Сибери Куинн

Ужас на поле для гольфа. Приключения Жюля де Грандена

Seabury Quinn

THE HORROR ON THE LINKS

© 2017 by the Estate of Seabury Quinn

© Денисенко С.В., перевод на русский язык, 2017

© ООО «Издательство АСТ», 2018

* * *

Полное собрание рассказов о Жюле де Грандене посвящено памяти Роберта Э. Вайнберга, который скончался осенью 2016 года. Вайнберг, отредактировавший шеститомное собрание рассказов о де Грандене в 1970-х годах, также оставил много оригинальных исследований о журнале Weird Tales из своей личной коллекции; тексты Сибери Куинна были им отсканированы и тщательно сверены. Без его знания материала и редактуры, а также без его страсти к наследию Куинна в течение длительного времени (что неудивительно для поклонников рассказов о Жюле де Грандене), это собрание было бы невозможно. И потому мы с чувством глубокого уважения приносим Роберту Э. Вайнбергу благодарность.

Предисловие

Weird Tales, называвший себя также Unique Magazine, – одно из самых влиятельных изданий Золотого века «журнального чтива» в первой половине двадцатого столетия, было пристанищем для ряда ныне признанных имен, таких как Роберт Блох, Август Дерлет, Роберт Ирвин Говард, Говард Филлипс Лавкрафт, Кларк Эштон Смит и Мэнни Уэйдл Уэллман.

Но в среде этой жесткой конкуренции был еще один писатель, в то время более популярный, чем все вышеупомянутые авторы, и поэтому получавший более высокие гонорары. В продолжение девяноста двух сериальных рассказов и новелл почти три десятилетия его самый привлекательный персонаж развлекал читателей «журнального чтива». За это время автор удостоился большего количества иллюстрированных обложек, сопровождающих его истории, чем любой из коллег.

Имя писателя – Сибери Куинн, а его персонаж – французский оккультный детектив Жюль де Гранден.

Возможно, вы никогда не слышали о де Грандене, о его неутомимом помощнике докторе Троубридже и о вымышленном городе Харрисонвилль в штате Нью-Джерси. Возможно, вы даже не слышали о Сибери Куинне (разве что, встречали мимоходом это имя в исторических сносках какого-нибудь из многочисленных эссе и в перепечатанных сборниках ныне более уважаемых его современников).

Разумеется, де Гранден не был первым оккультным детективом, его предшественники – Джон Сайленс Элджернона Блэквуда, Томас Карнакки Уильяма Хоупа Ходжсона и Морис Клау Сакса Ромеро. Не был он и последним – Джон Таунстон Уэлмена, Майлз Пенноэ Марджери Лоуренс и Люциус Леффинг Джозефа Пейна Бреннана появились «на закате» приключений де Грандена, либо следовали за ним. И, без сомнения, де Гранден отдаленно схож с Шерлоком Холмсом сэра Артура Конан Дойла (а его приятель Троубридж очень похож на доктора Уотсона) и с Эркюлем Пуаро Агаты Кристи.

Однако если бы вы захотели найти целиком историю де Грандена, возможность этого долгие годы была бы ограничена. В отличие от произведений Лавкрафта, Смита, Уэллмана, Блоха и других сотрудников журнала Weird Tales, история дальнейших публикаций рассказов о Жюле де Грандене не столь радужна. В 1966 году издательство Arkham House[1] напечатало около 2000 экземпляров The Phantom-Fighter, сборника из десяти ранних рассказов Куинна. В конце 1970-х годов Popular Library опубликовала шесть книг (около тридцати пяти разрозненных рассказов) в мягкой обложке, но они давно не перепечатывались. В 2001 году специально созданное издательство The Battered Silicon Dispatch Box предприняло издание всех историй о де Грандене в трех томах большого формата в твердой обложке (впервые были собраны все рассказы), – но пока оно все еще в производстве и недоступно читателям.

Итак, учитывая, что сегодня Куинн и его персонаж почти неизвестны, очень трудно понять, насколько изначально были популярны эти истории и как часто писались новые. Но пусть цифры сами скажут за себя: с октября 1925 года (когда была выпущена первая история де Грандена) до декабря 1933 года (примерно восьмилетний период) рассказы о де Грандене появлялись в шестидесяти двух из девяноста шести выпусков Weird Tales, совокупным объемом превышая три четверти миллиона слов. Читатели же завалили редактора письмами, в которых требовали все новых и новых приключений оккультного детектива.

Итак, если Куинн оставался в сознании поклонников «палпа» в течение всего существования журнала, то почему с тех пор его имя ничего не говорит массовому читателю? Кроме относительной недоступности его произведений, правда заключается в том, что имя Куинна годами успешно подвергалось маргинализации со стороны многих критиков, которые часто считали его просто борзописцем. Рассказы о де Грандене принято считать малоценными и несущественными для развития жанра «таинственных историй». Основной аргумент, подкрепленный общими сомнительными рассуждениями, заключается в том, что Куинн был не самым популярным писателем Weird Tales, а лишь самым плодовитым.

Эти критики, похоже, обеспокоены тем, что одна и та же аудитория, читавшая и ценившая произведения Лавкрафта, Смита и Говарда, также могла наслаждаться подвигами французского борца с призраками. И хотя было бы далеко неверно предполагать, что литературные достоинства рассказов о де Грандене превосходят качеством тексты некоторых его современников, Куинн был гораздо более искусным писателем, и приключения его оккультного детектива были более приятными для чтения, чем готовы признать многие критики. Во второй половине двадцатого века, когда литературная ценность произведений некоторых писателей «журнального чтива» стала пересматриваться, Куинн оказался идеальным «мальчиком для битья», пытавшимся «дестигматизировать» «литературу таинственного»: он был объявлен «графоманом», который производил «стереотипную прозу» для скорого заработка. Когда литературная переоценка произведений Лавкрафта потребовала переоценки всего жанра, в котором тот творил, граница была проведена решительно, и, оставаясь знаменосцем популярной журнальной фантастики, создатель Жюля де Грандена ошибочно оказался по другую сторону границы.

Прежде всего, нужно понимать, что хотя Куинн писал, чтобы заработать деньги, но был далек от архетипического «голодного художника». В то же время, когда его рассказы о Жюле де Грандене публиковались в Weird Tales, он писал серию детективов для журнала Real Detective Tales. В течение 1920-х годов Куинн одновременно сочинял два продолжающихся цикла рассказов, что составило приблизительно двадцать пять тысяч слов на пишущей машинке.

Оригинальность при таком изнурительном графике была бы трудна для любого автора, и, хотя рассказы о де Грандене следуют узнаваемой формуле, Куинну все же удавалось сочинять одну поразительную историю за другой. Следует также отметить, что тенденция перерабатывать сюжеты и идеи для разных журналов была очень похожа на практику письма другого плодовитого и популярного писателя Weird Tales, Роберта Говарда, которого часто извиняют за эту привычку, но не критикуют за нее.

В ходе многих своих приключений замечательный французский детектив мало изменился. Его привычка к забавным французским восклицаниям проходила через все девяносто три произведения, как и пристрастие к сигарам и коньяку после (а иногда и до) тяжелого рабочего дня. Его стиль и методы борьбы с преступностью оставались неизменными. Время от времени для читателя раскрывалось какое-то новое умение или новая область знаний, но в большинстве случаев Жюль де Гранден из «Ужаса на поле для гольфа» оставался таким же, как и герой последнего рассказа серии, опубликованного двадцать пять лет спустя.

«Он был прекрасным образчиком редкого типа белокурого француза, среднего роста, но с военной выправкой – так что казался на несколько дюймов выше. Его светло-голубые глаза были маленькими и показались бы смешными, если бы не холодный прямой взгляд. Со своими пшеничными усиками, расправленными на концах, и мерцающим взглядом он походил на охотящегося кота».

Так описал де Грандена доктор Троубридж во время их первой встречи в 1925 году. Его биография разбросана по разным рассказам: де Гранден родился и вырос во Франции, посещал медицинскую школу, стал выдающимся хирургом, во время Первой мировой войны служил сначала медиком, затем агентом разведывательной службы. После войны он путешествовал по миру на службе у французской разведки. Его возраст никогда не упоминался, но обычно считается, что оккультному детективу лет сорок.

Сэмюэл Троубридж, с другой стороны, является типичным доктором старой закалки из маленького городка первой половины двадцатого века (как писал Куинн, он что-то среднее между честным братом Джорджа Бернарда Шоу и бывшим председателем Верховного суда США Чарльзом Эвансом Хьюзом). Лысый и усатый, он всю жизнь провел в этом городке. Троубридж старомоден и немного консервативен, он – член общества Рыцарей-тамплиеров, прихожанин епископальной церкви и убежденный республиканец.

Несмотря на то, что эти два человека отличаются, они также очень похожи. Оба – прекрасные хирурги. Троубридж время от времени может жаловаться на экстремальность приключений де Грандена, но всегда принимает в них участие и не допускает мысли, чтобы оставить того сражаться в одиночку. Но более других схожих черт их объединяет служение одной миссии, и, возможно, по этой причине они остаются друзьями во всех своих девяноста трех приключениях и бесчисленных испытаниях.

Большинство рассказов Куинна о де Грандене происходят в Харрисонвилле, штат Нью-Джерси, в вымышленном сообществе злодеев (с его извергами, призраками, упырями, оборотнями, вампирами, приверженцами вуду, колдунами и зомби), являющимся почти копией Аркхема, штат Массачусетс, из произведений Лавкрафта. Для более свежих примеров подобного сообщества, зараженного сверхъестественным, нужно смотреть даже не современные версии фантастических рассказов, а… телевизор. «Баффи – истребитель вампиров»[2] в Суннидейле, Калифорния, и «Ночной страж» в Сиэтле отражают структурные потребности такого сверхъестественного повествования.

В начале серии де Гранден предстает в качестве временного гостя Троубриджа, отправившись в Соединенные Штаты для изучения как медицины, так и современных методов полиции. Но Куинн быстро понял, что серия долгое время будет публиковаться, и повествование сделается громоздким при описании различных мест. Для поддержания основного внимания в каждом рассказе на самих событиях требовался привычный антураж. Харрисонвилль, небольшой город недалеко от Нью-Йорка, был вымышленным, но служил этой цели.

В большинстве рассказов о де Грандене изображаются красивые девушки, находящиеся в опасности. Куинн знал, что Фарнсуорт Райт, редактор Weird Tales с 1924 по 1940 годы, считал, что обнаженные женщины на обложке увеличивают продажу журнала, поэтому при написании старался всегда изображать сцену, которую можно было бы нарисовать на обложке. Куинн также понимал потребность читателей в любви и романтических отношениях, поэтому даже его самые страшные истории заканчивались счастливо (но… не всегда).

И все же приключения де Грандена отличны от страшных кровавых историй, публиковавшихся по соседству.

Куинн предвосхитил произведения Клайва Баркера и прочих авторов «сплаттерпанка» примерно на пятьдесят лет, но, используя свой медицинский опыт, он написал несколько поистине ужасающих историй, таких как «Дом ужаса» и «Дом, где остановилось время». Они содержат одни из самых отвратительных описаний изуродованных людей, когда-либо помещенных на бумаге. Жертвы безумного доктора в «Доме ужасов», в частности, должны стоять в начале списка медицинских изображений чудовищ в художественной литературе.

Еще одним элементом, который отличал оккультного детектива Куинна от других, было использование им новейших достижений современной науки в борьбе с древними суевериями.

Де Гранден в своих многочисленных приключениях сражался с вампирами, оборотнями и даже с мумиями, но часто опирался на новейшие технологии, чтобы сэкономить время. Француз лучше всего сказал об этом доктору Троубриджу в конце «Кровавого цветка»:

– А разве не существует старинного поверья, что оборотня можно убить только серебряной пулей?

– Ah bah, – отвечал он со смехом. – Что знали старые легенды о могуществе современного огнестрельного оружия? ‹…› Когда я боролся с этим вервульфом, друг мой, у меня в руке было что-то более мощное, чем суеверие. Morbleu, я сделал в нем дыру, достаточно большую, чтобы прогуляться в ней!

Чтобы победить сверхъестественных существ, Куинн полностью не отвергал использование святой воды, древних реликвий и магических талисманов. Но показывал: де Гранден понимает, что есть место и для современных технологий, и для старого фольклора, когда дело доходит до борьбы с чудовищами. И сам де Гранден не использовал насилие для борьбы со своими врагами. Часто французский оккультный детектив служил судьей, присяжным и палачом, когда имел дело с сумасшедшими, ненормальными врачами и злыми идеологами. В своих рассказах Куинн был беспощаден к тем, кто использовал темные силы.

В те времена секс был практически запрещен, и редко показывался явным образом в журналах, за исключением самых общих слов, – а Куинн снова был готов пойти туда, куда осмеливались немногие другие писатели. Сексуальное рабство, лесбиянство и даже инцест играли определенную роль в его сочинениях на протяжении многих лет, бросая вызов моральным ценностям общества.

В конце концов, нельзя отрицать, что рассказы о де Грандене – это «бульварное чтиво». Многие персонажи – это не более чем разнообразные клише, собранные воедино.

Де Гранден – шаблонный персонаж, французский эксперт по оккультизму, он никогда не растеряется, сражаясь с самым злым чудовищем. Доктор Троубридж остается верным компаньоном, во многом в традициях доктора Уотсона, – всегда сомневаясь, но неизбежно следуя советам своего друга. Куинн писал для массового читателя, и не тратил страницы на пейзажи, отдавая предпочтение действию.

Истории о Жюле де Грандене были написаны как серийное развлечение, с законным ожиданием того, что их потом не будут читать. Несмотря на то, что все приключения – это прекрасное времяпрепровождение, лучший способ правильно воспользоваться ими – растянуть их на длительный срок. При чтении одного рассказа за другим сглаживается впечатление, снижается эмоциональный накал, и удовольствие от чтения теряется.

Один рассказ в неделю с растягиванием пятитомной серии на два года, – идеальный вариант для полного наслаждения этими жуткими мистическими историями. Они не являются большой литературой, но они и не притворяются ею. Это «журнальное чтиво», и даже спустя семьдесят пять лет истории хорошо читаются.

Если не учитывать тот факт, что специфические эстетические ценности читателей Weird Tales значительно отличались от ценностей читателей сегодняшнего дня, то и сейчас можно наслаждаться очарованием такого типа сверхъестественных приключений, и видеть длинную тень, которую они отбрасывали в двадцатом и начале XXI века на популярную культуру. Конечно, истории являются шаблонными, но это рецепт, который популярен и по сей день. Фигуру оккультного детектива, защитника, который стоит между нами и ночными чудовищами, можно обнаружить вновь и вновь в городских фантастических и паранормальных романах коммерческой фантастики. Он распространен в сегодняшнем телевидении и кино. При учете вездесущности и современной популярности этого типа повествования, вовсе не удивляешься, что Сибери Куинн был самым популярным автором Weird Tales.

Мы с гордостью представляем первый из пяти томов истории Жюля де Грандена, написанной Сибери Куинном. Расположенные в хронологическом порядке, как они первоначально появлялись в журнале Weird Tales, они впервые собраны вместе и доступны широкому читателю.

Обложку каждого тома украшают потрясающие иллюстрации известного художника Донато Джанколы, который придал легендарному персонажу Куинна неотразимое сочетание изящества, остроумия и актуальности. Мы не могли бы придумать лучшего способа представить «оккультного Эркюля Пуаро» новому поколению читателей.

Наконец, если Сибери Куинн наблюдает сверху и внимательно просматривает полки книжных магазинов, он, несомненно, будет доволен и горд, найдя свое творение, доктора Жюля де Грандена, вновь захватывающим умы читателей всего мира, сражающегося с силами тьмы… Где бы он ни был, с кем бы он ни был, и каким бы страшным ни было зло.

Когда разверзаются челюсти тьмы,

Лишь Жюль де Гранден на пути сатаны!

Роберт Э. Вайнберг, Чикаго, Иллинойс, США,

а также

Джордж А. Вандербург Озеро Еуджениа, Онтарио, Канада

23 сентября 2016 года

От переводчика. Французский лексикон Жюля де Грандена

В текстах рассказов Сибери Куинна часто встречаются французские словечки, ругательства и междометия центрального персонажа, Жюля де Грандена. Их нет нужды каждый раз выносить в подстрочные примечания, поэтому наиболее употребляемые нашим героем французские «словечки», для удобства читателя, мы вынесли сюда.

Следует заметить, что де Грандена, французского оккультного детектива, действующего в рассказах и повестях обычно в американском пространстве, с его безукоризненным английским (в отличие от ирландцев, немцев, да и вообще необразованных простых американцев), автор награждает, придавая персонажу «французскость», именно «французскими» ругательствами (впрочем, экспрессивный француз с удовольствием прибегает и к американским ругательствам). Чаще всего они непереводимы адекватно на русский язык: например, «Боже-Боже-Боже мой!» в устах де Грандена, да и вообще и в переводческой традиции, и в понимании французов, звучат как «Тысяча чертей!» (или что-то в этом роде). То же касается и многочисленных pardieu, mordieu, morbleu (традиционно переводимых как «черт побери!») и проч. Некоторые французские ругательства, к которым прибегает герой, придуманы им самим по шаблону: Nom de Dieu, что, опять же, означает: «Черт побери!» – это неологизмы Жюля де Грандена (например: Nom d’une asperge или: Sacré nom d’un fromage vert). Все они воспроизводятся в тексте как специфическая речь главного героя, без замены русским переводом (здесь мы придерживаемся переводческой традиции прямой речи Эркюля Пуаро, персонажа А. Кристи). Отметим, кстати, что и американского читателя рассказов и повестей Куинна публикаторы не утруждали переводами с французского.

В редких случаях употребления определенных идиом и слов, переводы с французского даются в подстрочных сносках.

À bientôt – до скорого (свидания)!

À moi – за мной

Adieu – прощай(те)

Ah, bah! – Ну, что уж там! Ну, вот!

Allez! – Ну-ка! Ну же!

Allons! – Давайте! Вперед!

Alors – в таком случае

Au revoir – до свидания

Barbe d’une oie! – Клянусь гусиной бородой!

Barbe d’un pélican! – Клянусь пеликаньей бородой!

Barbe et tête de Saint Denis! – Клянусь бородой и головой святого Дени!

Bête – скотина, животное

Bien – хорошо; ладно

Bon – хорошо; ладно

Bonsoir – добрый вечер

Brave – храбрец

C’est certain – наверняка

C’est glorieux – это славно

C’est une affaire finie – дело закончено

Cher – дорогой, милый

Cher ami – дорогой друг

Ciel! – Небеса!

Cochon – свинья

Collègue – коллега

Cordieu – черт побери!

Cornes et peau du diable! – Клянусь шкурой и рогами дьявола!

Dieu de Dieu! – Черт побери!

Dieu de tous les poissons! – Рыбий бог!

Dieu et le diable! – Господь и дьявол!

Eh bien – ну; итак; ладно

Exactement – точно

Gloire à Dieu – Слава Богу

Grâce à Dieu! – Слава Богу!

Grand Diable – Великий дьявол

Grand Dieu – Великий Боже

Hein – н-да; хм; а

Hélas – увы; ах; к сожалению

Holà – Эй

Le bon Dieu – добрый Бог; добрый Господь

Ma chère – милая

Ma petite – малышка

Mais non – да нет

Mais oui – ну да! да, конечно

Mes amis – друзья мои

Mille pardons – тысяча извинений!

Mille tonneres! – Гром и молния!

Mon ami – друг мой

Mon Dieu – Боже мой!

Mon enfant – дитя мое

Mon vieux – старина, дружище

Morbleu – черт возьми

Mordieu – черт возьми

Mort d’une sèche! – Дохлая каракатица!

Mort d’un chat! – Дохлый кот!

N’est-ce-pas? – не так ли? да?

Nom d’une anguille! – Клянусь угрем!

Nom d’une asperge! – Клянусь спаржей!

Nom d’un bouc! – Клянусь козлом!

Nom d’un canard! – Клянусь уткой!

Nom d’un canard vert! – Клянусь зеленой улиткой!

Nom d’un canon! – Клянусь стаканом!

Nom d’un chameau! – Клянусь верблюдом!

Nom d’un champignon! – Клянусь грибом!

Nom d’un chat! – Клянусь котом!

Nom d’un chat rouge! – Клянусь рыжим котом!

Nom d’un chou-fleur! – Клянусь цветной капустой!

Nom d’un coq! – Клянусь птичкой!

Nom d’un cochon! – Клянусь свиньей!

Nom d’un fromage! – Клянусь сыром!

Nom d’un fusil! – Клянусь брюхом!

Nom d’un homard! – Клянусь омаром!

Nom d’un moucheron! – Клянусь мошкой!

Nom d’un nom! – Черт побери!

Nom d’un parapluie! – Клянусь зонтиком!

Nom d’un petit bonhomme! – Клянусь гномом!

Nom d’un petit Chinois! – Клянусь китайчонком!

Nom d’un petit porc! – Клянусь свинкой!

Nom d’une pipe! – Клянусь трубкой!

Nom d’un porc! – Клянусь свиньей!

Nom d’un raisin! – Клянусь виноградом!

Nom d’un renard! – Клянусь лисицей!

Nom d’un sacré singe! – Клянусь обезьяной!

Nom d’un sale chameau! – Клянусь грязным верблюдом!

Nom d’un veau noir! – Клянусь черным теленком!

Nom de Dieu! – Клянусь Богом!

Oui-da – да-да

Par la barbe de Saint Gris! – Клянусь бородой святого Гри!

Par le barbe d’un bouc vert! – Клянусь бородой зеленого козла!

Par la barbe d’un petit bonhomme! – Клянусь гномьей бородой!

Par la barbe d’un corbeau! – Клянусь бородой ворона!

Par la moustache du diable! – Клянусь усами дьявола!

Par le sang du diable! – Дьявольщина!

Parbleu – черт возьми

Pardieu – черт возьми

Pardonnez-moi – помилуйте; простите

Parfaitement – превосходно

Pauvre enfant – бедное дитя; бедняжка

Pourquoi? – в чем дело? почему?

Pour l’amour de Dieu – ради Бога

Précisément – точно

Queue d’un sacré singe! – Хвост чертовой обезьяны!

Regardez, regardez-vous – посмотрите, посмотрите на самого себя

S’il vous plaît – пожалуйста

Sacré nom! – Черт подери!

Sacré nom d’une souris! – Святое мышье имя!

Sacré nom d’un fromage vert! – Чертов зеленый сыр!

Sacré nom d’un petit porc! – Чертов поросенок!

Sacré sang d’un païen! – Священная кровь язычников!

Sang du diable! – Дьявольщина!

Sang d’un poisson! – Рыбья кровь!

Savant – ученый

Service de Sûreté, Sûreté Généralé – французская сыскная полиция

Tenez – глядите-ка!

Tête du diable! – Клянусь головой дьявола!

Tiens – ах! вот как! так!

Tous les démons! – Все демоны!

Très bon – очень хорошо; прекрасно

Très bien – очень хорошо; прекрасно

Triomphe – триумф; победа

Voilà – вот

Voilà tout! – Вот и всё

Vraiment – в самом деле

Zut! – здесь: еще того не легче!

Ужас на поле для гольфа

Наверное, было за полночь, когда звонок телефона на прикроватной тумбочке разбудил меня. Луна поднималась над горизонтом – я выглянул в окно, собирая инструменты.

– Доктор Троубридж, – раздался в трубке взволнованный голос, – это миссис Мейтленд. Вы можете срочно выехать? С Полом случилось что-то страшное!

– Н-да? – пробормотал я. – А что с ним?

– Мы… мы не знаем, – нервно ответила она. – Он без сознания. Понимаете, он был на танцах в загородном клубе с Глэдис Филлипс, и мы давно спали, но услышали, как кто-то стучит в дверь. Мистер Мейтленд спустился, и когда открыл дверь, Пол упал в прихожую. О, доктор, он опасно ранен. Неужели вы не приедете?

Сон врача подобен общественной собственности. Я со вздохом поднялся с постели, оделся, завел мой отремонтированный автомобиль и отправился в дом Мейтлендов.

Юный Мейтленд лежал на кровати, закрыв глаза, стиснув зубы, на лице его даже в бессознательном состоянии застыло выражение невыразимого страха. На его плечах и руках я обнаружил несколько длинных рваных ран, словно его плоть терзали каким-то острым зубчатым инструментом.

Я обработал и перевязал раны, думая о том, чем они могли быть нанесены.

– Помогите! Помогите! О, Господи, помоги мне! – бормотал парень в бреду. – О, о, оно на мне… – Тут он закричал и внезапно сел, глядя прямо перед собой с безумным страхом в глазах.

– Тише, тише, юноша, – успокоил его я. – Ложитесь, все хорошо. Вы дома, в своей постели.

Он глянул на меня, потом без сознания откинулся на кровать.

– Обезьяна… тварь… Это за мной! Отоприте двери, Бога ради, отоприте двери!

– Все хорошо, – я сделал ему подкожную инъекцию. – Сейчас вы уснете.

Опиат вскоре сделал свое дело. Я оставил молодого человека с родителями и вернулся домой, чтобы попытаться ухватить концы моего прерванного сна.

С первых полос газет, лежащих рядом с моим грейпфрутом на завтрак, кричали заголовки:

УЖАСНЫЙ МОНСТР УБИЛ ДЕВУШКУ

Тело молодой женщины найдено рядом с Седгеморе

В загородном клубе – преступление

Извращенец повинен в убийстве – немедленно арестовать!

Сара Хамфрис, красавица девятнадцати лет, работавшая официанткой загородного клуба в Сенгеморе, была обнаружена этим утром в одном из помещений для гольфа Джоном Берроузом, газонокосильщиком. Полуодетая; лицо изуродовано, шея сломана. Мисс Хамфрис работала в клубе три месяца. Ее работа заканчивалась незадолго до полуночи; товарищи по работе сказали, что она собиралась уехать по Эндовер-роад на последнем автобусе до города. Ее изуродованное тело было найдено примерно в двадцати пяти ярдах от дороги на поле для гольфа. Между Эндовер-роад и полем для гольфа – гряда деревьев. Считают, что на молодую женщину напали, когда она проходила через лесок от дороги. Помощник коронера Несбетт, осмотревший тело, заявил, что девушка умерла около пяти часов тому назад. На учете в полиции она не состояла. Несколько подозрительных личностей, появлявшихся в последнее время в клубе, могут быть в ближайшее время задержаны.

– Тута два жантльмена хотят вас видеть, сор, – прервала мое чтение Нора Макгиннес, моя экономка. – Сержант Костелло и француз, или итальяшка, или кто-то еще. Они хочут вам делать вопросы про девушку Хамфриса.

– Расспрашивать меня об убийстве? – удивился я. – Да я только что узнал об этом из заметки в газете, а отчета о преступлении вообще не видел.

– Все в порядке, доктор Троубридж, – улыбаясь, вмешался сержант Костелло, входя в гостиную. – Мы не собираемся арестовывать вас. Но есть вопросы, которые мы зададим, если вы не возражаете. Это – профессор де Гранден из французской полиции, он работал здесь и предложил свою помощь в расследовании убийства. Хорошо бы узнать все обстоятельства. – Он махнул рукой, представляя нас: – Профессор де Гранден, доктор Троубридж.

Профессор низко поклонился в континентальной манере, потом с дружеской улыбкой протянул руку. Он был прекрасным образчиком редкого типа белокурого француза, среднего роста, но с военной выправкой – так что казался на несколько дюймов выше. Его светло-голубые глаза были маленькими и показались бы смешными, если бы не холодный прямой взгляд. Со своими пшеничными усиками, расправленными на концах, и мерцающим взглядом он походил на охотящегося кота. Бесшумно, по-кошачьи, он пересек комнату и пожал мне руку.

– Боюсь, мсье Костелло ввел вас в заблуждение, доктор, – проговорил он приятным голосом, почти лишенным акцента. – Это правда, я связан с Service de Sûreté, но не служу там. Моя основная работа – в парижском университете и в Больнице святого Лазаря, с которой я совмещаю исследования в области криминалистики. Видите ли…

– Так вы, – перебил я, схватив его тонкую сильную руку, – профессор Жюль де Гранден, автор «Ускоренной эволюции»?

Миг – и заразительная улыбка появилась на его лице.

– Так вы меня знаете, hein? Хорошо, что я среди друзей! Однако сейчас наши проблемы лежат совсем в другой области. У вас есть пациент, некто мсье Пол Мейтленд? И он вчера вечером был на Эндовер-роад?

– У меня есть пациент по имени Пол Мейтленд, – признал я, – но я не знаю, где он получил травмы.

– Мы тоже, – ответил он с улыбкой, – но будем спрашивать. Пойдемте вместе поговорим с ним?

– Почему бы и нет, – согласился я. – Так или иначе сегодня утром я должен осмотреть его.

– А теперь, юный мсье, – начал профессор де Гранден по завершении знакомства, – расскажите нам, что с вами случилось прошлой ночью. Итак?

Пол с беспокойством и некоторой нервозностью переводил взгляд с одного из нас на другого.

– Мне не нравится думать об этом, – признался он, – и еще меньше хочется говорить. Но вот правда, верьте или нет: я отвез Глэдис домой из клуба около одиннадцати часов, потому что у нее разболелась голова. Пожелав ей спокойной ночи, я решил направиться к себе, и уже почти доехал, когда потянулся в карман за сигаретами. Портсигар исчез, и я вспомнил, что он лежал на подоконнике перед самым последним танцем. Мать подарила мне его на последний день рождения, и я не хотел его потерять. Но, вместо того, чтобы позвонить в клуб и попросить кого-нибудь из парней забрать его, я, как дурак, решил вернуться за ним.

Вам хорошо известно, – по крайней мере, доктору Троубриджу и сержанту Костелло, – что Эндовер-роуд спускается к маленькой долине и огибает край поля для гольфа между восьмой и девятой лунками. Я успел добраться до той части дороги, которая ближе к полю, когда услышал, что дважды крикнула женщина. На самом деле это были не два крика, а, скорее, полтора, потому что второй крик прервался, едва начавшись. В моем кармане лежал маленький пистолет двадцать второго калибра, я вытащил его, выбрался из автомобиля и поднялся на обочину. Это было тоже везение, поверьте. Я побежал в лес, крича во весь голос, и тут увидел что-то темное: это было женское тело, лежащее поперек дороги. Я направился к нему, наверху зашелестели деревья, и – плюх! – что-то упало прямо передо мной.

Джентльмены, я не знаю, что это было, но знаю, что не человек. Он был не таким высоким, как я, но выглядел примерно вдвое шире, и его руки свисали. Свисали до земли. Я закричал: «Что, черт возьми, здесь происходит?» И достал пистолет, а он не ответил, только начал прыгать вверх-вниз на четырех конечностях. Поверьте, я был в ужасе.

«Остановись, – снова закричал я, – или я прострелю тебе голову!» В следующий миг – я так нервничал и волновался, что не знал, что делаю, – я выпустил несколько пуль прямо в лицо этому существу. Оно не дало мне выстрелить последний раз. Поверите или нет, тварь, или что это было, протянула руку, вырвала мой пистолет и сломала его. Да, господа, так же легко, как я мог бы сломать спичку.

Теперь она оказалась на мне. Я почувствовал, что одна из ее рук сжала мое предплечье, и попытался оттолкнуть ее. Тьфу! Она была волосатая, господа. Волосатая, как обезьяна!

– Morbleu! Вот как? А потом? – торопил его де Гранден.

– Потом я увернулся и изо всех сил ударил ее по голени. Она на миг ослабила хватку, и я освободился. Стремглав пробежал четверть мили, прыгнул в машину и покатил по широкой дороге. Но пока добрался до своего «родстера»[3], получил удары по спине и плечам. Монстр пытался три или четыре раза схватить меня, неизменно царапая своими когтями. К тому времени, как я вернулся домой, я почти сошел с ума от испуга, боли и потери крови. Я помню, как пинал в дверь и кричал, чтобы мне открыли, а затем в глазах моих потемнело. – Юноша остановился и серьезно посмотрел на нас. – Вы думаете, скорее всего, что я самый большой лгун, но я говорил вам абсолютную правду, господа.

Костелло глядел скептически, но де Гранден нетерпеливо кивнул.

– Конечно же, вы говорите правду, mon vieux. Скажите мне, если можете, этот poilu[4], это волосатое создание, как оно было одето?

– Гм, – Пол наморщил лоб. – Не могу сказать точно, потому что в лесу было темно, и я был очень избит, но… думаю, оно было в вечерней одежде. Да, клянусь. Я видел его белую рубашку.

– Ah? – пробормотал де Гранден, – Волосатая тварь, человек, который прыгает вверх и вниз, как сумасшедшая обезьяна или марионетка, и носит вечернюю одежду? Есть о чем подумать, mes amis.

– Я «подумать», – сказал Костелло. – что хууч[5] действует на молодежь не так, как на нас, старых ветеранов Первой мировой…

– Доктора Троубриджа разыскивают по телефону, пожалуйста, – обращение горничной прервало его тяжелую иронию. – Если желаете, можете взять трубку здесь, господин. Она связана с главной линией.

– Это миссис Комсток, доктор, – сообщил мне голос. – Ваш повар сказала, что вы у миссис Мейтленд. Можете ли вы прийти ко мне домой, когда освободитесь? Мистер Мэнли, жених моей дочери, был ранен прошлой ночью.

– Ранен прошлой ночью? – повторил я.

– Да, в загородном клубе.

– Хорошо, я скоро буду, – пообещал я и протянул руку профессору де Грандену.

– Простите, мне нужно бежать, – извинился я, – вчера вечером в клубе пострадал еще один человек.

– Pardieu! – его круглые глазки уставились на меня. – Этот клуб – самое нездоровое место, n’est-ce-pas? Могу ли я сопровождать вас? Этот другой человек может рассказать нам что-то, что мы должны знать.

Рана молодого Мэнли оказалась огнестрельной, нанесенной из оружия малого калибра, на левом плече. Он держался очень сдержанно, и ни де Гранден, ни я не были слишком настойчивыми, поскольку миссис Комсток нависала над кроватью больного с нашего прихода до завершения осмотра.

– Nom d’un petit porc! – пробормотал маленький француз, когда мы покинули резиденцию Комстоков. – Он неразговорчивый. Вот-вот заговорит – и ничего! Я несу чушь. Пойдемте в морг, cher collègue. Вы отвезете меня туда в своем автомобиле и расскажете, что увидите. Зачастую вы, джентльмены общей практики, видите то, что не могут увидеть специалисты, потому что мы зашорены в нашей специальности, n’est-ce-pas?

В холодном, тусклом свете городского морга мы рассматривали останки бедной маленькой Сары Хамфрис. Как и говорилось в газете, ее тело было изувечено множеством ран на руках и плечах, достаточно глубоких. В некоторых местах виднелась кость, – там, где кожа и мышцы были основательно разодраны. На шее виднелось пять различных ярких пятен: одно размером около трех дюймов, квадратное по форме; остальные четыре, проходящие друг за другом вокруг шеи, завершались глубокими рубцами, словно когти хищного зверя погрузилась в плоть. Но самым ужасным в этом страшном зрелище было лицо бедной девушки. Многократные удары исказили ее некогда прекрасные черты, а фрагменты песка и мелкого гравия, все еще остававшиеся на коже, рассказывали, что ее лицо, должно быть, было вдавлено в землю с потрясающей силой. Никогда, со времен моей практики больничного интерна, я не встречал такого количества травм на одном теле.

– И что вы видите, друг мой? – спросил француз низким хриплым шепотом. – Вы смотрите, вы размышляете. Что же вы думаете?

– Это ужасно, – начал было я, но он нетерпеливо прервал меня.

– Конечно. Не следует искать красоту в морге. Я спрашиваю про то, что вы видите, а не про ваши эстетические впечатления. Parbleu!

– Если вы хотите знать, что меня больше всего интересует, – отвечал я, – так это раны на плечах и руках. Я почти уверен, они точно такие же, что были нанесены и Полу Мейтленду прошлой ночью.

– Вот как? – его маленькие голубые глаза плясали от волнения, его кошачьи усы шевелились больше, чем когда-либо. – Клянусь голубым человечком! Мы начинаем продвигаться вперед. Теперь, – он тронул синеватые пятна на горле мертвой девушки кончиком изящного отполированного пальца, – эти отметины вам что-нибудь говорят?

Я покачал головой.

– Возможно, синяки от какой-то гарроты[6], – рискнул заметить я. – Они слишком длинны и толсты для отпечатков пальцев. Кроме того, нет синяка от большого пальца.

– Ха-ха! – его смех был безрадостным, как у актера старой школы. – Нет отметины, вы сказали? Мой дорогой сэр, если бы была отметина большого пальца, я должен был бы отправиться в море. Эти знаки являются приметами достоверности истории молодого мсье Метленда. Когда вы были последний раз в le jardin des plantes, – как вы его называете? – в зоологическом саду?

– Зоо? – эхом отозвался я.

– Précisément, зоо, как вы его называете. Вы никогда не замечали, как четверорукие берут вещи? Поверьте, cher collègue, не будет большим преувеличением сказать, что большой палец – это разница между человеком и большинством обезьян. Человек и шимпанзе захватывают предметы пальцами, используя большой палец в качестве опоры. Горилла, орангутанг, гиббон – все глупцы, они не знают, как использовать свои большие пальцы. Теперь посмотрим, – он указал на синяки на шее мертвой девушки. – Эта большая квадратная отметина – знак основания кисти, эти круговые линии – пальцы, и эти раны – отпечатки когтей. Клянусь старым и злющим котом! То, что рассказывал юный Мейтленд – правда. Это была обезьяна, с ней он повстречался в лесу. Обезьяна в вечерней одежде! Что вы об этом думаете?

– Бог знает, – беспомощно ответил я.

– Конечно, – торжественно кивнул он. – Le bon Dieu точно знает, но я, уверен, что тоже узнаю.

Он резко отвернулся от мертвой девушки и осторожно подвинул меня к двери локтем.

– Хватит, хватит, – заявил он. – Вам предстоит еще помогать больному. У меня также есть работа. Если вы отвезете меня в полицейский участок, я буду вам признателен. И, если неудобство не слишком велико, могу ли я остановиться у вас дома, пока работаю над этим делом? Вы согласны? Хорошо. До вечера, au revoir.

Вскоре после восьми часов вечера он пришел ко мне, нагруженный таким количеством пакетов, что можно было заказать грузовик.

