикнул:

— Лицо… лицо в окне!

Это был тот самый человек, который накануне вечером заглядывал к нам в комнату. Я сразу узнал его. И понял, что Пуаро был прав, когда назвал преувеличением мои слова о якобы «нечеловеческом» лице.

И все же было в нем нечто такое, что подтверждало мое впечатление. Это было лицо конченого человека, человека, отвергнувшего все человеческое.

Бледное, безвольное, порочное, оно казалось застывшей маской, давно лишенной одухотворенности живого лица. По его щеке ползла струйка крови. Фредерика медленно направилась к креслу.

— Вы ранены, мадам? — спросил Пуаро, становясь между ней и незнакомцем.

Она покачала головой.

— Пустяки, плечо поцарапано.

Мягко отстранив Пуаро, она наклонилась над креслом.

Незнакомец открыл глаза и встретился с ее взглядом.

— Ну, в этот раз я, кажется, добрался до тебя, — глухо и злобно прохрипел он. И вдруг заговорил жалобно, словно ребенок — Ах, Фреди, я ведь не хотел. Я не хотел. Ты всегда со мной по-хорошему…

— Не надо, будет…

Она опустилась на колени.

— Я не хотел…

Он уронил голову и не договорил.

Фредерика взглянула на Пуаро.

— Да, мадам, он мертв, — мягко проговорил мой друг.

Тогда она медленно встала и, продолжая глядеть на умершего, с состраданием коснулась рукой его лба. Потом вздохнула и повернулась к нам.

— Это был мой муж, — сказала она тихо.

— «К», — прошептал я.

Пуаро услышал мой шепот и кивнул.

— Да, я все время чувствовал, что здесь есть «К», — заметил он вполголоса. — Вы помните, я с самого начала говорил.

— Это был мой муж, — повторила Фредерика.

В ее голосе звучала смертельная усталость. Она опустилась в кресло, которое принес ей Лазарус.

— Теперь, пожалуй, я могу все рассказать, — проговорила она — Это был… совершенно опустившийся человек. Наркоман. Он и меня приучил к наркотикам. С того самого дня, как я ушла от него, я что есть сил стараюсь вытравить из себя это. И кажется… теперь почти излечилась. Но это было трудно. Нечеловечески трудно. Вы и представить не можете как! А он не оставлял меня в покое. Откуда-то появлялся, требовал денег, грозил. Он как бы шантажировал меня. Если я не давала денег, он говорил, что застрелится. Он вечно угрожал мне этим. А потом начал грозить, что убьет меня. Он был способен на что угодно. Невменяемый… безумный…

Мне кажется, что это он застрелил Мегги Бакли, — продолжала Фредерика — Он, конечно, не собирался ее убивать. Наверное, он принял ее за меня. Мне, очевидно, не следовало молчать. Но ведь в конце концов все это были лишь догадки. И потом эти странные случаи с Ник… Я решила, что, пожалуй, ошиблась. Мало ли кто мог оказаться виновником. Но вот однажды на столе у мосье Пуаро я вдруг увидела обрывок бумаги, написанный рукой моего мужа. Это был кусочек письма, которое я недавно получила. Тогда я поняла, что мосье Пуаро напал на след. С этого дня мне оставалось только ждать.

Но я до сих пор не понимаю, что получилось с конфетами. Ему незачем было покушаться на Ник. Да я и не пойму, как бы ему это удалось. Тут какая-то загадка.

Она закрыла лицо руками, потом уронила их и с трогательной простотой добавила:

— Вот и все.

Глава 21

На сцене «Л»

К ней быстрыми шагами подошел Лазарус.

— Милая… Милая моя… — пробормотал он.

Пуаро отступил к буфету, налил в стакан вина и подал Фредерике. Она выпила и, улыбаясь, вернула ему стакан.

— Теперь все в порядке, — сказала она. — Так что же… что же мы станем делать?

Она посмотрела на Джеппа, однако инспектор лишь покачал головой.

— Я в отпуске, миссис Райс. Оказываю услугу старому приятелю, и только. А этим делом ведает местная полиция.

Она взглянула на Пуаро.

— А местной полицией ведает мосье Пуаро?

— О, quelle idee, Madame![156] Я только скромный консультант.

— Мосье Пуаро, — сказала Ник, — нельзя ли просто замять это дело?

— Вы этого хотите, мадемуазель?

— Да, хочу. Если на то пошло, эта история касается главным образом меня. А на меня теперь уже не будет покушений.

— Вы правы. На вас больше не будет покушений.

— Вы думаете о Мегги? Но, мосье Пуаро, ее ведь не вернуть. А если вы предадите все это огласке, то лишь заставите безмерно страдать Фредерику, а она этого не заслужила.

— Вы говорите, она этого не заслужила?

— Ох, ну конечно! Я же вам с самого начала говорила, что ее муж мерзавец. Сегодня вы убедились, каков он. Но он ведь умер. Так и кончим на этом. Пусть полицейские ищут убийцу Мегги. Они его не найдут, и дело с концом.

— Итак, замять эту историю. Я верно понял вас, мадемуазель?

— О да, пожалуйста! Ну согласитесь, пожалуйста, ради Бога, согласитесь, милый мосье Пуаро.

Пуаро медленно обвел нас глазами.

— Ну, что вы все скажете?

— Согласен, — сказал я твердо, встретив его взгляд.

— Я тоже, — проговорил Лазарус.

— Лучше и не придумаешь, — одобрил Челленджер.

— Забудем все, что здесь сегодня было, — это весьма решительное заявление исходило от Крофта.

— Еще бы! Вам только этого и надо, — с усмешкой заметил Джепп.

— Не гневайтесь на меня, милочка, — процедила Мильдред, обращаясь к Ник.

Та бросила на нее презрительный взгляд.

— Эллен?

— Мы с Уильямом словечка никому не скажем, сэр. Лишнее болтать — только делу вредить.

— А вы, мосье Вайз?

— Такую историю замять невозможно, — сказал Чарлз Вайз — Все эти факты следует сообщить в надлежащую инстанцию.

— Чарлз! — выкрикнула Ник.

— Мне очень жаль, дорогая. Но я смотрю на это дело с точки зрения закона.

Пуаро вдруг рассмеялся.

— Итак, семеро против одного. Наш славный Джепп соблюдает нейтралитет.

— Я в отпуске, — заявил Джепп с ухмылкой — Я не в счет.

— Семеро против одного. Один только мосье Вайз становится… на сторону закона и порядка! А знаете, мосье Вайз, вы человек с характером!

Вайз пожал плечами.

— Ситуация предельно ясная. Это единственный путь.

— О да, вы честный человек. Eh bien, я примыкаю к меньшинству. Я тоже за правду.

— Мосье Пуаро! — воскликнула Ник.

— Мадемуазель, вы сами втянули меня в это дело. Я занимаюсь им по вашему желанию. Теперь уже вы не заставите меня молчать.

Он угрожающе поднял указательный палец — хорошо знакомый мне жест.

— Садитесь все, я расскажу вам правду.

Повинуясь его властному тону, мы молча сели, выжидательно взирая на него.

— Ecoutes! Вот у меня здесь список — список лиц, как-либо связанных с преступлением. Я обозначил их буквами — последняя буква «К». Эта буква символизировала некое неизвестное нам лицо. «К» — это незнакомец, причастный к преступлению через одного из известных нам лиц. До нынешнего вечера я не знал, кто такой «К», но был уверен, что он существует. События этого вечера доказали мою правоту.

Однако вчера я вдруг понял, что допустил серьезную ошибку. Я сделал одно упущение. И я добавил новую букву к списку. Букву «Л».

— Еще один неизвестный? — не без иронии спросил Вайз.

— Не совсем так. Буквой «К» я обозначил неизвестную нам особу. Если бы появился еще один незнакомец, он просто стал бы вторым «К». Иное дело «Л». «Л» — это человек, который с самого начала должен был попасть в мой список, но не попал туда по недосмотру.

Он наклонился к Фредерике.

— Вы можете не беспокоиться, мадам. Ваш муж не повинен в преступлении. Мадемуазель Мегги была убита «Л».

Пуаро кивнул Джеппу. Тот выступил вперед и заговорил таким тоном, каким, наверно, некогда давал показания в суде.

— Действуя согласно полученной информации, я в начале вечера занял указанный мне пост, для чего тайно проник в дом при содействии мосье Пуаро. Я спрятался за портьерой в гостиной. Когда все собрались в этой комнате, в гостиную вошла некая молодая дама и включила свет. Она направилась к камину и открыла маленькую нишу, находившуюся за панельной обшивкой, которая, как выяснилось, приводилась в движение посредством пружины. Из этой ниши она извлекла револьвер и, держа его в руке, вышла из комнаты. Я последовал за ней и, слегка приоткрыв дверь, наблюдал за ее дальнейшими действиями. В прихожей находились пальто и накидки, оставленные только что пришедшими гостями. Молодая дама тщательно вытерла револьвер платком и опустила его в карман серой накидки, являющейся собственностью миссис Райс…

— Ложь! Все до последнего слова ложь.

Это кричала Ник.

Пуаро указал на нее рукой.

— Voila! — сказал он. — Вот кто был «Л»! Это мадемуазель Ник застрелила свою кузину Мегги Бакли.

— Вы что, с ума сошли? — крикнула Ник. — Зачем мне было убивать Мегги?

— Чтобы унаследовать деньги, оставленные ей Майклом Сетоном! Ее тоже звали Магдала Бакли, и с ней-то он и был помолвлен, а не с вами.

— Вы… вы…

Ее всю трясло, она была не в силах говорить. Пуаро повернулся к Джеппу.

— Вы позвонили в полицию?

— Да, полицейские уже ждут в прихожей. У них есть ордер на арест.

— Да вы тут все сошли с ума! — высокомерно воскликнула Ник.

Она кинулась к Фредерике.

— Фреди, дай мне свои часы… на память, ладно?

Фредерика медленно отстегнула часики и отдала их Ник.

— Спасибо. Ну, а теперь… пожалуй, пора кончать с этой нелепейшей комедией.

— Замысел которой принадлежит вам и постановка также осуществлена вами. Только вам не следовало приглашать на главную роль Эркюля Пуаро. Это была ваша ошибка, мадемуазель, весьма серьезная ошибка.

Глава 22

И последняя

— Вы ждете объяснений?

До чего же мне были знакомы и эта удовлетворенная улыбка, и напускное смирение.

Мы перешли в гостиную. Теперь нас было меньше. Слуги тактично удалились, а Крофтов попросили проследовать в полицию. Остались Фредерика, Лазарус, Челленджер, Вайз и я.

— Eh bien, — начал Пуаро. — Признаюсь, я был одурачен, целиком и полностью одурачен. Как метко говорит ваша пословица, малютка Ник вертела мною как хотела. Ах, мадам, как правы были вы, когда сказали, что ваша подруга умная маленькая лгунья! Ах, как вы были правы!

— Ник всегда лгала, — сдержанно отозвалась Фредерика. — Поэтому я и не верила рассказам о ее чудесных спасениях.

— А я… я — слабоумный! — ей поверил!

— А разве в самом деле ничего такого не было? — спросил я. Должен сознаться, что в голове у меня царил полный сумбур.

— Все ее «случаи» были подстроены — умнейший ход! — чтобы создать нужное впечатление.

— Какое же?

— Что ее жизнь в опасности. Но я забегаю вперед. А всю эту историю, воссозданную мною постепенно и по кусочкам, лучше рассказывать сначала. Итак, живет на свете девушка, по имени Ник Бакли, молодая и красивая, не слишком щепетильная и одержимая фанатической привязанностью к своему дому.

Вайз кивнул.

— Я же вам говорил.

— И были правы. Мадемуазель Ник любила Эндхауз. Но у нее не было денег. Дом заложен. Ей нужны деньги, ей до зарезу нужны деньги, и она никак не может их достать. В Ле Туке она знакомится с молодым Сетоном, и он увлекается ею. Она знает, что он почти наверняка унаследует имущество своего дяди, а дядюшка — миллионер. «Ну — думает она, — взошла моя звезда». Но его увлечение не серьезно. Ему с ней весело, и только. Они встречаются в Скарборо, он катает ее в своем самолете, вдруг… все рушится. Он знакомится с Мегги и влюбляется в нее с первого взгляда.

Мадемуазель Ник потрясена. Ей предпочли — и кого? — кузину Мегги, которую она даже хорошенькой не считала! Но молодой Сетон смотрит на Мегги совсем другими глазами. Для него она единственная на свете. Происходит тайная помолвка. О ней знает, должен знать, только один человек. И этот человек — мадемуазель Ник. Бедняжка Мегги счастлива, что хоть кому-то может открыться. Она, конечно же, читает кузине отрывки из писем жениха. Таким образом мадемуазель узнает о завещании. Это пока что проходит мимо ее внимания. Но застревает в памяти.

И вдруг скоропостижно умирает сэр Мэтью Сетон, и сразу же вслед за тем возникают слухи об исчезновении Майкла Сетона. И в голове нашей молодой леди созревает чудовищный план. Сетону неизвестно, что ее тоже зовут Магдала. Он знает ее только как Ник. Можно не сомневаться, что завещание его предельно неофициально — там названо имя, и все. Но ведь в глазах света Сетон ее приятель! Его имя связывают именно с ней. И если она объявит, что они были помолвлены, это ни в ком не вызовет удивления. Но для того, чтобы ей это удалось, необходимо устранить Мегги.

Бремени у нее в обрез. Она уславливается с Мегги, что та погостит у нее несколько дней. Затем устраивает свои «несчастные случаи». Перерезает шнур от картины. Приводит в негодность тормоза. Что касается валуна, то он, возможно, свалился сам по себе, а она лишь добавила от себя, что находилась в это время на дорожке.

И тут… ей попадается в газете мое имя. Я же говорил вам, Гастингс, Эркюля Пуаро знают все. И у нее хватает наглости сделать меня своим сообщником. Она простреливает шляпку, и пуля падает у моих ног. Восхитительная комедия. И я клюю на эту наживку! Я верю, что ей грозит опасность! Воп. Таким образом она заручается поддержкой очень ценного свидетеля. Я играю ей на руку, предложив вызвать к себе подругу. Воспользовавшись этим, она телеграфирует Мегги, чтобы та приехала днем раньше.

Как ей легко осуществить свой план! Оставив нас за обеденным столом и узнав по радио, что смерть Сетона установлена, она начинает действовать. У нее достаточно времени, чтобы взять письма Сетона к Мегги, просмотреть их и отобрать те, что отвечают ее цели. Затем она прячет их в своей комнате. Ну, а позже она и Мегги оставляют нас любоваться фейерверком и идут в дом. Ник дает кузине свою шаль. Потом она тихонько подкрадывается к ней и стреляет, сразу же бросается в дом и прячет револьвер в тайнике, о котором, как она думает, никто не знает. Потом бежит на второй этаж и ждет там, пока не раздаются голоса. Тело найдено. Теперь ее выход.

Она бросается вниз и выбегает из дверей.

Ах, как она сыграла эту роль!

Неповторимо! Да, что и говорить, спектакль был хоть куда. Горничная Эллен сказала, что в Эндхаузе есть что-то зловещее. Я склонен с нею согласиться. Именно он вдохновил мадемуазель Ник.

— Но что же вышло с этими конфетами? — спросила Фредерика. — Я до сих пор не понимаю, как все это получилось.

— Конфеты были частью все того же плана. Ведь если после смерти Мегги не прекращаются попытки убить Ник, это со всей определенностью доказывает, что Мегги была убита по ошибке. Выждав нужное время, она звонит мадам Райс и просит принести ей коробку шоколада.

— Так это все-таки она звонила?

— В том-то и дело! Самое простое объяснение чаще всего и бывает самым верным! N'est-ce pas? Она немного изменила голос, и дело сделано, сомнение посеяно. Теперь, когда вас спросят, с кем вы говорили, вы уже не сможете ответить с полной уверенностью. Затем приходит коробка, и все опять же очень просто. Она начиняет три конфеты кокаином — кокаин она незаметно принесла с собой в больницу, — съедает одну конфету и заболевает… впрочем, не так уж сильно. Она отлично знает, сколько надо принять кокаина и как преувеличить симптомы отравления.

А тут еще карточка — моя карточка! О! Sapristi![157] Какая дерзость! Взять мою собственную карточку, ту самую, что я прислал с цветами. Просто, не так ли? Но поди угадай…

Мы помолчали, потом Фредерика спросила:

— Зачем она положила револьвер в карман моей накидки?

— Я так и думал, что вы об этом спросите, мадам. Скажите, вам никогда не приходило в голову, что с некоторых пор мадемуазель Ник чувствует к вам неприязнь? Вам не казалось иногда, что она, может быть, вас ненавидит?

— Трудно сказать, — в раздумье проговорила Фредерика. — В наших отношениях не было искренности. Когда-то она, правда, любила меня.

— А что, мосье Лазарус, вы сами понимаете, сейчас не время для ложной скромности, — между вами и мадемуазель Ник были какие-нибудь отношения?

— Да нет, — ответил Лазарус, качая головой. — Одно время я ею немного увлекался. Потом остыл, сам не знаю почему.

— Вот, вот, — проговорил Пуаро, глубокомысленно качая головой. — В этом была ее трагедия. Ею увлекались… и остывали. Вместо того чтобы влюбиться в нее еще сильней, вы полюбили ее подругу. И тогда она возненавидела мадам за то, что у нее есть опора — богатый поклонник. Зимой, когда она писала завещание, она хорошо относилась к подруге. Но позже все переменилось.

Теперь она вспомнила об этом завещании. Она ведь не знала, что Крофты его перехватили, что оно не дошло до места назначения. У мадам — во всяком случае, в глазах света — появилась причина желать ее смерти. Поэтому мадемуазель Ник и позвонила мадам, попросив ее купить шоколадные конфеты. Сегодня вечером здесь было бы оглашено завещание, где основной наследницей названа мадам… а чуть попозже в кармане у нее нашли бы револьвер, тот самый, из которого была убита Мегги Бакли. А если б его нашла сама мадам, она могла очернить себя, сделав попытку от него избавиться.

— Как она, должно быть, ненавидела меня! — прошептала Фредерика.

— Да, мадам. Вы обладали тем, что ей было не дано: даром завоевать, и сохранить любовь.

— Я, очевидно, глуп, — вмешался Челленджер, — но до меня все еще не доходит, что вышло с завещанием?

— Вот как? Ну что же, сейчас я объясню, хотя это уже совсем другая и, кстати, очень несложная история. Крофты скрываются от полиции. Мадемуазель Ник предстоит операция. У нее нет завещания. Крофты решают рискнуть. Они убеждают ее написать завещание и обещают отправить его по почте. Теперь, если с мадемуазель что-то случится… если она умрет… они заменят ее завещание мастерски сделанной фальшивкой, в которой будет сказано, что мадемуазель отказывает все свое имущество миссис Крофт, и будет ссылка на Австралию и на Филиппа Бакли, который, как известно Крофтам, бывал в этой стране.

Но операция проходит благополучно, и фальшивка оказывается бесполезной. Во всяком случае, на время. Затем начинаются покушения на жизнь мадемуазель. Крофты снова навостряют уши. Наконец я объявляю, что мадемуазель умерла. Соблазн слишком велик. Крофты немедля отсылают мистеру Вайзу поддельное завещание. К слову сказать, они, конечно, считали ее много богаче, чем она есть на самом деле. Им ведь не было известно, что дом заложен.

— Больше всего мне хотелось бы узнать, мосье Пуаро, — сказал Лазарус, — как вам удалось догадаться? Когда у вас появились первые подозрения?

— Увы, стыдно сказать. Поздно… слишком поздно. Правда, меня и раньше кое-что смущало. Кое-что вызывало сомнения. И прежде всего постоянные несоответствия между тем, что говорила мадемуазель Ник, и тем, что говорили остальные. К несчастью, я каждый раз верил ей.

Но наступила минута, когда я прозрел. Мадемуазель Ник допустила ошибку. Она переиграла. Когда я посоветовал ей пригласить к себе подругу, она обещала сделать это и скрыла от меня, что мадемуазель Мегги уже приглашена. Ей показалось, что так все будет выглядеть естественнее, но она ошиблась.

Дело в том, что сразу после приезда в Эндхауз Мегги Бакли написала домой письмо, а в письме этом была одна невинная фраза, которая меня озадачила. «…Не понимаю, зачем она прислала мне такую телеграмму. По-моему, ничего бы не случилось, если б я приехала во вторник».

Что значило это упоминание о вторнике? Оно могло значить только одно: Мегги и так, без всякой телеграммы, собралась приехать сюда во вторник. Но в таком случае мадемуазель Ник мне солгала или скрыла от меня правду.

Тут я впервые за все время посмотрел на нее с другой точки зрения. Я взглянул на все ее утверждения критически. Вместо того чтобы принять их на веру, я сказал себе: «А что, если каждый раз лгала именно мадемуазель Ник, а не другие?»

Я сказал себе: «Будем рассуждать проще. Посмотрим, что действительно случилось. Каковы бесспорные факты?» И увидел, что бесспорным является только один факт — убийство Мегги Бакли. И больше ничего! Но кто же мог желать смерти Мегги Бакли?

И тогда я подумал еще об одном: мне вспомнились досужие размышления Гастингса, в которые он пустился за несколько минут до этого. Он говорил, что от имени Маргарет есть много уменьшительных: Мегги, Марго и т. д. И у меня вдруг мелькнула мысль: интересно, а как же полное имя мадемуазель Мегги?

В следующую минуту я понял разом все! Предположим, что ее тоже зовут М а г д а л а. Это фамильное имя, так говорила мне мадемуазель Ник. Стало быть, существуют две Магд алы Бакли. Допустим…

Я перебрал в уме письма Майкла Сетона. Ну что ж, ничего невозможного. Там есть упоминание о Скарборо, — так ведь и Мегги была в Скарборо вместе с Ник. Об этом говорила ее мать.

Кроме того, становилось понятным одно обстоятельство, которое прежде смущало меня. Почему так мало писем? Если уж девушка хранит письма возлюбленного, она хранит их все. Почему она отобрала именно эти? Есть ли в них что-то особенное?

И я вспомнил, что в них ни разу не названо ее имя. Они начинаются по-разному, ко всегда с какого-нибудь ласкового обращения.

В них была и еще одна деталь, которую я должен был заметить сразу, так как она буквально лезла в глаза.

— Какая же?

— А вот какая. Двадцать седьмого февраля мадемуазель Ник делали операцию. Одно из писем Майкла Сетона датировано вторым марта, и там нет ни слова о том, что он встревожен ее болезнью, что он вообще чем-то встревожен. Мне давно следовало понять, что письма были адресованы совершенно другому лицу.

Тогда я просмотрел список своих вопросов. Но на этот раз я рассмотрел их совсем с другой точки зрения.

И за очень немногими исключениями ответы оказались ясными и убедительными. Я ответил и еще на один вопрос, который возник у меня раньше. Зачем мадемуазель Ник купила себе черное платье? Ответ на него мог быть только один — она хотела быть одетой так же, как кузина, дабы красная шаль окончательно довершила их сходство. Такое объяснение правдоподобно и убедительно, а всякое другое — нет. Ибо никакая девушка не станет покупать себе траур, не убедившись в смерти возлюбленного. Это противоестественно.

После этого я поставил собственный спектакль. И случилось то, на что я рассчитывал! Ник Бакли с невероятной горячностью отрицала существование тайника. Она заявила, что в доме его нет. Но если бы тайник существовал — а у Эллен, по-моему, не было никаких причин его выдумывать, — Ник обязательно должна была знать о нем. К тому же почему она так горячилась? Не потому ли, что спрятала в тайнике револьвер с намерением кому-нибудь его подбросить и таким образом обвинить этого человека?

Я дал ей понять, что подозрение падает на мадам. Именно это и отвечало ее расчетам. Как я предвидел, она не удержалась от искушения добавить к остальным еще одно, решающее доказательство. К тому же так было безопаснее и для нее самой. Ведь Эллен в любой момент могла найти тайник и спрятанный в нем револьвер.

Мы все собрались в столовой. Мадемуазель Ник в гостиной одна, ждет своего выхода. Ей кажется, что наступила минута, когда она без всякого риска может взять револьвер из тайника и положить его в карман накидки, принадлежащей мадам. Но на этот раз ока наконец просчиталась…

Фредерика вздрогнула.

— Нет, все-таки я не жалею, что дала ей часы, — сказала она.

— И правильно, мадам.

Она бросила на него быстрый взгляд.

— Вы и об этом знаете?

— А как же Эллен? — вмешался я. — Знала она о чем-нибудь или хотя бы догадывалась?

— Ни о чем. Мы с нею беседовали. Ока решила остаться в тот вечер дома, так как, по ее собственным словам, почувствовала что-то неладное. По-видимому, Ник слишком усердно уговаривала ее пойти поглядеть фейерверк. Эллен догадывалась о неприязни, которую Ник питала к мадам. Эллен сама говорила мне, что она «нутром чуяла недоброе». Правда, она думала, что несчастье случится с мадам. Уж кому-кому, а ей-то отлично был известен нрав ее хозяйки, этой «шалой девчонки», как она выразилась.

— Ну что ж, — тихо сказала Фредерика. — Пусть будет так. Шалая девчонка. Такой она для нас и останется… во всяком случае, для меня.

Пуаро взял ее руку и бережно поднес к губам.

Чарлз Вайз резко выпрямился на стуле.

— Неприятная, крайне неприятная история, — заметил он вполголоса. — Придется, наверное, позаботиться о защитнике.

— Мне кажется, в этом не будет необходимости, — тихо ответил Пуаро — Если, конечно, я не ошибся в своих предположениях.

Он неожиданно повернулся к Челленджеру.

— Ведь вы именно там прячете свой товар, в дамских часиках, верно?

— Я… я… — запинаясь, пробормотал моряк. Он совершенно растерялся.

— Только не старайтесь меня одурачить, разыгрывая рубаху-парня. Если вы провели Гастингса, то со мной это вам не удастся. Между прочим, это дело — я имею в виду торговлю наркотиками, — оно действительно оказалось прибыльным для вас и вашего дядюшки с Гарли стрит?

— Мосье Пуаро!

Челленджер встал.

Мой друг безмятежно взирал на него снизу вверх.

— Ведь вы и есть тот услужливый «приятель». Отрицайте это, если вам угодно. Но вот вам мой совет: если вы не хотите иметь дело с полицией, вам лучше исчезнуть.

И к моему глубочайшему изумлению, Челленджер так и сделал. Его как ветром сдуло. Разинув рот, я глядел ему вслед.

Пуаро рассмеялся.

— Я говорил вам, mon ami. Ваш инстинкт всегда вас подводит. C'est epatant![158]

— Так кокаин… его прятали в часах?.. — начал я.

— Конечно же. Поэтому-то мадемуазель Ник и удалось так легко пронести его в больницу. А так как свой запас она израсходовала на конфеты, то она попросила у мадам ее часики с нетронутой порцией.

— Вы хотите сказать, что она не может без него обойтись?

— Нет, нет, она не наркоманка. Так, иногда, забавы ради. Однако на этот раз у нее была другая цель. На этот раз доза будет вполне достаточной.

У меня перехватило дыхание.

— Неужели?..

— Да, для нее это лучший выход. Лучше уж это, чем веревка палача. Но тсс! Не надо говорить об этом при мосье Вайзе, ибо для него законность и порядок превыше всего. Формально я ничего не знаю. Я могу только догадываться, что там находится, в этих часиках.

— Ваши догадки всегда правильны, мосье Пуаро, — сказала Фредерика.

— Мне пора, — проговорил Чарлз Вайз и вышел. На лице его застыло выражение холодного неодобрения.

Пуаро взглянул на Фредерику, потом на Лазаруса.

— Значит, вы собираетесь пожениться, а?

— И как можно скорее.

— Поверьте мне, мосье Пуаро, — заговорила Фредерика, — я вовсе не такая кокаинистка, как вы считаете. Я уже свела свою порцию до крошечной дозы. А сейчас, когда меня ждет счастье, я смогу, наверное, и вовсе обойтись без часов.

— Надеюсь, что вы будете счастливы, мадам, — мягко сказал Пуаро. — Вам пришлось многое пережить. Но, несмотря ни на что, вы добры и отзывчивы.

— Я постараюсь, чтобы Фредерике было хорошо, — сказал Лазарус. — Дела у меня далеко не блестящи, ко я надеюсь выкарабкаться. А нет — Фредерика согласна и на бедность… вдвоем со мной.

Фредерика улыбнулась и кивнула головой.

— Однако уже поздно, — сказал Пуаро, взглянув на часы.

Мы встали.

— Странный вечер провели мы с вами в этом странном доме, — продолжал Пуаро. — Эллен была права, когда назвала его «недобрый дом».

Он посмотрел на портрет старого сэра Николаса. Потом вдруг взял Лазаруса за руку и отвел в сторону.

— Прошу прощения, — сказал он. — Из всех моих вопросов один все же остался без ответа. Скажите, почему вы предложили за картину пятьдесят фунтов? Я был бы очень рад это узнать, потому что, понимаете… приятно, когда выяснено все до конца.

Некоторое время Лазарус смотрел на моего друга, сохраняя бесстрастное выражение на лице. Потом улыбнулся.

— Видите ли, мосье Пуаро, — сказал он. — Я делец.

— Именно так.

— Картина стоит двадцать фунтов, и ни пенни больше. Я знал, что, если предложу Ник пятьдесят, она тут же заподозрит, что я даю ей слишком мало, и позовет оценщика. Тот, конечно, скажет, что я предложил намного больше, чем она стоит. В следующий раз, когда снова предложу ей продать мне какую-нибудь картину, она уже не станет меня проверять.

— Ну и?..

— Картина, которая висит на противоположной стене, стоит не меньше пяти тысяч фунтов, — сухо ответил Лазарус.

— О! — Пуаро с облегчением вздохнул. — Ну, теперь я знаю все, — сказал он радостно.

УБИЙСТВО ЛОРДА ЭДЖВЕРА

Lord Edgware Dies 1933 © Перевод А. Бураковской

Посвящается д-ру и миссис Кэмпбелл Томпсон

Глава 1

В театре

У людей короткая память. Сейчас уже кажется, что убийство Джорджа Альфреда Сент-Винсент Марша, четвертого барона Эджвера, столь ужаснувшее и взволновавшее общество, произошло давным-давно. Его сменили новые сенсации.

Имя моего друга Эркюля Пуаро никогда не упоминалось публично в связи с этим делом. Должен сказать, что такова была его воля. Он предпочел остаться в тени. Лавры пожинали другие, и это его вполне устраивало. Более того, сам Пуаро был почему-то совершенно убежден в том, что дело это раскрыл не он. Мой друг и сегодня утверждает, что на путь истинный его направила случайно услышанная им фраза, которую произнес на улице какой-то прохожий.

Тем не менее разгадкой тайны мы обязаны гению Эркюля Пуаро. Если бы не он, вряд ли истинный убийца был найден.

Именно поэтому я считаю, что пришла время черным по белому изложить все, что мне известно. Я досконально знаю все детали дела, а кроме того меня — не стану скрывать — просила рассказать о нем одна прелестная дама.

Я часто вспоминаю тот день, когда мы собрались в безупречно убранной гостиной Пуаро, и мой маленький друг, меряя шагами одну и ту же полоску на ковре, наповал сразил нас неопровержимыми доказательствами. Как и Пуаро, я начну свое повествование с театрального представления, которое видел в Лондоне в июне прошлого года.

Весь город был тогда без ума от Карлотты Адамс. Годом раньше она дала несколько выступлений, которые принесли ей огромный успех. Теперь же у нее был трехнедельный ангажемент, и мы присутствовали на предпоследнем выступлении.

Карлотта Адамс, уроженка Америки, обладала изумительным талантом разыгрывать смешные сценки, не пользуясь косметикой, не прибегая к помощи партнеров и без декораций. Она с одинаковой легкостью говорила на любом языке (или заставляла вас так думать). Скетч[159] «Вечер в заграничном отеле» был уморительным. На сцене один за другим появлялись американские туристы, немецкие туристы, английские семьи среднего достатка, дамы сомнительной репутации, обнищавшие русские аристократы, томные и учтивые официанты.

Грустные скетчи сменялись веселыми, и наоборот. На чешку, умирающую в больнице, невозможно было смотреть без комка в горле. Минутой позже вы до слез хохотали над тем, как зубной врач манипулирует над своей жертвой, дружески с ней беседуя.

Заканчивалась программа номером, который Карлотта Адамс назвала «Имитации».

В нем снова проявился ее недюжинный ум. Черты ее лица, совершенно лишенного косметики, как бы растворялись, и перед зрителями вдруг возникало лицо известного политика, или знаменитой актрисы, или светской красавицы. Каждый ее персонаж произносил небольшой монолог, и эти монологи были составлены чрезвычайно тонко. Они подчеркивали все слабости избранных ею людей.

Одной из последних она имитировала Сильвию Уилкинсон — талантливую молодую американскую актрису, хорошо известкую в Лондоне. Номер был продуман замечательно. Банальности, слетавшие с ее уст, наполнялись удивительно мощным чувством, и вам, помимо вашей воли, начинало казаться, что каждое сказанное ею слово обладает глубоким смыслом. Ее голос, изысканно смодулированный, с хрипловатой трещинкой, завораживал. Сдержанные жесты, исполненные непередаваемой значительности, фигура, как бы колеблемая невидимым ветром, и даже полное ощущение редкой физической красоты — как ей это удавалось, я понять не могу!

Я всегда был поклонником несравненной Сильвии Уилкинсон и восторгался ее драматическими ролями, а тем, кто считал, что она красавица, но не актриса, я возражал, что у нее прекрасные сценические способности.

Было немного жутковато слышать этот знакомый, с мрачными провалами голос, который так часто волновал меня, видеть, как медленно сжимаются и разжимаются пальцы ее руки, как разлетаются волосы, когда она откидывала назад голову — этим жестом она всегда заканчивала эмоционально насыщенную сцену.

Сильвия Уилкинсон была одной из тех актрис, которые, выходя замуж, оставляют сцену для того только, чтобы через несколько лет вернуться назад.

Тремя годами раньше она вышла замуж за богатого, но странного лорда Эджвера. По слухам, она оставила его вскоре после свадьбы. Как бы то ни было, через полтора года она уже снималась в Америке, а в этом сезоне появилась в Лондоне, в пьесе, имевшей большой успех.

Наблюдая за умно построенным, хотя и достаточно едким представлением Карлотты Адамс, я вдруг задумался над тем, как к нему относятся люди, которых она имитирует. Льстит ли им такого рода слава — и реклама? Или их раздражает демонстрация самого сокровенного, что у них есть, — профессиональных приемов? Ведь Карлотта Адамс ставила себя в положение фокусника, который говорит о трюках соперника: «Ну, это давно устарело. И делается очень просто. Хотите, покажу?»

Я решил, что если бы объектом такой пародии был я, то она не доставила бы мне никакого удовольствия. Конечно, я бы скрыл раздражение, но был бы очень недоволен. Надо обладать поистине безграничной широтой взглядов и неистощимым чувством юмора, чтобы веселиться, глядя на столь безжалостное разоблачение.

Едва я успел прийти к такому выводу, как изумительный, хрипловатый смех, звучащий со сцены, эхом отозвался позади меня.

Я резко повернулся. Прямо за мной, подавшись вперед, сидела леди Эджвер, больше известная как Сильвия Уилкинсон — предмет происходившего на сцене.

Мне сразу же стало ясно, что я ошибся в своих выводах. В ее глазах сияло выражение удовольствия и восторга, прелестные губы дрожали от смеха.

Когда «имитация» закончилась, она громко зааплодировала, повернувшись к своему спутнику, высокому и красивому, как греческий бог, чье лицо было мне знакомо больше по экрану, чем по сцене. Это был Брайан Мартин, самый популярный в то время киноактер, снимавшийся с Сильвией Уилкинсон в нескольких фильмах.

— По-моему, потрясающе! — сказала леди Эджвер.

Он рассмеялся.

— Сильвия, ты и впрямь в восторге.

— Но ведь она просто молодец! И намного лучше, чем я думала!

Шутливого ответа Брайана Мартина я не расслышал. Карлотта Адамс перешла к следующей имитации.

А то, что случилось позднее, я всегда буду считать очень интересным совпадением.

После театра Пуаро и я отправились ужинать в «Савой».

Неподалеку от нашего столика сидели леди Эджвер, Брайан Мартин и двое незнакомых мне людей. Я указал на них Пуаро, и в этот момент к пустовавшему соседнему столику подошла и заняла свои места еще одна пара. Лицо женщины было мне знакомо, но, как ни странно, я несколько мгновений не мог сообразить, кто она.

И вдруг я понял, что это Карлотта Адамс! Мужчины я не знал. Он был хорошо одет, с жизнерадостным, ко каким-то бесцветным лицом. Я таких недолюбливаю.

Карлотта Адамс была одета в очень простое черное платье. Ее лицо было незапоминающимся — одним из тех подвижных, живых лиц, которые почти все время кого-то изображают. Оно легко принимало чужие черты, но своих, узнаваемых, у него не было.

Я поделился своими наблюдениями с Пуаро. Он внимательно выслушал меня, и, склонив к плечу свою яйцевидную голову, цепким взглядом охватил два столика, к которым я привлек его внимание.

— Стало быть, это и есть леди Эджвер? Да-да, припоминаю, я видел ее на сцене. Она belle femme[160].

— И хорошая актриса.

— Возможно.

— Вы в этом не уверены?

— Видите ли, мой друг, все зависит от обстоятельств. Если она играет главную роль в пьесе и все действие вращается вокруг нее, тогда она играет хорошо. Но я сомневаюсь, что она может сыграть как надо маленькую роль или даже то, что называют характерной ролью. Пьеса должна быть написана о ней и для нее. Мне кажется, что она принадлежит к тем женщинам, которых интересуют только они сами.

Он помолчал и неожиданно добавил:

— Таких людей всю жизнь караулит несчастье.

— Несчастье? — удивленно переспросил я.

— Кажется, я удивил вас, mon ami[161]. Да, несчастье. Потому что такая женщина видит только одно — себя. Она не замечает горя и бед, которые ее окружают, тех противоборствующих идей и поступков, которые составляют жизнь. Нет, они видят только свою дорогу. Поэтому рано или поздно их постигает несчастье.

Мне стало интересно. Честно говоря, я бы до такого вряд ли додумался.

— Ну а другая? — спросил я.

— Мисс Адамс?

Пуаро перевел взгляд на ее столик.

— А что бы вы хотели о ней услышать? — улыбаясь, спросил он.

— Только то, что вы о ней думаете.

— А разве я сегодня вечером играю роль прорицательницы, которая гадает по ладони и рассказывает, кто есть кто?

— Но у вас это получается лучше, чем у кого-либо другого, — возразил я.

— Как мило, что вы верите в меня, Гастингс. Я тронут. Но разве вам неизвестно, что каждый из нас — загадка, клубок противоположных страстей, желаний и склонностей. Mais oui, c'est vrai[162]. Мы делаем свои маленькие выводы и в девяти случаях из десяти оказываемся неправы.

— Только не Эркюль Пуаро, — сказал я, улыбаясь.

— Даже Эркюль Пуаро! О, я отлично знаю, что вы всегда считали меня тщеславным, но, уверяю вас, я человек скромный.

Я рассмеялся.

— Вы — скромный!

— Совершенно верно. Правда, должен сознаться, что своими усами я действительно немного горжусь. Ничего подобного им я в Лондоне не видал.

— В этом отношении, — сухо отозвался я, — вы можете быть совершенно спокойны. Вторых таких нет. Итак, вы не рискуете вынести суждение о Карлотте Адамс?

— Elle est artiste, — просто ответил Пуаро. — Этим все сказано, не так ли?

— Однако вы не считаете, что ее подстерегает опасность?

— Она нас всех подстерегает, — сурово сказал Пуаро. — Несчастье всегда терпеливо ждет своего часа. А что касается вашего вопроса, то скорее всего мисс Адамс ждет удача. Вы, конечно, заметили, что она еврейка?

Я этого не заметил, но теперь, после слов Пуаро, я увидел, что в ее лице действительно есть что-то семитское. Пуаро кивнул.

— Значит, она удачлива. Хотя следует сказать, что есть такая дорога, на которой и ее может постигнуть несчастье — мы ведь говорим о несчастье.

— Что вы имеете в виду?

— Любовь к деньгам. Таких, как она, любовь к деньгам может лишить благоразумия и осторожности.

— Такое может случиться с каждым, — сказал я.

— Вы правы, но вы или я, во всяком случае, помнили бы об опасности. Мы бы взвешивали за и против. А если человек слишком любит деньги, то все остальное остается как бы в тени.

Его серьезность рассмешила меня.

— Королева цыганок Эсмеральда сегодня в хорошей форме, — поддразнил я его.

— Психология людей очень интересна, — спокойно продолжал Пуаро, — невозможно интересоваться преступлениями, не интересуясь психологией. Профессионала занимает не сам акт убийства, а то, что лежит за ним. Вы меня понимаете, Гастингс?

Я заверил его, что понимаю.

— Я замечал, Гастингс, что, когда мы работаем над каким-нибудь делом вместе, вы всегда побуждаете меня к физическим действиям. Вам хочется, чтобы я измерял отпечатки подошв, разглядывал сигаретный пепел и ползал бы по полу в поисках доказательств. Мне никак не удается убедить вас, что если удобно устроиться в кресле и закрыть глаза, то решить любую проблему становится гораздо легче.

— Только не мне, — сказал я, — когда я удобно устраиваюсь в кресле и закрываю глаза, со мной всякий раз происходит одно и то же.

— Знаю, — кивнул Пуаро, — это странно! В такие минуты мозг должен работать с особой четкостью, а никак не спать. Умственная деятельность — это так интересно, так стимулирует! Функционирование маленьких серых клеточек доставляет интеллектуальное наслаждение. Они, и только они, выводят нас из тумана к правде…

Честно говоря, я всегда переключаю свое внимание на что-нибудь другое, как только Пуаро упоминает о маленьких серых клеточках. Я столько раз о них слышал!

На сей раз мое внимание было направлено на четырех сидевших неподалеку людей, и когда я почувствовал, что монолог Пуаро приближается к концу, то заметил с усмешкой:

— Вы неотразимы, Пуаро. Прелестная леди Эджвер не в силах оторвать от вас взгляда.

— Должно быть, кто-то объяснил ей, кто я такой, — ответил Пуаро, безуспешно напуская на себя скромный вид.

— Скорее, это ваши знаменитые усы, — сказал я, — она потрясена их красотой.

Пуаро нежно коснулся усов рукой.

— Да, они уникальны, — констатировал он. — Ах, мой друг, — цитирую вас — «зубная щетка», которую носите вы — какой это ужас — какое варварство — какое насилие над природой! Ступите на верный путь, пока не поздно, умоляю вас!

— Смотрите-ка, — воскликнул я, пропуская возгласы Пуаро мимо ушей, — она встает! Кажется, она собирается подойти к нам. Брайан Мартин старается ее удержать, но она его не слушает.

И действительно, Сильвия Уилкинсон, поднявшись со своего места, решительно направилась к нашему столику. Пуаро встал и поклонился. Я тоже встал.

— Мосье Эркюль Пуаро? — раздался мягкий, хрипловатый голос.

— К вашим услугам.

— Мосье Пуаро, я хотела бы с вами поговорить. Мне нужно с вами поговорить.

— Прошу вас, мадам, садитесь.

— Нет-нет, только не здесь. Я хочу поговорить с вами конфиденциально. Мы сейчас поднимемся в мой номер.

— Подожди, Сильвия, — возразил очутившийся рядом с ней Брайан Мартин. Он принужденно рассмеялся. — Мы ведь ужинаем. И мосье Пуаро тоже.

Но Сильвию Уилкинсон не так-то легко было сбить с намеченного пути.

— Ну и что? — недоуменно спросила она — Пусть ужин отнесут ко мне наверх. Пожалуйста, Брайан, позаботься об этом. Да, и еще…

Она сделала несколько шагов вслед за мистером Мартином, который отправился выполнять ее поручение, и стала с жаром что-то ему говорить. По тому, как он хмурился и качал головой, мне казалось, что он не хочет с ней соглашаться, но она усилила натиск, и в конце концов он, пожав плечами, уступил.

В продолжение этого разговора она несколько раз взглянула в сторону, где сидела Карлотта Адамс, и я подумал, что, может быть, сказанное ею имеет отношение к мисс Адамс.

Добившись своего, Сильвия с сияющим видом вернулась к нам.

— Пойдемте, — сказала она, одарив ослепительной улыбкой нас обоих.

То, что у нас могли быть другие планы, ей просто не пришло в голову. Она безмятежно направилась к выходу.

— Как удачно я вас здесь встретила, мосье Пуаро, — сказала она, подходя к лифту — Я как раз сидела и думала, что мне делать, и вдруг увидела вас, совсем близко! Тут я и подумала: «Вот кто подскажет мне, что делать».

Она повернулась к лифтеру и бросила:

— Третий.

— Если я могу вам помочь… — начал Пуаро.

— Конечно можете! Мне говорили, что вы самый замечательный человек на свете. Кто-то ведь должен вывести меня из тупика, в котором я очутилась, и я чувствую, что это сделаете вы.

Мы вышли на третьем этаже, проследовали за ней по коридору, и Сильвия Уилкинсон распахнула дверь одного из самых роскошных номеров «Савоя».

Бросив белую меховую накидку на стул и крошечную вечернюю сумочку на стол, она опустилась на другой стул и воскликнула:

— Мосье Пуаро, я должна любым путем отделаться от своего мужа!

Глава 2

За ужином

Пуаро остолбенел, ко быстро пришел в себя.

— Мадам, — сказал он, и глаза его блеснули, — «отделаться от мужа» я вам помочь не могу. Это не моя специальность.

— Конечно, конечно, я знаю.

— Вам нужен адвокат.

— А вот тут вы ошибаетесь. С адвокатами я уже намучилась. И с честными и с жуликами — ни от кого из них толку нет. Они только и знают, что твердят о законах, а чутья у них никакого.

— Вы убеждены в том, что у меня оно есть?

Ока засмеялась.

— Мне о вас говорили, мосье Пуаро, что вы на сто метров под землей видите.

— Comment?[163] На сто метров? Не понимаю.

— Ну, в общем, вы — то, что мне надо.

— Мадам, плохо ли, хорошо ли работает мой мозг… хотя отбросим притворство — он всегда работает хорошо, однако ваше дело не мой genre[164].

— Не понимаю почему. Я должна решить проблему!

— Ах проблему!

— Да, и трудную, — продолжала Сильвия Уилкинсон. — По-моему, вы не из тех, кто боится трудностей.

— Вы очень проницательны, мадам. Но тем не менее за сбор материала для развода я не возьмусь. Это неприятно — се metier Ik[165].

— Дорогой мой, я не прошу вас за кем-то следить. Это бесполезно. Но я должна, должна от него отделаться, и я уверена, что вы сможете подсказать мне, как это сделать.

Несколько мгновений Пуаро медлил с ответом. Когда же он заговорил, в его голосе зазвучали новые ноты.

— Прежде всего скажите мне, мадам, почему вам так необходимо «отделаться» от лорда Эджвера?

Ответ последовал без промедления:

— Ну разумеется потому, что я хочу снова выйти замуж. Какая еще может быть причина?

Ее большие синие глаза взирали на нас простодушно и бесхитростно.

— Почему же вы не разведетесь с ним?

— Вы не знаете моего мужа, мосье Пуаро. Он… он… — она поежилась, — не знаю, как и объяснить. Он странный человек — не такой, как другие.

Немного помолчав, она продолжила:

— Ему вообще нельзя было жениться — ни на ком. Я знаю, о чем говорю. Мне трудно описать его, но он — странный. Знаете, первая жена от него сбежала. Оставила трехмесячного ребенка. Он отказался дать ей развод, и она умерла в бедности где-та за границей. Потом он женился на мне. Но я… меня надолго не хватило. Я его боялась. Поэтому и уехала от него в Штаты. У меня нет оснований для развода, а если бы даже и были, он бы и бровью не повел. Он… он какой-то одержимый.

— Но в Америке есть штаты, где вас бы развели.

— Есть, но такой вариант мне не подходит — я ведь собираюсь жить в Англии.

— В Англии?

— Да.

— А кто тот человек, за которого вы хотите выйти замуж?

— В этом-то все и дело. Герцог Мертонский.

Я едва не вскрикнул. Перед герцогом Мертонским капитулировало несчетное количество мамаш с дочерьми на выданье. Этот молодой человек монашеских наклонностей, ярый католик, по слухам, находился всецело под влиянием своей матери, грозной вдовствующей герцогини. Жизнь он вел самую аскетичную, собирал китайский фарфор и, как говорили, отличался утонченным вкусом. Все были уверены, что женщины его не интересуют.

— Я просто с ума схожу по нему, — проворковала Сильвия. — Он такой необыкновенный, а Мертонский замок такой восхитительный! Наш роман — самый романтичный из всех, какие можно себе представить. И он ужасно красивый — как мечтательный монах.

Она сделала паузу.

— Когда я выйду замуж, то брошу сцену. Она мне будет не нужна.

— А пока что, — сухо сказал Пуаро, — лорд Эджвер преграждает вам путь к осуществлению этой романтической мечты.

— Да, и меня это очень беспокоит — Она откинулась на спинку стула и задумчиво произнесла: — Конечно, если бы мы были в Чикаго, мне стоило бы только пальцем шевельнуть, и он бы исчез, но у вас здесь, по-моему, нанимать кого-то для таких поручений не принято.

— У нас здесь принято считать, — ответил, улыбаясь, Пуаро, — что каждый человек имеет право на жизнь…

— Ну, не знаю. Мне кажется, вы отлично обошлись бы без кое-каких ваших политических деятелей, и лорд Эджвер — поверьте мне — тоже не стал бы большой потерей, скорее наоборот.

В дверь постучали, и официант внес ужин. Сильвия Уилкинсон снова обратилась к нам, не обращая на него ни малейшего внимания:

— Но я не прошу вас убивать его, мосье Пуаро.

— Мерси, мадам.

— Я думала, может быть, вы поговорите с ним — как-нибудь особенно. Сможете убедить его, чтобы он дал мне развод. Я уверена, у вас это получится.

— Боюсь, мадам, вы переоцениваете силу моего воздействия.

— Но что-нибудь вы можете придумать, мосье Пуаро!

Она наклонилась к нему, и ее синие глаза вновь широко распахнулись.

— Вы ведь хотите, чтобы я была счастлива?

Ее голос был мягким, едва слышным и непередаваемо соблазнительным.

— Я хочу, чтобы все были счастливы, — осторожно ответил Пуаро.

— Да, но я не имею в виду всех. Я имею в виду только себя.

— Иначе вы не можете, мадам.

Он улыбнулся.

— Вы считаете меня эгоисткой?

— Я этого не говорил, мадам.

— Но наверное вы правы. Понимаете, я просто не могу быть несчастной! Когда мне плохо, это даже отражается на моей игре. А я буду несчастной, пока он не согласится на развод — или не умрет. На самом деле, — задумчиво продолжала она, — было бы лучше, если бы он умер. Тогда я бы чувствовала себя по-настоящему свободной.

Она взглянула на Пуаро, ожидая поддержки.

— Вы поможете мне, мосье Пуаро, правда? — Она встала, подхватив меховую накидку, и еще раз просительно взглянула на него.

В коридоре раздались звуки голосов. Дверь распахнулась.

— А если вы откажетесь… — сказала она.

— Что тогда, мадам?

Она рассмеялась.

— Тогда мне придется вызвать такси, поехать и пристукнуть его самой.

Смеясь, она скрылась в соседней комнате, а в номер вошли Брайан Мартин — не с кем иной, как с Карлоттой Адамс, ее спутником и той парой, которая ужинала в ресторане с ним и Сильвией Уилкинсон. Их представили нам как мистера и миссис Уилдберн.

— Добрый вечер, — произнес Брайан — А где Сильвия? Я хочу сообщить ей, что мне удалось выполнить ее просьбу.

В дверях спальни, держа в руке тюбик помады, показалась Сильвия.

— Ты ее привел? Чудесно! Мисс Адамс, я в полном восторге от вашего представления! Мы должны, должны познакомиться! Идемте, посидите со мной, пока я буду делать лицо. Не хочу выглядеть такой уродиной.

Карлотта Адамс последовала за ней. Брайан Мартин уселся на стул.

— Итак, мосье Пуаро, — сказал он, — вы тоже попались? Наша Сильвия уже убедила вас, что вы должны отстаивать ее интересы? Соглашайтесь поскорее. Она не понимает слова «нет».

— Возможно, ей его никто не говорил.

— Сильвия очень интересный персонаж, — продолжал Брайан Мартин. Он устроился на стуле поудобнее и лениво пустил сигаретный дым к потолку. — Для нее не существует никаких табу. Нравственность для нее — пустой звук. При этом она вовсе не безнравственна в узком смысле слова, нет! Ока безнравственна широко. Для нее в жизни существует только одно — то, чего хочет Сильвия.

Он рассмеялся.

— Мне кажется, она и убить может — вполне жизнерадостно, и чрезвычайно обидится потом, когда ее поймают и захотят повесить. А поймают ее непременно: она феноменально глупа. Убить для нее-значит приехать на такси, сказать, кто она, и застрелить.

— Интересно, почему вы мне это рассказываете? — тихо осведомился Пуаро.

— Что?

— Вы хорошо знаете ее, мосье?

— Знал.

Он снова засмеялся, и мне показалось, что ему не слишком весело.

— Вы согласны со мной? — повернулся он к остальным.

— О, Сильвия действительно эгоистка, — согласилась миссис Уилдберн, — но актриса такой и должна быть. Если она хочет сохранить себя как личность.

Пуаро молчал, не отрывая глаз от лица Брайана Мартина, и в его взгляде была странная, не вполне понятная мне задумчивость.

В этот момент в комнату вплыла Сильвия, а за ней показалась Карлотта Адамс. Вероятно, Сильвия «сделала себе лицо» (что за странное выражение), каким хотела, но я мог поклясться, что оно оставалось точно таким же, и лучше его «сделать» было невозможно.

Ужинали мы весело, хотя мне порой казалось, что в воздухе носится нечто, не поддающееся моему пониманию.

Сильвия Уилкинсон не относилась к числу тонких натур. Она была молодой женщиной, которая не способна испытывать двух чувств одновременно. Ей захотелось поговорить с Пуаро, и она сделала это без промедления. Теперь она пребывала в прекрасном расположении духа. Я был уверен, что Карлотту Адамс она пригласила к себе под влиянием момента, как ребенок, которого насмешил человек, удачно его копирующий.

Из этого следовало, что «нечто в воздухе» не имело отношения к Сильвии Уилкинсон. К кому же? — задавал я себе вопрос.

Я по очереди вгляделся в гостей. Брайан Мартин? Он, безусловно, вел себя неестественно, но на то он и кинозвезда, сказал себе я. Напыщенный и тщеславный человек, слишком привыкший к позе, чтобы легко с ней расстаться.

А вот Карлотта Адамс вела себя абсолютно естественно — тихая девушка с приятным, ровным голосом. Теперь, когда мне представился случай, я внимательно рассмотрел ее вблизи. Мне показалось, что ей присуще своеобразное обаяние — обаяние незаметности. Оно заключалось в отсутствии каких бы то ни было резких или раздражающих нот. Она мягко сливалась со своим окружением. Внешность у нее тоже была незаметной. Пушистые темные волосы, блеклые голубые глаза, бледное лицо и подвижный, нервный рот. Приятное лицо, но вряд ли бы вы легко узнали его, если бы, скажем, встретили Карлотту Адамс в другом платье.

Судя по всему, благосклонность и комплименты Сильвии доставляли ей удовольствие, в чем нет ничего удивительного, подумал я, и в этот самый момент произошло нечто, заставившее меня изменить свой поспешный вывод.

Карлотта Адамс посмотрела на сидевшую напротив Сильвию, которая отвернулась к Пуаро, и в ее бледно-голубых глазах появилось любопытное, оценивающее выражение. Она внимательно изучала нашу хозяйку, и в то же время я отчетливо читал в ее взгляде враждебность.

Возможно, я ошибся. А может быть, в ней говорила профессиональная зависть. Сильвия была знаменитой актрисой, поднявшейся на самый верх. Карлотта же только начала взбираться по лестнице.

Рассмотрел я и трех других членов нашей компании. Мистер и миссис Уилдберн — что сказать о них? Он был высоким, мертвенно-бледным мужчиной, она пухлой, экспансивной блондинкой. Они производили впечатление состоятельных людей, интересовавшихся всем, что касалось театра. Проще говоря, они не хотели говорить ни о чем другом. Поскольку я возвратился в Англию недавно, они не нашли во мне интересного собеседника, и в конце концов миссис Уилдберн предпочла забыть о моем существовании.

Последним был молодой человек с круглым, добродушным лицом, который вошел в ресторан с Карлоттой Адамс. У меня с самого начала возникли подозрения, что он не так трезв, как хотел бы казаться. Когда он начал пить шампанское, мои подозрения подтвердились.

Он определенно страдал от глубокого чувства вины. Все начало ужина он провел в скорбном молчании. Позднее он излил мне свою душу, явно принимая меня за своего старинного друга.

— Я хочу сказать, — говорил он, — что это не так. Не так, дорогой мой!

Оставляю в стороне некоторую нечленораздельность его речи.

— Я хочу сказать, — продолжал он, — я вас спрашиваю? Вот, например, девушка — прямо скажем — лезет не в свое дело. Все портит. Конечно, я ей ничего этого не говорил. Она не такая. Пуританские, знаете ли, родители… «Мэйфлауэр»[166]… все такое. Да чего там — порядочная девушка! Но я хочу сказать… о чем я говорил?

— Что все непросто, — примирительно сказал я.

— Вы правы, непросто! Непросто! Чтобы здесь поужинать, я занял деньги у своего портного. Золотой человек! Сколько же я ему за эти годы задолжал! Нас с ним это сблизило. Нет ничего дороже истинной близости, правда, дорогой мой? Вы и я. Вы и я. А, собственно, кто вы такой?

— Моя фамилия Гастингс.

— Да что вы! Никогда бы не подумал. Я был уверен, что вас зовут Спенсер Джонс. Дружище Спенсер Джонс. Встретил его в «Итоне и Харроу» и занял пятерку. То есть насколько одно лицо похоже на другое — вот что я хочу сказать! Да если б мы были китайцами, мы бы вообще себя от других не отличали!

Он печально закивал головой, но потом приободрился и выпил еще шампанского.

— И все-таки, — заявил он, — я не негр какой-нибудь!

Эта истина так его обрадовала, что он переключился на более светлые мысли.

— Чаще думайте о хорошем, — принялся убеждать он меня. — Я всегда говорю: чаще думайте о хорошем. Совсем скоро, когда мне стукнет семьдесят или семьдесят пять, я буду богатым человеком. Когда умрет мой дядя. Тогда я смогу заплатить портному.

И на его лице заиграла счастливая улыбка.

Как это ни странно, мне он понравился. У него было круглое лицо и до смешного маленькие усы, как будто кто-то уронил каплю туши на большой лист бумаги.

Я заметил, что Карлотта Адамс поглядывает в его сторону, а когда он заулыбался, она поднялась и сказала, что ей пора.

— Как мило, что вы пришли, — сказала Сильвия — Я обожаю все делать экспромтом, а вы?

— Боюсь, что нет, — ответила мисс Адамс, — я обычно все тщательно продумываю заранее. Это помогает избежать… ненужных волнений.

Что-то в ее тоне мне не понравилось.

— Результаты говорят в вашу пользу, — засмеялась Сильвия. — Давно не испытывала такого удовольствия, как на вашем сегодняшнем представлении.

Лицо мисс Адамс просветлело.

— Вы очень добры, — искренне произнесла она, — честно говоря, мне очень приятно слышать это от вас. Мне необходима поддержка. Она всем нам необходима.

— Карлотта, — произнес молодой человек с черными усами, — протяни тете Сильвии ручку, скажи спасибо и пойдем.

Чеканный шаг, которым он двинулся к выходу, был чудом его волевых усилий. Карлотта быстро пошла за ним.

— Что-что? — удивилась Сильвия — Тут кто-то, кажется, назвал меня тетей Сильвией? Я его не успела рассмотреть.

— Дорогая, — вступила миссис Уилдберн, — не обращайте на него внимания. Какие надежды он подавал в Драматическом обществе, когда учился в Оксфорде! Сейчас в это трудно поверить. Тяжело видеть молодой талант загубленным! Но нам с Чарлзом тоже пора.

И чета Уилдбернов удалилась. Брайан Мартин ушел вместе с ними.

— Итак, мосье Пуаро?

Он улыбнулся ей.

— Eh bien[167], леди Эджвер?

— Бога ради, не называйте меня этим именем! Я хочу его забыть! Вы, должно быть, самый черствый человек в Европе!

— Нет, напротив, я вовсе не черствый.

Пуаро тоже отдал дань шампанскому, даже чрезмерную, подумал я.

— Значит, вы поедете к моему мужу? И уговорите его сделать по-моему?

— Я к нему поеду, — осторожно пообещал Пуаро.

— А если он вам откажет — наверняка так и будет, — вы придумаете что-нибудь очень умное. Все считают вас самым умным человеком в Англии, мосье Пуаро.

— Значит, когда я черствый, мадам, вы упоминаете Европу. Но когда вы хотите похвалить мой ум, то говорите лишь об Англии.

— Если вы это провернете, я скажу о вселенной.

Пуаро протестующе поднял руку.

— Мадам, я ничего не обещаю. Я встречусь с вашим мужем в интересах психологии.

— Мне только приятно, что вы считаете его психом, но умоляю вас: заставьте его — ради меня! Мне так нужна эта новая любовь!

И она мечтательно добавила:

— Представьте только, какую она произведет сенсацию!

Глава 3

Человек с золотым зубом

Через несколько дней, когда мы сели завтракать, Пуаро протянул мне только что распечатанное письмо.

— Взгляните, mon ami, — сказал он. — Что вы об этом думаете?

Письмо было от лорда Эджвера и в сухих официальных выражениях извещало, что Пуаро ждут завтра к одиннадцати часам.

Должен признаться, я был поражен. Я не принял всерьез обещания Пуаро, данного им в веселой и легкомысленной обстановке, и уж никак не предполагал, что он предпринимает для выполнения этого обещания какие-то конкретные шаги.

Мои мысли не были загадкой для Пуаро, обладающего редкой проницательностью, и его глаза засветились.

— Нет-нет, mon ami, это было не только шампанское.

— Я не это имел в виду…

— Нет-нет, вы думали про себя: бедный старичок, на него подействовала обстановка, он раздает обещания, которых не выполнит — и не собирается выполнять. Но, друг мой, обещания Эркюля Пуаро священны!

И он гордо выпрямился, произнося последнюю фразу.

— Конечно, конечно, — поспешил сказать я. — Просто я думал, что вы согласились вследствие… э-э… определенного воздействия.

— Я делаю выводы вне всякой зависимости от того, что вы называете «воздействием», Гастингс. Ни самое лучшее и самое сухое шампанское, ни самая соблазнительная и златокудрая женщина не в состоянии воздействовать на выводы, к которым приходит Эркюль Пуаро. Нет, mon ami, мне стало интересно — вот и все.

— Вам интересен новый роман Сильвии Уилкинсон?

— Не совсем. Ее, как вы говорите, новый роман — явление очень заурядное. Он всего лишь ступень в успешной карьере очень красивой женщины. Если бы у герцога Мертонского не было ни титула, ни состояния, то его сходство с мечтательным монахом совершенно не волновало бы эту даму. Нет, Гастингс, меня интересует психологическая основа. Внутренняя жизнь. Я с удовольствием рассмотрю лорда Эджвера вблизи.

— Неужели вы надеетесь выполнить ее поручение?

— Pourquoi pas?[168] У каждого есть уязвимое место. Психологический интерес вовсе не помешает мне исполнять возложенную на меня задачу. Я люблю упражнять свой ум.

Я было испугался, что сейчас последует монолог о маленьких серых клеточках, но, к счастью, этого не произошло.

— Итак, завтра в одиннадцать мы отправляемся на Риджент-гейт, — сказал я.

— Мы? — Брови Пуаро удивленно поползли вверх.

— Пуаро! — вскричал я. — Неужели вы собираетесь туда один? А как же я?

— Если бы это было преступление, загадочный случай отравления, убийство — то, что обычно приводит вас в трепет… но улаживание спора?..

— Ни слова больше! — решительно заявил я. — Мы едем вместе.

Пуаро тихо рассмеялся, и в этот момент нам доложили о приходе посетителя.

Им, к нашему глубокому удивлению, оказался Брайан Мартин.

При дневном свете он выглядел старше. Он был по-прежнему красив, но красота эта несла на себе печать вырождения. У меня мелькнула мысль, не принимает ли он наркотики. В нем чувствовалось нервное напряжение, которое вполне могло подтвердить мою догадку.

— Доброе утро, мосье Пуаро, — жизнерадостно приветствовал он моего друга. — Я вижу, вы и капитан Гастингс не спешите с завтраком. Это замечательно. Но потом вы, наверное, будете очень заняты.

Пуаро дружески улыбнулся ему.

— Нет, — сказал он, — сейчас я практически ничем важным не занят.

— Оставьте! — засмеялся Брайан. — Скотленд-Ярд не спешит к вам за консультацией? А деликатные расследования для королевской семьи? Вы меня разыгрываете.

— Вы смешиваете реальность с вымыслом, мой друг, — улыбнулся Пуаро. — Уверяю вас, в данный момент я безработный, хотя в пособии пока не нуждаюсь. Dieu merci.

— Значит, мне везет, — снова рассмеялся Брайан — Может быть, вы согласитесь сделать кое-что для меня.

Пуаро пытливо взглянул на него.

— У вас затруднения? — спросил он после недолгого молчания.

— Не знаю, что вам ответить. И да и нет.

На сей раз смех у него получился довольно принужденный. Продолжая внимательно на него смотреть, Пуаро указал на стул. Молодой человек сел. Он очутился напротив нас, поскольку я занял место рядом с Пуаро.

— А теперь, — сказал Пуаро, — нам бы хотелось услышать, что вас тревожит.

Но Брайан Мартин по-прежнему медлил.

— Беда в том, что я не могу сказать все, что следовало бы. — Он поколебался — Это нелегко. Все началось в Америке.

— В Америке? Вот как?

— Я случайно заметил. Ехал в поезде и обратил внимание на одного человека. Некрасивый, маленького роста, в очках, бритый и с золотым зубом.

— О! С золотым зубом!

— Совершенно верно. В этом вся соль.

Пуаро закивал головой.

— Я начинаю понимать. Продолжайте.

— Вот. Я его заметил. Ехал я, кстати, в Нью-Йорк. Через полгода я оказался в Лос-Анджелесе, и там он снова попался мне на глаза. Не знаю, почему, но я его узнал. Однако ничего особенного в этом не было.

— Продолжайте.

— Месяцем позже мне понадобилось съездить в Сиэтл, и не успел я там выйти из вагона, как опять наткнулся на него, только теперь у пего была борода.

— Это становится любопытным.

— Правда? Конечно, я тогда не думал, что это имеет какое-то отношение ко мне, ко когда я снова встретил его в Лос-Анджелесе без бороды, в Чикаго с усами и другими бровями, и в горной деревушке одетого бродягой — тут уж я удивился.

— Естественно.

— И в конце концов… конечно, трудно было в это поверить, но и сомневаться тоже было трудно… я догадался, что за мной следят.

— Поразительно.

— Правда? Тогда я решил в этом убедиться. И точно — где бы я ни был, всегда поблизости болтался этот человек, в разных обличьях. К счастью, я всегда мог узнать его из-за зуба.

— Да, золотой зуб пришелся очень кстати.

— Вот именно.

— Простите, мистер Мартин, но вы когда-нибудь говорили с этим человеком? Спрашивали, почему он вас так настойчиво преследует?

— Нет. — Актер заколебался — Раз или два я хотел к нему подойти, но потом передумал. Мне казалось, что я его просто спугну и ничего не добьюсь. И если бы они узнали, что я его заметил, то пустили бы по моему следу другого человека, которого мне труднее было бы распознать.

— Еп effet[169] — кого-нибудь без этого ценного золотого зуба.

— Совершенно верно. Возможно, я ошибался, но так уж я решил.

— Мистер Мартин, вы только что сказали «они». Кого вы имеете в виду?

— Никого конкретно. Наверное, я не совсем удачно выразился. Но не исключено, что какие-то загадочные «они» действительно существуют.

— У вас есть основания так полагать?

— Нет.

— Вы хотите сказать, что не представляете себе, кто и с какой целью считает нужным вас преследовать?

— Нет. Впрочем…

— Continuez[170],— подбодрил его Пуаро.

— У меня есть одна идея. Но это всего лишь предположение…

— Предположения могут быть весьма полезны, мосье.

— Оно связано с происшествием, случившимся в Лондоне два года назад. Достаточно заурядного, но необъяснимого и хорошо мне памятного. Я много размышлял о нем, и поскольку так и не смог найти ему объяснения, то подумал, что, может быть, эта слежка связана с ним — хотя понятия не имею, как и почему.

— Возможно, мне удастся это понять?

— Да, но, видите ли… — Брайан Мартин вновь заколебался. — Дело в том, что я не могу вам всего рассказать сейчас — разве что через день или два.

Понуждаемый к дальнейшим объяснениям вопросительным взглядом Пуаро, он выпалил:

— Понимаете, это связано с некой девушкой.

— Ah! Parfaitement![171] Англичанкой?

— Да… Как вы догадались?

— Очень просто. Вы не можете рассказать мне всего сейчас, но надеетесь сделать это через день или два. Это означает, что вы хотите заручиться согласием молодой особы. Стало быть, она в Англии. Кроме того, она определенно находилась в Англии в то время, когда за вами следили, потому что, если бы она была в Америке, вы бы обратились к ней тогда же. Следовательно, если последние полтора года она находится в Англии, она скорее всего англичанка. Логично, не правда ли?

— Вполне. А теперь скажите, мосье Пуаро, если я получу ее разрешение, вы займетесь этим делом?

Воцарилось молчание. По всей вероятности, Пуаро мысленно принимал решение. Наконец он произнес:

— Почему вы пришли ко мне прежде, чем переговорили с ней?

— Я подумал… — Он замялся — Я хотел убедить ее, что… нужно все выяснить… и чтобы это сделали вы. Ведь если этим делом займетесь вы, то никто ничего не узнает?..

— Как получится, — спокойно ответил Пуаро.

— Что вы имеете в виду?

— Если это связано с преступлением…

— Нет-нет, уверяю вас…

— Вряд ли вы можете быть уверены. Вы можете просто не знать.

— Но вы займетесь этим — для нас?

— Разумеется — Он помолчал еще и спросил: — Скажите, а этот человек, который за вами следил… сколько ему лет?

— О, совсем немного. Не больше тридцати.

— Вот как! — воскликнул Пуаро. — Потрясающе! Все гораздо интереснее, чем я предполагал!

Я в недоумении посмотрел на него. Брайан Мартин тоже. Боюсь, что мы оба ничего не поняли. Брайан перевел взгляд на меня и вопросительно поднял брови. Я покачал головой.

— Да, — пробормотал Пуаро, — все гораздо интереснее.

— Может быть, он и постарше, — неуверенно сказал Брайан, — но мне показалось…

— Нет-нет, я уверен, что ваше наблюдение верно, мистер Мартин. Очень интересно. Чрезвычайно интересно.

Обескураженный загадочными высказываниями Пуаро, Брайан Мартин замолчал, не зная, как ему вести себя дальше, и решил, что лучше всего будет перевести разговор на другое.

— Забавный вчера получился ужин, — качал он — Сильвия Уилкинсон, должно быть, самая деспотичная женщина на свете.

— Она очень целенаправленна, — сказал Пуаро, — и ничего не видит, кроме своей цели.

— Что вовсе не мешает ей жить, — подхватил Брайан. — Не понимаю, как ей все сходит с рук.

— Красивой женщине многое сходит с рук, — заметил Пуаро, и глаза его блеснули. — Вот если бы у нее был поросячий нос, дряблая кожа и тусклые волосы — тогда бы ей пришлось гораздо хуже.

— Вы, конечно, правы, — согласился Брайан, — по иногда меня это приводит в бешенство. При том, что я ничего не имею против Сильвии. Хотя и уверен, что у нее не все дома.

— А по-моему, она в полном порядке.

— Я не совсем это имел в виду. Свои интересы она отстаивать умеет, и в делах ее тоже не проведешь. Я говорил с точки зрения нравственности.

— Ах, нравственности!

— Она в полном смысле слова безнравственна. Добро и зло для нее не существуют.

— Да, я помню, вы что-то похожее говорили вчера.

— Вы только что сказали: преступление.

— Да, мой друг?

— Так вот, я бы ничуть не удивился, если бы Сильвия пошла на преступление.

— А ведь вы хорошо ее знаете, — задумчиво пробормотал Пуаро — Вы много снимались вместе, не так ли?

— Да. Я, можно сказать, знаю ее как облупленную и уверен, что она может убить, глазом не моргнув.

— Она, наверное, вспыльчива?

— Наоборот. Ее ничем не прошибешь. И если бы кто-то стал ей мешать, она бы его ликвидировала без всякой злости. И обвинять ее не в чем — с точки зрения нравственности. Просто она решила бы, что человек, мешающий Сильвии Уилкинсон, должен исчезнуть.

Последние слова он произнес с горечью, которой прежде не было. Интересно, о чем он вспоминает, подумал я.

— Вы считаете, что она способна на убийство?

Пуаро не спускал с него взгляда.

Брайан глубоко вздохнул.

— Уверен, что да. Может быть, вы вспомните мои слова, и очень скоро… Понимаете, я ее знаю. Ей убить — все равно что чай утром выпить. Я в этом не сомневаюсь, мосье Пуаро.

— Вижу, — тихо сказал Пуаро.

Брайан поднялся со стула.

— Я ее знаю, — повторил он, — как облупленную.

Минуту он постоял, хмурясь, затем продолжил совсем другим тоном:

— Что касается дела, о котором мы говорили, мосье Пуаро, то я с вами свяжусь через несколько дней. Вы возьметесь за него?

Пуаро несколько мгновений молча смотрел на своего посетителя.

— Возьмусь, — произнес он наконец. — Оно кажется мне… интересным.

Последнее слово он произнес как-то странно.

Я спустился с Брайаном Мартином вниз. На пороге он спросил:

— Вы поняли, почему вашему другу было интересно, сколько тому человеку лет? Я имею в виду, что интересного в том, что ему тридцать? Я не понял.

— Я тоже, — признался я.

— Не вижу смысла. Может, он пошутил?

— Нет, — ответил я. — Пуаро так не шутит. Поверьте мне, для него это действительно было важно.

— Почему, мне непонятно, видит Бог. Рад, что вам тоже. Обидно сознавать себя остолопом.

И он ушел. Я вернулся к Пуаро.

— Почему вы так обрадовались, когда он сказал вам, сколько лет его преследователю? — спросил я.

— Вы не понимаете? Бедный Гастингс! — Он улыбнулся и, покачав головой, спросил в свою очередь: — Что вы думаете о его просьбе — в общем?

— Но у нас так мало материала. Я затрудняюсь… Если бы мы знали больше…

— Даже при том, сколько мы знаем, неужели вы не сделали некоторых выводов, mon ami?

Телефонный звонок спас меня от позора, и мне не пришлось признаваться, что никаких выводов я не сделал. Я взял трубку и услышал женский голос, внятный и энергичный:

— Говорит секретарь лорда Эджвера. Лорд Эджвер сожалеет, но он не сможет встретиться с мосье Пуаро завтра утром. У него возникла необходимость выехать завтра в Париж. Он мог бы уделить мосье Пуаро несколько минут сегодня днем, в четверть первого, если его это устраивает.

Я объяснил ситуацию Пуаро.

— Разумеется, мы поедем сегодня, мой друг.

Я повторил это в телефонную трубку.

— Очень хорошо, — отозвался энергичный голос. — В четверть первого сегодня днем.

И в ухе у меня раздался щелчок.

Глава 4

Беседа с лордом Эджвером

Я отправился с Пуаро в дом к лорду Эджверу на Риджент-гейт в состоянии приятного волнения. Хотя я не разделял склонности Пуаро к «психологии», те несколько фраз, которыми леди Эджвер описала своего мужа, возбудили мое любопытство. Мне не терпелось составить о нем собственное мнение.

Хорошо построенный, красивый и чуть мрачноватый дом выглядел очень внушительно. Цветов или каких-нибудь прочих глупостей у его окон не наблюдалось.

Дверь перед нами распахнул вовсе не седовласый пожилой дворецкий, что соответствовало бы фасаду дома, а самый красивый молодой человек из всех, кого я когда-либо видел. Высокий, белокурый, он мог бы служить скульптору моделью для статуи Гермеса[172] или Аполлона[173]. Но несмотря на такую внешность, голос у него был женственно-мягкий, что сразу возбудило во мне неприязнь. Кроме того, он странным образом напомнил мне кого-то, причем виденного совсем недавно, но я никак не мог вспомнить, кого именно.

Мы попросили проводить нас к лорду Эджверу.

— Сюда, пожалуйста.

Он провел нас через холл, мимо лестницы, к двери в конце холла. Открыв ее, он доложил о нас тем самым мягким голосом, который я инстинктивно невзлюбил.

Комната, в которую мы вошли, была чем-то вроде библиотеки. Стены ее скрывались за рядами книг, мебель была темной, простой, но красивой, стулья — с жесткими спинками и не слишком удобные.

Навстречу нам поднялся лорд Эджвер — высокий мужчина лет пятидесяти. У него были темные волосы с проседью, худое лицо и желчный рот. Чувствовалось, что перед нами человек злой и с тяжелым характером. Его взгляд таил в себе что-то непонятное. Да, глаза определенно странные, решил я.

Он принял нас сухо.

— Мосье Эркюль Пуаро? Капитан Гастингс? Прошу садиться.

Мы сели. В комнате стоял холод. Из единственного окошка пробивался слабый свет, и сумрак усугублял ледяную атмосферу.

Лорд Эджвер взял со стола письмо, и я узнал почерк моего друга.

— Мне, разумеется, известно ваше имя, мосье Пуаро. Как и всем.

Пуаро отметил комплимент наклоном головы.

— Но мне не совсем ясна ваша роль в этом деле. Вы написали, что хотели бы видеть меня по просьбе, — он сделал паузу, — моей жены.

Последние два слова он произнес с видимым усилием.

— Совершенно верно, — ответил мой друг.

— Но, насколько я знаю, вы занимаетесь… преступлениями, мосье Пуаро.

— Проблемами, лорд Эджвер. Хотя, конечно, существуют и проблемы преступлений. Но есть и другие.

— Что вы говорите! И какую же из них вы усматриваете в данном случае?

В его словах звучала неприкрытая издевка, но Пуаро оставался невозмутим.

— Я имею честь говорить с вами от имени леди Эджвер. Как вам известно, она хотела бы получить… развод.

— Я прекрасно это знаю, — холодно отозвался лорд Эджвер.

— Она просила меня обсудить этот вопрос с вами.

— Нам нечего обсуждать.

— Значит, вы отказываете ей?

— Отказываю? Разумеется, нет.

Чего-чего, а такого поворота событий Пуаро не ждал. Мне редко приходилось видеть своего друга застигнутым врасплох, но сейчас был тот самый случай. На него смешно было смотреть. Он открыл рот, всплеснул руками, и брови его поползли вверх. Он походил на карикатуру из юмористического журнала.

— Comment? — вскричал он — Что вы сказали? Вы не отказываете?

— Не понимаю, чем я вас так удивил, мосье Пуаро.

— Ecoutez, вы хотите развестись с вашей женой?

— Конечно хочу. И она это отлично знает. Я написал ей.

— Вы написали ей об этом?

— Да. Полгода назад.

— Но тогда я не понимаю. Я ничего не понимаю.

Лорд Эджвер молчал.

— Насколько мне известно, вы в принципе против развода.

— Мне кажется, мои принципы совершенно вас не касаются, мосье Пуаро. Да, я не развелся со своей первой женой. Мои убеждения не позволили мне этого сделать. Второй мой брак, если говорить откровенно, был ошибкой. Когда жена предложила мне развестись, я отказался наотрез. Полгода назад я получил от нее письмо, где она просила меня о том же. Насколько я понял, она собралась снова выйти замуж — за какого-то актера или кого-то еще в этом роде. Мои взгляды к тому времени изменились, о чем я и написал ей в Голливуд. Поэтому мне совершенно непонятно, зачем она послала вас ко мне. Уж не из-за денег ли?

И губы его снова искривились.

— Крайне, крайне любопытно, — пробормотал Пуаро. — Чего-то я здесь совершенно не понимаю.

— Так вот, что касается денег, — продолжал лорд Эджвер. — Я не собираюсь брать на себя никаких финансовых обязательств. Жена оставляет меня по своей воле. Если она хочет выйти замуж за другого, пожалуйста, я дам ей свободу, но я не считаю, что должен ей хотя бы пенни, и она ничего не получит.

— О финансовых обязательствах речи нет…

Лорд Эджвер поднял брови.

— Стало быть, Сильвия выходит за богатого, — насмешливо заключил он.

— Чего-то я здесь не понимаю, — бормотал Пуаро. Ошеломленный, он даже сморщился от напряжения, пытаясь понять, в чем дело. — Леди Эджвер говорила мне, что много раз пыталась воздействовать на вас через адвокатов.

— Это правда, — сухо подтвердил лорд Эджвер — Через английских адвокатов, через американских адвокатов, каких угодно адвокатов, — вплоть до откровенных мошенников. В конце концов, как я уже сказал, она написала мне сама.

— Но прежде вы ей отказывали?

— Да.

— А получив ее письмо, передумали. Что заставило вас передумать, лорд Эджвер?

— Во всяком случае, не то, что я в нем прочитал, — резко ответил он — К тому времени у меня переменились взгляды, вот и все.

— Какая внезапная перемена!

Лорд Эджвер промолчал.

— Какие именно обстоятельства способствовали ей?

— Это мое дело, мосье Пуаро, и я предпочел бы не вдаваться в подробности. Достаточно сказать, что постепенно я пришел к выводу, что действительно лучше будет разорвать этот, — простите за откровенность, — унизительный союз. Мой второй брак был ошибкой.

— То же самое говорит ваша жена, — тихо произнес Пуаро.

— В самом деле?

В его глазах появился странный блеск, который исчез почти мгновенно.

Он встал, давая понять, что встреча закончена, и, прощаясь, немного оттаял.

— Простите, что я потревожил вас так внезапно. Мне необходимо быть завтра в Париже.

— О, не стоит извинений.

— Спешу на распродажу предметов искусства. Присмотрел там маленькую статуэтку — безукоризненная в своем роде вещь. Возможно, немного macabre, но у меня давняя слабость к macabre. Я человек с необычными вкусами.

Снова эта странная улыбка. Я взглянул на книги, стоявшие на ближайшей ко мне полке. Мемуары Казановы, книга о маркизе де Саде, другая — о средневековых пытках.

Я вспомнил, как поежилась Сильвия Уилкинсон, говоря о муже. Она не притворялась. И я задумался над тем, что же представляет из себя Джордж Альфред Сеит-Бинсент Марш, четвертый барон Эджвер.

Он учтиво простился с нами и тронул рукой звонок. Греческий бог — дворецкий поджидал нас в холле. Закрывая за собой дверь в библиотеку, я оглянулся и едва не вскрикнул.

Учтиво улыбающееся лицо преобразилось. Я увидел оскаленные зубы и глаза, полные злобы и безумной ярости.

Теперь мне стало абсолютно ясно, почему от лорда Эджвера сбежали обе жены. И оставалось только поражаться железному самообладанию этого человека, в течение всей беседы с нами сохранявшего спокойствие!

Когда мы достигли входной двери, распахнулась дверь справа от нее. На пороге появилась девушка, которая непроизвольно отпрянула, увидев нас.

Это было высокое, стройное создание с темными волосами и бледным лицом. Ее глаза, темные и испуганные, на мгновение встретились с моими. Затем она, как тень, скользнула обратно в комнату и затворила за собой дверь.

В следующую секунду мы оказались на улице. Пуаро остановил такси, мы уселись в него и отправились в «Савой».

— Да, Гастингс, — сказал он. — Беседа была совсем не такой, как я ожидал.

— Пожалуй. Какой необычный человек этот лорд Эджвер!

И я рассказал, что увидел, когда закрывал дверь в библиотеку. Слушая меня, Пуаро медленно и понимающе кивал.

— Я считаю, он очень близок к безумию, Гастингс. Не удивлюсь, если окажется, что он — скопище пороков и что под этой ледяной внешностью прячутся весьма жестокие инстинкты.

— Нет ничего странного в том, что от него сбежали обе жены!

— Вот именно.

— Пуаро, а вы заметили девушку, когда мы выходили? Темноволосую, с бледным лицом.

— Заметил, mon ami. Молодая леди показалась мне испуганной и несчастной.

Его голос был серьезен.

— Как вы думаете, кто это?

— Да, она выглядела очень испуганной, — медленно сказал я. — Такой дом — мрачное место для молоденькой девушки.

— Вы правы. Однако мы уже приехали, mon ami. Поспешим обрадовать миледи хорошими новостями!

Сильвия была у себя в номере, о чем нам сообщил служащий отеля, в ответ на нашу просьбу позвонивший ей по телефону. Она попросила нас подняться. Мальчик-слуга довел нас до двери.

Отворила ее опрятно одетая пожилая дама в очках и с аккуратно причесанными седыми волосами. Из спальни раздался голос Сильвии, с той самой характерной хрипотцой.

— Это мосье Пуаро, Эллис? Скажи, чтобы он сел. Я только наброшу на себя какие-нибудь лохмотья.

Лохмотьями оказалось прозрачное неглиже, открывавшее больше, чем скрывало. Выйдя к нам, Сильвия нетерпеливо спросила:

— Ну?

— Все в порядке, мадам.

— То есть… как?

— Лорд Эджвер ничего не имеет против развода.

— Что?

Либо ее изумление было искренним, либо она в самом деле была замечательной актрисой.

— Мосье Пуаро! Вы это сделали! С первого раза! Да вы гений! Но как, как вам это удалось?

— Мадам, я не могу принимать незаслуженные комплименты. Полгода назад ваш муж написал вам, что решил согласиться с вашим требованием.

— О чем вы говорите? Написал мне? Куда?

— Насколько я понимаю, вы в то время находились в Голливуде.

— Но я не получала никакого письма! Должно быть, оно затерялось где-то. О Господи, а я все эти месяцы голову себе ломала, чуть с ума не сошла!

— Лорд Эджвер полагает, что вы хотите выйти замуж за актера.

— Правильно. Так я ему написала. — Она улыбнулась, как довольный ребенок, но тут же встревоженно спросила: — Вы ведь не сказали ему про герцога?

— Нет-нет, успокойтесь. Я человек осмотрительный-Это было бы ни к чему, правда?

— Конечно! Мой муж ужасно мелочный. Если бы он узнал, что я выхожу за Мертона, он бы решил, что это для меня слишком жирно, и наверняка постарался бы все испортить. Актер — другое дело. И все равно я удивлена. Очень. А ты, Эллис?

Пока Сильвия разговаривала с Пуаро, ее горничная то исчезала в спальне, то вновь появлялась, собирая разбросанную по стульям одежду. Я думал, что она не прислушивается к беседе, но оказалось, она совершенно в курсе событий.

— Я тоже, миледи. Похоже, лорд Эджвер сильно переменился с тех пор, как мы его знали, — презрительно сказала горничная.

— Похоже, что да.

— Вы не можете понять этой перемены? Она удивляет вас?

— Да, конечно. Но, по крайней мере, мне теперь не надо волноваться. Какая разница, почему он передумал, если он наконец-то передумал?

— Это может не интересовать вас, мадам, но интересует меня.

Сильвия не обратила на слова Пуаро никакого внимания.

— Главное, я теперь свободна!

— Еще нет, мадам.

Она нетерпеливо взглянула на него.

— Ну, буду свободна. Какая разница?

Но Пуаро, судя по выражению его лица, полагал, что разница есть.

— Герцог сейчас в Париже, — сказала Сильвия. — Я должна немедленно дать ему телеграмму. Представляю, что будет с его мамашей!

Пуаро встал.

— Рад, мадам, что все получилось, как вы хотели.

— До свидания, мосье Пуаро, и огромное вам спасибо.

— Я ничего не сделал.

— А кто принес мне хорошие вести? Я ужасно вам благодарна. Правда.

— Вот так! — сказал мне Пуаро, когда мы вышли из номера. — Никого не видит, кроме себя. Ей даже не любопытно, почему письмо лорда Эджвера до нее не дошло! Вы сами видели, Гастингс, как у нее развито деловое чутье. Но интеллекта — ноль! Что ж, Господь Бог не дает всего разом.

— Разве что Эркюлю Пуаро… — ввернул я.

— Веселитесь, мой друг, веселитесь, — невозмутимо отозвался Пуаро, — а я, пока мы будем идти по набережной, приведу в порядок свои мысли.

Я скромно молчал, предоставив оракулу возможность заговорить первым.

— Это письмо, — вновь начал он, когда мы прошли вдоль реки некоторое расстояние, — оно меня интригует. У этой проблемы есть четыре разгадки, мой друг.

— Четыре?

— Да. Первая: письмо пропало на почте. Это в самом деле случается. Но нечасто. Совсем нечасто! Если бы на нем был неверный адрес, оно бы уже давно вернулось к лорду Эджверу. Нет, я не склонен верить такой разгадке, хотя и она может быть верной.

Разгадка вторая. Наша красавица лжет, утверждая, что не получила письмо. Это вполне вероятно. Она, если ей выгодно, может сказать что угодно, любую ложь — и абсолютно искренне. Но я не понимаю, Гастингс, какую выгоду она преследует в данном случае? Если она знала, что он согласен с ней развестись, зачем было посылать к нему меня? Это нелогично!

Разгадка третья. Лжет лорд Эджвер. А если кто-то из них лжет, то скорее он, чем она. Но я не вижу смысла и в этой лжи. Зачем придумывать письмо, якобы посланное полгода назад? Почему бы просто-напросто не отвергнуть мое предложение? Нет, я склонен думать, что он действительно писал ей — хотя почему он вдруг так переменился, я понять не могу.

Таким образом, мы приходим к разгадке четвертой: кто-то похитил письмо. И тут, Гастингс, перед нами открывается область очень интересных предположений, потому что письмо могло быть похищено как в Англии, так и в Америке. Похититель явно не хотел расторжения этого брака, Гастингс. Я бы многое дал, чтобы узнать, что за всей этой историей кроется. А за ней что-то кроется — готов поклясться.

Он помолчал и медленно добавил:

— Что-то, о чем я еще почти не имею представления.

Глава 5 Убийство

Следующим днем было тридцатое июня.

Ровно в половине десятого утра нам передали, что инспектор Джепп ждет нас внизу.

— Ah, се bon Japp, — сказал Пуаро. — Интересно, что ему понадобилось в такую рань?

— Ему нужна помощь, — раздраженно ответил я. — Он запутался в каком-нибудь деле и прибежал к вам.

Я не разделяю снисходительности Пуаро к Джеппу. И не потому даже, что мне неприятна бесцеремонность, с которой он эксплуатирует мозг Пуаро — в конце концов Пуаро любит умственную работу и Джепп ему в какой-то мере льстит. Меня возмущает лицемерие Джеппа, делающего вид, что ему от Пуаро ничего не надо. Я люблю в людях прямоту. Когда я высказал все это Пуаро, он рассмеялся.

— Вы из породы бульдогов, Гастингс! Помните, Джеппу нужно заботиться о своей репутации, вот он и сохраняет хорошую мину. Это так естественно.

Но я полагал, что это всего лишь глупо, о чем и сообщил Пуаро. Он не согласился со мной.

— Внешняя форма — это, конечно, bagatelle[174], но она имеет для людей большое значение, потому что поддерживает amour propre[175].

Лично я считал, что небольшой комплекс неполноценности только украсил бы Джеппа, но спорить не имело смысла. Кроме того, мне хотелось поскорее узнать, с чем Джепп пожаловал.

Он дружески приветствовал нас обоих.

— Я вижу, вы собираетесь завтракать. Куры еще не научились нести для вас одинаковые яйца, мосье Пуаро?

В свое время Пуаро пожаловался, что яйца бывают и крупными и мелкими, а это оскорбляет его чувство симметрии.

— Пока нет, — улыбаясь ответил Пуаро. — Но что вас привело сюда так рано, мой дорогой Джепп?

— Рано? Только не для меня. Мой рабочий день начался по крайней мере два часа тому назад. А к вам меня привело… убийство.

— Убийство?

Джепп кивнул.

— Вчера вечером в своем доме на Риджент-гейт был убит лорд Эджвер. Его заколола жена.

— Жена? — вскрикнул я.

Мне сразу вспомнилось, что говорил нам Брайан Мартин предыдущим утром. Неужели он обладал пророческим предвидением? Я вспомнил также, с какой легкостью Сильвия говорила о том, что ей необходимо «отделаться» от лорда Эджвера. Брайан Мартин называл ее безнравственной. Да, ей подходит такое определение. Бездушна, эгоистична и глупа. Он был совершенно прав.

Пока эти мысли носились у меня в голове, Джепп продолжал:

— Да. Она актриса, причем известная. Сильвия Уилкинсон. Вышла за него замуж три года назад. Но они не ужились, и она от него ушла.

Пуаро смотрел на него озадаченно и серьезно.

— Почему вы предполагаете, что его убила она?

— Это не предположение. Ее опознали. Да она и не думала ничего скрывать. Подъехала на такси…

— На такси? — невольно переспросил я, настолько слова Джеппа совпадали с тем, что она говорила в тот вечер в «Савое».

— …Позвонила и спросила лорда Эджвера. Было десять часов. Дворецкий сказал, что пойдет доложить. «Не стоит, — совершенно спокойно говорит она. — Я — леди Эджвер. Он, наверное, в библиотеке?» После чего проходит прямо в библиотеку и закрывает за собой дверь.

Дворецкому это, конечно, показалось странным, но мало ли что… И он опять спустился вниз. Минут через десять он услышал, как хлопнула дверь. Так что она недолго там пробыла. В одиннадцать он запер дверь на ночь. Заглянул в библиотеку, ко там было темно, и он подумал, что хозяин лег спать. Тело обнаружила служанка сегодня утром. Заколот ударом в затылок, в то место, где начинаются волосы.

— А крик? Неужели никто не слыхал?

— Говорят, что нет. У этой библиотеки толстые двери. К тому же на улице всегда шумно. Смерть после такого удара наступает очень быстро. Поражается продолговатый мозг — так, кажется, сказал врач. Если попасть в нужную точку, то мгновенно.

— Это означает, что необходимо точно знать, куда направлять удар. А для этого необходимо иметь определенные познания в медицине.

— Да, вы правы. Очко в ее пользу. Но — десять к одному — ей просто повезло. Некоторым людям удивительно везет.

— Хорошенькое везение, если ее за него повесят.

— Да… Конечно, глупо было открыто приезжать, называться и прочее.

— Странно, весьма странно.

— Может, она не собиралась его убивать? Они поссорились, она схватила перочинный нож и стукнула его.

— Это был перочинный нож?

— Да, или что-то похожее — по мнению врача. Но что бы это ни было, мы ничего не нашли. Орудие убийства она забрала с собой. Не оставила в ране.

Пуаро недовольно покачал головой.

— Нет, мой друг, все было иначе. Я знаю эту даму. Она не способна на импульсивный поступок такого рода. Кроме того, она вряд ли носит в сумочке перочинный нож. Мало кто из женщин это делает, и уж конечно не Сильвия Уилкинсон.

— Вы говорите, что знаете ее, мосье Пуаро?

— Да, знаю.

И он замолчал, хотя Джепп выжидательно смотрел на него.

— Вы о чем-то умалчиваете, мосье Пуаро, — не выдержал Джепп.

— А! — воскликнул Пуаро — Кстати! Что привело вас ко мне? Думаю, что не одно только желание скоротать время за беседой со старым товарищем. Разумеется нет! У вас есть стопроцентное убийство. У вас есть преступник. У вас есть мотив — между прочим, какой именно мотив?

— Она хотела выйти замуж за другого. Говорила об этом неделю назад при свидетелях. Грозилась убить его, тоже при свидетелях. Собиралась поехать к нему на такси и пристукнуть.

— О! — сказал Пуаро. — Вы замечательно информированы! Вам кто-то очень помог.

Мне показалось, что в глазах его был вопрос, но Джепп предпочел не раскрывать карты.

— У нас есть свои источники, мосье Пуаро, — спокойно ответил он.

Пуаро кивнул и потянулся за газетой. Джепп, вероятно, просматривал ее, ожидая нас, и небрежно отбросил газету при нашем появлении. Пуаро механически сложил ее посредине и аккуратно разгладил. Он не отрывал глаз от газеты, но мысли его явно витали где-то далеко.

— Вы не ответили, — сказал он наконец. — Если все идет гладко, зачем вы пришли ко мне?

— Потому что я знаю, что вчера утром вы были у лорда Эджвера.

— Понятно.

— Как только я об этом узнал, то сказал себе: это неспроста. Лорд Эджвер хотел видеть мосье Пуаро. Почему? Что он подозревал? Чего боялся? Надо побеседовать с мосье Пуаро, прежде чем принимать меры.

— Что вы подразумеваете под «мерами»? Арест леди Эджвер, полагаю?

— Совершенно верно.

— Вы еще не видели ее?

— Ну что вы, разумеется видел. Первым делом у нее в «Савое». Не мог же я допустить, чтобы она упорхнула.

— А! — сказал Пуаро — Значит, вы…

Он вдруг умолк, и в его глазах, которые до этого невидяще смотрели в газету, появилось новое выражение. Он поднял голову и произнес другим тоном:

— Так что же она сказала, друг мой? Что она сказала?

— Я все сделал как положено: предложил ей сделать заявление, предупредил и так далее — английская полиция играет честно.

— Порой даже слишком. Но продолжайте. Что сказала миледи?

— Закатила истерику — вот что она сделала. Каталась по кровати, ломала руки и под конец рухнула на пол. О, она хорошо притворялась — в этом ей не откажешь. Сыграно было на славу.

— A-а, — вкрадчиво протянул Пуаро, — значит, у вас сложилось впечатление, что истерика была фальшивой?

Джепп грубовато подмигнул.

— А как вы думаете? Меня этими трюками не проведешь. Такие, как она, в обморок не падают. Никогда! Хотела меня провести. Но я-то видел, что ей все это доставляет большое удовольствие.

— Да, — задумчиво произнес Пуаро. — Скорее всего, вы правы. Что было дальше?

— Дальше? Она очнулась — вернее, сделала вид — и принялась стонать и лить слезы, а ее притвора-горничная начала совать ей под нос нюхательную соль — и наконец она достаточно пришла в себя, чтобы потребовать адвоката. Сначала истерика, а через минуту — адвокат, разве это естественно, я вас спрашиваю?

— В данном случае, вполне естественно, — спокойно отозвался Пуаро.

— Потому что она виновна и знает это?

— Вовсе нет. Просто такое поведение соответствует ее темпераменту. Сначала она показывает вам, как, по ее представлению, должна играться роль жены, неожиданно узнающей о смерти мужа. Удовлетворив актерский инстинкт, она посылает за адвокатом — так подсказывает ей здравый смысл. То, что она устраивает сцену и играет роль, не является доказательством ее вины, а просто доказывает, что она — прирожденная актриса.

— Все равно, она виновна. Точно вам говорю.

— Вы очень уверены, — сказал Пуаро — Наверное, вы правы. Значит, она не сделала никакого заявления? Совсем никакого?

Джепп ухмыльнулся.

— Заявила, что слова не скажет без адвоката. Горничная ему позвонила. Я оставил у нее двух своих людей и поехал к вам. Подумал, может, вы мне подскажете, что происходит, прежде чем я начну действовать.

— И тем не менее, вы уверены.

— Конечно! Но я люблю, чтобы у меня было как можно больше фактов. Вокруг этого дела, как вы понимаете, поднимется большой шум. Оно будет во всех газетах. А газеты — сами знаете…

— Кстати о газетах, — прервал его Пуаро — Что вы скажете об этом, дорогой друг? Сегодняшнюю газету вы читали невнимательно.

И он ткнул пальцем в раздел светских новостей. Джепп прочел вслух;

— Сэр Монтегю Корнер дал ужин вчера вечером в своем особняке у реки в Чизвике. Среди гостей был сэр Джордж и леди дю Фис, известный театральный критик мистер Джеймс Блант, сэр Оскар Хаммерфелд, возглавляющий киностудию «Овертон», мисс Сильвия Уилкинсон (леди Эджвер) и другие.

На мгновение Джепп лишился дара речи, но быстро пришел в себя.

— Ну и что? Это было послано в газету заранее. Вот увидите — выяснится, что миледи там на самом деле не было, или что она появилась поздно, часов в одиннадцать. Заметка в газете — не Евангелие, ей верить нельзя. Уж кто-кто, а вы, мосье Пуаро, знаете это лучше других.

— Да, конечно. Но это показалось мне любопытным…

— Такие совпадения не редкость. Вернемся к делу, мосье Пуаро. Я на собственном горьком опыте много раз убеждался, что вы — человек скрытный. Но сейчас вы мне поможете? Расскажете, почему лорд Эджвер посылал за вами?

Пуаро покачал головой.

— Лорд Эджвер не посылал за мной. Я сам хотел его видеть.

— Вот как? Почему?

Пуаро некоторое время молчал.

— Я отвечу на ваш вопрос, — произнес он наконец, — но в том виде, в котором сочту нужным.

Джепп застонал, и я невольно почувствовал к нему симпатию. Пуаро иногда делается невыносим.

— Прошу вас разрешить мне позвонить одному человеку, — продолжал Пуаро, — с тем, чтобы пригласить его сюда.

— Какому человеку?

— Брайану Мартину.

— Актеру? Какое он имеет к этому отношение?

— Я думаю, — сказал Пуаро, — что он сможет рассказать вам много интересного — а возможно, и полезного. Пожалуйста, Гастингс, помогите мне.

Я открыл телефонный справочник. Молодой актер жил в квартире неподалеку от Сент-Джеймского парка[176].

— Виктория 494999.

Через несколько минут я услышал сонный голос Брайана Мартина.

— Алло, кто говорит?

— Что мне ему сказать? — прошептал я, прикрывая ладонью микрофон.

— Скажите, что лорд Эджвер убит, — подсказал Пуаро, — и что я сочту за честь, если он согласится немедленно приехать сюда.

Я слово в слово повторил сказанное Пуаро. На другом конце провода Брайан Мартин сдавленно вскрикнул.

— Боже мой! Значит, она это сделала! Я сейчас приеду.

— Что он сказал? — спросил меня Пуаро. Я ответил.

— A-а, — сказал Пуаро и довольно улыбнулся. — Значит, ока это сделала! Вот оно что! Все, как я и предполагал.

Джепп с удивлением посмотрел на него.

— Не пойму я вас, мосье Пуаро. Сначала вы говорите со мной так, будто не верите, что она это сделала. А выходит, вы это знали с самого начала?

Пуаро только улыбнулся.

Глава 6

Вдова

Брайан Мартин сдержал слово. Менее чем через десять минут он вошел в нашу гостиную. Пока мы его ждали, Пуаро говорил на посторонние темы, и как Джепп ни старался, он не смог вытянуть из него ничего интересного.

Видно было, что известие потрясло молодого актера. Он был бледен как мел.

— Какой ужас, мосье Пуаро, — сказал он, пожимая нам руки, — какой ужас! Я не могу опомниться! И в то же время нельзя сказать, что я чересчур удивлен. Мне давно казалось, что что-нибудь в этом духе может произойти. Помните, я только вчера вам об этом говорил?

— Mais oui, mais oui[177],— подтвердил Пуаро. — Я прекрасно помню, что вы мне вчера говорили. Позвольте представить вам инспектора Джеппа, который ведет это дело.

Брайан Мартин бросил на Пуаро укоризненный взгляд.

— Я понятия не имел, — пробормотал он, — вам следовало предупредить меня.

И он холодно кивнул инспектору.

— Не понимаю, зачем вы попросили меня приехать, я не имею к этому ни малейшего отношения, — добавил он.

— Мне кажется, имеете, — мягко возразил Пуаро — Когда происходит убийство, следует забывать о своих антипатиях.

— Нет-нет. Я играл вместе с Сильвией. Я хорошо ее знаю. Да и вообще, она мой друг.