– Ну и ну, профессор! – воскликнул я, когда он положил свои свертки на удобное кресло, ухмыльнулся, и подправил вощеные стрелки усов, взметнувшихся вверх, словно миниатюрные рожки. – Вы скупили весь город?

– Почти, – ответил он, упав в кресло, и зажег ужасно вонючую французскую сигаретку. – Я долго говорил с бакалейщиком, аптекарем, хозяином гаража и табачником, и в каждом месте делал покупки. Я сейчас новый житель вашего столь очаровательного города Харрисонвилля, который хочет узнать своих соседей и свой новый дом. Я разговаривал, как болтливая старуха, я изжевал много словесной мякины, но, grâce à Dieu, из нее я состряпал хорошую еду!

Он взглянул на меня с любопытством кошки и спросил:

– У вас среди соседей есть мсье Калмар?

– Да, кажется, здесь есть такой человек, – ответил я, – но я мало знаю о нем.

– Расскажите мне немного о нем, будьте так добры.

– Гм. Он прожил здесь около года и держится очень замкнуто. Насколько я знаю, он ни с кем не дружит и никого не посещает, кроме торговцев. Я знаю, что он какой-то ученый, что он снял старое здание на Эндовер-роуд, чтобы спокойно проводить эксперименты.

– Вот видите, – де Гранден задумчиво постучал по портсигару. – Я столько же сведений собрал из разговоров с торговцами. Теперь скажите мне, если сможете: этот всем-неизвестный-мсье – друг молодого Мэнли, джентльмена, чью огнестрельную рану вы осматривали сегодня утром?

– Я ничего не знаю об этом, – отвечал я. – Никогда не видел их вместе. Мэнли – странный, капризный тип, никогда никому ничего не говорит. Как Миллисент Комсток влюбилась в него, ума не приложу. Он хорошо ездит верхом и высоко ценит ее мать, но это единственные достоинства, которые он будет иметь в качестве мужа, как я мог видеть.

– Он очень сильный?

– Понятия не имею, – признался я.

– Ну, итак. Послушайте меня, пожалуйста. Вы думаете, де Гранден – глупец, hein? Возможно, да. Возможно, нет. Сегодня я занимался другими вещами помимо разговоров. Я пошел в дом леди Комсток на разведку. В золе я нашел пару лакированных ботинок, весьма поцарапанных. Я подмазал слугу и узнал, что они принадлежат этому мсье Мэнли. В мусорном контейнере я произвел дальнейшие расследования и нашел белоснежную рубашку, перепачканную кровью. С разорванными манжетами и рукавом. Рубашка тоже, думаю, принадлежала мсье Мэнли. Я, как старьевщик, поговорил со слугой госпожи Комсток. Купил эту рубашку и эту обувь. Вот так!

Из одного из своих свертков он вытащил пару туфель и рубашку и предоставил их моему осмотру, будто они были сокровищами.

– В Париже у нас есть способы разговаривать с неодушевленными предметами, – заявил он, засунул руку в карман и вытащил сложенную бумажку. – Эту рубашку и туфли я достаю уже в третий раз, и они разговаривают со мной. Mordieu, они болтают, как пара старых дев над чашкой чая!

Развернув бумажку, он показал три грубых темно-коричневых волоска, длиной от полутора до трех дюймов.

Я с любопытством взглянул на них. Возможно, они упали с головы мужчины, хотя они казались слишком длинными и прямыми, чтобы быть волосами, а их текстура выглядела слишком грубой для человека.

– Гм, – без слов прокомментировал я.

– Précisément, – усмехнулся он. – Вы можете их классифицировать, а?

– Нет, – признался я. – Они слишком грубы, что быть с головы Мэнли. Кроме того, они почти черные, его же волосы светло-каштановые.

– Друг мой, – он наклонился и невозмутимо посмотрел мне в лицо. – Я видел такие волосы раньше. Как и вы, но вы их не узнали. Они принадлежат горилле.

– Гори… вы бредите! – отшатнулся я. – Как могли волосы гориллы попасть на рубашку Мэнли?

– У вас неправильное предположение, – поправил он. – Они были не сверху на рубашке, а внутри. Под линией шеи, где пуля разорвала белье и ранила его. Волосы, найденные мной в засохшей крови. Посмотрите на эту одежду, если хотите, – он держал передо мной рубашку для осмотра, – вот, как она разорвалась. В ней было слишком большое тело. Говорю вам, мсье Троубридж, эту рубашку носила тварь, чудовище, которое убило эту бедную девушку, погибшую на поле для гольфа прошлой ночью. Которое через несколько минут напало на молодого Мейтленда, и которое наследило в доме мадам Комсток, когда пришло туда той же ночью. Что вы так смотрите? Вы говорите себе: «Этот де Гранден сумасшедший, как апрельская рыба!» Послушайте, я докажу каждый шаг в этой цепочке. Сегодня утром, когда вы изучали раны молодого мсье Мэнли, я изучал его и его комнату. На подоконнике я заметил несколько царапин – такие царапины мог оставить кто-то вроде дракона, вползающего в оконный проем. Я посмотрел в окно, и на белой стене дома увидел свежие царапины. Кроме того, я нашел царапины на окрашенном водостоке.

Эта труба висит на углу возле окна Мэнли, но слишком далеко, чтобы человек мог дотянуться с нее до подоконника. Но если у человека руки такие длинные, как у меня ноги – что тогда? Ах, тогда он мог бы легко достичь цели. Да.

Потом, когда я купил эти туфли и рубашку у слуги мадам Комсток, я заметил как краску, так и царапины на лакированной коже. Позже я сравнивал краску на туфлях и на стене дома. Они одинаковые. Потом я заметил, что рубашка окрашена кровью и вся разорвана, словно человек, который ее носил, внезапно расширился, и одежда лопнула на нем. Я нахожу шерсть в пятнах крови на рубашке. Итак, теперь, понимаете?

– Пусть меня повесят, если понимаю, – заверил я.

Он снова наклонился вперед, говоря с большой степенью искренности:

– Слуга Комстоков поведал мне больше, когда я расспрашивал его. Например, он сказал, что вчера вечером молодой Мэнли нервничал, – что вы назвали бы болезнью. Он жаловался на боль в голове, боль в спине, он чувствовал, как он сказал, слабость. Да. Он рано лег спать, и его невеста отправилась в загородный клуб без него. Старая мадам тоже рано легла спать. Ха, но позже ночью – почти в полночь – молодой человек отправился на прогулку, потому что, как сказал он, не мог уснуть. Это то, что он сказал слуге этим утром, но… – он сделал паузу, и продолжал, тщательно отделяя слова, – слуга всю ночь маялся зубной болью, и слышал, как молодой человек пришел через некоторое время после полуночи. Но не слышал, как тот уходил! А он, конечно, заметил бы, если б тот вышел через дверь. А теперь подумайте вот о чем: полицейский на мотоцикле сказал мне, что заметил, как молодой Мэнли вышел из дома этого мсье Калмара, шатаясь, словно пьяный. Он задался вопросом, как полицейский: неужели мсье Калмар так много воображает из себя, что продает нелицензионный напиток после закрытия салонов? Ну как, cher collègue? Что скажете?

– Черт возьми! – взорвался я. – Вы собрали самую глупую историю глупостей, которую я когда-либо слышал, де Гранден. Один из нас сумасшедший, – и я не думаю, что это я!

– Никто из нас не сумасшедший, mon vieux, – серьезно отвечал он. – Но люди сошли бы с ума, зная, что знаю я, и даже более – подозревая, что я начинаю подозревать. Вы будете так любезны, прокатите меня мимо дома мсье Калмара?

Через несколько минут мы увидели одинокое жилище, занятое эксцентричным стариком, чья резиденция была тайной уже двенадцать месяцев.

– Он работает допоздна, – прокомментировал де Гранден, когда мы проезжали мимо. – Смотрите, свет горит в лаборатории.

Действительно, из окна в задней части дома луч яркого света разрезал вечерний сумрак, и, когда мы остановили машину и всмотрелись, увидели согнутую фигуру Калмара, в лабораторном фартуке, ходящую туда-сюда перед окном. Маленький француз долго смотрел на фигуру в белом, как будто запечатлевая его образ в памяти, а затем коснулся меня локтем.

– Вернемся, – мягко распорядился он. – А по дороге я расскажу вам историю.

– До войны, которая разрушила мир, из Вены в Париж приехал доктор Бенекендорф. Как человек он был невыносим, но как savant не имел равных. Своими глазами я видел, что он творил, – и это во времена, менее терпимые к науке, привело бы его на кол как волшебника. Но наука – это инструмент Бога, друг мой. Это не значит, что человек должен играть роль Бога. Этот человек зашел слишком далеко. Мы должны были сдержать его.

– Да? – ответил я, не особенно заинтересовавшись его повествованием. – И что же он сделал?

– Ха, чего только он не сделал, pardieu! Дети бедняков пропадали без вести по ночам. Их не было нигде. Поиск жандармов сузился до лаборатории этого Бенекендорфа. И там они обнаружили не бедных пропавших младенцев, а полузабитых существ-обезьян, не совсем людей и не совсем обезьян. Все они были ужасны, с лицами, напоминающими человеческие, но заросшими шерстью. К счастью, все эти бедняги были мертвы. Бенекендорф был сумасшедшим, как июньский жук на дворе, – но ах, друг мой, какой интеллект, какой прекрасный мозг пострадал! Мы скрыли это для безопасности общественности, а для безопасности человечества мы сожгли его тетради и уничтожили сыворотки, которые он вводил в человеческих младенцев, чтобы превратить их в псевдообезьян.

– Невозможно! – усмехнулся я.

– Невероятно, – согласился он. – Но, к несчастью, не для него. Его тайна ушла вместе с ним в сумасшествие. Но и превратностей войны он избежал.

– Боже мой, – воскликнул я. – Вы имеете в виду, что этот создатель чудовищ свободен?

Он пожал плечами с галльским фатализмом.

– Может быть. Все следы его исчезли, но есть сообщения, что его позже видели в Бельгийском Конго.

– Но…

– Нет, мой друг, если будете так добры. Ничего не получилось. Мы зашли в impasse[7], но теперь мы можем найти наш путь к нему. Прошу об одной услуге, если вы будете достаточно любезны, чтобы предоставить ее: когда вы поедете к молодому Мэнли, позвольте мне сопровождать вас. У меня будет несколько минут поговорить с мадам Комсток.

Корнелия Комсток была дамой внушительного телосложения и еще более внушительных манер. Она пугала членов клуба, общественных репортеров, даже адвокатов своей «деятельностью», но для де Грандена она была просто женщиной, которая могла дать ему информацию. Сразу натянув свой лук, как никто, кроме французов не может, он начал:

– Мадам, вы когда-нибудь знали некоего доктора Бенекендорфа?

Миссис Комсток посмотрела на него так, что смертоносный взгляд василиска показался бы томным.

– Любезнейший… – начала она, будто он был заломившим втридорога цену таксистом, но француз встретил ее холодный взгляд столь же холодным.

– Вы будете весьма любезны, если ответите мне, – сказал он ей. – В первую очередь я представляю Республику Францию, но также я представляю человечество. Еще раз, пожалуйста: вы когда-нибудь знали доктора Бенекендорфа?

Ее холодные глаза опустились под его невозмутимым взглядом, и ее тонкие губы слегка дернулись.

– Да, – ответила она скорее не голосом, а шепотом.

– Ах, так. Мы добиваемся прогресса. Когда вы узнали его – при каких обстоятельствах? Поверьте, вы можете говорить доверительно со мной и доктором Троубриджем, но, пожалуйста, говорите откровенно. Это очень важно.

– Я знала Отто Бенекендорфа много лет назад. Он только что приехал в эту страну из Европы и преподавал биологию в университете, рядом с которым я жила. Мы… мы были обручены.

– И ваше обручение, по какой причине оно расстроилось, скажите, пожалуйста?

Я едва мог узнать Корнелию Комсток в женщине, которая смотрела на Жюля де Грандена изумленными испуганными глазами. Она дрожала, как от холода, и ее руки нервно перебирали шнур черепахового пенсне. Потом она ответила:

– Он… он был невозможен, сэр. У нас были вивисекторы, даже в те дни, – но этот человек, оказалось, мучил бедных, беззащитных зверей ради любви к науке. Я вернула ему кольцо, когда он похвастался одним из своих экспериментов. Он с удовольствием вспоминал о страданиях бедных животных, прежде чем они умирали.

– Eh bien, мадам, – де Гранден бросил на меня быстрый взгляд, – вы были помолвлены, потом разорвали помолвку. Предполагаю, вы расстались дружески?

Корнелия Комсток выглядела так, словно была на грани обморока, когда прошептала:

– Нет, сэр. Нет! Он оставил меня с ужасными угрозами. Я помню те самые его слова, как я могу их забыть? Он сказал: «Я ухожу, но я возвращусь. Ничто, кроме смерти, не может обмануть меня, и когда я вернусь, я принесу вам и всем вашим ужас, которого никто не знал со времен Адама».

– Parbleu, – маленький француз почти пританцовывал от волнения. – У нас почти есть ключ к тайне, друг мой Троубридж! – И обратился к миссис Комсток: – Еще один маленький, такой маленький вопрос, пожалуйста, мадам: ваша дочь обручена с мсье Мэнли. Скажите, когда и где она познакомилась с этим молодым человеком?

– Я представила их, – миссис Комсток возвращалась к своему прежнему состоянию. – Мистер Мэнли пришел к моему мужу с рекомендательным письмом от старого его однокурсника по университету, из Кейптауна.

– Кейптаун, вы сказали, мадам? Кейптаун в Южной Африке? Nom d’un petit bonhomme! Когда это было, будьте любезны?

– Около года назад. Почему…

– А мсье Мэнли, как долго он живет у вас? – Его вопрос наполовину прервал ее обиженный протест.

– Мистер Мэнли останавливается у нас, – холодно ответила Комсток. – Он должен жениться на моей дочери в следующем месяце. И, действительно, сэр, я не вижу, какой интерес может быть в моих личных делах для Республики Франции, которую вы представляете, и для человечества, о котором вы также заявляете. Если…

– Кейптаунский друг, – лихорадочно прервал ее маленький француз. – Как его имя и чем он занимается?

– Действительно, я должна отказать…

– Скажите мне! – Он протянул вперед свои тонкие руки, словно призывая ее к ответу. – Это то, что я должен знать. Nom d’un fusil! Скажите мне сейчас!

– Мы не знаем его улицы и номера дома, – миссис Комсток казалась совершенно запутанной. – Но его зовут Александр Финдли, и он агент по продаже алмазов.

– Bien. – Француз ударил себя по бокам и низко поклонился. – Спасибо, мадам. Вы были очень добры и полезны.

Было за полночь, когда телефон настойчиво зазвонил.

– Говорит «Вестерн Юнион», – объявил голос девушки. – Каблограмма для доктора Жюля де Грандена. Готовы?

– Да, – ответил я, схватив карандаш и подушку с тумбочки. – Зачтите, пожалуйста.

– «За последние пять лет ни один человек, названный Александром Финдли, агентом по продаже алмазов, не зафиксирован. Подпись: Берлингем, инспектор полиции». Это из Кейптауна, Южная Африка, – добавила она, закончив диктовать.

– Очень хорошо, – ответил я. – Подтвердите получение, пожалуйста.

– Mille tonneres! – воскликнул де Гранден, когда я прочел ему сообщение. – Это делает пазл полным или почти полным. Послушайте, пожалуйста.

Он прыгнул через комнату и достал из кармана пиджака черный кожаный блокнот.

– Вот, – сверился он с записями, – этот мсье Калмар, которого никто не знает, прожил здесь десять месяцев и двадцать шесть дней – завтра уже двадцать семь. Эта информация у меня от риелтора, с которым я беседовал в роли составителя справочника ученых. Молодой мсье Мэнли знаком с Комстоками около года. Он принес им письма от одноклассника мсье Комстока, который оказывается неизвестным в Кейптауне. Parbleu, мой друг, теперь Жюль де Гранден превратит ночь в день, если вы будете так любезны отвезти его в оружейную лавку, где он сможет купить «винчестер». Да, – торжественно кивнул он, – это так. Vraiment.

Время текло медленно, де Гранден каждый вечер собирал оружие, чтобы скрасить свои одинокие бдения, но никаких событий в деле убийства Хамфрис или нападении на Пола Мейтленда не обнаруживалось. Приближалась дата свадьбы Милисент Комсток, и большой дом был заполнен резвыми молодыми людьми. А де Гранден держал винтовку заряженной и размышлял наедине с собой.

В ночь перед днем свадьбы, спустившись по лестнице, он обратился ко мне:

– Друг мой Троубридж, вы были терпеливы. Если вы пойдете со мной сегодня вечером, думаю, что смогу вам кое-что показать.

– Хорошо, – согласился я. – У меня нет ни малейшего представления о том, что значит вся эта ахинея, но я хочу удостовериться в ней.

Вскоре после двенадцати мы припарковали машину в удобном уголке и быстро подошли к жилищу Комстоков, укрывшись в тени изгороди, которая обозначала границу участка.

– Господи, какая прекрасная ночь! – воскликнул я. – Не думаю, что когда-либо видел столь яркий лунный свет…

– Хм-м-м-м!

Вмешательство де Грандена в мою речь состояло из этих необычных носовых звуков – наполовину хрюканья, наполовину хныканья, – которое никто, кроме истинного француза, произвести не может.

– Послушайте меня, пожалуйста, друг мой: никто не знает, какую роль Танит, богиня Луны, играет в наших делах, даже сегодня, когда ее имя забыли все, кроме пыльных сухих антикваров. Однако мы это знаем. Вся наша жизнь управляется фазами Луны. Вы, как врач с большим акушерским опытом, можете это подтвердить. Кроме того, когда приближается время ухода, кризис болезни часто регулируется фазой Луны. Почему это происходит, мы не ведаем, но это так, и это мы знаем слишком хорошо. Предположим, что клеточная организация тела будет насильственно, неестественно изменена, и вся сила природы будет направлена на перенастройку. Не можем ли мы предположить, что Танит, которая влияет на роды и смерть, может применить силу в таком случае?

– Осмелюсь сказать, – признался я, – я не пойду с вами. Что вы там ожидаете, или кого подозреваете, де Гранден?

– Hélas, ничего, – ответил де Гранден. – Я никого не подозреваю, ничего не утверждаю, ничего не отрицаю. Я агностик, но я надеюсь. Может быть, я создаю большой черный lutin[8] из собственной тени, но тот, кто готов к худшему, приятно разочаровывается, если происходит лучшее… Это в комнате мадемуазель Миллисент горит свет, n’est-ce-pas? – неожиданно добавил он.

– Да, – подтвердил я, задаваясь вопросом, не отправился ли я в дурацкую поездку в компании с милым сумасшедшим.

Веселье в доме успокоилось, и один за другим в верхних окнах погасли огни. У меня было большое желание закурить, но первым я не осмеливался. Маленький француз нервно ерзал, суетился с затвором «винчестера», выталкивая и снова вставляя патроны, выстукивая дьявольскую дробь на стволе длинными белыми пальцами.

Луна скрылась за облаками, но внезапно они разошлись, и, как прожектор, на небе появилось светлое, жемчужное лунное сияние.

– Ах, – пробормотал мой собеседник, – теперь мы увидим то, что увидим… возможно.

Словно в ответ на его слова, из дома раздался крик такого дикого, безумного ужаса, который могла испускать только потерянная душа, призываемая на вечные муки.

– Ах-ха! – воскликнул де Гранден, поднимая ружье. – Он выйдет или…

В доме мелькали огни. Топот многочисленных ног звучал сквозь шум испуганных вопрошающих голосов, но крик не повторялся.

– Выходите все и смотрите на де Грандена! – слышал я бормотанье маленького француза. – Вот, друг мой, она идет – le gorille!

Из окна Миллисент показалась ужасная, как дьявол из преисподней, волосатая голова на плечах, по крайней мере, фута четыре в поперечнике. Рука, напомнившая мне гигантскую змею, выскользнула из окна, ухватилась за чугунный водосток на углу дома и подтянула огромное волосатое тело. Нога, похожая на руку, перебросилась через подоконник, и, как паук из своего логова, чудовище вылезло из окна, повисело минутку на трубе. Его блестящее черное тело вырисовывалось на фоне белой стены дома.

Но что там белое свисало с его свободной руки? Подобно красивой белой бабочке, застигнутой в паутине, со светлыми распущенными волосами, в разодранной в лохмотья шелковой ночной рубашке, в объятиях твари лежала бездыханная Миллисент Комсток.

– Стреляйте, старина, стреляйте! – закричал я, но только тихий шепот вырвался из моих застывших от страха губ.

– Тише, imbécile![9] – приказал де Гранден, прижимая ружье к щеке. – Вы хотите предупредить о нашей засаде?

Медленно, так медленно, что, казалось, этот процесс занял час, огромный примат спустился по водостоку, спрыгнул с последних пятнадцати футов и присел на лунной лужайке. Его маленькие красные глаза злобно блестели, будто он, обладая своей добычей, бросал вызов миру.

Звук винтовки де Грандена чуть не оглушил меня, и дым, словно пудра, вспыхнул в ночи. Он лихорадочно перезарядил ружье и выстрелил во второй раз.

Чудовище пьяно отшатнулось от дома, когда раздался первый выстрел. На втором оно с Миллисент упало на лужайку и издало крик, который был отчасти ревом, отчасти рычанием. Затем, с беспомощно повисшей огромной рукой, оно в несколько неуклюжих прыжков исчезло за домом, абсурдно напомнив мне подпрыгивание большого надутого шара.

– Позаботьтесь о ней, пожалуйста, друг мой, – распорядился де Гранден, когда мы добежали до безжизненного тела Миллисент. – А я займусь лично делом monsieur le Gorille!

Я наклонился над бесчувственной девушкой и приложил ухо к ее груди. Услышал слабое, но ощутимое сердцебиение и поднял ее на руки.

– Доктор Троубридж! – Миссис Комсток, сопровождаемая толпой испуганных гостей, встретила меня у входной двери. – Что случилось? Боже мой, Миллисент! – Схватив ее вялую руку своей, она разразилась слезами. – О, что случилось? Что с ней?

– Помогите мне уложить Миллисент в постель, потом принесите нюхательную соль и бренди, – приказал я, игнорируя ее вопросы.

Чуть позже, после применения тонизирующих средств и электрических грелок на ногах и спине, девушка показала признаки пробуждения.

– Выходите! Все вы! – приказал я. Истерические женщины, особенно матери пациентов, более чем бесполезны, когда сознание возвращается после глубокого шока.

– О-о, обезьяна! Страшная обезьяна! – вскрикнула Миллисент, по-детски всхлипывая. – Помогите…

– Все в порядке, дорогая, – успокаивал я. – Ты в безопасности, дома в своей постели, со старым доктором Троубриджем.

Спустя несколько часов я понял, что ее первое пробуждение было почти идентично воскрешению Пола Мэйта.

– Доктор Троубридж, – прошептала миссис Комсток от двери спальни. – Мы посмотрели всюду, но нет никаких признаков мистера Мэнли. Вы… вы полагаете, что с ним могло что-нибудь случиться?

– Думаю, вполне вероятно, что что-то произошло, – коротко ответил я, отворачиваясь от нее, чтобы погладить руку ее дочери.

– Par le barbe d’un bouc vert! – воскликнул де Гранден. Растрепанный, но с легким возбуждением в глазах, он встретился со мной в гостиной Комстоков через два часа. – Мадам Комсток, мы вас должны поздравить. Если бы не мой столь смелый коллега доктор Троубридж и не мой собственный ум, ваша очаровательная дочь разделила бы судьбу бедной Сары Хамфрис.

Троубридж, mon vieux, я не был откровенен с вами. Я не сказал вам всего. Но это было так невероятно, и казалось невозможным, чтобы вы мне поверили. Parbleu, я сам не совсем верю в это, хотя знаю, что это так! Давайте повторим: когда этот sacré[10] Бенекендорф был в сумасшедшем доме, он постоянно бредил, и в заточении задумывал месть – месть, которую он так долго планировал против мадам Корнелии Комсток из Америки.

Мы, французы, логичны, – не так, как вы, англичане и американцы. Мы записываем и сохраняем для справки даже то, что говорит сумасшедший. Почему нет? Может быть, когда-нибудь это будет полезно, кто знает?

Потом, друг мой Троубридж, некоторое время назад я сказал вам, что этот Бенекендорф был замечен в Бельгийском Конго, так? Но я не сказал вам, что он воспитывал молодую гориллу. Нет. Когда эта несчастная мадемуазель Хамфрис была убита так ужасно, я вспомнил свои африканские переживания, и сказал себе: «Ах-ха, Жюль де Гранден, похоже, что monsieur le Gorille засунул палец в этот пирог». И после этого я попросил узнать, убегал ли кто-нибудь из цирка или зоопарка поблизости. Все ответы были: нет.

Тогда сержант Костелло привел меня к этому великолепному savant, доктору Троубриджу, и вместе с ним я пошел, чтобы расспросить молодого мсье Мейтленда, который столкнулся со многими странностями там, где юная Хамфрис встретила смерть.

И что поведал мне юный Мейтленд? Он рассказал о ком-то, кто имеет волосы, кто прыгает вверх и вниз, как бешеная обезьяна, и действует, как горилла, но носит вечернюю одежду человека, parbleu! Есть о чем задуматься. Ни одна горилла не сбежала, но кто-то, выглядящий как горилла – в вечерней одежде джентльмена, mordieu! – встречается на поле для гольфа.

Тогда я порыскал в своей памяти. Я вспомнил про сумасшедшего и бедных младенцев, превращенных в полуобезьян с помощью мерзких сывороток.

Я сказал себе: «Если он сможет превратить человекоподобных в обезьян, то почему он не может превратить человекообразных тварей в людей?» Hein?

Тогда я обнаружил доктора Калмара, который прожил здесь почти год, и о котором никто ничего не знает. Я ищу, разведываю и узнаю, что одного человека видели в этом тайном месте. Кроме того, в выброшенной рубашке этого человека я обнаруживаю волосы гориллы. Morbleu! Я думаю еще немного, – и эти мысли не особенно приятны.

Я рассуждаю: предположим, что эта сыворотка, которая может причинить человеку вред, не имеет постоянного эффекта? Что тогда? Если она не обновляется через определенные промежутки времени, человек снова становится обезьяной. Вы понимаете? Bien.

Потом, на днях я узнаю еще кое-что, что заставляет меня вновь думать об этом. Этот Бенекендорф бредит одной мадам Комсток. Вы, мадам, признаете, что вы когда-то знали его. Он любил вас, – по-своему. Теперь он ненавидит вас, как только может ненавидеть. Разве не против вас он планирует эту дьявольскую схему? Я думаю, это вполне возможно.

И поэтому я посылаю каблограмму – не обращая внимания на то, что знает доктор Троубридж, – и получаю ответ, который ожидаю и боюсь. Человек, в чьей рубашке я нахожу эти волосы гориллы, а не мужчины, – он лишь ужасное подобие человека. Так. Теперь я рассуждаю: «Предположим, что эта маскарадная обезьяна не получит свою сыворотку, как ожидалось. Что он будет делать?» Я боюсь ответить на свой вопрос, но я заставляю себя сделать это: voilà, я покупаю винтовку.

У этого оружия есть пули из мягкого свинца, и я делаю их еще более эффективными, разрезая V-образную выемку в каждой из головок. Когда они входят во что-то, они разрываются и наносят благородную смертельную рану.

Сегодня я опасался, но все же ожидал, что это произойдет. Ха, но я готов! Я стреляю, и каждый раз я стреляю своими маленькими пулями. Он бросает свою добычу и ищет единственное убежище, которое знает его маленький мозг обезьяны: дом доктора Калмара. Да.

Я быстро следую за ним и дохожу до дома почти сразу же. Он с ума сходит от боли из-за моих пуль, и в ярости разрывает этого мерзкого Калмара в клочки, как он это сделал с бедной юной Сарой Хамфрис. И я, придя с моим оружием, приканчиваю его еще одним выстрелом. C’est une affaire finie.

Но прежде чем возвратиться сюда, я опознаю труп этого доктора Калмара. Кто он? Кто, кроме убежденного сумасшедшего, создателя чудовищ, совершенно отвратительного доктора Отто Бенекендорфа? Прежде чем уйти, я уничтожаю дьявольские сыворотки, с помощью которых он делает из обезьян людей и из людей обезьян. Гораздо лучше, чтобы эта тайна была навсегда потеряна.

Я думаю, что мадемуазель Хамфрис не повезло встретиться с этим человеком-обезьяной, когда он был на пути к доктору Калмару, поскольку его обучили возвращаться. Как человек, возможно, он не знал этого Калмара, или, как мы его знаем, Бенекендорфа. Но как тварь он не знал другого человека, кроме Бенекендорфа – своего хозяина, человека, который привез его из Африки.

Когда он наткнулся на бедную девушку на поле для гольфа, она в ужасе закричала, и его жестокость сразу возросла. Поверьте, горилла гораздо опаснее, чем медведь, лев или тигр. Поэтому она в гневе расправилась с девушкой. Она также попыталась разорвать молодого мсье Мейтленда, но, к счастью для нас, потерпела неудачу, и поэтому мы выслушали историю, направившую нас по его тропе.

Voilà, все кончено. Я потом расскажу все доброму сержанту Костелло и покажу ему тела в доме Калмара. И вернусь в Париж. Министерство здравоохранения будет радо узнать, что Бенекендорфа больше нет.

– Но, господин де Гранден, – спросила миссис Комсток, – тот, кого вы убили, был человеком или обезьяной?

Я затаил дыхание, когда он пристально посмотрел на нее, и с облегчением вздохнул, когда он ответил:

– Не могу сказать, мадам.

– Ну, – спорщицкая натура миссис Комсток снова проявилась, – полагаю, это очень странно…

Его смех был сродни олимпийскому.

– Вы полагаете это очень странным, мадам? Mort d’un rat mort! Как сказала Балкис о великолепии Соломона, и половина вас ничего о вас не говорит!

– Когда полицейские найдут мсье Мэнли – mon dieu, какое имя для обезьяны![11] – они будут озадачены, – сказал он мне, когда мы подошли к моему автомобилю. – Я должен предупредить Костелло о его исчезновении как о никогда не раскрываемом деле. Никто никогда не узнает истинных фактов, кроме вас, меня и Министерства здравоохранения, друг мой Троубридж. Общественность не поверит, даже если мы и расскажем об этом.

Арендаторы замка Бруссак

1

Rue des Batailles[12] оправдывала свое название. С моего столика на узком тротуаре перед Café de Liberté[13] я наблюдал поочередно или даже почти одновременно три отличных поединка: два воробья шумно боролись за пучок соломы; девушка с невероятно короткими и толстыми ногами выливала целый ушат брани на парня с маслянистыми волосами и в грязном черном шелковом кашне вместо воротничка; на обочине бородатый господин, явный любитель vin ordinaire[14], отчаянно торговался с небритым водителем такси из-за пяти франков за проезд.

Я затушил сигару в пустой кофейной чашке, жестом показал официанту на оплаченный счет и отодвинул стул, но тут чья-то тень упала из-за моего плеча.

«Теперь принялись и за меня», – пробормотал я, чувствуя, что кто-то избрал и мою персону для наблюдения. Резко обернувшись, я наткнулся на пару голубых глаз, круглых, как у кошки, но глядящих с юмором. Пониже располагались пшеничные нафабренные[15] усики, воинственно ощетинившиеся, прибавлявшие их владельцу еще большее сходство с котом. Под ними – широкая и самая дружелюбная улыбка из всех, встретившихся мне в Париже.

– Par la barbe d’un bouc vert! – промолвил мой accostr[16]. – Если это не мой друг, милейший доктор Троубридж, то я – кузен китайского императора!

– Почему, де Гранден, – воскликнул я, пожимая маленькую жилистую руку, – нам предстояло встретиться так? Я заходил в École de Médecine[17] сразу как приехал, но мне сказали, что вы снова погнались за дикими гусями[18], и только Небесам известно, когда вы вернетесь.

Он ущипнул себя за каждый ус и с усмешкой ответил:

– Ну, конечно! Эти тупицы называют мои исследования в области неточной науки «охотой на диких гусей». Pardieu! Они ничего не видят, кроме своих пробирок и реторт!

– Что же на сей раз? – спросил я, когда мы отправились на прогулку. – Уголовное расследование или экспедиция по отлову призраков?

– Morbleu! – фыркнув, ответил он. – Полагаю, и то, и другое. Послушайте, друг мой, вы бывали в провинции Руан?

– Нет, – ответил я. – Это моя первая поездка во Францию, и я здесь всего-то три дня.

– Ах, да, – повернулся он ко мне, – ваше незнание нашей географии прискорбно, но может быть исправлено. У вас уже есть определенная программа?

– Нет. Это мой первый отпуск за десять лет – с тысяча девятьсот пятнадцатого года. И план у меня только один – держаться от медицины как можно дальше.

– Отлично, – одобрил он. – Обещаю вам полную противоположность вашей американской практике: мысли о пациентах, таблетках и рецептах полностью улетучатся из вашей головы, друг мой! Присоединитесь ко мне?

– Гм, посмотрим, – помедлил я. – А над чем вы сейчас работаете?

Я знал, что осторожность не помешает в разговоре с Жюлем де Гранденом. Профессиональный медик, один из передовых анатомов и физиологов своего поколения, светило медицинского факультета Парижского университета, этот энергичный маленький ученый выбрал криминалистику и оккультные исследования для отдыха от основной работы – и стал известен в этой области, как и в медицинском мире. Во время войны он был знаменитым, хотя и сверхсекретным, членом союзной разведки. После войны он изъездил почти все части света, выполняя специальные задания для Министерства юстиции Франции. Мне надлежало быть осторожным, принимая его приглашение: прежде, чем дело закроется, следы могут завести и в Индию, и в Гренландию, и даже на Огненную Землю…

– Eh bien, – рассмеялся он. – Вечно вы осторожничаете, друг мой Троубридж! Никогда не согласитесь, пока не увидите проект и технические требования. Очень хорошо – тогда слушайте.

Недалеко от Руана стоит очень древний château[19] семейства де Бруссаков. Некоторые части этого замка были построены еще в одиннадцатом веке, самым последним постройкам не менее двухсот лет. Семейство неуклонно теряло богатство и значимость, а последние два поколения опустилось до сдачи château в аренду богатым иностранцам.

Обычная история, n’est-ce-pas? Очень хорошо, ждите, сейчас она станет необычной: в течение прошлого года у château Broussac было не менее шести арендаторов. Ни один из них не остался в шато более двух месяцев – каждая аренда заканчивалась трагично.

Истории накапливаются, а дома приобретают сомнительную репутацию, подобно людям. Становится все труднее найти арендаторов этого château. Мсье Бержере, семейный avoue[20] де Бруссаков, уполномочил меня найти причину этого. Он желает, чтобы я построил дамбу против наводнения неудач, угрожающих довести до нищеты один из самых старых и захудалых родов Франции.

– Вы сказали, аренды заканчивалась трагедиями? – спросил я скорее для поддержания беседы, чем из интереса.

– Ну да, – отвечал он. – Бывали случаи, похожие на этот.

В прошлом апреле мсье Альварес, богатый аргентинский поставщик рогатого скота, арендовал château. Он въехал со своей семьей, слугами и прочим шампанским.

Он прожил там приблизительно шесть недель, пока однажды вечером один из его гостей, изрядно выпивши, не отправился спать и не потерялся. Его не нашли ни следующим утром, ни вечером. Спустя сутки поиск был продолжен, и слуга обнаружил его тело в часовне в самой старой части château. Morbleu, все доктора Франции не могли бы собрать его! Буквально, друг мой, он был разбросан по алтарю: его конечности валялись отдельно, голова грубо отделена от шеи, каждая косточка напоминала черепки в посудной лавке, пораженной молнией. Он походил на куклу, разодранную на части злым ребенком. Voilà, семья Альвареса ретировалась, а семья ван Брандта въехала в замок.

Этот мсье ван Брандт сделал состояние, будучи поставщиком для бошей[21] во время войны. Eh bien, я не пожелал бы ему такого конца, что он имел. Слишком много еды, слишком много вина, слишком мало заботы о здоровье… Однажды ночью он поднялся с кровати и отправился бродить по château. Его нашли в месте, где прежде был древний ров: толстое тело стало тонким и почти вдвое длиннее – выжатым, словно тюбик с кремом на дамском туалетном столике, раздавленный неуклюжим слугой. Неприятное зрелище, друг мой.

Другие арендаторы тоже все съезжали, как только кто-нибудь из членов семьи или слуг встречал свою ужасную судьбу. Это и Симпсон, англичанин, хромой сын которого упал с зубчатых стен на старый внутренний двор, и Биддл, американец, жена которого теперь визжит и несет чушь в сумасшедшем доме, и Мюсе, банкир из Монреаля, который однажды ночью проснулся в своем кресле, чтобы увидеть, как Смерть смотрит ему в глаза.

Теперь в Бруссаке проживает мсье Люк Биксби из Оклахомы с женой и дочерью, и я ожидаю неприятных известий от них.

Вы отправитесь со мной? Вы поможете избавить от опасности вашего земляка?

– О, полагаю, да, – согласился я.

Эта область Франции была мне столь же интересна, как любая другая, а де Гранден никогда не был скучным компаньоном.

– Ах, хорошо! – воскликнул он, крепко пожимая мне руку. – Вместе, mon vieux, мы составим такую команду, что проклятию Бруссаков будет трудно поспорить с ней.

2

На следующий день, когда наш забавный маленький поезд важно допыхтел до Руана, солнце уже опустилось к горизонту. Долгие европейские сумерки превратились в темноту, длинные тени выросли под деревьями в свете нарождающейся луны, и нанятый нами moteur[22] въехал в парк château.

– Добрый вечер, мсье Биксби, – приветствовал де Гранден хозяина, проследовав за слугой в большую прихожую. – Я взял на себя смелость привезти вашего соотечественника, доктора Троубриджа для помощи в моих исследованиях. – Он незаметно подмигнул мне. – Вы были так добры, разрешив осмотреть библиотеку замка!

Биксби, крупный упитанный мужчина с румяным лицом и висячими усами, дружелюбно улыбнулся.

– О, что там, монсъер, – ответил он. – Здесь, должно быть, два мильона книг, а я не могу прочитать ни одну из них. Но я плачу аренду за всё. Таким образом, я рад, что вы или кто-то, владеющий этим малопонятным языком, может попользоваться ими.

– А мадам Биксби и очаровательная мадемуазель, надеюсь, хорошо поживают?