— Тем не менее, как только вам стало известно об убийстве лорда Эджвера, вы, не колеблясь, пришли к выводу, что убила его она, — холодно заметил Пуаро.

Актер вздрогнул.

— Вы хотите сказать?.. — Казалось, его глаза сейчас выскочат из орбит. — Вы хотите сказать, что я неправ? Что это не ее рук дело?

— Не беспокойтесь мистер Мартин, это сделала она, — вмешался Джепп.

Молодой человек обессиленно прислонился к спинке стула.

— Я чуть было не подумал, что совершил ужасную ошибку, — пробормотал он.

— В подобного рода делах дружеские чувства не должны быть помехой на пути к истине, — решительно заявил Пуаро.

— Так-то оно так, но…

— Друг мой, вы действительно хотите стать на сторону женщины, совершившей убийство? Убийство — самое страшное из всех преступлений!

Брайан Мартин вздохнул.

— Вы не понимаете. Сильвия — не обычная преступница. Она… она не видит разницы между добром и злом. Она не может отвечать за свои поступки.

— Это решат присяжные, — сказал Джепп.

— Успокойтесь, — мягко произнес Пуаро — Не думайте, что ваши слова будут рассматривать как обвинение. С обвинением выступили другие. Но вы должны рассказать нам то, что вам известно. Это ваш долг перед обществом.

Брайан Мартин вздохнул.

— Пожалуй, вы правы, — сказал он. — Что я должен рассказать?

Пуаро взглянул на Джеппа.

— Вы когда-нибудь слыхали, чтобы леди Эджвер — хотя, наверное, лучше будет называть ее Сильвией Уилкинсон, — отпускала угрозы в адрес своего мужа?

— Да, несколько раз.

— Что она говорила?

— Что если он не даст ей развода, то она его «прикончит».

— Может быть, она шутила?

— Нет. Думаю, она говорила вполне серьезно. Однажды она сказала, что сядет в такси, поедет к нему домой и убьет. Вы это тоже слышали, правда, мосье Пуаро?

И он с надеждой взглянул на моего друга.

Пуаро кивнул.

Джепп продолжал задавать вопросы:

— Мистер Мартин, нам известно, что она хотела получить свободу, чтобы выйти замуж за другого человека. Вы знаете, кто он?

Брайан кивнул.

— Кто же?

— Это… герцог Мертонский.

— Герцог Мертонский?! — Инспектор присвистнул. — Опа высоко метила! Еще бы… Один из самых богатых людей в Англии.

Брайан кивнул совсем уж удрученно.

Мне было не вполне понятно отношение Пуаро к происходящему. Он полулежал в кресле, сплетя пальцы и кивая в такт разговору головой, как человек, который поставил пластинку и с удовольствием слушает знакомый мотив.

— Ее муж отказался дать ей развод?

— Категорически.

— Вы это точно знаете?

— Да.

— А вот теперь настает мой черед, — неожиданно вмешался Пуаро — Леди Эджвер попросила меня съездить к ее мужу и попытаться склонить его к разводу. Мы должны были увидеться с ним сегодня утром.

Брайан Мартин покачал головой.

— У вас бы ничего не вышло, — уверенно возразил он. — Эджвер ни за что бы не согласился.

— Вы так думаете? — благожелательно спросил его Пуаро.

— Я уверен. И Сильвия это в глубине души тоже знала. На самом деле она не верила, что у вас что-нибудь получится. Она давно потеряла надежду. Ее муж был в отношении развода маньяком.

Пуаро улыбнулся, и его глаза сделались совершенно зелеными.

— Милый молодой человек, вы ошибаетесь, — ласково проговорил он. — Я виделся с лордом Эджвером вчера, и он согласился на развод.

Брайан Мартин чуть не упал со стула. Он смотрел на Пуаро круглыми от изумления глазами.

— Вы… вы… виделись с ним вчера? — заикаясь, пробормотал он.

— В четверть первого.

Пуаро был, как всегда, точен.

— И он согласился на развод?

— Он согласился на развод.

— Вам следовало сразу же сообщить об этом Сильвии! — с упреком воскликнул молодой человек.

— Я так и поступил.

— Что? — воскликнули Мартин и Джепп одновременно.

Пуаро улыбнулся.

— Это несколько портит мотив, не так ли? — осведомился он. — А теперь, мистер Мартин, позвольте мне обратить ваше внимание вот на это.

И он показал ему газетную заметку.

Брайан прочитал ее, но без особого интереса.

— Вы полагаете, что это ее алиби? — спросил он. — Насколько я понимаю, лорда Эджвера застрелили вчера вечером?

— Он был заколот, а не застрелен, — сказал Пуаро.

Мартин медленно опустил газету.

— Боюсь, что у нее нет шансов, — с сожалением произнес он — Сильвия не была на этом обеде.

— Откуда вы знаете?

— Не помню точно. Кто-то мне сказал.

— Жаль, — задумчиво протянул Пуаро.

Джепп взглянул на него с любопытством.

— Я вас опять не понимаю. Теперь вам как будто хочется, чтобы она оказалась невиновной.

— Нет-нет, дорогой Джепп. Я более последователен, чем вам кажется. Но, по правде говоря, это дело в том виде, в каком вы его преподносите, возмущает мой ум.

— Что вы имеете в виду — возмущает ваш ум? Мой ум оно не возмущает.

Я представил себе, какой ответ просится Пуаро на язык, но он сдержался.

— Перед нами молодая женщина, которая хочет, как вы сказали, избавиться от своего мужа. Этот пункт у меня возражений не вызывает. Она и мне откровенно заявила то же самое. Eh bien, какие же шаги она предпринимает? Она несколько раз громко и внятно, в присутствии свидетелей, повторяет, что хочет его убить. Затем в один прекрасный вечер она отправляется к нему домой, говорит дворецкому, кто она, закалывает мужа и возвращается домой. Как это назвать, друг мой? Есть в этом хоть капля здравого смысла?

— Да, она поступила довольно глупо.

— Глупо? Да это полный идиотизм!

— Ну, — сказал Джепп, поднимаясь, — полиции только лучше, когда преступник теряет голову. Мне пора в «Савой».

— Вы позволите мне сопровождать вас?

Джепп не возражал, и мы отправились в отель вместе. Брайан Мартин расстался с нами неохотно. Он нервничал, был чрезвычайно возбужден и настойчиво просил сообщать ему, как будут развиваться события.

— Нервный малый, — охарактеризовал его Джепп.

Пуаро согласился.

В вестибюле «Савоя» мы столкнулись с мужчиной, на котором было написано, что он адвокат. Вместе мы поднялись наверх к номеру Сильвии Уилкинсон.

— Что? — лаконично спросил Джепп у одного из своих людей.

— Она потребовала дать ей телефон.

— Куда звонила? — быстро спросил Джепп.

— К Джею. Заказывала траур.

Джепп тихонько выругался, и мы вошли в номер.

Овдовевшая леди Эджвер меряла перед зеркалом шляпки. На ней было что-то газовое, черно-белое, и она приветствовала нас ослепительной улыбкой.

— Мосье Пуаро, как мило, что вы тоже пришли. Мистер Моксон, — это адвокату, — как хорошо, что вы здесь. Садитесь рядом со мной и говорите, на какие вопросы я обязана отвечать. Вот этот человек считает, что я сегодня утром была у Джорджа и убила его.

— Вчера вечером, мадам, — сказал Джепп.

— Вы сказали, что сегодня в десять часов.

— Мадам, когда я беседовал с вами сегодня, было только девять.

Сильвия широко открыла глаза.

— Надо же! — изумленно произнесла она. — Разбудить меня так рано, можно сказать на рассвете!

— Одну минуту, инспектор, — тягучим, адвокатским голосом сказал мистер Моксон, — когда все-таки произошло это… э-э… трагическое… непоправимое… событие?

— Вчера, около десяти часов вечера, сэр.

— Ну, тогда все в порядке, — вмешалась Сильвия — Я была в гостях… ой! — Она прикрыла ладонью рот. — Может, мне не надо было этого говорить?

И она робко посмотрела на адвоката.

— Если вчера, в десять часов вечера вы находились… э-э… в гостях, леди Эджвер, то я… э-э… не вижу препятствий к тому, чтобы вы объявили об этом инспектору… нет, не вижу…

— Правильно, — сказал Джепп. — Я и просил вас всего-навсего рассказать, где вы были вчера вечером.

— Ничего подобного. Вы спрашивали что-то про десять часов. И вообще, меня так поразило это известие!.. Я тут же потеряла сознание, мистер Моксон.

— Где вы были в гостях, леди Эджвер?

— В Чизвике, у сэра Монтегю Корнера.

— Когда вы туда отправились?

— Ужин был назначен на половину девятого.

— Значит, вы уехали туда…

— Около восьми. Но сначала я заехала на минутку в гостиницу «Пикадилли Палас», чтобы попрощаться с приятельницей из Америки, которая туда возвращается, — с миссис Ван Дузен. В Чизвик я приехала без пятнадцати девять.

— Когда вы оттуда уехали?

— Примерно в половине двенадцатого.

— Вы поехали прямо сюда?

— Да.

— На такси?

— Нет, в своей машине. Я взяла ее напрокат в агентстве Даймлера.

— Во время обеда вы куда-нибудь выходили?

— М-м… я…

— Значит, выходили?

Он был похож на терьера, преследующего крысу.

— Не понимаю, что вы имеете в виду. Во время обеда меня позвали к телефону.

— Кто вам звонил?

— По-моему, меня разыграли. Какой-то голос спросил: «Это леди Эджвер?» Я ответила: «Да». И тогда там засмеялись и повесили трубку.

— Вы выходили из дому, чтобы поговорить по телефону?

Глаза Сильвии расширились от удивления.

— Конечно нет.

— Как долго вас не было за столом?

— Минуты полторы.

Из Джеппа как будто выпустили воздух. Я был убежден, что он не поверил ни единому ее слову, но у него не было ничего, что опровергало бы или подтверждало сказанное ею.

Холодно попрощавшись, он удалился.

Мы тоже поднялись, но она обратилась к Пуаро:

— Мосье Пуаро, я хочу вас кое о чем попросить.

— К вашим услугам, мадам.

— Пошлите от меня телеграмму герцогу в Париж. Он остановился в «Крийоне». Надо известить его! Я не хотела бы посылать телеграмму сама. Я сейчас должна быть безутешной вдовой — неделю, а то и две, наверное.

— Давать телеграмму нет необходимости, мадам, — сказал Пуаро. — Завтра он все прочтет в газетах.

— Ну какая же вы умница! Конечно! Не надо телеграммы. Раз все так замечательно устроилось, я должна вести себя очень осторожно. Как настоящая вдова, с достоинством, понимаете? Это я смогу. Еще я хотела послать венок из орхидей. Они, по-моему, самые дорогие. Наверное, я должна буду присутствовать на похоронах, как вы думаете?

— Сначала вам придется присутствовать на дознании, мадам.

— Да, действительно. — Она ненадолго задумалась— ' Мне ужасно не нравится этот… из Скотленд-Ярда. Как он меня напугал! Мосье Пуаро…

— Да?

— Похоже, мне сильно повезло, что я передумала и все-таки поехала в Чизвик.

Пуаро, направившийся было к двери, резко обернулся.

— Что вы сказали, мадам? Вы передумали?

— Да. Я собиралась остаться дома. У меня вчера страшно болела голова.

Пуаро глотнул. Казалось, ему вдруг стало трудно дышать.

— Вы… вы говорили об этом кому-нибудь?

— Да, конечно. Мы пили чай большой компанией, и потом все принялись уговаривать меня ехать куда-то на коктейль. Но я сказала «нет». Я сказала, что у меня раскалывается голова, что я иду домой и что на ужин к сэру Монтегю тоже не поеду.

— Почему вы передумали, мадам?

— Потому что Эллис меня чуть не съела. Как занудила, что я должна там быть, раз обещала! У старика Корнера большие связи, к тому же он с причудами, легко обижается. Но мне теперь все равно. Когда я выйду за Мертона, он мне будет не нужен. Но Эллис считает, что надо быть осторожной, что неизвестно, когда это все произойдет… наверное, она права. В общем, я поехала.

— Вы должны быть очень благодарны Эллис, мадам, — серьезно сказал Пуаро.

— Что верно, то верно. Вряд ли бы я так легко отделалась от этого… инспектора.

Она засмеялась — в отличие от Пуаро, который тихо заметил:

— Да, тут есть над чем поломать голову.

— Эллис! — позвала Сильвия.

Из соседней комнаты показалась горничная.

— Мосье Пуаро говорит, что мне очень повезло, что я послушалась тебя и поехала к сэру Монтегю.

Эллис едва удостоила Пуаро взглядом.

— Раз дали слово, значит, надо его держать, — угрюмо сказала она — А вы, миледи, слишком часто подводите своих знакомых. Люди этого не прощают. Могут сделать какую-нибудь гадость.

Сильвия снова надела шляпу, которую примеряла, когда мы вошли.

— Ненавижу черный цвет, — вздохнула она. — Никогда его не ношу. Но настоящая вдова, конечно, обязана быть в черном. Шляпы все кошмарные. Эллис, позвони в другой магазин. Совершенно нечего надеть!

Мы с Пуаро тихонько выскользнули из номера.

Глава 7

Секретарша

В тот день мы еще раз встретились с Джеппом. Буквально через час после того, как мы расстались с Сильвией Уилкинсон, Джепп вновь появился у нас, швырнул шляпу на стол и с горечью сообщил, что его теория рухнула.

— Вы опросили свидетелей? — сочувственно спросил Пуаро.

Джепп уныло кивнул.

— И либо лгут двенадцать человек, либо она невиновна, — проворчал он. — Скажу вам откровенно, мосье Пуаро, — продолжал он, — я ожидал, что ее будут выгораживать, но я не думал, что лорда Эджвера мог убить кто-то еще. У нее одной был хоть какой-то повод для убийства.

— Не знаю-не знаю… Mais continuez[178].

— Так вот, я ожидал, что ее будут выгораживать. Вы знаете эту театральную публику — они всегда защищают своих. Но тут дело обстоит иначе. На обеде были сплошь важные шишки, никто из них с ней не дружит, и некоторые из них видели друг друга первый раз в жизни. На их показания можно положиться. Я надеялся, что, может быть, она исчезала из-за стола хотя бы на полчаса. Ей это было бы нетрудно сделать, пошла бы «попудрить нос», например… Но нет, ее действительно позвали к телефону, однако дворецкий все время был при ней — кстати, все было так, как она говорила. Он слышал, как она сказала: «Да, я леди Эджвер», — и на другом конце повесили трубку. Странная история, между прочим. Хотя к этой, конечно, отношения не имеет.

— Возможно и нет, но это действительно интересно. Кстати, кто звонил, мужчина или женщина?

— Она говорит, что как будто бы женщина.

— Странно, — в задумчивости произнес Пуаро.

— Но речь не об этом, — нетерпеливо перебил его Джепп. — Давайте вернемся к главному. Все происходило так, как она рассказывала. Она приехала туда без пятнадцати девять, уехала в половине двенадцатого и без пятнадцати двенадцать была дома. Я видел шофера, который ее возит, он давно работает в агентстве Даймлера. К тому же в отеле видели, как она приехала.

— Eh bien! Все очень убедительно.

— А как быть с теми двумя, которые видели ее в доме лорда Эджвера? Ведь ее опознал не только дворецкий. Секретарша лорда Эджвера видела ее тоже. Они оба клянутся всеми святыми, что женщина, приходившая в десять часов, — леди Эджвер.

— Дворецкий там давно служит?

— Около полугода. Кстати, красивый парень.

— Весьма. Eh bien, мой друг, если он служит там всего полгода, он не мог узнать леди Эджвер, поскольку никогда ее не видел.

— Но он видел ее на экране и на фотографиях в газетах. И главное — секретарша узнала ее. Она работает у лорда Эджвера шесть лет, и она абсолютно уверена, что это была леди Эджвер.

— Мне хотелось бы повидать эту секретаршу, — сказал Пуаро.

— Что ж, поехали хоть сейчас.

— Благодарю вас, moi ami. Я с радостью принимаю ваше приглашение. Надеюсь, оно распространяется и на Гастингса?

Джепп ухмыльнулся:

— А как же? Куда хозяин, туда и пес, — пошутил он (на мой взгляд, весьма безвкусно). — Это похоже на дело Элизабет Каннинг, — продолжал Джепп — Помните его? Когда толпы свидетелей с обеих сторон присягали, что в одно и то же время видели цыганку Мэри Скваерс в двух противоположных концах Англии. Честные, надежные свидетели, все без исключения. А она такая уродина, что спутать ее ни с кем невозможно. Там так ничего и не выяснили. И у нас примерно то же. Разные группы людей готовы присягнуть, что леди Эджвер была в двух местах одновременно. Кто из них говорит правду?

— Разве это трудно будет выяснить?

— Так вы считаете… но эта женщина — мисс Кэррол — действительно знала леди Эджвер. Она долго жила с ней в одном доме и ошибиться не могла.

— Мы это скоро выясним.

— Кто унаследует титул? — спросил я.

— Племянник, капитан Рональд Марш. По слухам, изрядный мот.

— Когда, по мнению врача, наступила смерть? — спросил Пуаро.

— Чтобы сказать точно, придется подождать вскрытия. Посмотреть, далеко ли уполз обед.

Джепп не умел или не считал нужным выражаться более деликатно.

— Но, скорее всего, в десять. Последний раз его видели живым в начале десятого, когда он выходил из столовой. Виски и содовую дворецкий отнес ему в библиотеку. В одиннадцать, когда дворецкий отправился спать, света в библиотеке не было, значит, скорее всего, он был мертв — вряд ли бы он стал сидеть в темноте.

Пуаро согласно кивнул. Через несколько мгновений мы подъехали к дому, окна которого были плотно зашторены.

Дверь открыл красавец дворецкий.

Джепп вошел первым, за ним Пуаро и я. Дверь открывалась влево, поэтому дворецкий стоял у стены с той же стороны. Пуаро был справа от меня, и, поскольку он ниже, чем я, дворецкий увидел его, только когда мы вошли в холл. Я в тот момент оказался рядом с дворецким и увидел, что он испуганно вздрогнул и посмотрел на Пуаро с плохо скрытым ужасом. Я мысленно отметил про себя этот факт.

Джепп проследовал в столовую, находившуюся справа, и позвал туда дворецкого.

— Вот что, Элтон, — сказал он, — я прошу вас снова рассказать, что вам известно. Та дама пришла в десять часов вечера?

— Леди Эджвер? Да, сэр.

— Как вы ее узнали? — спросил Пуаро.

— Она сказала мне свое имя, сэр, а кроме того, я видел ее фотографии в газетах. В кино я ее тоже видел.

Пуаро кивнул.

— Как она была одета?

— Она была в черном, сэр. Уличное черное платье, маленькая черная шляпка. Жемчужное ожерелье и серые перчатки.

Пуаро вопросительно посмотрел на Джеппа.

— Вечернее платье из белой тафты и горностаевая накидка, — коротко сообщил тот.

Дворецкий продолжил рассказ, который полностью совпал с тем, что нам уже было известно от Джеппа.

— Кто-нибудь еще приходил вчера вечером к вашему хозяину? — спросил Пуаро.

— Нет, сэр.

— Какой в двери замок?

— Автоматический, сэр. Перед тем как лечь спать, я обычно запираю дверь еще и на засов. Обычно я делаю это в одиннадцать, но вчера мисс Ад ела была в Опере, поэтому я засова не трогал.

— Как была заперта дверь сегодня утром?

— На засов, сэр. Мисс Ад ела заперла ее, вернувшись из театра.

— Когда она пришла? Вы знаете?

— Примерно без четверти двенадцать, сэр.

— Следовательно, примерно до двенадцати часов снаружи дверь можно было открыть только с помощью ключа, а изнутри — простым поворотом ручки?

— Да, сэр.

— Сколько в доме ключей?

— Один — у лорда Эджвера, второй — из шкафа в холле мисс Ад ела взяла вчера с собой. Я не знаю, есть ли другие ключи.

— Значит, больше их ни у кого нет?

— Нет, сэр. Мисс Кэррол всегда звонит.

Пуаро сказал, что он узнал все, что хотел, и мы отправились к секретарше. Она сидела у письменного стола и что-то сосредоточенно писала.

Мисс Кэррол оказалась миловидной, энергичной женщиной лет сорока пяти. В ее светлых волосах мелькала седина. Сквозь пенсне на нас смотрели проницательные голубые глаза. Когда она заговорила, я узнал внятный, громкий голос, звучавший накануне в телефонной трубке.

— А, мосье Пуаро, — сказала она, когда Джепп представил нас друг другу. — Так это с вами лорд Эджвер попросил меня связаться вчера утром.

— Совершенно верно, мадемуазель.

Мне показалось, что Пуаро смотрит на нее с удовольствием. Еще бы: она была воплощением аккуратности.

— Итак, инспектор Джепп? — спросила мисс Кэррол. — Чем еще я могу быть вам полезна?

— Скажите, вы абсолютно уверены, что вчера вечером сюда приходила леди Эджвер?

— Вы спрашиваете меня об этом уже в третий раз. Разумеется, я уверена. Я ее видела.

— Где вы видели ее, мадемуазель?

— В холле. Она сказала несколько слов дворецкому и затем прошла по холлу в библиотеку.

— Где вы находились в это время?

— Наверху. И смотрела вниз.

— Вы убеждены, что это была она?

— Да. Я хорошо видела ее лицо.

— Может быть, эта дама была просто похожа на жену лорда Эджвера?

— Ну что вы, такое лицо, как у Сильвии Уилкинсон, в мире одно.

— У лорда Эджвера были враги? — неожиданно спросил Пуаро.

— Чепуха! — ответила мисс Кэррол.

— Что значит чепуха, мадемуазель?

— То, что в наше время у людей врагов не бывает. По крайней мере, у англичан.

— Однако лорда Эджвера убили.

— Это сделала его жена, — сказала мисс Кэррол.

— Значит, жена не враг?

— Эта история — из ряда вон. Я никогда не слышала, чтобы случалось что-нибудь подобное, во всяком случае в нашем кругу.

Очевидно, по мнению мисс Кэррол, убийства совершаются исключительно пьяными представителями низших слоев.

— Сколько в доме ключей от входной двери?

— Два, — не задумываясь ответила мисс Кэррол. — Один всегда находился у лорда Эджвера, другой — в шкафу в холле, им пользуются те, кто возвращаются домой поздно. Был еще третий, но его потерял капитан Марш. Вопиющее легкомыслие!

— Капитан Марш часто бывает в доме?

— Последние три года он живет отдельно, но прежде жил здесь.

— Почему он уехал отсюда? — спросил Джепп.

— Не знаю. Наверное, не ужился с дядей.

— Мне кажется, вам известно больше, мадемуазель, — мягко сказал Пуаро.

Она бросила на него быстрый взгляд.

— Я не из тех, кто любит сплетничать, мосье Пуаро.

— Но вы наверняка знаете, насколько правдивы слухи о том, что между лордом Эджвером и его племянником существовали серьезные разногласия.

— Они вовсе не были серьезными. Просто с лордом Эджвером было нелегко ладить.

— Даже вы так считали?

— Я говорю не о себе. У меня никогда не было конфликтов с лордом Эджвером. Он мне полностью доверял.

— А капитану Маршу?.. — Пуаро мягко, но настойчиво подталкивал ее к дальнейшим откровениям.

Мисс Кэррол пожала плечами.

— Он был слишком расточительным. У него появились долги. Потом с ним произошла еще какая-то неприятная история — не знаю толком, какая именно. Они поссорились. Лорд Эджвер отказал ему от дома. Вот и все.

И она замолчала, всем своим видом давая понять, что больше мы от нее ничего не услышим.

Комната, где мы с ней беседовали, располагалась на втором этаже. Когда мы выходили оттуда, Пуаро взял меня за локоть.

— Одну минуту. Пожалуйста, Гастингс, задержитесь здесь, а я спущусь с Джеппом вниз. Следите за нами, пока мы не войдем в библиотеку, и потом присоединяйтесь к нам.

Я уже давно не задаю Пуаро вопросов, начинающихся со слова «почему». Как поется в солдатской песне, «не размышляй, а выполняй и, если надо, умирай». Слава Богу, в моем случае до «умирай» дело еще не доходило. Решив, что Пуаро хочет проверить, не следит ли за ним дворецкий, я остался наверху у лестничных перил.

Пуаро и Джепп спустились к входной двери и на мгновение исчезли из моего поля зрения. Затем я увидел, как они медленно прошли по холлу и скрылись за дверями библиотеки. Подождав несколько минут на случай, если появится дворецкий, и никого не дождавшись, я тоже спустился вниз и вошел в библиотеку.

Тело, разумеется, было убрано. Шторы на окнах были задернуты. Горел свет. Пуаро с Джеппом стояли посреди комнаты и оглядывали ее.

— Ровным счетом ничего, — сказал Джепп.

И Пуаро с улыбкой отозвался:

— Увы! Ни пепла от сигареты, ни следов, ни перчаток, ни даже еле уловимого аромата духов. Ничего из того, что так легко и кстати обнаруживает сыщик в детективном романе.

— В этих романах полицейские всегда слепы, как кроты, — ухмыльнулся в ответ Джепп.

— Я однажды нашел улику, — мечтательно сказал Пуаро, — но поскольку длина ее исчислялась не сантиметрами, а превышала метр, никто не хотел в нее верить.

Я вспомнил обстоятельства того дела и засмеялся. Затем я вспомнил о возложенной на меня миссии и сказал:

— Все в порядке, Пуаро, насколько я мог видеть, никто за вами не следил.

— Что за глаза у моего друга! — восхищенно произнес Пуаро — Скажите, милый Гастингс, вы заметили, что в зубах у меня была роза?

— У вас в зубах была роза? — переспросил я в смятении, а Джепп гулко захохотал.

— Да. Я вдруг решил изобразить Кармен[179],— невозмутимо ответил Пуаро.

У меня мелькнула мысль, что либо он, либо я сошел с ума.

— Значит, вы ее не заметили, Гастингс?

В голосе Пуаро не было укора.

— Нет, — ответил я, глядя на него с изумлением, — но ведь я не мог видеть вашего лица!

— Ничего страшного, — мягко успокоил меня он.

Уж не смеются ли они надо мной, подумал я.

— Так, — заключил Джепп — Здесь больше делать нечего. Надо бы еще раз побеседовать с дочкой, а то она была слишком плоха прежде, и я от нее ничего не добился.

Он позвонил, и в библиотеку вошел дворецкий.

— Спросите мисс Марш, не уделит ли она нам сейчас несколько минут.

Дворецкий вышел, и некоторое время спустя перед нами появилась… мисс Кэррол.

— Адела спит, — сказала она — Бедная девочка, для нее это ужасное потрясение. После вашего ухода я дала ей снотворное, и она заснула, но часа через два, наверное, будет в состоянии отвечать на вопросы.

Джепп сказал, что его это устраивает.

— Впрочем, она знает ровно столько же, сколько я, — уверенно продолжала мисс Кэррол.

— Какого вы мнения о дворецком? — спросил Пуаро.

— Он мне не нравится, но почему — сама не знаю.

Мы прошли к входной двери.

— Вчера вечером вы стояли здесь, мадемуазель? — неожиданно спросил Пуаро, указав рукой на лестницу.

— Да. А в чем дело?

— Вы видели, как леди Эджвер прошла через холл в библиотеку?

— Да.

— И вы отчетливо видели ее лицо?

— Конечно.

— Но вы не могли видеть ее лица, мадемуазель. С того места, где вы стояли, вы могли видеть только ее затылок.

Пуаро определенно застал ее врасплох. Она покраснела от досады.

— Затылок, голос, походка… Какая разница? Я не могла ошибиться. У меня нет ни малейшего сомнения, что это была Сильвия Уилкинсон, и хуже нее женщины нет!

И, резко повернувшись, мисс Кэррол стала подниматься по лестнице.

Глава 8 Версии

Джепп распрощался с нами. Пуаро и я свернули в Риджентс-парк и уселись на скамью в тихой аллее.

— Теперь я понимаю, какая роза была у вас в зубах, — смеясь сказал я, — но в тот момент, признаюсь, мне показалось, что вы сошли с ума.

Пуаро кивнул с серьезным видом.

— Теперь вы видите, Гастингс, что мисс Кэррол — опасный свидетель. Она опасна, потому что неточна. Помните, с какой уверенностью она заявила, что видела лицо той женщины? Я сразу подумал, что это невозможно. Если бы она выходила из библиотеки-другое дело, но она направлялась в библиотеку! Пришлось проделать этот маленький опыт, который подтвердил мои подозрения, я поймал ее в ловушку, и она сразу же изменила показания.

— Но не изменила своего мнения, — возразил я. — Согласитесь, что по голосу и походке человек распознается безошибочно.

— Нет!

— Полно, Пуаро, ничего не отличает человека так, как походка и голос.

— Правильно. Поэтому их легче всего подделать.

— Вы думаете…

— Вспомните, как совсем недавно мы сидели в театре…

— Карлотта Адамс? Но ведь она гениальная актриса!

— Изобразить знаменитость не так уж трудно. Но она, конечно, необычайно талантлива. Думаю, что она могла бы обойтись без рампы и без большого расстояния между ней и зрителями…

Меня вдруг как громом ударило.

— Пуаро! — воскликнул я. — Неужели вы считаете, что… нет, таких совпадений не бывает!

— Смотря как на это взглянуть, Гастингс. Если принять определенную точку зрения, то никакого совпадения здесь нет.

— Но к чему Карлотте Адамс убивать лорда Эджвера? Она с ним даже не знакома!

— Откуда вы знаете, что она с ним не знакома? Мне это неизвестно. Между ними могли существовать отношения, о которых мы понятия не имеем. Хотя моя версия несколько иная.

— Значит, у вас есть версия?

— Да. Мысль о том, что в этом деле замешана Карлотта Адамс, возникла у меня в самом начале.

— Но, Пуаро…

— Подождите, Гастингс, давайте рассмотрим факты. Леди Эджвер с полной откровенностью обсуждает отношения, сложившиеся между ней и мужем, и заходит так далеко, что даже грозится его убить. Это слышим не только мы с вами. Это слышит официант, это слышит — наверняка не впервые — горничная, это слышит Брайан Мартин, и, я полагаю, это слышит сама Карлотта Адамс. И есть люди, которым они все это пересказывают. В тот же вечер Карлотта Адамс так прекрасно изображает Сильвию, что все наперебой спешат сообщить ей об этом. А у кого есть повод для убийства лорда Эджвера? У его жены.

Теперь представьте, что есть еще кто-то, кто хочет, чтобы лорд Эджвер умер. Он получает возможность подставить вместо себя леди Эджвер. В тот день, когда Сильвия Уилкинсон объявляет, что у нее болит голова и что она весь вечер проведет дома, этот человек решается осуществить свой план.

Необходимо, чтобы свидетели видели, как Сильвия Уилкинсон входит в дом своего мужа. Пожалуйста, ее видят. Более того, она говорит, кто она. Ah! C'est un peu trop, ca![180] Тут даже ребенок заподозрил бы неладное.

И еще одно обстоятельство. Мелкое, но… Женщина, приехавшая к лорду Эджверу, была в черном. А Сильвия Уилкинсон не носит черного. Мы с вами слышали, как она говорила это. Представим теперь, что женщина, приехавшая тогда к лорду Эджверу, не была Сильвией Уилкинсон, что она выдавала себя за Сильвию Уилкинсон. Убила ли она лорда Эджвера?

Был ли еще кто-то третий, кто пробрался в этот дом и убил лорда Эджвера? Если да, то сделал ли он это до или после визита «леди Эджвер»? Если после, то о чем эта женщина говорила с лордом Эджвером? Как она объяснила свое появление? Она могла обмануть дворецкого, который ее не знал, или секретаршу, которая видела ее издали, но она не могла обмануть мужа. Или она увидела перед собой мертвеца? Может быть, лорда Эджвера убили до ее прихода, между девятью и десятью?

— Подождите, Пуаро! — воскликнул я. — У меня голова идет кругом.

— Успокойтесь, мой друг. Мы всего лишь выбираем версию. Это все равно, что выбирать пиджак. Вот этот хорошо сидит? Нет, у него морщит рукав. А этот? Уже лучше, но маловат. Следующий велик. И так далее, до тех пор, пока мы не найдем пиджак, сидящий безукоризненно, то есть правду.

— Кто, по вашему мнению, способен на такой дьявольский план? — спросил я.

— Сейчас слишком рано делать выводы. Нужно хорошенько разобраться, у кого были причины желать смерти лорда Эджвера. Например, есть племянник, который унаследовал титул. Но это слишком очевидно. И несмотря на догматичное утверждение мисс Кэррол, у лорда Эджвера могли быть враги. Он произвел на меня впечатление человека, который заводит их с большой легкостью.

— Да, — согласился я, — вы правы.

— Убийца был уверен в собственной безопасности. Вспомните, Гастингс, если бы Сильвия Уилкинсон не передумала в последний момент, у нее бы не было алиби. Она находилась бы в своем номере в «Савое», и это было бы трудно доказать. Ее бы арестовали, судили — возможно, повесили бы.

Я поежился.

— Но я никак не могу разгадать одну загадку, — продолжал Пуаро. — Стремление поставить под удар Сильвию Уилкинсон очевидно, но чем тогда объясняется телефонный звонок? Почему кто-то позвонил ей в Чизвик и, узнав, что она там, повесил трубку? Звонок последовал в половине десятого, почти наверняка до убийства. Похоже, кто-то хотел убедиться в ее присутствии там, прежде чем совершить… что? Намерения звонившего кажутся мне в свете моих выводов — я не подберу другого слова — хорошими. Звонивший не мог быть убийцей, которому столь важно было бросить подозрение на Сильвию. Кто же он тогда? Мне кажется, что перед нами две группы не связанных между собой обстоятельств.

Я одурманенно потряс головой.

— Возможно, это совпадение.

— Не может все быть совпадением! Полгода назад пропало письмо. Почему? Здесь слишком много необъяснимых вещей, и что-то наверняка связывает их воедино.

Он вздохнул и продолжал:

— Эта история, с которой к нам приходил Брайан Мартин…

— Ну уж она-то с убийством лорда Эджвера не связана.

— Вы слепы, Гастингс, слепы и неразумны. Разве вы не видите за всем этим единый замысел? Замысел пока непонятный, но — я уверен — объяснимый.

Я подумал, что Пуаро настроен слишком оптимистично. Мне совсем не казалось, что этот замысел будет когда-нибудь разгадан. По правде говоря, я совершенно растерялся.

— Нет, не может быть! — сказал я после раздумья. — Я не верю, что это Карлотта Адамс! Она показалась мне такой… такой порядочной девушкой!

Но, уже произнося это, я вспомнил слова Пуаро о любви к деньгам. Не она ли лежала в корне того, что казалось немыслимым? В тот вечер Пуаро был в ударе. Он сказал, что Сильвию подстерегает опасность — следствие ее эгоизма. Он сказал, что Карлотту может погубить жадность.

— Я не думаю, что убийство совершила она, Гастингс. Она слишком спокойна и рассудительна для такого поступка. Возможно, она даже не знала, что замышляется убийство. Ее роль могла быть вполне невинной… Но тогда…

Он замолчал и нахмурился.

— Все равно она оказалась сообщницей. Она увидит сегодняшние газеты и поймет…

Пуаро хрипло вскрикнул.

— Скорей, Гастингс, скорей! Я был глуп! Такси! Скорей!

Я смотрел на него в недоумении.

Он отчаянно жестикулировал.

— Такси! Скорее!

Мы прыгнули в проезжавшее мимо такси.

— Вы знаете ее адрес?

— Кого? Карлотты Адамс?

— Ну, конечно. Скорей, Гастингс, скорей! Дорога каждая минута. Разве вы не понимаете?

— Нет, — признался я.

Пуаро беззвучно выругался.

— Телефонный справочник? Ее там нет. В театр!

В театре нам не хотели давать адрес Карлотты Адамс, но Пуаро был настойчив. Оказалось, что она живет в доме неподалеку от Слоун-сквер. Мы поспешили туда. Пуаро был как в лихорадке.

— Только бы успеть, Гастингс, только бы успеть!

— К чему такая спешка? Объясните мне, в чем дело?

— Дело в том, что я тупица. Да, я был слишком туп, чтобы понять очевидное. Mon Dieu, только бы не опоздать!

Глава 9

Вторая смерть

Хотя я не догадывался, почему Пуаро так взволнован, я знал его достаточно хорошо, чтобы понять, что у него есть на то основания.

Когда мы подъехали к дому, где жила Карлотта Адамс, Пуаро первым выскочил из машины, заплатил таксисту и вбежал в вестибюль. Судя по списку жильцов, нужная нам квартира находилась на третьем этаже.

Пуаро, не дожидаясь стоявшего на одном из верхних этажей лифта, поспешил наверх.

Он постучал, затем позвонил. Прошло несколько томительных минут. Наконец дверь отворила скромно одетая женщина средних лет с волосами, собранными в пучок на затылке. Глаза ее были подозрительно красными.

— Мисс Адамс?.. — нетерпеливо спросил Пуаро.

Женщина вздрогнула.

— Разве вы не слыхали?

— Не слыхал?.. Чего?

Она побледнела, и я понял, что то, чего боялся Пуаро, свершилось.

Женщина медленно покачала головой.

— Она умерла. Ночью, во сне. Это ужасно.

Пуаро прислонился к дверному косяку.

— Не успел… — прошептал он.

Его волнение было настолько очевидным, что женщина посмотрела на него более внимательно.

— Простите, сэр, вы были ее другом? Я не помню, чтобы вы раньше к ней приходили.

Пуаро уклонился от прямого ответа.

— У вас был врач? Что он сказал?

— Что она выпила слишком много снотворного. Какое несчастье! Она была совсем молодой, и такая милая. До чего же опасны эти таблетки. Врач сказал, что это веронал[181].

Пуаро неожиданно выпрямился. К нему возвращалась его обычная решительность.

— Я должен войти в квартиру, — сказал он.

Женщина заколебалась и взглянула на него с подозрением.

— Наверное, не стоит… — начала она.

Но Пуаро был настроен решительно. Чтобы добиться своего, он избрал единственно верный в данной ситуации способ.

— Вы должны впустить меня, — сказал он. — Я сыщик. Мне необходимо ознакомиться с обстоятельствами смерти вашей хозяйки.

Женщина прерывисто вздохнула и посторонилась, чтобы мы могли пройти.

С этого момента Пуаро взял бразды правления в свои руки.

— То, что я вам сказал, — внушительно произнес он, — не подлежит разглашению. Все должны думать, что смерть мисс Адамс — результат несчастного случая. Прошу вас, назовите фамилию и адрес врача, которого вы вызывали.

— Доктор Хит, Карлайл-стрит, 17.

— Ваше имя, пожалуйста.

— Алиса Беннет.

— Я вижу, вы были очень привязаны к мисс Адамс, уважаемая мисс Беннет.

— О да, сэр. Она была такая милая. Совсем непохожа на других актрис. Я работала у нее и в прошлом году, когда она сюда приезжала. Она была настоящей леди. Воспитанная, и одевалась так деликатно.

Пуаро слушал ее внимательно и с сочувствием. Куда только девалось его волнение! Он, по всей вероятности, понял, что теперь для получения нужных сведений ему лучше проявить мягкость.

— Для вас, мисс Беннет, это наверняка был страшный удар, — сказал он.

— О, сэр, еще бы! Я принесла ей чай в полдесятого, как обычно, а она спит — так мне показалось. Я поставила поднос, подошла к окну и стала раздвигать занавески. Одно кольцо застряло, я дернула посильнее, и оно как взвизгнет! Я оборачиваюсь и вижу, что она все спит. При таком-то шуме! И тут меня прямо как ударило. Странно, думаю, она лежит неестественно как-то. Я подошла, тронула ее за руку, а уж она холодная! Я и закричала.

Глаза ее наполнились слезами.

— Да, да, — сочувственно произнес Пуаро. — Представляю, как это было ужасно. Скажите, мисс Адамс часто принимала снотворное?

— Она иногда пила что-то от головной боли. Такие маленькие таблетки в бутылочке. Но прошлым вечером — так доктор сказал — она выпила другое лекарство.

— К ней кто-нибудь приходил вчера вечером?

— Нет, сэр. Вчера вечером ее не было дома.

— Она говорила вам, куда собирается?

— Нет, сэр. Она ушла около семи часов.

— A-а! Как она была одета?

— В черное платье, сэр. Черное платье и черная шляпка.

Мы с Пуаро обменялись взглядами.

— На ней были украшения?

— Только нитка жемчуга, которую она всегда носила, сэр.

— И перчатки — серые перчатки?

— Да, сэр. Перчатки она взяла серые.

— Итак! Вспомните теперь, пожалуйста, какое у нее было настроение? Грустное? Веселое? Может быть, она нервничала?

— По-моему, она была очень в духе, сэр. Все время улыбалась, как будто вспоминала что-то веселое.

— Во сколько она вернулась домой?

— В начале первого, сэр.

— И была по-прежнему в хорошем настроении?

— Она выглядела очень усталой, сэр.

— Но не грустной? Не расстроенной?

— Нет, по-моему, она была очень довольна. У нее был такой вид, будто она добилась, чего хотела. Она начала звонить по телефону, но передумала. Сказала, что позвонит завтра.

— Вот как! — Глаза Пуаро возбужденно заблестели. Он подался вперед и спросил с деланным безразличием:

— Вы слышали имя человека, которому она звонила?

— Нет, сэр. Она назвала номер, и стала ждать, и, наверное, телефонистка сказала: «Одну минуту», — как они обычно делают, сэр, — и она сказала «хорошо», а потом зевнула и говорит: «Знаете, я передумала, я очень устала». Положила трубку и начала раздеваться.

— А номер вы не запомнили? Хотя бы часть? Это может быть очень важно.

— Нет, сэр, не запомнила. Я же не прислушивалась специально. Но я точно помню, что это был номер района Виктория.

— Она что-нибудь ела или пила перед тем, как лечь спать?

— Выпила стакан горячего молока, как обычно.

— Кто подогрел и принес молоко?

— Я, сэр.

— И в этот вечер никто из посторонних в квартиру не заходил?

— Никто, сэр.

— А днем?

— Тоже никто. Мисс Адамс обедала и пила чай в городе. Она вернулась в шесть часов.

— Когда принесли молоко? Молоко, которое она пила перед сном.

— Днем. Рассыльный приносит его в четыре часа и оставляет у порога. Но, сэр, я уверена, что молоко было хорошее. Я его сама пила с чаем сегодня утром. И доктор точно сказал, что эту гадость она приняла сама.

— Возможно, я ошибаюсь, — сказал Пуаро. — Да, возможно, я ошибаюсь. Нужно переговорить с врачом. Видите ли, у мисс Адамс были враги. В Америке все совсем по-другому…

Он выжидательно замолчал и был вознагражден.

— Ох, сэр, знаю. Я читала и про Чикаго, и про гангстеров. До чего же страшно там жить. О чем думает тамошняя полиция, не знаю. Насколько у нас спокойнее!

Пуаро с удовольствием предоставил говорить Алисе Беннет, поскольку ее расхожие домыслы спасли его от необходимости давать дальнейшие объяснения.

Его взгляд остановился на небольшом чемоданчике, скорее даже портфеле, который лежал на одном из стульев.

— Мисс Адамс брала с собой этот портфель, когда уходила из дому вчера вечером?

— Она его брала утром, сэр. В шесть часов она приходила без него, а потом принесла опять, когда совсем вернулась.

— Отлично! Вы позволите мне открыть его?

Алиса Беннет позволила бы ему что угодно. Как большинство подозрительных и осторожных женщин, она начинала безгранично доверять человеку, которому удавалось расположить ее к себе.

Портфель не был заперт. Пуаро открыл его. Я подошел ближе и заглянул ему через плечо.

— Вы видите, Гастингс, вы видите? — возбужденно прошептал он.

Содержимое портфеля, и вправду, было красноречивым.

Мы увидели коробку с гримом, два предмета, я определил их как вкладыши в туфли, которые увеличивали на несколько сантиметров рост, пару серых перчаток и, завернутый в папиросную бумагу, великолепный золотистый парик, по цвету точно совпадавший с волосами Сильвии Уилкинсон и причесанный так же, как причесывалась она: с пробором посередине и с локонами внизу.

— Вы и сейчас сомневаетесь, Гастингс? — спросил Пуаро.

Возможно, до этого момента я действительно сомневался. Но только не теперь.

Пуаро закрыл портфель и снова обратился к горничной:

— Вы знаете, с кем мисс Адамс ужинала вчера вечером?

— Нет, сэр.

— Вы знаете, с кем она обедала и пила чай?

— Про чай не скажу, но обедала она, по-моему, с мисс Драйвер.

— Мисс Драйвер?

— Да. Это ее близкая подруга. У нее шляпный магазин на Моффат-стрит, рядом с Бонд-стрит. «Женевьева» называется.

Пуаро записал адрес подруги под адресом врача.

— И еще одно, мадам. Вы можете вспомнить что-нибудь, все равно что, из сделанного или сказанного мисс Адамс по приходе домой вчера в шесть часов, что сейчас кажется вам необычным или настораживающим?

Горничная задумалась.

— Нет, сэр, — сказала она наконец, — ничего такого я не припоминаю. Я спросила, будет ли она пить чай, а она ответила, что уже пила.

— Значит, она сказала, что уже пила чай? — прервал ее Пуаро. — Продолжайте, пожалуйста.

— И потом до самого ухода она писала письма.

— Письма? Вы знаете, кому?

— Да, сэр. В общем-то это было одно письмо — ее сестре в Вашингтон. Она писала сестре два раза в неделю, обязательно. Она собиралась опустить его, когда будет выходить, чтобы успеть к последней выемке, но забыла.

— Значит, оно до сих пор здесь?

— Нет, сэр. Я сама его опустила. Она О нем вспомнила, когда ложилась спать, и я сказала, что наклею еще одну марку и сбегаю опущу его в экспресс-ящик, чтобы оно поскорей дошло.

— Так. А почта далеко?

— За углом, сэр.

— Вы запирали дверь, когда уходили?

Беннет с испугом посмотрела на него.

— Нет, сэр. Я просто затворила ее, как обычно, когда выхожу на почту.

Пуаро хотел было еще что-то спросить, но воздержался.

— Хотите взглянуть на нее, сэр? — спросила горничная, всхлипывая. — Она такая красивая лежит!

Мы проследовали за ней в спальню.

На лице Карлотты Адамс застыло выражение удивительного покоя. Она казалась гораздо моложе, чем в тот вечер в «Савое». Усталый ребенок.

Пуаро посмотрел на нее долгим взглядом, в котором я прочитал странное, непонятное мне чувство. Он перекрестился.

— Fai fait un serment[182], Гастингс, — произнес он, когда мы спустились по лестнице.

Я не спросил его, в чем он поклялся. Об этом было легко догадаться.

Через несколько минут он сказал:

— Одно только меня утешает. Я не мог ее спасти. К тому времени, когда я узнал о смерти лорда Эджвера, она уже была мертва. От этого мне немного легче. Значительно легче.

Глава 10

Мэри Драйвер

Нашим следующим шагом было посещение врача, адрес которого дала нам горничная.

Он оказался суетливым пожилым человеком с осторожными манерами. О Пуаро он был наслышан и сказал, что счастлив видеть его во плоти.

— Чем могу быть вам полезен, мосье Пуаро? — спросил он после этой преамбулы.

— Господин доктор, сегодня утром вас вызывали в квартиру некой мисс Адамс…

— Ах да, да. Бедная девушка! К тому же незаурядная актриса. Я дважды видел ее представления. Крайне печально, что все кончилось таким образом. Не понимаю пристрастия современной молодежи к наркотикам.

— Вы считаете, что она принимала наркотики?

— Категорически утверждать это я, как профессионал, не берусь. Во всяком случае, она не кололась. Следов иглы я не обнаружил. Следовательно, она их глотала.

Горничная говорила мне, что она хорошо засыпала и без снотворного, но горничные часто ошибаются. Скорее всего, она принимала веронал не каждый вечер, но в том, что она его принимала, можно не сомневаться.

— Почему вы так думаете?

— А вот, посмотрите… Одну минуту… куда я ее засунул?

Он искал что-то в своем чемоданчике.

— Ага, вот она!

И он достал маленькую черную сафьяновую сумочку.

— Я забрал ее с собой, чтобы горничная не переложила в ней что-нибудь ненароком. Тут есть что предъявить на дознании.

Открыв сумочку, он извлек из нее крошечную золотую шкатулку, на которой рубинами были выложены инициалы К. А. Это была чрезвычайно дорогая безделушка. Врач открыл ее, и мы увидели, что она почти доверху наполнена белым порошком.

— Веронал, — коротко пояснил он. — Поглядите, что написано внутри.

Внутри, на крышке шкатулки, было выгравировано:

К А. от Д. Париж, 10 ноября.

Приятных сновидений.

— Десятое ноября, — задумчиво сказал Пуаро.

— Совершенно верно. А сейчас июнь. Следовательно, мы можем предположить, что ока принимала веронал по крайней мере полгода, но поскольку год не указан, то срок может быть гораздо больше.

— Д., Париж, — нахмурясь, произнес Пуаро.

— Вам это что-нибудь говорит? Кстати, я не спросил, какое вы имеете к этому делу отношение? Думаю, вами движет не праздное любопытство. Вы, вероятно, хотите знать, не самоубийство ли это? Здесь я вам помочь не сумею. Да и вряд ли кто-нибудь сумеет. Горничная утверждает, что вчера у нее было прекрасное настроение. Похоже, что это был несчастный случай, я, во всяком случае, склонен думать так. Веронал на каждого действует по-своему. Один может выпить его хоть пригоршню и останется жив, а другому достаточно щепотки, чтобы отойти в мир иной. Поэтому он так и опасен. Не сомневаюсь, что дознание придет к выводу «смерть в результате несчастного случая».

— Можно мне осмотреть сумочку мадемуазель Адамс?

— Разумеется, пожалуйста.

Пуаро выложил на стол ее содержимое. Тонкий носовой платок с инициалами К.М.А. в углу, пудреница, губная помада, фунтовая банкнота и немного серебра, пенсне.

К пенсне Пуаро отнесся с особым вниманием. Оно было простым, строгим, в золотой оправе.

— Любопытно, — заметил Пуаро. — Я не знал, что мисс Адамс носила очки. Может быть, они ей были нужны для чтения?

Врач взял пенсне в руки.

— Нет, — твердо сказал он, — эта вещь не для чтения, а для повседневного пользования, кстати, с очень сильными стеклами. Ее хозяин наверняка очень близорукий человек.

— А вы не знаете, мисс Адамс?..

— Я ее не лечил. До этого несчастья я был в ее квартире всего один раз — меня вызывали, когда у горничной нарывал палец. Мисс Адамс вышла тогда к нам на минуту, и очков на ней, ручаюсь, не было.

Пуаро поблагодарил врача, и мы откланялись.

С лица моего друга не сходило выражение недоумения.

— Возможно, я действительно ошибаюсь, — проговорил он.

— Вы имеете в виду переодевание?

— Нет-нет. То, что она переодевалась, у меня сомнений не вызывает. Я имею в виду ее смерть. Подумайте: веронал у нее был. Возможно, она так переутомилась прошлым вечером, что боялась не уснуть и прибегла к его помощи.

Тут он, к большому удивлению прохожих, остановился как вкопанный и энергично ударил кулаком одной руки по ладони другой.

— Нет, нет, нет, нет! — закричал он. — Почему этот несчастный случай произошел в столь подходящий момент? Это не несчастный случай! И не самоубийство! Нет, ока сыграла свою роль и этим подписала себе смертный приговор! Веронал мог быть выбран только потому, что убийце было известно о том, что она его время от времени употребляет. Но тогда убийца — кто-то, кто знал ее очень хорошо. Кто такой Д.? Я бы многое отдал, чтобы узнать, кто он, Гастингс.

— Пуаро! — одернул его я, поскольку он всецело был занят своими рассуждениями. — Идемте! На нас оглядываются.

— Да? Пожалуй, вы правы. Хотя меня совершенно не волнует, смотрят на меня прохожие или нет. Это не мешает течению моей мысли.

— Они уже начинали смеяться, — пробормотал я.

— Это не имеет значения.

Я не мог с ним согласиться, потому что больше всего на свете боюсь обратить на себя внимание окружающих. Пуаро же боится только одного: как бы жара или влажность не повлияли на форму его знаменитых усов.

— Давайте возьмем такси, — предложил Пуаро и замахал тростью.

Остановившемуся возле нас шоферу он дал адрес магазина «Женевьева» на Моффат-стрит.

«Женевьева» оказалась одним из тех заведений, где в витрине выставлена одна невыразительная шляпа и один поблекший шарф и где вам нужно подняться на второй этаж по отдающей затхлостью лестнице, чтобы наконец-то попасть в магазин.

Очутившись перед дверью с надписью «Женевьева. Входите смелее!», мы подчинились команде и вошли в маленькую комнату, полную шляп, где нас встретила крупная блондинка с недоверчивым взглядом.

— Мисс Драйвер? — спросил Пуаро.

— Не знаю, сможет ли она вас принять. Л вы по какому делу?

— Пожалуйста, передайте мисс Драйвер, что ее хочет видеть друг мисс Адамс.

Но белокурой красавице не пришлось выполнять его поручения.

Черный бархатный занавес справа от нас разлетелся в обе стороны, и перед нами предстало маленькое, энергичное существо с ярко-рыжими волосами.

— В чем дело? — спросила она.

— Вы мисс Драйвер?

— Да. Что вы сейчас сказали о Карлотте?

— Вы уже знаете печальную новость?

— Какую печальную новость?

— Мисс Адамс умерла во сне ночью. Приняла слишком большую дозу веронала.

Девушка широко открыла глаза.

— Какой ужас! — воскликнула она. — Бедная Карлотта! Не могу поверить! Вчера еще она стояла передо мной живая и невредимая!

— Тем не менее это правда, мадемуазель, — сказал Пуаро. — И в связи с этим я хотел бы сказать вам вот что: сейчас около часа дня. Я и мой друг приглашаем вас пообедать вместе. Мне нужно задать вам несколько вопросов.

Девушка оглядела его с головы до ног. Она явно была не робкого десятка и чем-то напоминала мне фокстерьера.

— Кто вы? — требовательно спросила она.

— Меня зовут Эркюль Пуаро. Это мой друг, капитан Гастингс.

Я поклонился.

Она перевела глаза на меня.

— Я о вас слышала, — сухо сказала она. — Пойдемте. Дороти! — обратилась она к блондинке.

— Да, Мэри?

— Миссис Лестер придет на примерку той шляпы а-ля Роза Декрат, которую мы для нее делаем. Попробуйте другие перья. Пока, я скоро буду.

Она схватила маленькую черную шляпку, повесила ее на ухо, несколько раз стукнула себя пуховкой по носу и коротко бросила Пуаро:

— Пошли!

Через пять минут мы сидели в ресторанчике на Довер-стрит. Пуаро сделал заказ, и перед нами уже стояли коктейли.

— Итак, — сказала Мэри Драйвер. — Объясните, что все это значит? В какую историю она попала?

— Значит, она попала в историю, мадемуазель?

— Кто, собственно, задает вопросы: вы или я?

— Я полагал, что их буду задавать я, — улыбнулся Пуаро. — Насколько мне известно, вы с мисс Адамс были большими подругами.

— Верно.

— В таком случае, прошу вас, мадемуазель, принять мои уверения в том, что все свои действия я предпринимаю в интересах вашей покойной подруги.

Последовала минутная пауза, во время которой Мэри Драйвер обдумывала сказанное Пуаро. В конце концов она утвердительно кивнула головой.

— Я вам верю. Продолжайте. Что вы хотите знать?

— Правда ли, мадемуазель, что вчера ваша подруга обедала с вами?

— Да.

— Она говорила вам, какие у нее планы на вечер?

— Конкретно о вечере она не говорила.

— Но что-то все же сказала?

— Да. Она говорила о чем-то, что, наверное, вас и интересует. Учтите, это был секрет.

— Разумеется.

— Так, дайте подумать. Наверное, лучше мне все рассказать своими словами.

— Прошу вас, мадемуазель.

— Карлотта была очень возбуждена. С ней это редко бывает. Она не из тех, кто волнуется. Ничего определенного она не говорила, потому что дала кому-то слово, но она явно что-то замышляла. Какой-то, я думаю, колоссальный розыгрыш.

— Розыгрыш?

— Это ее слово. Правда, она не сказала, когда, где и каким образом. Но… — Она нахмурилась. — Понимаете, она вовсе не любительница розыгрышей и прочих не слишком умных шуток. Она серьезная, тихая, трудолюбивая девушка. То есть, мне кажется, что ее кто-то уговорил. И я думаю… учтите, она этого не сказала…

— Да-да, понимаю. Что вы подумали?

— Я подумала… да я просто уверена, что каким-то образом это связано с деньгами. У меня сложилось впечатление, что она заключила пари и была абсолютно уверена, что выиграет. В то же время это не совсем верно. Карлотта не заключает пари. Я, во всяком случае, такого не помню. Но, как бы то ни было, она рассчитывала получить деньги, это точно.

— Она говорила об этом?

— Не-е-ет. Просто сказала, что очень скоро сможет позволить себе все что угодно. Говорила, что теперь ее сестра, которая живет в Америке, получит возможность навестить ее в Париже. Карлотта обожала свою младшую сестру. Она у нее слабовата здоровьем и любит музыку. Вот все, что я знаю. Вас это интересовало?

Пуаро кивнул.

— Да. Это подтверждает мою теорию. Но, правду сказаться надеялся на большее. Я предполагал, что мисс Адамс дала слово молчать. Но я надеялся, что, как женщина, она сочла возможным поделиться секретом с лучшей подругой.

— Я пыталась разузнать у нее, в чем дело, — призналась мисс Драйвер, — но она только отшучивалась и пообещала рассказать все в другой раз.

Пуаро помолчал и затем спросил:

— Вам известно имя лорда Эджвера?

— Какого лорда Эджвера? Которого убили? Это о нем напечатано в сегодняшних газетах?

— Да. Как вы думаете, мисс Адамс была с ним знакома?

— Не думаю. Да нет, не была. Хотя, погодите…

— Да, мадемуазель… — с готовностью подхватил Пуаро.

— Сейчас, сейчас… — Она нахмурилась и сдвинула брови, припоминая что-то. — Вспомнила! Она однажды говорила о нем. И со злостью!

— Со злостью?

— Да. Она сказала… как это… что нельзя позволять таким черствым и жестоким людям ломать чужие жизни. Она сказала… вы подумайте!., что всем было бы только лучше, если бы он умер.

— Когда она это говорила, мадемуазель?

— Примерно месяц назад.

— Почему речь зашла о лорде Эджвере?

После бесплодных попыток что-нибудь вспомнить Мэри Драйвер покачала головой.

— Не знаю, — сказала она. — Она упомянула его имя, а вот почему… может быть, в газетах что-то было? Помню только, меня удивило, что Карлотта с такой ненавистью говорит о человеке, с которым даже незнакома.

— В самом деле, странно, — задумчиво протянул Пуаро. — Скажите, мисс Адамс принимала веронал?

— Первый раз слышу.

— Вы когда-нибудь видели у нее в сумочке маленькую золотую шкатулку с рубиновыми инициалами К. А.?

— Маленькую золотую шкатулку? Я уверена, что нет.

— Не знаете ли вы, где мисс Адамс была в ноябре прошлого года?

— Сейчас скажу. В конце ноября она ездила в Штаты, а перед этим была в Париже.

— Одна?

— Конечно, одна! Извините… может быть, вы не это имели в виду. Почему-то стоит упомянуть Париж, как всем сразу мерещится что-то гадкое. А на самом деле это такой красивый, чинный город! Карлотта была не из тех, с кем туда ездят на уик-энды.

— А теперь, мадемуазель, я собираюсь задать вам очень важный вопрос. Был ли в жизни мисс Адамс мужчина, к которому она относилась иначе, чем к другим?

— Нет, — твердо ответила Мэри — Сколько я ее помню, она целиком была поглощена своей работой и заботами о младшей сестре. Чувство долга было у нее развито очень сильно, она ощущала себя главой семейства.

Поэтому я и отвечаю на ваш вопрос «нет» — строго говоря, «нет».

— Вот как! А говоря не слишком строго?

— Я бы не удивилась, если бы узнала, что — недавно! — она обратила на кого-то особое внимание.

— О!

— Предупреждаю, это всего лишь догадки. Я сужу по ее поведению. Она изменилась, стала не то чтобы мечтательной, а какой-то задумчивой. И выглядела иначе. Ох, это невозможно объяснить, женщины это чувствуют. Хотя, конечно, я могла и ошибаться.

Пуаро кивнул.

— Благодарю вас, мадемуазель. И теперь последнее. У кого из друзей мисс Адамс имя начинается на Д.?

— Д, — задумчиво повторила Мэри.—Д.? Нет, не знаю.

Глава 11

Эгоистка

Не думаю, что Пуаро ожидал другого ответа на свой вопрос. Тем не менее он печально покачал головой и задумался. Мэри Драйвер положила локти на стол и подалась вперед.

— Мосье Пуаро, — сказала она, — а мне вы что-нибудь расскажете?

— Прежде всего позвольте поблагодарить вас, мадемуазель, — сказал Пуаро, — за точные и исчерпывающие ответы на мои вопросы. Вы, определенно, очень умны. Да, я вам кое-что расскажу — но не слишком много. Я изложу вам некоторые факты.

Он помолчал немного и затем спокойно продолжил:

— Вчера вечером в своем доме, в библиотеке, был убит лорд Эджвер. Около десяти часов его посетила дама, которой, как я полагаю, была ваша подруга мисс Адамс, назвавшая себя дворецкому леди Эджвер. Для придания себе сходства с настоящей леди Эджвер, которой, как вы, вероятно, знаете, является актриса Сильвия Уилкинсон, она загримировалась и надела парик. Мисс Адамс (если это действительно была она) находилась в доме всего несколько минут и ушла в начале одиннадцатого, но домой возвратилась после полуночи. Перед тем как лечь спать, она выпила слишком большую дозу веронала. Теперь, мадемуазель, вам, наверное, ясно, что меня интересовало, когда я задавал вам вопросы, Мэри глубоко вздохнула.

— Да, — сказала она, — теперь ясно. Я думаю, вы правы, мосье Пуаро. В том смысле, что это была Карлотта. Могу добавить, что вчера она купила у меня новую шляпу.

— В самом деле?

— Да. Она сказала, что ей нужна шляпа, которая закрывала бы левую половину лица.

Здесь я хотел бы сделать маленькое отступление, поскольку не знаю, когда эта история будет опубликована. Каких только шляп женщины не носили на моем веку! Я помню колпаки, которые так надежно прятали лица, что нечего было надеяться узнать своих приятельниц. Помню шляпки, надвигавшиеся на самые брови и, наоборот, лишь чудом державшиеся на затылке, береты и многое другое. В том июне, когда происходили описываемые события, шляпы напоминали перевернутые суповые тарелки — их полагалось вешать на одно ухо, оставляя противоположную половину лица и часть волос полностью открытыми для обозрения.

— Но ведь сейчас шляпы обычно носят, сдвинув вправо? — спросил Пуаро.

Маленькая модистка кивнула.

— Да, но мы продаем и такие, которые удобнее носить, сдвинув влево, — пояснила она, — потому что есть люди, которым кажется, что в профиль они лучше выглядят справа, или те, кто привык делать пробор слева.

— Скажите, а у Карлотты был повод закрывать именно эту часть лица?

Я вспомнил, что входная дверь дома у Риджент-гейт открывалась влево, следовательно, дворецкий видел входящего с этой стороны. Я вспомнил также, что у Сильвии Уилкинсон возле левого глаза есть маленькая родинка.

Взволнованный, я сообщил об этом Пуаро, и он одобрительно кивнул.

— Да, да, да! Vous avez parfaitement raison[183], Гастингс. Поэтому она и купила шляпу.

— Мосье Пуаро! — Мэри неожиданно выпрямилась. — Я надеюсь, вы… вы не думаете, что… что это сделала Карлотта? Ну, убила его. Вы ведь так не думаете? Да, она говорила о нем со злостью, но…

— Нет, я этого не думаю. Однако любопытно, что она о нем так говорила. Интересно бы узнать почему. Что он сделал — что она знала о нем?

— Не могу вам сказать… Только она его не убивала. Она… она была слишком… благородной, чтобы так поступить.

— Вы очень точно выразились, мадемуазель. Вы учитываете психологию. Согласен с вами. Это было убийство не благородное, а медицински обоснованное.

— Медицински обоснованное?

— Убийца точно знал, куда нужно ударить, чтобы поразить жизненно важный центр у основания черепа.

— Уж не врач ли он? — задумчиво сказала Мэри.

— У мисс Адамс были знакомые врачи? Я имею в виду, был ли какой-нибудь врач, с которым она дружила?

Мэри покачала головой.

— Не знаю. Если и был, то не здесь.

— Другой вопрос. Мисс Адамс носила пенсне?

— Пенсне? Никогда!

Перед моим мысленным взором возник странный образ: пахнущий карболкой врач с близорукими глазами, в очках с сильными стеклами. Бред!

— Между прочим, мисс Адамс была знакома с киноактером Брайаном Мартином?

— Да, конечно! Она мне говорила, что знает его с детства. Но мне кажется, они виделись нечасто. Так, от случая к случаю. Она говорила, что он порядком зазнался.

Взглянув на часы, Мэри вскрикнула.

— Господи, мне надо бежать! Я вам чем-нибудь помогла, мосье Пуаро?

— Безусловно. Ваша помощь понадобится мне и в будущем.

— Всегда можете на нее рассчитывать. Мы должны узнать, кто придумал этот дьявольский план.

Она быстро пожала нам руки, сверкнула неожиданной улыбкой и исчезла с характерной для нее стремительностью.

— Интересная личность, — сказал Пуаро, расплачиваясь по счету.

— Мне она понравилась, — отозвался я.

— Приятно встретить сообразительную женщину.

— Хотя и не слишком чувствительную, — добавил я. — Смерть подруги отнюдь не вывела ее из равновесия.

— Да, она не из тех, кто льет слезы, — сухо заметил Пуаро.

— Вы узнали от нее то, что хотели?

Он отрицательно покачал головой.

— Нет. Я надеялся — очень надеялся — получить ключ к разгадке, узнать, кто такой Д., подаривший ей шкатулку. Мне это не удалось. К сожалению, Карлотта Адамс была скрытной девушкой. Она не сплетничала о друзьях и держала в тайне свои любовные похождения, если таковые у нее были. С другой стороны, человек, толкнувший ее на розыгрыш, мог быть вовсе не другом, а всего лишь знакомым, который наверняка уверил ее, что действует из «спортивного интереса», и намекнул на деньги. Он мог видеть шкатулку, которую она носила с собой, и, воспользовавшись случаем, узнать, что в ней находится.

— Но каким образом он заставил ее выпить веронал? И когда?

— Некоторое время дверь в квартиру была незаперта — помните, когда служанка выходила на почту? Хотя такое объяснение меня не удовлетворяет. Слишком многое зависело бы тогда от случая. Однако пора за работу. У нас есть еще два ключа.

— Какие?

— Первый — это телефонный звонок по номеру «Виктория». Мне кажется вполне вероятным, что Карлотта Адамс, вернувшись домой, захотела сообщить о своем успехе. С другой стороны, непонятно, где она находилась между началом одиннадцатого и полуночью. Возможно, встречалась в это время с инициатором розыгрыша. В таком случае, она могла звонить просто кому-нибудь из друзей.

— А второй ключ?

— О! На него я рассчитываю больше. Письмо, Гастингс! Письмо к сестре. Я надеюсь — всего лишь надеюсь, — что в нем она черным по белому описала все как есть. Это не значит, что она нарушила обещание молчать — ведь сестра прочтет письмо не раньше, чем через неделю, да и в другой стране.

— Если бы вы оказались правы!

— Не будем обольщаться надеждами, Гастингс. У нас есть шанс — и только. Теперь нам надо всерьез взяться за другой конец.

— Что вы подразумеваете под другим концом?

— Проверку всех, кто хоть мало-мальски заинтересован в смерти лорда Эджвера.

Я пожал плечами.

— Кроме племянника и жены…

— И человека, за которого жена собралась замуж, — добавил Пуаро.

— Вы имеете в виду герцога? Он в Париже.

— Разумеется. Но вы не можете отрицать, что он — лицо заинтересованное. Кроме того, есть еще дворецкий, слуги… У них могли быть свои счеты с хозяином. И все же я считаю, что прежде всего нам нужно еще раз переговорить с мадемуазель Сильвией Уилкинсон. Она не так уж глупа, и у нее бывают интересные идеи.

Мы снова отправились в «Савой». Окруженная коробками, горами папиросной бумаги и роскошными черными одеяниями, свисавшими со спинок всех имевшихся в комнате стульев, Сильвия серьезно и отрешенно меряла перед зеркалом очередную черную шляпку.

— О, мосье Пуаро! Пожалуйста, садитесь. Если, конечно, найдете, куда. Эллис, помоги!

— Мадам, вы прелестно выглядите.

Сильвия серьезно взглянула на него.

— Я не хотела бы казаться лицемеркой, мосье Пуаро, но все-таки следует соблюдать приличия, как вы думаете? То есть я хочу сказать, что осторожность не помешает. О, кстати! Я получила дивную телеграмму от герцога.

— Из Парижа?

— Да, из Парижа. Очень сдержанную, конечно, ничего, кроме соболезнований, но между строк многое угадывается.

— Желаю счастья, мадам.

— Мосье Пуаро! — Она сжала руки, и голос ее дрогнул.

Мне показалось, что я вижу ангела, дарящего нас неземным откровением.

— Я много думала. Это ведь самое настоящее чудо! Все мои беды кончились. Никакой волокиты с разводом! Никаких хлопот! Мой путь свободен! Мне просто молиться хочется.

Я боялся вздохнуть. Пуаро смотрел на нее, слегка наклонив к плечу голову. Она была абсолютно серьезна.

— Значит, вы это видите в таком свете, мадам?

— Все произошло, как я хотела, — продолжала Сильвия восторженным шепотом, — сколько раз я думала: вот бы Эджвер умер! И пожалуйста — он умер. Как будто на небе меня услышали!

Пуаро прокашлялся.

— Боюсь, я воспринимаю это иначе, мадам. Вашего мужа кто-то убил.

Она кивнула.

— Ну да, конечно.

— А вам не приходило в голову задуматься над тем, кто это сделал?

Она смотрела на Пуаро во все глаза.

— Разве это имеет значение? То есть… какое это ко мне имеет отношение? Мы с герцогом сможем пожениться не позже чем через полгода.

Пуаро сдержался, но с трудом.

— Да, мадам, разумеется. Но если оставить это в стороне, вам не приходило в голову спросить себя, кто убил вашего мужа?

— Нет. — Видно было, что она искренне удивлена.

— Вас это не интересует?

— Честно говоря, не очень, — призналась она. — Думаю, что полиция разберется. Она в таких делах знает толк.

— Говорят, что да. Я, кстати, тоже собираюсь в этом разобраться.

— Вы? Как забавно!

— Почему забавно?

— Ну, не знаю…

Она перевела взгляд на спинку стула позади Пуаро, протянула руку, набросила на себя атласный жакет и повернулась к зеркалу.

— Вы ничего не имеете против? — спросил Пуаро, и глаза его засветились.

— Я? Конечно нет, мосье Пуаро. Вы такой умный. Я вам желаю удачи.

— Мадам, мне хотелось бы услышать не только ваши пожелания. Мне хотелось бы услышать ваше мнение.

— Мнение? — рассеянно переспросила Сильвия, поворачиваясь к зеркалу в профиль. — О чем?

— Кто, по-вашему, убил лорда Эджвера?

Сильвия повела плечами и взяла со стула ручное зеркало.

— Понятия не имею!

— Мадам! — оглушительно рявкнул Пуаро. — Как вы думаете, кто убил вашего мужа?

На сей раз он добился своего. Сильвия озадаченно посмотрела на него и сказала:

— Ад ела, наверное.

— Кто такая Адела?

Но она уже отключилась.

— Эллис, присборь-ка вот тут, на правом плече. Что, мосье Пуаро? Адела — это его дочь. Нет, Эллис, на правом плече. Теперь лучше. О, мосье Пуаро, вам пора идти? Я вам ужасно за все благодарна. Я имею в виду развод, хотя он в конце концов оказался не нужен. Я всегда буду помнить — вы были просто великолепны!

Впоследствии я видел Сильвию Уилкинсон всего дважды. Один раз — на сцене и один раз — напротив за обеденным столом. Но, вспоминая о ней, я всегда вижу ее перед зеркалом, полностью поглощенную шляпками и платьями, и слышу, как она рассеянно бросает слова, определившие все последующие действия Пуаро. Какое упоение собой, какое блаженное самолюбование!

— Epatant!1— с уважением произнес Пуаро, когда мы вновь очутились на Стрэнд.

Глава 12

Дочь

Дома, на столе, нас ждало письмо, принесенное посыльным. Пуаро вскрыл конверт с присущей ему аккуратностью, прочел и рассмеялся.

— Как это говорят… «помяни черта»? Вот, взгляните, Гастингс.

И он протянул мне листок бумаги, в углу которого значился адрес Риджент-гейт, 17.

Письмо было написано характерным, очень ровным почерком, разобрать который совсем не так просто, как может на первый взгляд показаться. Я прочел:

«Дорогой сэр! Насколько мне известно, вы утром были у нас в доме вместе с инспектором. Сожалею, что не смогла побеседовать с вами. Не уделите ли вы мне несколько минут в любое удобное для вас сегодня время?

Искренне ваша,

Адела Марш».

— Любопытно, — заметил я. — Почему она хочет вас видеть?

— Вас удивляет, что она хочет меня видеть? Вы не слишком вежливы, друг мой.

Пуаро любит пошутить некстати, что меня, честно говоря, раздражает.

— Мы поедем к ней сейчас же, — заключил он и, любовно смахнув со шляпы воображаемую соринку, водрузил ее на голову.

Мне идея Сильвии Уилкинсон о том, что лорда Эджвера убила его дочь, показалась абсурдной. Такое мог предположить лишь совершенно безмозглый человек. Я поделился своими мыслями с Пуаро.

— Безмозглый, безмозглый… Что за этим стоит? Развивая свою мысль, Гастингс, вы бы могли, наверное, добавить, что у Сильвии Уилкинсон куриные мозги, выразив таким образом свое мнение о ее умственных способностях. Но давайте тогда рассмотрим курицу. Она существует и размножается, не правда ли? А это признак высокой природной организации. Прелестная леди Эджвер не знает ни истории, ни географии, ни, скажем, классической литературы — sans doute[184]. Если при ней произнести имя Лао-Дзы[185], она подумает, что речь идет о чьем-то пекинесе[186], и вполне возможно, что Мольер[187] в ее воображении ассоциируется с maison de couture[188]. Но как только дело доходит до выбора туалетов, или удачного замужества, или устройства собственной карьеры — ей нет равных! Я не стал бы спрашивать философа о том, кто убил лорда Эджвера, потому что, с точки зрения философа, убийство — это путь к достижению максимальной выгоды для максимального числа людей, а поскольку конкретно определить это трудно, философы редко становятся убийцами. Но мнение «безмозглой» леди Эджвер может быть весьма ценным, поскольку она стоит на земле обеими ногами и руководствуется знанием худших сторон человеческой натуры.

— Возможно, в этом что-то есть, — согласился я.

— Nous void, — сказал Пуаро — Мне тоже любопытно знать, почему мисс Марш так срочно хочет меня видеть.

— Естественное желание! — не удержался я. — Вы же сами объяснили четверть часа назад. Естественное желание увидеть неповторимое и уникальное вблизи.

— А вдруг это вы произвели на нее неизгладимое впечатление, мой друг? — спросил Пуаро, дергая за ручку звонка.

Передо мной всплыло удивленное лицо девушки, стоящей на пороге своей комнаты. Я хорошо запомнил эти горящие темные глаза на бледном лице. Их взгляд невозможно было забыть.

Нас провели наверх, в гостиную, куда через несколько минут вошла и Ад ела Марш.

Внутренняя напряженность, которую я ощутил в ней раньше, теперь усилилась. Эта высокая, худая, бледная девушка с лицом, на котором глаза по-прежнему горели мрачным огнем, казалась существом необыкновенным.

Она была совершенно спокойна, что, учитывая ее юность, было просто удивительным.

— Я очень благодарна вам, мосье Пуаро, за то, что вы так быстро откликнулись на мое письмо, — сказала она. — Сожалею, что мы не встретились утром.

— Вы спали?

— Да. Мисс Кэррол — секретарша моего отца — настояла на этом. Она очень добра ко мне.

В ее голосе прозвучало еле уловимое, удивившее меня недовольство.

— Чем я могу быть вам полезен, мадемуазель? — спросил Пуаро.

Она минуту помедлила и затем спросила:

— За день до того, как мой отец был убит, вы приходили к нему.

— Да, мадемуазель.

— Почему? Он… посылал за вами?

Пуаро не спешил с ответом. Казалось, он колеблется. Теперь я понимаю, что он делал это намеренно, и расчет его оказался верен. Он хотел заставить ее говорить, а она, как он догадался, была нетерпелива. Ей все нужно было скорей.

— Он чего-то боялся? Почему вы молчите? Вы должны мне сказать! Я должна знать! Кого он боялся? Что он вам сказал?

Я не зря подозревал, что ее спокойствие — деланное. Она начинала нервничать, и ее руки, лежащие на коленях, заметно дрожали.

— Разговор, происходивший между лордом Эджвером и мной, был конфиденциальным, — сказал наконец Пуаро.

Она не отрывала взгляда от его лица.

— Значит, вы говорили о… чем-то, связанным с нашей семьей? Ну зачем, зачем вы мучаете меня? Почему вы ничего не говорите? Мне нужно знать… понимаете, нужно!

Пуаро вновь отрицательно покачал головой, что, разумеется, усилило ее волнение.

— Мосье Пуаро! — Она выпрямилась. — Я его дочь. Я имею право знать, чего мой отец боялся за день до смерти. Несправедливо держать меня в неведении! К тому же это несправедливо и по отношению к нему.

— Вы так сильно любили своего отца, мадемуазель? — мягко спросил Пуаро.

Она отшатнулась, будто ее ударили.

— Любила его? — прошептала она. — Любила его? Я?..

Я…

Тут ее покинули остатки самообладания, и она расхохоталась, неудержимо и громко, чуть не упав со стула.

Этот истерический смех не остался незамеченным. Дверь распахнулась, и в гостиную вошла мисс Кэррол.

— Ад ела, дорогая моя, это никуда не годится, — твердо сказала она — Успокойтесь, прошу вас. Слышите? Сейчас же прекратите.

Ее строгость и настойчивость возымели эффект. Адена начала смеяться тише, затем смолкла, вытерла глаза и снова уселась прямо.

— Простите, — тихо сказала она, — со мной такое в первый раз.

Мисс Кэррол продолжала пристально смотреть на нее.

— Не беспокойтесь, мисс Кэррол, все в порядке. Фу, как глупо…

И она вдруг улыбнулась странной, горькой улыбкой, исказившей ее лицо.

— Он спросил меня, — сказала она громко, отчетливым голосом, глядя прямо перед собой, — сильно ли я любила своего отца.

Мисс Кэррол не то кашлянула, не то вздохнула, скрывая замешательство, а Адела продолжала, пронзительно и зло:

— Интересно, что мне сейчас лучше сказать, правду или ложь? Наверное, правду. Нет, я не любила своего отца. Я его ненавидела.

— Адела, дорогая…

— К чему притворяться? Вы не испытывали к нему ненависти, потому что он не смел вас тронуть! Вы из тех немногих, с кем он считался. Вы на него работали, а он платил вам жалованье. Его странности и вспышки ярости вас не касались — вы их игнорировали. Я знаю, что вы скажете — мы все должны мириться с недостатками друг друга. Вы жизнерадостны и равнодушны. Вы очень сильная женщина. Может быть, вы даже не человек. Но вы в любой момент могли уйти отсюда навсегда. А я не могла. Я его дочь.

— Послушайте, Адела, не стоит так взвинчивать себя. Отцы и дочери часто не ладят между собой. Но чем меньше об этом говорить, тем лучше, поверьте мне.

Адела повернулась к ней спиной.

— Мосье Пуаро, — сказала она, обращаясь к моему другу, — я ненавидела своего отца. Я рада, что он умер. Это означает, что я свободна. Свободна и независима. Я не считаю, что нужно разыскивать убийцу. Я допускаю, что у него были достаточно веские основания, которые его оправдывают.

Пуаро внимательно слушал.

— Руководствоваться таким принципом опасно, мадемуазель.

— А что, если кого-нибудь повесят, мой отец воскреснет?

— Нет, — сухо ответил Пуаро, — но это может спасти жизни других невинных людей.

— Не понимаю.

— Тот, кто совершает убийство, мадемуазель, почти всегда убивает снова — иногда снова и снова.

— Я вам не верю. Нормальный человек на это не способен.

— Вы считаете, что на это способен только маньяк? Ошибаетесь! Первое убийство совершается, быть может, после тяжких сомнений. Затем возникает угроза разоблачения — и второе убийство дается уже легче. Третье происходит, если у убийцы возникает хотя бы малейшее подозрение. И постепенно в нем просыпается гордость художника — ведь это metier, убивать. Он едва ли не получает от этого удовольствие.

Девушка спрятала лицо в ладонях.

— Ужасно. Ужасно. Я вам не верю.

— А если я скажу вам, что это уже произошло? Что для того, чтобы спасти себя, убийца уже совершил второе преступление?

— Что вы говорите, мосье Пуаро? — вскрикнула мисс Кэррол. — Другое убийство? Где? Кто?

Пуаро покачал головой.

— Это была всего лишь иллюстрация. Прошу прощения.

— Теперь я понимаю. Хотя в первое мгновение я действительно подумала… Вы сделали это, чтобы я перестала говорить чушь.

— Я вижу, вы на моей стороне, мадемуазель, — сказал Пуаро с легким поклоном.

— Я против смертной казни, — вмешалась мисс Кэррол, — но во всем остальном я тоже на вашей стороне. Общество необходимо защищать.

Адела встала и поправила растрепавшиеся волосы.

— Извините, — сказала она. — Я, кажется, вела себя очень глупо. Вы по-прежнему отказываетесь сказать мне, почему мой отец приглашал вас?

— Приглашал? — изумилась мисс Кэррол.

Тут Пуаро вынужден был раскрыть карты.

— Я всего лишь размышлял, насколько наша беседа может считаться конфиденциальной. Ваш отец не приглашал меня. Я хотел увидеться с ним по просьбе клиента. Этим клиентом была леди Эджвер.

— Ах вот что!

На лице у девушки появилось странное выражение. Сначала мне показалось, что это разочарование. Потом я понял, что это облегчение.

— Меня мучили глупые мысли, — медленно произнесла она. — Я думала, мой отец считал, будто ему угрожает какая-то опасность.

— Знаете, мосье Пуаро, — сказала мисс Кэррол, — я просто похолодела, когда вы сейчас предположили, что эта женщина совершила второе убийство.

Пуаро не ответил ей. Он обратился к девушке:

— Вы считаете, что его убила леди Эджвер, мадемуазель?

Она покачала головой.

— Нет. Не могу себе этого представить. Она слишком… слишком ненастоящая.

— А я не представляю, кто еще мог это сделать, — сказала мисс Кэррол. — У таких женщин нет никаких моральных устоев.

— Это совсем необязательно была она, — возразила Ад ела. — Она могла прийти, поговорить с ним и уйти, а настоящий убийца, какой-нибудь сумасшедший, пробрался в дом после.

— Все убийцы — психически неполноценные, я в этом уверена, — сказала мисс Кэррол. — У них неправильно функционируют железы внутренней секреции.

В этот момент отворилась дверь, и в комнату вошел мужчина, который в нерешительности остановился, увидав нас.

— Извините, — сказал он. — Я не знал, что здесь кто-то есть.

Ад ела механически произнесла:

— Знакомьтесь, мой кузен лорд Эджвер — мосье Эркюль Пуаро. Не беспокойся, Рональд, ты нам не мешаешь.

— Правда, Делла? Как поживаете, мосье Пуаро? Ваши маленькие серые клеточки заняты разгадкой нашей семейной трагедии?

Я попытался вспомнить, где мы виделись. Это круглое, симпатичное, пустое лицо, глаза, под которыми набрякли небольшие мешки, маленькие усы, похожие на остров в середине моря.

Ну конечно! Это был спутник Карлотты Адамс в тот вечер, когда мы ужинали у Сильвии Уилкинсон.

Капитан Рональд Марш. Нынешний лорд Эджвер.

Глава 13

Племянник

Новый лорд Эджвер оказался наблюдательным человеком. От него не укрылось, что я слегка вздрогнул.

— Вот вы и вспомнили! — добродушно сказал он. — Маленький, интимный ужин у тети Сильвии. По-моему, я тогда слегка перебрал и тешил себя надеждой, что этого никто не заметил.

Пуаро распрощался с Аделой Марш и мисс Кэррол.

— Я провожу вас, — сказал Рональд так же добродушно.

И он первым стал спускаться по лестнице, не переставая говорить.

— Интересная штука жизнь. Вчера тебя вышибают из дома, а сегодня ты сам делаешься в нем хозяином. Ведь мой покойный, никем не оплакиваемый дядюшка вышиб меня отсюда три года назад. Хотя вы об этом, наверное, знаете, мосье Пуаро?

— Да, мне это известно, — сдержанно ответил Пуаро.

— Естественно. Такого рода события не проходят незамеченными. Настоящие сыщики всегда о них узнают.

Он ухмыльнулся и распахнул дверь в столовую.

— Давайте выпьем по одной.

Пуаро отказался. Я тоже. Рональд налил себе, продолжая говорить.

— За убийство! — бодро провозгласил он. — В течение одной короткой ночи я из безнадежного должника превратился в богатого покупателя. Вчера я был разорен, сегодня же на меня свалилось состояние. Да здравствует тетя Сильвия!

Он осушил свой стакан и обратился к Пуаро уже иным тоном:

— Но если говорить серьезно, мосье Пуаро, что вы здесь делаете? Четыре дня тому назад тетя Сильвия трагически вопрошала: «Кто избавит меня от подлого тирана?» — и — о небо! — она от него избавлена! Надеюсь, это не ваших рук дело? Бывший великий сыщик, а ныне идеальный преступник Эркюль Пуаро!

Пуаро улыбнулся.

— Я здесь потому, что меня просила прийти мисс Марш.

— Типичный уклончивый ответ. Нет, мосье Пуаро, чем вы здесь на самом деле занимаетесь? Насколько я понимаю, вас почему-то интересует смерть моего дяди.

— Меня всегда интересует убийство, лорд Эджвер.

— Но вы его не совершали. Похвальная осторожность. Вам следует поучить осторожности тетю Сильвию. Осторожности и элементарной маскировке. Не удивляйтесь, что я называю ее тетя Сильвия. По-моему, это остроумно. Помните, как она опешила, когда я ее так назвал в тот вечер? Бедняжка, она понятия не имела, кто я.

— En verite?[189]

— Ну да! Я был изгнан за три месяца до того, как она сюда въехала.

Его лицо слегка омрачилось, но он быстро взял себя в руки и продолжал:

— Красивая женщина. Но никакой утонченности! Действует, мягко выражаясь, прямолинейно.

Пуаро пожал плечами.

— Может быть.

Рональд взглянул на него с любопытством.

— Вы, кажется, не думаете, что это сделала она. Значит, она и вас окрутила?

— Я большой поклонник красоты, — ровным голосом ответил Пуаро. — И фактов.

Последнее слово он произнес без всякого нажима.

— Фактов? — резко переспросил его собеседник.

— Вы, вероятно, не знаете, лорд Эджвер, что прошлым вечером, в то время, когда ее здесь якобы видели, леди Эджвер была в гостях в Чизвике.

Рональд выругался.

— Значит, она все-таки поехала! До чего же по-женски! В шесть часов она клянется, что ни в коем случае туда не поедет, а минут этак через десять — не больше, я полагаю — передумывает! Вот и надейся на женские клятвы, когда планируешь убийство! Они погубили не один хитроумный бандитский план. Нет, мосье Пуаро, я не изобличаю себя. Вы думаете, я не понимаю, что у вас на уме? Кто Главный Подозреваемый? Естественно, всем известная Паршивая Овца — Плохой Племянник.

Он хихикнул.

— Поберегите свои серые клеточки, мосье Пуаро, не бегайте и не расспрашивайте, был ли я поблизости от тети Сильвии, когда она божилась, что никакие в мире силы не заставят ее выйти вечером из номера. Я вам сам скажу: был! Поэтому сразу задайте себе вопрос, уж не гадкий ли племянник побывал здесь вчера вечером в златокудром парике и парижской шляпке?

И он удовлетворенно оглядел нас обоих. Пуаро слушал его очень внимательно, склонив, по обыкновению, голову набок. Я чувствовал себя не в своей тарелке.

— У меня был повод — спорить не стану. Более того, я собираюсь сделать вам подарок в виде сообщения громадной важности. Я приходил к дяде вчера утром. Зачем? Просить денег. Да, ешьте на здоровье, просить денег! И ушел ни с чем. А сегодня утром все газеты сообщили о смерти лорда Эджвера. Кстати, хорошее название для книги — Смерть Лорда Эджвера.

Он выжидательно посмотрел на моего друга, но тот по-прежнему молчал.

— Ей-богу, мосье Пуаро, ваше внимание мне льстит. Капитан Гастингс сидит с таким видом, будто перед ним призрак. Расслабьтесь, мой дорогой. Сейчас я разряжу обстановку. Итак, на чем мы остановились? На Плохом Племяннике, который пытается очернить Тетю, Жену Дяди. Племянник, прославившийся в свое время исполнением женских ролей, достигает вершины сценического перевоплощения. Сообщив дворецкому нежным, девическим голоском, что он леди Эджвер, племянник мелкими шажками семенит в библиотеку. Все довольны, никаких подозрений. «Сильвия», — восклицает любящий дядя. «Джордж», — пищу я, бросаюсь ему на шею и аккуратно протыкаю ее перочинным ножом. Остальные детали — чисто медицинского свойства, их можно опустить. Псевдодама удаляется домой и крепко засыпает после хлопотливого, полного трудов дня.

Он встал, смеясь, налил себе еще виски с содовой и медленно вернулся на свое место.

— Убедительно, да? Но тут-то мы и подходим к сути. Какое разочарование! Как неприятно сознавать, что вам морочили голову! Потому что теперь, мосье Пуаро, пора поговорить об алиби.

И он осушил стакан.

— Я питаю слабость к алиби, — признался он. — Всякий раз, когда читаю детективный роман, я жду, когда герои начнут выкладывать свои алиби. У меня оно — лучше не бывает. Тройной еврейской пробы. Проще говоря, мистер, миссис и мисс Дортхаймер. Очень богаты и очень любят музыку. В Ковент-Гардене[190] у них своя ложа. И в эту ложу они приглашают потенциальных женихов. Я, мосье Пуаро, — потенциальный жених, и не худший из тех, кто согласился бы их осчастливить. Нравится ли мне опера? Честно говоря, нет. Но мне очень нравится обед, которым кормят до театра на Гроувнер-сквер, и ужин, который следует после. Оба бывают превосходны. И пусть мне приходится танцевать с Рахилью Дортхаймер, пусть у меня потом два дня ноет рука! Так-то вот, мосье Пуаро. Когда дядюшка истекал кровью, я, сидя в ложе, нашептывал любезности в отягощенное бриллиантами ушко черноволосой Рахили, и ее длинный еврейский нос сентиментально вздрагивал. Благодаря чему я сейчас могу быть с вами совершенно откровенным.

Он откинулся на спинку стула.

— Надеюсь, вам не было скучно. Есть ли у вас какие-нибудь вопросы?

— Поверьте, лорд Эджвер, мне скучно не было, — ответил Пуаро. — И раз вы так добры, то ответьте, пожалуйста, на один маленький вопрос.

— С удовольствием.

— Давно ли вы знакомы с мисс Карлоттой Адамс?

Чего-чего, а этого молодой человек явно не ожидал.

Выражение его лица резко изменилось.

— Зачем вам это нужно знать? Какое это имеет отношение к тому, о чем мы с вами говорили?

— Мне просто любопытно. Что касается остального, то вы так подробно обо всем рассказали, что у меня нет необходимости задавать вам вопросы.

Рональд пристально посмотрел на него, словно дружелюбие Пуаро было ему не по вкусу и он предпочел бы, чтоб тот был более подозрительным.

— С Карлоттой Адамс? Сейчас скажу. Около года. Или немного больше. Я познакомился с ней в прошлом году, когда она выступала здесь в первый раз.

— Вы хорошо ее знали?

— Неплохо. Карлотта не из тех, кого можно так уж хорошо знать. Она довольно скрытная.

— Но она вам нравилась?

Рональд недоуменно взглянул на него.

— Почему вас это интересует? Потому что вы нас тогда видели вместе? Да, она мне очень нравится. Она не злая, умеет внимательно слушать, когда говорит мужчина, так что он даже начинает чувствовать себя человеком!

Пуаро кивнул.

— Понимаю. Значит, вы будете огорчены.

— Огорчен? Чем?

— Известием о ее смерти.

— Что? — Рональд вскочил на ноги. — Карлотта умерла?

У него был совершенно ошеломленный вид.

— Вы шутите, мосье Пуаро. Когда мы в последний раз виделись, она была абсолютно здорова.

— Когда это было? — спросил Пуаро.

— Позавчера, кажется. Точно не помню.

— Tout de тёте,[191] она умерла.

— Наверное, это был несчастный случай? Какой? Автомобильная катастрофа?

Пуаро поглядел в потолок.

— Нет. Она выпила слишком большую дозу веронала.

— О-о! Понятно… Бедная… Какой кошмар.

— N'est се pas?[192]

— Ужасно жаль. И у нее так все хорошо складывалось! Она собиралась забрать к себе сестру из Америки. Черт! Не могу выразить, до чего мне ее жалко!

— Да, — сказал Пуаро — Жаль умирать, когда ты молод, когда не хочешь умирать, когда перед тобой вся жизнь и у тебя есть все, ради чего стоит жить.

Рональд посмотрел на него с удивлением.

— Боюсь, что я вас не совсем понимаю, мосье Пуаро.

— Не понимаете?

Пуаро встал и протянул ему на прощание руку.

— Я всего лишь выразил свои мысли — возможно, чересчур эмоционально. Потому что мне тяжело видеть, как юность лишают права на жизнь. Я принимаю это близко к сердцу, лорд Эджвер. Всего хорошего.

— М-м… э-э… до свиданья, — озадаченно протянул Рональд.

Открывая дверь, я чуть не столкнулся с мисс Кэррол.

— Ах! Мосье Пуаро, мне сообщили, что вы еще не ушли. Я хотела бы сказать вам два слова. Может быть, пройдем ко мне в комнату? Я насчет Аделы, — продолжала она, когда мы очутились в ее святилище и она плотно затворила дверь.

— Да, мадемуазель?

— Она наговорила вам много чепухи. Да-да, не спорьте со мной, чепухи! Я это называю именно так, и я права. Она не в себе!

— Конечно, она перевозбуждена, — примирительно сказал Пуаро.

— Но… по правде говоря… у нее было не слишком счастливое детство. Об этом нужно сказать откровенно. Лорд Эджвер был… своеобразным человеком, мосье Пуаро. Таким людям нельзя доверять воспитание детей. Если называть вещи своими именами, то Ад ела его смертельно боялась.

Пуаро кивнул.

— Вы меня ничуть не удивили, мадемуазель.

— Он был своеобразным человеком. Он… как бы это поточнее выразиться… ему нравилось, когда его боялись. Он получал от этого какое-то мрачное удовольствие.

— Понимаю.

— Он был очень начитан и умен. Но что-то в нем было… на меня это не распространялось, но все равно… И то, что от него ушла жена — я имею в виду его вторую жену, — мне кажется вполне закономерным. При том, что она мне не нравится. Я об этой женщине очень низкого мнения. Кстати, выйдя за лорда Эджвера, она получила все, на что могла рассчитывать, и даже больше. Потом она от него ушла, и все это, как говорится, пережили. Но Адела не могла от него уйти! А он то забывал о ее существовании, то вдруг вспоминал, и тогда… Мне иногда казалось… не знаю, должна ли я это говорить…

— Должны, должны, мадемуазель…

— В общем, мне иногда казалось, что он мстил ей за мать — его первую жену. Насколько я знаю, она была тихой, слабой женщиной. Мне ее всегда было жаль. Я бы не стала ничего этого вам рассказывать, мосье Пуаро, если бы не выходка Аделы и ее слова о том, что она ненавидела отца — согласитесь, это может показаться странным тому, кто не знает, как обстоит дело.

— Благодарю вас, мадемуазель. Мне думается, что такому мужчине, как лорд Эджвер, вообще не нужно было заводить семью.

— Конечно!

— А он не собирался жениться в третий раз?

— Как он мог? Его жена жива.

— Дав свободу ей, он становился свободным сам.

— По-моему, с него было достаточно первых двух жен, — сухо сказала мисс Кэррол.

— Значит, он никогда не думал о третьем браке? Вы уверены, что у него никого не было на примете, мадемуазель? Подумайте…

Мисс Кэррол вспыхнула.

— Не понимаю, почему вас так это интересует. Разумеется, у него никого не было!

Глава 14

Пять вопросов

— Почему вы спрашивали мисс Кэррол, не собирался ли лорд Эджвер жениться в третий раз? — спросил я не без любопытства, когда мы ехали домой.

— В какой-то момент, mon ami, такое предположение показалось мне вполне вероятным.

— Почему?

— Я не знаю, чем объяснить volte face[193] убеждений лорда Эджвера относительно развода. Что-то здесь нечисто, друг мой.

— Да, — сказал я, — вы наверняка правы.

— Смотрите, Гастингс. Лорд Эджвер подтвердил все, что сообщила нам его жена. Она действительно посылала к нему всевозможных адвокатов, но он был непоколебим. А потом вдруг согласился!

— Или говорит, что согласился, — напомнил ему я.

— Совершенно верно, Гастингс! Вы очень точно заметили. Или говорит, что согласился. У нас нет доказательств, что он написал то письмо. Допустим, monsieur лжет. По неизвестной пока причине вводит нас в заблуждение. Но если представить, что он его написал, то тогда напрашивается вывод, что у него появилась причина это сделать. А какая причина наиболее вероятная? Конечно же, что он встретил женщину, на которой захотел жениться. Возможно, поэтому он и согласился на развод. Так что мисс Кэррол я спрашивал неспроста.

— Мисс Кэррол отвергла эту идею категорически, — сказал я.

— Да. Мисс Кэррол… — задумчиво проговорил Пуаро.

— Что вы хотите сказать? — раздраженно спросил я.

Пуаро считает, что сомнение лучше и понятнее всего выражает новая интонация.

— Какая у нее могла быть причина лгать нам?

— Aucune-aucune. Но, знаете, по-моему, ей нельзя особенно доверять.

— Вы думаете, она лжет? Но почему? Мне кажется, она человек прямой.

— В том-то и дело. Иногда трудно бывает отличить заведомую ложь от заведомой неточности.

— Что вы имеете в виду?

— Обмануть намеренно — это одно. Но быть настолько уверенной в правоте своих идей и фактов, что не замечать деталей, — это, мой друг, черта очень честных людей. Заметьте, что однажды она уже солгала нам, сказав, что видела лицо Сильвии Уилкинсон, хотя она никак не могла его видеть! А объясняется это просто. Она смотрит вниз и видит в холле Сильвию Уилкинсон. Ей и в голову не приходит, что она может обознаться. Она знает, что это Сильвия Уилкинсон. Она говорит, что отчетливо видела ее лицо, потому что уверена в своей правоте, а следовательно, детали значения не имеют. Мы указываем ей, что она не могла видеть лица пришедшей женщины. В самом деле? А какое имеет значение, видела она ее лицо или кет — ведь это была Сильвия Уилкинсон! И так с любым другим вопросом. Она знает. И отвечает, исходя из своего знания, а не из логики действительных фактов. К уверенному свидетелю нужно всегда относиться с подозрением, друг мой. Гораздо лучше полагаться на свидетеля, который не помнит точно, не уверен, роется в памяти: ага! вот как это было…

— Пуаро! — взмолился я. — Вы опрокидываете все мои представления о свидетелях.

— Она высмеяла мою идею о том, что лорд Эджвер вновь собирался жениться только потому, что ей это никогда не приходило в голову. Она даже не дала себе труда вспомнить, было ли хоть что-нибудь, что могло бы указать на такую возможность. К сожалению, от нее мы ничего нового не узнали.

— Она нимало не смутилась, когда вы сказали ей, что она не могла видеть лица Сильвии Уилкинсон, — вспомнил я.

— Вот именно! Поэтому я и решил, что она не лжет, а заблуждается искренне. Я пока не вижу повода для намеренной лжи… если только… да, это идея!

— Какая? — нетерпеливо спросил я.

Но Пуаро лишь покачал головой.

— Мне только сейчас пришло в голову… Но нет, это слишком неправдоподобно.

И он замолчал.

— По-моему, мисс Кэррол очень привязана к девушке.

— Да. Она очень решительно вмешалась в наш разговор. Кстати, Гастингс, как вам понравилась достопочтенная мисс Адела Марш?

— Мне жаль ее, по-настоящему жаль.

— У вас доброе сердце, Гастингс, оно всегда готово посочувствовать грустным красавицам.

— А какое у вас впечатление?

— Конечно, она несчастна, — согласился Пуаро.

— Надеюсь, вы понимаете, — взволнованно сказал я, — насколько бессмысленно предположение Сильвии Уилкинсон о том, что она… имеет отношение к убийству.

— Ее алиби наверняка безупречно. Хотя Джепп мне еще не сообщил, какое оно.

— Пуаро, неужели вы хотите сказать, что вам недостаточно было увидеть ее и поговорить с ней? Вам еще нужно алиби?

— Eh bien, мой друг, а что мы вынесли из встречи с ней? Мы предполагаем, что ей нелегко жилось, она призналась, что ненавидела отца и что радуется его смерти, ее чрезвычайно волнует тот факт, что мы виделись с ее отцом за день до смерти — и после этого вы говорите, что она не нуждается в алиби?

— Да сама ее откровенность доказывает, что она невиновна! — стоял на своем я.

— Откровенность, видимо, характерная черта всей семьи, — усмехнулся Пуаро. — С какой помпой открыл нам свои карты новый лорд Эджвер!

— Да уж, — улыбнулся и я. — Он нашел оригинальный способ.

— Как это у вас говорится — на ходу подошвы рвет?

— Подметки, — исправил я — У нас, наверное, был глупый вид.

— Вот еще! Вы, может быть, и выглядели глупо, но я нет. Напротив, друг мой, я полностью контролировал происходящее, и мне удалось застать его врасплох.

— Вы так думаете? — ехидно спросил я, поскольку считал, что ничего подобного не случилось.

— Уверен! Я слушаю, слушаю, а потом задаю вопрос о совершенно постороннем предмете — и куда девается апломб храброго мосье? Вы не наблюдательны, Гастингс.

— Мне показалось, что известие о смерти Карлотты Адамс вызвало у него неподдельный ужас.

— Как знать… может быть, и неподдельный.

— Интересно, почему он рассказывал о событиях того вечера с таким цинизмом? Считал, что это остроумно?

— Возможно. У вас, англичан, вообще своеобразные представления о юморе. Но не исключено, что он делал это намеренно. Если факты скрывать, они вызовут удвоенное подозрение. Если о них громогласно сообщить, то им могут придать меньшее значение, чем они того заслуживают.

— Например, его ссора с дядей?

— Совершенно верно. Он знает, что о ней рано или поздно станет известно, и сам спешит оповестить нас о ней.

— Он не так глуп, как кажется.

— Он совсем неглуп! И когда дает себе труд раскинуть мозгами, они у него отлично работают. Он понимает, в каком очутился положении, и, как я уже сказал, спешит выложить свои карты. Вы играете в бридж, Гастингс. Скажите, в каком случае так поступают?

— Вы сами играете в бридж, — усмехнулся я, — и знаете, что игрок поступает так, когда все взятки его, и он хочет сэкономить время и скорей перейти к следующей раздаче.