Наш хозяин взволновался.

– Если правду сказать, не очень, – ответил он. – Мы с матерью сочли, что пребывание в одном из старинных зданий здесь во Франции будет целебно для нее, но кажется, это не так, как мы надеялись. Возможно, мы должны попробовать выехать в Швейцарию, говорят, горный воздух там…

Де Гранден нетерпеливо подался вперед.

– Какова природа недомогания мадемуазель? – спросил он. – Доктор Троубридж – один из самых известных врачей вашей Америки, возможно он…

Он выдержал многозначительную паузу.

– Вот как? – просиял Биксби. – Я-то думал, что вы один из докторов философии, которых здесь полно, а вы – настоящий врач! Будьте любезны, осмотрите Адриенну, док, прошу вас! Пойдемте к ней! А тут и ужин поспеет.

Он провел нас по великолепной лестнице из старинного резного дуба, потом по коридору, облицованному бесподобными деревянными панелями, и тихо постучал в мореную дверь под высокой аркой.

– Адриенна, дорогая, – неуклюже-нежно позвал он хриплым голосом, – здесь доктор, американский доктор, милая, он хочет осмотреть тебя. Ты пустишь нас?

– Да, – раздалось из-за дверей, и мы вошли в спальню, огромную, как казарма, обставленную старинными предметами, достойными любого музея.

Светловолосая, синеглазая, худая – на грани истощения, – с впалыми щеками, дочь Биксби лежала на большой резной кровати, обложенная кружевными подушками. Белизна ее тонкой шеи едва отличалась от белизны ее шелковой ночной рубашки.

Отец неуклюже вышел на цыпочках из комнаты, и я начал обследование: нащупал пульс и максимально точно определил температуру без термометра. Хотя девушка казалась изнеможенной от усталости, не было никаких доказательств функциональной или органической нестабильности ни в одном из ее органов.

– Гм, – пробормотал я, напустив на себя весьма профессиональный вид, – и давно вы болеете, мисс Биксби?

Девушка залилась слезами.

– Я не больна, – горячо отрицала она, – я не… О, почему вы не уйдете и не оставите меня в покое? Я не знаю, что со мной. Я… я просто хочу быть одна!

Она спрятала лицо в подушку, ее худые плечи тряслись от рыданий.

– Друг мой Троубридж, – прошептал де Гранден, – назначим, я думаю, укрепляющее – что-нибудь простое, типа стакана хереса перед едой. Тем временем, давайте пойдем – нас ждет превосходный ужин.

Мы возвратились. Большего мы не могли сделать. Я знал, что его совет справедлив: умение врача бессильно перед желанием молодой женщины оставаться несчастной.

3

– Нашли что-нибудь серьезное, док? – спросил Биксби, когда мы с де Гранденом уселись в обшитой панелями столовой château.

– Нет, – успокоил его я. – Она кажется немного уставшей… но нет, конечно, ничего такого, что не может быть исправлено легким укрепляющим, зарядкой и хорошим отдыхом.

– О! – он облегченно кивнул. – А я в последнее время немного волнуюсь.

Вы знаете, мы не всегда были богаты. Еще пару лет назад были бедны как церковные мыши – на бедной земле, к тому же. Но внезапно везде вокруг наших мест обнаружилась нефть. Мать донимала меня – и я начал бурение. Вскоре мы обнаружили фонтанирующую скважину.

Адриенна преподавала в школе, пока мы не разбогатели. А вскоре они с молодым адвокатом Рэем Кифером решили обручиться.

Рэй – хороший, честный парень. Имел прекрасную практику в районе Бартлсвиля, создал собственную фирму за границей во время войны и теперь, скорее всего, будет избираться в законодательное собрание. Но когда наши доходы возросли до трехсот долларов в неделю, мать сказала, что он – не очень подходящая партия для нашей дочери.

Споры матери с Адриенной были бурными и тяжелыми, я старался оставаться нейтральным, насколько это возможно. Мать настаивала на отсрочке свадьбы, Адриенна хотела поскорее выйти замуж. В результате они пришли к компромиссу: Рэй остается дома и работает, а мы на год уезжаем в Европу, посмотреть мир. «Путешествие охолонит ее», – сказала мать.

Адриенна получала письма от Рэя на каждой остановке и сразу же отправляла ответы, пока мы не приехали сюда. Сейчас, кажется, ее не волнует ни Рэй, ни что другое. Она не отвечает на его письма, иногда даже не утруждает себя открыть их и ходит, как лунатик. Мы беспокоимся… Вы уверены, что это не чахотка или что-то в этом роде, док?

– Не волнуйтесь, мсье, – ответил за меня де Гранден. – Мы с доктором Троубриджем позаботимся о молодой особе. Будьте уверены, мы вылечим ее. Мы…

Два выстрела, друг за другом, раздались снаружи, прервав его речь. Мы помчались к выходу и встретили в коридоре тяжело дышащего егеря.

– Le serpent, le serpent! – кричал он, подбегая к Биксби. – Ohé, monsieur, un serpent monstrueux, dans le jardin![23]

– Что вы сказали, змея в саду? Где? Большая? – выпытывал у него де Гранден.

Парень растопырил руки во всю ширину, даже вытянул пальцы для увеличения пространства.

– Большая, огромная змея, мсье, – задыхался он. – Больше, чем боа-констриктор в Парижском зверинце – десять метров, как минимум!

– Pardieu, змея в тридцать футов? – недоверчиво выдохнул де Гранден. – Ну, mon enfant, пойдемте, покажите нам место, где вы видели это зоологическое чудовище.

– Здесь, она была здесь – я видел ее собственными глазами, – взволнованно говорил тот, указывая на маленькую рощу вечнозеленых растений близ стены château. – Смотрите, мои выстрелы срубили кустарники, – он махнул рукой в сторону нескольких сломанных картечью сучьев на кустах.

– Здесь? Mon Dieu! – пробормотал де Гранден.

– Ха! – Биксби сунул себе в рот знатную щепотку жевательного табака. – Если ты не перестанешь употреблять деревенского бренди, то скоро увидишь и розовых слонов на насесте. Тридцатифутовая змея! В этой стране? Да эдакие не вырастают и у нас в Оклахоме! Пойдемте, господа, укладываться в постели! Змея этого парня вышла не из дыры в стене, а из горлышка его бутылки!

4

Госпожа Биксби, приятная женщина с тусклыми глазами и крашеными волосами, отпустила нам минимум своей любезности за завтраком на следующее утро. Врач из Америки, очевидно, не имевший модной практики у себя дома, и малорослый иностранец со страстью к старым книгам, не представляли ценности в ее мире, где все имело свою стоимость. Биксби была молчалива с незнакомцами при смущенном безмолвии подкаблучника-мужа, и мы с де Гранденом, не предприняв попытки наладить застольную беседу, после завтрака незамедлительно ретировались в библиотеку.

Моя работа состояла, по большей части, в вытаскивании с высоких полок древних томов в потертых переплетах и укладывании их на столе перед моим коллегой. После одной или двух попыток прочитать их, я оставил это: написанные на старофранцузском либо на церковной латыни, они были так же непонятны мне, как и индейцу из племени чокто.

Маленький француз, однако, набросился на разваливающиеся тома как гурман на трапезу, делая пространные замечания, неистово кивая, если что-то в книгах подтверждало его теории, и одобрительно бормоча свои «Morbleu!» или «Pardieu!».

– Друг мой Троубридж, – он поднял глаза от пыльного тома и уставился на меня немигающими глазами, – не время ли вам осмотреть нашу красавицу-пациентку? Пойдите к ней, друг мой, и, с ее согласия или несогласия, приложите стетоскоп к ее груди, а в это время, осмотрите ее тело на предмет синяков.

– Синяков? – эхом отозвался я.

– Точно, точно, именно так! – ответил он. – Синяков, сказал я. Имеет это значение, или не имеет, но если они существуют, я желаю знать о них. У меня есть гипотеза.

– Что ж, хорошо, – согласился я и пошел за своим стетоскопом.

Я едва ожидал найти Адриенну Биксби в постели, хотя она и не была за завтраком, – ведь сейчас уже около полудня. Я постучался в дверь.

– Ш-ш-ш, мсье le docteur[24], – прошептала горничная в ответ на мой стук. – Мадемуазель все еще спит. Она ослаблена, бедняжка.

– Кто там, Роксанна? – раздался сонный ворчливый голос Адриенны. – Велите всем уходить.

Я вставил ногу в дверь и мягко сказал горничной:

– Мадемуазель больна тяжелее, чем думает. Необходимо, чтобы я произвел осмотр.

– О, доброе утро, доктор, – промолвила девушка, когда я протиснулся мимо горничной и приблизился к кровати. Ее глаза беспокойно расширились, увидев стетоскоп в моей руке. – Что случилось? Со мной что-то серьезное? – спросила она. – Сердце? Легкие?

– Мы еще не знаем, – уклончиво ответил я. – Очень часто признаки, казавшиеся незначительными, становятся весьма важными; наоборот, серьезные поначалу симптомы иногда ничего не значат. А теперь просто откиньтесь назад, я быстро закончу с этим.

Я приложил инструмент к ее худой груди и, слушая ускоренное биение ее здорового молодого сердца, быстро оглядел ее тело от линии ребер до воротника ночной рубашки.

– О, о, доктор, что такое? – тревожно вскрикнула девушка, поскольку я отшатнулся так резко, что один из заушников выпал из моего уха. Над ребрами вокруг всего тела молодой девушки извивалась мертвенно-бледная спиралевидная отметина – словно тело перетягивали тяжелой веревкой.

– Как вы получили эти синяки? – спросил я, укладывая стетоскоп в карман.

Краска бросилась к ее щекам и шее, но глаза были честны, и она ответила просто:

– Я не знаю, доктор. Это – что-то необъяснимое. Когда мы приехали сюда в Бруссак, я была такая же, как всегда; но спустя три недели, по утрам я чувствую себя словно выжатый лимон. Я рано ложусь спать, и сплю долго днем, но никак не могу полностью выспаться. На моем теле начали появляться эти синяки. Сначала они показались на запястье и выше локтя, потом появились вокруг талии и на плечах. И каждое утро я вижу, что они увеличиваются. Потом… потом… – она отвернулась, и слезы хлынули из ее глаз. – М-мне стало неинтересно то, что раньше радовало… О, доктор, лучше умереть! Я не вижу смысла, я…

– Ну-ну, – успокаивал ее я. – Я понимаю вас, понимаю, что вы утратили интерес к жизни. Но все восстановится, когда вы вернетесь в Оклахому, дитя мое.

– О, доктор, мы действительно возвращаемся? Я вчера спросила мать, и она ответила, что папа арендовал это место на год, и мы должны остаться здесь до окончания срока аренды. Вы полагаете, она передумала?

– Ну, мм… в общем… – замялся я, – быть может, вы не сразу покинете Бруссак, но вспомните поговорку о Магомете и горе. Предположим, что если ввезти чуть-чуть Оклахомы во Францию?

– Нет! – Она энергично покачала головой, и ее глаза вновь наполнились слезами. – Я не хочу, чтобы Рэй приезжал сюда. Это злое место, доктор. Оно заставляет людей забыть все, что они когда-то любили и лелеяли. Если он приедет сюда, то сразу забудет меня…

И она залилась слезами.

– Ну-ну, ладно, – успокаивал я ее, – посмотрим, не прислушается ли ваша матушка к медицинскому совету.

– Мать не слушает ничьих советов…

Она продолжала рыдать, а я тихо затворил дверь и поспешил к де Грандену рассказать об этом.

5

– Cordieu! – взволнованно воскликнул де Гранден, выслушав мой отчет. – Синяки? Синяки на этом белом теле, а до этого на руках? Nom d’un nom! Друг мой, интрига разворачивается! Что вы об этом думаете?

– М-мм… – я вспоминал давно забытые статьи из «Медикал таймз». – Я читал о стигматах, появляющихся на телах пациентов. Их обычно связывают с изнуряющей болезнью и определенным настроем, экстазом религиозного пыла, или…

– Ah, bah! – прервал он меня. – Друг мой Троубридж, вы не измерите меркой ветер, и не взвесите весами мысль! Мы столкнулись с чем-то необъяснимым, а не с клиническим случаем, если я не ошибаюсь.

– Что вы имеете в виду?.. – начал было я, но он отвернулся и нервно пожал плечами.

– Ничего я пока не имею в виду, – ответил он. – Мудрый судия не принимает решения, пока не выслушает все доводы.

И он уткнулся в раскрытый перед ним том, записывая что-то на листке бумаги.

Госпожа Биксби не присоединилась к нам за ужином, и потому застольная беседа состоялась. Кофе был подан в небольшом коридоре, соединяющем широкую прихожую с библиотекой. Разогретый славной едой, тремя сортами вина и несколькими рюмками liqueur[25], наш хозяин расцвел как цветок под солнцем.

– Говорят, Джоанну из Арка сожгли в Рване, – начал он, срезав кончик сигары и водрузив ногу на подлокотник кресла. – Странный способ обойтись с девушкой, так много сделавшей для них. Гид нам сказал, что с тех пор она стала святой или как-то так.

– Да, – лениво согласился я, – сжегши ее тело и проклявши ее душу, церковные власти позже пришли к выводу, что душа бедного ребенка была осуждена несправедливо. Чувство справедливости не было присуще суду в Руане.

Де Гранден насмешливо взирал на меня и только, как котяра, подергивал свои напомаженные усы.

– Не разбрасывайте камни, друг мой, – предостерег он. – Почти пятьсот лет прошло с тех пор, как Орлеанскую Деву сожгли как еретичку. Ваши американские суды судят ваших университетских преподавателей за ересь менее серьезную, чем у Жанны. А кости достопочтенных Томаса Джефферсона и Бенджамина Франклина до сих пор выкапываются и сжигаются вашими преследователями еретиков. Нет, нет, друг мой, мы сегодня не глумимся над сожженными когда-то останками вероотступников. Тело Торквемады покоится в могиле много лет, но дух его жив! Mon Dieu! Что я сказал? «Дух его жив!» Sacré nom d’une souris! Это может быть ответом!

Он подскочил как на пружине и стремглав бросился в библиотеку. Я последовал за ним.

– В чем дело, де Гранден?

– Non, non, уходите, гуляйте, катитесь к черту! – закричал он, дико осматриваясь в поиске нужного тома. – Вы досаждаете мне, вы раздражаете меня, вы беспокоите меня! Я должен остаться один! Убирайтесь!

Озадаченный и возмущенный его дикостью, я повернулся к дверям, но он тронул меня за плечо:

– Друг мой Троубридж, пожалуйста, поговорите с поваром мсье Биксби – и возьмите у него куль муки. Принесите его мне не позже чем через час, пожалуйста.

6

– Простите мою грубость, друг мой Троубридж, – извинился он, встретив меня с мешком муки из кладовки Биксби в библиотеке через час. – У меня была мысль, требующая всей концентрации моего ума, и любая помеха – даже в лице моего доброго друга – отвлекла бы мое внимание. Я сожалею и стыжусь, что такого наговорил.

– О, не берите в голову, – отвечал я. – Вы нашли то, что искали?

Он утвердительно кивнул.

– Mais oui, и даже больше. А сейчас давайте работать. Сначала отправимся в сад, где вчера вечером егерь увидел змею.

– Но, скорее всего, он не видел никакой змеи, – возразил я, когда мы покинули библиотеку. – Мы все пришли к выводу, что парень был пьян.

– Конечно, точно, безусловно, – подтвердил де Гранден, энергично кивая. – Несомненно, он выпил бренди. Вы случайно, не вспомнили мудрую старую латинскую пословицу: In vino veritas?[26]

– Правда в вине? – перевел я приблизительно. – Как можно доверять пьяному, увидевшему тридцатифутовую змею во французском саду? Если мы отлично знаем, что это невозможно?

– О-ла-ла, – хихикнул он, – как вы прямолинейны, cher ami. Вот здесь он указал, что мсье le serpent явился, так ведь? Смотрите, вот на кустах следы от выстрелов.

Он наклонился, развел ветки кустарника и приблизился к стене замка.

– Смотрите-ка, – прошептал он. – Между этими камнями цемент осыпался, и проход для шестидесятифутовой змеи вполне возможен. Так?

– Вполне возможно, – согласился я. – Сюда легко пролезет и большой атлантический морской змей. Но вы не станете утверждать, что он пользуется этим путем?

Он глубокомысленно постучал указательным пальцем по зубам, не обращая внимания на мой сарказм.

– Пойдемте туда, – предложил он, вставая и отряхивая листву с коленей.

Мы возвратились в дом, и я последовал за де Гранденом по многочисленным извилистым коридорам, обитые двери которых он открывал связкой бренчащих железных ключей, полученных от дворецкого Биксби.

– А здесь часовня, – сказал он, завершая получасовую прогулку, приведшую нас к последней, подернутой временем двери. – Тут они и нашли незадачливого мсье Альвареса. Мрачное место для смерти, это точно.

Да, это было так. Небольшая крипта[27] без окон и, вероятно, без вентиляции. Сводчатый потолок укреплялся рядом правильных арок, вырастающих из пола и завершающихся каменными блоками в виде отвратительных голов драконов и грифонов. Небольшой алтарь возвышался напротив дальней стены с серебряным распятием, очерненным временем и съедаемым коррозией. По бокам, ряд за рядом располагались склепы с гробами семейства де Бруссаков: их венчали мраморные плиты с обозначением имени и титула каждого жильца. Паутинный покров, подобно ткани, тянувшийся с потолка до самого пола, придавал полупризрачному мрачному аромату старинного ладана, разносившегося в помещении, особую остроту.

Мой компаньон поставил мерцающий свечной фонарь на пол около дверного проема и раскрыл пакет муки.

– Внимание, друг мой Троубридж, – делайте, как я, – приказал он, опуская руку в пакет и разбрасывая белый порошок по полу часовни. – Отступайте к двери и ни в коем случае не оставляйте следов. У нас должна остаться чистая страница для доказательств.

С любопытством, но охотно, я помог ему рассыпать пакет муки по полу часовни от алтаря до дверного проема, и затем обратился с вопросом:

– Что вы ожидаете найти на этой муке, де Гранден? Конечно же, не следы. Невозможно представить, что кто-то придет в это ужасное место.

Он с серьезностью кивнул, поднял фонарь и пакет с остатками муки.

– Отчасти так, друг мой, но отчасти и не так. Может прийти, кто должен, – а может прийти, кто хочет. Завтра, надеюсь, мы узнаем больше, чем сегодня.

7

Следующим утром я еще не довершил моего туалета, а де Гранден уже ворвался в мою спальню – с ощетинившимися по-кошачьи усами и с взбудораженными круглыми глазами.

– Ну, mon vieux, – он тащил меня за руку как возбужденный терьер своего хозяина, предлагая ему поиграть. – Пойдемте же скорее, немедленно!

Мы поспешили через современное крыло château, миновали двери, блокирующие коридоры зданий пятнадцатого столетия, и прибыли, наконец, в часовню одиннадцатого столетия. Де Гранден остановился перед обитой железом дверью, подобно балаганщику, открывающему занавес перед представлением, зажег свечу в своем фонаре – и я услышал взволнованное клацание его зубов.

– Узрите же, mon ami, – провозгласил он хриплым шепотом, более выразительным, чем вскрик. – Узрите письмена, оставленные на белой странице, нами заготовленной!

Я посмотрел через арочный дверной проем, и потом удивленно обернулся к нему.

От входа в часовню до алтаря по центру виднелись следы маленьких босых ног. Не надо быть следопытом, чтобы прочитать их. Кто-то прошел в крипту и остановился приблизительно в пятнадцати футах от алтаря, затем обернулся по кругу не больше, чем два фута в диаметре – следы смешивались друг с другом.

Другой же след на муке был менее понятен. Он начинался в конце первого следа и был примерно три или четыре фута в ширину, зигзагообразным – словно кто-то вусмерть пьяный неуверенно катил колесо. Но рядом не было никаких следов. Нечто, видимо, двигалось само по себе.

– Посмотрите, – прошептал де Гранден, – следы на муке идут от двери. – Он указал на цепочку следов с отчетливыми пятками и пальцами ног, теряющимися в современной части château. – И вот здесь, смотрите, – он увлек меня к стене часовни, где начинался другой, непонятный след. – Он ведет также наружу.

Проследив за его пальцем, я увидел то, что не заметил прежде: дыру в стене часовни приблизительно в пять дюймов шириной, образовавшуюся в результате обрушившегося цемента и упавших кирпичей. Перед стеной осталась кучка муки – словно кто-то, обсыпанный мукой, пролезал через щель.

Я тупо уставился на де Грандена и спросил в замешательстве:

– Чт-то это за след?

– Ah, bah! – эмоционально воскликнул он. – Слепец тот, кто закрывает глаза, друг мой! Вы никогда в детстве не натыкались на змеиный след на пыльной дороге?

– Змеиный след? Как он мог оказаться здесь? – мой разум не мог соотнестись с тем, что видели мои глаза.

– Егерь думал, что видел змею в саду точно рядом с этой часовней, – шепотом ответил де Гранден. – Так оно и было: пьяный егерь заметил что-то похожее на туловище змеи, в том месте, где было найдено растерзанное и обезображенное тело мийнхира ван Брандта. Скажите, друг мой Троубридж – если вы помните зоологию, – какое существо, кроме змеи-констриктора, убивает свою добычу расчленением всех костей, оставляя только бесформенную мякоть? Hein?

– Но… но… – начал было я, но он прервал меня.

– Идите к нашей пациентке, – скомандовал он. – Если она спит, не будите, но осмотрите ковер на ее полу!

Я поспешил в комнату Адриенны Биксби, бесцеремонно отодвинув горничную Роксанну, и потихоньку подошел к кровати девушки. Она в беспробудном сне лежала на боку, прижавшись щекой к подушке. Я на минутку склонился над нею, прислушался к ровному дыханию, кивнул горничной, обернулся и тихо вышел из комнаты, осмотрев роскошный темно-красный ковер на полу.

Пять минут спустя я встретился с маленьким французом в библиотеке, взволнованный, как и он.

– Де Гранден, – прошептал я, непроизвольно понижая голос, – я осмотрел ковер. На красном бархате явно видны пыльные пятна длиной футов в десять. Белые следы ведут прямо к ее кровати!

8

– Sacré nom d’un petit bonhomme![28] – Он притронулся к своей зеленой фетровой шляпе и повернулся к двери. – След становится ясным; теперь, полагаю, даже мой добрый скептический друг Троубридж может следовать по нему. Ну, cher ami, давайте посмотрим на то, что сможем увидеть.

Он провел меня через парк château, между рядами высоких, дрожащих тополей, к затененному месту, где черные вечнозеленые растения бросают неизменную тень на каменную площадку в половину акра. Кусты роз, давно неухоженные, цвели в зарослях сорняков, заполонивших мрачную территорию пустынного кладбища.

– Что это за место, де Гранден? – спросил я. – Оно так же отличается от остальной части парка…

– Как смерть от жизни, n’est-ce-pas? – прервал меня он. – Именно так! Осмотримся.

Он раздвинул переплетенные заросли ежевики и указал на каменную плиту когда-то белого, а теперь изъеденного временем коричневого шероховатого камня.

– Вы можете прочесть эту надпись? – спросил он.

Письмена, когда-то глубоко врезанные в камень, были почти стерты, но я разобрал:

CI GIT TOUJOURS RAIMOND SEIGNEUR DE BROUSSAC

– Что здесь написано? – спросил он.

– Здесь лежит Раймон, хозяин Бруссака, – ответил я, переводя как мог.

– Non, non, – возразил он. – Здесь сказано не «Ci git», а «Ci git toujours» – здесь лежит навсегда, или всегда. Как вы считаете, мой друг?

– Мертвецы обычно и лежат навеки, – возразил я.

– Вот как? Будто я не слышал, как ваши крестьяне поют:

Тело Джона Брауна лежит трухлявым в могиле,

Но душа его марширует[29].

Что касается бедного мсье де Бруссака: был ли он похоронен здесь toujours, или, быть может, он поднимется еще раз?

– Я не знаком с французскими идиомами, – защищался я. – Возможно, резчик по камню просто намеревался сказать, что господин де Бруссак спит здесь последним сном.

– Cher Троубридж, – медленно и внушительно возразил де Гранден. – Слова для могильного памятника подбираются с должным вниманием. Тот, кто выбрал эпитафию Раймону де Бруссаку, долго думал над словами, и, диктуя, четко донес свою мысль.

Он задумчиво смотрел на старинный камень, повторяя про себя: «и мадам аббатиса говорила: “Змей еси, и…”», – он нетерпеливо встряхнул плечами, словно отбросил от себя какую-то мысль.

– Eh bien, здесь мы напрасно тратим время, друг мой, – давайте поставим эксперимент! – И он поспешил в конюшню.

– Пожалуйста, я хотел бы несколько досок, молоток и острые гвозди, – сказал он конюху, приветствовавшему нас у дверей сарая. – Мы с моим другом, весьма ученым docteur Троубриджем из Америки хотим проверить одну идею.

Когда слуга принес требуемые материалы, де Гранден распилил доски на две части: одна в восемнадцать дюймов, другая по три фута, и забил в них острые подковные гвозди с промежутками приблизительно в три четверти дюйма. Закончив, он получил нечто, напоминавшее две большие гребенки с большими ручками и зубчатыми наконечниками.

– Теперь, – объявил он, критически осмотрев свою работу, – думаю, мы подготовили маленькую вечеринку с сюрпризом.

Подняв молоток и две коротких доски вместе с «гребенками», он проследовал вперед к тени у стен château, – туда, где по утверждению подвыпившего егеря, тот увидел громадную змею. Здесь он приложил две доски под прямым углом к более коротким, сколотил их гвоздями, затем поставил это приспособление на землю перед щелью в часовню, уперев в стену. Любое животное, крупнее земляного червя, пролезая чрез трещину в стене, должно было бы либо подскочить, либо сползти по остриям гвоздей.

– Bien, – прокомментировал он, одобрительно осматривая свою работу, – теперь применим ваш мудрый американский принцип «техники безопасности» на практике.

Мы отправились обычным нашим путем к мрачной старинной часовне, и он втиснул доски, усеянные гвоздями, в косяк с внутренней стороны дверного проема.

– А теперь, – объявил он, когда мы возвратились в жилую часть дома, – перед обедом у меня появился великолепный аппетит, а потом, когда время придет, наступит и желание сна.

– Что означают все эти детские игрушки, де Гранден? – спросил я: любопытство взяло вверх.

Он шаловливо мигнул вместо ответа, насвистел кусочек мелодии, затем произнес не к месту:

– Если у вас есть желание сыграть на деньги, cher ami, тогда я держу пари на пять франков, что здоровье нашей милой пациентки улучшится завтра утром.

9

Он выиграл пари. На следующий день, впервые, с тех пор как мы прибыли в Бруссак, Адриенна Биксби появилась за завтраком, и здоровый цвет на щеках и яркое сверканье прекрасных глаз говорило о долгом безмятежном сне.

Прошло два дня, и все увидели улучшение в ее настроении и здоровье. Фиолетовые круги под глазами сменились свежим розовым цветом, ее смех журчаньем ручейка раздавался под мрачными сводами château.

– Я признателен вам, док, – похвалил меня Биксби, – вы привели мою маленькую девочку в чувство. Назовите свою цену, и я оплачу счет от всего сердца – так, как никогда еще не платил!

– …Доктор Троубридж, – обратились ко мне Адриенна однажды утром, перед тем как я собирался присоединиться к де Грандену в библиотеке. – Помните, вы говорили на днях об импорте кусочка Оклахомы во Францию? Так вот, я только что получила письмо – самое дорогое письмо – от Рэя. Он приезжает через… он будет здесь послезавтра! Думаю, независимо от мнения матери, мы поженимся сразу же. Я достаточно долго была дочерью госпожи Биксби – теперь я собираюсь быть женой господина Кифера. Если мать заставит папу отказать нам в деньгах, это ничего не изменит. До того, как отец разбогател, я преподавала в школе, и я знаю, каково быть женой бедного человека. Я хочу быть с мужчиной – моим мужчиной! и ни с кем больше! – и никто – ни один человек – не сможет удержать меня ни на день!

– Отлично! – приветствовал я ее бунтарство.

Еще не зная молодого Кифера, я был уверен: он именно тот, кто станет врагом жены Биксби.

Но следующим утром Адриенны за завтраком не было, и удрученное выражение на лице ее отца больше говорило о разочаровании мною, чем произнесенные им слова.

– Кажется, с девочкой снова неудача, док, – пробормотал он, отводя глаза. Его жена смотрела на меня, сурово сдвинув брови, и хоть и не сказала ни слова, я чувствовал, что она считает меня самым никудышным докторишкой.

– Mais non, monsieur le docteur[30], – возразила Роксанна в ответ на мое вторжение в спальню Андриенны, – вы не должны будить ее. Бедный ягненок спит, она утомлена и должна поспать. Я, Роксанна, говорю вам это!

Несмотря на это, я мягко растормошил Адриенну, пробуждая от сна, казавшегося скорее оцепенением, чем дремотой.

– Ну-ну, моя дорогая, – выговаривал я, – вы не будете спать, давайте бодрствовать! Вы же не хотите, чтобы Рэй нашел вас в таком состоянии, да? Помните, он приедет в Бруссак завтра.

– Он? – отвечала она безразлично. – Ну и что… доктор, я… так… устала… – И на последнем слове она заснула.

Я отодвинул одеяло и раскрыл ее одежды. На теле обнаружились свежие синяки от ремней, более широкие и четкие, чем во время первого обследования.

– Пусть я умру! – вскричал де Гранден, выслушав в библиотеке мой отчет. – Этот sacré[31] атакует снова? О, это уже слишком! Пойдемте, посмотрим, что еще обнаружится в этот проклятый день!

Он схватил меня за руку и повел, вернее, потянул наружу. Мы остановились в зарослях вечнозеленых насаждений, там, где у стены château он установил свои доски с гвоздями.

В его сооружении образовалась щель приблизительно в десять футов шириной. Торчащие гвозди в утреннем солнечном свете напомнили мне злобную ухмылку голого черепа.

– Но как это могло случиться? – спросил я.

Он молча указал на мокрую землю, где росли карликовые кедры, и в волнении и гневе всплеснул руками: на мягком суглинке отпечатались следы двух маленьких босых ног.

– Что это значит? – раздраженно спросил я, но получил не менее загадочную информацию, чем всегда.

– Вступаем в бой, друг мой, – сказал он сквозь зубы. – Сегодня развлекайтесь, чем хотите, или можете. Я уезжаю в Руан сейчас же, немедленно! Имеется еще одно оружие для этой борьбы, помимо тех, что мы имеем. О, это будет борьба не на жизнь, а на смерть! Да, par la croix[32], и мы поможем Смерти вернуться восвояси! Pardieu! Или я не Жюль де Гранден! Я изуродую этого охотника на женщин! Morbleu, мы еще посмотрим!

С этими словами он оставил меня и бросился к служебным постройкам искать автомобиль. Его пшеничные усики яростно ощетинились, его голубые глаза полыхали, французские ругательства лились из него, словно из садового разбрызгивателя.

10

Стемнело, прежде чем он вернулся. Его зеленая шляпа была залихватски сдвинута набекрень к правому уху; длинный пакет в оберточной бумаге красовался под его локтем.

– Eh bien, – обратился он ко мне, загадочно улыбаясь, – потребовалось много аргументов, чтобы добыть это. Старый священник оказался упрямым и неверующим, почти таким же скептичным, как вы, друг мой Троубридж!

– И что же там? – вопросил я, с любопытством взирая на сверток. Если бы не длина, его можно было бы принять за зонтик.

Он загадочно подмигнул мне, и мы проследовали в комнату. Там, оглядевшись, словно за ним следили, де Гранден положил сверток на кровать и начал вскрывать обертку перочинным ножом. Разрез последнего слоя бумаги обнажил меч – оружие, какого я не видел и в музее. Лезвие его, сужающееся к наконечнику около четырех с половиной дюймов, имело в длину приблизительно три с половиной фута. В отличие от обычного оружия, оно было обоюдоострым, а вместо обычной канавки по центру тянулся хребет, выступая под тупым углом. Полированная рукоятка, сделанная из слоновой или какой-либо другой кости, оказалась достаточно длинной для двуручного хвата и раздваивалась у лезвия под прямым углом; на двух концах ее красовались грубо вырезанные херувимы. По лезвию шла гравировка различных ангелов, демонов, а также воителей мифических чудовищ, грифонов и драконов. Между грубыми изображениями я разобрал буквы девиза: «Dei Gratia» – «Милостию Божией».

– Ну? – спросил я с любопытством, рассмотрев древнее оружие.

– Ну? – повторил он насмешливо, и потом сказал:

– Если бы вы, друг мой Троубридж, имели столько же благословений на челе, сколько имеется на этом куске металла, вы были бы святым. Этот меч когда-то был подвязан к бедру святого – не важно, кто он был, – в те времена, когда Франция более всего нуждалась в лидере, святом или ком-то еще, кого она могла позвать. В течение многих веков меч отдыхал в древнем соборе в Руане – не как реликт, но как святыня, не менее уважаемая. Я попросил curé[33] позаимствовать его на день или чуть больше – и думал, что его хватит удар, но… – он удовлетворенно ущипнул себя за крошечные усики, – я обладал таким даром убеждения, что вы можете лицезреть перед собой сей меч.

– Но что, Бога ради, вы сможете сделать с его помощью? – воскликнул я.

– Многое, быть может! – отвечал он, поднимая обеими руками оружие, весившее, по крайней мере, фунтов двадцать, и взвешивая его в обеих руках, словно дровосек – свой топор, прежде чем атаковать бревно.

– Nom d’un bouc! – он взглянул на наручные часы и положил меч на свою кровать. – Я забылся. Бегите, друг мой, в спальню мадемуазель Адриенны и предостерегите ее! Предложите запереть окна – ведь мы не можем сказать, что там творится снаружи и что может подняться на стену этой ночью. И скажите этой тупоголовой горничной, что она должна запереть дверь изнутри, и если ее хозяйка поднимется ночью и захочет выйти, она не должна разрешать ей этого. Вы поняли?

– Да, но к чему всё это, – отвечал я, – и зачем?

– Non, non! – завопил он. – Не время для слов, друг мой! Я хочу, чтобы вы действовали так, как я сказал! Прошу вас, поспешите! Уверяю вас, это очень важно!

Я сделал так, как он просил, и испытал намного меньше затруднений по поводу закрытия окон, чем предполагал: Адриенна была уже погружена в глубокий сон, а Роксанна обладала врожденной ненавистью французских крестьян к свежему воздуху.

– Отлично, очень хорошо! – возрадовался де Гранден, когда я присоединился к нему. – Теперь мы будем ожидать второй половины ночи – и тогда, о, возможно, – я покажу вам кое-что такое, что вы будете вспоминать еще пару лет, друг мой Троубридж.

Он вышагивал как зверь в клетке в течение четверти часа, куря одну сигарету за другой, и потом воскликнул: «Пора! Aller au feu![34]», поднял гигантский меч и прислонил его к плечу, словно солдат винтовку.

Мы спустились по коридору к лестнице – и тут он резко повернулся ко мне, едва не пронзив лезвием меча, возвышающимся на два фута над его плечом.

– Еще одно дело, друг мой Троубридж! – повелел он. – Давайте посмотрим, что там с мадемуазель Адриенной. Eh bien, разве не несем мы цвета ее знамени в сражение этой ночью?

– Не дурите! – настиг нас хриплый женский голос у двери спальни Адриенны. – Я против всего, что против меня. Завтра же упаковывайте свою одежду и все, что у вас там есть, и покиньте этот дом!

– О, в чем дело? – воскликнул де Гранден, дойдя до спальни и узрев горько плачущую Роксанну и возвышающуюся над ней госпожу Биксби, подобно кохинской курице, пугающей полуголодного воробья.

– Я скажу вам, в чем дело! – злобно ответила хозяйка дома. – Я пришла пожелать спокойной ночи моей дочери несколько минут тому назад, и что же – черт побери! – двери для меня закрыты! Я увидела горничную, велела открыть двери и убираться. Вошедши в комнату, я обнаружила все окна запертыми – при такой-то погоде! А она всё висит на дверях, отказываясь подчиняться! Она покинет этот дом завтра ранним утром, это точно!

– О, мсье Троу… бридж… мсье де Гранден, – рыдала дрожащая девушка. – Я только повиновалась вашим приказам, а… а она… освободила меня от моих обязанностей… О, я так виновата!

Маленькие зубы де Грандена щелкнули как миниатюрная стальная ловушка.

– И вы вынудили девушку открыть двери? – спросил он, якобы с недоверием, но пристально глядя на госпожу Биксби.

– Конечно, я сделала это, – возмущенно ответила она. – И я хотела бы знать, что у вас за дела с ней. И я…

Он отпрянул от нее и бросился в спальню как сумасшедший.

Мы заглянули через него на кровать. Она пустовала. Адриенны Биксби не было.

– Почему?.. как?.. где она может быть? – воскликнула госпожа Биксби, растеряв все свое властолюбие.

– Я скажу тебе, где она! – вскричал де Гранден с побелевшими губами. – Она – там, куда ты послала ее, ты, назойливая старая невежда, ты, ты… о, mon Dieu… если бы ты была человеком, тогда я смог бы остановить твое сердце!

– Что вы себе… – начала она в гневном замешательстве, но он прервал ее воплем:

– Заткнись, ты! В своей комнате, глупая, преступно глупая, умоляй le bon Dieu на своих голых коленях, чтобы свинское невежество матери не стоило жизни дочери этой ночью! Ну, Троубридж, друг мой, уходим; дыхание этой женщины – смрад, и мы должны поспешить, если хотим уничтожить ее дурость. Молите Господа, чтобы мы не опоздали!

Мы помчались вниз, пересекли коридоры, уходящие к старому крылу замка, углубились вниз на уровень древнего рва, пока не предстали перед входом в крипту.

– Ах, – едва дышал де Гранден, опустив свой меч и отирая пот со лба тыльной стороной руки, – ни звука, друг мой Троубридж. Что бы ни случилось, что бы вы не увидели, не кричите; мы убьем ее, если разбудим!

Подняв руку, он начертил мечом крест, бормоча невнятно «in nomine»[35]. Я с некоторым изумлением наблюдал за циничным, насмешливым маленьким ученым, вдруг утратившим свой агностицизм и возвратившимся к простому акту детской веры.