— Совершенно верно, mon ami. Но есть и другой случай, я несколько раз сталкивался с ним, особенно когда играл с дамами. Представьте себе, что дама открывает, карты, говорит «все остальные мои», собирает карты и начинает снова сдавать. Возможно даже, что остальные игроки не увидят в этом никакого подвоха, особенно если они не слишком опытны. Чтобы разобраться, в чем подвох, нужно подумать, и не исключено, что посреди следующей раздачи кто-то из игроков сообразит: «Да, но ей обязательно пришлось бы убить четвертую бубну своего партнера, а значит, зайти с маленькой трефы. И в таком случае взятку сыграла бы моя девятка!»

— Значит, вы думаете…

— Я думаю, Гастингс, что чрезмерная бравада подозрительна. И еще я думаю, что нам пора ужинать. Une petite omelette, n'est ce pas?[194] А потом, часов в девять, мы нанесем еще один визит.

— Куда?

— Сначала — ужин, Гастингс. И пока нам не подадут кофе, мы даже думать не будем об этом деле. Когда человек ест, мозг должен служить желудку.

И Пуаро сдержал свое слово. Мы отправились в маленький ресторанчик в Сохо, где его хорошо знали, и превосходно отужинали омлетом, камбалой, цыпленком и ромовой бабой, к которой Пуаро питал особую слабость.

Когда мы приступили к кофе, Пуаро дружески улыбнулся мне.

— Дорогой Гастингс, — сказал он. — Я завишу от вас гораздо больше, чем вы полагаете.

Признаюсь, его неожиданные слова смутили и обрадовали меня. Он никогда не говорил мне ничего подобного прежде. Иногда, в глубине души, я чувствовал себя уязвленным, потому что он делал все, чтобы поставить под сомнение мои умственные способности.

И хотя я был далек от мысли, что его собственные способности начали потихоньку угасать, мне вдруг пришло в голову, что моя помощь действительно нужна ему больше, чем ему казалось раньше.

— Да, — мечтательно продолжал он, — вы сами не сознаете, как это получается, но вы все чаще и чаще подсказываете мне правильный путь.

Я боялся верить своим ушам.

— Ну что вы, Пуаро, — пробормотал я. — Мне очень лестно… Вероятно, я так или иначе научился чему-то от вас…

Он отрицательно покачал головой.

— Mais non, се n'est pas са[195]. Вы ничему не научились.

— Как? — изумлённо спросил я.

— Не удивляйтесь. Все правильно. Никто ни у кого не должен учиться. Каждый человек должен развивать до предела свои возможности, а не копировать кого-то другого. Я не хочу, чтобы вы стали ухудшенным Пуаро. Я хочу, чтобы вы были непревзойденным Гастингсом! Впрочем, вы и есть непревзойденный Гастингс. Вы классически, совершенно нормальны.

— Нормален? Надеюсь, что да, — сказал я.

— Нет-нет, я о другом. Вы изумительно уравновешены. Вы — само здравомыслие. Понимаете, что это для меня значит? Когда преступник замышляет преступление, он непременно хочет обмануть. Кого же? Некоего нормального человека, образ которого имеется у него в голове. Возможно, такого существа вовсе нет в природе, и это математическая абстракция. Но вы приближаетесь к ней настолько близко, насколько это возможно. Бывают моменты, когда на вас нисходит вдохновение, когда вы поднимаетесь выше нормального уровня, моменты — надеюсь, вы поймете меня правильно — когда вы спускаетесь в самые таинственные глубины глупости, но в целом вы поразительно нормальны. В чем здесь моя выгода? Да в том, что в ваших мыслях я, как в зеркале, вижу то, во что преступник хочет заставить меня поверить. Это невероятно помогает мне и дает интереснейшие идеи.

Не могу сказать, чтобы я хорошо его понял. Мне показалось, что в его словах было мало лестного. Но, как бы то ни было, он поспешил рассеять мои сомнения.

— Я неудачно выразился, — быстро добавил он — Вы обладаете способностью понимать ход мысли преступника, чего мне не дано. Вы показываете мне, какой реакции ждет от меня преступник. Такая проницательность — редкий дар.

— Проницательность… — задумался я, — да, пожалуй, проницательность мне свойственна.

Я взглянул на него через стол. Он курил одну из своих тонких сигарет и смотрел на меня чуть ли не с обожанием.

— Се cher[196] Гастингс, — улыбнулся он — Я вами восхищаюсь.

Я был польщен, но сконфужен и решил поскорее перевести разговор на другую тему.

— Итак, — деловито сказал я, — вернемся к нашему делу.

— Eh bien — Пуаро откинул назад голову и, прищурив глаза, выпустил сигаретный дым.

— Je me pose des questions[197],— сказал он.

— Да? — с готовностью подхватил я.

— Вы, без сомнения, тоже?

— Конечно, — ответил я и, так же как и он, прищурившись и откинув голову, спросил: — Кто убил лорда Эджвера?

Пуаро немедленно открыл глаза, выпрямился и энергично затряс головой.

— Нет-нет. Ничего подобного. Разве это вопрос? Вы же не читатель детективного романа, который подозревает по очереди всех героев без разбора. Правда, однажды я и сам вынужден был так поступить. Но это был особый случай. Я вам о нем как-нибудь расскажу, потому что горжусь им. На чем мы остановились?

— На вопросах, которые вы себе задаете, — сухо отозвался я.

Меня так и подмывало сказать, что я необходим Пуаро исключительно как слушатель, перед которым он может хвастать, но я сдержался. Если ему захотелось порассуждать, пусть.

— Очевидно, пришла пора их выслушать, — сказал я.

Этой фразы было достаточно для его тщеславия. Он вновь откинулся на спинку кресла и с удовольствием начал:

— Первый вопрос мы уже обсуждали. Почему лорд Эджвер изменил свои взгляды на развод? По этому поводу у меня возникло несколько идей. Одну из них вы знаете.

Второй вопрос, который я себе задаю: что случилось с тем письмом? Кто был заинтересован в том, чтобы лорд Эджвер и его жена оставались формально связанными друг с другом?

Третий: что означало выражение его лица, которое вы заметили, обернувшись вчера утром при выходе из библиотеки? У вас есть на это ответ, Гастингс?

Я покачал головой.

— Нет, я в полном недоумении.

— Вы уверены, что вам не померещилось? Иногда, Гастингс, ваше воображение бывает un peu vif[198].

— Нет-нет, — энергично возразил я — Я уверен, что не ошибся.

— Bien[199]. В таком случае этот факт требует объяснения. А четвертый мой вопрос касается пенсне. Ни Сильвия Уилкинсон, ни Карлотта Адамс не носили очки. Что тогда эти очки дела ли в сумочке мисс Адамс?

И наконец, пятый вопрос. Кому и зачем понадобилось звонить в Чизвик Сильвии Уилкинсон?

Вот, друг мой, вопросы, которые не дают мне покоя. Если бы я мог на них ответить, то чувствовал бы себя гораздо лучше. Если бы мне всего лишь удалось создать теорию, более или менее их объясняющую, мое amour propre успокоилось бы.

— Есть еще и другие вопросы, — сказал я.

— Какие именно?

— Кто был инициатором розыгрыша? Где находилась Карлотта Адамс до и после десяти часов вечера? Кто такой Д., подаривший ей шкатулку?

— Это слишком очевидные вопросы, — заявил Пуаро. — Им недостает тонкости. Это лишь то, чего мы не знаем. Это вопросы, касающиеся фактов. О них мы можем узнать в любой момент. Мои же вопросы, Гастингс, — психологического порядка. Маленькие серые клеточки…

— Пуаро, — в отчаянии прервал его я, — вы говорили, что хотите нанести сегодня еще один визит?

Пуаро взглянул на часы.

— Вы правы, — сказал он — Надо позвонить и спросить, удобно ли нам сейчас прийти.

Он вышел и через несколько минут вернулся.

— Пойдемте, — сказал он. — Все в порядке.

— Куда мы направляемся? — спросил я.

— В Чизвик, к сэру Монтегю Корнеру. Мне хочется побольше узнать о том телефонном звонке.

Глава 15

Сэр Монтегю Корнер

Было около десяти часов, когда мы подъехали к дому сэра Монтегю Корнера в Чизвике, у реки. Это был большой дом, стоящий в глубине парка. Нас впустили в холл, отделанный изумительными панелями. В открытую справа дверь видна была столовая с длинным полированным столом, на котором горели свечи.

— Сюда, пожалуйста.

Дворецкий провел нас по широкой лестнице в большую комнату на втором этаже, окна которой выходили на реку.

— Мосье Эркюль Пуаро, — объявил дворецкий.

Это была красивая, благородных пропорций комната, и неяркие лампы под глухими абажурами придавали ей что-то старомодное. В одном углу у открытого окна стоял стол для игры в бридж, и вокруг него сидели четыре человека. Когда мы вошли, один из них поднялся нам навстречу.

— Счастлив познакомиться с вами, мосье Пуаро.

Я с интересом посмотрел на сэра Монтегю Корнера. У него было характерное еврейское лицо, очень маленькие умные глаза и хорошо подобранная накладка. Он был невысокого роста — около ста семидесяти сантиметров. Держался сэр Монтегю просто.

— Позвольте представить вам мистера и миссис Уилдберн.

— Мы уже знакомы, — сказала миссис Уилдберн, одарив нас улыбкой.

— И мистера Росса.

Росс оказался молодым человеком лет двадцати двух, с симпатичным лицом и светлыми волосами.

— Я помешал вашей игре. Миллион извинений, — сказал Пуаро.

— Не беспокойтесь. Мы не успели начать. Мы как раз собирались сдавать карты. Кофе, мосье Пуаро?

Пуаро отказался от кофе, но когда был предложен коньяк, он согласился. Коньяк нам подали в старинных бокалах.

Пока мы его пили, сэр Монтегю занимал нас беседой.

Он говорил о японских гравюрах, китайских лаковых миниатюрах, персидских коврах, французских импрессионистах[200], о современной музыке и о теории Эйнштейна[201].

Окончив говорить, он благожелательно улыбнулся нам. Видно было, что он очень доволен своей лекцией. В полумраке комнаты он казался сказочным джинном, которого окружали изысканно красивые вещи.

— Прошу прощения, сэр Монтегю, — начал Пуаро, — но я не смею больше злоупотреблять вашей добротой. Мне пора объяснить, почему я решился вас потревожить.

Сэр Монтегю помахал рукой, напоминавшей птичью лапку.

— Не стоит торопиться. Время бесконечно.

— Я всегда думаю об этом, бывая в вашем доме, — вздохнула миссис Уилдберн. — Здесь так прекрасно!

— Я бы за миллион фунтов не согласился жить в Лондоне, — сказал сэр Монтегю — Тут нас окружает почти забытая атмосфера старины и покоя, которой всем так не хватает сегодня.

Мне вдруг пришло в голову, что, если кто-нибудь действительно предложит сэру Монтегю миллион фунтов, атмосфера старины и покоя может потерять для него свою привлекательность, но дальше свою еретическую мысль я развить не посмел.

— В конце концов, что такое деньги? — с тихим презрением спросила миссис Уилдберн.

— Да… — сказал мистер Уилдберн и, опустив руку в карман брюк, рассеянно забренчал монетами.

— Арчи! — с упреком сказала миссис Уилдберн.

— Пардон, — сказал мистер Уилдберн, и бренчание прекратилось.

— Боюсь, что в такой атмосфере непростительно говорить о преступлении, — извиняющимся голосом сказал Пуаро.

— Отчего же, — милостиво помахал ему сэр Монтегю, — преступление может быть художественно безупречным. Сыщик может быть художником. Я, разумеется, не имею в виду полицию. Сегодня ко мне приходил полицейский инспектор. Странный человек. Например, он никогда прежде не слыхал о Бенвенуто Челлини[202].

— Он, наверное, приходил из-за Сильвии Уилкинсон? — с нескрываемым любопытством спросила миссис Уилдберн.

— Мисс Уилкинсон очень повезло, что она находилась в вашем доме прошлым вечером, — заметил Пуаро. — Кажется, да, — отозвался сэр Монтегю — Я пригласил ее, поскольку знал, что она хороша собой и талантлива, и в надежде, что смогу помочь ей советом. Она собирается возглавить собственное дело. Но, похоже, я помог ей в чем-то совершенно ином.

— Сильвия всегда была удачливой, — сказала миссис Уилдберн. — Она так хотела отделаться от Эджвера, и пожалуйста, нашелся кто-то, избавивший ее от хлопот. Теперь она выйдет за молодого герцога Мертонского. Все только об этом и говорят, его мать в ужасе.

— На меня мисс Уилкинсон произвела благоприятное впечатление, — сказал сэр Монтегю, — она сделала несколько чрезвычайно тонких замечаний о греческом искусстве.

Подавив улыбку, я представил себе, как Сильвия говорит «да», «нет» и «удивительно» хрипловатым, чарующим голосом. Сэр Монтегю принадлежал к мужчинам, полагающим, что женщина умна, если она внимательно слушает их замечания.

— Эджвер был, мягко выражаясь, оригиналом, — сказал мистер Уилдберн. — У него наверняка были враги.

— Мосье Пуаро, — вмешалась миссис Уилдберн, — правда, что его ударили перочинным ножом прямо в основание мозга?

— Совершеннейшая правда, мадам. Убийца был аккуратен и точен, я бы сказал, научно точен.

— В вашем голосе слышится удовлетворение художника, — заметил сэр Монтегю.

— А теперь, — сказал Пуаро, — позвольте мне перейти к сути моего визита. Когда леди Эджвер сидела за обеденным столом, ее позвали к телефону. Меня очень интересует все, связанное с этим телефонным звонком. Вы позволите мне задать несколько вопросов вашим слугам?

— Разумеется! Пожалуйста, Росс, нажмите вон ту кнопку.

Через несколько минут в комнату вошел пожилой, высокий, похожий на священника дворецкий. Сэр Монтегю ввел его в курс дела, и дворецкий с выражением почтительного внимания повернулся к Пуаро.

— Кто снял трубку, когда раздался звонок? — начал Пуаро.

— Я, сэр. Телефон стоит в коридоре, ведущем в холл.

— Звонивший попросил позвать леди Эджвер или мисс Сильвию Уилкинсон?

— Леди Эджвер, сэр.

— Что было дословно сказано?

Дворецкий на секунду задумался.

— Насколько я помню, сэр, я сказал «алло», и голос спросил меня: «Это „Чизвик“ 43434?» Я ответил: «Да». Тогда меня попросили не класть трубку, и уже другой голос спросил: «Это „Чизвик“ 43434?» Когда я ответил утвердительно, голос спросил: «Леди Эджвер сейчас здесь?» Я ответил: «Да, здесь». Тогда голос произнес: «Мне хотелось бы поговорить с ней, если возможно». Я вернулся в столовую и передал эту просьбу леди Эджвер. Леди Эджвер встала, и я провел ее к телефону.

— А потом?

— Леди Эджвер взяла трубку и сказала: «Алло, кто говорит?» Затем она сказала: «Да, это я, леди Эджвер». Я повернулся, чтобы уйти, но тут леди Эджвер окликнула меня и сказала, что на другом конце повесили трубку. Она услышала смех и короткие гудки. Леди Эджвер спросила, известно ли мне, кто звонил. Я ответил, что нет. Это все, сэр.

Пуаро нахмурился.

— Вы на самом деле полагаете, мосье Пуаро, что этот звонок как-то связан с убийством? — спросила миссис Уилдберн.

— Затрудняюсь ответить, мадам. Но это странное происшествие.

— Некоторые люди развлекаются такими звонками, я сама была их жертвой.

— C'est toujours possible, Madame[203].

Он снова обратился к дворецкому:

— Кто звонил — мужчина или женщина?

— По-моему, дама, сэр.

— Какой у нее был голос — высокий или низкий?

— Низкий, сэр. И отчетливый. — Он помедлил. — Возможно, я ошибаюсь, сэр, но мне показалось, что это была иностранка. Очень уж она напирала на «р».

— Но в таком случае, это мог быть и шотландский акцент, Дональд, — с улыбкой сказала Россу мисс Уилдберн.

Росс засмеялся.

— Невиновен! — заявил он. — Я сидел за столом.

Пуаро в последний раз попытал счастья с дворецким.

— Вы могли бы узнать этот голос, если бы услышали его снова?

Дворецкий задумался.

— Не знаю, сэр. Может быть, да. Думаю, что да.

— Благодарю вас, друг мой.

— Благодарю вас, сэр.

Он поклонился и вышел из комнаты. Архиепископ, а не дворецкий, восхищенно подумал я.

Сэр Монтегю, вжившийся в роль старомодно-учтивого хозяина, принялся уговаривать нас остаться и сыграть в бридж. Я почтительно отказался — ставки были для меня слишком высоки. Молодой Росс тоже вздохнул с облегчением, когда его место за столом занял Пуаро. Мы с Россом ограничились наблюдением за игрой остальных. Партия завершилась крупными выигрышами Пуаро и сэра Монтегю.

После этого мы поблагодарили хозяина и откланялись. Росс вышел вместе с нами.

— Странный старичок, — сказал Пуаро, когда мы шли по парку.

Ночь была теплой, поэтому мы решили идти пешком, пока не поймаем такси, и не стали вызывать его по телефону.

— Да, странный старичок, — повторил Пуаро.

— Очень богатый старичок, — с чувством сказал Росс.

— Судя по всему, да.

— Я ему почему-то нравлюсь, — заметил Росс. — Надеюсь, он не скоро во мне разочаруется. Сами понимаете, что значит поддержка такого человека.

— Вы актер, мистер Росс?

Росс погрустнел от нашей неосведомленности и ответил утвердительно, прибавив невзначай, что получил недавно прекрасные отзывы на игру в какой-то мрачной русской пьесе.

Когда Пуаро и я, как могли, успокоили его, Пуаро спросил невинным голосом:

— Вы, кажется, были знакомы с Карлоттой Адамс?

— Нет. Я прочел о ее смерти в сегодняшней газете. Перебрала наркотиков или что-то вроде того… Никогда не понимал этого пристрастия!

— Да, печальная история. А ведь она была очень умна!

— Наверное.

Как истинный актер, он интересовался только собой и своей карьерой.

— Вы бывали на ее представлениях? — спросил я.

— Нет. Такого рода вещи не в моем вкусе. Сегодня все от них без ума, но я уверен, что это ненадолго.

— А вот и такси! — воскликнул Пуаро и махнул тростью.

— Я, пожалуй, дойду до метро, — сказал Росс. — От Хаммерсмит до моего дома прямая линия.

И он вдруг нервно засмеялся.

— Интересный вчера получился ужин!

— Да?

— Нас, оказывается, было тринадцать человек. Кто-то в последнюю минуту не смог прийти. Это обнаружилось только, когда мы уходили.

— А кто встал из-за стола первым? — спросил я.

Он снова издал нервный смешок.

— Я.

Глава 16

Обмен мнениями

Вернувшись домой, мы обнаружили там Джеппа.

— Решил напоследок заглянуть к вам, мосье Пуаро, — жизнерадостно сказал он.

— Отличная идея, мой добрый друг, как дела?

— По чести говоря, плоховато, — сразу сник Джепп. — Может, вы мне поможете?

— У меня есть одна-две идеи, которыми я готов с вами поделиться.

— Вы и ваши идеи, Пуаро! Чудной вы все-таки человек. Не подумайте только, что я не хочу их выслушать. У вас под куполом кое-что есть!

На этот, с позволения сказать, комплимент Пуаро реагировал довольно сухо.

— Меня прежде всего интересуют идеи насчет раздвоения ее светлости, если они у вас есть. Что скажете, мосье Пуаро? Кто двойник?

— Именно об этом я и хочу с вами поговорить.

И Пуаро спросил Джеппа, слыхал ли он о Карлотте Адамс.

— Что-то слышал, но точно не помню.

Пуаро объяснил.

— Ах эта! Актриса! Но почему вы взялись за нее?

Пуаро рассказал о шагах, предпринятых нами, и о заключении, к которому мы пришли.

— Чтоб мне провалиться! Похоже, вы правы. Платье, шляпа, перчатки и светлый парик… Да, так оно и было. Ну, Пуаро, вы даете! Чистая работа! Хотя я не вижу доказательств, что ее убрали. По-моему, тут вы переборщили. Тут я с вами не согласен. Это уже из области фантастики. У меня опыта больше, чем у вас, и я не верю, что всем этим из-за кулис управляет какой-то злодей. К его светлости приходила Карлотта Адамс — я согласен, но насчет ее смерти у меня две своих идеи. Она к нему приходила сама по себе — скорее всего, шантажировать, ведь она намекала, что вот-вот разживется деньгами. Они поискрили в контактах. Он уперся, она уперлась, и она его прикончила, а когда вернулась домой, то тут до нее дошло, что случилось. Она не собиралась его убивать. И я считаю, что она выпила веронал осознанно, для нее это был самый легкий выход.

— Вы считаете, что этим можно объяснить все случившееся?

— Ну, конечно, много фактов мы еще не знаем, но это неплохая рабочая гипотеза. А вторая идея — это то, что розыгрыш и убийство между собой не связаны. Произошло хотя и удивительное, но совпадение.

Я знал, что Пуаро с ним не согласен, но он только сказал уклончиво:

— Mais oui, c'est possible[204].

— Или вот еще что: розыгрыш планировался безобидный, но кто-то узнал о нем и решил приспособить к своим планам. Тоже неплохая идея.

Он помотал и добавил:

— Но мне лично больше нравится идея номер один. А что связывало его светлость с этой актрисой, мы разберемся.

Пуаро рассказал ему о письме, которое горничная отослала в Америку, и Джепп согласился, что из него много можно будет узнать.

— Я сейчас же этим займусь, — пообещал он, сделав запись в блокноте.

— Я так держусь за идею, что убила она, потому что не могу больше никого найти, — объяснил он, кладя блокнот в карман — Вот капитан Марш, теперешняя его светлость. У него повод — лучше не надо! К тому же плохая репутация. Еле-еле сводит концы с концами, а по натуре транжир. Но самое главное, вчера утром он поругался с дядей, о чем, кстати, сам мне и рассказал, даже обидно. Он вполне подошел бы. Но у него на вчерашний вечер алиби. Ходил в Оперу с Дортхаймерами. Богатые евреи. Гроувнер-сквер. Я проверял. Он у них обедал, потом они поехали в театр, потом ужинали в ресторане…

— А мадемуазель?

— Вы имеете в виду дочь? Ее тоже не было дома. Она обедала с людьми по фамилии Картью-Вест. Они возили ее в Оперу, а после проводили домой. Вернулась без четверти двенадцать. Так что она тоже отпадает. Есть еще дворецкий. Чем-то он мне не нравится. Уж больно смазлив. Что-то в нем есть подозрительное. И к лорду Эджверу на службу попал непонятно как. Я его сейчас проверяю. Но повода для убийства не вижу.

— Никаких новых фактов?

— Есть несколько. Трудно сказать, важные они или нет. Например, пропал ключ лорда Эджвера.

— Ключ от входной двери?

— Да.

— Это действительно интересно.

— Как я уже сказал, это может значить очень много, а может не значить ничего. Но еще интереснее, по-моему, то, что лорд Эджвер получил вчера по чеку деньги — небольшую сумму, кстати, около ста фунтов. Деньги были во французских банкнотах, потому что сегодня он должен был ехать в Париж. Так вот, эти деньги тоже пропали.

— Кто вам об этом сообщил?

— Мисс Кэррол. В банк ходила она. Она сказала мне об этом, и я обнаружил, что денег нет.

— Где они были вчера вечером?

— Мисс Кэррол не знает. Она принесла их ему в половике четвертого. Они лежали в банковском конверте. Он в это время сидел в библиотеке. Взял конверт и положил рядом с собой на стол.

— Это в самом деле наводит на размышления. Дело осложняется.

— Или упрощается. Кстати, рана…

— Да?

— Врач говорит, что это необычный перочинный кож. Похоже, но лезвие другой формы. И страшно острое.

— Но это не бритва?

— Нет.

Пуаро задумался.

— Новый лорд Эджвер большой шутник, — продолжал Джепп. — Он считает, что быть под подозрением очень смешно. Не успокоился, пока не услыхал, что мы его и вправду подозревали. Тоже интересно, кстати.

— Может, это говорит о его уме?

— Или о нечистой совести. Смерть дяди была пределом его мечтаний. Он переехал в дом лорда Эджвера, между прочим.

— А где он жил прежде?

— Мартин-стрит, Сент-Джордж-роуд. Паршивое место.

— Запишите, пожалуйста, Гастингс.

Я удивился, но записал. Мне было непонятно, зачем нужен старый адрес, если Рональд уже переехал на Риджент-гейт.

— Думаю, это дело рук Карлотты Адамс, — сказал Джепп, поднявшись. — Здорово вы насчет нее сообразили, мосье Пуаро! Но, конечно, вы ведь ходите по театрам, развлекаетесь. Поэтому и идеи у нас разные. Жаль, что нет явного повода, но мы немного покопаем и что-нибудь найдем, я уверен.

— Есть еще один человек, у которого мог быть повод и которого вы не учитываете, — заметил Пуаро.

— Кто он такой, сэр?

— Джентльмен, который, как говорят, хочет жениться на супруге лорда Эджвера. Я имею в виду герцога Мертонского.

— Да, у него, я думаю, был повод, — со смехом ответил Джепп. — Но герцоги обычно не убивают. И он в Париже.

— Значит, вы не рассматриваете его всерьез как подозреваемого?

— А вы, мосье Пуаро?

И, продолжая смеяться над абсурдностью этой идеи, Джепп вышел из комнаты.

Глава 17

Дворецкий

Следующий день мы провели в бездействии, но Джепп действовал вовсю. К нам он пришел уже около пяти, красный от злости.

— Меня надули!

— Это невозможно, друг мой, — ласково возразил Пуаро.

— Нет, правда! Этому (тут он употребил непечатное выражение) дворецкому удалось от меня улизнуть.

— Он исчез?

— Да. Смылся. А я-то, кретин, даже не особенно его подозревал!

— Успокойтесь, прошу вас, успокойтесь.

— Вам хорошо говорить. А что бы вы запели, если бы начальство вам устроило разнос? Да, он проворный малый. И не в первый раз так смывается. Стреляный воробей.

Джепп вытер лоб и обессиленно замолк. Пуаро издавал какие-то утешительные звуки, похожие на квохтание курицы, снесшей яйцо. Я, лучше знающий английский национальный характер, твердой рукой налил в стакан виски с содовой и поставил его перед сникшим инспектором. При виде стакана Джепп слегка приободрился.

— Что ж, — сказал он, — это, пожалуй, не повредит.

Еще через несколько минут действительность перестала казаться ему слишком мрачной.

— Знаете, я и сейчас не уверен, что он убийца. Подозрительно, конечно, что он удрал, но у него на то могли быть и другие причины. Я вам говорил, что занялся им вплотную. Он, похоже, был завсегдатаем двух-трех ночных клубов, в которые порядочные люди не ходят. И здесь все не так просто. Нам еще придется как следует поработать. Очень темная личность.

— Tout de тёте, это еще не значит, что он убийца.

— Вот именно! За ним, может, и много грехов, но совсем необязательно убийство. Нет, это, конечно, была Адамс. Хотя у меня до сих пор нет доказательств. Сегодня мои люди прочесали ее квартиру, но ничего не нашли. Она была осмотрительной. Почти никаких писем — только те, в которых говорится о делах. Аккуратно сложены, пронумерованы. Два письма от сестры из Вашингтона. Ничего подозрительного. Кое-что из драгоценностей — солидная, старая работа, ничего современного или чересчур дорогого. Дневника она не вела. Банковская и чековая книжки тоже ни о чем не говорят. Можно подумать, что у нее вообще не было личной жизни!

— Замкнутый характеров задумчивости произнес Пуаро — Нам это, конечно, осложняет дело.

— Я разговаривал с ее горничной. Сведений — ноль. Разговаривал с барышней, у которой шляпный магазин — они вроде бы дружили.

— О! И какое у вас мнение о мисс Драйвер?

— Смышленая мисс. Но помощи и от нее никакой. Должен вам сказать, что меня это не удивляет. Сколько пропавших барышень я разыскивал на своем веку, и их родственники и друзья всегда говорят одно и то же: «Милая, добрая, с мужчинами не общалась». И всегда ошибаются. Это же неестественно! Девушки должны общаться с мужчинами. Если, конечно, с ними все в порядке. Никто не запутывает полицию так, как преданные друзья и родственники.

Он перевел дыхание, а я подлил ему еще.

— Спасибо, капитан Гастингс. Пожалуй, это не повредит. И вот так всегда. Крутишься как заведенный. Она обедала и ужинала, по крайней мере, с десятком молодых людей, но откуда мне знать, к кому из них она была неравнодушна? Ее видели с теперешним лордом Эджвером, с актером Брайаном Мартином, с другими — но что толку? Ваша идея, что за ней кто-то стоит, мосье Пуаро, по-моему, не годится. Она наверняка действовала сама по себе, вот увидите. Я сейчас выясняю, что ее связывало с лордом Эджвером. Надо будет съездить в Париж. На шкатулке написано Париж, и лорд Эджвер туда ездил несколько раз прошлой осенью на аукционы — так говорит мисс Кэррол. На завтра назначено дознание. Но его, конечно, отсрочат, и я еще наверняка успею на дневной пароход.

— Дорогой Джепп, меня восхищает ваша энергия!

— А вы все ленитесь. Сидите себе и думаете! Пользуетесь услугами… как это… маленьких серых клеточек. Нет, мосье Пуаро, надо шевелиться! Под лежачий камень вода не течет.

В комнату вошла наша горничная.

— Мистер Брайан Мартин, сэр. Вы его примете?

— Мне пора, мосье Пуаро, — поднялся Джепп. — Я вижу, у вас от театральных знаменитостей отбоя нет.

Пуаро скромно пожал плечами, и Джепп захихикал.

— Вы, наверное, миллионер, мосье Пуаро? Что вы делаете с деньгами?

— Коплю. И раз уж мы заговорили о деньгах — как лорд Эджвер распорядился своими?

— Все досталось его дочери. Мисс Кэррол — пятьсот фунтов. Других распоряжений нет. Очень простое завещание.

— Когда он его написал?

— После того, как от него ушла жена — примерно два года назад. Он позаботился о том, чтобы она не получила ничего, как видите.

— Мстительный человек, — пробормотал Пуаро про себя.

— Пока! — бодро сказал Джепп и отбыл.

Вместо него в комнату вошел Брайан Мартин. Он был безукоризненно одет и выглядел совершенно неотразимым. В то же время мне показалось, что он осунулся и погрустнел.

— Боюсь, что заставил себя ждать, мосье Пуаро, — виновато произнес он — Тем более что я вообще зря вас побеспокоил.

— En verite?

— Да. Я говорил с той девушкой — спорил, просил, уговаривал. Все напрасно! Она категорически запретила мне обращаться к вам за помощью. Так что, боюсь, ничего у нас не получится. Ради Бога, простите, что напрасно отнимал у вас время…

— Du tout-du tout[205],—добродушно ответил Пуаро. — Я этого ожидал.

— Как? — удивленно спросил Брайан. — Вы этого ожидали?

— Mais oui. Когда вы сказали, что должны сначала заручиться согласием вашей знакомой, я сразу подумал, что все кончится именно этим.

— Значит, у вас есть на этот счет теория?

— У сыщика, мосье Мартин, всегда есть теория. Это входит в его профессию. Сам я не назвал бы ее теорией. Я бы сказал, что у меня есть некая идея. Это первая стадия.

— А вторая стадия?

— Если моя идея оказывается верной — тогда я знаю! Как видите, все очень просто.

— А вы не могли бы поделиться вашей теорией — или идеей — со мной?

— Нет. Скажу только, что она возникла у меня, как только вы упомянули о золотом зубе.

Брайан ошеломленно смотрел на него.

— Ничего не понимаю, — сказал он — Намекните хотя бы!

Пуаро улыбнулся и покачал головой.

— Давайте поговорим о чем-нибудь еще.

— Да, но сначала… ваш гонорар… позвольте мне…

Пуаро нетерпеливо помахал рукой.

— Pas un sou![206] Я ничего для вас не сделал.

— Но я отнял у вас время…

— Когда дело меня интересует, я денег не беру, а ваше дело кажется мне чрезвычайно интересным.

— Рад слышать, — кисло улыбнулся актер.

Вид у него был самый несчастный.

— Ну-ну, — примирительно сказал Пуаро — Не будем больше об этом.

— По-моему, я столкнулся на лестнице с полицейским из Скотленд-Ярда?

— Да. Это был инспектор Джепп.

— Было довольно темно, и я не сразу сообразил. Между прочим, он приходил ко мне и расспрашивал о бедной Карлотте Адамс.

— Вы ее хорошо знали — мисс Адамс?

— Не очень. Хотя мы познакомились еще в Америке, когда были детьми. Здесь я с ней тоже несколько раз виделся, но нельзя сказать, чтобы мы дружили. Мне ее искренне жаль.

— Она вам нравилась?

— Да. С ней было удивительно легко разговаривать.

— Она умела откликаться на чужие беды — мне тоже так показалось.

— Полиция, по-моему, считает, что это было самоубийство? Я инспектору ничем помочь не сумел. Карлотта всегда была очень скрытной.

— Не думаю, что это было самоубийство.

— Да, скорее несчастный случай.

Мы помолчали. Затем Пуаро с улыбкой произнес:

— Дело об убийстве лорда Эджвера становится все более интригующим, не правда ли?

— Совершенно необъяснимая история! Вы знаете… у вас есть идея, кто это сделал? Раз это точно была не Сильвия?

— Полиция всерьез подозревает одного человека.

— В самом деле? Кого?

— Сбежал дворецкий. Вы понимаете, что его исчезновение — это почти признание.

— Дворецкий? Вы меня удивляете!

— Очень красивый мужчина. II vous ressemble un peu[207].

И Пуаро поклонился, давая понять, что это комплимент.

Ну конечно! Теперь я понял, почему лицо дворецкого показалось мне знакомым, когда я его впервые увидел.

— Вы мне льстите, — засмеялся Брайан Мартин.

— Ничего подобного! Разве все девушки — служанки, машинистки, девицы из хороших семей, продавщицы — не без ума от мосье Брайана Мартина? Хоть одна из них может устоять против него?

— Может, и не одна, — ответил Мартин вставая. — Что ж, спасибо, мосье Пуаро. Еще раз простите, что потревожил вас.

Он пожал нам обоим руки, и я вдруг заметил, что он как будто постарел и еще больше осунулся.

Снедаемый любопытством, я едва дождался, пока за ним закрылась дверь, и нетерпеливо обратился к Пуаро:

— Вы действительно предполагали, что он откажется от вашей помощи в расследовании тех странных вещей, которые случились с ним в Америке?

— Конечно. Вы не ослышались, Гастингс.

— Но следовательно… следовательно, вы знаете, кто та девушка, которую он пытался уговорить? — сделал я логический вывод.

Он улыбнулся.

— У меня есть идея, мой друг. Как уже сказано, она возникла при упоминании о золотом зубе, и если я прав, то тогда я знаю, кто эта девушка, знаю, почему она не разрешила мистеру Мартину обратиться ко мне за помощью, и вообще знаю, в чем все дело — как могли бы знать и вы, если бы только воспользовались мозгом, который вам дал Всевышний, хотя иногда у меня, признаюсь, возникает страшная мысль, что Он вас по недосмотру обошел.

Глава 18

Соперник

Я не вижу смысла подробно описывать оба дознания: по поводу смерти лорда Эджвера и Карлотты Адамс. По делу Карлотты Адамс был вынесен вердикт «смерть в результате несчастного случая», а другое дознание было отсрочено, когда были представлены медицинское заключение и результаты опознания. Анализ содержимого желудка показал, что смерть лорда Эджвера наступила не меньше чем через час после обеда, скорее всего, в течение следующего часа, то есть между десятью и одиннадцатью.

Тот факт, что Карлотта Адамс изображала Сильвию Уилкинсон, огласке предан не был. Газеты сообщили приметы находящегося в бегах дворецкого, и общественное мнение склонялось к тому, что это и есть убийца. Его свидетельство о посещении лорда Эджвера Сильвией Уилкинсон представлялось всем злонамеренной ложью. Аналогичные показания секретарши тоже не были оглашены. Об убийстве лорда Эджвера писали все газеты, но информация была крайне скудна.

Тем временем Джепп трудился не покладая рук. Мне было немного обидно, что Пуаро занял такую пассивную позицию. Меня — уже не впервые — стало мучить подозрение, что он сдает, и доводы, которые он приводил в свою защиту, не казались мне убедительными.

— В моем возрасте не пристало суетиться, — говорил он.

— Но, дорогой мой Пуаро, вы не должны думать о себе как о старике, — возражал я.

Я чувствовал, что ему необходима поддержка, и решил прибегнуть к методу внушения, который так моден сегодня.

— Вы по-прежнему полны сил, — серьезно продолжал я. — Вы в расцвете сил, Пуаро! Стоит вам только выйти из дому, как в этом деле не останется ни одной загадки.

Пуаро ответил, что он предпочитает разгадывать загадки, сидя дома.

— Но это невозможно, Пуаро! Вернее, возможно только на определенной стадии.

— Поймите, мы ничего не делаем! Все делает Джепп!

— Меня это совершенно устраивает!

— А меня нет! Я хочу, чтобы все делали вы.

— Я так и поступаю.

— Что же вы делаете?

— Жду.

— Чего.

— Pour que mon chien de chasse me rapporte le gibier[208],— ответил Пуаро, и глаза его весело блеснули.

— То есть вы хотите сказать…

— Я хочу сказать, что когда держишь собаку, нет смысла лаять самому. Джепп принесет мне результат той «физической энергии», которой вы так восхищаетесь. В его распоряжении — множество средств, которыми я не располагаю. Вне всякого сомнения, он скоро добудет интересные сведения.

И Джепп на самом деле настойчиво и методично шел к цели. В Париже он ничего не добился, но еще через два дня появился у нас довольный собой.

— Мы продвигаемся вперед, — сообщил он, — медленно, но верно.

— Поздравляю вас, друг мой. Что произошло?

— Я узнал, что некая дама, блондинка, сдала в девять часов вечера — того самого вечера — портфель в камеру хранения Юстона. Мы предъявили служащему портфель мисс Адамс, и он тут же узнал его — портфель американский и потому отличается от наших.

— Ага! Юстон! Ближайший к Риджент-гейт вокзал. Стало быть, она поехала туда, загримировалась в туалете и затем сдала портфель в камеру хранения. Когда его забрали?

— Служащий говорит, что в половине одиннадцатого. Та же дама.

Пуаро кивнул.

— Но это еще не все. У меня есть основания считать, что в одиннадцать часов Карлотта Адамс была в «Лайонз Корнер-хаус» на Стрэнд.

— Ah, c'est tres bien, ca![209] Как вам удалось это узнать?

— Можно сказать, случайно. В одной газете было упомянуто о маленькой золотой шкатулке с рубиновыми инициалами. Молодой журналист написал статью об актрисах, которые увлекаются наркотиками. Для чувствительных читательниц. Роковая шкатулка с ядом, юное существо, перед которым были открыты все дороги. И размышления о том, где она могла провести свой последний вечер, что чувствовала и прочее.

Статью прочла официантка из «Корнер-хаус» и вспомнила, что женщина, которую она обслуживала в тот вечер, держала в руках как раз такую шкатулку. Официантка запомнила инициалы К. А. Ну, конечно, она пришла в большое волнение и стала советоваться со всеми друзьями, сообщить ли в газету — а вдруг ей что-нибудь заплатят?

Об этом довольно быстро узнал молодой журналист, и в сегодняшнем «Столичном сплетнике» будет душераздирающее продолжение. Последние часы жизни талантливой актрисы. Несостоявшаяся встреча с мужчиной. И солидный довесок об официантке, которая сердцем почувствовала, что с ее сестрой и подругой творится неладное. В общем, вы представляете, мосье Пуаро.

— А почему это так быстро достигло ваших ушей?

— Мы всегда были в хороших отношениях со «Сплетником». А вчера тот же шустрый молодой журналист беседовал со мной совсем по другому поводу и, между прочим, рассказал об официантке. Я сразу же помчался в «Корнер-хаус»…

Да, вот как надо работать. Мне стало жаль Пуаро. Джепп узнавал все из первых рук, упуская, возможно, ценнейшие детали, а Пуаро довольствовался новостями не первой свежести.

— Я говорил с официанткой. По-моему, все ясно. Она не узнала Карлотту Адамс на фотографии, но сразу заявила, что лица той женщины толком не разглядела. Та, по ее словам, была молодая, с темными волосами, стройная, очень хорошо одетая. На голове одна из этих современных шляп. Отчего бы женщинам не смотреть на лица попристальней, а на шляпы порассеянней?

— Лицо мисс Адамс было непросто запомнить, — сказал Пуаро. — Оно так легко менялось!

— Вам виднее. Я в это не вдавался. Официантка говорит, что платье на той женщине было черное. В «Корнер-хаус» она пришла с портфелем. На это официантка обратила особое внимание, ее удивило, что такая хорошо одетая женщина пришла с портфелем. Она заказала яичницу и кофе, но на самом деле просто тянула время, ждала кого-то — так показалось официантке. Она все время поглядывала на часы. Потом официантка принесла ей счет — и вот тут увидела шкатулку. Женщина достала ее из сумочки и поставила на стол. Она открывала и закрывала ее и при этом как-то мечтательно улыбалась. Официантка запомнила шкатулку очень хорошо, потому что вещица была очень красивая. Заплатив по счету, мисс Адамс еще немного посидела, потом взглянула на часы в последний раз, вздохнула, встала и ушла.

Пуаро нахмурился.

— Это было rendez-vous[210],— пробормотал он. — Свидание с кем-то, кто не пришел. Увиделась ли Карлотта Адамс с этим человеком после? Или, не встретившись с ним, она отправилась домой и попыталась дозвониться ему? Но как мне узнать?..

— Это ваша теория, мосье Пуаро. Таинственный Злодей-Невидимка. Этот Злодей-Невидимка — миф. Я не говорю, что она там никого не ждала. Может, и ждала. Она могла заранее назначить там кому-то свидание, уверенная, что встреча с его сиятельством пройдет так, как она хочет. Мы знаем, что вместо этого произошло. Она потеряла голову и убила его. Но она не из тех, кто теряет голову надолго. Она переодевается на вокзале, забирает портфель и отправляется на свидание. Но тут у нее начинается, как говорят врачи, «реакция». До нее доходит весь ужас свершившегося. А когда и друг ее не приходит, это ее добивает. Ведь это мог быть кто-то, знавший, куда она отправляется! Она чувствует, что пропала. И вынимает шкатулку со снотворным. Выпить чуть больше, чем обычно, — и все кончено. Во всяком случае, ее не повесят. Я все это вижу так ясно, как ваш нос, мосье Пуаро.

Рука Пуаро нерешительно тронула нос, затем спустилась к усам и нежно их погладила.

— Какие у вас есть доказательства, что Злодей-Невидимка существует? Никаких! — Джепп упрямо гнул свою линию. — Я еще не выяснил, какая связь между его сиятельством и Адамс, но это вопрос времени. Да, Париж меня разочаровал, но в последний раз он был там девять месяцев назад, а это большой срок. Я там оставил человека, ему есть над чем потрудиться. Глядишь, и найдет что-нибудь, хотя вы так не считаете.

И, поднявшись, Джепп спросил:

— Не угодно ли чего приказать?

Пуаро улыбнулся ему.

— Приказать? Нет. Посоветовать могу.

— Что именно? Говорите прямо.

— Советую вам опросить водителей такси и узнать, кто из них возил пассажира — а скорей всего двух — от Ковент-Гардена до Риджент-гейт в вечер убийства. Приблизительно без двадцати одиннадцать.

Джепп хищно прищурился, сразу сделавшись похожим на умного терьера.

— Так вот куда вы клоните, — сказал он. — Что ж, поищем таксиста, не повредит. Вы иногда дело говорите.

Как только за ним закрылась дверь, Пуаро встал и с величайшей энергией принялся чистить свою шляпу.

— Не тратьте время на вопросы, друг мой, — произнес он, — а принесите-ка мне лучше бензина. У меня на жилете пятно.

Я выполнил его просьбу.

— В кои-то веки мне не нужно задавать вопросов, — сказал я. — Все и так понятно. Но вы уверены, что?..

— Mon ami, в данный момент я занят исключительно туалетом. Позвольте заметить, кстати, что мне не слишком нравится ваш галстук.

— Отличный галстук! — возразил я.

— Был когда-то. На нем — как и на мне, что явствует из ваших намеков — сказывается возраст. Умоляю вас, наденьте другой и вычистите правый рукав.

— Мы собираемся нанести визит королю Георгу?[211] — саркастически поинтересовался я.

— Нет. Но сегодня утром я прочел в газете, что герцог Мертонский возвратился в Мертон-хаус. Насколько мне известно, он — из первых английских аристократов. Я собираюсь засвидетельствовать ему свое почтение.

Кем-кем, а социалистом Пуаро назвать невозможно.

— Но в самом деле, почему мы должны ехать к герцогу Мертонскому?

— Я хочу его видеть.

Больше я от него ничего не добился. Когда наконец мой внешний вид пришел в соответствие со вкусами Пуаро, мы вышли из дома.

Лакей, встретивший нас в Мертон-хаусе, спросил, ожидает ли нас герцог. Пуаро ответил отрицательно. Лакей взял у него визитную карточку и после недолгого отсутствия вернулся с сообщением, что его светлость, к сожалению, слишком занят в настоящее время. Пуаро немедленно уселся на стул.

— Tres bien[212],— сказал он. — Я подожду. Если понадобится, я подожду несколько часов.

К счастью, эта жертва не потребовалась. Чтобы по-скорее избавиться от назойливого посетителя (как я полагаю), Пуаро был допущен в общество джентльмена, которого так хотел видеть.

Герцогу было двадцать семь лет. Худой и узкогрудый, он не производил внушительного впечатления. У него были неопределенного цвета волосы, заметно редевшие на висках, маленький, желчный рот и рассеянный, скучающий взгляд. По стенам комнаты, в которую нас провели, висели распятия и картины религиозного содержания. На широкой книжной полке сплошь книги по теологии[213]. Он гораздо больше походил на болезненного, молодого продавца из галантерейного магазина, чем на герцога. Насколько я помнил, образование он получил дома, ибо в детстве часто болел. И это был человек, влюбившийся в Сильвию Уилкинсон с первого взгляда! Невероятно! Нас он встретил сухо, чтобы не сказать враждебно.

— Возможно, вам знакомо мое имя? — скромно спросил Пуаро.

— Никогда его не слышал.

— Я изучаю психологию преступлений.

Герцог молчал. Перед ним на столе лежало незаконченное письмо, и он нетерпеливо постукивал по нему ручкой.

— С какой целью вы хотели меня видеть? — холодно осведомился он.

Пуаро сидел напротив него, спиной к окну. Герцог сидел лицом к свету.

— В настоящее время я занят расследованием обстоятельств, связанных со смертью лорда Эджвера.

Ни один мускул не дрогнул на бледном, бесстрастном лице.

— В самом деле? Я не был с ним знаком.

— Но вы, по-моему, знаете его жену, мисс Сильвию Уилкинсон.

— Да.

— Вам известно, конечно, что у нее, как подозревают, была причина желать смерти своего мужа.

— Ни о чем подобном я не слыхал.

— В таком случае, я спрошу вас прямо, ваша светлость. Правда ли, что вы в ближайшем будущем намерены жениться на мисс Сильвии Уилкинсон?

— Когда я соберусь на ком-нибудь жениться, об этом будет объявлено в газетах. Я считаю ваш вопрос дерзостью. — Он встал. — Всего доброго.

Пуаро тоже поднялся. Вид у него был жалкий. Понурив голову, он проговорил, заикаясь:

— Я не хотел… я… Je vous demande pardone…[214]

— Всего доброго, — повторил герцог несколько громче.

На сей раз Пуаро сдался. Он безнадежно махнул рукой, и мы вышли. Это был позорный уход.

Мне было искренне жаль Пуаро. Куда девалась его обычная напыщенность! Герцог Мертонский низвел великого сыщика до уровня жалкой мошки.

— Неудачный визит, — сочувственно сказал я — Какой высокомерный тип этот герцог! А для чего вы на самом деле хотели его видеть?

— Я хотел выяснить, действительно ли они с Сильвией Уилкинсон собираются пожениться.

— Но ведь она говорила!..

— О! Она говорила. Но, как вы понимаете, она скажет все что угодно, лишь бы добиться своей цели. А вдруг она решила выйти за него замуж, а он, бедняга, об этом и не подозревал.

— Что ж, вы получили от него весьма резкий ответ.

— Я получил ответ, который он дал бы репортеру. Да. — Пуаро хмыкнул. — Но теперь я знаю! Я знаю, как обстоит дело.

— Откуда вы знаете? Вы поняли это из разговора с ним?

— Вовсе нет. Вы видели, что перед ним лежало письмо?

— Да.

— Знаете, когда я был молод и служил в бельгийской полиции, то пришел к выводу, что нужно не только разбирать любой почерк, но и уметь читать написанное вверх ногами. Хотите знать, что было в его письме? «Моя дорогая, как ужасно, что нам придется ждать столько долгих месяцев! Сильвия, мой прекрасный, обожаемый ангел, я не могу выразить, что ты для меня значишь! Ты, так много страдавшая! Твоя нежная душа…»

— Пуаро! — прервал его я, возмущенный до крайности.

— Тут он как раз остановился. «Твоя нежная душа — только мне она понятна».

Я был в ужасе, а он, как ребенок, гордился удавшейся проделкой.

— Пуаро! — воскликнул я. — Читать чужое письмо! Личное! Вы не можете этого делать!

— Чепуха, Гастингс. Как это я «не могу делать» то, что сделал пять минут назад?

— Вы… вы играете не по правилам.

— Я просто не играю. Вы это знаете. Убийство — не игра. Это серьезно. И вообще, Гастингс, не употребляйте этого выражения — играть не по правилам. Оно устарело. Да-да! Молодежь смеется, когда слышит его. Прелестные девушки засмеют вас, если вы скажете «играть не по правилам». Нужно говорить: «Это неспортивно!»

Я молчал, подавленный тем, что Пуаро отнесся к моим упрекам столь легкомысленно.

— Зачем вам это было нужно? — спросил я. — Стоило вам только сказать, что вы были у лорда Эджвера по поручению Сильвии Уилкинсон, как он сразу же изменил бы к вам отношение.

— Но я не мог этого сделать! Сильвия Уилкинсон моя клиентка, а я не имею права обсуждать дела клиента с третьим лицом. Говорить о них было бы неэтично.

— Неэтично?

— Разумеется.

— Но она собирается выйти за него замуж!

— Это не означает, что у нее нет от него секретов. Ваши представления о браке, Гастингс, тоже устарели. Нет, я не мог сделать того, что вы предлагаете. Я должен помнить о своей профессиональной этике. Этика — великая вещь.

— Рад, что вы так считаете.

Глава 19

Сильная личность

Посещение, которого мы удостоились на следующее утро, было, как мне кажется, одним из самых удивительных событий расследуемого дела.

Я находился в своей комнате, когда передо мной с сияющими глазами возник Пуаро.

— Mon ami, к нам пришли.

— Кто же?

— Вдовствующая герцогиня Мертонская.

— Какая неожиданность. А что ей нужно?

Бели вы спуститесь со мной вниз, друг мой, то сами узнаете.

Я не заставил себя упрашивать. В гостиную мы вошли вместе.

Герцогиня была маленькой женщиной с орлиным носом и властным взглядом. Несмотря на рост, никто не решился бы назвать ее коренастой. Одета она была в старомодное черное платье, и это лишь усиливало впечатление, что перед нами grande-dame. Чувствовалось, что она человек решительный, почти жестокий. То, чего не хватало ее сыну, в ней было предостаточно. Силой воли она обладала невероятной, я почти физически ощущал излучаемую ею энергию. Ничего удивительного, что эта женщина подавляла всех, с кем общалась.

Достав лорнет, она рассмотрела сначала меня, затем моего спутника и обратилась к нему:

— Вы мосье Эркюль Пуаро?

Голос ее звучал внятно и повелительно. Ему нельзя было не повиноваться.

— К вашим услугам, герцогиня.

Она посмотрела на меня.

— Это капитан Гастингс, мой друг и неизменный помощник.

В ее глазах мелькнуло было сомнение, но затем она кивнула в знак согласия и уселась на стул, предложенный ей Пуаро.

— Я пришла посоветоваться с вами по поводу очень деликатного дела и прошу все, что вы узнаете, держать в тайне.

— Разумеется, мадам.

— Я слышала о вас от леди Ярдли. Из того, с какой благодарностью она о вас говорила, я заключила, что вы — единственный человек, который может мне помочь.

— Будьте покойны, мадам, я сделаю все, что в моих силах.

Она еще помедлила, но потом, окончательно решившись, перешла к делу с такой ошеломляющей простотой, которая, как ни странно, напомнила мне Сильвию Уилкинсон в тот памятный вечер в «Савое».

— Мосье Пуаро, нужно предотвратить женитьбу моего сына на актрисе Сильвии Уилкинсон.

Если Пуаро и удивился, то не подал виду. Он внимательно смотрел на герцогиню и молчал.

— Не могли бы вы пояснить, мадам, чего именно вы ждете от меня? — спросил он наконец.

— Это не так просто. Я считаю, что этот брак будет ужасной ошибкой. Он погубит моего сына.

— Вы так полагаете, мадам?

— Я в этом уверена. Мой сын — идеалист. Он почти ничего не знает о жизни. Ему никогда не нравились девушки нашего круга. Он считает, что они глупы и легкомысленны. Но когда он познакомился с этой женщиной… Конечно, она очень хороша собой, не спорю, и умеет вскружить мужчине голову. Моего сына она просто околдовала. Я надеялась, что рано или поздно эта страсть пройдет, она, по счастью, была замужем. Но теперь, когда она свободна…

У нее перехватило дыхание.

— Они собираются пожениться через несколько месяцев. На карту поставлено счастье моего сына. Это нужно предотвратить, мосье Пуаро, — решительно заключила она.

Пуаро пожал плечами.

— Скорее всего, вы правы, мадам. Трудно поверить, что ваш сын и Сильвия Уилкинсон созданы друг для друга. Но что тут можно поделать?

— Вот вы и сделайте что-нибудь.

Пуаро медленно покачал головой.

— Нет-нет, вы должны мне помочь!

— Боюсь, это невозможно, мадам. Ваш сын наверняка не желает слушать ничего, что направлено против этой женщины. К тому же я почти уверен, что и сказать было бы нечего. Вряд ли в ее прошлом удастся найти что-либо компрометирующее. Она была… осторожна, скажем так.

— Я знаю, — устало произнесла герцогиня.

— О! Значит, вы уже провели небольшое расследование?

Она слегка покраснела под его пристальным взглядом.

— Я пойду на все, чтобы помешать этому браку, — с вызовом ответила она, — на все!

Помолчав, она добавила:

— Деньги для меня значения не имеют. Назначьте себе гонорар сами. Но этот брак нужно расстроить. И сделать это должны вы.

Пуаро вновь покачал головой.

— Дело не в деньгах. Я не могу согласиться на ваше предложение по причине, которую сейчас объясню. Но, кроме того, я считаю, что сделать здесь ничего невозможно. Я вынужден отказать вам в своей помощи, мадам, но не будете ли вы так снисходительны, чтобы выслушать мой совет?

— Какой совет?

— Не противоречьте своему сыну! В его возрасте решения принимаются самостоятельно. Его выбор не совпадает с вашим, но это не значит, что вы правы. Если это обернется для него несчастьем — будьте готовы к несчастью. Помогите ему, когда он будет нуждаться в вашей помощи. Но не настраивайте его против себя!

— Вы ничего не поняли.

Она встала. Губы ее дрожали.

— Напротив, мадам, я отлично понял. Я, Эркюль Пуаро, способен понять материнское сердце, как никто другой. И я еще раз говорю вам: будьте терпеливы. Будьте терпеливы, спокойны, скройте свои чувства. Кто знает, может быть, эта женитьба расстроится сама по себе. Сопротивление только ожесточит вашего сына.

— Прощайте, мосье Пуаро, — холодно сказала она — Вы меня разочаровали.

— Очень сожалею, мадам, но я не могу помочь вам. Вы поставили меня в трудное положение. Видите ли, я уже имею честь помогать леди Эджвер.

— О, все ясно. — Ее голос был как лезвие ножа. — Вы из лагеря противника. Этим, вероятно, и объясняется тот факт, что леди Эджвер до сих пор не арестована за убийство мужа.

— Что, мадам?

— Мне кажется, вы слышали, что я сказала. Почему ее не арестовали? Ее там видели в тот вечер. Она пришла к нему в кабинет. Кроме нее, к нему никто не входил, а наутро его нашли мертвым. Но ее все же не арестовывают. Наша полиция насквозь продажна.

Трясущимися руками она повязала на шею шарф и, едва заметно кивнув, вышла из комнаты.

— Ух! — воскликнул я — Вот ведьма! Но я от нее в восторге, а вы?

— Вы в восторге от того, что она хочет переделать Вселенную по своему разумению?

— По-моему, она всего лишь заботится о сыне.

Пуаро кивнул.

— Вы правы, Гастингс, но подумайте, неужели герцогу так уж противопоказано жениться на Сильвии Уилкинсон?

— Не думаете же вы, что она его любит!

— Нет. По всей видимости, нет. Но она влюблена в его общественное положение. Она будет играть свою роль с охотой. Это вовсе не катастрофа. С таким же успехом герцог мог жениться на девушке своего круга, которая вышла бы за него из тех же соображений, и никто не поднимал бы вокруг этого шума.

— Да, но…

— А представьте, что он женился бы на девушке, которая его страстно любит. Что в этом хорошего? Сколько вокруг мужей, чьи любящие жены превращают их жизнь в ад? Они устраивают компрометирующие их сцены ревности, претендуют на все их время и внимание. Нет, такие жены вовсе не подарок.

— Пуаро, — сказал я — Вы неисправимый, старый циник.

— Ничего подобного, я всего лишь размышляю. Если хотите знать, я целиком на стороне доброй мамочки.

Я не мог удержаться от смеха, услышав, как он характеризует заносчивую герцогиню.

— Почему вы смеетесь? Я серьезно. Здесь есть над чем поразмыслить.

— Не вижу, какой могла бы быть ваша роль, — сказал я.

Пуаро пропустил мое замечание мимо ушей.

— Вы заметили, Гастингс, как хорошо осведомлена герцогиня? И как мстительно настроена? Она все знает о Сильвии Уилкинсон.

— Да уж, она гораздо больше прокурор, чем адвокат, — сказал я, улыбаясь.

— Откуда ей это известно?

— Сильвия рассказала герцогу, герцог — ей, — предположил я.

— Может быть, однако…

Раздался телефонный звонок, и я снял трубку. Затем я несколько раз и с разными промежутками времени сказал «да». Положив наконец трубку, я возбужденно повернулся к Пуаро.

— Звонил Джепп. Во-первых, вы, как всегда, «молодчага». Во-вторых, он получил телеграмму из Америки.

В-третьих, он нашел таксиста. В-четвертых, он спрашивает, не хотите ли вы заехать к нему и послушать его беседу с таксистом. В-пятых, вы снова «молодчага», и он, оказывается, был убежден, что разгадка близка с того самого момента, когда вы предположили, что всем этим руководит кто-то неизвестный. Я не стал говорить ему, что у нас только что была посетительница, которая считает, что полиция продажна.

— Значит, Джепп склоняется к теории Злодея-Невидимки? — пробормотал Пуаро. — Забавно, что это произошло в то время, когда у меня возникла другая теория.

— Какая?

— Теория, по которой причина убийства не имеет отношения к самому лорду Эджверу. Представьте себе кого-то, кто ненавидит Сильвию Уилкинсон, причем так сильно, что готов послать ее на казнь за «убийство» мужа. Cest une idee, са![215]

Он со вздохом поднялся.

— Пойдемте, Гастингс, послушаем, что скажет Джепп.

Глава 20

Таксист

Джепп допрашивал пожилого человека с клочковатыми усами, в очках, с хриплым и одновременно жалобным голосом.

— А, вот и вы, — сказал Джепп. — По-моему, все окончательно прояснилось. Этот человек — его фамилия Джобсон — двадцать девятого июня посадил на Лонг-Акр в свою машину двух пассажиров.

— Верно, — отозвался Джобсон. — Хороший был вечер, лунный. Джентльмен и барышня остановили меня у станции метро.

— Они были в вечерних туалетах?

— Да. Он в белом жилете, она в белом платье с вышитыми птичками. Наверное, ходили в Оперу.

— Который был час?

— Начало двенадцатого.

— Что случилось дальше?

— Дальше они велели мне ехать на Риджент-гейт к дому, который укажут. И сказали, чтобы я поторапливался. Все пассажиры это говорят. Как будто мне выгодно тянуть время! Чем скорее отвезешь одних и посадишь других, тем лучше. Но они почему-то об этом не думают. А если, не дай Бог, произойдет несчастный случай, я же буду и виноват.

— Погодите, — нетерпеливо прервал его Джепп. — При чем здесь несчастный случай? Его ведь не было?

— Н-не было, — неохотно подтвердил таксист, которого Джепп лишал возможности излить душу. — Чего не было, того не было. Я доехал до Риджент-гейт минут за семь, не больше, и тут джентльмен постучал в стекло и велел остановиться. Примерно у дома номер восемь. Потом они с барышней вышли, барышня перешла улицу и пошла назад по противоположной стороне, а он остался стоять рядом с машиной и сказал мне, что надо подождать. Минут пять он стоял спиной ко мне, руки в карманах, и смотрел в ту сторону, куда она ушла, а потом буркнул что-то — я не разобрал — и пошел туда же. Я не спускал с него глаз, потому что не хотел, чтобы меня надули. Бывало такое. Он поднялся на крыльцо одного из домов на противоположной стороне и вошел туда.

— Просто толкнул дверь и вошел?

— Нет, у него был ключ.

— Какой был номер дома?

— То ли семнадцать, то ли девятнадцать. Я решил подождать еще, хотя это уже выглядело подозрительно. Минут через пять они вышли оба, вернулись в машину и сказали, чтобы я ехал назад к Ковент-Гарден. Вышли они немного раньше, расплатились — честно скажу — щедро, и я подумал, что все в порядке. Хотя теперь вижу, что нет.

— Вам ничего не грозит, — успокоил его Джепп. — Взгляните-ка на эти фотографии и подумайте, нет ли среди них той самой барышни.

Перед таксистом разложили фотографии похожих между собой девушек. Я с интересом заглянул через его плечо.

— Вот она, — сказал Джобсон, без колебаний указывая на снимок Аделы Марш в вечернем платье.

— Вы уверены?

— Да. Бледная, темные волосы.

— Теперь мужчина.

Перед ним разложили другой набор фотографий. Он долго и внимательно разглядывал их, затем покачал головой.

— Не знаю. Точно сказать не могу. Может, этот, а может, и этот.

И таксист указал на два снимка молодых людей того же типа, что и Рональд Марш, оставив без внимания его самого.

Когда Джобсон вышел, Джепп бросил фотографии на стол.

— Неплохо. Жаль, конечно, что он не совсем четко распознал его светлость. Фотография старая, семилетней давности, но другой я достать не смог. Да, лучше бы он был поточнее. Впрочем, и так все ясно. Два алиби — одним ударом. Это вы хорошо сообразили, мосье Пуаро.

Пуаро потупился.

— Когда я узнал, что мисс Марш и ее двоюродный брат одновременно были в Опере, мне подумалось, что они могли провести вместе один из антрактов. Их спутники, разумеется, считали, что они не покидали театра, но получасовой антракт позволяет съездить на Риджент-гейт и вернуться. Как только новый лорд Эджвер пустился в подробности своего алиби, я решил, что он это делает неспроста.

— Подозрительный стреляный воробей, вот вы кто, — сказал Джепп с нежностью — Правильно, так и надо, иначе в этой жизни пропадешь. Его светлость — тот, кто нам нужен. Глядите сюда.

И он протянул нам лист бумаги.

— Телеграмма из Америки. Они связались с мисс Люси Адамс. Письмо пришло сегодня утром. Оригинал она отдавать не хотела, да в этом и нет необходимости, но она охотно разрешила снять с него копию. Вот, читайте, о большем и мечтать нельзя.

Пуаро впился глазами в телеграмму. Я тоже заглянул ему через плечо:

«Передаем текст письма, полученного Люси Адамс, от 29 июня, обратный адрес Лондон Роуздью-мэншнз 5. Начало: Милая сестренка, прости, что так сумбурно написала на прошлой неделе, но я совсем замоталась. Все замечательно! Рецензии прекрасные, сборы полные, и все очень ко мне добры. У меня появились здесь друзья, и думаю, что в будущем году приеду в Лондон месяца на два. Русская балерина зрителям нравится, и американка в Берлине тоже, но наибольший успех по-прежнему имеют сцены „В заграничной гостинице“. Я так волнуюсь, что сама не понимаю, что пишу. Сейчас я объясню тебе почему, но сначала докончу о том, как меня принимают. Мистер Хергшаймер страшно мил и даже собирается свести меня с сэром Монтегю Корнером, который может все. На днях я познакомилась с Сильвией Уилкинсон, и она сказала, что в восторге от того, как я ее изображаю, — и это уже прямо связано с тем, что я собираюсь тебе рассказать. Она мне не слишком нравится, потому что один человек рассказывал мне недавно, как она с ним некрасиво обошлась, но об этом в другой раз. Ты, наверное, знаешь, что она замужем за лордом Эджвером? О нем я тоже наслышана, и, поверь мне, он очень неприятный человек. Своего племянника Рональда Марша — помнишь, я тебе о нем писала — он буквально выгнал из дома и перестал выплачивать ему содержание. Он сам рассказал об этом, и мне его было ужасно жаль. Ему понравилось мое представление, и он говорит: „Сам бы лорд Эджвер ничего не заметил. Беретесь выиграть для меня пари?“ Я рассмеялась и говорю: „За сколько?“ Люси, дорогая, ответ меня просто потряс: „За десять тысяч долларов“. Подумай, десять тысяч долларов, только чтобы помочь кому-то выиграть глупое пари! „За такие деньги, — сказала я, — можно разыграть хоть самого короля в Букингемском дворце, и пусть меня привлекут к суду за оскорбление Его Величества“. После чего мы все обсудили в деталях.

Через неделю напишу подробно, и ты узнаешь, удался мне этот номер или нет. Но в любом случае, дорогая Люси, я получу десять тысяч долларов! Люси, сестренка моя драгоценная, представляешь, что это для нас значит?! Все, мне пора „на розыгрыш“. Целую тебя много-много раз, милая сестренка. Твоя Карлотта».

Пуаро положил письмо на стол. Я видел, что оно его глубоко тронуло. Реакция Джеппа была совершенно иной.

— Он у нас в руках, — возбужденно сказал Джепп.

— Да, — отозвался Пуаро тусклым голосом.

Джепп посмотрел на него с недоумением.

— Вы недовольны, мосье Пуаро?

— Отчего же… Просто я себе это иначе представлял.

И он обвел нас тоскливым взглядом.

— Но скорее всего, так оно и было, — проговорил он как бы про себя, — да, скорее всего, так.

— Именно так! Вы с самого начала так считали!

— Нет-нет, вы меня не поняли.

— Разве вы не говорили, что за всем этим кроется некто, а девушка ничего не подозревала?

— Да-да.

— Чего же вы еще хотите?

Пуаро вздохнул и не ответил.

— Странный вы человек, мосье Пуаро. Ничто вас не радует. А ведь какая удача, что мисс Адамс написала это письмо!

Пуаро оживился.

— Да, этого убийца предусмотреть не мог. Когда мисс Адамс согласилась взять десять тысяч долларов, она подписала себе смертный приговор: убийца полагал, что принял все меры предосторожности, но она, в своей невинности, его перехитрила. Мертвые говорят. Да, порой и мертвые говорят.

— Я никогда не думал, что она действовала в одиночку, — заявил Джепп и даже не покраснел.

— Да-да, — рассеянно отозвался Пуаро.

— Что ж, пора за дело!

— Вы собираетесь арестовать капитана Марша — то есть лорда Эджвера?

— Конечно! Он изобличен.

— Вы правы.

— Почему вас это так угнетает, мосье Пуаро? Потому что вы любите только трудности? Перед вами доказательства вашей собственной правоты, но вы все равно недовольны. Или они вам кажутся сомнительными?

Пуаро покачал головой.

— Интересно, была ли мисс Марш его сообщницей? — продолжал Джепп. — Похоже, что да, раз она ездила с ним домой из театра. А если нет, почему он взял ее с собой? Но скоро мы от них самих это услышим..

— Мне можно присутствовать? — робко спросил Пуаро.

— Разумеется! Я ваш должник.

И он поднес к глазам телеграмму.

Я отозвал Пуаро в сторону.

— В чем дело, друг мой?

— Не знаю, Гастингс, но мне ужасно не по себе. Все складывается как нельзя лучше, и в то же время что-то здесь не то! Я не знаю чего-то важного! Звенья выстроились в цепочку, мои догадки подтвердились, ко говорю вам — что-то здесь не то.

И он удрученно замолчал.

Я не знал, чем его утешить.

Глава 21

Рассказывает Рональд

Мне тоже трудно было понять Пуаро. Ведь он сам все предсказал!

Всю дорогу до Риджент-гейт он сидел хмурый, уставившись в одну точку и не обращая внимания на похвалы, которыми щедро осыпал себя Джепп. Наконец Пуаро вздохнул и очнулся от своего забытья.

— По крайней мере, — задумчиво произнес он, — послушаем, что он нам скажет.

— Чем меньше он будет говорить, тем лучше для него, — сказал Джепп. — Знаете, сколько людей попало на виселицу только потому, что им хотелось сделать заявление? И ведь нельзя сказать, что мы их не предупреждаем. Полиция всегда ведет честную игру. Но чем больше они виноваты, тем больше и охотнее лгут. Они не знают, что вранье всегда нужно согласовывать с адвокатом.

И Джепп вздохнул.

— Адвокаты и коронеры — злейшие враги полиции. Сколько раз коронеры путали мне самые ясные дела — не сосчитать, сколько виновных упущено по их милости! Адвокаты — те все-таки получше. Им хоть платят за то, чтобы они болтали языком и все выворачивали наизнанку.

Прибыв на Риджент-гейт, мы осведомились, в клетке ли птичка. Услыхав, что лорд Эджвер «завтракает с семьей», Джепп спросил, можем ли мы с ним побеседовать. Нас проводили в библиотеку.

Через несколько минут в комнату вошел Рональд. Игравшая на его лице улыбка застыла, когда он увидел нас.

— Здравствуйте, инспектор, — сказал он с деланной непринужденностью, — что случилось?

Джепп сказал то, что ему предписано говорить в подобных обстоятельствах.

— Та-а-ак, — протянул Рональд.

Он придвинул к себе стул, сел и достал из кармана портсигар.

— Инспектор, я хочу сделать заявление.

— Как сочтете нужным, милорд.

— Значит, вы считаете, что это будет с моей стороны глупостью… И все-таки я ее совершу. «У меня нет причин бояться правды», как говорят герои романов.

Джепп молчал с непроницаемым видом.

— Видите вон тот симпатичный столик и кресло у стены? — продолжал молодой человек. — Вашему помощнику удобно будет там стенографировать.

Не думаю, чтобы Джепп часто сталкивался с подобной заботливостью. Предложение лорда Эджвера было принято.

— Итак, начнем, — сказал Рональд. — Обладая зачатками ума, я подозреваю, что мое роскошное алиби рухнуло. И над его обломками вьется дымок. Да простят меня простодушные Дортхаймеры. Скорее всего вы нашли таксиста. Угадал?

— Нам известно все, что вы делали в тот вечер, — сказал Джепп бесстрастным голосом.

— Преклоняюсь перед Скотленд-Ярдом, но должен заметить, что если бы я замыслил что-нибудь противоправное, то не поехал бы прямо к нужному дому на такси и не заставил бы шофера ждать. Вам это не приходило в голову? Ага! Я вижу, что это приходило в голову мосье Пуаро.

— Совершенно верно, — подтвердил Пуаро.

— Преступник ведет себя не так, — продолжал Рональд. — Он приклеивает рыжие усы, надевает очки в роговой оправе и отпускает таксиста на соседней улице. Хорошо также пересесть на метро… ну и так далее, не буду углубляться. Мой защитник за несколько тысяч гиней сделает это значительно лучше. И придет к выводу, что это было неумышленное преступление. Я сидел в такси, и вдруг меня охватило непреодолимое желание… в общем, вы представляете.

Так вот, я собираюсь сказать вам правду. Мне позарез были нужны деньги. Не думаю, что вас удивило это признание. Я должен был достать их в течение дня во что бы то ни стало, иначе мне грозили слишком крупные неприятности. Пришлось идти к дяде. Он не испытывал ко мне нежных чувств, но я надеялся, что честь семьи для него не пустой звук. У людей в возрасте бывает такая слабость. На мою беду, дядя, в лучших традициях современности, оказался циником.

Мне оставалось только сделать хорошую мину при плохой игре и попытаться занять у Дортхаймера, хотя я понимал, что это бесполезно. А жениться на его дочери я не мог. К тому же она слишком разумная девушка, чтобы за меня выйти. И тут я совершенно случайно встречаю в театре свою двоюродную сестру. Мы с ней редко виделись, но она всегда бывала ко мне добра, когда мы жили в одном доме. Я ей все рассказал — ока и так слышала уже кое-что от отца. Знаете, что она мне предложила? Взять ее жемчуг, который достался ей от матери.

Он замолчал, и мне показалось, что он на самом деле борется с волнением. Или слишком хорошо притворяется.

— Короче говоря, я согласился, да благословит ее Бог. Я решил заложить этот жемчуг и поклялся, что выкуплю его, даже если для этого мне придется работать. Но жемчуг был дома, на Риджент-гейт, и мы подумали, что лучше всего будет немедленно за ним съездить. Такси подвернулось буквально через секунду.

Мы остановились на противоположном конце Риджент-гейт, чтобы в доме никто не услышал шума мотора, и Адела оставшееся расстояние прошла пешком. У нее был ключ, и она собиралась тихонько войти, взять жемчуг и вернуться с ним ко мне. Вряд ли кто-нибудь мог ее увидеть — разве что горничная. Мисс Кэррол, дядина секретарша, ложится спать в половине десятого, а сам он наверняка находился в библиотеке.

Делла ушла. Я стоял на тротуаре, курил и время от времени поглядывал, не идет ли она обратно. Теперь я подхожу к тому, чему вы можете не поверить, но это уж как хотите. Мимо меня прошел какой-то человек. Я посмотрел ему вслед и, к своему удивлению, заметил, что он входит в дом номер семнадцать. По крайней мере, мне почудилось, что в дом номер семнадцать, но я стоял довольно далеко. Меня это удивило по двум причинам. Во-первых, он открыл дверь своим ключом, а во-вторых, мне показалось, ^то это был один известный актер.

Я так удивился, что решил выяснить, в чем дело. Так получилось, что у меня тоже был свой ключ. Я потерял его три года назад, или думал, что потерял, а недавно снова на него наткнулся и, когда в то утро шел к дяде, собирался ключ вернуть. Но в пылу спора позабыл. А когда вечером переодевался, чтобы идти в театр, машинально переложил ключ из одного кармана в другой вместе с остальными мелочами.

Сказав водителю, чтобы ждал, я почти бегом устремился к дому номер семнадцать, поднялся по ступенькам на крыльцо и открыл дверь своим ключом. Холл был пуст. Ничто не указывало на то, что в нем за секунду до меня кто-то находился. Я подождал немного и направился к библиотеке. Если бы вошедший был там, с дядей, я услышал бы их голоса, но за дверью было тихо.

И. вдруг до меня дошло, как глупо я себя веду. Тот человек наверняка вошел в соседний дом. Риджент-гейт по вечерам освещена тускло, и я обознался. Я чувствовал себя полным идиотом. Я сам себе не мог вразумительно объяснить, почему я побежал за этим прохожим. А теперь я стоял у дяди в доме, перед дверью в библиотеку, из которой он каждую минуту мог выйти — как бы я ему объяснил тогда свое появление? В хорошенькую историю я бы впутал Аделу, да и без того крику бы хватило — а все потому, что мне этот человек показался подозрительным, что-то в его повадке было вороватое… По счастью, меня никто не видел, и нужно было, пока не поздно, убираться подобру-поздорову.

Я на цыпочках подошел к входной двери, и в то же время по лестнице, держа в руках футляр с жемчугом, спустилась Ад ела.

Она, конечно, удивилась, увидав меня в холле, но я все ей объяснил, когда мы вышли из дому.

Потом мы поехали в театр и даже успели к началу следующего акта. Никто не заподозрил, что мы уезжали. Вечер был жаркий, и во время антракта многие выходили на улицу подышать.

Рональд замолчал.

— Я знаю, что вы сейчас спросите, — продолжал он через несколько мгновений. — Почему я вам сразу всего не рассказал? На это я вам скажу: а вы бы на моем месте, имея весьма солидный повод для убийства, стали бы распространяться о том, что были на месте преступления чуть ли не в самый его момент?

Я, попросту говоря, струсил. Даже если бы нам поверили, мы оба, и я и Адела, завязли бы в этом деле. А мы не имели к нему ни малейшего отношения — мы никого не видели и ничего не слышали. К чему впутывать нас, если его наверняка убила тетя Сильвия? Я рассказал вам о моих денежных затруднениях и о ссоре с дядей, потому что вы бы обязательно об этом разнюхали, а если бы я это от вас скрыл, вы отнеслись бы ко мне с большим подозрением и, возможно, более тщательно проверили бы мое алиби. А так я рассудил, что своей откровенностью притуплю вашу бдительность. Я знал, что Дортхаймеры искренне считали, будто я все время был в Ковент-Гардене. То, что я один антракт провел со своей двоюродной сестрой, не вызвало у них подозрений. Адена тоже готова была подтвердить, что была со мной и что мы никуда не уезжали.

— Мисс Марш согласилась… помочь вам?

— Да. Как только я узнал, что произошло, я бросился к ней. Я умолял ее молчать о нашей поездке на Риджент-гейт. Она была со мной, а я был с ней во время последнего антракта в Ковент-Гардене, и мы немного прошлись, вот и все. Она меня правильно поняла и согласилась.

Рональд снова помолчал.

— Понимаю, какое впечатление на вас производит то, что я все скрыл тогда. Но теперь я сказал правду. Хотите, назову вам фамилию человека, который ссудил мне деньги под залог жемчуга, и дам его адрес? А если вы спросите Аделу, она подтвердит каждое мое слово.

Он взглянул на Джеппа, но тот по-прежнему сидел с непроницаемым видом.

— Значит, вы считаете, что вашего дядю убила Сильвия Уилкинсон, лорд Эджвер? — спросил он.

— Что же в этом удивительного? После того, как ее опознал дворецкий.

— А как насчет вашего пари с мисс Адамс?

— Пари с мисс Адамс? С Карлоттой Адамс? Какое она имеет к этому отношение?

— Вы отрицаете, что предлагали ей десять тысяч долларов за то, чтобы она явилась в дом к вашему дяде под видом Сильвии Уилкинсон?

Рональд вздрогнул.

— Предлагал ей десять тысяч долларов? Чушь! Над вами кто-то подшутил. Откуда мне было взять десять тысяч? Боюсь, что вы слышали звон… Что, она сама это утверждает? Ах черт… забыл. Она ведь умерла.

— Да, — тихо сказал Пуаро, — она умерла.

Рональд смотрел то на него, то на Джеппа. От его спокойствия не осталось и следа. Он побледнел, в глазах у него заметался испуг.

— Не понимаю, — пробормотал он. — Но я сказал вам сущую правду. Конечно, вы мне не верите, никто из вас…

И тут, к моему изумлению, Пуаро сделал шаг вперед.

— Ошибаетесь, — произнес он — Я вам верю.

Глава 22

Странное поведение Эркюля Пуаро

Мы вернулись домой.

— Но почему… — начал я.

Обе руки Пуаро, бешено вращаясь, взлетели в воздух. Своей эксцентричностью этот жест превзошел все, которые я наблюдал прежде.

— Умоляю вас, Гастингс, не сейчас, не сейчас!

И, схватив шляпу, он нахлобучил ее себе на голову так, будто никогда не слыхал о методе и порядке, и вылетел на улицу.

Через час, когда пришел Джепп, его все еще не было.

— Малыш гуляет? — поинтересовался Джепп.

Я кивнул.

Джепп уселся в кресло и вытер платком лоб. День был жаркий.

— Скажите, капитан, какая муха его укусила? — спросил он. — Я чуть со стула не упал, когда ваш дружок промаршировал к нему и сказал: «Я вам верю». Как в мелодраме! Хоть убейте, не пойму!

Я признался, что понимаю не больше, чем он.

— А потом повернулся и вышел, — не мог успокоиться Джепп — Вам-то он что сказал?

— Ничего, — ответил я.

— Совсем ничего?

— Абсолютно ничего. Когда я хотел его спросить, он только помотал головой, и я решил, что лучше подождать до дома. Но, когда мы вернулись сюда, он мне двух слов сказать не дал. Замахал руками, схватил шляпу и был таков.

Мы взглянули друг на друга, и Джепп многозначительно постучал себя пальцем по лбу.

— Тронулся… — шепнул он.

В кои-то веки я готов был с ним согласиться. Джепп и раньше частенько поговаривал, что Пуаро, как он выражался, «того», правда, в тех случаях, когда просто не понимал, к чему тот клонит в своих рассуждениях. Но теперь и я вынужден был признать, что не понимаю Пуаро. «Того» он или не «того», но он сделался подозрительно непоследовательным. Не успела его же собственная теория с блеском подтвердиться, как он от нее отказался.

Это могло обескуражить даже самого горячего его поклонника. Я удрученно покачал головой.

— Он всегда был со странностями, — продолжал Джепп. — Все видел по-своему. Он гений, не спорю, но недаром говорят, что все гении ненормальные и в любую минуту могут совсем рехнуться. Ему хочется, чтобы все было трудно. Простой случай ему не годится, он хочет мучиться. Он слишком далек от реальности и все время играет сам с собой в какую-то игру. Как старушка, которая раскладывает пасьянс. Если он не сходится, она начинает передергивать. А с ним наоборот. Он передергивает, его пасьянс слишком быстро сходится. Чтобы было потруднее! И докажите мне, что я не прав.

Я не нашелся, что ему возразить. Я был слишком взволнован и расстроен, чтобы спокойно рассуждать, тем более что и мне самому поведение Пуаро казалось странным. А поскольку я был очень привязан к моему эксцентричному другу, я волновался гораздо больше, чем могло показаться со стороны.

Мрачное молчание было прервано появлением Пуаро.

Я с радостью отметил, что теперь он был совершенно спокоен.

Аккуратно сняв шляпу, он положил ее вместе с тростью на стол и уселся на свое обычное место.

— Вы здесь, дорогой Джепп. Какая удача! Я как раз думал о том, что должен как можно скорее повидаться с вами.

Джепп молча смотрел на него, так как понимал, что это всего лишь вступление, и ждал продолжения. Оно не заставило себя ждать.

— Ecoutez, Джепп, — спокойно произнес Пуаро. — Мы неправы. Мы все неправы. И как это ни тяжко, нужно признать, что мы совершили ошибку.

— Не волнуйтесь, Пуаро, — примирительно сказал Джепп.

— При чем здесь волнение? Я глубоко удручен.

— Чем? Тем, что этот молодой человек понесет заслуженное наказание?

— Нет. Тем, что я внушил вам эту идею. Да-да, я, Эркюль Пуаро! Я привлек ваше внимание к Карлотте Адамс, я посоветовал выяснить, о чем она писала сестре. Я направлял каждый ваш шаг!

— Эти шаги я предпринял бы и сам, — брюзгливо отозвался Джепп. — Вы всего лишь немного меня опередили.

— Cela ce peut[216]. Но меня это не утешает. Если мои идеи нанесут вам — вашей репутации — вред, я себе этого никогда не прощу!

Джепп слушал его с веселым изумлением, и мне показалось, что он углядел в высказываниях Пуаро не слишком благородные мотивы. Он подозревал, что Пуаро завидует ему, столь удачно разрешившему сложную задачу!

— Не волнуйтесь, — повторил он. — Я не стану скрывать, что кое-чем обязан вам в этом деле.

И он подмигнул мне.

— Оставьте! Я за похвалами не гонюсь! — Пуаро даже языком прищелкнул от нетерпения. — Более того, хвалить здесь некого и не за что. У вас под ногами пропасть, и виноват в этом я, Эркюль Пуаро!

Он замолк с выражением глубокого горя на лице. Джепп не выдержал и расхохотался во все горло. Пуаро надулся.

— Простите, мосье Пуаро — Джепп вытер глаза. — Но у вас такой вид, будто наступил конец света. Давайте не углубляться. Я все беру на себя. Процесс будет шумным, тут вы правы. Но будьте уверены, я сделаю все, чтобы этого молодчика признали виновным. Не исключено, конечно, что утиный адвокат спасет его светлость от виселицы — присяжные у нас сердобольные. Но и в этом случае мне хуже не станет. Всем будет ясно, что мы поймали убийцу, а повесят его или нет — это уж другое дело. А если вдруг в суд явится младшая помощница горничной, зарыдает и скажет, что убила она, — что ж, я выпью таблетку и не буду жаловаться на вас. Вот так.

Пуаро смотрел на него с тихой грустью.

— Как вы уверены! Как вы всегда уверены! Вы никогда не сомневаетесь, никогда не спрашиваете себя: а прав ли я? Никогда не размышляете, не говорите себе: это слишком просто!

— И прекрасно себя чувствую! А вот вы, простите за резкость, каждый раз слетаете на этих вопросах с катушек. Почему дело не может быть простым? Что в этом плохого?

Пуаро вздохнул и безнадежно покачал головой.

— C'est fini![217] Я больше ничего не скажу.

— Вот и хорошо! — с облегчением произнес Джепп. — Вернемся к нашим баранам. Хотите, расскажу, чем я занимался?

— Разумеется!

— Я нанес визит достопочтенной Аделе, и она слово в слово повторила рассказ его светлости. Может быть, они работают в паре, но сомневаюсь. Скорее всего, он ее обманул. К тому же она в него явно влюблена. Вся затряслась, когда узнала, что он арестован.

— Правда? А секретарша — мисс Кэррол?

— Вроде бы не особенно удивилась. Хотя кто ее знает…

— А жемчуг? — спросил я. — Выдумка это или правда?

— Чистая правда. Он отнес его в заклад на следующее утро. Но сути это не меняет. Я думаю, что он решился на убийство в театре. Он был в отчаянии, не знал, как поступить, и в тот момент, когда он увидел свою двоюродную сестру, у него в голове возник план. В принципе он был к нему готов — вот почему у него оказался ключ. Я не верю, что он его «вдруг» нашел и «машинально» положил в карман. Так вот, он говорит с кузиной и понимает, что ее тоже можно использовать, чтобы подтвердить потом свою невиновность. Он строит ей глазки, намекает на жемчуг, она ловится на эту удочку, и они уезжают из театра. Как только она заходит в дом, он следует за ней и прямиком направляется в библиотеку. Возможно, лорд Эджвер задремал в кресле. Как бы то ни было, он расправляется с ним в течение нескольких секунд и выходит в холл. Наверное, он хотел опередить свою кузину и выйти из дома раньше нее, чтобы она застала его на улице, у такси. Таксист тоже мог не заметить, что он заходит в дом, они ведь подъехали с противоположной стороны, и таксист сидел спиной к дому. Для него наш герой делал вид, что прогуливается туда-сюда в ожидании дамы.

На следующий день Марш, разумеется, закладывает жемчуг. Пусть думают, что он без гроша! Затем, когда о преступлении становится известно, он запугивает девушку, и они решают сообщить, что провели антракт вместе, в театре.

— Тогда почему они этого не сделали? — спросил Пуаро, глядя на него в упор.

Джепп пожал плечами.

— Он передумал. Или решил, что ей такое не под силу. Она ведь нервная.

— Да, — задумчиво произнес Пуаро, — нервная. А не кажется вам, — добавил он после недолгого раздумья, — что капитану Маршу значительно проще было бы съездить на Риджент-гейт одному? Тихонько открыть дверь своим ключом, убить дядю и вернуться в театр. Зачем ему понадобился таксист под окном и нервная девушка, которая в любую минуту может спуститься по лестнице, а потом и выдать его?

Джепп ухмыльнулся.

— Это мы с вами так поступили бы. Но и вы и я немного поумнее, чем капитан Рональд Марш.

— Вы уверены? А мне показалось, что он умен.

— Но уж никак не умнее Эркюля Пуаро! Я, например, в этом уверен.

И Джепп рассмеялся, хотя Пуаро смотрел на него с неприязнью.

— Если он невиновен, то зачем он подбил Карлотту Адамс на этот фокус? — продолжал Джепп. — Этот фокус нужен был только для одного — чтобы защитить настоящего убийцу.

— Тут я с вами совершенно согласен.

— Ну, наконец-то.

— Может быть, он действительно говорил с ней, — задумчиво произнес Пуаро, — в то время как на самом деле… Нет, это глупо. Кстати, как вы объясняете ее смерть?

Джепп прокашлялся.

— Несчастный случай. Я все-таки считаю, что несчастный случай, хотя и очень уж своевременный. Доказательств, что Марш имеет к этому отношение, у меня нет. После театра алиби у него бесспорное. Он был с Дортхаймерами в ресторане до начала второго, а она легла спать значительно раньше. Нет, я думаю, что ему невероятно повезло, как это иногда случается с преступниками. Если бы она осталась жива, он придумал бы, что с ней делать. Прежде всего он бы ее запугал. Наверняка внушил бы, что ее арестуют за соучастие в убийстве, если она расскажет правду. А потом заткнул бы ей рот новой кругленькой суммой.

— И вы считаете… — Пуаро не мигая смотрел перед собой, — и вы считаете, что мисс Адамс послала бы на смерть другую женщину, в то время как сама располагала бы доказательствами ее невиновности?

— Сильвию Уилкинсон не повесили бы. Все гости сэра Монтегю Корнера располагали теми же доказательствами.

— Но убийца этого не знал! Он рассчитывал, что Сильвию Уилкинсон повесят, а Карлотта Адамс будет молчать.

— До чего же вы любите поговорить, мосье Пуаро! Вы прямо-таки убеждены, что капитан Марш — невинный барашек. Неужели вы поверили в его историю о человеке, который проскочил в дом вслед за Аделой?

Пуаро пожал плечами.

— А вы знаете, кто, по его словам, это был?

— Наверное, я мог бы догадаться.

— Он говорит, что это был актер Брайан Мартин. Как вам это нравится? Человек, который даже не был знаком с лордом Эджвером!

— Тем более капитан Марш должен был удивиться, увидев его входящим в дом лорда Эджвера, да еще со своим ключом.

— Ха! — презрительно выдохнул Джепп. — К вашему сведению, Брайана Мартина не было в тот вечер в Лондоне. Он ужинал с одной юной дамой в Моулси. В Лондон они вернулись после полуночи.

— Меня это не удивляет, — спокойно отозвался Пуаро. — А юная дама тоже актриса?

— Нет. Она хозяйка шляпного магазина. И не кто иная, как подружка мисс Адамс — мисс Драйвер. Надеюсь, вы согласитесь, что ее показания не вызывают подозрений.

— Соглашусь.

— То-то же. И хватит сопротивляться, — снова засмеялся Джепп. — На смех придуманная история — вот что это такое. Никто не входил в дом номер семнадцать, и в соседний дом тоже. А из этого следует, что его светлость лжет.

Пуаро грустно покачал головой.

Джепп, дружески улыбаясь, поднялся со своего стула.

— Ну хватит, хватит, мосье Пуаро, все ясно.

— Что такое «Д., Париж, ноябрь»?

Джепп пожал плечами.

— Какая-нибудь старая история. Неужели девушка не могла получить полгода назад подарок, который не связан с преступлением? Будьте благоразумны.

— Полгода назад, — пробормотал Пуаро, и неожиданно глаза его засверкали. — Dieu, que je suis bete![218]

— Что он говорит? — спросил у меня Джепп.

— Слушайте! — Пуаро тоже встал со своего места и даже легонько ткнул пальцем Джеппа в грудь. — Почему горничная мисс Адамс не узнала шкатулку? Почему ее не узнала мисс Драйвер?

— Что вы имеете в виду?

— Потому что шкатулка появилась у мисс Адамс с о-всем недавно! Возможно, кто-то хочет, чтобы мы считали, будто она получила ее в ноябре. Но она получила ее недавно, а не тогда! Ее купили только что! Джепп, друг мой, умоляю вас, проверьте это! Перед нами новая версия! Ее купили не здесь, а за границей. Может, в Париже. Если бы ее купили здесь, кто-то из ювелиров сообщил бы вам. Ее фотографии и описание помещались в газетах. Да-да, Париж. Скорее всего Париж. Умоляю вас, выясните это. Мне очень, очень нужно знать, кто такой Д.

— Ладно, — добродушно ответил Джепп. — Хотя меня эта идея, честно говоря, не слишком вдохновляет. Но я постараюсь выяснить. Дополнительная информация не помешает.

И он вышел от нас в отличном расположении духа.

Глава 23

Письмо

— А теперь пойдемте обедать, — сказал Пуаро и, улыбаясь, взял меня под руку.

— У меня появилась надежда, — пояснил он.

Я был рад, что он снова стал похож на себя, хотя и был по-прежнему убежден в виновности Рональда Марша. Мне подумалось, что в глубине души Пуаро согласен со мной и Джеппом, а просьба найти покупателя шкатулки — всего лишь последняя попытка достойно выйти из затруднительной ситуации.

За ресторанный столик мы уселись в самом благодушном настроении.

Увидев, что в противоположном конце зала обедают Брайан Мартин и Мэри Драйвер, я не слишком удивился. Из того, что рассказал Джепп, вполне следовало, что у них может быть роман.

Они нас тоже заметили, и Мэри помахала рукой.

Когда мы приступили к кофе, Мэри, оставив своего спутника, подошла к нам. Она, как всегда, была полна бодрости и выглядела очень эффектно.

— Можно мне присесть и поговорить с вами минутку, мосье Пуаро?

— Разумеется, мадемуазель. Счастлив видеть вас. Отчего бы и мистеру Мартину к нам не присоединиться?

— Я велела ему оставаться на месте. Видите ли, я хочу поговорить с вами о Карлотте.

— Да, мадемуазель?

— Вы спрашивали, не было ли у нее особых отношений с кем-нибудь из мужчин?

— Да-да.

— Я все это время думала. Понимаете, иногда трудно вспомнить сразу какие-то слова и обмолвки, на которые в свое время не обращаешь особого внимания. Так вот, я все думала, вспоминала и пришла к выводу.

— Да, мадемуазель?

— Я думаю, что ей нравился — или начинал нравиться — Рональд Марш. Тот самый, который унаследовал титул.

— Почему вы так считаете, мадемуазель?

— Во-первых, однажды Карлотта в самых общих чертах заговорила со мной о том, что если человеку все время не везет, он меняется в худшую сторону. Что даже порядочный человек начинает поступать некрасиво. В общем, «виноват не он, виноваты обстоятельства» — первое, чем дурачит себя женщина, когда влюбляется в мужчину. Столько раз я слышала эту песню! И при всем своем уме Карлотта не нашла ничего лучшего, как повторить ее, будто только что родилась. «Ага, тут дело нечисто», — подумала я. Имени она не называла — разговор шел «абстрактный», но почти сразу же она упомянула о Рональде Марше и о том, как к нему несправедливы родственники. Поскольку она сказала это как-то вскользь, между прочим, я не связала ее слова с тем, что она только что говорила, но теперь я… не знаю. Мне кажется, она с самого начала имела в виду Рональда. Как вы думаете, мосье Пуаро?

И она серьезно посмотрела на моего друга.

— Я думаю, мадемуазель, что вы, вероятно, снабдили меня весьма ценными сведениями.

— Замечательно! — И Мэри захлопала в ладоши.

Пуаро благосклонно смотрел на нее.

— Вы, по всей видимости не сдыхали еще, что джентльмен, о котором вы говорите, Рональд Марш — лорд Эджвер — только что арестован.

— О! — изумилась она. — Значит, я со своими догадками немного опоздала.

— Нет, мадемуазель, я узнал о них своевременно. Благодарю вас.

— Ну как, Пуаро? — сказал я, когда Мэри вернулась за столик к Брайану Мартину. — Еще одно подтверждение, что вы ошибаетесь?

— Напротив, Гастингс. Подтверждение того, что я прав.

Несмотря на этот геройский ответ, я подумал, что его наверняка точит сомнение.

В последующие дни он ни разу не упомянул о деле Эджвера. Если я заговаривал о нем, Пуаро отвечал односложно, не выказывая никакого интереса. Другими словами, он умыл руки, поскольку вынужден был признать, что правильной была его первая версия, а не та, которая зародилась в его эксцентричной голове позднее, и что Рональд Марш виновен в смерти дяди. Но, будучи Пуаро, он не мог открыто этого заявить и предпочитал делать вид, что ему все равно.

Именно так я воспринимал тогда происходящее и, казалось, был прав. Он совершенно не интересовался тем, как продвигается дело в суде, хотя и узнавать было особенно нечего. Он занимался другими делами и, повторяю, проявлял полнейшее равнодушие к делу Эджвера.

Прошли целых две недели со времени событий, описанных мной в предыдущей главе, прежде чем я понял, что оценивал поведение своего друга совершенно неправильно.

Мы завтракали, и у тарелки Пуаро, как обычно, лежала стопка писем. Когда он стал перебирать их своими ловкими пальцами, я вдруг услышал радостное восклицание. В руках у него был конверт с американской маркой.

Он открыл его специальным маленьким ножичком, и я внимательно следил за ним, поскольку мне хотелось узнать, что его так взволновало. Внутри было письмо с довольно увесистым приложением.

Прочитав письмо дважды, Пуаро взглянул на меня.

— Хотите посмотреть, Гастингс?

И он протянул его мне. Вот что писала Люси Адамс:

«Дорогой мосье Пуаро! Ваше доброе, полное сострадания письмо чрезвычайно тронуло меня. Я не нахожу себе места! Мало того, что случилось такое ужасное горе — я все время слышу какие-то оскорбительные намеки, касающиеся Карлотты, самой доброй и нежной сестры, какую только можно себе представить. Нет, мосье Пуаро, она не принимала наркотики, в этом я уверена. Она ах ужасно боялась и много раз говорила мне об этом. Если она и сыграла какую-то роль в смерти того несчастного человека, то совершенно невинную, а ее письмо ко мне — тому доказательство, посылаю его вам, поскольку вы об этом просите. Мне очень тяжело расставаться с последним письмом, которое она мне написала, но я знаю, что вы сохраните его и впоследствии отдадите мне обратно, а если оно поможет, как вы пишете, решить загадку ее смерти — тем более оно должно быть у вас.

Вы спрашиваете, кого из друзей она упоминала в своих письмах особенно часто. Она писала о многих, но никого не выделяла особо. Мне кажется, чаще всего она виделась с Брайаном Мартином, которого мы знали много лет, с Мэри Драйвер и с капитаном Рональдом Маршем.

Я очень хотела бы вам помочь. Вы так добры. По-моему, вы понимаете, что мы с Карлоттой значили друг для друга.

Искренне ваша,

Люси Адамс.

P.S. Только что приходил человек из полиции. Он хотел забрать письмо, но я сказала, что уже отослала его вам. Это, конечно, неправда, но мне почему-то хочется, чтобы вы прочли его первым. Кажется, оно нужно Скотленд-Ярду как доказательство виновности убийцы. Отдайте его им, но умоляю — сделайте так, чтобы они вернули его когда-нибудь. Понимаете, это последние слова Карлотты, обращенные ко мне».

— Значит, вы написали ей, — сказал я, откладывая письмо — Зачем вам это понадобилось, Пуаро? И почему вы попросили ее прислать оригинал письма Карлотты Адамс?

Он оторвался от приложенных к письму Люси Адамс страничек.

— Честно говоря, не знаю, Гастингс. Но у меня была странная надежда, что оригинал поможет объяснить необъяснимое.

— Но текст остается текстом! Карлотта Адамс отдала письмо горничной, горничная опустила его в почтовый ящик. Все просто. И текст читается совершенно естественно.

Пуаро вздохнул.

— Знаю-знаю. В этом и состоит трудность. Потому что письмо, каким мы его прочитали, Гастингс, неправдоподобно!

— Чушь!

— Да-да, уверяю вас! Ведь ясно же, что некоторые вещи должны происходить — они вытекают одна из другой, подчиняясь логике событий. А это письмо… оно не согласуется с тем, что происходило. Здесь какая-то неувязка. Но кто в ней виновен: письмо или Эркюль Пуаро? Вот в чем вопрос.

— Неужели вы допускаете возможность, что виноват Эркюль Пуаро? — спросил я, стараясь не выходить за рамки приличий.

Пуаро бросил на меня взгляд, исполненный укоризны.

— Да, порой я ошибаюсь — но не теперь! А следовательно, если письмо кажется неправдоподобным, оно неправдоподобно. Оно содержит в себе некий факт, ускользнувший от нашего внимания. И я намерен выяснить, какой именно.

После чего он, вооружившись лупой, вернулся к оригиналу, передавая прочитанные листки мне. Я ничего примечательного в них не находил. Они были исписаны твердым, разборчивым почерком, и слово в слово соответствовали тому, что мы читали в телеграфном сообщении.

Пуаро глубоко вздохнул.

— Все подлинно… и написано одной рукой, никаких подчисток. И тем не менее, как я уже сказал, оно неправдоподобно…

Он замолчал и протянул руку за листками. Я отдал их ему, и он снова занялся их изучением.

И вдруг я услышал крик.

К тому времени я уже встал из-за стола и, подойдя к окну, разглядывал серое, предвещавшее дождь небо, но его крик заставил меня обернуться.

Пуаро буквально дрожал от возбуждения. Его глаза светились зеленым кошачьим блеском, палец, которым он указывал мне на что-то, трясся.

— Видите, Гастингс? Скорее… посмотрите сюда!

Я подбежал к нему. На столе были разложены листки письма, но я по-прежнему не увидел в них ничего необычного.

— Смотрите же! Все листки имеют ровные края — они одинарные. Но у этого один край немного поврежден — он был оторван. Понимаете, что я имею в виду? Это был двойной лист, а значит, одна страница письма отсутствует.

Вид у меня был, я полагаю, преглупый.

— Но как это может быть? Письмо, в таком случае, должно было потерять смысл.

— Нет-нет! Оно приобрело новый смысл, вот в чем была идея. Прочтите и вы поймете.

Я склонился к письму.

— Видите? — говорил Пуаро. — Листок кончается на том месте, где она говорит о капитане Марше. Она жалеет его, и дальше — «Ему понравилось мое представление, М он…» тут листок кончается, и на следующем мы читаем: «говорит: „Сам бы лорд Эджвер ничего не заметил…“» Но между ними был еще один лист! И «он» следующей страницы — необязательно «он» предыдущей. В действительности — это совсем другой человек. Он-то и предложил ей пари. Заметьте, имени здесь нет. Ах, c'est epatant![219] Каким-то образом убийца завладевает письмом и видит, что оно с головой его выдает. Первая мысль — избавиться от письма, но затем он читает его вновь и видит, что оно может сослужить ему хорошую службу. Он вырывает одну страницу, и письмо превращается в обвинение против другого человека — человека, который был заинтересован в смерти лорда Эджвера. Это был просто подарок, бесценный сюрприз!

Признаюсь, я смотрел на Пуаро с восхищением, хотя нельзя сказать, что он убедил меня в своей правоте. Разве не могла Карлотта писать на листке, половина которого была оторвана раньше? Но Пуаро был так счастлив, что у меня не хватило духа подсказать ему столь прозаическое объяснение. И в конце концов он мог быть прав.

Тем не менее я попытался обратить его внимание на вопрос, который естественно возникал из этой теории.

— Но каким образом этот человек, кто бы он ни был, завладел письмом? Мисс Адамс сама вынула его из сумочки и отдала горничной. Так, по крайней мере, утверждает горничная.

— Значит, мы должны предположить две возможности. Либо горничная лжет, либо в течение вечера Карлотта Адамс виделась с убийцей.

Я согласно кивнул.