Взяв меч в обе руки, он толкнул дверь часовни ногой, шепнув мне:

– Держите высоко фонарь, друг мой Троубридж; в нашем деле мы нуждаемся в свете.

Луч от моего фонаря проник в темную сводчатую часовню – но я его едва не выронил, увидев то, что увидел.

Стоявшая перед древним полуразрушенным алтарем, обнаженная, мерцающая белым телом, прекрасная, словно изящная мраморная статуя под солнцем – это была Адриенна Биксби.

Ее длинные струящиеся волосы, напоминающие мне расплавленное в тигле золото, стекали по плечам к талии. Одна рука поднята властно, а другая ласкала нечто колеблющееся и извивающееся перед ней. Губы, раздвинутые в улыбке, обнажали сверкающие зубы, как у волшебницы Цирцеи, завлекающей терпящих крушение моряков. Она напевала медленную чувственную мелодию – из тех, что я никогда не слышал и не пожелал бы услышать снова.

Я в изумлении смотрел на это, но, присмотревшись, я увидел то, отчего кровь застыла в жилах: ее стройное девственное тело от бедер до плеч обвивала гигантская пятнистая змея.

Отвратительная, в форме клина, голова чудовища раскачивалась буквально в полудюйме от лица девушки, выпуская блестящий язык и облизывая ее полураскрытые губы.

Змея, обвившаяся кольцами вокруг улыбающейся пленницы, была необычной. Ее туловище переливалось золотистыми и зелеными пятнами, словно эти цвета были положены щедрыми мазками, ее гибкий язык был алым, подобно языку пламени; ее глаза были большими и синими, как у людей, но с ужасающим взглядом, присущим только змеям.

Де Гранден прыгнул в часовню одним из своих гибких кошачьих прыжков и едва слышно прошипел:

– Змея еси, Raimond de Broussac, и змеею станешь! Garde à vous![36]

Большая змея медленно повернула голову, расплела свои кольца вокруг тела искоса смотрящей девушки, соскользнула на пол и как молния бросила свое зелено-золотистое тело на де Грандена.

Хотя нападение чудовища было быстрым, де Гранден оказался еще быстрее. Подобно тени летящего ястреба, маленький француз ускользнул в сторону, а голова рептилии стремглав ударилась о гранитную стену, как волна о нос судна.

– Раз! – насмешливо прошептал де Гранден, взмахнул тяжелым мечом и отрезал фута два от хвоста змеи так же аккуратно, как швея отрезает нить ножницами. – En garde, fils du diable[37].

Извиваясь, словно под источником напряжения, змея собралась для следующего выпада; ее ужасающие, подобные человеческим, глаза, светились безумной ненавистью к де Грандену.

На этот раз, пытаясь нанести удар, он проиграл гигантской рептилии. Он был опутан кольцами, поднят более чем на шесть футов, и атакован быстрыми ударами головой. Но меч де Грандена, подобно chevaux-de-frise[38], разил и направо, и налево, и по центру. Всякий раз, когда голова чудовища атаковала маленького человека, путь голове преграждало лезвие с древним боевым девизом и свирепые голубые глаза.

– Ха-ха, – дразнился де Гранден, – бороться с мужчиной тяжелее, чем околдовывать женщину, n’cest-ce-pas, m’sieur le serpent?[39] Ха, получай это!

Как колесо живого пламени, меч провернулся в воздухе, и острая сталь легко перерубила тело рептилии на шесть дюймов ниже головы.

– Sa-ha, sa-ha! – На лице де Грандена было выражение необычайной ярости, его маленький рот оскалился под ощетинившимися усами как у рычащего дикого кота. Меч поднимался и падал последовательными ударами, разделяя корчащееся тело змеи на дюжину, десятки, полсотни сегментов.

– Ш-ш-ш, никакого шума! – предостерег меня де Гранден, когда я собирался что-то сказать. – Сначала прикройте наготу бедного ребенка, ее платье лежит вон там на полу.

Я обернулся и увидел шелковую ночную рубашку Адриенны, лежащую в раздавленном змеином кольце рядом с алтарем. Посмотрев с любопытством и отвращением на девушку, я увидел, что она все еще сохранила ту же самую неподвижную, чувственную улыбку; ее правая рука все так же механически висела в воздухе, будто лаская верхнюю часть отвратительной твари, уже подрагивающей в конвульсиях у ее белых ног.

– Да ведь, она спит, де Гранден! – воскликнул я в изумлении.

– Ш-ш-ш, ни звука! – снова предостерег он, прикладывая палец к губам. – Накиньте ей на голову одежду, друг мой, и осторожно возьмите ее на руки. Она не должна ничего знать.

Драпируя ничего не сознающую девушку в шелковую одежду, я заметил на ее нежной плоти длинный спиралевидный проступающий синяк.

– Осторожней, друг мой Троубридж! – командовал де Гранден, поднимая фонарь и меч и следуя впереди из часовни. – Несите ее нежно, безгрешную бедняжку. Только не разбудите, умоляю вас. Pardieu, если ее мать раскроет свой сварливый рот рядом с этим бедным ягненком, я сделаю с ней то же, что и со змеей. Mordieu, пусть сожжет меня сатана, если это будет не так!

11

– Троубридж, Троубридж, друг мой, идите и смотрите! – прозвучал голос де Грандена у меня над ухом.

Я сел, осматриваясь спросонья. Дневной свет едва забрезжил: серый цвет смешивался с едва пробивающимся розовым нового дня; за окном пели черные дрозды.

– А? Что случилось? – спросил я, ставя ноги на пол.

– Многое, очень многое, уверяю вас, – ответил он, с удовольствием разглаживая сначала один ус, затем другой. – Поднимайтесь, друг мой, поднимайтесь и пакуйте свои сумки; мы должны ехать немедленно, тотчас же!

Пока я мылся, брился и собирал вещи, он важно вышагивал по комнате и на все мои вопросы отвечал только просьбами поторопиться. Наконец, в его сопровождении я оказался на лестнице с пакетами, бьющими меня по коленям.

– Смотрите! – вскричал он, указывая на нижний зал. – Разве это не прекрасно?

На кушетке перед большим незажженным камином сидела Адриенна Биксби, одетая и готовая к поездке. Ее тонкие белые руки лежали в других, загорелых руках, ее золотистая головка покоилась на широком грубом плече.

– Мсье Троубридж, – восторженно промурлыкал де Гранден, – позвольте мне представить вам мсье Рэя Кифера из Оклахомы, делающего счастливой нашу дорогую мадемуазель Адриенну немедленно, сейчас же. Ну, mes enfants[40], мы должны идти, – он лучезарно улыбнулся влюбленной паре. – Американский консул в Руане соединит вас узами брака, и тогда уже недалека радостная свадебная поездка, и быть может ваше счастье никогда не будет меньше, чем в этот день. Я оставил записку мсье вашему отцу, мадемуазель; будем надеяться, он даст вам свое благословение. Однако счастье и так вас уже благословило.

Большой авто ждал снаружи, Роксанна сидела рядом с шофером, на страже багажа Адриенны.

– Я встретил мсье Кифера этим утром в парке, – поведал мне де Гранден, когда автомобиль набрал скорость, – и заставил его ждать, пока разбужу его возлюбленную и Роксанну. Ха-ха, вчера вечером Сварливая Мадам приказала Роксанне упаковать свои вещи и оставить дом рано утром! Eh bien, и она оставила, n’est-ce-pas?

Под нашим с де Гранденом присмотром влюбленные вошли в консульство и через несколько минут появились с брачным свидетельством, снабженным большой государственной печатью Соединенных Штатов Америки.

Де Гранден лихорадочно рылся в сточных канавах, наконец, обнаружил изодранный старый ботинок и бросил его вслед им, удаляющимся[41] вместе с хихикающей Роксанной, в Швейцарию, Оклахому и в счастье.

– Тысяча зеленых чертиков! – побожился он, украдкой вытирая влажные глаза. – Я так счастлив видеть ее на попечении милого молодого человека, любящего ее, что смог бы поцеловать даже эту зверскую мадам Биксби!

12

– А теперь, де Гранден, расскажите мне все об этом, или я выдавлю из вас правду! – пригрозил я в купе парижского экспресса.

– Ла-ла, – воскликнул он с ложным негодованием, – как он свиреп, этот americain![42] Ну что ж, тогда, cher ami, начнем сначала.

Помните, я сказал вам, что здания приобретают дурную репутацию, создаваемую людьми? Более того, друг мой: они приобретают характер.

Бруссак – старинное место; поколения мужчин родились и жили в нем и нашли свою смерть; и воспоминания этих личностей – как они мечтали, думали, любили и ненавидели – написаны прямо на стенах дома, – для того, кто захочет их прочесть. С этими мыслями я отправился в Бруссак, чтобы разузнать причину череды смертельных случаев с арендаторами château.

Но к счастью для меня имелось нечто более материальное для чтения, чем атмосфера дома – большая библиотека семьи де Бруссаков с записями о тех, кто был хорош, о тех, кто не был так хорош, и о тех, кто не был хорош вообще. Среди этих записей я нашел следующую историю.

В те времена, когда ваша Америка еще не была открыта, в Бруссаке жил некий мсье Раймон. Рядом с ним грехи римских императоров казались детской забавой. Чего он желал, то и забирал – а большинство его желаний склонялось к соседским крестьянкам. Большую часть времени он проводил в грабежах, разбоях и убийствах.

Eh bien, он был могущественным человеком, этот мсье Раймон, но епископ Руана и папа Римский были более могущественными. Наконец, дурной джентльмен предстал лицом к лицу перед счетом своих грехов: там, где гражданские власти боялись действовать, вступилась церковь и привела его к суду. Послушайте, что я нашел среди бумаг в château, друг мой. Слушайте и удивляйтесь!

Он вытянул пачку бумаг из своего саквояжа и начал читать медленно, переводя:

Наступил день совершения казни злодея господина Раймона, и огромная процессия вышла из церкви, где множество верующих благодарило за избавление земли от чудовища.

Франсуа и Анри, злодейские соучастники преступлений де Бруссака, примиренные с Матерью Церковью, получили милосердие удушения перед сожжением, но господин Раймон не раскаялся ни в чем и шел к месту казни с дьявольской улыбкой на лживо-благородном лице.

Когда он проходил под охраной к разложенному костру, настоятельница монастыря Милосердной Богоматери прибыла со своими монахинями, чтобы плакать и молиться за души осужденных, даже за душу нераскаявшегося грешника Раймона де Бруссака.

Проходя мимо того места, где стояла аббатиса с монахинями, он остановился и насмеялся над нею: “Что, старая курица, ищешь потерянных птенцов из своего выводка?” (Было известно, что три послушницы монастыря Милосердной Богоматери были похищены этим мерзавцем; разразился большой скандал.)

Тогда госпожа аббатиса молвила такие слова этому злодею: “Змея еси, Raimond de Broussac, и змеею станешь, и змеею останешься, пока добродетельный и праведный не разрубит твое грязное тело на столько частей, сколько недель в году!”

И я, созерцающий и слышавший всё, клянусь на распятии: когда огонь был разожжен под злодеем и его греховное тело было сожжено дотла, зелено-золотая змейка появилась из огня и, несмотря на усилия охранников поймать ее, уползла в лес château Бруссаков.

– Ну, что вы думаете об этом, друг мой Троубридж? – спросил он, откладывая бумаги рядом на сиденье.

– Скорее любопытная средневековая легенда, – ответил я, – но едва ли она убедительна сегодня.

– В самом деле, – признал он. – Но в вашей английской пословице говорится: где есть много дыма, должно быть и небольшое пламя. Еще кое-что нашел я в бумагах, – вот, например:

Прах этого Раймона де Бруссака не мог быть захоронен в часовне château среди его предков и потомков, поскольку часовня расположена на освященной земле, а он умер отлученным от церкви. Его похоронили в сосновом лесу перед домом, где он распутничал, и на могильном камне написали, что лежит он здесь навеки.

В годовщину смерти священник Бруссаков совершал богослужение в часовне и увидел зелено-золотую змею, толще, чем монашеский пояс и не длиннее человеческого предплечья, вползшую в часовню и напавшую на святого отца с такой яростью, что ему стоило немало сил защититься.

Прошел еще год, и слуга, наполняющий маслом лампаду в часовне, узрел подобную змею, но теперь выросшую с человеческую руку; она также напала на слугу и едва не убила его.

Из года в год записи продолжаются. Часто в Бруссаке замечали змею, с каждым последующим разом казавшуюся больше, чем прежде.

Также, была цепь странных историй: о местных женщинах, блуждавших в лесах Бруссака и показавших странные синяки на теле, а потом умерших вследствие необъяснимых причин. Все до одной, mon ami, погибли.

Одна из них была членом семьи де Бруссаков, отдаленной родственницей самого господина Раймона; она собиралась постричься в монахини. Однажды во время молитвы в часовне глубокий сон объял ее, и после этого, в течение многих дней она была рассеянной и утратила интерес ко всему, даже ее религиозный пыл угас. Всем, кто наблюдал за нею, она казалась святой; она часто ходила по ночам в часовню. Однажды утром она там и была найдена мертвой: но на ее застывшем лице не было гримасы предсмертной агонии, а лишь злая улыбка брошенной женщины. Она осталась с ней и после смерти.

Все это я прочел к моменту сообщения егеря об огромной змее в саду, и запомнил, так как легенда могла оказаться реальностью – надо было только проверить факты.

Вспомните, как мы рассыпали по полу часовни муку, как потом на следующий день читали следы!

Я вспомнил также о бедной мадам Биддл, что сошла с ума в château Broussac, однажды случайно забрела в часовню, и теперь непрерывно кричит об огромной змее, целующей ее. Доктор, сопровождавший ее в лечебницу, рассказал мне о спиральном синяке вокруг руки леди.

Pardieu! Я решил, что проверю эти легенды еще немного, искал и искал, пока не нашел могилу этого злого господина Раймона. Она была точь-в-точь как описал летописец; чтобы доказать это, я взял вас с собой и заставил прочитать надпись на надгробной плите. Morbleu! Все еще сомневаясь, я изготовил заграждение с острыми гвоздями, что могли поцарапать живот любой змеи – если это была действительно змея, – словом, тому, кто попытается сползти по нему. Voilà, следующее было лучше. Тогда я узнал наверняка, что девушка находилась под влиянием змеи господина Раймона, как когда-то та монахиня, встретившая в давние дни трагическую смерть.

Я тоже чему-то учусь. Эта демоническая змея, этот пережиток проклятого Раймона де Бруссака, походила на естественную змею. Материальные железные гвозди не впустили бы его домой, его злоба долго ходила под проклятием. Если правдой было то, что единственное оружие могло убить это тело, и единственный весьма храбрый человек мог бороться с ним… «Cordieu, я – тот человек!» – сказал Жюль де Гранден Жюлю де Грандену.

Но тем временем – что я вижу? Hélas! Этот злодей имеет теперь большое влияние на бедную мадемуазель Адриенну и может заставить ее, согласно злому проклятию, встать с кровати ночью и идти босиком в сад, чтобы оторвать заграждение, что я установил для ее защиты.

Nom d’un coq! Я возмущен, я разъярен. Я решаю, что этот дьявольский змей жил уже слишком долго; я сделаю то, что предписала госпожа аббатиса и разрежу его грязное тело на столько частей, сколько недель в году!

Morbleu! Я отправляюсь в Руан и получаю этот святой меч; я возвращаюсь, думая, что я поймаю змею, ждущую в часовне для свидания – потому что я запретил мадемуазель выходить. Но ее глупая мать нарушила все мои планы, и я должен был бороться со змеей почти в тишине – я не мог кричать и проклясть ее, как положено, иначе я разбудил бы девушку и она сошла бы с ума, как мадам Биддл.

Eh bien, возможно, это и к лучшему. Если бы я произнес все грязные проклятия, приготовленные мною для убийства голубоглазой змеи, веса всех священников, пасторов и раввинов мира не хватило бы, чтобы отпустить грехи с моей души.

Остров исчезнувших судов

1

«Меврув», следующий в Суматру из Амстердама, стоял пришвартованным на голландском побережье в час дня в 1925 году. Среди голландских колонистов я узнал знакомую фигуру. Маленький человек с прямой военной выправкой, с навощенными усиками и сияющими голубыми глазами был так же заметен на фоне толпы мягкотелых плантаторов, торговцев и мелких администраторов, как fleur-de-lis[43] на грядке с капустой.

– Бога ради, де Гранден! Что вы делаете здесь? – изумился я, хватая его за руку. – Я думал, вы вернулись к своим микроскопам и пробиркам после того, как разгадали тайну замка Бруссаков.

Он усмехнулся, словно белокурый брат Мефистофеля, пожал мне руку и пошел со мной.

– Eh bien, – кивнул он, – я тоже так думал, однако не столь внимательные господа Ллойды полагают по-другому. Они прислали мне срочное сообщение и попросили расследовать одно дело на другом конце земли. Я не хотел ехать. Лето в разгаре, и черные дрозды поют в кронах деревьев Сен-Клу. Кроме того, у меня много несделанной работы. Но они сказали: «Назовите свою цену, без вопросов» – а, hélas, курс франка сейчас так упал! Я сказал им: «десять фунтов стерлингов за каждый день моей поездки, плюс необходимые расходы». Они согласились. Voilà. И вот я здесь.

Я смотрел на него с изумлением.

– Ллойды? Десять фунтов стерлингов в день? – повторил я. – Что творится в этом мире?..

– Ля-ля! – воскликнул он. – Это длинная история, друг мой Троубридж, и глупая сделка, – но, во всяком случае, английские деньги нормальные. Послушайте, – он понизил свой голос до конфиденциального шепота, – вы знаете этих господ Ллойдов, hein? Они страхуют суда в случае их пропажи. И это их дело сейчас стало и моим делом. В последнее время у английских страховщиков было много требований выплаты на суда с хорошей репутацией. Например, на исправное небольшое голландско-индийское судно «Ван Дэмм» водоизмещением в двенадцать тысяч тонн. Оно отправилось из Роттердама в Суматру со специями и шелками, с королевским жемчугом, запертом в сейфе. Где оно теперь? – он выразительно развел руками и пожал плечами. – Никто не знает! О нем никогда никто больше не слышал, и Ллойды должны были компенсировать ценность его владельцам. Вот французский пароход «Лориент» тоже растворился в воздухе, и британский сухогруз «Найтингел», и шесть других судов ушли. А куда ушли, никто не знает, и господа Ллойды совершают выплаты. И все это в пределах одного года. Parbleu, слишком много! Английская компания платит свою страховку как истинный спортсмен, но она уже начинает вдыхать аромат мертвой рыбы. Они наняли меня, Жюля де Грандена, исследовать это дурацкое дело и доложить им, куда пропали суда.

Для этого может пройти год, может пройти только месяц, может пройти время, пока я не стану лысеть, как вы, друг мой Троубридж, – я не знаю. Вне зависимости от этого я буду получать мои десять фунтов каждый день плюс все непредвиденные расходы. Скажите мне, не поступают ли эти господа Ллойды опрометчиво впервые за их долгую карьеру?

– Похоже, что – да, – согласился я.

– Нет, – ответил он с одной из своих волшебных усмешек, – вспомните, друг мой Троубридж, – господа Ллойды, как известно, никогда не теряли деньги ни в какой сделке. Morbleu! Жюль де Гранден, как говорят американцы, вас станут ненавидеть!

«Меврув» продвигался, покачиваясь, через прохладный европейский океан, летние моря и, наконец, через тропические воды Полинезии. Пять ночей в смальтово-синем небе пылали звезды, на закате шестого дня воздух сгустился. К десяти вечера корабль был задрапирован в покров из черного бархата, словно укутанный заварной чайник – так непроницаема была темнота. В десяти футах от светящихся иллюминаторов все объекты оказались неразличимыми, в двадцати – невидимыми, за исключением, разве что, фосфоресцирующих прыгающих морских обитателей. Сам океан был частью окружающего нас мрака.

– Ох, не нравится мне все это, – пробормотал де Гранден, когда раскурил суматрскую сигару из лавочки стюарда и энергично ею запыхтел. – Такая тьма – время для дурных дел, друг мой Троубридж.

Он повернулся к вахтенному офицеру, оказавшемуся рядом.

– Мы ожидаем шторм, мсье? – спросил он. – Мгла предвещает тайфун?

– Нет, – отвечал голландец. – Это есть вулканический пыль. Часть дозы вулкана находиться в извержений снова. И пепел, и дым разбрасывать на сто миль. Завтра, возможно, или через день, мы увидеть солнце опять.

– Ага! – усвоил информацию де Гранден. – И эта вулканическая мгла часто бывает в этой долготе и широте, мсье?

– Ja, – отвечал тот. – Адский дымоход часто работать, минхер.

– Cordieu! – тихо чертыхнулся де Гранден. – Полагаю, он сказал правду, друг мой Троубридж. Теперь, если… Grand Dieu, глядите! Что это?

В некотором расстоянии от нашего борта желтая ракета описала параболу по черному небу и разорвалась целым созвездием искр высоко над горизонтом. Вторая вспышка последовала за первой, потом – третья.

– Ракеты, – воскликнул де Гранден. – Кажется, там судно терпит бедствие.

Зазвонила рында, с мостика был отдан приказ, винты пришли в движение, и судно начало разворачиваться в сторону сигналов бедствия.

– Я думаю, лучше будет подготовиться, друг мой, – прошептал де Гранден, отцепляя спасательные жилеты от корабельной стойки над нами. – Ну, надевайте же! И если в вашей каюте есть что-то ценное, возьмите это поскорее, – посоветовал он.

– Вы сошли с ума, – я отстранился, отодвигая спасательное средство. – Мы не в опасности. Огни были на расстоянии, по крайней мере, в пяти милях отсюда, и даже если другое судно сидит на рифе, наш шкипер сейчас никак не может напороться на мель.

– Nom d’un nom! – выругался маленький француз. – Вы смешны, друг мой Троубридж! У вас что – нет глаз? У вас – пустая голова? Вы не заметили, откуда выстрелили эти ракеты?

– Откуда выстрелили? – повторил я. – Конечно, заметил: с палубы, или возможно, с мостика корабля примерно в пяти милях от нас.

– Да? – саркастически прошипел он. – Пять миль, говорите? И вы, врач, разве не знаете, что человеческий глаз видит только до пяти миль на плоской поверхности? Тогда как эти ракеты появились на таком расстоянии выше, чем наша палуба? Они должны быть совсем на горизонте, а они показались на такой высоте!

– Ерунда! – возразил я. – Кто еще будет запускать ракеты здесь, в этой части света?

– Кто, действительно? – повторил он, мягко поправляя на мне спасательный жилет. – За ответ на этот вопрос, mon ami, господа Ллойды платят мне десять фунтов в день. Прислушайтесь!

Отчетливо рядом с нами слышался рев волн, разбивающихся о камни.

Лязг! Прозвучал приказ с мостика: «стоп, машина!». Механизмы загремели, в темноте раздались хриплые голоса, корабль содрогнулся, хотя двигатель истерически пытался дать ход назад.

Слишком поздно! Как игрушечная лодка, пойманная внезапным порывом ветра, мы на скорости продолжали мчаться вперед.

Раздались душераздирающие звуки столкновения, и мы с де Гранденом, упав, прокатились по палубе как два бильярдных шара, посланные «Меврувом» в лузу.

– Быстрей, быстрей, друг мой! – кричал де Гранден. – Прыгайте и плывите со мной! Может, я и не прав, prie-Dieu, но дьявол скоро будет здесь! Давайте!

Он поднялся на ноги, на мгновение устойчиво встав на палубе, и тут же соскользнул в темные воды футов на семь ниже обреченного судна. Я легко последовал за ним в быстрый поток волн.

– Черт побери, старина, вы были совершенно правы! – поздравил я своего компаньона, но он резко оборвал меня.

– А вы были глупы! – жестко сказал он. – Поменьше болтовни, побольше дела. Гребите, гребите же! И как можно шумнее, nom de Dieu! Мы гибнем!

Что-то большое, словно подводная лодка, слабо фосфоресцируя, вынырнуло из глубины вод прямо к моим ногам. Де Гранден схватил меня за плечи и мы вместе нырнули на глубину, насколько позволяли спасательные жилеты. На мгновение его призрачный силуэт переплелся с силуэтом огромной рыбы: казалось, он собрался обхватить чудовище, но тут же маленький француз быстро вынырнул на поверхность, а ее тяжелое тело опустилось на дно.

– Mordieu! – прокомментировал он, выплевывая воду. – Это было удачное спасение, друг мой. Секундой позже ваша нога была бы у нее в желудке. Удача для нас. Я знаком с уловкой ловцов жемчуга – надо разрезать жабры, и большой удачей для нас оказалось, что я прихватил с собой нож.

– Что это было? – спросил я, изумленный его работой. – Оно было недостаточно большим, чтобы быть китом.

Он встряхнул головой и сморгнул воду.

– Это был наш друг, monsieur le requin – акула. Он всегда голоден, и вы были бы лакомым кусочком в его меню, друг мой.

– Акула! – недоверчиво воскликнул я. – Да нет же, они нападают со спины и кусают, а эта тварь направлялась прямо ко мне.

– Ah, bah! – скривился он. – Это все бабушкины сказки. Говорю вам, le requin мог бы ухватить вас вверх тормашками и заглотить вашу ногу до колена, если бы я не взрезал ему тело.

– Боже мой! – я неистово заплескался. – Так мы можем быть сожранными в любой момент!

– Можем, но не обязательно, – спокойно отвечал он. – Если берег не слишком далеко, собратья этого парня будут слишком заняты, пожирая его, и не станут обращать внимание на такое маленькое жаркое, как мы. Grace à Dieu, кажется, я уже чувствую под ногами твердую землю.

Так оно и было. Мы стояли по плечи в воде на покатом берегу, и океанские волны нежно подталкивали нас к суше. Дюжина шагов – и мы благополучно достигли линии прилива, легли животами вниз на теплый песок и большими глотками вдыхали благоуханный морской воздух. Не знаю, что делал де Гранден в темноте, а я молча приносил такие благочестивые благодарственные молитвы, которые никогда и не ведал. Но молитвы мои были прерваны французскими непристойными ругательствами.

– Что происходит? – спросил я, но тут же затих: рука де Грандена сильно сжала мое запястье.

– Прислушайтесь, друг мой, – скомандовал он, – вглядитесь в судно, что мы оставили, и скажите: был ли я мудр, когда велел покинуть его?

За рифом в тихой лагуне на фоне темной ночи чернел силуэт «Меврува», кое-где еще освещенный огнями. Два, три, четыре, полдюжины небольших черных силуэтов суденышек сновали вокруг него, как муравьи у трупа дохлой крысы. Вспыхнуло пламя ракетниц, и звуки выстрелов раздались из лагуны. Послышались один за другим вопли ужаса, крики женщин, и затем над водой расстелилась тишина, более зловещая, чем любые звуки.

Полчаса, должно быть, мы с де Гранденом напряженно стояли на пляже, всматриваясь в судно и ожидая признаков возобновленной жизни. Один за другим мигнули огни иллюминаторов, и все погрузилось во тьму.

– Поищем-ка лучше убежища в зарослях, друг мой, – непринужденно объявил де Гранден. – Чем дальше мы уберемся с глаз, тем будет лучше для нашего здоровья.

– Что, черт побери, всё это значит? – вопросил я, следуя за ним.

– Что значит? – отозвался он нетерпеливым эхом. – А то и значит, что мы натолкнулись на прекрасное гнездо пиратов. Достигнув этого острова, мы шагнули из огня да в полымя, друг мой Троубридж. Mille tonneres, какой ты дурак, Жюль де Гранден! Ты должен был потребовать с этих господ Ллойдов пятьдесят фунтов стерлингов в день! Ну, друг мой Троубридж, давайте искать убежище. И побыстрее.

2

Покатый пляж сменился линией валунов на сто ярдов вглубь, те, в свою очередь, перешли в скалы, заросшие кустарником и подлеском. Когда мы перешагнули уже несколько сотен поваленных деревьев, неожиданно выступающих среди камней, де Гранден остановился в роще.

– Мы можем отдохнуть здесь, как и в другом месте, – философски заметил он. – Банда вряд ли будет охотиться снова этой ночью.

Я был слишком сонным и уставшим, чтобы спрашивать, что он имел в виду. События последнего часа были полным сюрпризом – как гастролирующие фокусники для батрака.

Спустя полчаса, а, может быть, только пять минут, трудно сказать, я был разбужен приглушенным взрывом, а потом еще двумя.

– Mordieu! – послышался голос де Грандена. – Друг мой Троубридж, поднимайтесь и глядите!

Он потряс меня за плечо и потащил на прогалину. Вдалеке в лагуне я увидел громадину «Меврува», разваливающуюся на части и скользящую в зеленые кипящие воды, словно риф внезапно нагрелся. Волна домчалась до берега и разъяренно отхлынула от блестящего песка.

– Почему… – спросил я, но он ответил мне прежде, чем я успел сформулировать вопрос.

– Динамит! – воскликнул он. – Ночью или ранним утром они разграбили судно, а теперь уничтожили его остатки взрывчаткой – чтобы остов не предупредил другие суда. Pardieu! У них все отлажено. Капитан Кидд и Черная Борода были первокурсниками в колледже преступлений, друг мой Троубридж. А здесь мы имеем дело уже с аспирантами. Ах, – он схватил меня своей женственной изящной ручкой, – посмотрите, что это там внизу на пляже?

Проследив, куда он указывает, я обнаружил за выступом скалы струйку дыма.

– Вот оно что! – радостно воскликнул я. – Какие-то люди все-таки сбежали с корабля! Добрались до берега и развели костер! Давайте же присоединимся к ним! Эй, мы здесь, привет! Вы…

– Глупец! – прошептал он подавленно, захлопнув мне рот рукой. – Вы хотите нас погубить, да? Во имя доброго Бога, прекратите свой ослиный вой, или нас услышат!

– Но, де Гранден, у них наверняка есть еда, – возразил я, – а у нас нет ничего. Мы должны присоединиться к ним и вместе разработать план спасения.

Он посмотрел на меня как школьный учитель на нерадивого ученика.

– Без сомнения, у них есть еда, – признал он. – Но вот какая это еда, вы можете мне сказать? Быть может… nom d’un moinçau, regardez-vous![44]

Будто в ответ на мое приветствие, пара весьма злодейского вида папуасов появились на скале, посмотрели в сторону, где мы прятались, и повернули обратно. Через мгновение они появились снова, уже с большими копьями, и направились к нам.

– Должны ли мы пойти навстречу им? – спросил я с сомнением. Эти копья не выглядели слишком дружелюбными.

– Mais non! – решительно ответил де Гранден. – Быть может они и дружественны, но я не доверяю никому на этом проклятом острове. Лучше давайте скроемся и понаблюдаем.

– Но они могут дать нам что-нибудь поесть, – убеждал его я. – Мир сейчас цивилизованный, не такой, как во времена капитана Кука.

– Однако, – ответил он, – давайте сначала посмотрим, а вопросы будем задавать позже.

Я затаился рядом с ним и присел на корточки, поджидая дикарей. Но я забыл, что у людей, живущих в примитивной среде, есть таланты, незнакомые их цивилизованным собратьям. Еще вдалеке они остановились, обменялись словами, неслышными нам, пристально посмотрели на нашу рощу и угрожающе подняли копья.

– Ciel! – пробормотал де Гранден. – Мы обнаружены.

Он взялся за один из стволов кустарника и мягко тряхнул его.

Ответ был мгновенен. Копье просвистело в четверти дюйма от моего уха, и дикари начали быстро карабкаться к нам: один с копьем, изготовленным для броска, другой с убийственным ножом на поясе, составляющим единственный предмет его одежды.

– Parbleu! – отчаянно прошептал де Гранден. – Сыграйте в мертвеца, друг мой. Падайте из кустов и лежите, будто копье убило вас.

Он внезапно толкнул меня в открытое пространство. Я грохнулся на землю, весьма реалистично изображая труп и отчаянно надеясь, что дикари не станут бросать второе копье, дабы убедиться в моей смерти.

Хотя мои глаза были закрыты, я чувствовал, что они стояли рядом, и странное холодное ощущение между лопатками предсказывало мне скорый удар ножа.

Приоткрыв один глаз, я увидел голые ноги одного из папуасов у моей головы и прикидывал, мог ли бы я схватить его за щиколотки и обезвредить прежде, чем он нанесет удар. Но тут его ноги внезапно подкосились, словно стволы деревьев в шторм, и он всей тяжестью свалился мне на спину.

Я вскочил и увидел, как де Гранден сцепился в смертельной схватке с дикарем. Другой лежал подле меня, пронзенный ниже левой лопатки брошенным де Гранденом копьем.

– À moi, друг мой Троубридж! – закричал маленький француз. – Быстрей, или мы погибнем!

Я столкнул мертвого папуаса и вцепился в соперника де Грандена, как раз когда тот собирался ударить ножом моего компаньона.

– Bien, très bien! – выдохнул француз, погружая лезвие своего ножа по рукоятку в грудь дикаря. – Действительно, очень хорошо, друг мой Троубридж. Я швырнул копье, конечно, не так, как мальчишкой в школе, и сильно сомневался в моей способности убить единственным броском из засады. Но к счастью, мои руки не утратили ловкости. Voilà, мы открыли прекрасный счет! Давайте же похороним их.

– …Так ли необходимо было убивать этих бедняг? – спросил я, помогая рыть могилу ножом одной из жертв. – Разве мы не смогли бы объяснить им, что не нанесем вреда?

– Друг мой Троубридж, – отвечал он, передыхая, когда мы тащили одно из голых тел в мелкую, вырытую нами траншею, – никогда, боюсь, вы не изучали мозг гуся. С такими парнями, как они, как и с той акулой, в целях безопасности надо предпринимать шаги первыми. Мы же вырыли могилу не из нежности к этим канальям. Ah, non. Мы хороним их, чтобы их друзья не нашли, и чтобы грифы не прилетели, указав на это место. Итак, они похоронены. Возьмите это копье и идите за мной. Я глянул бы на тот костер.

Мы осторожно взобрались на скалу, ниже которой как раз горел костер, заботясь, чтобы нас не заметили возможные лазутчики, высланные аборигенами. Прошло больше часа с начала наших маневров. Когда мы увидели то, что происходило внизу, мой желудок сжал резкий спазм, и я чуть не упал с крутой скалы, но меня вовремя подхватил де Гранден.

Присев на корточки вокруг пылающего костра, словно волки вокруг оленя, около двух десятков голых дикарей взирали на привязанного к колу мертвого белого человека. Перед ним стояли два здоровенных папуаса с боевыми дубинами, красными на концах, повествующими о дьявольской работе, которую только что завершили. На дубинах была кровь. Черные изверги разбили голову своего беспомощного пленника, и один из них сейчас разрезал веревки, которыми тот был привязан к колу.

Но рядом с ним стоял еще один кол, и когда я увидел его, кровь застыла в моих жилах – к нему была привязана белая женщина, все еще живая. В ней я признал жену голландского плантатора, собирающуюся присоединиться к своему мужу в Суматре.

– Боже мой! – вскричал я. – Это – женщина, белая женщина. Мы не можем позволить этим дьяволам убить ее!

– Тише, друг мой, – предостерег меня де Гранден, оттаскивая от края скалы. – Нас двое, их намного больше. Разве мы поможем бедняжке, если помчимся вниз и будем убиты?

Я повернулся к нему в ярости.

– И вы называете себя французом? – издевался я над ним. – У вас не достает галантности, чтобы попытаться ее спасти? Какой же вы француз!

– Галантность хороша на своем месте, – признал он. – Но ни один француз не будет так глуп, чтобы потратить жизнь задаром. Помогло бы ей, если бы нас схватили, уничтожили, или, еще хуже того, съели? Мы, врачи, разве стремимся отдать наши жизни, когда находим пациента безнадежно больным? Нет, мы живем, чтобы бороться с болезнями других – мы можем уничтожать вирусы. Так же и сейчас: спасти эту бедняжку мы не можем, но отомстить за нее убийцам мы, должно быть, в состоянии. Я, Жюль де Гранден, клянусь в этом! Ох, он идет к ней!

В этот момент один из мясников-каннибалов ударил ничего не сознающую женщину дубиной. Кровь окрасила ее бледно-желтые волосы, бедняжка судорожно вздрогнула и обвисла на веревках.

– Par le sang du diable, – заскрежетал зубами де Гранден, – если добрый Господь мне поможет, клянусь смертью продажных бошей, они заплатят за каждый волосок этой бедняжки!

Он отвернулся от гнусного зрелища и начал подниматься на скалу.

– Уходим, друг мой Троубридж, – сказал он. – Мы не должны видеть тело женщины, служащее мясом. Pardieu, мне почти жаль, что я не последовал вашему сумасшедшему совету попытаться спасти ее, мы убили бы некоторых из них! Независимо от этого, мы убьем их всех, или пусть господа Ллойды не заплатят мне ни пенса.

3

Чувствуя себя в безопасности от дикарей, слишком поглощенных своей оргией для того, чтобы отыскивать новые жертвы, мы пробирались к горному пику, возвышающемуся усеченным конусом в центре острова.

С высокой площадки, на которую мы забрались, мы могли во все стороны видеть океан и узнать о нашем местопребывании. Очевидно, островок был вершиной подводного вулкана. Он был овальным, примерно в пять миль длиной и две с четвертью мили в ширину в самой большой его части и круто вздымался из океана; только в одном месте образовывался пляж не более чем в триста или четыреста футов. С каждой стороны вокруг острова выступали из воды, часто по три-четыре, рифы и скалы (без сомнения меньшие пики горы, незатопленная вершина которой составила остров) – таким образом, никакое судно большей величины, чем китобойное, не могло подойти близко к острову, не напоровшись на полузатопленные скалы.

– Nom d’un petit bonhomme! – прокомментировал де Гранден. – Идеальное место для их целей, c’est certain. Ах, смотрите!

Он увлек меня к гребню скалы, ближе к дорожке, по которой мы поднялись. Там я увидел прикрепленный тремя болтами к камню железный желоб, черный от пороха, устремленный к небу под углом около пятидесяти градусов.

– Видите? – спросил он. – Это предназначено для стрельбы ракетами: посмотрите на пороховые отметины. А вот, – тут его голос сорвался от возбуждения, – смотрите, что перед нами!

Над нами стояли, на расстоянии около двадцати пяти футов друг от друга, две мачты двенадцати футов в высоту, оснащенные шкивами и веревками. Приблизившись, мы обнаружили на них фонари: зеленый на правом, красный на левом. «Умно, умно», – пробормотал де Гранден, переводя глаза от одного к другому.