— Мне кажется, что вероятнее второе. Нам до сих пор неизвестно, где находилась Карлотта Адамс после того, как она ушла из дома и перед тем, как сдала портфель па Юстонском вокзале. Я думаю, что в это время она встретилась с убийцей в заранее условленном месте — возможно, они вместе поужинали. Он дал ей последние наставления. Может быть, она несла письмо в руке, собираясь опустить его. Может быть, она положила его возле своей тарелки в ресторане. Он видит адрес и настораживается. Затем незаметно кладет письмо в карман, находит повод выйти из зала, открывает его, читает, отрывает страницу и либо вновь потихоньку кладет его на стол, либо отдает ей со словами, что она обронила его. Как это произошло, не так важно, но два вывода для меня очевидны. Карлотта Адамс виделась с убийцей до или после убийства (у нее было время и после «Корнер-хаус»), а кроме того, я полагаю — возможно ошибочно — что тогда же убийца подарил ей золотую шкатулку. Если я прав, то убийца — Д.

— Не понимаю, при чем здесь золотая шкатулка.

— Послушайте, Гастингс. Карлотта Адамс не принимала веронал. Так утверждает Люси Адамс, да и я полагаю, что это правда. Она была спокойной, здоровой девушкой, не расположенной к подобного рода пристрастиям. Ни друзья, ни горничная не видели у нее прежде этой шкатулки. Почему же тогда она оказалась у нее в сумочке? Потому что кто-то хотел создать видимость, что она принимала веронал, причем достаточно долго, по крайней мере полгода. Представим себе, что она встретилась с убийцей после убийства. Он наливает ей вина, предлагает отпраздновать выигрыш пари, и она не знает, что в ее вине столько веронала, что она уже никогда не проснется.

— Ужасно, — сказал я, вздрогнув.

— Да уж чего хорошего, — сухо отозвался Пуаро.

— Вы собираетесь рассказать об этом Джеппу? — спросил я через ми нуту-другую.

— Не сейчас. Что я ему скажу? И что мне ответит наш милый Джепп? «Очередной миф! Она просто взяла лист, половина которого уже была оторвана». Cest tout[220].

Я виновато опустил глаза.

— Мне нечего будет возразить ему, потому что это действительно могло быть так. Но я знаю, что это не так, потому что не должно быть так.

Он замолчал и мечтательно улыбнулся.

— Подумайте, Гастингс, если бы это был аккуратный человек, человек порядка и метода, он бы отрезал страницу, а не оторвал ее. И мы ничего бы не заметили. Ничего!

— Значит, мы можем предположить, что он — человек безалаберный, — сказал я, улыбаясь.

— Нет-нет. Он, скорее всего, спешил. Видите, как неаккуратно оторвано? Да, у него наверняка было мало времени.

И, помолчав, Пуаро добавил:

— Я думаю, вам ясно, что у этого Д. — прекрасное алиби.

— Не понимаю, какое у него вообще может быть алиби, если сначала он убивал лорда Эджвера на Риджент-гейт, а потом встречался с Карлоттой Адамс?

— В том-то все и дело, — ответил Пуаро. — Ему нужно неопровержимое алиби, и он, без сомнения, о нем позаботился. И еще одно: действительно ли его имя начинается с Д., или это первая буква прозвища, которое было ей известно?

И добавил после паузы:

— Человек, имя или прозвище которого начинается с Д. Мы должны найти его, Гастингс, мы должны найти его.

Глава 24

Новости из Парижа

Следующий день начался с неожиданного посещения.

Мне стало жаль Аделу Марш, как только я ее увидел. Ее большие темные глаза казались еще темнее и больше, чем прежде. Под ними залегли черные круги, как будто она провела бессонную ночь. Тяжело было видеть столь измученное, несчастное лицо у совсем молоденькой девушки, почти ребенка. Пуаро усадил ее в кресло.

— Я пришла к вам, мосье Пуаро, потому что не знаю, как быть дальше. Если бы вы знали, как мне тяжело!

— Да, мадемуазель, — серьезно, с сочувствием произнес Пуаро.

— Я знаю, что вы сказали Рональду в тот день. Я имею в виду, когда его арестовали. — Она поежилась. — Он говорил, что вы вдруг подошли к нему, как раз когда он сказал, что ему наверняка никто не верит, и сказали: «Я вам верю». Это правда, мосье Пуаро?

— Правда, мадемуазель, именно так я и поступил.

— Понимаю, но я хотела спросить, правда ли, что вы действительно так думаете? То есть вы верите ему?

От волнения она вся подалась вперед, крепко сжав руки.

— Да, мадемуазель, — спокойно ответил Пуаро. — Я верю, что ваш кузен не убивал лорда Эджвера.

— О! — Ее щеки порозовели, а глаза раскрылись еще шире — Значит… значит, вы считаете, что это сделал кто-то другой?

— Evidement[221], у меня есть кое-какие идеи… или, лучше сказать, соображения.

— А вы не скажете мне? Ну пожалуйста, пожалуйста!

Пуаро покачал головой.

— Боюсь, что это было бы… нечестно.

— Значит, вы подозреваете кого-то определенного?

Но Пуаро снова всего лишь покачал головой.

— Если бы я только знала немного больше! — умоляла девушка. — Мне сразу стало бы легче. И, возможно, я смогла бы вам помочь. Да, я в самом деле могла бы вам помочь.

Против ее молящих глаз трудно было устоять, но Пуаро продолжал качать головой.

— Герцогиня Мертонская по-прежнему убеждена, что это была моя мачеха, — задумчиво произнесла Адела и исподтишка посмотрела на Пуаро.

Он невозмутимо молчал.

— Но я не могу этого себе представить.

— Какого вы о ней мнения? О вашей мачехе?

— Я ее почти не знаю. Когда отец женился на ней, я училась в школе, в Париже. Когда я вернулась домой, она отнеслась ко мне, можно сказать, хорошо — то есть она почти не замечала меня. Мне она показалась очень глупой и… корыстной.

Пуаро кивнул.

— Вы упомянули о герцогине Мертонской. Вы часто видитесь с ней?

— Да. Она очень добра ко мне. Последние две недели я много бывала у нее. Все это так ужасно — сплетни, репортеры, Рональд в тюрьме. — Она вздрогнула. — Мне казалось, что у меня нет друзей. Но герцогиня отнеслась ко мне как к родной, и он тоже славный — я имею в виду ее сына.

— Он вам нравится?

— По-моему, он застенчив, суховат, с ним трудно найти общий язык. Но его мать так много рассказывает о нем, что мне кажется, будто я его хорошо знаю.

— Понятно. Скажите, мадемуазель, вы очень привязаны к своему кузену?

— К Рональду? Конечно! Он… мы мало виделись последние два года, но раньше он жил с нами, и я… я его просто обожала. Он все время шутил, дурачился. Он был единственной отдушиной в нашем мрачном доме.

Пуаро сочувственно кивал, и тем сильнее шокировал меня его следующий вопрос:

— Вы не хотите, чтобы его повесили?

— Нет, нет! — Девушка буквально задрожала. — Ни в коем случае! О! Если бы это только была… моя мачеха! Это наверняка она. Так говорит герцогиня.

— Ах! Если бы только капитан Марш остался в такси!.. Так?

— Да. То есть… что вы хотите сказать? — Она нахмурилась. — Я не понимаю.

— Если бы он не пошел за тем человеком… Кстати, вы слышали, как кто-то входил в дом?

— Нет.

— Что вы сделали, когда оказались в доме?

— Я побежала наверх — за жемчугом.

— Ну да. И вам понадобилось некоторое время, чтобы взять и принести его.

— Да. Я не сразу нашла ключ от шкатулки с драгоценностями.

— Разумеется. Чем сильнее спешишь, тем медленнее все делаешь. Итак, прошло некоторое время, прежде чем вы спустились вниз и увидели в холле своего кузена?

— Да. Он шел от библиотеки. — Она с усилием глотнула.

— Понимаю. Вы удивились, — сочувственно сказал Пуаро.

— Да. — Она с благодарностью посмотрела на него. — Он меня испугал. Я вдруг услыхала за спиной его голос: «Спасибо, Делла», — и чуть не упала.

— Да, — мягко произнес Пуаро — Как я уже заметил, жаль, что он не остался на улице. Тогда таксист мог бы подтвердить, что он не входил в дом.

Она кивнула, и из глаз ее прямо на подол платья брызнули слезы. Она встала, и Пуаро взял ее за руку.

— Вы хотите, чтобы я спас его так?

— Да, да! Ну пожалуйста! Вы не представляете…

Она стояла перед ним, стараясь сдержать слезы, сцепив пальцы рук.

— Вам нелегко жилось, мадемуазель, — мягко произнес Пуаро. — Я понимаю. Очень нелегко. Гастингс, вы не посадите мадемуазель в такси?

Я вышел с Аделой на улицу и поймал ей такси. К тому времени она взяла себя в руки и премило поблагодарила меня.

Когда я вернулся назад, Пуаро ходил взад и вперед по комнате, мрачно сдвинув брови.

Я был рад, когда зазвонивший телефон отвлек его от размышлений.

— Кто говорит? Джепп? Bonjour, mon ami[222].

— У него есть новости? — спросил я, подходя ближе к телефону.

После нескольких восклицаний Пуаро сказал:

— Да, а кто за ней приходил? Они знают?

Полученный ответ явно обескуражил моего друга.

Его лицо смешно вытянулось.

— Вы уверены?

— Нет, это всего лишь неожиданно.

— Да, мне необходимо вновь все обдумать.

— Comment? Что?

— И тем не менее я оказался прав. Да, деталь, как вы выразились.

— Нет, я по-прежнему так считаю. И прошу вас справиться еще в ресторанах неподалеку от Риджент-гейт, Юстона, Тоттенхем Корт-роуд и, наверное, Оксфорд-стрит.

— Да, мужчина и женщина, И еще в районе Стрэнд, около полуночи. Comment? Что?

— Конечно, я знаю, что капитан Марш был с Дортхаймерами. Но на свете, кроме капитана Марша, есть и другие люди.

— Говорить, что я упрям как баран… неприлично. Tout de тёте, помогите мне в этом, прошу вас.

Он положил трубку.

— Ну что? — нетерпеливо спросил я.

— Золотая шкатулка действительно была куплена в Париже, Гастингс, в известном магазине, который специализируется на такого рода вещах. Магазин получил письменный заказ от некой леди Акерли — письмо было подписано «Констанс Акерли». Естественно, такой дамы не существует в природе. Письмо было получено магазином за два дня до убийства. «Леди Акерли» просила выложить из рубинов ее инициалы и сделать надпись. Заказ надлежало выполнить срочно, за ним должны были заехать на следующий день. То есть накануне убийства.

— И его забрали?

— Да, и заплатили наличными.

— Кто приезжал за ним? — возбужденно спросил я, чувствуя, что мы близки к разгадке.

— Женщина, Гастингс.

— Женщина? — удивленно переспросил я.

— Mais oui. Женщина — маленького роста, пожилая и в пенсне.

Мы посмотрели друг на друга в полном недоумении.

Глава 25

Обед

Насколько я помню, мы обедали с Уилдбернами в отеле «Кларидж» на следующий день.

И Пуаро и я отправились туда без всякой охоты. Это было уже шестое приглашение, которые мы получили от миссис Уилдберн, настойчивой и любящей знаменитостей дамы. Невозмутимо снося отказы, она в конце концов предложила нам на выбор такое количество дней и часов, что мы вынуждены были капитулировать, и решили, что, чем скорее мы пройдем через это испытание, тем лучше.

После получения вестей из Парижа Пуаро сделался очень замкнутым и на все мои вопросы отвечал одно и то же:

— Здесь есть что-то, чего я не понимаю.

И несколько раз я слышал, как он тихонько бормотал:

— Пенсне. Пенсне в Париже. Пенсне в сумочке Карлотты Адамс.

В каком-то смысле я даже был рад, что мы приняли приглашение миссис Уилдберн. Я надеялся, что Пуаро немного развлечется.

Среди приглашенных был Дональд Росс, радостно нас приветствовавший. Мы оказались с ним рядом за столом, поскольку дам оказалось меньше, чем мужчин.

Напротив нас сидела Сильвия Уилкинсон, а слева от нее — и справа от миссис Уилдберн — молодой герцог Мертонский.

Мне почудилось (возможно, я ошибался), что ему было немного не по себе. Вряд ли ему, с его консервативными, я бы даже сказал реакционными, взглядами пришлась по вкусу компания, в которой он оказался. По прихоти судьбы ему довелось жить в наши дни, а не в средние века, и его страсть к суперсовременной Сильвии Уилкинсон казалась одной из тех анахроничных шуток, которые природа любит играть с людьми.

Глядя на прелестную Сильвию и слушая ее изумительный, хрипловатый голос, придававший очарование самым банальным высказываниям, я этому не удивлялся. Но со временем можно привыкнуть и к изумительной красоте, и к чарующему голосу! У меня мелькнула мысль, что, возможно, уже сейчас луч здравого смысла пробивается через пелену его всепоглощающей любви. Это пришло мне в голову после маленького инцидента, если не сказать унизительного gaffe[223], допущенного Сильвией.

Кто-то (не помню кто), рассказывая о вышедшей недавно в Париже книге модной поэтессы, заметил, что «от нее веет ароматом Сафо»[224], и это привлекло внимание Сильвии.

— Что там в Париже? — тут же переспросила она. — «Сафо»? Не понимаю, почему все сходят с ума от этих духов? Мне кажется, что у них слишком резкий запах.

Как это иногда бывает во время общего разговора, именно в эту минуту все смолкли, и слова Сильвии прозвучали в полной тишине. Дональд Росс поперхнулся. Миссис Уилдберн громко заговорила о русской опере, и сидевшие рядом поспешно подхватили эту тему. Одна только Сильвия безмятежно поглядывала вокруг, совершенно не подозревая, что сказала глупость.

Тогда-то я и обратил внимание на герцога. Он стиснул зубы, покраснел и даже как будто немного отодвинулся от Сильвии. Не исключено, что в этот момент он впервые понял, что жениться на Сильвии Уилкинсон — значит быть готовым к неприятным сюрпризам.

Я тоже обратился к своей соседке слева и задал первый пришедший мне в голову вопрос:

— Кто эта забавная женщина в красном на противоположном конце стола? — На что моя соседка ответила, что это ее сестра. Пробормотав извинения, я повернулся к Россу и заговорил с ним, но он отвечал в основном междометиями.

Отвергнутый с обеих сторон, я в отчаянии обвел стол глазами и вдруг заметил Брайана Мартина. Он, наверное, пришел позже других, поскольку, когда мы садились обедать, его не было. Теперь он оживленно беседовал с какой-то хорошенькой блондинкой.

Я давно не видел его вблизи и был поражен происшедшей с ним переменой к лучшему. Его лицо разгладилось, он помолодел на несколько лет и выглядел спокойным и отдохнувшим. У него, казалось, было отличное настроение, он весело смеялся, рассказывая что-то своей визави.

Однако наблюдать за ним долго я не смог, поскольку моя грузная соседка меня простила и благосклонно позволила мне выслушать длинный монолог о том, какой прелестный благотворительный концерт она организовала для «бедных деток».

Пуаро ушел раньше других, так как у него была назначена встреча. Он расследовал загадочное исчезновение ботинок бельгийского посла и должен был прибыть в посольство в половине третьего. Прощаться с миссис Уилдберн он предоставил мне, и я долго ждал своей очереди, поскольку все устремилось к ней одновременно с возгласом «Дорогая!», и в этот момент кто-то тронул меня за плечо.

Это был Дональд Росс.

— Разве мосье Пуаро уже ушел? А я-то хотел с ним поговорить.

Я объяснил ему, почему Пуаро пришлось уехать раньше.

Дональд растерянно молчал. Взглянув на него внимательнее, я заметил, что он расстроен. Он был бледен, и в глазах у него появилось странное, неуверенное выражение.

— Вы хотели поговорить с ним о чем-то конкретном? — спросил я.

— Не знаю, — медленно ответил он.

Я не мог скрыть своего удивления. Он покраснел.

— Понимаю, что это звучит глупо. Но дело в том, что произошло нечто из ряда вон выходящее. Что-то, чего я не понимаю. Я… мне хотелось бы услышать мнение мосье Пуаро по этому поводу. Потому что я не знаю, как быть… Я не стал бы его беспокоить, но…

У Росса был такой жалкий вид, что я поспешил успокоить его:

— Пуаро непременно нужно было уехать, но я знаю, что он вернется домой не позже пяти. Почему бы вам не позвонить или не зайти в это время?

— Спасибо. Знаете, я, пожалуй, так и поступлю. В пять часов?

— На всякий случай позвоните сначала, — сказал я.

— Хорошо. Я позвоню. Спасибо, Гастингс. Возможно… возможно, это очень важно.

Я кивнул и повернулся к миссис Уилдбери, которая продолжала одаривать гостей ласковыми словами и вялыми рукопожатиями.

Исполнив свой долг, я вышел из зала и почувствовал, как кто-то берет меня под руку.

— Не бегите так! — произнес веселый голос.

Это была Мэри Драйвер — хорошенькая и прекрасно одетая.

— Добрый день! — сказал я — Где вы прятались?

— В том же зале, что и вы, за соседним столом.

— Я не заметил. Как дела в магазине?

— Отлично, благодарю вас.

— Суповые тарелки пользуются успехом?

— Суповые тарелки, как вы нетактично выразились, пользуются успехом. Когда они всем порядком надоедят, придется придумать что-нибудь другое. Например, пузырь, который будет крепиться ко лбу с помощью пера.

— Какой ужас! — сказал я.

— Вовсе нет. Мы должны помочь страусам. Они уже давно живут на пособие по безработице.

И она засмеялась.

— До свидания. Я решила немного отдохнуть от магазина и сейчас поеду за город.

— Правильно сделаете, — одобрил ее я. — В городе сегодня ужасно душно.

Я тоже прогулялся по парку и вернулся домой около четырех. Пуаро еще не было. Он появился без двадцати пять с сияющими глазами и довольной улыбкой.

— Судя по всему, Холмс, — сказал я, — вы нашли посольские ботинки.

— Они должны были сыграть не последнюю роль в контрабанде кокаина. Очень остроумная затея. Последний час я провел в дамской парикмахерской. Там была одна шатенка, которая наверняка Покорила бы ваше сердце.

Пуаро почему-то уверен, что я неравнодушен к шатенкам, а я считаю ниже своего достоинства спорить.

Раздался телефонный звонок.

— Наверное, это Дональд Росс, — сказал я, подходя к телефону.

— Дональд Росс?

— Да, молодой человек, с которым мы познакомились в Чизвике. Вы ему зачем-то нужны.

Я снял трубку.

— Алло, говорит капитан Гастингс.

— О, это вы? — раздался голос Росса — Мосье Пуаро уже пришел?

— Да, только что. Хотите поговорить с ним или приедете?

— У меня всего несколько слов. Наверное, я могу сказать их и по телефону.

Когда трубку взял Пуаро, я стоял так близко, что слышал приглушенный голос Росса.

— Мосье Пуаро? — Голос звучал взволнованно и нетерпеливо.

— Да.

— Простите, что беспокою вас, но мне кажется очень странной одна вещь. Она связана со смертью лорда Эджвера.

Рука Пуаро, сжимавшая трубку, напряглась.

— Продолжайте, пожалуйста.

— Вам это может показаться полнейшим вздором…

— Нет-нет, говорите.

— Мне это пришло в голову, когда сегодня за обедом речь зашла о Париже…

Я услышал очень слабый звонок.

— Одну секунду, — сказал Росс и, видимо, положил трубку рядом с аппаратом.

Мы молча ждали — Пуаро с трубкой в руке, я — стоя рядом с ним.

Прошло две минуты… три… четыре… пять.

Пуаро беспокойно пошевелился и взглянул на часы. Затем он опустил трубку на рычаг, снова поднял ее и вызвал телефонную станцию. Через несколько минут он повернулся ко мне.

— Трубка у Росса по-прежнему снята, но он не отвечает. Быстрее, Гастингс, найдите в телефонной книге его адрес. Мы немедленно едем к нему!

Глава 26

Париж?

Через несколько минут мы уже сидели в такси. Пуаро был мрачен.

— Я боюсь, Гастингс, — признался он, — я боюсь.

— Но не считаете же вы… — Я остановился.

— Мы имеем дело с человеком, который уже дважды нанес смертельный удар. Он, не колеблясь, решится на третий. Он вертится, как крыса, спасая свою жизнь. Росс опасен, следовательно, от Росса нужно избавиться.

— Неужели то, что он собирался сказать, было так важно? — недоуменно спросил я — По-моему, он так не считал.

— Значит, он ошибался. То, что он собирался сказать, было, я думаю, крайне важно.

— Но как и кому об этом могло стать известно?

— Вы сами сказали, что он говорил с вами там, в «Кларидже», в присутствии множества людей. Какое безумие! Почему, ну почему вы не привели его с собой? Надо было защитить его, проследить, чтобы никто не приближался к нему прежде, чем я его выслушаю!

— Но, мне и в голову не пришло… откуда я знал… — заикаясь, произнес я.

— Простите, Гастингс. Вас не в чем винить. Я — даже я — не мог бы этого предвидеть. Убийца хитер, как тигр, и так же жесток. Ах! Мне кажется, мы никогда не приедем.

Но мы наконец приехали. Росс жил в Кенсингтоне, на втором этаже большого дома. Дверь в вестибюль была отворена, широкая лестница вела наверх.

— Как легко войти сюда незамеченным! — воскликнул Пуаро, поднимаясь в квартиру Росса.

На площадке второго этажа мы увидели узкую дверь, запиравшуюся автоматически. К ней кнопкой была приколота визитная карточка Росса.

Мы прислушались. Было совершенно тихо.

Я толкнул дверь, и, к моему удивлению, она открылась.

Мы вошли внутрь и оказались в узком холле. Прямо перед нами была гостиная, дверь в которую была отворена, слева еще одна комната.

Сначала мы направились в гостиную, представлявшую собой часть некогда большого зала. Она была неброско, но уютно обставлена. На маленьком столике в углу стоял телефон, рядом с ним лежала снятая трубка. В комнате никого не было.

Пуаро быстро, но внимательно осмотрелся и покачал головой.

— Это не здесь. Пойдемте, Гастингс.

Мы вернулись в холл и прошли в соседнюю комнату. Это была крохотная столовая. Спиной к двери сидел, вернее, лежал, уронив голову на стол, Росс.

Пуаро склонился над ним.

— Мертв. Заколот ударом в голову, — побледнев, как полотно, прошептал он.

События этого дня очень долго преследовали меня потом, как ночной кошмар. Я никак не мог избавиться от тяжелейшего чувства вины.

Когда вечером мы остались с Пуаро одни и я начал поносить себя за легкомыслие и беспечность, Пуаро остановил меня:

— Нет, друг мой, нет, не вините себя. Какие у вас могли возникнуть подозрения? Вы так доверчивы!

— А у вас они возникли бы?

— Я — другое дело. Я всю жизнь имею дело с убийцами и знаю, что каждый раз желание убить становится сильнее и сильнее, пока, наконец, самый тривиальный повод…

Он подавленно замолчал.

После того, как мы обнаружили труп Росса, Пуаро совершенно ушел в себя. Со странным равнодушием наблюдал он за действиями вызванной нами полиции, за допросом жильцов дома. В глазах его стоял немой вопрос. Вот и сейчас, когда он заговорил, в глазах его появилось то же вопросительное выражение.

— У нас нет времени посыпать голову пеплом, Гастингс, — тихо сказал он, — нет времени размышлять, что произошло бы, если… Бедному Дональду Россу было что нам рассказать, а насколько это было серьезно, мы можем судить по тому, что его убили. Поскольку нам уже никогда не удастся его выслушать, то остается одно — догадаться. Мы должны догадаться, что его так удивило, и у нас есть ключ.

— Париж? — спросил я.

— Да, Париж.

Он встал и принялся ходить по комнате.

— Париж фигурировал в этом деле много раз, но, к сожалению, в обстоятельствах, друг с другом не связанных. «Париж» написано на золотой шкатулке. Париж, ноябрь прошлого года. Тогда там находилась Карлотта Адамс. Возможно, Росс тоже? Может быть, она была там с кем-то, кого Росс знал? Кого он видел с мисс Адамс и при каких обстоятельствах?

— Теперь мы никогда не узнаем, — сказал я.

— Ошибаетесь, узнаем! Должны узнать! Возможности человеческого мозга поистине безграничны, Гастингс! Что еще нам известно о Париже в связи с этим делом? Пожилая, маленького роста женщина в пенсне забрала шкатулку из магазина. Знал ли ее Росс? Герцог Мертонский находился в Париже в день убийства. Париж, Париж, Париж. Лорд Эджвер собирался в Париж — вот еще одна линия! Что, если его убили, потому что кто-то не хотел, чтобы он туда ехал?

Он сел и сосредоточенно нахмурился, весь во власти своих размышлений.

— Что же произошло за обедом? — пробормотал он — Вероятнее всего, случайно услышанное им слово или фраза навела его на мысль о том, что он обладает какими-то важными сведениями, которым он до этого не придавал значения. Кто-нибудь упоминал в разговоре Францию, Париж? Я имею в виду, из сидевших рядом с вами, Гастингс?

— Упоминал, в связи с вышедшей там книгой.

И я рассказал о gaffe Сильвии Уилкинсон.

— Возможно, в этом и кроется разгадка, — задумчиво произнес Пуаро — Слово «Париж» в сочетании с чем-то еще. Но с чем? Куда он в это время смотрел? И о чем говорил?

— О шотландских предрассудках.

— А на кого смотрел?

— Точно сказать не могу, но, по-моему, на тот конец стола, где сидела миссис Уилдберн.

— Кто сидел рядом с ней?

— Герцог Мертонский, потом Сильвия Уилкинсон и какой-то мужчина, которого я не знаю.

— Герцог. Возможно, он смотрел на герцога, когда прозвучало слово «Париж». Герцог в день убийства находился в Париже… а вдруг нет? Вдруг Росс вспомнил что-то, свидетельствовавшее, что Мертона не было в Париже?

— Пуаро!

— Да, конечно, вы — и не только вы — сочтете такое предположение абсурдным. Скажите, у герцога был повод для убийства? Был, и еще какой! Почему же абсурдно предполагать, что он его совершил? Потому что он богат, занимает высокое положение в обществе, надменен? Его алиби ни у кого сомнения не вызывает, хотя, живя в большом отеле, алиби легко можно фальсифицировать. Чтобы съездить в Лондон и вернуться, нужно не так много времени. Скажите, Гастингс, Росс как-нибудь прореагировал на упоминание о Париже?

— Да, я теперь припоминаю, что он как будто поперхнулся.

— А как он говорил потом с вами? Растерянно? Смущенно?

— Да, именно так.

— Precisement[225]. Ему в голову приходит идея. Нелепая! Абсурдная! И тем не менее он не торопится высказать ее вслух. Сначала он хочет переговорить со мной. Но, увы, к тому времени, когда он это решает, меня уже нет.

— Если бы только он сказал мне что-нибудь еще! — простонал я.

— Да, если бы… Кто был рядом в это время?

— Да, в общем, все. Все прощались с миссис Уилдберн. Я не заметил, чтобы к нам кто-то прислушивался.

Пуаро вновь поднялся.

— А если я ошибался? — пробормотал он, снова принимаясь мерить шагами комнату — С самого начала ошибался?

Я сочуственно наблюдал за ним, хотя понятия не имел, о чем он думает. «Улитка, а не человек», — говорил о нем Джепп и был совершенно прав. Я знал только, что сейчас он находится в противоречии с самим собой.

— По крайней мере, к этому убийству Рональд Марш отношения не имеет, — заметил я.

— Очко в его пользу, — рассеянно отозвался мой друг, — но сейчас меня занимает не он.

И Пуаро опять сел.

— Нет, я не мог во всем ошибаться. Помните, Гастингс, как однажды я задал себе пять вопросов?

— Помню, но смутно.

— Вот эти вопросы: почему лорд Эджвер согласился па развод? Что произошло с письмом, которое, по его словам, он написал своей жене и которое она, по ее словам, не получила? Чем объяснить выражение ярости на его лице, которое вы заметили, выходя от него? Почему в сумочке Карлотты Адамс лежало пенсне? Почему кто-то позвонил леди Эджвер в Чизвик и повесил трубку?

— Да, теперь я вспомнил, — сказал я.

— Гастингс, все это время я руководствовался некой идеей. Идеей того, кто за всем этим стоял. Злодей-невидимка. На три вопроса я ответы нашел, и они согласуются с моей идеей. Но два вопроса до сих пор остаются без ответа. А это означает, что либо я ошибался, и это не может быть тот человек, либо ответы на эти два вопроса слишком очевидны. Как вы полагаете, Гастингс? В чем здесь дело?

Поднявшись, он подошел к своему письменному столу, отпер его и вынул письмо, которое Люси Адамс прислала ему из Америки. Джепп согласился оставить его у Пуаро еще на несколько дней. Разложив листки перед собой, Пуаро в несчетный раз принялся их изучать.

Время шло. Я зевнул и взялся за книгу. Хотя Пуаро уже доказал, что «он», — совсем необязательно Рональд Марш, кто такой «он», понять из письма все равно было невозможно.

Я переворачивал страницу за страницей.

Возможно, я задремал…

И услышал, как Пуаро вскрикнул. Сон сразу улетучился.

Пуаро смотрел на меня с непередаваемым выражением, его глаза светились зеленым блеском.

— Гастингс, Гастингс!

— Что случилось?

— Помните, я говорил, что если бы убийца был человеком аккуратным, человеком порядка и метода, он бы отрезал, а не оторвал страницу?

— Да.

— Я ошибался. Он человек порядка и метода. Страницу нужно было оторвать, а не отрезать! Посмотрите сами!

Я посмотрел.

— Ну, как, вам понятно?

Я покачал головой.

— Вы хотите сказать, что он спешил?

— Спешил он или нет, значения не имеет. Неужели вы не понимаете, друг мой? Страницу нужно было оторвать…

Я снова покачал головой.

— Я был слеп и глуп, — прошептал Пуаро. — Но теперь… теперь… я знаю, что делать!

Глава 27

Кое-что о пенсне

Он вскочил на ноги.

Я тоже вскочил, ничего не понимая, но готовый помочь.

— Поехали! Сейчас только девять часов. Не слишком позднее время для визита.

Мы чуть ли не бегом спустились вниз по лестнице.

— Куда мы едем?

— На Риджент-гейт.

Я решил, что правильнее всего будет молчать. Расспрашивать Пуаро в такие минуты бесполезно. Он находился в состоянии сильнейшего возбуждения. Пока мы ехали в такси, его пальцы выбивали на коленях дробь. Куда девалась его обычная невозмутимость!

Я вновь обдумал про себя каждое слово из письма Карлотты Адамс. К тому времени я уже знал его наизусть, что имел в виду Пуаро, говоря про оторванную страницу? Я не понимал! Почему страницу нужно было оторвать? В чем тут был смысл?

Дверь нам открыл новый дворецкий. Пуаро сказал ему, что хочет видеть мисс Кэррол, и, пока дворецкий вел нас наверх, я в двадцатый раз подумал, куда мог деваться «греческий бог»? Он как сквозь землю провалился. Неожиданно по спине у меня прошел холодок. Что, если его тоже нет в живых?..

Вид мисс Кэррол, собранной, энергичной и уж конечно здравомыслящей, отвлек меня от этих фантастических размышлений. Она явно не ожидала нашего визита и посмотрела на моего друга с большим удивлением.

— Рад видеть вас, мадемуазель, — сказал Пуаро, склоняясь над ее рукой. — Я боялся, что вас здесь больше нет.

— Адела упросила меня остаться, — ответила мисс Кэррол. — И согласитесь, в такое время бедной девочке действительно необходима поддержка. Как минимум, ей нужен буфер. А я, смею вас уверить, могу быть отличным буфером, мосье Пуаро.

У ее рта резко проступили складки, и я подумал, что с репортерами и прочей любопытствующей публикой она наверняка не церемонится.

— Мадемуазель, я всегда восхищался вашей энергией и силой воли. Мне кажется, мадемуазель Марш этих качеств недостает…

— Она мечтательница, — сказала мисс Кэррол. — Совершенно непрактична, и всегда была такой. К счастью, ей не приходится зарабатывать себе на жизнь.

— Вы правы.

— Я полагаю, однако, что вы пришли сюда не для того, чтобы поговорить о практичности или непрактичности. Чем могу быть вам полезна, мосье Пуаро?

Вряд ли Пуаро понравился столь резкий переход к делу. Он предпочел бы приступить к нему исподволь, незаметно. Но с мисс Кэррол это было невозможно. Она строго смотрела на него через стекла пенсне.

— Мне необходимы точные сведения по некоторым вопросам, и я уверен, что могу полностью положиться на вашу память.

— Я была бы никудышным секретарем, если бы вы не могли этого сделать, — холодно ответила мисс Кэррол.

— Ездил ли лорд Эджвер в ноябре прошлого года в Париж?

— Да, ездил.

— Не можете ли вы сказать точно, когда?

— Мне нужно посмотреть.

Она выдвинула ящик стола, достала небольшую тетрадь и, перелистав ее, ответила:

— Лорд Эджвер уехал в Париж третьего ноября и вернулся седьмого. Кроме того, он уезжал туда двадцатого ноября. Вернулся четвертого декабря. Что-нибудь еще?

— Да. С какой целью он туда ездил?

— В первый раз, чтобы взглянуть на статуэтки, которые должны были через некоторое время продавать на аукционе. Во второй раз у него, насколько мне известно, никакой определенной цели не было.

— Мисс Марш ездила вместе с ним?

— Мисс Марш никогда и никуда не ездила вместе с ним, мосье Пуаро. Лорду Эджверу это просто не приходило в голову. В ноябре прошлого года она еще находилась в монастыре, в Париже, но я не думаю, чтобы он ее навестил — во всяком случае, я бы очень удивилась, если бы он это сделал.

— А сами вы никогда не сопровождали его?

— Нет.

Она с подозрением взглянула на него и спросила:

— Почему вы задаете мне эти вопросы, мосье Пуаро? Что вам нужно знать?

Вместо ответа Пуаро миролюбиво произнес:

— Мне кажется, мисс Марш очень расположена к своему кузену.

— Не понимаю, какое это имеет отношение к вам, мосье Пуаро.

— Она недавно приходила ко мне. Вам известно об этом?

— Нет, — с удивлением отозвалась мисс Кэррол. — Что ей было нужно?

— Она говорила мне о том, что очень расположена к своему кузену, хотя и не такими именно словами.

— В таком случае, почему вы спрашиваете меня?

— Потому что я хотел бы знать ваше мнение.

На сей раз мисс Кэррол не стала уклоняться от ответа.

— По моему мнению, она даже чересчур к нему расположена.

— Вам не нравится нынешний лорд Эджвер?

— Я этого не говорила. Мы с ним разные люди, вот и все. Он легкомысленный человек. У него есть обаяние, не спорю. Он может вскружить девушке голову. Но мне было бы гораздо спокойнее, если бы ей нравился человек посерьезнее.

— Например, герцог Мертонский.

— Я не знакома с герцогом. Но он, безусловно, относится к обязанностям, которые налагает на него положение в обществе, весьма серьезно. Впрочем, он неравнодушен к этой женщине… несравненной мисс Уилкинсон.

— Его мать…

— О, я тоже думаю, что его мать предпочла бы, чтобы он женился на Аделе. Но что могут матери? Сыновья никогда не хотят жениться на девушках, которые нравятся их матерям.

— Как вы думаете, кузен мисс Марш испытывает к ней какие-нибудь чувства?

— Какое это имеет значение теперь, когда он арестован?

— Значит, вы полагаете, что его признают виновным?

— Нет. Я считаю, что это сделал не он.

— И тем не менее его могут признать виновным?

Мисс Кэррол не ответила.

Пуаро встал.

— Не смею вас больше задерживать… Скажите, пожалуйста, вы были знакомы с Карлоттой Адамс?

— Нет, но я видела ее на сцене. Очень интересно.

— Да… — Пуаро задумался. — Но нам пора. Куда я положил свои перчатки?

Перчатки оказались на столе мисс Кэррол, и, протянув руку, чтобы взять их, Пуаро рукавом задел пенсне мисс Кэррол, которое упало на пол. Пуаро поднял его и, рассыпавшись в извинениях, вернул мисс Кэррол.

— Простите, что напрасно побеспокоил вас, — еще раз повторил он, прощаясь, — но у меня была надежда, что разгадка связана с пребыванием лорда Эджвера в Париже. Вот почему я расспрашивал вас о Париже. Слабая надежда, конечно, но мадемуазель Марш была так убеждена, что ее кузен непричастен к убийству!.. Всего доброго, мадемуазель.

Мы уже были в дверях, когда позади раздался голос мисс Кэррол:

— Мосье Пуаро, это не мое пенсне! Я ничего не вижу!

— Что? — Пуаро с изумлением посмотрел на нее и вдруг, стукнув себя по лбу, произнес: — Какой же я олух! Когда я нагнулся, чтобы поднять ваше пенсне, мое собственное пенсне выпало у меня из кармана, и, наверное, я перепутал его с вашим. Они так похожи!

Пуаро и мисс Кэррол обменялись пенсне, и мы окончательно откланялись.

— Пуаро, — сказал я, когда мы очутились на улице. — Вы не носите пенсне.

Он с восторгом посмотрел на меня.

— Великолепно! Какая сообразительность!

— Это было пенсне из сумочки Карлотты Адамс?

— Совершенно верно.

— Почему вы решили, что оно может принадлежать мисс Кэррол?

Пуаро пожал плечами.

— Она единственная из всех, кто связан с этим делом, носит пенсне.

— И все-таки это не ее пенсне, — задумчиво сказал я.

— Так она утверждает.

— До чего же вы подозрительны!

— Вовсе нет. Возможно, она сказала правду. Думаю, что она сказала правду. Иначе она вряд ли бы заметила, что я подменил пенсне. Они действительно очень похожи.

Мы неторопливо шли вдоль улицы. Я предложил взять такси, но Пуаро покачал головой.

— Мне нужно подумать, друг мой, а ходьба меня успокаивает.

Я не возражал. Вечер был душным, и я не спешил домой.

— Ваши расспросы о Париже были всего лишь отвлекающим маневром? — с любопытством спросил я.

— Не совсем.

— Но мы по-прежнему ничего не знаем о Д., — задумчиво продолжал я — Как странно, что ни у кого из связанных с этим делом людей ни имя, ни фамилия не начинается с Д… кроме… как странно!.. Кроме Дональда Росса. А он мертв.

— Да, — грустно сказал Пуаро — Он мертв.

Я вспомнил, как совсем недавно мы шли вместе с ним к метро, вспомнил еще кое-что и едва не споткнулся.

— Господи Боже мой, Пуаро! — воскликнул я. — Вы понимаете?

— Что, друг мой?

— То, о чем говорил тогда Росс? Их было тринадцать.

И первым из-за стола поднялся он.

Пуаро не ответил, и мне стало не по себе, как бывает всякий раз, когда сбываются дурные приметы.

— Удивительно, — тихо произнес я. — Согласитесь, что это удивительно.

— M-м?

— Я сказал, что это удивительно — насчет Росса и тринадцати человек за столом. Пуаро, о чем вы думаете?

К моему глубокому удивлению и, должен признаться, неудовольствию, Пуаро вдруг охватил приступ хохота. На глазах у него выступили слезы, и он буквально согнулся пополам, не в силах совладать с этим пароксизмом веселья.

— Что это вас так насмешило? — неприязненно спросил я.

— Ох-ох-ох, — стонал Пуаро. — Ничего. Я всего лишь вспомнил загадку, которую на днях услышал. Ответьте, Гастингс, кто это: две ноги, перья и лает, как собака?

— Курица, кто же еще, — вяло отозвался я. — Эту загадку я слышал еще от своей няни.

— Вы слишком хорошо информированы, Гастингс. Вам следовало сказать: «Не знаю». А я бы сказал: «Курица», а вы бы сказали: «Но курица не лает, как собака», а я бы сказал: «Я это специально вставил, чтобы труднее было догадаться». Что, если у инициала Д — такое же объяснение?

— Чепуха!

— Для большинства людей да, но кое для кого… Ах, если бы мне было у кого спросить…

Мы шли мимо большого кинотеатра, из которого как раз в это время выходили после очередного сеанса люди, оживленно обсуждавшие свои дела, своих знакомых противоположного пола, свою работу и лишь изредка — только что увиденный фильм.

Переходя Юстон-роуд, мы услышали разговор какой-то пары.

— Прелесть, что за фильм, — вздохнула девушка — А Брайан Мартин как хорош! Я ни одной его картины не пропускаю. Помнишь, как он проскакал по самому краю обрыва?

Ее спутник был настроен скептически.

— Сюжет глупый. Если бы у них хватило ума сразу расспросить Эллис — а сообразить было совсем нетрудно…

Дальнейшее я не расслышал. Дойдя до тротуара, я обернулся и увидел, что Пуаро стоит посреди дороги, и на него с противоположных сторон едут два автобуса. Я инстинктивно закрыл глаза руками. Раздался леденящий душу визг тормозов, затем громыхнула сочная шоферская речь. Пуаро, сохраняя достоинство, ступил на тротуар. У него был вид лунатика.

— Вы сошли с ума? — спросил его я.

— Нет, mon ami. Просто… просто я понял. Там, в тот самый момент.

— Который мог бы стать последним в вашей жизни, — заметил я.

— Это не важно. Ах, mon ami, я был глух, слеп, глуп! Теперь я вижу ответы на все свои вопросы, да-да, на все пять. Все понятно. И так просто, по-детски просто!

Глава 28

Пуаро задает вопросы

Прогулка получилась необычной.

Весь оставшийся путь до дома Пуаро провел в глубокой задумчивости, тихо восклицая что-то время от времени. Я расслышал только, как однажды он сказал «свечи», а в другой раз «douzaine»[226]. Если бы я был сообразительнее, то, наверное, уже тогда мог бы догадаться, что к чему. Но, к сожалению, этого не произошло.

Как только мы вошли в дом, он бросился к телефону и позвонил в «Савой».

— Зря стараетесь, — сказал я, усмехаясь.

Пуаро, как я не раз говорил ему, никогда не знает, что происходит вокруг.

— Она занята в новой пьесе, — продолжал я, — и сейчас наверняка в театре. Еще только половина одиннадцатого.

Но Пуаро не слушал меня. Он предпочел говорить со служащим гостиницы, который явно сообщил ему то же самое, что и я.

— Вот как? В таком случае я хотел бы переговорить с горничной леди Эджвер.

Через несколько минут их соединили.

— Это горничная леди Эджвер? Говорит Пуаро, мосье Эркюль Пуаро. Вы помните меня?

— Прекрасно. Случилось нечто очень важное. Не могли бы вы сейчас ко мне приехать?

— Да, очень важное. Пожалуйста, запишите адрес.

Он повторил адрес дважды и повесил трубку.

— О чем это вы говорили? — спросил я с любопытством. — У вас действительно есть какие-то новые сведения?

— Нет, Гастингс, новые сведения я получу от нее.

— О ком?

— О некой персоне.

— Вы хотите сказать, о Сильвии Уилкинсон?

— Нет, что касается ее, то о ней у меня сведений достаточно. Можно сказать, я знаю о ней все.

— О ком же тогда?

Но Пуаро только одарил меня одной из своих нестерпимо снисходительных улыбок и принялся лихорадочно приводить в порядок комнату.

Горничная приехала через десять минут. Невысокого роста, одетая в черное, она нервничала, не зная, как себя вести.

Пуаро устремился ей навстречу.

— О, вы пришли! Вы очень, очень добры. Пожалуйста, присядьте, мадемуазель… Эллис, если я не ошибаюсь?

— Да, сэр, Эллис.

Она уселась на стул, который придвинул ей Пуаро, и, сложив на коленях руки, взглянула на нас. Ее маленькое, бескровное личико было спокойно, тонкие губы упрямо сжаты.

— Для начала скажите, пожалуйста, мисс Эллис, как давно вы служите у леди Эджвер?

— Три года, сэр.

— Я так и предполагал. Ее дела известны вам хорошо.

Эллис не ответила, выражая всем своим видом неодобрение.

— Я хотел сказать, что вы наверняка знаете, кто ее враги.

Эллис сжала губы еще плотнее.

— Женщины всегда стараются ее чем-нибудь уколоть, сэр. Они чуть ли не все ее ненавидят. Зависть, сэр.

— Значит, женщины ее не любят?

— Нет, сэр. Она слишком красивая. И всегда добивается своего. А в театре все друг другу завидуют.

— Но что касается мужчин?..

По ее лицу скользнула кислая улыбка.

— Ими она вертит, как хочет, сэр, и с этим ничего не поделаешь.

— Согласен, — тоже улыбнулся Пуаро — Но и с ними у нее, по всей видимости, возникают иногда…

Он не договорил и уже другим тоном задал новый вопрос:

— Вы знаете киноактера Брайана Мартина?

— О да, сэр!

— Хорошо?

— Даже очень хорошо, сэр.

— Наверное, я не ошибусь, если скажу, что чуть меньше года назад мистер Брайан Мартин был сильно влюблен в вашу хозяйку.

— По уши, сэр. И уж если вы меня спрашиваете, то я считаю, что он и сейчас в нее влюблен.

— Он надеялся тогда, что она выйдет за него замуж?

— Да, сэр.

— А как она к этому относилась?

— Она думала об этом, сэр. Я считаю, если бы его светлость согласился на развод, она бы за него тогда вышла.

— А потом, я полагаю, на сцене появился герцог Мертонский?

— Да, сэр. Он путешествовал по Штатам. Это была любовь с первого взгляда.

— И надежды Брайана Мартина лопнули, как мыльный пузырь?

Эллис кивнула.

— Мистер Мартин, конечно, зарабатывает очень прилично, — пояснила она, — но герцог, в придачу к деньгам, еще и родом из самой высшей знати. А для ее светлости это очень важно. Если она выйдет за герцога, то будет здесь одной из первых дам.

В голосе Эллис было столько спесивой гордости, что я даже развеселился.

— Стало быть, мистера Мартина она… как это говорится… отшила. И как он это перенес? Плохо?

— Ужасно, сэр.

— Ага!

— Один раз даже грозил ей пистолетом. А какие устраивал сцены! Прямо вспомнить страшно. И пить начал. Я думала, он с ума сойдет.

— Но потом ему стало легче.

— Похоже, что да, сэр. Но он все равно часто приходил. И взгляд у него сделался такой… тяжелый. Я предупреждала ее светлость, но она только смеялась. Уж очень ей лестно чувствовать свою силу, сэр.

— Совершенно с вами согласен, — сказал Пуаро.

— Правда, в последнее время мы его реже стали видеть. Я думаю, это добрый знак. Хорошо бы он совсем успокоился!

— Да уж, — отозвался Пуаро, и что-то в его тоне насторожило горничную.

— Но ведь ей ничего не угрожает, сэр? — встревоженно спросила она.

— Боюсь, что ей угрожает серьезная опасность, — сурово ответил Пуаро, — но она ее сама накликала.

Его рука, которой он постукивал по каминной полке, задела вдруг вазу с цветами, та опрокинулась, и вода из нее залила лицо и волосы Эллис. Пуаро редко бывает неуклюжим, и я подумал, что он, должно быть, очень взволнован. Пуаро был безутешен. Не переставая извиняться, он побежал за полотенцем и осторожно помог горничной вытереться. Затем в руках его мелькнула банкнота, и он, нежно поддерживая горничную за локоть, проводил ее до порога. На прощание он еще раз поблагодарил ее за то, что она согласилась приехать.

— Но сейчас еще не так уж поздно, — сказал он, взглянув на часы. — Вы вернетесь в гостиницу раньше, чем леди Эджвер.

— О, это не имеет значения, сэр. Во-первых, она поехала ужинать после спектакля, а во-вторых, она не требует, чтобы я обязательно ее дожидалась. Когда ей это нужно, она меня предупреждает.

Я предполагал, что на этом наше общение с горничной закончится, но Пуаро неожиданно произнес:

— Простите меня, мадемуазель, но, по-моему, вы хромаете.

— Признаться, у меня побаливают ноги, сэр.

— Мозоли? — понимающе шепнул Пуаро.

Выяснилось, что он прав, и горничная получила много полезных советов от товарища по несчастью.

Наконец она ушла.

— Ну что, Пуаро, что? — спросил я, сгорая от любопытства.

— На сегодняшний вечер — все, мой друг. Завтра утром мы позвоним Джеппу и попросим его зайти. Мы также позвоним мистеру Брайану Мартину. Я думаю, ему есть что нам рассказать. Кроме того, я ему должен и хотел бы завтра расплатиться.

— Вот как?

Я искоса взглянул на него и увидел, что на его лице играет странная улыбка.

— Кого-кого, — воскликнул я, — а Брайана Мартина в убийстве лорда Эджвера заподозрить невозможно! Особенно после того, что мы сейчас узнали. Не мог же он быть влюблен в Сильвию до такой степени! Убить мужа, чтобы она могла выйти замуж за другого, — согласитесь, на это не способен ни один мужчина!

— Какое глубокое и точное суждение!

— Оставьте ваш сарказм, — сказал я с некоторым раздражением, — и покажите лучше, что это вы все время вертите в руках?

— Пенсне дражайшей Эллис, — ответил Пуаро и жестом фокусника поднес его к моим глазам. — Она его оставила у нас.

— Ничего подобного! Когда она уходила, пенсне было у нее на носу.

Пуаро нежно улыбнулся.

— Вы заблуждаетесь, Гастингс. На носу у нее действительно было пенсне, но это пенсне мы не так давно обнаружили в сумочке Карлотты Адамс.

У меня перехватило дыхание.

Глава 29

Пуаро рассказывает

Звонить на следующее утро Джеппу было поручено мне. Голос у него был, прямо скажем, безрадостный.

— Это вы, капитан Гастингс? Ну, что он там еще затеял?

Я передал ему приглашение Пуаро.

— Зайти к вам в одиннадцать? А почему бы и нет? Может, он скажет что-нибудь интересное об убийстве Росса? Честно говоря, я бы от какой-нибудь идейки не отказался. Загадочная история! Ни одной ниточки, ни одного ключа!

— Мне кажется, ему есть чем поделиться, — ответил я. — Уж очень у него довольный вид.

— Чего нельзя сказать обо мне. Ладно, капитан Гастингс, я буду.

Следующий мой звонок был Брайану Мартину. Ему я, следуя инструкции Пуаро, сказал, что Пуаро удалось узнать нечто, наверняка представляющее интерес для мистера Мартина. Когда он спросил меня, что именно, я ответил, что не знаю, поскольку Пуаро ничего мне не рассказывал.

— Хорошо, — отозвался Брайан после долгой паузы. — Я приеду.

И повесил трубку.

Затем Пуаро, к моему удивлению, позвонил Мэри Драйвер и тоже попросил ее приехать. Он был сосредоточен, почти суров, и я воздержался от вопросов.

Первым приехал Брайан Мартин. Он прекрасно выглядел, но, как мне показалось, был несколько скован. Мэри Драйвер появилась почти тотчас же. Она удивилась, увидав его, но и он явно не ожидал встретить ее у нас.

Пуаро предложил им сесть и взглянул на часы.

— Инспектор Джепп сейчас приедет, — сказал он.

— Инспектор Джепп? — резко переспросил Брайан.

— Да, я пригласил и его — неофициально, как друга.

— Понятно.

Брайан погрузился в молчание. Мэри бросила на него быстрый взгляд и отвернулась. Она тоже думала о чем-то своем.

Через минуту в комнату вошел Джепп. Он, по моему мнению, также не ожидал встречи с нашими гостями, но виду не подал и приветствовал Пуаро со своей обычной шутливостью:

— Ну, мосье Пуаро, что все это значит? У вас возникла очередная гениальная идея?

— Ничего гениального, — ласково улыбнулся ему Пуаро. — Я всего-навсего хочу поделиться с вами одной историей — такой простой, что мне стыдно, как это я ее проглядел. Если позволите, я расскажу все по порядку, с самого начала.

Джепп вздохнул и посмотрел на часы.

— Если это займет не больше часа, — сказал он.

— Успокойтесь, друг мой, это займет гораздо меньше времени, — ответил Пуаро. — Насколько я понимаю, вам хотелось бы знать, кто убил лорда Эджвера, кто убил Карлотту Адамс и кто убил Дональда Росса, не так ли?

— Последнее мне действительно хотелось бы знать, — уклончиво ответил Джепп.