– Посмотрите, друг мой. Ночью лампы могут гореть на концах этих мачт, их могут плавно поднимать и опускать. На расстоянии на фоне этой черной горы они будут имитировать корабельные фонари. Злосчастный мореплаватель поведет свое судно на этот огонь, думая, что он близко. Мы с вами хорошо знаем, что случается потом. Давайте посмотрим, что тут есть еще!

Обойдя пик, мы разглядели внизу соломенные крыши ульев туземной деревни; на узкой полосе песка перед ними лежала дюжина папуасских каноэ.

– Ага, – промолвил де Гранден, осмотрев хижины, – это здесь живут мясники! Этого места следует избегать, друг мой. А теперь, друг мой Троубридж, нам надо найти место жительства того, кого вы, американцы, называете руководителем.

Я осмотрел местность внизу, но нигде не заметил крыши.

– Нет, – ответил я после вторичного осмотра. – Ничего похожего на дом белого. Но отчего вы думаете, что здесь есть белые?

– Ха-ха! – рассмеялся он. – Разве крыса не узнает, в каком из домов есть кошка, если слышит ее мяуканье? Вы думаете, эти sacré едоки людей знают достаточно, чтобы настроить такую дьявольскую машину? Или что они озаботятся после грабежа судна взрывать его динамитом? Нет, нет, друг мой, это работа белого, и мерзкая работа, к тому же. Давайте исследовать.

Мы осторожно спускались вниз по скользкой тропинке, смотря направо и налево в поисках чего-либо, напоминающего жилище белого. Несколько сотен футов ниже тропинка раздвоилась: одна уводила к папуасской деревне, другая – к узкой полоске пляжа, прегражденной пещерой в крутом камне.

Я осмотрелся и не поверил своим глазам: на песке у скалы стоял привязанный аккуратный маленький катер с плоским дном, предназначенный для плаванья по скалистому побережью, оснащенный уютной закрытой каютой. На носу был закреплен пулемет системы Льюиса, аналогичный агрессивно выглядывал из каюты.

– Par la barbe d’un bouc vert! – восхищенно чертыхнулся де Гранден. – Это изумительно, великолепно, превосходно! Давайте-ка, друг мой Троубридж, использовать это чудо! Оставим этот адский остров немедленно, сейчас же! Par la…

Его ругательство осталось непроизнесенным: де Гранден уставился мимо меня с выражением суеверного человека, внезапно столкнувшегося с призраком.

– Конечно же, джентльмены, – произнес учтивый голос позади меня, – вы не собираетесь уехать, не воспользовавшись моим гостеприимством? Это было бы невеликодушно.

Я повернулся, будто ужаленный осой, и наткнулся на насмешливый взгляд темнокожего молодого человека лет тридцати. От верхушки безупречного тропического шлема до безукоризненно отполированных желтых сапог для верховой езды он воплощал собой образчик великолепно одетого европейца в тропиках. Ни пылинки не было на элегантно белом жакете и на зауженных по моде бриджах; и когда он взмахнул в приветствии серебряным хлыстиком, я увидел тщательный перламутровый маникюр на ухоженных тонких пальцах.

Де Гранден положил руку на нож в ножнах, но, прежде чем успел вытянуть его, пара угрюмых малайцев в жилетах хаки и саронгах выступили из кустов и деловито нацелили на нас винтовки системы «Маузер».

– Не хотел бы я оказаться на вашем месте, да и не окажусь никогда, – протяжно пропел молодой человек. – Эти парни – прекрасные снайперы, и убьют вас прежде, чем вы сделаете хоть одно движение. Вы не возражаете, конечно, – он протянул руку за ножом и небрежным движением бросил его в воду. – Спасибо, так намного лучше. А то с подобными вещами может случиться что-нибудь скверное.

Мы с де Гранденом следили за ним в безмолвном изумлении, он же продолжал так, словно наша встреча была самым обычным делом.

– Мистер Троубридж, – прошу прощения, минуту назад я услышал ваше имя, – вы не будете столь любезны, не представите мне вашего друга?

– Я – доктор Сэмюэль Троубридж из Харрисонвилля, Нью-Джерси, – размышляя, не сошел ли я с ума, – а это – доктор Жюль де Гранден из Парижа.

– Как это мило с вашей стороны, – отвечал он с улыбкой. – Боюсь, я пока что должен быть менее откровенным и соблюдать анонимность. Однако вы же должны меня как-то называть! Пусть я буду Гунонг Безэр. Подобное дикое нехристианское имя подойдет лучше, нежели вы станете свистеть или окликать меня: «эй, вы!», если захотите привлечь мое внимание. Что ж, а теперь… – он легко поклонился, – добро пожаловать в мою скромную берлогу… Да, это здесь – дверной проем прямо перед вами.

Все еще под прицелами угрожающих винтовок малайцев мы с де Гранденом прошли в расселину в скале, спустились по узкому проходу, более темному, чем подвал без окон, повернули налево и резко остановились, недоуменно мигая глазами.

Перед нами, простираясь до бесконечности, предстали огромные апартаменты, выложенные черными и белыми мраморными плитами по полу, с двойной беломраморной колоннадой и сводчатым потолком из блестящих медных панелей. Дальше зал продолжал коридор, в котором через промежутки примерно в двадцать футов с полированного потолка свисали серебряные масляные лампы с кристаллическими шарами. Это делало помещение столь же ярким, как экваториальный полдень.

– Не очень плохо, правда? – заметил наш хозяин, наблюдая за нашим удивлением. – Это только прихожая, джентльмены. Вы и понятия не имеете о всех чудесах этого подводного дома. Например, смогли бы вы выйти отсюда? Найдите входную дверь!

Мы обернулись, как солдаты по команде, и уставились на дверной проем: на его месте оказалась та же мраморная плита, что и везде.

Гунонг Безэр удовлетворенно хихикнул и дал приказ одному из охранников на резком гортанном малайском языке.

– Если вы повернетесь, джентльмены, вы удивитесь вновь, – обратился он к нам.

Послушавшись, мы обнаружили рядом с собой двух малайцев.

– Эти парни проведут вас в ваши комнаты, – объявил Гунонг Безэр. – Будьте любезны последовать за ними. Пытаться разговаривать с ними бесполезно – они не понимают чужой речи; что же касается их родного языка – они не обременены образованием, и письму не обучены. А что до разговоров… – он резко приказал что-то молодым людям, и те немедленно разинули рты, будто зевнули. Мы с де Гранденом ужаснулись: во ртах парней зияла пустота. Их языки были отрезаны у основания.

– Вот видите, – продолжал Гунонг все тем же мелодичным протяжным голосом, – эти парни не пробавляются сплетнями. Полагаю, что смогу предоставить вам вечерний костюм, доктор де Гранден. Но вам, доктор Троубридж… – прибавил он, извиняясь, – вы, прошу прощения, гм, немного тучны, чтобы примерить одежду, сшитую на меня. Как жаль! Однако вам наверняка подойдет костюм капитана Ван Туна… гм, уверен, что он где-то в кладовой… А теперь, пожалуйста, прошу следовать за вашими гидами. – Он любезно поклонился каждому из нас. – А я покину вас на некоторое время, прошу меня извинить.

Прежде чем мы успели ответить, он отдал приказ, и откуда-то из-за колонны появились трое малайцев. Мы услышали, как щелкнула мраморная плита.

– Но, мсье, это невероятно, это удивительно… – начал было де Гранден, шагнув вперед. – Вы должны объяснить, я требую… Cordieu, он ушел!

Так оно и было. Словно его тело распалось в эфир: Гунонг Безэр исчез. Мы остались в освещенном коридоре наедине с нашими безъязыкими охранниками.

Кивая и ухмыляясь, парни показали нам следовать за ними вниз. Один из них шел в нескольких шагах впереди нас и отдернул шелковую занавесь, открыв узкий дверной проем, через который мог пройти только один человек. Повинуясь его жестам, я вошел первый, сопровождаемый де Гранденом и нашими немыми гидами. Тот, что шел впереди нас, через несколько шагов вдруг издал жуткий крик. Мы поглядели на него, задаваясь вопросом, чтобы это значило. Но второй малаец только ухмыльнулся с того места, где был дверной проем. Я говорю «был», потому что на месте его теперь стояла каменная стена – без всякой трещины.

– Sang du diable! – пробормотал де Гранден. – Мне не нравится это место. Оно напоминает мне ту мрачную крепость инквизиции в Толедо, где святые отцы, одетые демонами, появлялись и исчезали по своему желанию к изумлению истинно верующих суеверных еретиков.

Я с трудом подавил дрожь. Этот подземный дом напоминал и другие практики испанской инквизиции, помимо невинных представлений монахов.

– Eh bien, – пожал плечами де Гранден, – ведите же, diablotins[45], – он обернулся к нашим темнокожим гидам, – мы следуем за вами.

Мы стояли в длинном коридоре, облицованном полированными мраморными плитами черного и белого цвета. Несколько ответвлений пересекало его под прямыми углами. Проход был освящен масляными лампами, свисающими с потолка, как и в большой прихожей.

За нашими гидами мы свернули направо в проход, точную копию первого, и после долгого шествия, наконец, остановились перед сводчатым проемом. Затем мы вошли в большую квадратную комнату без окон, но хорошо освещенную лампами. В ней стояли две китайские кровати из бамбука, низкий бамбуковый туалетный столик и несколько стульев из тростника.

Один из парней знаками велел нам раздеться, другой выбежал и почти тотчас вернулся с двумя небольшими купелями из листового железа и поставил их в центре комнаты. Затем вновь покинул нас и вернулся со столиком на колесах, на котором помещались шесть больших глиняных кувшинов: четыре с горячей, два с холодной водой.

Мы вступили в ванны. Парни натерли нас ароматным сандаловым маслом. Когда оно впиталось в нашу кожу, они вылили на нас содержание горячих кувшинов, а затем и ледяную воду. Затем нас завернули в полотенца из грубого полотна. Вскоре мы были высушены и ублажены, как посетители турецкой бани.

Я немного обеспокоился, когда мой слуга достал грубую бритву и жестом показал на один из плетеных стульев. Но парень оказался весьма квалифицированным парикмахером, к тому же совершенно безмолвным – в отличие от говорливого американского, как подумалось мне.

Вскоре на плетеных подносах были доставлены вечерние костюмы и белоснежное белье с острым приятным гвоздичным запахом. Когда же мы завершили наш туалет, один из парней принес маленькую шкатулку из полированного кедра с длинными черными сигарами, что продаются в розницу по доллару за штуку в Гаване.

– Nom d’un petit bonhomme! – воскликнул де Гранден, выпуская струйку ароматного дыма. – Изумительно, великолепно, превосходно – но мне не нравится все это, друг мой Троубридж!

– Чушь! – отвечал я, расслабленно пыхтя сигарой. – Вы боитесь собственной тени, де Гранден! Что сегодня с нами происходило: крушение судна, преследование людоедами, голодание и прочие опасности, – а теперь мы в чистой одежде, в комфорте, которого нет даже дома, и в безопасности.

– В безопасности? – повторил он с сомнением. – В безопасности, вы сказали? А что вы думаете о капитане Ван Туне, об одежде которого для вас говорил наш хозяин, таинственный мсье Гунонг?

– Да, действительно, он что-то там говорил о капитане Как-там-его, – подумав, согласился я. – Ну и что из этого?

Маленький француз близко подошел ко мне и зашептал в ухо:

– Франц Ван Тун был капитаном голландско-индийского «Ван Дэмма», шедшего из Роттердама в Суматру и пропавшего, как мне известно, со всеми пассажирами на борту…

– Но…

– Ш-ш-ш, – прервал он меня. – Двое слуг показывают нам, что нас ждут в другом месте.

Я посмотрел на двух немых и вздрогнул от их ухмылок.

4

Слуги провели нас по сложной сети коридоров, пока мы окончательно не запутались, наконец, остановились по бокам сводчатого прохода, и, низко кланяясь, показали, что нам надо войти.

Мы шагнули в длинную мраморную комнату, которая, в отличие от других здесь, была плохо освещена – только четырнадцать восковых свечей в двух серебряных канделябрах стояли в противоположных концах стола в стиле Шератона[46] из полированного красного дерева. На его гладкой поверхности отражались предметы серебряного столового сервиза, достойного королевского стола.

– О, джентльмены! – Гунонг Безэр в безупречной вечерней одежде приветствовал нас из дальнего конца комнаты. – Надеюсь, вы принесли с собой хороший аппетит. Я же достаточно голоден. Вы присоединяетесь ко мне?

Малайские слуги, что с самого начала сопровождали нас, теперь сменили жилеты-хаки и саронги на отглаженные костюмы белого полотна, а их винтовки были заменены на пистолеты «люгер»[47] большого калибра, заметные под алыми шелковыми поясами.

– Жаль, что не могу предложить вам коктейли, – извинился наш хозяин, когда мы расселись. – Но лед не доступен моему небольшому хозяйству. Однако, морские пещеры вполне приемлемы как холодильники. Поэтому, полагаю, охлажденное вино вполне заменит коктейли.

– Ах, – он перевел застенчивый взгляд с де Грандена на меня, – вы не будете так любезны попросить благословения, доктор Троубридж? Мне кажется, вы сможете это сделать.

Поразившись таким предложением, я вознес молитву и едва не упал со стула, открыв глаза по завершении. Пока мы молились, слуги отдернули занавеси из роскошного батика, драпирующего стену, за которыми открылось стекло с зелеными водами океана. Мы сидели на морском дне.

– Остроумная идея, не правда ли? – Гунонг Безэр обратил улыбку к нашим удивленным лицам. – Все это придумал я. Извольте видеть, как маленькие ребятки с плавниками резвятся поблизости от нас. Чертовски трудно было собрать рабочих для постройки всего этого, но многие специалисты разных профессий посещали этот остров, и мне удалось осуществить мой замысел.

– Но, мсье, это же дорого! – заявил де Гранден в типично галльской манере. – Это же безумно дорого!

– Вовсе нет, – небрежно отвечал молодой человек. – Нищих надо кормить, и большинство из них привыкло к местной еде, а это не так уж дорого.

– Но зарплата! – упорствовал де Гранден. – Мсье, этот дом – гениальное произведение, чудо техники. Даже пьющие архитекторы и инженеры, способные создать такое, должны были потребовать баснословные гонорары… А рабочие, резавшие и полировавшие мраморные плиты – их целая армия! И их зарплата должна была стать безумной!

– Большая часть мрамора была спасена из пустовавших голландских колониальных дворцов, – ответил Гунонг Безэр. – Вы же знаете, что Голландия создала могущественную империю на здешних островах около столетия назад. И плантаторы жили во дворцах, достойных королей. Когда все это потерпело крах, никто не мог заботиться о дворцах. Что же касается зарплаты… – он небрежно взмахнул рукой, изукрашенной драгоценными каменьями. – Я богат, но эта статья расходов не очень отразилась на моем состоянии. Вы помните средневековую историю, доктор де Гранден?

– А? Ну, конечно, – ответил француз. – Но…

– Помните, что предпринимало дворянство и духовенство, чтобы сохранить тайну планов их замков и монастырей? – Он замолчал, насмешливо улыбаясь де Грандену.

– Parbleu! Вы не могли… Не смогли бы… Вы не посмели бы… – француз вскочил со стула и воззрился на нашего хозяина, словно бешеная собака.

– Ерунда, конечно, смог бы – и сделал, – отвечал тот добродушно. – Почему нет? Эти люди были только частями плавающих обломков крушения, которых никто не спас. Кто об этом мог знать? А мертвецы не любят общаться. Почти шутка получилась.

– Но вы это мне рассказываете? – де Гранден недоверчиво смотрел на него.

Лицо нашего хозяина оставалось совершенно непроницаемым очень долго, пока он смотрел на де Грандена. Потом его угрюмое лицо внезапно озарилось улыбкой, и он спросил:

– Я могу предложить вам еще немного вина, мой дорогой доктор?

Я с удивлением посмотрел на моих компаньонов. Гунонг Безэр сделал какое-то зловещее замечание, доктор де Гранден быстро на него отреагировал, дальнейшая их беседа касалась мертвецов, которые молчат… Попробуйте, как и я, найти ключ к их загадочному разговору. Средневековые замки и монастыри? Мертвецы? Я мысленно проговорил это. Что бы это значило? Гунонг Безэр нарушил ход моих мыслей, вежливо спросив:

– Доктор Троубридж, я могу вам предложить еще немного белого мяса? Мы находим это белое мясо, – эти слова им немного подчеркивались, – восхитительным. Очень нежным, и прекрасно приправленным. Как оно вам?

– О, да. Оно отличается от всего, что я когда-либо пробовал. Оно напоминает мне молодую свинину, но разнится и с ней. Это, действительно, специфика островов, мистер Гунонг?

– Ну, гм… – он чуть заметно улыбнулся, отрезая ломтик восхитительного жаркого и кладя мне в тарелку. – Не могу сказать, что оно специфично для наших островов, но способ приготовления в моем доме немного необычный. Местные жители называют это животное «длинной свиньей». Действительно, отвратительного вида существо, пока оно живет, но прекрасное, когда убито и должным образом приготовлено. Чем могу служить, доктор де Гранден? – он с улыбкой обратился к французу.

Я чуть не подпрыгнул от изумления, увидев физиономию де Грандена. Он склонился вперед на своем стуле; его голубые круглые глазки почти вылезли из орбит; его загорелые щеки были зелены как цвет замазки. Он уставился на нашего хозяина с видом профессионального гипнотизера.

– Dieu, grand Dieu! – едва выдохнул он. – «Длинная свинья», вы сказали? Sang de St. Denis! И я съел это!

– Дружище, вам плохо? – вскричал я, вскакивая со своего места и спеша к нему. – Ужин не пошел?

– Non, non! – он отстранил меня, все еще задыхаясь. – Сядьте, друг мой Троубридж, сядьте. Но, par l’amour de Dieu, умоляю, не ешьте ни куска этого проклятого мяса, – хотя бы сегодня.

– О, дорогой сэр, – мягко сказал Гунонг Безэр. – Вы портите аппетит доктору Троубриджу, а он так наслаждался этим восхитительным мясом! Это нехорошо. Точно, не хорошо.

Он угрюмо уставился в свое серебряное блюдо, затем дал знак одному из слуг убрать его и быстро добавил что-то на малайском языке.

– Возможно, небольшое развлечение сгладит этот неприятный инцидент, – сказал он нам. – Я послал за Мириам. Вам она понравится, полагаю. У меня на нее большие надежды – думается, у девочки задатки великой артистки.

Слуга, убиравший мясо, возвратился и прошептал что-то на ухо хозяину. Выслушав, тот преобразился: тонкое, воспитанное лицо Гунонга Безэра приняло такое выражение ярости, подобное которому я не встречал на человеческом лице.

– Что?! – вскричал он на английском, хотя малаец его явно не понимал. – Я займусь этим, и мы увидим, кто говорит «должен», а кто «может» в этом доме.

Он встал и поклонился нам.

– Извините меня, пожалуйста. У нас возникло небольшое недоразумение, и мне необходимо разобраться с этим. Полагаю, вам не придется долго ждать. Хуссейн предоставит вам все, что необходимо. Он не понимает по-английски, но вы можете объясняться с ним знаками.

– Скорее же, де Гранден, – попросил я, когда Гунонг в сопровождении одного из малайцев покинул комнату.

– А? – спросил француз, подняв глаза от блюда. – Что вы хотите знать, друг мой?

– Что это за речи о средневековых строителях и молчащих мертвецах?

– Ах, это, – ответил он с облегчением. – Разве вы не знаете, что если сюзерен в средневековье давал заказ архитектору, это было эквивалентно смертному приговору? Архитектор, прорабы, основные рабочие после выполнения заказа обычно умерщвлялись, чтобы не выдать врагам тайные ходы или не продублировать проект другому дворянину.

– Значит, Гунонг Безэр намекал, что убивал людей, построивших этот подводный дом для него? – я в ужасе застыл.

– Именно так, – ответил де Гранден. – Но плохо другое. И это уже личное. Помните, я удивился, что все это он рассказал нам?

– Боже правый, да! – воскликнул я. – Он имел в виду…

– Что, умерев, мы уже ни о чем не расскажем, – добавил де Гранден.

– А те разговоры о «белом мясе», о «длинной свинье»?

Он судорожно выдохнул, будто по мраморной пещере пронесся ледяной холод.

– Троубридж, друг мой, – тихо и серьезно произнес он. – Вы должны узнать и это. Но должны управлять собою. Ни словом, ни знаком вы не должны выдавать свое знание. Везде на этих дьявольских островах местные жители, эти темнокожие злодеи, едят людей. И именуют свою пищу «мясом длинной свиньи». Тот бедолага, которого мы видели сегодня утром, и та несчастная голландская женщина – они, друг мой, и были «длинными свиньями». Они стали «белым мясом» в адском меню этого вечера. И именно это мы ели за этим проклятым столом!

– Боже мой! – я приподнялся, и тут же сел обратно, почувствовав спазм в желудке. – Мы… вы… мы ели ее плоть…

– Ш-ш-ш! – оборвал меня он. – Молчите, друг мой! Ничем не выдавайте себя! Вот он идет!

Слова де Грандена прозвучали словно театральной репликой для входа Гунонга Безэра сквозь шелковые портьеры, с улыбкой на смуглом лице.

– Мне так жаль заставлять ждать вас, – извинился он. – Но проблема устранена, и мы можем продолжать развлекаться. Мириам несколько застенчива перед незнакомцами, но я… гм… убедил ее выйти к нам.

Он повернулся к дверям и махнул кому-то рукой.

Три малайца, одна сморщенная старуха и два молодых человека, возникли из дверного проема. Женщина с бамбуковым барабаном следовала впереди. Положив ей руку на плечо, за ней шел первый мальчик; второй держался за него. Вскоре стало понятно, почему. Старуха, хоть и почти параличная, обладала единственным на троих, жутким, налитым кровью глазом… У обоих мальчиков были травмированные и запавшие веки; их глазные яблоки были грубо вырваны из дрожащей плоти.

«Ха-рум! Ха-рум!» – вскричала старая карга, и оба слепых мальчика уселись на мраморном полу. Один из них поднес к губам тростниковую флейту, другой тронул рукой цитру, издавшую звук, подобный стону кота, страдающего cholera morbus.[48]

«Ха-рум! Ха-рум!» – снова воскликнула ведьма и застучала по барабану пальцами и ладошками вместо барабанных палочек. «Тук-ак-а, тук-ак-а!» – барабанный бой разрастался и перешел во что-то непрерывное.

Флейта и цитра поддержали пламенный ритм, и фантасмагоричная музыка заполонила всю комнату, завертевшись в воздушном пространстве с мраморными стенами. Это было не похоже на то, что я когда-либо слышал: назойливое скуление замученных инструментов взывало слушателей к животным инстинктам и высвобождению эмоций, подобно воздействию опия. Музыка взвивалась и летала, все быстрее и быстрее – шелковые занавески раздвинулись, и на мраморный пол скользнула девушка.

Она была молода, лет шестнадцати или семнадцати, и гибкое изящество ее движений происходило скорее из ее природы, чем из обучения. Традиционный саронг, перетянутый ремешками на лодыжках и стянутый золотым поясом шести дюймов шириной на талии, плотно облегал ее грудь. На тонкой шее – ожерелье из сверкающих рубинов; все остальные части тела были обнажены, только руки были обвиты браслетами из золотых змеек с изумрудными глазами, да еще запястья украшали тройные ряды колокольчиков с ястребами. Над инкрустированными жемчугом бархатными босоножками красовались искусные индийские браслеты, а в черных волосах – алмазная гребенка, достойная королевы.

Великолепный голубоватый алмаз, закрепленный на левом крыле ее носа, и нить жемчуга вокруг ее талии, свисающая к подолу шелкового саронга, были достойны выкупа Павлиньего трона[49] Великого Могола. Несмотря на щедро наложенную косметику – сурьму вокруг век, кошениль[50] на губах и щеках, уголь на бровях, – она была красива той женской красотой, которая вдохновила древнего Соломона сочинить «Песнь песней». Никто, кроме еврейской расы, да еще, возможно, выходцев с аравийского полуострова, не мог породить столь манящую красоту Мириам, танцовщицы в доме под морем.

Двигаясь на мягких бархатных босоножках вперед и назад под музыку старой ведьмы и слепых музыкантов, девушка сплетала свой танец, как кружево или паутину, позвякивая колокольчиками на запястьях и щиколотках с искусством испанской танцовщицы.

Наконец, танец завершился.

Задрожав как лист, Мириам бросилась на пол и легла перед Гунонгом Безэром в позе презренной покорности. Он что-то сказал ей резко по-малайски – видимо, это было разрешение уйти, – и она поднялась с покорностью собаки, ожидающей наказания от хозяина, и выбежала из комнаты, оставляя за собой звон колокольчиков.

Старая карга тоже поднялась вместе со своими слепыми компаньонами, и мы остались втроем под мерцающим светом свечей и неусыпным наблюдением безмолвных малайских охранников.

– Ну как вам, она красива? – спросил Гунонг Безэр, раскуривая сигарету и выпуская дым к потолку.

– Красива? – выдохнул де Гранден. – Mon Dieu, мсье, она великолепна, она превосходна! Убейте меня, она божественна! Никогда не видел столь замечательной танцовщицы – nom de Dieu, я онемел, как рыба! Нет слов ни в одном языке, чтобы описать ее!

– А вы, доктор Троубридж, что думаете о моей маленькой Мириам? – обратился ко мне Гунонг.

– Она весьма хороша, – ответил я, понимая глупость моих слов.

– Ха-ха, – добродушно рассмеялся он, – вы говорите как консервативный янки, ей-богу. Итак, джентльмены, я кое-что должен вам сообщить. Но сначала, быть может, вы закурите? Полагаю, эти сигары хороши. Я выписываю их из Гаваны. – Он передал нам через стол полированную дорогую кедровую коробочку. – Ну, а теперь, – Гунонг глубоко затянулся, – немного семейной истории, а затем деловое предложение. Вы готовы, джентльмены?

Мы с де Гранденом кивнули, задаваясь вопросом: какова будет следующая глава этого невероятного романа.

5

– Когда мы сегодня так счастливо встретились, – начал наш хозяин своим приятным голосом, – я попросил, чтобы вы называли меня Гунонг Безэр. За отсутствием лучшего, это было просто название моего острова. Фактически, джентльмены, я – почти достопочтенный Джеймс Абингдон Ричардсон.

– Parbleu, мсье, – спросил де Гранден, – что означает «почти достопочтенный»?

Молодой человек выпустил облако ароматного дыма к медному потолку и наблюдал, как он поплыл кверху, и только потом ответил:

– Мой отец был английским миссионером, моя мать – принцесса по рождению. В ней не было малайской крови, доминировала арабская. Ее звали Лейла, Жемчужина Островов.

Мой отец покинул семью, они со старшей сестрой отошли от англиканской церкви и поехали к малайцам, чтобы распространять Евангелие среди невежественных язычников.

Он задумчиво затянулся сигарой и горько улыбнулся.

– Это был величественный мужчина шести футов роста, голубоглазый, кудрявый, с неотразимым голосом и огнем фанатизма, горящим в его сердце. Местное население, как арабы, так и малайцы, внимали его пламенному Евангелию, как в свое время обитатели Аравийской пустыни слушали проповеди Мухаммеда, погонщика верблюдов. Мой дедушка, пиратский принц, владевший мраморным дворцом и тысячью рабов, стал одним из новообращенных и приехал в миссию со своей десятилетней дочерью Лейлой. Он отдал ее в миссионерскую школу обучаться трогательному учению Пророка из Назареи. Она оставалась там четыре года.

Наш хозяин вновь сделал паузу, тихо попыхивая сигарой, видимо, стараясь выстроить свои мысли.

– Уверен, будет правильно назвать моего отца особым священником. Видимо, так. Он отличался от официальных представителей английского духовенства с их охотой на лис и тягой к мирскому.

Как вы знаете, женщины на Востоке созревают быстрее, чем ваши западные женщины. И вот, Лейла, Жемчужина Островов, возвратилась во дворец своего отца с маленьким мальчиком… Благочестивая сестра миссионера выгнала ее из миссии, как только узнала, что ей предстояло стать тетей маленького мальчика, родившегося вне освященного брака.

Старый пиратский принц был разъярен. Он казнил бы свою дочь и ее ребенка-метиса и напал бы на миссию с огнем и кинжалом, но моя мать познала христианское милосердие во время обучения в школе. Она была уверена, если пойти к моему отцу с таким количеством жемчуга, сколько ее руки могли удержать, и рубиновыми ожерельями, сколько может выдержать ее шея, то он примет ее и, как говорится, гм, сделает честной женщиной.

Однако то одно, то другое задержали ее на три года, и когда мы добрались до миссии, оказалось, что отец взял в жены английскую леди.

О, он принял драгоценности, принесенные моей матерью – не обидел ее отказом, – и взамен разрешил ей остаться в каморке. Она, родовитая принцесса, мыла полы и пекла хлеб, полностью подчиняясь жене моего отца. Я же, его первенец, подчинялся его законнорожденным младшим сыновьям.

Они были суровы ко мне. Белые мальчики, бывшие моими единокровными братьями, не упускали случая напомнить мне о бесчестии моей матери и моем собственном позоре. Моя мать жила в смирении и терпении; и мне досталась та же участь.

Когда мне было примерно десять лет, кузен моего отца, виконт Абингдон, сломал шею при охоте на лис. Умерев, он не оставил потомства, так что мой отец сделался английским поместным дворянином и возвратился домой, дабы принять титул.

Прежде чем уехать, он предложил моей матери деньги, чтобы отдать меня в обучение в магазин какого-то торговца. Но моя мать, несмотря на многолетнее рабство, все же оставалась принцессой королевской крови. И она помнила Священное писание, чтобы сказать: «Деньги твои в погибель тебе»[51]. Она плюнула ему в лицо и вернулась во дворец своего отца, сказав, что муж ее умер.

Меня послали учиться в Англию в школу – да, я учился в государственной школе, в Винчестере, потом поступил в Кембридж, но тут в тысяча девятьсот четырнадцатом вспыхнула война.

Чего ради я должен был бороться за Англию? Что Англия или англичане когда-либо сделали для меня? Это было требование крови – английской крови, наверное. Во всяком случае, я пошел в армию и был официально приписан к лондонскому полку. Всё в те дни было смертью или славой, вы знаете. «За Короля и Страну», и тому подобная чушь. Были стерты расовые различия, и каждый человек, безотносительно его цвета или сословия, был важен. Чушь!

Однажды вечером я зашел в офицерскую палатку и был представлен одному молодому человеку из другого полка. «Лейтенант Ричардсон, – сказал мой капитан, – это лейтенант Ричардсон. Странное совпадение: вы, парни, оба Джеймсы Абингдоны Ричардсоны. Должно быть, вы станете большими приятелями!»

Другой лейтенант Ричардсон осмотрел меня с головы до пят, затем приказал отчетливо, так, чтобы все в комнате могли услышать и понять: «Джеймс, мои ботинки нуждаются в полировке. Займитесь ими!»

Это был тот же самый приказ, который он отдавал мне в школе миссии сто тысяч раз. Он – достопочтенный лейтенант Джеймс Абингдон Ричардсон, законный старший сын виконта Абингдона. Я был…

Он прервался, глядя перед собой.

– Началась чертовщина. Офицеры, как вы знаете, не могли драться с другими офицерами… Я был уволен и вернулся на острова.

Дедушка мой умер, осталась только мать. Я вступил во владение всем имуществом. С этого дня я посвятил мою жизнь возмещению долга моему отцу через представителей его расы, встречающихся на моем пути.

Охота довольно хороша, ведь белые – такие глупцы! Судно за судном натыкалось на рифы, иногда следуя за сигнальными ракетами, иногда – за красными и зелеными фонарями там на холме.

Это было выгодно. Почти каждое судно было хорошей добычей. Признаюсь, ваше судно меня разочаровало в смысле денежном, но это компенсировалось удовольствием от вашей компании – уже кое-что.

У меня есть банда папуасов, делающих грязную работу; наградой им время от времени становится поедание нескольких заключенных. Я и сам не возражаю отведать «длинной свиньи», если ее мясо – белое. Но, – он неприятно улыбнулся, – условия пока еще не идеальны. Мне нужно установить в доме электричество, построить беспроводной аппарат, чтобы поймать больше… и, затем, есть еще женский вопрос. Помните, как сказано в Священном Писании: «не хорошо быть человеку одному»?[52] Я уже познал это.

Старая Умера, та, что играла на барабане сегодня вечером, и девушка-рабыня Мириам – единственные женщины в этом доме на сей момент, но я это вскоре исправлю.

Я поеду на один из крупных островов, куплю там несколько самых красивых дев на несколько месяцев и буду жить, как приличествует принцу – пиратскому принцу, каким был мой дедушка.

А теперь, белые, – его учтивость слетела с него как маска, и неукротимая ненависть засверкала в глазах, – мое предложение вам. Прежде, чем обустроить мой гарем, мне нужно заняться обстановкой. Я не могу доверить моим верным слугам сопровождение моих женщин, но вы оба подходите для этого прекрасно. Оба вы хирурги, и сможете произвести необходимые операции на теле друг друга. Мне все равно, кто из вас приступит первый – можете, если хотите, тянуть соломинку. Но это мой приказ, и мои желания являются законом на этом острове.

Мы с де Гранденом глядели на него в безмолвном ужасе, но он не заметил нашего изумления.

– Вы думаете, что можете отказаться, но это не так, – добавил он. – Ван Туну, капитану голландского парохода «Ван Дэмм», и его первому помощнику было сделано такое же предложение, но они отказались. Они предпочли разговор с моим маленьким домашним животным. Думаю, они с удовольствием пересмотрели бы свое решение, когда время разговора наступило. В этом доме, единственном месте в мире, волей-неволей белые должны держать свое слово. Они обязаны были выполнить условия нашей сделки, и я могу сказать, престиж белой породы не пострадал.

Но вам, джентльмены, я дам бо́льшую возможность для обдумывания, чем голландцам. Я разрешу вам взглянуть на мое домашнее животное, а уж потом принять решение. Я предупреждаю: каково бы ни было ваше решение, вы должны исполнить его. Пойдемте.

Он повернулся к двум вооруженным малайцам за его креслом и пролаял приказ. Немедленно на нас с де Гранденом были направлены пистолеты, и мы поняли, что в случае приказа долго ожидать выстрелов не пришлось бы.

– Пойдемте, – властно приказал Гунонг Безэр, или Ричардсон. – Двигайтесь вперед, оба. И помните, любая попытка сопротивления приведет к пуле в затылок.

Мы прошли вниз по серии одинаковых коридоров, схожих с критским лабиринтом, миновали таинственные каменные двери, тут же захлопывающиеся за нами, потом другие – наши охранники ловко нажимали на скрытые рычаги в полу и стенах.

Наконец, мы очутились на своего рода балюстраде, окаймленной низким каменным бордюром с рядом резных каменных колонн. Ниже, среди крутых скал простирался узкий бассейн с неподвижной водой, а выше, приблизительно в двухстах футах в арке этой естественной пещеры виднелся кусочек звездного небосвода. Туман разошелся, и полная луна нарисовала «лунную дорожку» до нашей пещеры.

– Сюда, милашка, милашка! – позвал наш похититель, наклоняясь между колоннами. – Иди, посмотри на храбрых белых, что могут прийти поиграть с тобой! Сюда, милашка, иди же!

Мы глядели в фиолетовые воды, как потерянные души, заглядывающие в ад, уготованный им. Но никто не показался их глубины.

– Тупая скотина! – воскликнул метис и выхватил пистолет из-за пояса одного из охранников. – Иди же! Черт возьми, давай, когда я тебя зову!

Он бросил пистолет в бассейн.

Мы с де Гранденом в унисон издали вопль ужаса, и я почувствовал, как мой друг судорожно вцепился мне в запястье.

Пистолет был словно раскален: вода закипела от его прикосновения, глубокий иссиня-черный бассейн внезапно проснулся к жизни. На гладкой поверхности появилась рябь, а потом из воды показалось множество грубых щупальцев с огромными бородавками. Толстые, как пожарные шланги, щупальца извивались, словно змеи, время от времени вздымаясь над поверхностью воды. Следом появилось огромное тело монстра, прозрачно-серое, как у медузы, с парой отвратительных белых глаз, уставившихся на нас с жадностью.

– Nom de Dieu de nom de Dieu! – выдохнул де Гранден. – Морской дьявол! Гигантский осьминог!

– Именно так, – приветливо отозвался Гунонг Безэр. – Гигантский осьминог. Он хватает все, что ему попадается. У огромного слона, брошенного в воду, не больше шансов, чем у пескаря или, простите за неприятный пример, джентльмены, у вас. Теперь, возможно, вы понимаете, почему капитану Ван Туну и его первому помощнику было жаль, что они не приняли решение приступить, гм, к своим несколько экстраординарным обязанностям. Я не предоставил им такого шанса, как вам. Теперь же вы можете серьезно все обсудить, прежде чем принять решение.

Нет никакой спешки, у вас есть время сегодня вечером – примите решение завтра. Я буду ожидать вашего ответа за ужином. Милые джентльмены, мои парни проводят вас в вашу комнату. Доброй ночи и, гм, приятных снов!

Со смехом он отступил в тень, мы услышали звук закрывающейся потайной каменной двери и оказались на балконе одни.

– Bon Dieu! – в отчаянии вскричал де Гранден. – Троубридж, друг мой, как ошибаются люди, говорящие, что дьявол живет в аду! Parbleu! Что это?

Шум, его поразивший, исходил от смуглых босых ног.

Безъязыкие молодые люди в роли наших valets de chambre[53] неохотно повели нас, со страхом поглядывая за балюстраду, где скрывался в своем водном логовище морской дьявол.

– En bien, – пожал плечами француз. – Снова эти два чертенка. Ведите нас, mes enfants. Любое место лучше, чем этот порог ада.

6

– Что ж, теперь мы, как говорят американцы, находимся в затруднительном положении, друг мой Троубридж, – заявил он, когда уселся в одно из плетеных кресел и закурил сигарету. – Принять шаловливое предложение метиса – значит опозорить себя навсегда, и это неприемлемо. Но и быть съеденным этим дьявольским осьминогом столь же неприемлемо. Morbleu, знать бы раньше, я бы потребовал тысячу фунтов в день от этих господ Ллойдов и затем отклонил бы их предложение. Дерьмовая удача, как говорили ваши чудесные солдаты во время войны, друг мой.

Из-под бамбуковой кровати раздался какой-то шорох. Я безучастно уставился на кровать в полном безразличии к любому новому ужасу. Но, несчастный, к такому я готов не был.

Лишенная великолепного одеяния, в простом саронге и жакете из дешевого хлопка, едва прикрывавшем ее великолепное тело, с бусинкой из слоновой кости в носу вместо бриллианта, без всяких драгоценностей, Мириам, танцовщица, выползла из-под кровати и бросилась к ногам де Грандена.

– О, мсье! – произнесла она голосом, наполненным слезами. – Пожалейте меня, прошу вас, умоляю! Будьте милосердны ко мне, как могли бы пожалеть вашу сестру…

– Morbleu, дитя мое, о чем вы просите? – спросил де Гранден. – Как могу я пожалеть вас, если даже не могу избежать собственной смерти?

– Убейте меня, – ответила она отчаянно. – Убейте меня сейчас, пока есть время. Смотрите, я принесла вам это, – она отогнула складку дешевого саронга и достала национальный крис, короткий заостренный меч с волнистым лезвием.

– Нанесите мне удар им, – умоляла она, – а потом, при необходимости используйте его для своего друга и для себя; никакой другой надежды нет. Оглядитесь вокруг, разве вы не видите, что нет иного способа умереть в этой тюремной комнате? Когда-то здесь было стеклянное зеркало, но один пленный белый сломал его и преуспел в том, чтобы порезать свои запястья осколками. Он умер. С тех пор у Гунонга Безэра в этой комнате стоит металлическое зеркало.

– Pardieu, вы правы, дитя мое, – согласился де Гранден, разглядывая туалетный столик, над которым висело металлическое зеркало. – Но почему вы ищете смерти? Вы также предназначены для осьминога?

Она вздрогнула.

– Однажды, возможно. Пока я сохраняю свою красоту, у меня остаются шансы выжить. Каждый день старая Умера, одноглазая чертовка, учит меня танцевать, и когда я не нравлюсь ей (а ей очень трудно понравиться), она бьет меня бамбуковыми прутами по ступням, так, что я едва могу ходить. И Гунонг Безэр заставляет меня танцевать для него каждую ночь, пока я не валюсь с ног от усталости, и если я не улыбаюсь, когда танцую, или если я утомляюсь слишком быстро, пока он не разрешает мне остановиться, он бьет меня.

Всякий раз, когда судно попадает в его ловушку, он спасает некоторых офицеров и заставляет меня танцевать перед ними. Я знаю, что они должны пойти на корм дьявольскому чудовищу, и все же я должна улыбаться им, или он изобьет меня так, что ноги мои будут кровоточить, а старуха будет избивать дальше, когда он устанет.

Мой отец был французом, мсье, хотя я сама родилась в Англии от испанской матери. Мы потеряли все наши деньги во время войны, поскольку мой отец управлял ювелирным магазином в Реймсе, и продажные боши украли все, что он имел. Мы приехали на острова после войны, и мой отец занимался торговлей. Мы возвращались домой на голландском судне «Ван Дэмм», когда Гунонг Безэр поймал его в свою ловушку.

Меня он оставил, чтобы обучать местным танцам и мучить – видите, он вставил мне в нос кольцо, как рабыне. – Она подняла дрожащую руку к простой бусине в носу. – Мой отец – о, Бог Израиля! – был скормлен осьминогу на моих глазах мне же в назиданье: я отправлюсь за ним, если не буду покорной всем желаниям Гунонга Безэра.

Что ж, мсье, убейте меня и избавьте от мучений, – закончила она просто.

Пока девушка говорила, на лице де Грандена отразилась целая гамма эмоций: от ужаса до сострадания. Когда она закончила свой рассказ, он выглядел задумчивым.

– Подождите, подождите, моя милая, – попросил он, когда она совала крис в его руку. – Я должен подумать. Pardieu! Жюль де Гранден, вы глупец, вы должны думать теперь как никогда прежде!

Он погрузил лицо в ладони и склонил подбородок почти к коленям.

– Скажите мне, моя капусточка, – внезапно спросил он, – они позволяют вам выходить из этого проклятого дома днем, hein?

– О, да, – отвечала она. – Я могу пойти куда и когда угодно, если не занимаюсь танцами или не лежу избитой. На этом острове даже каннибалы на берегу не смеют дотронуться до меня из-за страха перед хозяином. Я принадлежу Гунонгу Безэру, а он скормит любого, кто коснется его собственности, огромному морскому дьяволу.

– А почему вы никогда не стремились умереть от своей собственной руки? – спросил подозрительно де Гранден.

– Иудеи не совершают самоубийств, – ответила она гордо. – Умереть от чьей-либо руки не возбраняется – дочь Иеффая умерла так. Но уйти из жизни своими руками, окрашенными в красный цвет своей крови, противозаконно для нас.

– Ах, да, я понимаю, – согласился он с коротким поклоном. – Вы, дети Иакова, стыдитесь так называемых христиан и соблюдаете свои заветы, дитя мое. Eh bien, но у всех нас есть совесть, моя красавица.

Давайте-ка рассмотрим: в ваших прогулках по этому ненавистному острову, не видели ли вы около той площадки, где установлены мачты, кустарников с ярко-красными листьями и фруктами как незрелые яблоки, что растут во Франции – низких кустарников с бледно-зелеными плодами?

Девушка задумчиво наморщила белый лоб, затем дважды кивнула.

– Да, – отвечала она. – Я встречала их.

– Très bien, – одобрил он. – Путь из этого злого места открывается перед нами, mes amis. По крайней мере, у нас есть шанс побороться. Теперь слушайте – и слушайте внимательно, мой маленький апельсинчик. От вашего внимания зависит наша свобода.

Завтра, когда у вас будет возможность покинуть этот дом, пойдите в то место, где растут эти фрукты, и соберите их столько, сколько сможете унести в своем саронге. Принесите эти плоды, Cocculus indicus, в дом и разотрите их в пюре в какой-нибудь фляге. В обеденный час вылейте содержимое фляги в воду, где живет осьминог. Не подведите нас, моя маленькая голубка! Добросовестное выполнение этого задания спасет наши жизни, pardieu! Если вы это сделаете, то мы не накормим мсье Октопуса собой, поскольку у него будет слишком маленький желудок, parbleu!

Когда вы выльете раздавленные фрукты в воду, спрячьтесь где-нибудь в тени и ждите нашего появления. Вы умеете плавать? Хорошо. Мы прыгнем в воду, и вы прыгайте с нами. Мы поплывем к той лодке, которой я собирался воспользоваться, пока мы не встретились с этим великолепным Гунонгом-Безэром-Джеймсом-Абингдоном-Ричардсоном. Cordieu, полагаю, что Жюль де Гранден все же не такой дурак, как я думал!

Доброй ночи, и пусть Господь ваших предков охраняет вас этой ночью и все ночи вашей жизни!

7

– Добрый вечер, джентльмены, – приветствовал нас в гостиной Гунонг Безэр следующим вечером. – Вы пришли к какому-то решению?

– Конечно же, – уверил его де Гранден. – Если выбирать несколько минут разговора с осьминогом и целой жизнью, или даже получасом созерцания вашего, не черного, но и не белого, лица, то мы отдаем предпочтения морскому животному. Оно, по крайней мере, делает то, что делает от природы; оно не мерзкая пародия на свой вид. Давайте пойдем в рыбий домик tout vite[54], мсье. Чем скорее мы закончим это дело, тем скорее будем избавлены от вас!

Ледяное самообладание Гунонга Безэра сменилось безумной яростью.

– Вы маленький дурачина! – закричал он. – Я научу вас вежливости! Ха-рум! – Он выкрикнул приказ, пронесшийся эхом по мраморной пещере. – Вы не будете так храбры, когда почувствуете, как его щупальца душат ваше маленькое тело и как его рот отрывает плоть от ваших костей прежде, чем вы потонете!

Он заорал на двух охранников, которые тут же выхватили винтовки и принялись подталкивать нас.

– Вперед, вперед, к гроту! – гневно завопил Гунонг. – Не думайте, что избегнете осьминога, сопротивляясь моим людям. Они не будут стрелять, а только избивать и тянуть вас к бассейну!

– Мсье, французский джентльмен никогда не устрашится смерти, предложенной малайским бастардом. Ведите нас!

Кровь прилила к лицу Гунонга Безэра, он едва сдерживался от ярости, приказывая охранникам тащить нас.

– Господь милосердный, надеюсь, помог нашей красавице исполнить свою работу, – прошептал де Гранден, когда мы остановились на балконе. – Мне не нравится эта часть нашей маленькой пьески. Если наш план потерпел неудачу, adieu! – И он поспешно сжал мне руку.

– Кто отправится первым? – спросил Гунонг Безэр.

– Pardieu, вы! – крикнул де Гранден и прежде, чем кто-либо понял его намерение, двинул своим маленьким кулачком в лицо изумленного метиса, разбив его в кровь, а потом схватил Гунонга за талию и бросил в черную воду. – Давайте, Троубридж! Ныряйте и плывите! Это наш единственный шанс!

Я не стал ждать второго предложения и прыгнул как можно дальше. Я плыл к дальнему концу пещеры, стараясь держать голову как можно ближе к воде.

Ужас окружил меня. В каждый миг я ожидал, что одно из склизких щупалец монстра схватит меня и утянет в глубину. Но чудовищное тело не поднялось из воды, никакие щупальца не настигли меня. Напротив, этот бассейн был столь же безопасен, как и любая из тысяч скалистых пещер на вулканическом побережье Малайских островов.

Пули хлестали справа и слева, рикошетом отскакивая от каменных стен. Но света было мало, и малайские стрелки потерпели неудачу.

– Triomphe! – объявил де Гранден, выплевывая воду, когда мы очутились на прибрежной гальке. – Мириам, моя красавица, вы здесь?

– Да, – ответил голос из темноты. – Я сделала, как вы велели, мсье, и огромный дьявол ушел на глубину, отведав толченые фрукты. Увидев, что он мертв, я не стала ждать и поплыла сюда.

– Это правильно, – согласился де Гранден. – Одна из пуль могла попасть в вас. Эти малайцы отвратительные стрелки, но бывают и несчастные случаи.

– А теперь, мсье, – он обратился к обмякшему кулю, который буксировал позади себя, – у меня есть к вам маленькое деловое предложение. Вы можете сопровождать нас и отправиться к голландцам или британцам, чтобы быть повешенным, как грязный пират. Либо вы можете побороться за свою жалкую жизнь здесь и сейчас.

– Я не могу бороться с вами сейчас, – отвечал Гунонг Безэр. – Со своим трусливым джиу-джитсу вы сломали мне руку, обманув и напав без предупреждения.

– Вот как? Какая неудача! Mordieu, каков негодяй!

Евразиец внезапно выхватил из сюртука нож и напал на де Грандена. С проворством кошки француз уклонился от удара и захватил его запястье. Другой рукой он жестко поразил Гунонга в горло, и тот беспомощно растянулся на песке.

– Сопроводите мадемуазель! – сказал мне де Гранден. – Ей не нужно видеть то, что я собираюсь сделать.

Раздались звуки драки, затем ужасное горловое хрипение.

– Fini! – беспечно заметил де Гранден, отмывая руки от темных пятен.

– Вы… – начал было я.

– Mais certainement, – с легкостью ответил он. – Я перерезал ему горло по всей длине. А что вы имеете против? Он был бешеной собакой – почему он должен продолжить жить?

Мы поспешили по пляжу к моторному катеру, пришвартованному у грота, и завели его.

– Куда это мы? – спросил я, когда де Гранден начал огибать скалистый мыс.

– Вы забыли, cher Троубридж, что у нас есть счет к этим каннибалам?

Мы быстро уладили дело. Подойдя близко к берегу, де Гранден закричал папуасам. Те вскоре выбежали, как сердитые пчелы из улья.

– Sa ha, messieurs, – кричал де Гранден. – Сегодня мы дадим вам другую еду! Жрите ее, sacré canaille[55], жрите!

Пулемет Льюиса лаял и захлебывался. С пляжа слышался хор криков и стонов.

– Что ж, отлично, – объявил де Гранден. – Они больше не станут есть белых женщин. Я все еще верю урокам, полученным в школе, и теперь скажу: они разделили гостеприимство дьявола со своим покойным хозяином.

– Но расскажите, что там было? – потребовал я объяснений, когда мы вышли в открытое море. – Что вы велели Мириам бросить в воду с осьминогом, де Гранден?

Он хихикнул.

– Если бы вы изучали биологию столько же пристально, как я, друг мой Троубридж, вы бы знали о прекрасном кустарнике Cocculus indicus[56]. Ленивые аборигены полинезийских остров используют его плоды, чтобы умерщвлять рыбу у берега – так же, как мы убили оплаканного Гунонгом Безэром осьминога. Я заметил этот кустарник на острове, а когда узнал, что наша прекрасная иудейка может свободно гулять по острову, сказал себе: «Черт возьми, почему этот яд не откроет нам путь к свободе? Voilà tout![57]»

Проплывающий мимо голландский пароход подобрал нас два дня спустя. Пассажиры и команда широко открывали рты, пялясь на королевскую красоту Мириам и сомневались в правдивости истории де Грандена.

– Pardieu! – как-то ночью на палубе доверился он мне. – Боюсь, эти голландцы заблуждаются на мой счет, друг мой Троубридж. Быть может, мне надо порезать их уши в длину, чтобы научить уважать слово француза?

Полгода спустя посыльный Western Union вошел в мой кабинет в Харрисонвилле и вручил голубой конверт. «Распишитесь», – сказал он.

Я разорвал конверт и прочел:

Сегодня вечером Мириам произвела сенсацию в Folies Bérgères[58]. Мои поздравления! – Де Гранден.

Месть из Индии

Весь день мартовский ветер бормотал и рычал, как гигант, мучимый зубной болью. Когда опустилась тьма, он начал повышать голос. К девяти часам он визжал и кричал, как миллиард банши, страдающих cholera morbus. Я сел поближе к камину с горящим углем и попытался сосредоточиться на книге, забыть о воплях ветра и несчастьях дня, – но это не помогало.

Внезапно показалось, что к вою ветра примешался хриплый звук автомобильной сирены, а через мгновение последовал грохот перед входной дверью, как будто кто-то стоял снаружи и бил в панель со страшной силой.

– Если вы удивляться, сор, – сказала Нора, моя горничная, сунув нос в полуоткрытую дверь кабинета, – там жантельмен хочет видеть вас – итальянец, думаю так.

Нора сильно не одобряет «неместных» вообще, и итальянцев в частности, и когда они приходят – как они часто делают, – чтобы вызывать меня из дома в бушующую ночь, ее неодобрение не скрывается ни от посетителей, ни от меня.

Однако сегодня вечером я приветствовал такое вторжение чем-то вроде вздоха облегчения. Действия любого рода, даже путешествие на дюжину миль, чтобы обследовать итальянских рабочих, сломавших конечности, без особых надежд на компенсацию, обеспечили бы милостивое освобождение от тоски, охватившей меня.

– Приведите его, – приказал я.

– Parbleu! – воскликнул голос позади нее. – Он уже здесь! Вы думали, друг мой, что раз уж я пустился в путь в такую ночь, то буду ждать, пока обо мне доложит прислуга?

Я с восторгом вскочил с кресла и пожал обе тонкие руки моего визитера.

– Де Гранден! – восхищенно воскликнул я. – Жюль де Гранден! Что вы здесь делаете? Я думал, вы сейчас в своей лаборатории в Сорбонне.

– Нет-нет, – подтвердил он, передавая Норе мокрую шляпу и плащ и садясь у огня напротив меня. – В этом мире нет никакого покоя от злодеев, друг мой, а для Жюля де Грандена покоя нет вообще. Едва мы покончили с этим злодейским Гунонгом Безэром, как я срочно был послан в Бразилию, а когда моя работа была завершена, меня позвали в Нью-Йорк рассказать о моих экспериментах перед вашей ассоциацией врачей. Eh bien, боюсь, что я не увижу свою мирную лабораторию какое-то время, друг мой.

– О, так вы были в Бразилии? – задумчиво спросил я.

– Троубридж, друг мой! – он импульсивно всплеснул руками. – Упоминание об этой стране вас огорчает? Скажите, чем я могу помочь?

– Хм, боюсь, что нет, – грустно ответил я. – Это странное совпадение: ваше прибытие оттуда сегодня. Видите ли, моя пациентка, бразильская леди, умерла сегодня, и о том, что убило ее, я знаю не больше, чем африканский бушмен о небулярной гипотезе[59].

– О-ля-ля! – усмехнулся он. – Друг мой Троубридж, чтобы увидеть вас, стоит и дважды попутешествовать по всему миру. Сорок лет практики, и он беспокоится о неправильном диагнозе! Мой дорогой друг, разве вы не знаете единственного правдивого свидетельства, которое когда-либо давал врач, причиной смерти записывая «неизвестно»?

– Полагаю, так, – согласился я, – но этот случай необычен, де Гранден. Эти люди, Дриго, живут здесь всего несколько недель, и о них практически ничего не известно, за исключением того, что у них, похоже, много денег. Сегодня утром, около одиннадцати часов, меня вызвали к их единственному ребенку, дочери около восемнадцати лет, которую мы нашли в каком-то оцепенении. Не обморок, и еще не глубокая депрессия, просто сонное состояние, как у любой молодой женщины глубокой ночью. Никакой необычной деятельности с ее стороны не было: она легла спать в свой урочный час накануне вечером и, по-видимому, пребывала в добром здравии еще за час, когда меня вызвали. Я не видел причин для врачебного вмешательства, скажу вам правду, потому что ее состояние не выглядело хоть сколько-нибудь серьезным, и, прежде чем я смог успокоить ее родителей и покинуть дом, она заснула. Умерла менее чем за десять минут, потому что появился здоровый, естественный сон!

– А-а-а? – отвечал он, повышая голос. – Это заинтересовало меня, друг мой. Это, пожалуй, новая, острая форма сонной болезни, с которой мы здесь столкнулись. Пойдемте, можете ли вы придумать какой-то повод пойти в дом к этим людям? Я бы задал им вопросы. Пожалуй, мы научимся чему-то на благо науки.

Я собрался было возражать, когда затрезвонил телефон.

– Доктор Троубридж, – раздался голос на другом конце провода, – говорит Джонстон, гробовщик. Можете ли вы прийти к Дриго, чтобы подписать свидетельство о смерти, или я привезу его к вам завтра? Я не могу получить информацию от этих людей. Они даже не знают, от чего умерла их дочь.

«Я тоже», – пробормотал я про себя, но вслух сказал:

– Да, мистер Джонстон, я сейчас приеду. У меня мой друг, тоже врач, я приведу его.

– Хорошо, – ответил он. – Когда мне придется снова спорить с этими даго[60], мне понадобитесь и вы, и ваш друг, чтобы подлечить мои нервы.

Одетая в платье из бесценного старого кружева, с белой сетчатой мантильей на гладких уложенных черных волосах, Рамалья Дриго лежала в искусно сделанном открытом гробу из красного дерева. Ее изящные, олеандрово-белые руки крест-накрест покоились на девственной груди; четки резного черного дерева, оканчивающиеся серебряным крестиком, переплетались в ее восковых пальцах.

– Bon Dieu, – вздохнул де Гранден, наклонившись над совершенным овальным лицом девушки. – Она была прекрасна, бедняжка! Hélas, она должна была умереть так рано!

Я пробормотал согласие, взял форму заключения, которую мистер Джонстон предложил мне, и написал «неизвестна» в пространстве, предназначенном для указания причины смерти, и «около получаса» в месте, выделенном для указания продолжительности последней болезни.

– Черт возьми, док, он странный, ваш друг-иностранец, – прокомментировал гробовщик, привлекая мое внимание толчком и кивая в сторону де Грандена. Маленький француз склонился над гробом, его пшеничные вощеные усы подергивались, как у настороженного кота; его тонкие женственные руки вопросительно поглаживали руки и грудь девушки, как будто они искали ключ к ее таинственной смерти под складками ее одежды.

– Он странный, – согласился я, – но здесь все в порядке. Я никогда не видел, чтобы он делал что-то без причины. Зачем…

Неуверенные шаги в зале прервали мое замечание, и мистер Дриго вошел в гостиную.

– Добрый вечер, доктор Троубридж, – приветствовал он меня с учтивым поклоном.

– Доктор де Гранден, – представил я француза.

– Для меня большая честь познакомиться с вами.

Де Гранден кивнул с рассеянной любезностью и отвернулся, шепотом обратившись к мистеру Джонстону.

– Вы бальзамировщик, друг мой? – спросил он почти с нетерпением, как мне показалось.

– Да, – удивился тот. – Мне выдана лицензия на практику на десять лет.

– И в этой стране принято бальзамировать мертвых, да? – настаивал де Гранден.

– Да, сэр. Но иногда…

– И когда бальзамирование не производится, это исключение, а не правило?

– Решительно, но…

– Вы, конечно, бальзамировали бы, если бы прямо не было предписано обратное?

– Да, – признался Джонстон.

– Значит, это мсье Дриго запретил вам бальзамировать свою дочь?

Гробовщика будто иглой укололи.

– Как вы узнали? – спросил он.

Тень одной из его презрительных улыбок мелькнула на лице де Грандена, но ее немедленно заменили взглядом, более подходящим для этого случая.

– Во Франции, друг мой, – поведал он, – в отличие от Америки, бальзамирование по-прежнему остается редкостью. Но в Париже у нас есть молодой человек, канадец, который сохраняет мертвых как живых, и я у него многому научился. Я, например, узнал, что вы вводите сохраняющие растворы в плечевую, сонную, подмышечную или бедренную артерии. Très bien, если бы вы бальзамировали этого бедного ребенка, вы использовали бы одну из этих артерий, n’est-ce-pas? Вероятно, по американским законам не используют бедренную артерию для бальзамирования женского тела. Поэтому я осмотрел ее, чтобы убедиться, что вы перевязали руку или грудь этого бедного мертвого ребенка, что вы вставили свою жидкостную трубку в одну из артерий. Я не вижу повязки; я чувствую ее щеки, они крепкие, как жизнь. Поэтому я решаю, что бальзамирование не было сделано, и, зная ваш обычай здесь, я прошу узнать, кто распорядился об обратном. Voilà, это не волшебство дало мне знание, а обычный жизненный опыт.

Он взял меня за локоть.

– Пойдемте, друг мой Троубридж, – объявил он. – Здесь мы больше ничего не сможем поделать. Оставим этот печальный дом скорби. Завтра, или на следующий день, возможно, у вас будет больше таких таинственных случаев, и мы сможем изучить их вместе. Между тем, давайте оставим то, чему не можем помочь.

Мы втроем, Джонстон, де Гранден и я, собирались уйти из дома, когда француз остановился, пристально глядя на живописный погрудный портрет, висящей на стене зала.

– Мсье Дриго, – спросил он, – простите мое неприличное любопытство, но кто этот джентльмен?

Что-то вроде ужаса появилось на лице того. Он ответил:

– Мой дедушка, сэр.

– Ах, но мсье, – возразил де Гранден, – этот джентльмен, он носит британскую форму, не так ли?

– Да, – ответил Дриго. – Отец моей матери был британским офицером, ее мать была португалкой.

– Спасибо, – быстро сказал де Гранден и последовал за мной через входную дверь.

На следующий день на маленьком кладбище при католической часовне хоронили Рамалью Дриго. Это была мрачная церемония, никто, кроме старого священника, семьи Дриго, де Грандена и меня, не присутствовал. Лишь плачущий мартовский ветер, казалось, вторил нашим тяжелым мыслям, качая ветвями безлистных ломбардских тополей.

– Это кладбище – старое? – предположил де Гранден, когда мы возвращались из церкви в мой дом после краткого выезда.

– Очень старое, – согласился я. – Святой Бенедикт является одним из самых ранних католических приходов в Нью-Джерси, и кладбище – одним из немногих в этом районе, относящимся к дням колоний.

– А вы не замечали в последнее время каких-нибудь странных цветных людей по соседству? – спросил он невпопад.

– Странных цветных людей? – повторил я. – Куда вас заносит, де Гранден? Сначала вы спрашиваете меня, старое ли кладбище, затем вы идете по касательной и хотите знать, есть ли тут какие-то странные негры по соседству. Вы…

– Скажите мне, друг мой, – прервал он меня, – как бедная мертвая девушка проводила время? Много ли она гуляла по деревне? Часто ли уходила по ночам?

– Ради всего святого! – я с удивлением посмотрел на него и чуть не пустил машину в придорожную канаву. – Вы полностью потеряли свой разум, или пытаетесь понять, насколько вы глупы? Я никогда не слышал таких бессвязных вопросов!

– А вы никогда не слышали, что самый длинный путь, как правило, – самый короткий путь домой, – добавил он. – Поверьте мне, друг мой, я не задаю бесцельных вопросов. Нет-нет, это не мой метод. Что ж, если вы меня высадите, я пройду через деревню и попытаюсь собрать какую-нибудь информацию. Мое уважение вашей любезной кухарке, пожалуйста. И попросите, чтобы она приготовила свой замечательный яблочный пирог на ужин. Я буду дома к ужину, не волнуйтесь.

Он был так же хорош, как и его слово. За двадцать минут до ужина он поспешно вошел в дом, его щеки раскраснелись от быстрой ходьбы на холодном мартовском воздухе. Но что-то в его манере, его нервных быстрых движениях, его подавляемом волнении, говорило мне, что он был на пути разгадки какой-то свежей тайны.

– Ну, так как? – спросил я, когда мы перешли в библиотеку после ужина. – Вы услышали что-нибудь о странных цветных людях, которые так обеспокоили вас сегодня днем?

Я не мог удержаться от злой ухмылки, когда напомнил о его бесчувственном вопросе.

– Ну, конечно, – повернулся он ко мне, когда зажег французскую сигарету и пустил облако едкого дыма к потолку. – Разве я не Жюль де Гранден, и разве Жюль де Гранден не получает ту информацию, которую ищет? Всегда? Несомненно.

Он рассмеялся изумленному взгляду, которым я приветствовал его эгоистическую реплику.

– Ля-ля, друг мой Троубридж, – воскликнул он, – вы так забавны! Всегда, вы, американцы и англичане, считаете, что у вас все под идеальным контролем, но я могу играть на вас, как арфист играет на своих струнах. Когда вы поймете, что мое честное, заслуженное самоуважение – это не пустое хвастовство?

Он отбросил свою шутливую манеру и внезапно наклонился вперед.

– Что вы знаете о Кладбище святого Бенедикта? – спросил он.

– Э, Святого Бенедикта? – повторил я, не в силах ответить.

– Именно, точно, – подтвердил он. – Вы, например, знаете, что под землей возле старой часовни находятся древние гробницы – сводчатые, с обнесенными кирпичом переходами?

– Нет, – ответил я. – Никогда не слышал об этом.

– Ах, вот как? – саркастически сказал он. – Всю свою жизнь вы живете здесь, но ничего не знаете об этой достопримечательности. По правде говоря, боюсь, я не сказал и половины во славу Жюля де Грандена. И, поскольку вы ничего не знаете о гробницах, я полагаю, вы не знаете и о том, что, когда семья Дриго стала принятой в общину Святого Бенедикта, они купили право на скамью в церкви, а вместе с ней и лицензию на похороны своих мертвецов в одной из старых гробниц. Э, вы этого не знали?

– Конечно, нет, – отвечал я. – Я врач, а не детектив, де Гранден. Почему я должен заглядывать в личные дела моих пациентов?

– Гм, почему? – повторил он. Затем продолжил, с резкой сменой предмета: – Вы слышали новую гипотезу Бейнхауэра о катаболизме?[61] Нет?

И с этим он начал длинное и весьма научное объяснение теории деструктивного метаболизма Аустриана, и все мои усилия вернуть его к рассказу об открытиях сегодняшнего дня были напрасны.

– Довольно плохие дела дошли и до кладбища, не так ли, док? – сказал почтальон, когда на следующий день по дороге я проходил мимо него на утренние вызовы.

– Что такое? – спросил я испуганно. – Что случилось?

Он улыбнулся с сознательным превосходством того, у кого есть интересные сплетни для розничной торговли.

– Эта девушка Дриго, – он направил указательный палец в сторону дома Дриго. – Та, что давеча умерла. Какие-то расхитители могил, должно быть, выкопали ее прошлой ночью, потому что церковный сторож Святого Бенедикта обнаружил ее вуальку на земле. Как я слыхал, они собираются вскрыть могилу сегодня днем, чтобы узнать, там ли все еще ее тело. Разумеется, они не найдут ничего. Похитители тел обычно не оставляют ничего после себя.

– Боже мой! – воскликнул я. – Расхитители могил?

– Ага. Вот так вот говорят.

Я поспешил по своим делам, и мои мысли мчались быстрее, чем колеса автомобиля. Это было вполне вероятно. Сплетни о таинственной причине смерти девушки должны были распространиться, и ее прекрасное тело могло оказаться непреодолимо привлекательной приманкой для какого-нибудь анатома со страстью к исследованиям болезней. На моей первой остановке я позвонил домой и рассказал об этом де Грандену.

– Cordieu! Это так! – крикнул он в ответ. – Тогда я выиграл свою ставку!

– Вы… что? – недоверчиво спросил я.

– Прошлой ночью, когда я узнал то, что узнал, я поспорил с собой, что она не останется в могиле, – ответил он. – Теперь я победил. Сегодня днем я собираюсь засвидетельствовать эксгумацию, но это немного больше, чем пустая трата времени. Ее там не будет. На это я и поставил десять франков.

– Какого дьявола… – начал было я, но резкий щелчок сказал мне, что он повесил трубку.

Через три минуты, когда я восстановил связь с домом, Нора сказала мне, что «иноземный жантльмен пошел по дороге на кладбище»…

К четырем часам дня вся деревня жужжала от ужасных известий о вскрытии могилы Рамальи Дриго. Отец Ламфьер, пожилой приходский священник Святого Бенедикта, заламывал руки в душевных муках за сбитых с толку родителей девушки. Артур Лестертон, окружной прокурор, пообещал законное отмщение злоумышленникам. Даффи, начальник полиции, дал интервью репортеру нашей единственной вечерней газеты, в котором говорилось, что у полиции несколько подозреваемых под наблюдением, и ожидается, что вскоре начнутся аресты. Возмущение было всеобщим. Все делали бесконечные неосуществимые предложения, и никто ничего не делал. Во всем городе были только два спокойных человека: Рикардо Дриго, отец Рамальи, и Жюль де Гранден.

Дриго любезно поблагодарил меня, когда я выразил сочувствие его несчастью, и тихо сказал:

– Это судьба, доктор. Этого нельзя избежать.

Де Гранден кивнул один или два раза и ничего не сказал. Но блеск его маленьких голубых глаз и случайное нервное подергивание его тонких белых рук подсказали мне, что внутри в нем все кипит.

Мы ужинали в тишине: я без аппетита, де Гранден с удовольствием, которое мне казалось в этой обстановке едва ли достойным.

После ужина мы взяли себе по книге в библиотеке, и несколько часов прошли в мрачной тишине.

– Приближается время, Троубридж, друг мой! – внезапно воскликнул де Гранден, захлопнув книгу и вставая со стула.

– Э-э? – удивился я.

– Мы идем, мы наблюдаем, возможно, мы найдем ответ на эту sacré загадку сегодня, – ответил он.

– Идти? Наблюдать? – глухо отозвался я.

– Ну, конечно. Можно ли все время ходить туда и сюда, сидеть сложа руки, когда появилась возможность действовать? Ваше пальто, друг мой, и вашу шляпу! Мы едем к этому Кладбищу святого Бенедикта. Сразу, сразу, сразу. В эту ночь, пожалуй, я покажу вам то, чего вы никогда раньше не видели.

Церковное Кладбище святого Бенедикта было осияно холодным ужасным светом, когда я припарковал свою машину рядом с полуразрушенным забором, отделяющим маленький погост от дороги. Освещенные надгробные плиты торчали из мертвой зимней травы, как кости, давно иссушенные на каком-то древнем поле битвы, пятна морозного инея стелились проказой на дерне. И, смешиваясь со стонами ночного ветра в тополях, раздавался, как плач земного духа, пронзительный крик совы.

– Внимательней, друг мой, – тихо предупредил де Гранден, карабкаясь через забор и пробираясь между могилами. – Земля здесь предательская. Один неверный шаг, и – пуф! – ваша нога сломана посреди всех этих смертей.

Я следовал за ним так быстро, как только мог, пока его поднятая рука не остановила меня.

– Здесь мы увидим, что увидим, если мы действительно это увидим, – пообещал он, опустившись на мох у ствола большой сосны. – Наблюдайте за этим памятником, вон там! Bien, мы должны быть особенно внимательны этой ночью.

Я узнал надгробный памятник, который, как он указал, стоял в захоронении Дригосов. Это был один из стариннейших памятников кладбища, похожий на каменный стол. Он состоял из плоской горизонтальной плиты, возложенной на четыре куска мрамора, с именами и датами жизни членов семьи. Я припомнил, что могильное место первоначально принадлежало семье Бувье, но последний из них ушел на покой задолго до моего рождения. Всматриваясь в старый памятник, я подумал: а что сейчас поделывает мой спутник? Но, снова отвлекшись, обернулся к дороге, по щебню которой прогрохотал автомобиль.

Где-то в городе часы на башне начали бить полночь. Бонг, бонг, бонг – шестнадцать звуков отбили полный час, за этим последовал глубокий резонансный бум колокола в двенадцать ударов. Один, два, три…

– Regardez! – тонкие пальцы де Грандена сжали мою руку, когда он прошептал команду. Дрожь, и не из-за сырого мартовского воздуха, промчалась по моему позвоночнику и затылку, поднимая короткие волосы выше воротника плаща, словно электрический ток.

За гробницей Бувье, как колонна тумана, слишком плотная, чтобы рассеяться ветром, но почти неощутимая, чтобы ее можно было увидеть, поднялась стройная белая фигура, и стала приближаться к нам.

– Боже мой! – вскричал я задыхающимся голосом, отворачиваясь от де Грандена с непроизвольным, необоснованным страхом живых перед ожившими мертвецами. – Что это?

– Zut! – Он стряхнул мои руки, подобно тому, как взрослый мог отмахнуться отребенка во время чрезвычайной ситуации. – Attendez, mon ami![62]

Кошачьими прыжками он бросился через могилы навстречу приближающемуся призраку. Клик! Луч его карманного электрического фонарика ударил прямо в лицо призрака. Я вздрогнул от ужаса, когда узнал черты лица и светящиеся, полные смерти глаза…

– Рамалья Дриго, смотри на меня, я приказываю! – голос де Грандена звучал пронзительно, грубо и повелительно.

Подойдя к нему, я увидел, что его голубые глазки почти вылезли из орбит, когда он пристально уставился на мертвое лицо перед собой. Вощеные концы его пшеничных усиков поднимались вверх, как рога перевернутого серпа, а губы растягивали слова:

– Смотри-на-меня-Рамалья-Дриго-я-приказываю-тебе!

Что-то вроде судороги коснулось вялых щек мертвой девушки. На мгновение в ее подернутых пеленой глазах мелькнуло сознание. Затем лицо снова подверглось вялости смерти, веки наполовину прикрыли глаза, и все тело смялось, как восковая фигура, под внезапной тепловой атакой.

– Держите ее, Троубридж, друг мой! – взволнованно произнес де Гранден. – Отнесите бедняжку в дом отца и уложите в постель. Я приду, как только освобожусь, а пока у меня еще есть работа.

Положив фонарик в карман, он вынул небольшой свисток и трижды пронзительно свистнул.

– À moi, sergent! À moi, mes enfants![63] – позвал он. Свисток упал и покатился по надгробию под его ногами.

Когда я нес светлое, измятое тело Рамальи Дриго в сторону кладбищенских ворот, я слышал, как из-за кустарников раздались хриплые команды, увидел дикий, жадный оскал полицейских собак, напрягающихся на поводке. Бегом пронесся кто-то в форме, и я разглядел фигуру полицейского, мчащегося к де Грандену и размахивающего дубинкой. Что-то холодное, как глина, коснулось моего лица. Это была маленькая рука Рамальи на моей щеке, я поймал ее, когда она упала, свесившись между ее телом и моим плечом. Переместив ее вес на одну руку, я взял бедную мертвую ладонь в свою, и затем застыл, как статуя позади меня. Слабый, – настолько слабый, что едва ли можно было услышать, – пульс бился в ее запястье.

– Господи! – чуть не крикнул я в ночи. – Милосердные небеса, ребенок жив!

Со скоростью, – так я не спешил с тех пор, как служил хирургом «скорой помощи», – я отнес ее к ожидающей нас машине, завел мотор и поехал в дом ее отца, не ограничивая скорость и рассчитывая только на максимальную мощность моего двигателя.

Устремившись к двери, я поднял семью Дриго с постелей, отнес бесчувственную девушку наверх и закутал ее шерстяными одеялами, между которыми к ногам и спине приложил бутылки и грелки с горячей водой.

Десять-пятнадцать минут я наблюдал за ней, вводя каждые пять минут подкожные инъекции стрихнина. Постепенно, как тень рассвета, поднимающегося над зимним горизонтом, на ее бледных губах и щеках появился слабый приток циркулирующей крови.

Стоя сбоку от меня, Рикардо Дриго смотрел сначала апатично, потом загорелся, наконец, лихорадкой слабой надежды и страха. Когда слабое дыхание затрепетало в груди девушки, он упал на колени рядом с кроватью, спрятал лицо в руки и громко всхлипывал в истерической радости.

– О, Господь небесный, – молился он между рыданиями. – Вознагради, умоляю тебя, доктора де Грандена, ведь он не такой, как другие люди!

– Tiens, друг мой, вы говорите правду! – согласился довольный голос из дверного проема позади нас. – Определенно, Жюль де Гранден – очень замечательный человек. Но если вы ищете какого-то некроманта, вам лучше поискать в другом месте. Этот де Гранден – он ученый, и только. Cordieu! Этого достаточно!

– …Par la barbe d’un corbeau, мсье, но этот портвейн восхитителен! – заверил де Гранден Дриго через три часа, когда подавал свой бокал через стол для пополнения. – И эти сигары такие божественные, – он всплеснул обеими руками в немом восторге. – Parbleu, я мог сразу выкурить три и сожалеть, что мой рот не вмещал четвертую!

Но я вижу, что наш добрый друг Троубридж становится беспокойным. Он хотел бы знать всю историю с самого начала. Хорошо!