— Выслушайте меня, и вы узнаете все. Я буду скромен. («Как бы не так!» — невольно подумал я.) Я не стану ничего скрывать и откровенно, шаг за шагом, расскажу вам, как меня одурачили, как я послушно позволил себя одурачить, как беседа с моим другом Гастингсом и случайное замечание абсолютно незнакомого человека указали мне правильный путь.

Он сделал паузу, прокашлялся и приступил к тому, что я называю «чтением лекции».

— Начну с ужина в «Савое». Леди Эджвер сказала, что хочет переговорить со мной конфиденциально. Ей необходимо было избавиться от мужа. В конце нашей беседы она — на мой взгляд, весьма неосторожно — заявила, что, если будет надо, она сама поедет к лорду Эджверу на такси и убьет его. Это услыхал Брайан Мартин, который вошел тогда в номер леди Эджвер.

Он повернулся к актеру.

— Что скажете? Так это было или нет?

— Это слышали все, — ответил Брайан Мартин. — Уилдберны, Марш, Карлотта — все.

— Согласен, совершенно с вами согласен. Но должен заметить, что у меня не было возможности забыть сказанное леди Эджвер. На следующее утро мистер Брайан Мартин специально приезжал сюда, чтобы напомнить мне об этом.

— Ничего подобного! — вскричал Брайан Мартин. — Я приезжал…

Пуаро жестом остановил его.

— Вы приезжали якобы затем, чтобы рассказать мне небылицу, насквозь лживую историю о том, что за вами якобы следят. Ею даже ребенка невозможно провести! Откуда вы ее выкопали? Из какого-нибудь старого фильма? Девушка, согласием которой вы должны заручиться, человек, которого вы узнали по золотому зубу… Mon ami, кто из молодых людей вставляет себе сейчас золотые зубы, тем более в Америке? Золотые зубы безнадежно устарели! Да и вообще вся история была нелепой! Но, только прикрывшись ею, вы осмелились заговорить о том, ради чего приехали. Вы стали настраивать меня против леди Эджвер, иначе говоря, готовить почву к тому моменту, когда она убьет своего мужа.

— Не понимаю, о чем вы, — прошептал смертельно бледный Брайан.

— Вы ни на минуту не допускаете, что лорд Эджвен согласится на развод, и полагаете, что я поеду к нему на следующий день. Но вам неизвестно, что планы лорда Эджвера изменились. Я еду к нему в то же утро, и он соглашается на развод. У леди Эджвер нет больше повода убивать своего мужа! Более того, он сообщает мне, что известил о своем согласии леди Эджвер письменно. Леди Эджвер тем не менее утверждает, что этого письма она не получала. Следовательно, она лжет, либо ее муж лжет, либо… кто-то перехватил письмо. Кто?

И тогда я задаю себе вопрос, почему мистер Мартин утруждает себя приездом ко мне и распространением небылиц? Что им движет? У меня возникает предположение, мосье, что совсем недавно вы были безумно влюблены в леди Эджвер. Лорд Эджвер говорил, что его жена собиралась выйти замуж за актера. Что ж, так оно, наверное, и было, но затем она передумала. К тому времени, когда приходит письмо лорда Эджвера с согласием на развод, она уже собирается выйти за другого — не за вас! Так что у вас была веская причина, чтобы перехватить это письмо.

— Я никогда…

— Вы получите возможность сказать все, что хотите. А пока не перебивайте меня, пожалуйста.

Итак, как чувствовали себя вы — избалованный идол, ни у кого не встречавший отказа? Думаю, что вас охватила бессильная ярость, стремление причинить леди Эджвер непоправимое зло. И если бы ее обвинили в убийстве — возможно, даже повесили, — вы могли бы считать, что добились своего.

— Боже милостивый! — воскликнул Джепп.

Пуаро повернулся к нему.

— Да-да, у меня возникла именно эта идея. И не случайно. Карлотта Адамс чаще всего виделась с двумя мужчинами: капитаном Маршем и Брайаном Мартином. Из этого вполне можно было сделать вывод, что на розыгрыш ее толкнул Брайан Мартин, богатый человек, для которого десять тысяч долларов не слишком крупная сумма. Мне с самого начала представлялось маловероятным, чтобы мисс Адамс поверила, будто Рональд Марш заплатит ей десять тысяч. Она была в курсе его финансовых затруднений. Брайан Мартин, безусловно, был более подходящей кандидатурой.

— Но я не… послушайте, я никогда… — прохрипел актер.

— Когда пришла телеграмма из Вашингтона с текстом письма мисс Адамс к сестре — о la, lа, я был очень разочарован. Получалось, что я ошибся в своих рассуждениях. Но позднее я сделал открытие. Получив само письмо, я выяснил, что в кем отсутствует одна страница. Значит, «он» совсем необязательно был капитаном Маршем!

К тому же у меня было еще одно доказательство. Арестованный капитан Марш упрямо твердил, что видел, как Брайан Мартин входил в дом лорда Эджвера. Но ему, человеку, обвиненному в убийстве, никто не верил. Кроме того, у мистера Мартина было алиби. Естественно! Это следовало ожидать! Если убийство совершил мистер Мартин, хорошее алиби было ему крайне необходимо! Это алиби подтвердил только один человек — мисс Мэри Драйвер.

— Что вы хотите сказать? — вмешалась мисс Драйвер.

— Ничего, мадемуазель, — улыбаясь, ответил Пуаро, — кроме того, что в тот же день я встретил вас в ресторане, где вы обедали с мистером Мартином, и вы не поленились подойти ко мне и постараться убедить меня в том, что вашей подруге нравился Рональд Марш, а вовсе не Брайан Мартин, в чем я был убежден.

— Ничего подобного! — заявил актер.

— Вы могли не догадываться об этом, мосье, — спокойно возразил ему Пуаро, — но я думаю, что прав я. Именно этим, как ничем другим, объясняется ее неприязнь к леди Эджвер. Она невзлюбила ее из-за вас! Вы ведь рассказывали ей, как с вами обошлась леди Эджвер?

— М-м… да… я… должен был рассказать кому-то, а она мне…

— Сочувствовала. Да, она сочувствовала другим, я это тоже заметил. Итак, что же происходит дальше? Арестовывают Рональда Марша, и у вас гора падает с плеч. Вам не о чем больше беспокоиться. Хотя ваш план и не удался из-за того, что леди Эджвер в последнюю минуту все же поехала на ужин к сэру Монтегю Корнеру, козлом отпущения оказались не вы. Но затем, во время обеда, вы слышите, как Дональд Росс, этот симпатичный, но, в сущности, глуповатый юноша, говорит Гастингсу нечто, доказывающее, что вы все-таки в опасности.

— Нет, нет, нет, — простонал актер. По его лицу градом катился пот. Он смотрел на Пуаро с ужасом. — Честное слово, я ничего не слышал, я ни в чем не замешан…

И тут мы все испытали потрясение.

— Да, это так, — спокойно согласился Пуаро. — Теперь, я надеюсь, вы достаточно наказаны за то, что посмели дурачить меня — Эркюля Пуаро!

Мы дружно охнули, а Пуаро безмятежно продолжал:

— Видите, я показываю вам все свои ошибки. Гастингс знает, что я задавал себе пять вопросов и на три из них легко нашел ответы. Кто перехватил письмо? Наверняка Брайан Мартин. Другой вопрос — что заставило лорда Эджвера радикально изменить свои взгляды и согласиться на развод? Я полагал, что либо он снова хотел жениться, либо стал жертвой шантажа. У лорда Эджвера были своеобразные вкусы. Возможно, кто-то докопался до каких-нибудь фактов его биографии, которые, если и не позволили бы его жене требовать развода по английским законам, грозили бы ему скандалом. Думаю, этим и воспользовалась леди Эджвер. Лорд Эджвер предпочел избежать скандала и уступить. Но он не считал нужным скрывать свою ярость, когда думал, что его никто не видит, — этим и объясняется выражение его лица, которое случайно подметил Гастингс. Это же объясняет и ту поспешность, с которой он сказал: «Во всяком случае, не из-за того, что было в ее письме», — хотя я не успел еще и предположить, что дело как раз в нем.

Оставались два вопроса. Первый: почему в сумочке мисс Адамс оказалось не принадлежавшее ей пенсне? И второй: почему кто-то звонил леди Эджвер в дом сэра Монтегю? Брайана Мартина я с этими вопросами соединить никак не мог и вынужден был прийти к выводу, что либо я заблуждаюсь относительно мистера Мартина, либо задаю не те вопросы. В отчаянии я еще раз очень внимательно перечитал письмо мисс Адамс и кое-что нашел. Да, я нашел кое-что новое!

Смотрите, вот это письмо. Видите, как оторвана страница? Неровно, как это часто бывает. Представьте теперь, что в последнем слове была еще одна буква, «а»…

Понимаете? Да-да, вы правы. Карлотта Адамс написала не «он», а «она». Розыгрыш придумала женщина!

Я составил список всех женщин, которые имели какое-либо отношение к этому делу. Помимо Сильвии Уилкинсон их оказалось четверо: Адела Марш, мисс Кэррол, мисс Драйвер и герцогиня Мертонская.

Из этих четверых меня больше всего интересовала мисс Кэррол. Она носит пенсне, она находилась в ту ночь в доме лорда Эджвера, и она дала неточные показания, стремясь очернить леди Эджвер. Кроме того, она чрезвычайно энергична, собранна и способна на решительный поступок. Повод был мне неясен, но, в конце концов, она работала у лорда Эджвера не один год, и у нее мог быть повод, о котором нам ничего не известно.

Я также не мог исключить из этого списка и мисс Аделу Марш. Она сама призналась мне, что ненавидела отца. Она нервная, импульсивная девушка. Что, если в тот вечер она, очутившись в доме, заколола отца, а затем хладнокровно отправилась в свою комнату за жемчугом? Представляете, в какой она пришла ужас, когда обнаружила в холле горячо любимого кузена, который последовал за ней, вместо того, чтобы оставаться на улице?

Этим легко объяснить ее волнение в последующие дни-, но его так же легко объяснить ее невиновностью и страхом, что убийство все-таки совершил ее кузен. Кроме того, я обратил внимание на одну мелочь. Как вы помните, на золотой шкатулке, найденной у мисс Адамс, стоял инициал Д., а я слышал, как кузен мисс Марш называл ее «Делла». В ноябре прошлого года она еще жила в Париже и могла встретиться там с Карлоттой Адамс.

Вы можете сказать, что нелепо было включить в этот список герцогиню Мертонскую. Но когда она приходила ко мне, я понял, что имею дело с человеком фанатического склада. Для нее вся жизнь сосредоточилась в сыне, и она вполне могла возненавидеть женщину, которая вознамерилась «погубить» его, до такой степени, чтобы организовать против нее заговор.

Теперь мисс Мэри Драйвер…

Он замолчал и посмотрел на Мэри. Она не отвела взгляда.

— Что у вас против меня? — спросила она.

— Ничего, мадемуазель, кроме того, что вы — друг Брайана Мартина и что ваша фамилия начинается с Д.

— Маловато.

— Но это не все. Вы обладаете умом и силой воли, которых хватило бы на то, чтобы совершить преступление. Остальные слабее вас.

Мэри закурила сигарету.

— Продолжайте! — весело сказала она.

— Действительно ли у Брайана Мартина было алиби или нет — вот что меня занимало. Если да, кто тогда вошел в дом, как утверждает Рональд Марш? И тут я вспомнил, что дворецкий лорда Эджвера очень похож на мистера Мартина. Его-то и видел капитан Марш. Я подумал, что, возможно, дело обстояло так: дворецкий обнаруживает, что его хозяин убит. На столе у него он находит конверт с французскими банкнотами на сумму, соответствующую ста фунтам. Он забирает деньги, выскальзывает из дома, оставляет их на хранение какому-нибудь дружку и возвращается назад, открыв дверь ключом лорда Эджвера. На следующий день труп обнаруживает служанка. Дворецкий считает, что ему ничто не грозит, поскольку убежден, что хозяина убила леди Эджвер, а деньги его дружок наверняка поменял на фунты еще до того, как их пропажа была обнаружена. Однако, когда выясняется, что у леди Эджвер алиби и Скотленд-Ярд начинает интересоваться его биографией, он предпочитает исчезнуть.

Джепп одобрительно кивнул.

— Но что касается пенсне, ясности у меня по-прежнему не было. Если его владелицей была мисс Кэррол, то тогда все сходилось. Она могла перехватить письмо, а обсуждая детали розыгрыша с Карлоттой Адамс или встретившись с ней в вечер убийства, могла случайно или в волнении обронить пенсне, а та могла его подобрать.

Но пенсне, как я выяснил, не принадлежало мисс Кэррол. Мы с Гастингсом возвращались домой, я был расстроен неудачей и пытался привести в порядок свои мысли. И вот тогда случилось чудо.

Сначала Гастингс стал вспоминать происшедшее в определенной последовательности. Он обратил мое внимание на то, что Дональд Росс, один из тринадцати ужинавших у сэра Монтегю гостей, встал из-за стола первым. Я был слишком занят своими размышлениями и не обратил на слова Гастингса особого внимания, хотя и отметил механически, что, строго говоря, первой из-за стола поднялась леди Эджвер, которую позвали к телефону. Росс же встал первым из-за стола, когда окончился ужин. Подумав о леди Эджвер, я вспомнил детскую загадку, которая, как мне казалось, понравилась бы леди Эджвер — это был ее уровень. В шутку я загадал ее Гастингсу, но ему, как и королеве Виктории[227], было не смешно. Потом я стал думать, кто бы мог рассказать мне об отношениях Брайана Мартина и Сильвии Уилкинсон. От нее я бы, разумеется, ничего не узнал. И тут, когда мы переходили дорогу, оказавшийся рядом прохожий сказал простую фразу.

Он сказал своей спутнице, что кто-то там должен был «сразу же расспросить Эллис». И мне все стало ясно.

Он оглядел нас.

— Да-да, пенсне, телефонный звонок, низенькая дама, забравшая шкатулку из парижского магазина. Ну конечно же Эллис, горничная мисс Уилкинсон. Я быстро сложил в уме все остальное: свечи — тусклое освещение — миссис Ван Дузен — и я понял!

Глава 30 Как это было

Пуаро снова оглядел нас.

— Итак, друзья, — тихо сказал он, — позвольте мне рассказать вам, что же на самом деле произошло в ту ночь.

Карлотта Адамс уходит из дома в семь часов. Она садится в такси и едет в «Пикадилли Палас».

— Что? — вырвалось у меня.

— В «Пикадилли Палас». Несколькими часами раньше она, назвавшись миссис Ван Дузен, сняла там номер. На ней очки с толстыми стеклами, которые, как мы все знаем, сильно меняют внешность. Как я сказал, она снимает номер и говорит, что едет вечерним поездом к пароходу в Ливерпуль и что багаж ее уже ушел. В восемь тридцать в гостиницу прибывает леди Эджвер. Ее проводят в номер «миссис Ван Дузен», где они меняются платьями, и Карлотта Адамс — а не леди Эджвер! — в светлом парике, платье из белой тафты и горностаевой накидке отбывает в Чизвик. Да-да, это возможно! Я был в доме сэра Монтегю вечером. Обеденный стол освещается только свечами, лампы притушены, Сильвию Уилкинсон никто близко не знает. Все видят золотые кудри, слышат знаменитый голос… О, это было совсем нетрудно! А если бы затея не удалась и кто-нибудь заметил бы «подмену» — что ж, это леди Эджвер тоже предусмотрела. Надев темный парик, пенсне и платье Карлотты, она берет портфель, платит по счету, садится в такси и едет на Юстонский вокзал. В туалете она снимает парик и сдает портфель в камеру хранения.

Прежде чем отправиться на Риджент-гейт, она звонит в Чизвик и просит позвать к телефону леди Эджвер. Так они договорились с Карлоттой. Если все в порядке и «подмену» не обнаружили, Карлотта должна просто сказать: «Да, это леди Эджвер». Стоит ли говорить, что мисс Адамс ни о чем не подозревала. Слова эти для Сильвии Уилкинсон означали, что ее путь свободен. Услыхав их, она едет на Риджент-гейт. Там она сообщает дворецкому свое имя, проходит в библиотеку и совершает первое убийство. Разумеется, ей неизвестно, что с лестничной площадки ее видит мисс Кэррол. Она полагает, что единственным обвинением против нее станут показания дворецкого (который, как вы помните, никогда не видел ее, и к тому же на ней шляпа, закрывающая часть лица), 2 они будут опровергнуты показаниями двенадцати известных, имеющих вес в обществе людей.

Выйдя из дома, она возвращается на Юстонский вокзал, забирает портфель и снова превращается в шатенку. Теперь ей нужно скоротать время до возвращения Карлотты Адамс из Чизвика. Они договорились встретиться в определенное время. Леди Эджвер отправляется в «Корнер-хаус», сидит там, поглядывая на часы, поскольку время тянется медленно, и готовится ко второму убийству. Она кладет в сумочку Карлотты, которую та тоже отдала ей, золотую шкатулку, изготовленную в Париже. Возможно, она находит письмо Карлотты к сестре именно тогда. Возможно, это произошло раньше. Как бы то ни было, она видит на конверте адрес, и у нее возникают подозрения. Она вскрывает конверт и убеждается, что ее подозрения оправданны.

Возможно, первое ее побуждение — уничтожить письмо. Но почти сразу же она понимает, что может распорядиться им значительно лучше. Если оторвать у письма одну страницу, то оно читается как обвинение против Рональда Марша, человека, у которого был веский повод желать смерти лорда Эджвера. Даже если бы у Рональда было неоспоримое алиби, письмо все равно оставалось бы обвинением против мужчины — для этого нужно было оторвать всего одну букву в слове «она». Она так и поступает, затем кладет письмо обратно в конверт и прячет его в сумочку.

Наконец ей пора уходить, и она направляется к «Савою». Как только она видит, что к гостинице подъезжает ее машина, в которой сидит Карлотта Адамс, она ускоряет шаг, входит в вестибюль одновременно с Карлоттой и поднимается по лестнице наверх. Она скромно одета, и ее вряд ли кто замечает.

Наверху она проходит в свой номер, куда только что вошла и Карлотта. Горничная спит у себя. Они снова меняются платьями, и тут, наверное, леди Эджвер предлагает Карлотте Адамс бокал вина — чтобы отметить удавшуюся шутку. В бокале — веронал. Она поздравляет свою жертву и обещает прислать ей чек завтра утром. Карлотта Адамс отправляется домой. Ей очень хочется спать. Она пытается позвонить кому-то — возможно, мистеру Мартину или капитану Маршу, поскольку у них обоих номера телефонов «Виктория», но не в состоянии этого сделать. Она слишком устала. Веронал делает свое дело. Она ложится спать — чтобы никогда не проснуться. Второе преступление тоже совершается как задумано.

Теперь что касается третьего преступления. Миссис Уилдберн дает обед. Сэр Монтегю Корнер упоминает о разговоре, который у него был с леди Эджвер в тот вечер, когда произошло убийство. Казалось бы, ничего особенного. Но Немезида[228] уже занесла карающий меч над головой леди Эджвер. Говоря о вышедшей в Париже книге, кто-то упоминает Сафо, а для нее «Сафо» — всего лишь название модных духов, о чем она и оповещает присутствующих.

Но напротив нее сидит молодой человек, бывший на ужине в Чизвике и слышавший, как «леди Эджвер» беседовала с сэром Монтегю о греческой литературе. Карлотта Адамс была образованной, начитанной девушкой. Молодой человек в недоумении смотрит на леди Эджвер и вдруг понимает, что перед ним — другая женщин а. Он потрясен. Он не знает, что и думать. Ему необходимо посоветоваться. Он вспоминает обо мне и обращается к Гастингсу.

Их разговор слышит леди Эджвер. Она достаточно умна и сообразительна, чтобы понять, что она каким-то образом выдала себя. Зная, что раньше пяти я домой не вернусь, она без двадцати пять приезжает к Россу. Он очень удивлен, но не испуган. Молодой, полный сил мужчина не боится женщины. Он проводит ее в столовую. Она сплетает какую-нибудь историю. Возможно, падает на колени или бросается ему на шею. А затем наносит удар — быстро и точно, как прежде. Наверное, он даже не успел вскрикнуть. И тоже умолк навеки.

Мы потрясенно молчали. Наконец Джепп хрипло спросил:

— Так значит… их всех убила она?

Пуаро кивнул.

— Но почему, если он был согласен на развод?!

— Да потому, что герцог Мертонский — один из столпов английского католицизма. Он ни за что на свете не женился бы на женщине, муж которой жив. Он тоже человек фанатического склада. Она могла бы выйти за него, только если бы осталась вдовой. Я не сомневаюсь, что она, так или иначе, пыталась повлиять на него в отношении развода, но у нее ничего не вышло.

— Зачем же тогда она послала к лорду Эджверу вас?

— Ah, parbleu![229] — Голос Пуаро задрожал от ярости, и даже его безупречный английский претерпел изменения — Так меня задурачить! Сделать меня свидетелем, что у нее не было повода для убийства! Да, у нее хватило наглости превратить меня, Эркюля Пуаро, в свое послушное оружие! Ма foi[230], ей это удалось. О, этот странный ум, детский и изощренный одновременно! Она хорошая актриса. Она превосходно сыграла удивление, когда я сообщил ей, что ее муж писал, что согласен на развод. Было ли ей хоть немного жаль кого-нибудь из своих жертв? Могу поклясться, что нет!

— Я говорил вам, какая она! — закричал Брайан Мартин. — Я предупреждал вас! Я знал, что она задумала его убить, я это чувствовал! И я боялся, что ей это сойдет с рук. Она умная! Она хитрая, умная дура! Да, я хотел, чтобы ее поймали! Я хотел, чтобы ее повесили!

Его лицо побагровело, дыхание осеклось.

— Ну-ну-ну, — сказала, взяв его за руку, Мэри Драйвер. У нее был голос няни, успокаивающей ребенка.

— А как насчет шкатулки с инициалом Д. и прочим? — спросил Джепп.

— Она заказала ее письмом и послала за ней в Париж свою горничную Эллис. Разумеется, Эллис всего лишь забрала шкатулку и расплатилась. Что внутри, она не знала. Кроме того, леди Эджвер позаимствовала у Эллис ее пенсне, которое помогло ей изменить внешность. Она случайно оставила его в сумочке Карлотты Адамс — это была ее единственная ошибка.

И все это я понял, когда переходил дорогу. Конечно, я остановился! Водитель автобуса был крайне невежлив, ну да Бог с ним. Эллис! Пенсне Эллис! Эллис, забирающая шкатулку из магазина! Эллис, а следовательно, Сильвия Уилкинсон. Возможно, она позаимствовала у Эллис не только пенсне, но и еще кое-что…

— Что именно?

— Педикюрный ножичек для срезания мозолей…

Я поежился.

Новую томительную паузу прервал Джепп.

— Мосье Пуаро, это правда? — спросил он с надеждой в голосе.

— Правда, mon ami.

Затем голос подал Брайан Мартин, и в этих словах, по моему мнению, отразился он весь.

— Послушайте, — брюзгливо произнес он, — но при чем здесь я? Меня-то вы зачем сюда вызвали? Чтобы испугать до смерти?

— Чтобы наказать вас за дерзость, мосье, — холодно ответил Пуаро. — Как вы посмели затевать глупые игры с Эркюлем Пуаро?!

И тут раздался смех. Мэри Драйвер хохотала от души.

— Так тебе и надо, Брайан! — сказала она, отсмеявшись, и повернулась к моему другу. — Не мог выразить, до чего я рада, что это не Ронни Марш! Он мне всегда нравился. И я счастлива — да, счастлива, что вы нашли человека, который ответит за смерть Карлотты! Что же касается Брайана, то… видите ли, мосье Пуаро, я собираюсь за него замуж. И если он надеется, что сможет жениться и разводиться каждые два-три года, как это принято в Голливуде, то совершает самую большую ошибку в своей жизни. Он женится на мне раз и навсегда.

Пуаро взглянул на ее решительно вскинутый подбородок, на пламенеющие волосы и вздохнул.

— Не удивлюсь, если все будет так, как вы сказали, мадемуазель. Я уже говорил, вы способны на многое. Даже на то, чтобы приручить кинозвезду.

Глава 31

Человеческий документ

Через день или два после описываемых событий мне пришлось срочно выехать в Аргентину, поэтому о суде над Сильвией Уилкинсон и о вынесенном ей смертном приговоре я узнал из газет. К моему удивлению, она вовсе не пыталась защищаться и сникла, как только ей предъявили обвинение, основанное на выводах Пуаро. Пока она могла гордиться своей хитростью и играть избранную роль, она не теряла хладнокровия, но, когда ее разоблачили, она испугалась как ребенок, и туг уже было не до игры. На первом же допросе она призналась во всем.

Как я уже говорил, в последний раз я видел ее на обеде у миссис Уилдберн. Но когда я вспоминаю о ней, то всегда вижу, как она примеряет траур перед зеркалом в «Савое» с серьезным, отрешенным лицом. Я уверен, что в тот момент она не играла, а вела себя абсолютно естественно. Ее план удался, и ей больше не о чем было беспокоиться. Кроме того, я уверен, что ни одну из трех своих жертв ей не было жаль.

В заключение привожу здесь документ, который она распорядилась передать Пуаро после ее смерти. Он как нельзя лучше характеризует эту очаровательную, но совершенно бессовестную женщину.

«Дорогой мосье Пуаро! Я долго думала и решила написать вам, потому что знаю, что вы иногда пишете рассказы о делах, которые расследуете. Наверное, у вас никогда не было документа, написанного героем вашего рассказа. К тому же я хочу, чтобы как можно больше людей знало, как я это сделала. Я до сих пор считаю, что придумала все очень хорошо. Если бы не вы, все получилось бы, как я хотела. Я, конечно, сердита на вас, но вы ведь тоже старались, как и я, так что тут ничего не поделаешь. Надеюсь, что вы покажете это письмо всем-всем! Обещаете? Я хочу, чтобы меня помнили. Если говорить откровенно, без притворства, то таких, как я, больше нет. Тут все так считают.

Все началось в Америке, когда я познакомилась с Мертоном. Я сразу поняла, что он женится на мне, только если я буду вдовой. К сожалению, у него какое-то допотопное отношение к разводу. Я пыталась его переубедить, но у меня это не получилось, к тому же я боялась особенно на него давить, он ведь со странностями.

Скоро мне стало ясно, что моему мужу надо умереть, но я не знала, как это устроить. В Штатах с этим намного легче, но он-то жил здесь! Чего я только не придумывала, но все было не то! И как раз тогда я пошла смотреть выступление Карлотты Адамс. У меня сразу возникла эта идея. С ее помощью я могла получить алиби! В тот же вечер я познакомилась и с вами, и подумала, что было бы очень здорово послать вас к Эджверу насчет развода. Я нарочно говорила, что убью его, потому что давно заметила: когда человек говорит правду, но уж как-нибудь очень по-глупому, никто ему не верит. Я это часто проделывала, когда подписывала контракты. Да и вообще казаться глупее, чем ты есть на самом деле, довольно выгодно. Когда мы встретились с Карлоттой Адамс во второй раз, я предложила ей разыграть моих друзей, и она сразу согласилась. Я сказала, что если она пойдет вместо меня в гости и никто ничего не заметит, я заплачу ей десять тысяч долларов. Она была в восторге и даже подкинула мне несколько идей — например, что нам лучше поменяться платьями. Но мы не могли сделать это у меня в номере из-за Эллис, а у нее дома — из-за ее горничной. Она, конечно, не понимала, почему, а объяснить я ей не могла, поэтому просто сказала „нет“. Наверное, она считала, что это глупо с моей стороны, но согласилась, и мы договорились снять номер в „Пикадилли Палас“. Я взяла у Эллис ее пенсне.

Конечно, я быстро поняла, что от Карлотты тоже нужно будет избавиться. С одной стороны, мне было ее жаль, но с другой стороны, эти ее „имитации“ были слишком дерзкими. Если бы „моя“ мне не была нужна, я была бы ею очень недовольна. Веронал у меня был, потому что я его иногда принимала, так что с этим проблем не возникло. К тому же мне в голову пришла очень интересная мысль. Я решила, что будет лучше, если все будут думать, что она пила веронал все время. Здорово, правда? На следующий день я обедала в „Ритце“ и на их бумаге написала письмо в парижский магазин, где мне делали как-то золотую шкатулку, и заказала такую же с инициалами Карлотты Адамс и надписью. Я подумала, что если поставить какой-нибудь инициал и написать, например, „Париж, ноябрь“, то это всех еще больше запутает. Эллис съездила в Париж и забрала шкатулку. Зачем мне эта вещица, она конечно не знала.

В тот вечер все шло так, как я задумала. Еще раньше, когда Эллис была в Париже, я взяла из ее педикюрного набора маленький ножичек. Она ничего не заметила, потому что после я положила его назад. Один доктор из Сан-Франциско показал мне в свое время, куда его надо воткнуть. Он говорил о спинномозговых и мозговых пункциях и сказал, что нужно быть очень осторожным, потому что иначе можно попасть в продолговатый мозг, где сосредоточены важные нервные центры, а это вызовет мгновенную смерть. Я заставила его несколько раз показать мне это место, — так, на всякий случай, вдруг когда-нибудь пригодится. Ему я сказала, что мне это нужно для съемок.

Со стороны Карлотты Адамс было очень непорядочно писать о нашем уговоре сестре. Она обещала, что никому не расскажет.

Но зато как гениально я сообразила оторвать страницу, да еще с „а“ в придачу! Честно говоря, этим я горжусь больше, чем всем остальным. Все всегда считали меня глупой, но такое может придумать только очень умный человек, правда ведь?

Я все продумала правильно, и, когда пришел тот человек из Скотленд-Ярда, я повела себя ровно так, как планировала, и осталась собой довольна. Я даже была готова к тому, что он меня арестует, но не боялась; я же знала, что мне ничто не угрожает, все гости сэра Монтегю подтвердили бы, что я была с ними. А узнать, что вместо меня там была Карлотта, не мог никто. Так я считала.

После этого мне стало так хорошо, так легко! Удача была на моей стороне, и я чувствовала, что все кончится замечательно. Старая герцогиня по-прежнему не желала меня видеть, но Мертон был ужасно мил. Он собирался жениться на мне, как только пройдут несколько месяцев траура, и ни о чем не догадывался.

Не знаю, была ли я еще когда-нибудь так счастлива, как в те дни. А уж когда арестовали племянника Эджвера, я и вовсе успокоилась и очень гордилась тем, что вырвала ту страницу из письма Карлотты Адамс.

С Дональдом Россом мне просто не повезло. Я и теперь не совсем понимаю, что его так взволновало. Пусть „Сафо“ не только духи, но и какая-то женщина (что за имя, кстати!) — ну так что из этого?

Вы, наверное, сами знаете, что, когда удача от вас отворачивается, бороться с этим бесполезно. Хотя с Дональдом Россом все тоже прошло гладко. А ведь я должна была торопиться, и у меня было не так уж много времени все как следует обдумать. Я даже не успела сделать себе алиби!

Эллис, конечно, рассказала мне, что вы посылали за ней, но я решила, что она была вам нужна из-за Брайана Мартина. Откуда мне было знать, что у вас на уме? Вы не спрашивали ее ни о Париже, ни о шкатулке. Наверное, вы понимали, что, если она повторит это мне, я догадаюсь, к чему вы клоните. А так меня просто застали врасплох. Я не могла в это поверить! Не представляю, как вам удалось все узнать.

Но я чувствовала, что все пропало. Когда удача отворачивается от тебя, тут уж ничего не поделаешь. Мне ведь просто не повезло, правда? Неужели вам совсем меня не жалко? Я всего лишь хотела быть счастливой. И потом, если бы не я, вы не шмели бы к этому делу никакого отношения. Откуда мне было знать, что вы такой умный? Вы совсем не кажетесь умным.

Вы удивитесь, но моя красота совершенно не пострадала. Несмотря на этот ужасный суд и все мерзости, которые тот человек, который сидел напротив, говорил про меня.

Я побледнела и похудела, но мне это идет. Тут все говорят, что я очень храбрая. Сейчас, по-моему, перестали вешать на площади? Жаль.

Я уверена, что таких убийц, как я, еще никогда не было.

Наверное, мне пора с вами попрощаться. Это очень странно. Мне кажется, я чего-то не понимаю. Завтра ко мне придет священник.

Простившая вас (потому что я должна прощать своих врагов, правда?)

Сильвия Уилкинсон.

Р. S. Как вы думаете, мою статую выставят в Музее мадам Тюссо?[231]»

БИБЛИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА

«Убийство в проходном дворе»

В 30-е годы Агатой Кристи был написан рассказ «Тайна Маркет-Бейсин». Его сюжет после основательной переработки был положен в основу приведенной повести.

Впервые опубликована в Англии в 1931 г. В 1937 г. вышла совместно с тремя другими в сборнике с одноименным названием.

Существует несколько переводов на русский язык. Перевод И. Гуровой выполнен специально для настоящего издания и публикуется впервые.

«Загадка Ситтафорда»

Роман представляет собой образец классического детектива с социальным содержанием. Как и во многих других произведениях писательницы, на его страницах действует одна из агатовских проницательных старых дам — мисс Персехаус. Роман не относится к лучшим произведениям Агаты Кристи, тем не менее благодаря мастерски закрученной интриге, живости и увлекательности повествования он имеет устойчивый успех читателя.

Вышел в Англии в 1931 г., в США в 1932 г.

Перевод Л. Девель впервые опубликован в сборнике: Агата Кристи. Загадка Ситтафорда: Лениздат, 1986. С тех пор роман многократно переиздавался. Для собрания сочинении перевод выправлен и заново отредактирован.

«Загадка Эндхауза»

В «Автобиографии» Агата Кристи признается, что совершенно не помнит обстоятельства, при которых был написан этот роман, и явно не склонна относить его к числу своих лучших произведений. И все же многие критики (в том числе Джулиан Симонс) дали роману высокую оценку, а некоторые даже считают его одним из лучших в ее творчестве. Любопытно отметить любовное отношение героини, Ник Бакли, к своему дому — качество, отличающее и Агату Кристи. В дальнейшем роман был переделан Арнольдом Ридли в пьесу.

Впервые вышел в Англии в 1932 г.

На русский язык переведен Е. Коротковой и опубликован в сборнике: «Зарубежный детектив»: Молодая гвардия, 1965 г. К настоящему изданию перевод выправлен и заново отредактирован.

«Смерть лорда Эджвера»

Идея этого романа родилась у Агаты Кристи после посещения концерта известной в те годы артистки Рут Дрейпер, превосходно владевшей искусством перевоплощения.

Большая часть романа была написана в Ниневии, где писательница находилась с мужем, археологом по профессии. Раскопки велись под руководством доктора Кэмпбелл-Томсона, которому и посвящен роман. Роберт Барнард охарактеризовал сюжет как умный и необычный. Сама Агата Кристи считала, что Пуаро хорошо проявил себя в этом деле — не без помощи капитана Гастингса.

Роман вышел почти одновременно в Англии и США (1933 г.).

На русский язык переводился неоднократно. Приведенный перевод А. Бураковской впервые опубликован в сборнике: «Убийца, ваш выход»: Известия, журн. Театр, 1990 г. В собрании сочинений текст перевода дается по этому изданию.

А. Астапенков

Примечания

1

Пенни — бронзовая монетка, равная 1/240 фунта стерлингов.

2

Отлично (фр.).

3

Фокс Гай — участник порохового заговора. Задержан при попытке взорвать парламент, казнен 5 ноября 1605 года. В годовщину его казни в Англии устраивают потешные шествия, на которых сжигают его чучело.

4

Шутихи — фейерверочные ракеты, оставляющие зигзагообразный огненный след.

5

Мой дорогой! (фр.).

6

Да, это я (фр.).

7

Римские свечи — разновидность фейерверочных ракет.

8

Эркер — часть внутреннего объема здания, вынесенная за пределы наружной стены.

9

Очень глупо (фр.).

10

Бювар — настольная папка для писчей или промокательной бумаги, конвертов.

11

Прошу прощения (фр.).

12

Борнео — остров Малайского архипелага. Большая масть в составе Индонезии.

13

Ну (фр.).

14

Вовсе нет (фр.).

15

Временное жилище (фр.).

16

Ахиллес — греческий герой, участвующий в осаде Трои. Персонаж поэмы Гомера «Илиада».

17

Мой друг (фр.).

18

Глупо! (фр.).

19

Ватсон — один из главных персонажей знаменитого детективного цикла о сыщике-любителе Шерлоке Холмсе, написанного английским писателем А. Конан Дойлом.

20

Мой бедный (фр.).

21

Омлет с шампиньонами, рагу из телятины, зеленый горошек по-французски… ромовая баба (фр.).

22

Бунгало — небольшой дом на одну семью.

23

Дартмур — холмисто-болотистая местность на юго-западе Англии в графстве Девоншир.

24

Гинея — денежная единица, равная 21 шиллингу. Применялась до 1971 года. До 1813 года монета в одну гинею чеканилась из золота, привозимого из Гвинеи, откуда название.

25

Акростих — стихотворение, в котором начальные буквы каждой строки, читаемые сверху вниз, образуют какое-либо слово или фразу.

26

Общество для исследования психических явлений. Основано в 1882 году, существует поныне.

27

Доходящее до пола двустворчатое окно.

28

Пикули — овощи, маринованные в уксусе с пряностями.

29

Имеется в виду Индийское национальное восстание 1857–1859 гг., с большой жестокостью подавленное англичанами.

30

Англо-бурская война 1899–1902 гг., в результате которой впоследствии образовалось государство Южно-Африканский Союз.

31

Сметливость (фр.).

32

До свидания (фр.).

33

В Англии и США следствие в отношении трупа в случае насильственной или при необъяснимых обстоятельствах смерти. Проводится как судебное разбирательство, обычно с присяжными заседателями, коронером — специальным должностным лицом местного самоуправления. Выносит вердикт либо о прекращении дела, либо о предании суду обвиняемого.

34

Артур Конан Дойл (1859–1930) — английский писатель, прославившийся своими новеллами и повестями о сыщике-любителе Шерлоке Хочмсе. В последние годы жизни увлекался спиритизмом. Оливер Лодж (1851–1940) — английский физик, в своих трудах допускавший идеалистические, близкие к махизму теории.

35

«Ф.У.Вулворт» — английский филиал американской торговой компании; владеет однотипными универсальными магазинами во многих городах Англии; специализируется на продаже дешевых товаров. Шестипенсовик — серийная дешевая книжка детективов в конце 1920-х годов.

36

Британский музей — один из самых старых и крупных музеев мира. Включает в себя Музей археологии и этнографии, библиотеку, собрание гравюр и рисунков и Музей естественной истории. Обладает бесчисленными памятниками мировой культуры, вывезенными англичанами из различных стран.

37

Веллингтоны (от герцога Веллингтона) — высокие кожаные сапоги для верховой езды, спереди прикрывающие колено. Теперь чаще (также и здесь) резиновые сапоги с голенищем ниже колена.

38

Кейптауна.

39

Известная английская поговорка гласит. «Мой дом — моя крепость».

40

Бродмур— название уголовной тюрьмы.

41

Медиум — посредник между миром «духов» и людьми, через которого передаются сообщения умерших.

42

Здесь, вероятно, имеется в виду Карл II (1630–1685), в лице которого была восстановлена упраздненная английской буржуазной революцией королевская власть и династия Стюартов.

43

Повод (фр.).

44

Здесь — экскурсионный автомобиль.

45

Флит-стрит — улица в Лондоне, на которой находится большинство редакций крупных газет. Здесь — обозначение группы репортеров.

46

Королева Беренгария— персонаж романа Вальтера Скотта «Талисман».

47

Королевский адвокат — высшее адвокатское звание, присваивается королевской грамотой по рекомендации лорда-канцлера.

48

Крона — монета достоинством пять шиллингов.

49

Булайз — буквально «бычий глаз» — название широко распространенных тогда в Англии круглых, часто полосатых леденцов.

50

Ярд — единица длины, равная 0,9144 м.

51

Двадцать один год — это возраст совершеннолетия в Англии до 1970 года, теперь — восемнадцать лет.

52

Твидлди и Твидлдам — комические персонажи из книги Л. Кэрролла «Алиса в Зазеркалье». Толстяки, сражающиеся друг с другом по ничтожным поводам.

53

Первая мировая война.

54

Паддингтон — вокзал в западной части Лондона.

55

Скрипичный шпон — тонкие листы древесины: ели, пихты, кедра, используемые для изготовления дек струнных инструментов.

56

Роман английской писательницы Джейн Остен (1775–1817).

57

Сомерсет-хаус — большое здание в Лондоне на берегу реки Темзы, в котором размещаются различные государственные учреждения.

58

Ривьера — полоса франко-итальянского побережья Средиземного моря.

59

Филлпотс Иден (1862–1960) — английский писатель, прославившийся своими дортмурскими романами.

60

Корнуолл — полуостров на юго-западе Англии.

61

Мой друг (фр.).

62

Уимблдон — место спортивных соревнований.

63

Космополит — человек, отрицающий государственный и национальный суверенитет (гражданин мира).

64

В самом деле (фр.),

65

Здесь, здесь, здесь (фр.).

66

Мигрень (фр.).

67

Нежные чувства (фр.).

68

Погодите. Это меня забавляет (фр.).

69

Молодость (фр.).

70

Мой дорогой (фр.).

71

Ну да! (фр.).

72

Не повезло (фр.).

73

Ну что ж! (фр.).

74

Ну, каково! (фр.).

75

Черт побери! (фр.).

76

Дьявол (англ.).

77

Вернемся к нашей теме (фр.).

78

Не правда ли? (фр.).

79

Ладно (фр.).

80

Вот как (фр.).

81

Хорошо (фр.).

82

Регата — соревнования из серии гонок на гребных и парусных лодках.

83

Разумеется (фр.).

84

Посмотрим (фр.).

85

Что вы сказали? (фр.).

86

До свидания (фр.).

87

Вот как! Это становится интересным (фр.).

88

Не к месту (фр.).

89

Это очень просто (фр.).

90

Мило, не так ли! (фр.).

91

Действующих лиц (лат.).

92

Этой малютки (фр.).

93

Я непрестанно задаю себе этот вопрос. В чем же здесь дело? (фр.).

94

С огоньком (фр.).

95

Бестактен (фр.).

96

А вы насмешник! (фр.).

97

Эдуард VII (1841–1910) — король Великобритании.

98

Вот что нам нужно (фр.).

99

Восклицание австралийцев, соответствующее русскому «эй-эй!»

100

Здравствуйте (фр.).

101

Дитя мое (фр.).

102

Вот именно (фр.).

103

Бедное дитя (фр.).

104

Вашингтон Джордж (1732–1799) — первый президент США.

105

Туалете (фр.).

106

Буквально: мотылек, название легкого двухместного самолета (англ.).

107

Целебный настой из трав (фр.).

108

Насморк (фр.).

109

Воспаление легких (фр.).

110

Фейерверки (фр.).

111

Боже мой! (фр.).

112

Петарда — старинный разрывной снаряд в виде металлического сосуда, наполненного порохом (фр.).

113

Спасибо, мой друг, спасибо! (фр.).

114

Ну, а другие… (фр.).

115

Ну вот (фр.).

116

Убийство из ревности (фр.).

117

Черт возьми! (фр.).

118

Любезны (фр.).

119

Это гораздо труднее! (фр.).

120

Погодите (фр.).

121

Чего хочет женщина, того хочет Бог (фр.).

122

Доброго Господа Бога (фр.).

123

Ремесло (фр.).

124

Ну, теперь все в порядке (фр.).

125

Викторианская эпоха (1837–1901) — период правления английской королевы Виктории— отличалась строгостью нравов, чопорностью.

126

Послушайте (фр.).

127

Довольно (фр.).

128

Мне кажется (фр.).

129

Он совершенно прав, этот милейший мосье Крофт (фр.).

130

Как? (фр.).

131

Ну вот (фр.).

132

Завтрак (фр.).

133

Пятясь (фр.).

134

Итак (фр.).

135

Между нами (фр.).

136

Бесполезно! (фр.).

137

Эта девушка… (фр.).

138

В путь (фр.).

139

Прекрасно (фр.).

140

Либидо — половое влечение (в сексологии).

141

Стильтон — сорт сыра.

142

Черт! (фр.).

143

О! Это неслыханно! (фр.).

144

Бедная малютка! (фр.).

145

Уоллес Эдгар (1875–1932) — популярный в 20—30-е гг. английский писатель, автор детективных романов.

146

Дьявол! (фр.).

147

Превосходно, лучше некуда (фр.).

148

Гениально (фр.).

149

Разумеется (фр.).

150

Ну, как дела, мой друг? (фр.).

151

Вовсе нет (фр.).

152

Вот и хорошо! (фр.).

153

Прекрасно. Благодарю вас (фр.).

154

Конечно (фр.).

155

Вымышленное лицо, на которое то и дело ссылается сиделка Сара Гэмп (персонаж романа Ч. Диккенса «Жизнь и приключения Мартина Чезлвита»), стремясь придать себе больше веса в глазах собеседника.

156

Помилуйте, мадам! (фр.).

157

Черт! (фр.).

158

Просто удивительно! (фр.).

159

Скетч — короткая пьеса для двух (реже трех) исполнителей.

160

Красавица (фр.).

161

Мой друг (фр.).

162

Да-да, это так (фр.).

163

Как? (фр.).

164

Жанр (фр.).

165

Такое ремесло (фр.).

166

«Мэйфлауэр» — буквально «Майский цветок» — корабль, на котором прибыли первые переселенцы в Новую Англию.

167

Итак (фр.).

168

Почему бы нет? (фр.).

169

То есть (фр.).

170

Продолжайте (фр.).

171

А, прекрасно! (фр.).

172

Гермес — в греческой мифологии бог торговли и прибыли, покровитель пастухов и путников, вестник богов.

173

Аполлон — в греческой мифологии бог целитель и прорицатель, покровитель искусств.

174

Пустяк (фр.).

175

Самолюбие (фр.).

176

Сент-Джеймский парк — пейзажный парк в центре Лондона.

177

Ну да (фр.).

178

Но продолжайте (фр.).

179

Имеется в виду главная героиня одноименной оперы Бизе.

180

Это уже слишком! (фр.).

181

Веронал — сильнодействующее снотворное средство.

182

Я дал клятву (фр.).

183

Вы совершенно правы (фр.).

184

Несомненно (фр.).

185

Лао-Дзы — древнекитайский философ, согласно преданиям живший в VI–V вв. до н. э.

186

Пекинес — порода мелких собачек, попавших в Европу из Китая во второй половине XIX в. До этого разводились только при дворе китайского императора.

187

Мольер Жан-Батист (1622–1673) — французский драматург-комедиограф.

188

Ателье мод (фр.).

189

В самом деле? (фр.).

190

Ковент-Гарден — королевский оперный театр.

191

И все же (фр.).

192

Не правда ли? (фр.).

193

Полный поворот (фр.).

194

Маленький омлет, хорошо? (фр.).

195

Нет, это не так (фр.).

196

Милый (фр.).

197

Я задаю себе вопросы (фр.).

198

Немного резвым (фр.).

199

Хорошо (фр.).

200

Импрессионизм — направление в искусстве последней трети XIX — нач. XX вв. (от фр. impression — впечатление).

201

Эйнштейн Альберт (1879–1955) — физик-теоретик, один из основателей современной физики.

202

Челлини Бенвенуто (1500–1571) — итальянский скульптор, ювелир, модельер.

203

Во всяком случае, это возможно, мадам (фр.).

204

Да, это возможно (фр.).

205

Вовсе нет (фр.).

206

Ни единого су! (фр.)

207

Он немного напоминает вас (фр.).

208

Чтобы охотничья собака принесла мне дичь (фр.).

209

Это замечательно! (фр.)

210

Свидание (фр.).

211

Георг V (1865–1936) — английский король с 1910 г.

212

Очень хорошо (фр.).

213

Теология — церковное учение о Боге и религиозных догматах.

214

Прошу извинить меня (фр.).

215

Да, это идея (фр.).

216

Может быть (фр.).

217

Достаточно (фр.).

218

Господи, как я глуп (фр.).

219

Это потрясающе! (фр.)

220

И всё (фр.).

221

Разумеется (фр.).

222

Здравствуйте, мой друг (фр.).

223

Промаха (фр.).

224

Сафо — древнегреческая поэтесса, жившая в VII–VI вв. до

225

Точно (фр.).

226

Дюжина (фр.).

227

Виктория (1819–1901) — королева Великобритании с 1837 г., последняя из Ганноверской династии.

228

Немезида — в греческой мифологии богиня мести, карающая за нарушение установленного богами порядка.

229

Черт возьми! (фр.).

230

В самом деле (фр.).

231

Музей восковых фигур в Лондоне.

Content

Кристи Агата
СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ
ТОМ ЧЕТВЕРТЫЙ

УБИЙСТВО В ПРОХОДНОМ ДВОРЕ Murder in the Mews 1931 © Перевод Гурова И., 1992

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

ЗАГАДКА СИТТАФОРДА The Sittaford Mystery 1931 © Перевод Девель Л., 1986

Глава 1 Ситтафорд-хаус

Глава 2 Известие

Глава 3 Пять — пять двадцать

Глава 4 Инспектор Нарракот

Глава 5 Эванс

Глава 6 В «Трех коронах»

Глава 7 Завещание

Глава 8 Мистер Чарлз Эндерби

Глава 9 «Лавры»

Глава 10 Пирсоны

Глава 11 Эмили принимается за дело

Глава 12 Арест

Глава 13 Ситтафорд

Глава 14 Мать и дочь

Глава 15 Визит к майору Барнэби

Глава 16 Мистер Рикрофт

Глава 17 Мисс Персехаус

Глава 18 Эмили посещает Ситтафорд-хаус

Глава 19 Теврии

Глава 20 Визит к тете Дженнифер

Глава 21 Разговоры

Глава 22 Ночные приключения Чарлза

Глава 23 В «Орешниках»

Глава 24 Инспектор Нарракот обсуждает ситуацию

Глава 25 В кафе Деллера

Глава 26 Роберт Гарднер

Глава 27 Нарракот действует

Глава 28 Ботинки

Глава 29 Второй спиритический сеанс

Глава 30 Эмили объясняет

Глава 31 Счастливчик

ЗАГАДКА ЭНДХАУЗА Peril at End House 1932 © Перевод Короткова E., 1965

Глава 1 Отель «Мажестик»

Глава 2 Эндхауз

Глава 3 Случайности

Глава 4 Здесь что-то есть!

Глава 5 Мистер и миссис Крофт

Глава 6 Визит к мистеру Вайзу

Глава 7 Беда

Глава 8 Красная шаль

Глава 9 От «А» до «К»

Глава 10 Тайна Ник

Глава 11 Мотив

Глава 12 Эллен

Глава 13 Письма

Глава 14 Исчезнувшее завещание

Глава 15 Странное поведение Фредерики

Глава 16 Беседа с мистером Уитфилдом

Глава 17 Коробка шоколадных конфет

Глава 18 Лицо в окне

Глава 19 Пуаро ставит пьесу

Глава 20 «К»

Глава 21 На сцене «Л»

Глава 22 И последняя

УБИЙСТВО ЛОРДА ЭДЖВЕРА Lord Edgware Dies 1933 © Перевод А. Бураковской

Глава 1 В театре

Глава 2 За ужином

Глава 3 Человек с золотым зубом

Глава 4 Беседа с лордом Эджвером

Глава 5 Убийство

Глава 6 Вдова

Глава 7 Секретарша

Глава 8 Версии

Глава 9 Вторая смерть

Глава 10 Мэри Драйвер

Глава 11 Эгоистка

Глава 12 Дочь

Глава 13 Племянник

Глава 14 Пять вопросов

Глава 15 Сэр Монтегю Корнер

Глава 16 Обмен мнениями

Глава 17 Дворецкий

Глава 18 Соперник

Глава 19 Сильная личность

Глава 20 Таксист

Глава 21 Рассказывает Рональд

Глава 22 Странное поведение Эркюля Пуаро

Глава 23 Письмо

Глава 24 Новости из Парижа

Глава 25 Обед

Глава 26 Париж?

Глава 27 Кое-что о пенсне

Глава 28 Пуаро задает вопросы

Глава 29 Пуаро рассказывает

Глава 30 Как это было

Глава 31 Человеческий документ

БИБЛИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА

Примечания