Как я сказал моему другу Троубриджу, на днях я приехал в Нью-Йорк из Рио. Пока я был в этом великолепном бразильском городе, я познакомился более чем с одним полицейским delegado[64], и от них я услышал много странных вещей. Например, – на мгновение он пристально посмотрел на Дриго. – Я услышал тайну португальского джентльмена, который приехал в Бразилию из Восточной Африки и занял прекрасный дом в Прайя Ботафого, поселившись в нем до того, как мебель была перевезена. Пред тем, как этот джентльмен жил в Африке, он жил в Индии. На самом деле он родился там.

Почему он покинул прекрасный город Рио, полиция не знала. Но у них была история от одного из детективов, что этот джентльмен внезапно встретился лицом к лицу с матросом-индусом с одного из кораблей, когда он с дочерью ходил по магазинам в Оувидоре. Индус, как говорили, только посмотрел на дочь и засмеялся в лицо отца. Но этого было достаточно: на следующий день он покинул Рио, этот джентльмен. И он, и его семья, и все его слуги. Он уехал в Соединенные Штаты, хотя никто не знал, в какую часть и почему.

Eh bien, это был один из фрагментов тайны, которые мы в Service de Sûreté постоянно встречаем – маленький случай из жизни, без начала и конца, без предков или потомков. Неважно, я сохранил его в своем мозгу для дальнейшего использования. Рано или поздно все, что мы помним, приходит в голову, n’est-ce-pas?

Когда я увидел своего дорогого друга Троубриджа, он очень долго смотрел мне в лицо. Одна из его пациенток, бразильянка, умерла в тот же день, и он не мог объяснить ее смерть. Но его история звучала интересно, и я подумал, может быть, я узнаю что-то новое, поэтому я попросил его дать мне возможность расследовать.

Когда мы пришли в дом, где лежала эта мертвая леди, я был поражен – как она выглядела. А я помню, что большинство американских мертвецов почти мгновенно бальзамируются для погребения. Я прикоснулся к ее лицу, у него не было твердости плоти с формальдегидом. Затем я нащупывал раны, которые мог нанести бальзамировщик – но не нашел их. Еще одна вещь, которую я нашел: ее лицо было холодным, холодным, как окружающий воздух. «Как это происходит?» – спросил Жюль де Гранден Жюля де Грандена, но ответа не было вообще.

Когда мой дорогой Троубридж и я покидали этот дом смерти, я увидел портрет джентльмена, который очень похож на нашего хозяина, но который носил такую униформу, которую носили в британской армии. Но не совсем. Там была разница, но какая – я тогда не смог сказать.

Я спросил господина Дриго, кто был этот красивый джентльмен, и он ответил: «Это мой дедушка».

В ту ночь я много думал. Наконец, я поверил, что нить этой тайны в моих руках. Я собрал свои знания, и вот то, что у меня оказалось:

Униформу на портрете джентльмена носили не в британской армии, а в Британской Ост-Индской компании. Так. Теперь: он был человеком среднего возраста, красивым джентльменом, который носил знаки отличия артиллериста на своей униформе, и, судя по очевидному возрасту внука, он должен был жить во времена американской Гражданской войны. Очень хорошо. А что происходило в Индии, где тогда этот джентльмен с портрета жил? Я подумал еще немного. И затем Жюль де Гранден сказал Жюлю де Грандену: «Ты одна большая пустая голова: именно в тысяча восемьсот пятьдесят седьмом году войска сипаев восстали против англичан в Индии».

Да? И что тогда? На этот раз в истории англичане действовали с чувством. Они встречали индийских повстанцев теми же мерами, которые применяли к ним мятежники. За зверства Нана Сахиб они взяли на себя последовательную месть, привязав этих мятежников к жерлам пушек, и – пуф! – скоро все закончилось, когда орудия выстрелили.

Все идет нормально. Что тогда? Эти индийцы – мстительная раса. Они питают ненависть во многих поколениях. Это я знаю. И знаю кое-что еще. В Индии они иногда за деньги гипнотизируют мужчину – или, возможно, женщину – и хоронят его как бы мертвым в землю. Так надолго, что кукуруза, посаженная над его могилой, укореняется и вырастает на несколько дюймов в высоту.

Я видел это своими глазами. Также я помню, что некто полковник Эйнсворт, английский джентльмен, который командовал некоторыми из пушек, из которых эти мятежники были взорваны, по-видимому, умер в своем английском доме в семьдесят пятом году, но через десять дней вернулся из семейного склепа.

Он почти сошел с ума от этого опыта, хотя был, в конце концов, спасен. Два года спустя он прошел той же страшной судьбой. Он был похоронен как мертвый и снова вернулся к жизни. И всякий раз, прежде чем он принимал свою кажущуюся смерть, он сталкивался с индусом на дороге. Наконец, он больше не выдержал напряжения: застрелился, и не столкнулся с ужасом третьего захоронения заживо.

Люди, которые записали странный случай полковника Эйнсворта, отметили, что он встречал индусов до того, как якобы умирал. По-видимому, они не придавали значения этим встречам. Я поступил иначе. Потому что, когда я порылся в своей памяти, я нашел, что из офицеров, которые командовали британскими орудиями при расстрелах Самуи, почти все погибли от насильственных или внезапных смертей. Откуда мы знаем, сколько из них были похоронены заживо, но не спасены, как был спасен полковник Эйнсворт? А? Кроме того, я помню из записей, что многие из этих погибших офицеров погибли таинственно или внезапно, иногда и то и другое.

«Morbleu, Жюль де Гранден, – сказал я себе. – Думаю, может быть… мы что-то открыли!»

Поэтому я держал пари сам с собой, что эта бедная мертвая леди не успокоится в своей могиле. Мертвой она считается по сертификату cher Троубриджа. Но если она не была сначала мертва на самом деле, – а бразильцы не бальзамируют своих мертвецов, и бальзамирование поэтому было отменено, – то не факт, что она вообще мертва. Хорошо, тогда, решил я, надо ждать и смотреть.

На следующий день мой друг Троубридж сказал мне, что ее могила ограблена. Я иду смотреть, как они вскрывают ее, и нахожу гробницы на этом кладбище – это старые проходы под землей.

Она не в своей могиле, я вижу это. Но, тем не менее, она может оказаться где-то на кладбище. Я узнаю, спрашиваю (мой друг Троубридж назвал эти вопросы глупыми), и выясняется, что могильное место, где была похоронена эта дама, когда-то принадлежало семье под названием Бувье. Старый мсье Бувье, который жил и умер много лет назад, испытывал болезненный страх быть погребенным заживо, поэтому у него была специальная гробница, построенная таким образом, что если он оживет под землей, он сможет откинуть панель камня, как вы открываете дверь, и пойти домой к своей семье. Эта старая гробница все еще стоит над местом, где была похоронена эта несчастная мертвая дама.

«Может быть, – сказал я себе, – может быть, что-то случилось на этом кладбище, пока никто не видел».

Я уже задал вопросы и обнаружил, что двое странных негров находились в городе за несколько дней до того, как эта бедная леди умерла. Но хотя они жили в негритянском квартале, они не имели никакого отношения к другим цветным людям.

Вопрос: были ли они неграми или не были неграми, а если нет, то кто они? Индусы, может быть? Я думаю, да.

Что тогда? Мантилья девушки была найдена на земле, ее тело не было найдено ниже. Возможно, они играют с ней в кошки-мышки, отправляя ее из своей могилы ночью, как вампира. Быть может, чтобы нанести вред отцу или другим, кого она любила в жизни. Я решил, что посмотрю.

Я ищу мсье Лестертона, juge d’instruction – как вы это говорите? – прокурора округа, и рассказываю ему все. Такие юристы, как он, встречаются один на миллион. Вместо того чтобы сказать: «Обратитесь к морским пехотинцам», он кивнул и сказал, что предоставит мне столько жандармов, сколько надо для исполнения моего плана.

Сегодня вечером я пошел с другом Троубриджем посмотреть на старую могилу мсье Бувье. Вскоре эта бедная девушка, встретившая быструю смерть, которая на самом деле смертью не является, выходит из собственной могилы.

Жюль де Гранден не дурак. Он тоже может гипнотизировать. И то, что сделал другой, он также может отменить, поскольку умен. Я приказываю ей проснуться. Я зажигаю свет в ее глазах, и я привожу ее в сознание, а затем в естественный сон, в котором она была до того, как сила индусов заставила ее казаться мертвой. Я передаю ее другу Троубриджу, чтобы он позаботился о ней, пока я и жандармы искали тех людей, которые являются хозяевами смерти.

Мы находим их скрытыми в старой гробнице, далеко под землей. Одного из них я имел счастье убить, когда он сопротивлялся аресту. Другой выстрелил в полицейского, когда тот прыгнул, но перед тем, как истечь кровью, он рассказал мне, что он и его компаньон следовали за мсье Дриго из Индии в Африку и из Африки в Америку. За два дня до того, как «умереть», мадемуазель Рамалья встретилась с этими людьми в деревне. Они гипнотизируют ее и приказывают ей «умереть» через сорок восемь часов – умереть и быть похороненной, а затем выходить из могилы каждую ночь в полночь и посещать дом своего отца. Voilà, этот парень тоже умер, но не раньше, чем я узнал правду.

– Но как вы заставили его признаться, де Гранден? – спросил я. – Разумеется, его совесть не беспокоила его, и если он знал, что он умирает, ему нечего было бояться.

– Э, почему нет? – ответил мой друг с усмешкой эльфа. – Ах, но он это сделал! Поросенок нечист для этих людей. Если они это делают, то так же, как прикоснувшись к свинье, они потеряны для своей касты. Я обещал этому парню, что если он не скажет мне всю правду сразу же, я прослежу, что он будет похоронен в одном гробу с тушей свиньи, и что его могила будет влажной от крови убитых свиней каждое полнолуние. Pardieu, вы должны были видеть, как он поспешил рассказать мне все, прежде чем умереть!

Он повернулся к Дриго:

– Мадемуазель Рамалья может ничего не бояться в будущем, мсье, – пообещал он. – Агенты мести потерпели неудачу, и я не думаю, что они сделают еще одну попытку.

Между тем, друг мой Троубридж, утро начинается, и тени исчезают. Давайте пожелаем господину Дриго спокойной ночи и поспешим домой.

– Cordieu! – усмехнулся де Гранден, когда мы забрались в ожидающий нас автомобиль. – Если бы я остался рядом с вином господина Дриго на полчаса дольше, я не смог бы вообще уйти. Вот, Троубридж, друг мой, я вижу, что двое из вас сидят рядом со мной!

Мертвая рука

Доктор де Гранден уже в третий раз протянул мне через столик пустую кофейную чашку.

– Кажется, друг мой, – сказал он мне с трагикомической гримасой, – я пагубно влияю на ваших пациентов. Я гощу у вас всего две недели, а вы почти потеряли мадемуазель Дриго, а милейшая мадам Ричардс и вовсе мертва.

– Я не стал бы вас винить в смерти госпожи Ричардс, – успокоил его я, наливая кофе, – два последних года она страдала от митрального стеноза, и в последний раз исследовав его, я обнаружил даже без своего стетоскопа диастолический шум. Нет, ее проблема проявилась ранее вашего приезда, де Гранден!

– Вы спасаете мою совесть, – ответил он. – А сейчас вы идете выразить соболезнования ее семье? Могу я сопровождать вас? Всегда есть возможность обучиться чему-нибудь.

– Nom d’un nom, да это милейший сержант Костелло! – воскликнул де Гранден, когда крупный мужчина закрыл за собой дверь особняка Ричардса и шагнул через широкую веранду. – Eh bien, друг мой, неужели вы забыли меня? – Он протянул свои ухоженные руки огромному ирландцу. – Конечно, вы не помните…

– Вовсе нет, – с великодушной улыбкой отрицал огромный детектив. – Вы убедительно раскрыли некоторые трюки в деле Кальмара, сэр. Быть может, вы поможете и сейчас? – Он ткнул большим пальцем в сторону двери, откуда только что вышел. – Там – сумасшедший дом, доктор де Гранден!

– Ха, что вы говорите! – глазки де Грандена засветились надеждой. – Вы заинтриговали меня! Конечно, я помогу, чем смогу! Давайте приступим, вместе мы вытряхнем факты из вашей тайны, как матушка вытряхивает украденное печенье из куртки своего enfant!

Уиллис Ричардс, финансовый набоб нашего маленького нестоличного сообщества, стоял на каминном коврике своей библиотеки, воплощая собой истину: перед смертью все равны.

С седой гривой волос, авторитарными манерами и прилагавшейся к этому тучностью, он был лишь потерянным и изумленным стариком, неспособным понять, что со смертью жены он столкнулся с чем-то, что не может быть исправлено его подписью под пятизначным чеком.

– Ну, сержант, – спросил он, беспомощно пытаясь воспроизвести свою обычную бесцеремонную манеру, увидев Костелло с де Гранденом под локтем, – вы обнаружили что-нибудь?

– Нет, сэр, – отвечал полицейский. – Но доктор де Гранден из Парижа, Франция, один сможет выручить нас. Он уже великолепно трудился для нас раньше…

– Французский детектив! – усмехнулся Ричардс. – Вам необходим иностранец, чтобы найти украденное? С какой стати…

– Мсье! – яростный протест де Грандена заставил сердитого финансиста резко остановиться. – Вы забываетесь! Я – Жюль де Гранден, порою связанный с Service de Sûreté, но более заинтересованный решением самих проблем, чем материальной наградой!

– О… – отвращение мистера Ричардса усилилось, – любитель, да? Мне стыдно за вас, Костелло, вы вмешали дилетанта в мои личные дела. Черт побери, я позвоню в Агентство Блинна и отдам это дело в их руки!

– Один момент, мистер Ричардс, – вмешался я, пользуясь положением семейного врача, придававшим вес моим словам. – Этот джентльмен, доктор Жюль де Гранден из Сорбонны, один из передовых криминологов Европы и один из самых великих ученых в мире. Уголовное расследование – фаза его работы, так же, как военная служба была фазой Джорджа Вашингтона. Но вы не можете сравнить его с профессиональными детективами, как не сможете сравнить Вашингтона с кадровыми военными.

Мистер Ричардс смотрел то на меня, то на де Грандена.

– Простите, – извинился он, протягивая руку маленькому французу. – Я буду весьма благодарен за любую помощь, полученную от вас, сэр.

– Чтобы быть полностью откровенным, – он жестом приказал нам сесть и начал беспокойно вышагивать по комнате, – смерть миссис Ричардс была не столь уж естественной, как кажется доктору Троубриджу. Хотя верно: она долгое время страдала от болезни сердца, но не только это вызвало смерть. Она была до смерти напугана. Буквально.

Позавчера около двух часов ночи я возвратился из Нью-Йорка, где присутствовал на вечере выпускников. Я открыл двери собственными ключами и сразу же отправился в свою комнату, примыкавшую к спальне жены. Я начинал раздеваться, тут услышал ее зов и кинулся к ней в спальню как раз в тот момент, когда она падала на пол, схватившись за горло и пытаясь что-то сказать о руке.

– О? – острым кошачьим взглядом де Гранден оглядел нашего хозяина. – И затем, мсье?

– И затем я увидел – или, пусть лучше: мне показалось, что увидел – нечто, переместившееся через комнату, на уровне моих плеч, и исчезнувшее в окне. Я подбежал к жене, но она уже была мертва.

Маленький француз, наблюдая за ним как пригвожденный, издавал осуждающие звуки, но ничего не комментировал.

Ричардс послал ему раздраженный взгляд и продолжил:

– Только наутро я обнаружил, что все драгоценности жены и ценные бумаги примерно на двадцать тысяч долларов исчезли из тайника в ее комнате. Конечно, – завершил он, – я в действительности ничего не видел в воздухе, когда бежал из своей комнаты. Это абсурдно.

– Вполне очевидно, – согласился я.

– Уверен, – кивнул Костелло.

– Не совсем так, – энергично замотал головой де Гранден. – Вполне возможно, что ваши глаза не обманули вас, мсье. Скажите нам, что же все-таки вы увидели?

Раздражение мистера Ричардса достигло предела.

– Это было похоже на руку, – отрезал он. – Руку с четырьмя или пятью дюймами до запястья, и без всякого тела. Вы хотите сказать, что я действительно видел это?

– Quod erat demonstrandum[65], – мягко ответил француз.

– Что вы сказали? – раздраженно переспросил Ричардс.

– Я говорю, что это – действительно замечательный случай, мсье.

– Ладно, хотите посмотреть комнату моей жены? – Мистер Ричардс повернулся, чтобы последовать наверх, но де Гранден снова покачал головой.

– Не стоит, мсье. Замечательный сержант Костелло уже видел ее, и может рассказать мне все, что я должен знать. Что касается меня, то я буду искать подтверждение возможной теории в другом месте.

Седая шевелюра мистера Ричардса ощетинилась.

– Я даю вам сорок восемь часов для достижения результатов – вам и Костелло. А потом я призову Агентство Блинна и посмотрю, что настоящие детективы смогут для меня сделать.

– Вы более чем щедры, мсье! – сухо ответил де Гранден. А мне, покидая дом, сказал доверительно:

– Я с удовольствием натяну этот толстый нос, друг мой Троубридж.

– …Вы можете сейчас приехать, доктор? – приветствовал меня голос, как только мы с де Гранденом вошли ко мне в приемную.

– Зачем? В чем дело, мистер Киннэн? – спросил я, узнав посетителя.

– Ха! В чем только не дело, доктор! Моя жена в истерике с самого утра, и я уверен, что должен просить вас прибыть в мое убежище!

– Pardieu, месье, – воскликнул де Гранден. – Это заявление весьма интересно, но не особенно вразумительно. Вы объяснитесь, n’est-ce-pas?

– Объяснить? Как возможно объяснить невозможное? В двадцать минут шестого утра мы с женой видели нечто, чего как бы и не было! И видели, что оно взяло Лафайетову чашу!

– Sacré nom d’un petit porc! – чертыхнулся де Гранден. – Что вы говорите? Вы видели вещь, которой не было, и видели, что она взяла чашку мсье le marquis de Lafayette?[66] Non, non, non! Не вы, но я повредился в уме. Друг мой Троубридж, взгляните на меня. Я услышал нечто, что этот джентльмен не произносил?

Киннэна рассмешила трагическая гримаса маленького француза, хотя ему и было не до смеха.

– Я буду более обстоятельным, – пообещал он. – Наш ребенок беспокоился прошлым вечером, и мы не могли заснуть даже после полуночи. Приблизительно в пять утра он опять разволновался, и мы с женой пошли в детскую, чтобы посмотреть, что можем сделать. Наша горничная отправилась вечером в Нью-Йорк, и молока, обычно приготовленного для мальчика, не было. Я начал кипятить молоко в столовой. Могу точно указать время: в библиотеке часы отставали нещадно, и только вчера я подвел их, и они спешили на десять минут. Ладно, как только эти часы пробили половину шестого, как эхо гонга, стекло в окне было разбито прямо у нас на глазах.

– Н-да? – неопределенно промычал де Гранден.

– Прямо на наших глазах, джентльмены. Молотком.

– Ох! – де Гранден слушал с затаенным дыханием.

– Верите вы мне, или нет, но это был молоток в женской руке – и больше ничего! Никакого предплечья или туловища: рука разбила оконное стекло молотком и проплыла по воздуху, будто была присоединена к невидимому телу, прямо через комнату, в кабинет, где стояла Лафайетова чаша. Она раскрыла дверь шкафа, вынула чашу и проплыла с ней до окна. Как в волшебном сне! В это всё трудно поверить!

– Ох! Ох-ох-ох! – воскликнул де Гранден.

– О, я не ожидаю, что вы поверите мне. И я сказал бы любому, что такая дичь отдает сумасшедшим домом, но…

– Au contraire[67], мсье, – не согласился с ним де Гранден. – Я действительно вам верю. А почему? Потому, mordieu, что та же самая рука без тела была замечена в доме мсье Ричардса в ночь смерти его жены!

– Что? Дьявол! – На сей раз уже Киннэн выглядел скептичным. – Вы сказали, кто-то еще видел эту руку. По… как… невозможно!

– Конечно, возможно, – спокойно сказал Жюль де Гранден. – Ее видели, и есть причина подозревать, что она украла драгоценности и ценные бумаги. Теперь расскажите мне, пожалуйста, что это за Лафайетова чаша?

– Серебряный кубок для вина, принадлежавший моему прапрапрадеду, сэр. Я предполагаю, его стоимость не больше тридцати или сорока долларов, но он ценен для нас как семейная реликвия: Лафайет из него пил во время своего второго посещения этих мест. Коллекционеры предлагали за него до тысячи долларов.

Де Гранден нервно колотил кончиками пальцев друг о друга.

– Перед нами – самый необычный грабитель, mes amis. У него есть рука, но не тело; он входит в спальни больных леди и пугает их до смерти. Он ломает окна добрых людей молотком и от них ускользает чаша мсье le marquis de Lafayette, в то время как они греют молоко для своих младенцев. Cordieu, он будет найден, этот некто!

– Вы не верите мне, – объявил Киннэн грубовато-стыдливо.

– Разве я не сказал, что верю? – почти сердито ответил француз. – Когда б вы видели то, что видел я, мсье, – parbleu, когда б вы видели вдвое меньше! – вы бы научились верить многим вещам, которых дураки объявляют невозможными.

– Этот молоток, – он поднялся, почти впиваясь взглядом в Киннэна. – Где он? Пожалуйста, я хотел бы взглянуть на него!

– Он в доме, – ответил наш посетитель. – Лежит там, где его уронила рука. Ни Дороти, ни я, ни за что не прикоснулись бы к нему!

– Прекрасно, великолепно, потрясающе! – проскандировал де Гранден, энергично кивая на каждом слове. – Ну, друзья мои, давайте поедем, давайте полетим! Троубридж, мой старый друг, вы должны осмотреть милейшую мадам Киннэн, а я выйду на след этого бестелесного грабителя, и будет странно, ежели я не найду его. Morbleu, мсье le Fantôme[68], одно дело, когда вы убиваете напуганную мадам Ричардс, также одно дело, когда вы крадете у мсье Киннэна чашу мсье le marquis de Lafayette, но совсем другое дело, когда вы суете свой невидимый нос в дела Жюля де Грандена – parbleu, это совсем уже никуда не годится! Посмотрим, кто будет глупцом – и как можно быстрее!

Молоток оказался обычным: из никеля, с ручкой из эбенового дерева – такие продаются во всех хозяйственных магазинах. Но де Гранден набросился на него как голодный кот на мышь.

«Да это замечательно, превосходно!» – мурлыкал он, заматывая орудие в несколько слоев бумаги и аккуратно убирая его в карман своего большого пальто.

– Троубридж, друг мой, – он одарил меня одной из своих загадочных улыбок, – навестите милую мадам Киннэн. А у меня важные дела в другом месте. Если я возвращусь к обеду, прошу вашего любезного повара сделать тот восхитительный яблочный пирог. Если же я не успею… – Его голубые глазки холодно блеснули. – Я съем этот пирог на завтрак, как правильный янки!

Обед был давно закончен, и требуемый яблочный пирог отдыхал на полке в кладовой в течение нескольких часов, и тут из такси появился, как черт из табакерки, де Гранден, накручивая напомаженные кончики своих светлых усиков, подергивающихся, как у охотящегося кота.

– Быстрей, быстрей, друг мой Троубридж! – скомандовал он, положив большой бумажный пакет на рабочий стол. – К телефону! Позвоните мсье Ричардсу, этому богачу, что великодушно предоставил мне сорок восемь часов для возвращения его похищенных сокровищ, и мсье Киннэну, чья драгоценная чаша marquis de Lafayette была украдена – вызовите их обоих и предложите им приехать сюда сейчас же, сию минуту, немедленно! Mordieu! – Он вышагивал по комнате пружинистым шагом. – Жюль де Гранден, он – хитер и умен! Безусловно, нет такой задачи, с которой он не справился бы!

– К чему эта дьявольская спешка? – спросил я, позвонив Ричардсу.

– Non, non, – он не стал отвечать, зажег сигарету и отшвырнул ее, так и не сумев прикурить. – Подождите, прошу вас, пока не приедут остальные! И тогда вы оцените мой невероятный ум!

Через полчаса перед моими дверями стоял лимузин Ричардса, столь же внушительный и фешенебельный, как и его владелец, и скромный седан Киннэна. Крайне заинтригованный сержант Костелло, скрывая свои эмоции под маской профессионального полицейского, вошел в мой дом по пятам Киннэна.

– Что за чушь, Троубридж? – спросил мистер Ричардс. – Почему вы не приехали ко мне, а вытащили меня так поздно?

– Фу-ты, ну-ты, мсье, – прервал его де Гранден со скоростью фырчанья мотора маленькой моторной лодки. – Фу-ты, ну-ты, разве небольшая поездка не стоит этого?

Из коричневой оберточной бумаги он достал бархатный футляр и эффектно раскрыл его, продемонстрировав груду сверкающих драгоценных камней.

– Это, насколько мы понимаем, собственность мадам, вашей жены?

– Святые угодники! – задохнулся Ричардс при виде драгоценностей. – Как вы нашли их?

– Просто, мсье, – француз ловко выхватил драгоценности у Ричардса. – И у меня еще есть это! – из другого свертка он достал пачку ценных бумаг. – Кажется, вы сказали, их ценность около двадцати тысяч долларов? Согласно моему подсчету, здесь на двадцать одну тысячу. Мсье Киннэн, – обратился он к другому посетителю. – Позвольте вам вернуть чашу мсье le marquis de Lafayette!

Чаша Лафайета была должным образом извлечена из другого пакета и вручена его владельцу.

– А теперь… – де Гранден с видом фокусника, собирающегося извлечь из шляпы кролика, поднял продолговатую картонную коробку, похожую на обувную. – Прошу быть внимательными! Regardez, s’il vous plaît! Не это ли, джентльмены, вы видели у себя дома?

Он снял крышку с коробки, и перед нами предстала лежащая на ложе из тонкой бумаги превосходно сработанная красивая рука. Длинные миндалевидные ногти были тонкими и изящными, а узкое запястье цвета лепестков французской розы радовало взор. Только смазка коллодия указывала на то, что это не было произведением искусства, что в этих пальцах когда-то пульсировала жизнь.

– Это она? – повторил он, переведя взгляд с прекрасной руки на Ричардса и Киннэна. Каждый молча кивнул, но не смог говорить, будто вид этой жуткой, безжизненной вещи наложил печать молчания на их уста.

– Très bon, – кивнул он энергично. – Теперь следите за моими рассуждениями, пожалуйста. Когда мсье Киннэн поведал нам о молотке, разбившем окно, я решил, что мой путь по поимке бестелесного вора должен лежать от ручки этого молотка. Pourquoi? Потому, что рука, пугающая до смерти больных леди и разбивающая стекла, должна являться чем-то из следующих трех. Первое, – он загнул палец, – она может быть неким механическим устройством. В этом случае я не найду отпечатков. Второе: это может оказаться призрачной рукой когда-то живущего человека. В таком случае, снова, одно из двух: это просто рука призрака, или возвращенная к жизни плоть мертвеца. В третьих: эта рука кого-то, кто может сделать остальную часть тела невидимой.

Теперь, если это – рука призрака, или истинный призрак или рука мертвеца, она должна походить на другие руки, у которых на пальцах есть выступы и впадины, петли и завитки, которые могут быть выявлены и признаны экспертами по отпечаткам. Если же это человек, неведомым нам образом умеющий делать тело невидимым, то он также должен оставить отпечатки пальцев. Hein?

Что ж, Жюль де Гранден (сказал я себе), вполне вероятно, что человека, крадущего драгоценности, ценные бумаги и чашу мсье le marquis de Lafayette, уже раньше ловили и снимали отпечатки пальцев. Parbleu (отвечаю я себе), это может быть так, Жюль де Гранден!

Я беру этот молоток из дома господина Киннэна и иду с ним в полицейское управление.

«Мсье le Préfet[69], – говорю я комиссару, – прикажите вашим экспертам исследовать сей молоток и потом любезно сообщить мне об обнаруженных на нем отпечатках!»

Bien. Этот комиссар – любезный джентльмен, и он выполняет мою просьбу. В назначенное время я получаю отчет. На ручке молотка имеется ручной автограф некой Кэтрин О’Брайен, известной полиции как Кэтрин Левой, а также как Кэтрин Данстан. У полиции есть на нее dossiere[70]. Она занималась воровством в магазинах, шантажом, подделкой документов, и была партнером некоего профессора Мистерио, театрального гипнотизера. Действительно, как мне сообщили, она была замужем за этим à l’Italienne[71] профессором, путешествовала с ним по стране, иногда участвуя в представлениях, иногда балуясь кражами, в том числе и карманными.

Приблизительно год назад, в то время как они с профессором давали представление в Кони-Айленде, эта леди умерла. Ее партнер устроил ей замечательные похороны. Но церемония омрачилась одним несчастным инцидентом: пока ее тело находилось в морге, какой-то злодей пробрался туда через окно и украл одну из ее рук! В мертвой ночи он отрезал от прекрасного тела злодейки руку, так часто кравшую чужую собственность. Полиция не смогла обнаружить ни его, ни руку.

Между тем этот профессор Мистерио, что был ее партнером, удалился от дел и живет теперь на скопленные деньги в Нью-Джерси.

«Нью-Джерси, Нью-Джерси… – сказал я себе, услышав это. – Так ведь здесь – Нью-Джерси!»

Мы с добрейшим сержантом Костелло предпринимаем расследование. Узнаем, что этот ci-devant[72] профессор живет на Андовер-роуд, где ничего не делает для получения средств к существованию, кроме того, что дымит трубкой и пьет виски. «Ну, давайте брать его», – говорит мне сержант.

Пока мы едем в дом профессора, я размышляю. Гипноз есть внушение, а внушение – такая вещь, которая не умирает. Если эта умершая женщина была приучена повиноваться умственным командам профессора Мистерио, – а она подчинялась ему всеми частями тела, – почему же эта привычка повиноваться не должна сохраниться? Друг мой Троубридж, вы врач, и вы повидали человеческую смерть. Вы знаете, что внезапно убитый человек остается таким же, как и в жизни?

Я кивнул.

– Отлично. Я спросил себя: разве не возможно, что рука, так часто подчинявшаяся этому профессору, сможет выполнять его приказы после смерти? Mon Dieu, идея нова, но не невозможна! Не на это ли прекрасно намекнул мсье По в своем рассказе об умирающем человеке, остававшимся в живых потому, что был загипнотизирован? Несомненно!

Итак, мы добираемся до дома профессора, Костелло направляет свой пистолет на джентльмена и объявляет: «Вы арестованы!» Тем временем, я обыскиваю дом, нахожу драгоценности и ценные бумаги мсье Ричардса, а также чашу мсье le marquis de Lafayette. Кроме этого, я нахожу многое, включая и эту руку мертвой женщины, но не окончательно мертвую. Dieu de Dieu! Когда я собираюсь забрать ее, она нападает на меня как живое существо, и Костелло угрожает профессору ударом кулаком в нос, если тот не утихомирит руку. И она повинуется его голосу! Mordieu, когда я увидел это, я весь покрылся гусиной кожей!

– Чушь! – выпалил Ричардс. – Я не знаю, что там за фокус-покус с этой движущейся рукой! Но если вы ждете, что я поверю подобной ерунде, я скажу вам в ответ, что у вас свиное ухо! Не удивлюсь, если вы с этим профессором Как-Там-Его-Зовут в сговоре и свалили на него всю ответственность!

Я был ошеломлен. Тщеславие де Грандена было так же велико, как и его способности. И хотя в обычных обстоятельствах он был нежен как женщина, он был как женщина способен и к внезапным злобным вспышкам. И тогда его отношение к человеческой жизни стоило не больше, чем беспокойство за назойливую муху.

Маленький француз повернулся ко мне: его лицо было бледным как у мертвеца, желваки на скулах играли.

– Друг мой Троубридж, вы будете представлять мои интересы, конечно? – спросил он хрипло. – Вы будете… ха!

Верхняя часть обувной коробки приподнялась, как крышка кипящего чайника, и мой друг, вскрикнув, быстро пригнулся, почти упав на пол, чтобы увернуться от какого-то белого предмета, устремившегося к его лицу. Доля секунды промедления – и тонкая рука, вылетевшая из коробки, словно пущенная из арбалета, настигла бы де Грандена. Растопыренные изящные пальцы промчались в дюйме от его лица и, словно ястреб, впились в жирную шею Уиллиса Ричардса.

«А… ульп!» Ошарашенный финансист откинулся назад, тщетно пытаясь разжать эти длинные сильные пальцы. «О… Боже… она душит меня…»

Костелло подскочил к нему и изо всех сил пытался оторвать вцепившуюся мертвой хваткой руку и надеть на нее наручник.

– Non, non, – вскричал де Гранден, – не так, сержант! Так бесполезно!

Схватив мою сумку с инструментом, он вынул нож для вскрытия трупов и нанес удар из-за плеча огромного детектива. В следующий миг со скоростью и точностью опытного хирурга он отрезал мертвые бледные пальцы, и освободил шею Ричардса.

– C’est compl ète[73], – с легкостью возвестил де Гранден, закончив ужасную работу. – Пожалуйста, друг мой Троубридж, укрепляющее и антисептик для ран – пальцы могли быть не стерильными!

Развернувшись, он выхватил телефон и набрал полицейское управление.

– Алло, мсье le Geôlier[74], – начал мой друг, дозвонившись. – У вас в заключении находится некто профессор Мистерио? Конечно, он задержан по подозрению… Что вы говорите? По открытому обвинению? Как он, что он делает? – И после паузы: – Ах вот как? Я так и думал. Большое спасибо, мсье!

Он положил трубку на месте и обратился к нам:

– Друзья мои, профессора больше нет. Две минуты тому назад они услышали его крик: «Кейти, убей француза! Я приказываю: убей его!» и, вбежав к нему, обнаружили Мистерио повесившимся на дверях и мертвым, как сельдь. Eh bien, – он встряхнулся как спаниель, появляющийся из воды. – Для меня было удачей увидеть, как крышка коробки поднимается, повинуясь последней команде умирающего хозяина. Пока кто-нибудь из вас догадался бы о ноже, она задушила бы меня. Случись так, я бы не скоро мог быть полезен мсье Ричардсу.

Все еще багровый, но восстановивший благодаря моим заботам самообладание, мистер Ричардс сел на стул.

– Как только вы вернете мне мою собственность, я покину этот чертов дом, – грубо заявил он, протягивая руки к драгоценностям и ценным бумагам, оставленным де Гранденом на столе.

– Конечно, мсье, – согласился француз. – Но сначала вы поступите по закону, n’est-ce-pas? За возвращение вашей собственности вы предложили награду в пять тысяч долларов. Будьте так добры, выпишите два чека: половину сержанту Костелло, половину мне.

– Да я скорее повешусь, чем поступлю так! – возразил Ричардс. – С чего бы это мне выкупать мою собственность?

Сержант Костелло грузно поднялся на ноги и собрал пакеты с имуществом мистера Ричардса в свои огромные руки.

– Закон есть закон, – решительно объявил он. – Это будет арестовано до тех пор, пока не будет вознаграждения, сэр.

– Хорошо, хорошо, – согласился Ричардс, доставая чековую книжку. – Я заплачу, но это – самый дьявольский грабеж, который я когда-либо видел.

– Гммм… – прорычал Костелло, когда дверь захлопнулась за банкиром. – Если я когда-нибудь поймаю эту птицу за парковку в неположенном месте или за превышение скорости, тогда он увидит настоящее ограбление! Каждая новая повестка заставит его плакать в подушку!

– Tenez, друзья мои, не будем больше думать об этой свинье, – сказал де Гранден. – Во Франции человека, так оскорбившего меня, я должен был бы вызвать на дуэль. Но к чему? Это пуф! Золото – кровь его жизни. Я причинил ему боль намного больше, забрав вознаграждение, чем проколов его толстую кожу дюжину раз. Тем временем, друг мой Троубридж, – он улыбнулся, и его голубые глаза просияли, – в кладовке нас ждет восхитительный яблочный пирог, приготовленный вашим любезным поваром. Сержант, господин Киннэн, неужели вы не присоединитесь к нам? Кусок яблочного пирога и кружка холодного пива – morbleu, это достойно императорского пира!

Дом ужаса

– Morbleu, друг мой Троубридж, осторожнее! – предостерег меня де Гранден, когда мой автомобиль едва не въехал в заполненную до краев водой придорожную канаву. Я резко вывернул руль и тихо выругался себе под нос, наклоняясь вперед и тщетно пытаясь что-нибудь увидеть сквозь плотную завесу дождя.

– Бессмысленно, старина, – признался я, оборачиваясь к моему компаньону. – Мы заблудились, вот и всё!

– Ха, – хмыкнул он. – Вы только сейчас это обнаружили, друг мой? Parbleu, я знаю об этом уже полчаса.

На маленькой скорости мы ползли по бетонному шоссе, и я всматривался сквозь залитое потоками дождя ветровое стекло, пытаясь отыскать знакомые ориентиры, но ничего, кроме мокрой и непроницаемой темноты, не встретилось моему взгляду.

Два часа тому назад, в бурный вечер 192… года, ответив на настойчивый телефонный вызов, мы покинули мой безопасный уютный кабинет, чтобы ввести антитоксин ребенку итальянского рабочего, задыхающемуся от дифтерии в рабочем бараке нового отделения железной дороги. Я решил сократить путь вокруг железной дороги, но холод, проливной дождь и стигийская тьма ночи обманули меня. И в течение полутора часов я пробирался по незнакомым путям словно потерянный ребенок, заблудившийся в лесу.

– Grace à Dieu! – воскликнул де Гранден, хватая меня за руку своими небольшими, но сильными пальцами. – Свет, смотрите, там горит свет! Давайте пойдем туда! Даже самая жалкая лачуга будет спасением под этим злодейским дождем!

Я посмотрел – и увидел сквозь завесу дождя приблизительно в двухстах ярдах от нас слабо мерцающий огонек.

– Ладно, – согласился я, поднимаясь. – Мы уже потеряли столько времени, что ничего не сможем сделать для ребенка Виванти. Как знать, возможно, здесь нам укажут нужную дорогу.

Ступая по лужам, напоминающим миниатюрные озера, под ветром и дождем, преодолевая невидимые препятствия, мы, наконец, дотащились до большого краснокирпичного дома с внушительным подъездом из белых колонн. Свет струился через фрамугу белой двери и сквозь два высоких окна по бокам.

– Parbleu, этот дом послан нам судьбой, – прокомментировал де Гранден, поднялся на крыльцо и энергично застучал в дверь полированным латунным молоточком.

Я наморщил лоб в раздумье, пока он колотил молоточком второй раз.

– Странно, я не могу вспомнить это место, – пробормотал я. – Я думал, что знаю каждое здание в округе в пределах тридцати миль, но это – новое…

– Ah bah! – прервал меня де Гранден. – Вечно вы норовите добавить немного занудства в бочку с медом, друг мой Троубридж. Сначала вы вздумали потеряться посреди этой sacré бури с дождем. А когда я, Жюль де Гранден, нахожу нам прибежище, вы теряете время, удивляясь, что не знаете этого места. Morbleu, боюсь, если я не присмотрю за вами, вы еще и откажетесь от этого дома только потому, что не представлены его хозяину.

– Но я должен знать это место, де Гранден! – возразил я. – Это, конечно, недостаточно для того…

Мое выступление было прекращено резким щелчком замка, и большая белая дверь распахнулась перед нами.

Мы шагнули через порог, снимая промокшие шляпы и собираясь обратиться к человеку, открывшему дверь.

– Но… – начал было я и остановился с открытым от удивления ртом.

– Клянусь синими человечками… – пробормотал Жюль де Гранден и с удивлением уставился на меня.

Насколько можно было видеть, мы были одни во внушительном зале особняка. Прямо перед нами простирался коридор, ведущий к холлу площадью около сорока футов, паркет которого был покрыт разноцветными восточными коврами. Белые, обшитые панелями стены высотой футов в восемнадцать, украшенные портретами каких-то выглядящих весьма солидно людей, поднимались к потолку, который был расписан красивыми фресками. В дальнем конце холла находилась изящно изогнутая лестница, ведущая на второй этаж. Свечи в хрустальных подсвечниках освещали это огромное помещение; гостеприимный жар от дров, горящих в облицованном белым мрамором камине, создавал атмосферу домашнего уюта – но не было никаких признаков или следов, ни человека, ни домашнего животного.

Щелк! Тяжелая дверь позади нас тихо затворилась на хорошо смазанных петлях и крепко заперлась на автоматический замок.

– Чтоб я умер! – бормотал де Гранден, нажимая на посеребренную дверную ручку и энергично ее дергая. – Par la moustache du diable, друг мой Троубридж, она заперта! Быть может, и правда, было бы лучше остаться под проливным дождем!

– Ничуть, уверяю вас, мой дорогой сэр! – раздался глубокий низкий голос с лестницы. – Ваше прибытие – не иначе как чудо, джентльмены!

К нам приближался, тяжело опираясь на трость, седой и необычайно благообразный человек, облаченный в пижаму и халат, ночной колпак из цветного шелка и мягчайшие марокканские шлепанцы.

– Вы – врач, сэр? – спросил он, глядя вопросительно на медицинский саквояж в моей руке.

– Да, – ответил я. – Доктор Сэмюэль Троубридж из Харрисонвилля. А это – доктор Жюль де Гранден из Парижа, мой гость.

– Ах! – воскликнул наш хозяин. – Я очень, очень рад приветствовать вас в Марстон-холле, джентльмены! Так случилось, что одна… э… что моя дочь занемогла… И я не мог вызвать врача для нее из-за моей немощи и отсутствия телефона. Могу ли я злоупотребить вашим милосердием и попросить вас осмотреть мое бедное дитя? Я был бы так рад видеть вас моими гостями на эту ночь! Вы не снимите ваши пальто? – он с надеждой остановился. – Ах, благодарю вас!

Мы скинули промокшие пальто и бросили их на спинку стула.

– Сюда, пожалуйста!

Мы проследовали за ним по широкой лестнице и коридору и очутились в комнате, обставленной со вкусом, где на кровати, обложенная грудой крошечных подушек, лежала девушка лет пятнадцати.

– Анабель, Анабель, любимая, здесь два доктора, чтобы осмотреть тебя, – мягко произнес пожилой джентльмен.

Девушка устало и сердито качнула красивой головой, всхлипнула – и более никак не отреагировала на наше присутствие.

– Мсье, пожалуйста, скажите, каковы симптомы? – спросил де Гранден, закатывая манжеты и готовясь приступить к осмотру.

– Сон, – отвечал наш хозяин. – Она просто спит. Некоторое время назад она переболела инфлюэнцей; в последнее время она много дремлет, и я не могу ее добудиться. Боюсь, что она, быть может, заболела сонной болезнью, сэр. Мне говорили, что это иногда следует за инфлюэнцей.

– Гм… – де Гранден быстро провел гибкими пальцами за ушами девушки, пробежал вдоль шеи по яремной вене, а затем поднял на меня озадаченный взгляд и спросил: – Друг мой Троубридж, у вас в саквояже найдутся настойка опия и аконит?

– Есть аконит и немного морфия, – отвечал я, – но никакого опия.

– Неважно, – он нетерпеливо махнул рукой, залез в саквояж и извлек две маленьких склянки. – Это тоже подойдет. Немного воды, если можно, мсье! – обратился он к отцу, держа в руках склянки.

– Но, де Гранден… – начал было я, и тут же получил резкий удар его изящной ноги, обутой в тяжелый ботинок, по щиколотке. – …вы думаете, это – надлежащее лечение? – я неубедительно закончил фразу.

– О, mais oui, несомненно, – отвечал он. – Ничего другого не надо и желать в этом случае. Воды, пожалуйста, мсье! – повторил он, снова обращаясь к отцу.

Я уставился на него с плохо скрытым изумлением. Он извлек пилюли из каждой бутылки, быстро растер их в порошок, а в это время пожилой джентльмен наполнял стакан водой из фарфорового кувшина, стоявшего на умывальнике, покрытом ситцем, в углу комнаты. Де Гранден прекрасно ориентировался в моем медицинском саквояже и знал, что склянки не подписаны, а пронумерованы. Я видел, что он специально пропустил морфий и аконит и выбрал две склянки с простыми пилюлями из сахара и молока. Что он задумал, я понятия не имел. Оставалось только наблюдать, как мой друг отмерил четыре чайных ложки воды, растворил порошок и влил мнимое лекарство в горло спящей девушки.

– Хорошо, – объявил де Гранден, тщательно ополаскивая стакан. – Она будет отдыхать до утра, мсье. На рассвете мы определим дальнейшее лечение. А теперь, с вашего позволения, мы удалимся.

Он вежливо поклонился владельцу дома, тот ответил тем же и отвел нас в роскошно меблированную комнату в другом конце коридора.

– Послушайте, де Гранден, – воскликнул я, как только наш хозяин, пожелав нам спокойной ночи, закрыл за собой дверь, – что это за идея дать ребенку никчемное лекарство?..

– Ш-ш-ш! – прошипел он. – Эта юная девушка больна энцефалитом не больше, чем мы с вами, mon ami. Нет ни характерной опухлости лица и шеи, ни отвердения яремной вены. Температура тела немного повышена, это верно, но в ее дыхании я почувствовал запах хлоралгидрата[75]. По всему ясно, хорошо ли, плохо ли, – она под наркотиком. И я подумал, что лучше было притвориться дурачком и сделать вид, что я поверил его словам. Pardieu, дурак, знающий, что он не дурак, имеет огромное преимущество перед дураком, который ему поверил, друг мой!

– Но…

– Никаких «но», друг мой Троубридж! Вспомните, как дверь этого дома отворилась без всякого нажатия, вспомните, как она закрылась за нами тем же образом – и обдумайте это, если желаете.

Мягко ступая, он пересек комнату, потянул в сторону ситцевые занавески на окне и легонько постучал по оконной раме с толстыми стеклами. «Regardez-vous», – промолвил он, постучав еще раз.

Как и все остальные окна, что я видел в этом доме, это окно было створчатое, перегородки сделаны наподобие решетки. Повинуясь де Грандену, я опробовал их и обнаружил, что они не деревянные, а металлические, прочно сваренные. К моему удивлению, оказалось, что и оконные защелки оказались обманками, металлическими конструкциями, накрепко вделанными в каменные подоконники. Таким образом, мы оказались словно заключенными в государственную тюрьму.

– Двери… – начал было я, но он только покачал головой.

Повинуясь его жесту, я подошел к дверям и нажал на ручку. Она поддалась, но замок не щелкнул – дверь была плотно закреплена, словно на болтах.

– По… по… чему? – глупо спросил я. – Что все это значит, де Гранден?

– Je ne sais quoi[76], – ответил он, пожимая плечами. – Знаю только одно: мне не нравится этот дом, друг мой Троубридж! Я…

Сквозь стук дождя по стеклам и завывание ветра во фронтонах прорезался крик ужаса, превосходящий все адские муки души и тела.

– Cordieu! – он вскинул голову как собака, почуявшая издалека запах зверя. – Вы тоже слышали это, друг мой Троубридж?

– Конечно, – отвечал я, вобрав каждым нервом моего тела ужасный крик.

– Pardieu, теперь этот дом мне нравится еще меньше, – повторил он. – Давайте-ка придвинем этот шкаф к нашей двери. Я думаю, будет спокойнее спать за баррикадой!

Мы заблокировали двери, и вскоре я крепко заснул.

– Троубридж, Троубридж, друг мой, – де Гранден двинул острым локтем в мои ребра. – Просыпайтесь, умоляю вас. Именем зеленой козы, вы лежите как мертвый, но при этом отвратительно храпите!

– А? – ответил я сквозь сон, глубже зарываясь в постель. Несмотря на треволнения ночи, я сладко предавался сну, так как жутко устал.

– Вставайте же, друг мой! – теребил он меня. – Берег чист, полагаю, и нам пора произвести расследование!

– Чушь! – усмехнулся я, не собираясь оставлять удобное ложе. – Что проку в блужданиях по старому дому ради подтверждения ваших необоснованных предположений? Девушке и вправду могли дать дозу хлоралгидрата: отец помогал ей из добрых побуждений. А что касается этих устройств для открывания-закрывания дверей, так старик живет здесь один и установил эти механические приспособления, чтобы облегчить себе жизнь. Он и так едва ковыляет со своей палкой, вы же видели.

– Ах! И тот крик, что мы слышали, он тоже установил в помощь своему недугу, да? – саркастически согласился со мной мой компаньон.

– Быть может, девушка проснулась от кошмара, – осмелился сказать я, но он сделал нетерпеливый жест.

– Быть может, и луна сделана из зеленого сыра, – отвечал он. – Вставайте же и одевайтесь, друг мой. Этот дом должен быть обследован, пока есть время. Смотрите: пять минут назад, через это самое окно, я видел, как мсье наш хозяин, одетый в плащ, выходил из парадной двери, и без своей палочки! Parbleu, он припустил так же проворно, как любой мальчик, уверяю вас! А сейчас он где-то там, где мы оставили ваш автомобиль – и что он намеревается там делать, я не знаю. Но что намереваюсь делать я – знаю очень хорошо. Так вы идете со мной или нет?

– О, полагаю, что да! – согласился я, скатываясь с кровати и натягивая одежду. – А как вы собираетесь отпереть эту дверь?

Внезапно де Гранден ослепительно улыбнулся, отчего его усики приобрели форму рожков перевернутого полумесяца.

– Вот! – он показал мне кусочек проволоки. – В те времена, когда волосы женщины были символом ее могущества, чего только не выделывали леди со шпилькой! Pardieu, одна grisette[77] перед войной в Париже показала мне некоторые трюки! Посмотрите-ка!

Мой друг ловко засунул гибкую петлю проволоки в замочную скважину, повертел ею туда-сюда, протолкнул вглубь и осторожно вытащил. «Très bien», – пробормотал он и достал из внутреннего кармана более толстую проволоку.

– Смотрите, – он продемонстрировал мне первую проволоку. – Она показала мне устройство замка. – Он изогнул более толстую проволоку по контуру тонкой. – Voilà, у меня есть ключ!

Так и было. Замок с готовностью поддался повороту импровизированного ключа – и мы уже стояли в длинном темном холле, глядящем на нас с любопытством и жутью.

– Сюда, пожалуйста, – приказал де Гранден. – Сначала зайдем к la jeunesse[78], посмотрим, как у нее дела.

Мы на цыпочках прошли по коридору, ведущему к комнате девушки, и оказались у ее кровати.

Она лежала со сложенными на груди руками, словно покойник, приготовленный к последнему приюту. Ее большие фиалковые глаза неподвижно смотрели вверх; завитые локоны светлых подстриженных волос нимбом окружали ее бледное лицо – как у святой на резной иконе из слоновой кости.

Мой компаньон тихо приблизился к кровати и с профессиональной точностью нащупал пульс девушки.

– Температура низкая, пульс слабый, – бормотал он. – Цвет лица бледный, почти синюшный… Ха, теперь глаза: во сне зрачки сужены, но теперь должны бы расшириться… Dieu de Dieu! Троубридж, друг мой, идите сюда! Смотрите! – скомандовал он, указывая на безразличное лицо девушки. – Эти глаза, grand Dieu, эти глаза! Кощунство, никак не меньше!

Я посмотрел на лицо девочки и отшатнулся, подавляя крик ужаса.

Впервые увидев ее спящей, мы были ею очарованы. Мелкие и правильные черты лица напоминали точеную камею; завитки светло-желтых волос придавали ей изящное, эфирное очарование, сравнимое с прелестью пастушек из дрезденского фарфора. Оставалось лишь взмахнуть пушистыми ресницами – и тогда ее лицо стало бы лицом милого эльфа, прогуливающегося по волшебной стране.

Но ее ресницы были подняты – и глаза совсем не выглядели чистым ясным отражением умиротворенной души. Скорее – это были глаза мученика. Радужные оболочки были прекрасного голубого оттенка, это так, но сами глазные яблоки внушали ужас. Двигаясь вправо и влево, они тщетно пытались сфокусироваться, придавая ее бледному сахарному лицу отвратительно-смехотворное выражение раздувшейся жабы.

– О боже! – воскликнул я, отворачиваясь от изуродованной девушки с чувством отвращения, почти тошноты. – Какой кошмар!

Де Гранден не ответил, склонился над девушкой, внимательно изучая ее уродливые глаза.

– Это не естественно, – объявил он. – Глазные мышцы надрезаны скальпелем хирурга. Приготовьте ваш шприц и немного стрихнина, друг мой Троубридж. Эта бедняжка все еще без сознания.

Я поспешил в нашу спальню и возвратился со стимулирующим препаратом[79], затем расположился рядом, нетерпеливо наблюдая, как де Гранден делает инъекцию.

Узкая грудь девушки затрепетала от действия сильного лекарства, белые ресницы моргнули над отвратительными глазами. Тогда, со стоном всхлипнув, она попыталась подняться на локтях, упала вновь, и, с очевидным усилием, прошептала:

– Зеркало, дайте мне зеркало! О, скажите мне, что это неправда, что это хитроумный трюк… О! Ужас, что я видела в зеркале, не был мной… Так ведь?

– Tiens, ma petite, – ответил де Гранден, – вы говорите загадками. Что вы хотите узнать?

– Он… он… – девушка едва шевелила дрожащими губами. – Этот ужасный старик показал мне зеркало… и сказал… что это мое отражение… О, это было ужасно… ужасно…

– Что? Как это? – вскричал де Гранден. – Он? Ужасный старик? Вы – не его дочь? Он – не ваш отец?

– Нет, – едва слышно выдохнула девушка. – Я ехала домой из Мэкеттсдэйла прошлым… о, я не помню, когда это было, но точно вечером… и проколола шину. Я… я думаю, на дороге было разбито стекло, потому что и моя обувь оказалась порезанной. Я увидела свет в доме и пришла просить о помощи. Старик – о, я думала, что он такой хороший и добрый! – впустил меня и сказал, что он как раз в одиночестве собирался поужинать, и пригласил меня присоединиться к нему. Я съела немного… немного… о, я не помню, что это было… А потом – он помог мне приподняться в кровати, поставил передо мной зеркало и сказал: это твое лицо в зеркале! О, пожалуйста, пожалуйста, скажите мне – это был ужасный трюк, разыгранный со мной? Я же не отвратительна, да?

– Morbleu! Что все это значит? – тихо пробормотал де Гранден, теребя кончики усов, а девушке ответил: – Ну, конечно нет. Вы походите на цветок, мадемуазель. На маленький цветок, танцующий на ветру. Вы…

– А мои глаза, они не… они не… – она прервала его всхлипами, – пожалуйста, скажите мне, что они не…

– Mais non, ma chère, – уверял он ее, – ваши глаза как pervenche[80], отражающие весеннее небо. Они…

– Дайте… дайте мне посмотреться в зеркало, пожалуйста, – тревожно прошептала она. – Я хотела бы лично убедиться, что вы… о, мне плохо…

Она откинулась на подушки; ее ресницы милосердно скрыли изуродованные глаза и вернули лицу спокойствие красоты.

– Cordieu! – выдохнул де Гранден. – Догадка про хлорал не принесла пользы Жюлю де Грандену, друг мой Троубридж. Я скорее пойду на дыбу, чем покажу этому несчастному ребенку ее отражение в зеркале!

– Но что все это значит? – спросил я. – Она говорит, что приехала сюда и…

– И остальное остается нам только узнать, я полагаю, – спокойно ответил он. – Ну, мы теряем время, а терять время означает быть пойманными, друг мой.

Де Гранден проследовал в холл в поисках двери, ведущей в кабинет хозяина дома, но внезапно остановился на верхней лестничной площадке.

– Посмотрите-ка, друг мой Троубридж, – сказал он, указывая своим тщательно отполированным указательным пальцем на пару кнопок, белую и черную, закрепленных на стенной панели. – Если я не ошибаюсь, а я не думаю, что ошибаюсь, здесь у нас ключ к ситуации – или, по крайней мере, к парадной двери.

Он энергично нажал на белую кнопку и подбежал к изгибу лестницы, чтобы проверить результат. Конечно же, тяжелая дверь распахнулась на бронзовых петлях, пропустив ветер и дождь в нижний зал.

– Pardieu, – возгласил он, – вот и наш «сезам, откройся». Давайте посмотрим, обладаем ли мы тайной «сезам, закройся». Нажмите на черную кнопку, друг мой Троубридж, а я посмотрю.

Я выполнил его указания, и восхищенное восклицание де Грандена оповестило меня, что дверь закрылась.

– Теперь что? – спросил я, возвратившись.

– Гм, – он в задумчивости потянул сначала за один, потом за другой кончик усиков. – Друг мой Троубридж, дом обладает многими достопримечательностями, но я полагаю, было бы хорошо, если бы мы вышли, чтобы понаблюдать за тем, что делает наш друг, le vieillard horrible.[81] Мне не нравится, что тот, кто показывает молодым девушкам их изуродованные лица в зеркалах, теперь рядом с нашим автомобилем.

Мы влезли в наши плащи, открыли дверь, подложив под нее скомканную бумагу, чтобы она не закрылась, и поспешили в бурю.

Покинув подъезд, мы увидели сияющий сквозь завесу дождя свет – это мой автомобиль съезжал налево с дороги.

– Parbleu, да он вор! – возмущенно воскликнул де Гранден. – Holà, мсье! – Он побежал вперед, расставив руки как семафоры. – Что такое вы творите с нашим moteur?[82]

Буря отбросила его слова в сторону, но маленькому французу помешать было невозможно.

– Pardieu, – выдохнул он, наклоняясь под порывом ветра. – Я остановлю негодяя, если он, nom d’un coq, сделает это!

Пока он кричал, старик выпрыгнул из автомобиля, катящегося с крутой набережной в заболоченное грязное озеро.

Мгновение вандал любовался своей работой, а затем дико расхохотался – злобнее, чем если бы богохульничал.

– Parbleu, грабитель, apache![83] Скоро ты засмеешься по-другому! – пообещал де Гранден и побежал к старику.

Но тот, казалось, забыл о нашем присутствии. Все еще хохоча, он повернулся к дому, но резко остановился – внезапно сильный порыв ветра пошатнул деревья вдоль шоссе. Огромный сук отломило от дерева и бросило наземь.

Старик, быть может, мог бы избежать падения метеорита. Но, как стрела из лука божественного правосудия, огромный сук придавил его тщедушное тело к земле, словно грубый башмак рабочего – червяка.

– Вот так, друг мой Троубридж, – как на суде заключил де Гранден, – и заканчивают злодеи, крадущие чужие автомобили!

Мы сняли тяжелую ветвь и перевернули старика на спину. Наша с де Гранденом экспертиза «на скорую руку» подтвердила: у него был сломан позвоночник.

– Вы хотите сделать последнее заявление, мсье? – коротко спросил де Гранден. – Если так, говорите быстро, ваше время выходит.

– Да… я… – едва отвечал покалеченный, – я хотел убить вас… вы узнали мою тайну… Теперь вы можете поведать всему миру, что значит оскорбить Марстона. В моей комнате вы найдете документы. Мои… мои питомцы… в… подвале… Она должна быть… одной… из них…

Паузы между его словами становились все более длинными, голос слабел с каждым слогом. Когда он прошептал последние слова, раздался булькающий звук, и струйка крови показалась в углу губ. Узкая грудь поднялась и опустилась в конвульсии, и челюсть отвисла. Он был мертв.

– Ага, он умер от кровоизлияния, – заметил де Гранден. – Гм, сломанное ребро пронзило легкие. Я должен был это предвидеть. Ну, друг мой, отнесем его в дом и посмотрим, что он там говорил о документах и питомцах. Разве можно умирать, оставив загадку наполовину неразрешенной! Неужели он не знал, что Жюль де Гранден всегда должен разгадать загадку. Parbleu, мы решим эту тайну, мсье le Mort[84], даже если нам придется сделать вскрытие вашего трупа!

– О, ради Бога, помолчите, де Гранден, – умолял я, потрясенный его бессердечностью. – Человек мертв.

– Ah bah! – возразил он презрительно. – Мертв или нет, но разве не он украл ваш автомобиль?

Мы положили нашу ужасную ношу на кушетку в зале и поднялись на второй этаж. Под руководством де Грандена мы нашли кабинет покойника и начали отыскивать бумаги, упомянутые им перед последним вздохом. Вскоре мой компаньон отыскал в нижнем ящике старинного комода из красного дерева толстый кожаный портфель и разложил его содержимое на постели.

– Ого, – он вынул несколько бумаг и поднес их к свету. – Мы начинаем делать успехи, друг мой Троубридж. Что это?

Он протянул мне пожелтевшую газетную вырезку. Мы прочли:

ОБМАНЩИЦА-АКТРИСА БРОСАЕТ КАЛЕКУ, СЫНА ХИРУРГА, НАКАНУНЕ СВАДЬБЫ

Известная актриса варьете Дора Ли вчера объявила о расторжении помолвки с парализованным Джоном Бирсфилдом Марстоном-младшим, сыном знаменитого хирурга и опытного остеолога[85]. Как она сказала, она не может выдержать вид его уродства, а обещание дала ему в приступе беспечной жалости. Репортерам «Плэнит» не удалось поговорить ни с брошенным женихом, ни с его отцом вчера вечером.

– Очень хорошо, – кивнул де Гранден, – пойдем дальше. Итак, молодая женщина расторгла помолвку с калекой – и, судя по дате в газете, это было в 1896 году. Вот еще одна вырезка, что вы скажете об этом?

Там было написано следующее:

САМОУБИЙСТВО СЫНА ХИРУРГА

Джон Бирсфилд Марстон, сын знаменитого хирурга, носящего то же имя, парализованный уже десять лет после неудачной игры в поло в Англии, был найден камердинером в своей спальне мертвым. Резиновый шланг во рту молодого человека вел к газовой горелке.

Молодой Марстон был брошен Дорой Ли, известной водевильной актрисой накануне их женитьбы месяц назад. Как сообщают, он был чрезвычайно подавлен обманом своей невесты.

Доктор Марстон, обездоленный отец, заявил этим утром репортерам «Плэнит», что в гибели его сына повинна актриса, и добавил, что она понесет за это наказание. На вопрос о том, какие судебные меры будут предприниматься, он не ответил.

– Ну как? – кивнул де Гранден. – А теперь вот это…

Третья заметка была совсем краткой:

ЗНАМЕНИТЫЙ ХИРУРГ УДАЛЯЕТСЯ ОТ ДЕЛ

Доктор Джон Бирсфилд Марстон, широко известный в этой части страны как эксперт в костных операциях, заявил о своем намерении завершить свою практику. Он продал свой дом и уезжает из города.

– Картина пока что представляется весьма ясной, – отметил де Гранден, рассматривая первую вырезку с поднятыми бровями. – Но… morbleu, друг мой, посмотрите, посмотрите на эту картинку: это Дора Ли. Она вам никого не напоминает? А?

Я взял вырезку и внимательно всмотрелся в иллюстрацию статьи, объявляющей о разрыве помолвки молодого Марстона. Женщина была молода и разодета в пух и прах по моде времен испано-американской войны.

– Гм… никого… – начал было я, но тут же замолчал. Внезапное сходство поразило меня. Несмотря на высокую сложную прическу и неподходящую к ней матросскую соломенную шляпку, женщина на картинке имела определенное сходство с изуродованной девушкой, которую мы видели полчаса тому назад.

Француз увидел озарение на моем лице и кивнул.

– Ну, конечно, – сказал он. – А теперь возникает вопрос: молодая девушка с изуродованными глазами – родственница этой Доры Ли, или это просто совпадение? И если так, что стоит за ним? Hein?

– Я не знаю, – признался я. – Какая-то связь должна быть…

– Связь? Конечно, связь есть, – подтвердил де Гранден, роясь в портфеле. – Ах! Что это? Nom d’un nom, друг мой Троубридж, кажется, я вышел на дневной свет! Смотрите!

Он держал перед собой одну из популярных нью-йоркских ежедневных газет, где на целой полосе располагался сенсационный материал, снабженный портретами полдюжины молодых женщин.

«ЧТО СЛУЧИЛОСЬ С ПРОПАВШИМИ ДЕВУШКАМИ?» – прочитал я кричащий заголовок.

«Чьи зловещие невидимые руки тянутся из тьмы, выхватывая наших девушек из дворцов и лачуг, магазинов, со сцены и офисов? – риторически вопрошали читателей. – Где Эллен Манро и Дороти Сойер, Филлис Бучет и три другие прекрасные блондинки, ушедшие в небытие в течение прошлого года?»

Я прочитал до конца сенсационную статью об исчезновениях. Случаи казались схожими: ни одна из исчезнувших молодых женщин не возвратилась в свой дом и ни одна из них (согласно статье) не собиралась ни в какое путешествие.

– Parbleu, он глуп – даже для журналиста! – резюмировал де Гранден по прочтении мною статьи. – Держу пари, что и мой добрый друг Троубридж уже заметил одно важное обстоятельство, упущенное автором статьи, – столь же банальное, как нос на его лице.

– Мне жаль разочаровывать вас, старина, – отвечал я, – но мне кажется, что репортер описал это дело со всех возможных ракурсов.

– Ах, так? – саркастически заметил он. – Morbleu, мы должны будем проконсультироваться с окулистом, перед тем как возвратимся домой, друг мой! Смотрите, смотрите, я умоляю вас, на портреты этих исчезнувших женщин, cher ami! И скажите мне, что вы не видите не только сходства между ними, но и сходства с мадемуазель Ли, бросившей сына доктора Марстона? Что? И сейчас, после моих указаний, вы не видите этого?

– Нет… по… почему… да… да, конечно! – отвечал я, рассматривая портреты. – Дьявол! Де Гранден, вы правы! Похоже, что у этих девушек есть фамильное сходство! Вы нащупали это!

– Hélas, нет! – сказал он, пожимая плечами. – Я еще ничего не понимаю, друг мой. Я только пытаюсь растопырить руки, подобно слепому, над которым издевается толпа мальчишек, и мои бедные пальцы не могут ничего нащупать. Pah![86] Жюль де Гранден, ты – величайший глупец! Думай же, думай, тупица!

Он сел на краешек кровати, обхватив лицо руками, и наклонился вперед так, что его локти уткнулись в колени.

Внезапно он подпрыгнул, и одна из его волшебных улыбок осенила его мелкие правильные черты.

– Nom d’un chat rouge, друг мой, есть! Есть! – объявил он. – Питомцы… питомцы, о которых говорил старый вор автомобилей! Они находятся в подвале! Pardieu, мы посмотрим на этих питомцев, cher Троубридж, нашими четырьмя глазами. И почему этот отвратительный вор сказал, что «она» должна была стать одной из них? Теперь, во имя сатаны и серы, кого он подразумевал, говоря «она», если не несчастного ребенка с глазами la grenouille?[87] А?

– Почему… – начал я, но он махнул рукой.

– Давайте, давайте, пойдем, – убеждал он меня. – Мне не терпится, я волнуюсь, я не властен над собой! Мы обследуем дом и лично убедимся, какие-такие питомцы содержатся у человека, показывающего молоденьким девушкам их деформированные лица в зеркале и – parbleu! – крадущего автомобили у моих друзей!

Мы быстро спустились по главной лестнице, отыскивая вход в подвал. Наконец, нашли дверь и, вооружившись свечами из зала, держа их над головами, стали спускаться по шатким ступенькам в темный как смоль подвал с влажными заплесневелыми стенами и сырым земляным полом.

– Parbleu, темницы château в Каркассоне будут повеселее, – заметил де Гранден, остановившись на ступеньке, водя свечой над головой и осматривая мрачные своды.

Подавляя дрожь от холода и дурного предчувствия, я посмотрел на каменные своды без окон и всяческих отверстий, готовясь вернуться назад.

– Здесь нет ничего, – заявил я, – это можно увидеть и вполглаза. Место так же пусто, как…

– Быть может, друг мой Троубридж, – согласился он. – Но Жюль де Гранден не смотрит вполглаза. Он использует оба глаза и неоднократно, если его первого взгляда оказывается недостаточно. Взгляните на тот деревянный настил! Что вы скажете о нем?

– Ну… кусок дервянного покрытия… – рискнул предположить я.

– Может – да, может – нет, – сказал он, – давайте посмотрим!

Он прошел по подвалу, наклонился и обратился ко мне с удовлетворенной улыбкой.

– У настила обычно не бывает колец, друг мой! Ха! – Он ухватился за железное кольцо и поднял деревянную крышку, обнажившую почти трехфутовый люк с деревянной, почти вертикальной лестницей, ведущей в непроницаемую темноту.

– Allons, мы спускаемся, – заявил он, оборачиваясь и ступая на верхнюю ступеньку лестницы.

– Не будьте глупцом, вы же не знаете, что там… – посоветовал я.

– Верно, – ответил он, когда его голова сровнялась с полом, – но через миг узнаю. Так вы идете?

Я с досадой вздохнул и последовал за ним.

На последней ступеньке он остановился, поднял свечу и огляделся. Вокруг нас была земляная шахта с перекрытиями из досок и деревянными балками.

– Ах, все только усложняется, – пробормотал он, ступая в темный туннель. – Вы идете, друг мой Троубридж?

Я последовал за ним, размышляя, что может оказаться в конце этого темного, покрытого плесенью прохода – но мой взгляд встречал только древесный грибок и сырые земляные стены.

Де Гранден продвигался на несколько шагов впереди меня. Пройдя приблизительно пятнадцать футов, я услышал крик удивления и ужаса моего компаньона и в два прыжка оказался рядом. Прибитые гвоздями к деревянным блокам, с обеих сторон туннеля свешивались белые блестящие предметы – и разум отказывался узнавать их. Но даже непрофессионал не перепутал бы их ни с чем другим, тем более я, врач. Справа, призрачно белея в мерцании свечей, висели кости человеческих ног, отлично собранные от ступней до таза.

– Боже правый! – воскликнул я.

– Sang du diable! – прокомментировал де Гранден. – Посмотрите, что вот там, друг мой! – И он указал на противоположную стену. Четырнадцать скелетов рук, полностью собранных от лопатки до кончиков пальцев, свисали с деревянных балок.

– Pardieu, – пробормотал де Гранден. – Я знал людей, собирающих чучела птиц и засушенных насекомых; знал тех, кто хранил египетские мумии и даже черепа давно умерших людей – но никогда прежде не видел коллекции рук и ног! Parbleu, он caduc[88] – безумный чудак, если я что-то понимаю.

– Так это они и были его питомцами? – спросил я. – Да, он несомненно безумец: держать такую коллекцию да еще в таком месте. Бедняга…

– Nom d’un canon! – вмешался де Гранден. – Что это?

Из темноты донесся странный, невнятный звук, будто человек пытался говорить с набитым едой ртом. А за ним, словно проснувшееся эхо, этот звук повторился, умноженный в несколько раз – словно бормотали около полдюжины младенцев или такое же количество ненормальных взрослых.

– Вперед! – Отвечая на неизвестный вызов, как воин, повинующийся звуку трубы, де Гранден бросился в сторону странного шума, освещая себе по сторонам. Затем послышалось:

– Nom de Dieu de nom de Dieu! – завопил он. – Смотрите, друг мой Троубридж! Смотрите и скажите: вы видите то, что вижу я, или я тоже сошел с ума?

Вдоль стены выстроились в ряд семь маленьких деревянных клеток, каждая с дверцей из вертикальных планок, наподобие таких, в которых крестьяне держат куриц, не больше. В каждой из клеток находился объект, подобный которому я никогда прежде не видел, даже в кошмарных снах.

Они имели туловища людей, хотя ужасно отощавших от голодания и покрытых грязной коростой – но на этом подобие человеку прекращалось.

С плеч и с талии свисали вялые отростки плоти, верхние, заканчивающиеся плоскостями, подобными плавникам и отдаленно напоминающими руки; нижние конечности, когда-то бывшие ногами, завершались пятью иссохшими фрагментами плоти – пальцами.

На худых шеях крепились головы с карикатурными лицами – плоскими, без носов и подбородков, с ужасными иссеченными и расходящимися глазами, с разверстыми отверстиями от щеки до щеки вместо ртов и – о, ужас ужасов! – с выступающими на несколько дюймов языками, качающимися в бессильной попытке произнести слова.

– Сатана, твое искусство превзойдено! – крикнул де Гранден, высвечивая клочки бумаги, украшающие каждую из клеток наподобие названий животных в зверинце. – Смотрите! – сказал он, указывая дрожащим пальцем на надпись.

Я глянул и в ужасе отскочил. На бумаге был портрет и имя Эллен Манро, одной из девушек из газетной вырезки, найденной нами в спальне покойного. Ниже нетвердым почерком нацарапано: «Уплачено 1-25-97».

Подавленные, мы прошли мимо клеток. На каждой имелся портрет молодой и симпатичной девушки и подпись: «Уплачено» с датой. Все девушки из газетных вырезок были представлены в клетках. Последняя, самая маленькая клетка была отмечена фотографией, именем Доры Ли и датой «оплаты» красными цифрами.

– Parbleu, друг мой, что нам делать? – истерично прошептал де Гранден. – Мы не можем вернуть этих бедолаг миру, это было бы высшим проявлением жестокости. И уклониться от акта милосердия, о котором они попросили бы, если б могли говорить, тоже невозможно.

– Давайте поднимемся наверх, – предложил я. – Мы должны обдумать это. Если я останусь здесь, я упаду в обморок.

– Bien, – согласился он и развернулся, чтобы проследовать за мной из пещеры ужасов.

– Давайте рассмотрим ситуацию, – начал он, пришедши в холл. – Если мы совершим акт милосердия, мы станем убийцами перед законом. Но мы не можем возвратить их в мир людей. Наш выбор должен быть твердым, мой друг.

Я кивнул.

– Morbleu, но он был умен, – сказал француз не то мне, не то себе. – Какой хирург! Четырнадцать случаев ампутации бедер и столько же плеч – и все пациенты остались жить, чтобы переносить пытки адской бездны! Это изумительно! Ни один сумасшедший, возможно, не сделал такого!

Послушайте, друг мой Троубридж. Подумайте, как великий хирург размышлял о самоубийстве своего сынка-калеки, как придумывал месть для бессердечной женщины, обманувшей его! И потом ненависть к одной женщине в его сознании переместилась на других. И, cordieu, какова была его месть! Сколько он положил сил, чтобы заманить этих женщин, чтобы подготовить свой ад под землей, где бедные изувеченные тела – его ювелирная работа – должны будут существовать. И как он должен был усовершенствовать свое искусство, чтобы преобразовать красавиц в видения ужаса! Ужас ужасов! Удалить кости и оставить девушек жить!

Он поднялся, нетерпеливо вышагивая по залу. «Что делать? Что делать?» – стонал он, барабаня пальцами по лбу.

Я следил за его нервными шагами, но мой мозг был слишком ошеломлен отвратительными вещами, которые я только что видел, чтобы быть в состоянии ответить на его вопрос.

Я с безнадежностью уставился на стену с камином, в недоумении протер глаза, и посмотрел туда снова. Стена медленно наклонялась.

– Де Гранден, – закричал я, довольный новым развитием событий, – стена! Стена наклоняется!

– О, стена? – изумился он. – Pardieu, да! Это – дождь подмыл фундамент. Быстрей, быстрей, друг мой! В подвал – или те бедолаги будут уничтожены!

Мы устремились к подвальной лестнице, но через земляной пол уже сочилась вода. А в колодце, ведущем в адский подвал, булькала илистая жижа.

– Святая Мария! – вскричал де Гранден. – Они умерли как крысы в ловушке! Господь, упокой их усталые души! – Он повернулся и пожал плечами. – Так лучше. А теперь, поспешите наверх и заберите молодую девушку. Мы должны бежать, если не хотим быть раздавленными сводами этого отвратительного дома!

Шторм заканчивался, и красное весеннее солнце вставало на горизонте, когда мы с де Гранденом и искалеченной девушкой появились на ступеньках моего дома – нам удалось поймать автомобиль.

– Уложите ее в постель, драгоценнейшая, – приказал де Гранден Норе, моей экономке, вышедшей нас встретить, объятой справедливым негодованием и облаченной во фланелевую ночную рубашку. – Parbleu, она много вынесла!

В кабинете, держа в одной руке стакан с виски и горячей водой, в другой – мерзкую французскую сигарету, он обратился ко мне:

– Как так случилось, друг мой, что вы не узнали тот дом?

Я смущенно улыбнулся.

– Я свернул немного не там, – объяснил я, – и оказался на Йербивилл-роуд. Ее только недавно вымостили, и на этой непроезжей улице я не был много лет. Я был уверен, что мы едем по Эндовер-пайк, и не соотнес это место со старым особняком Олмстед, виденным мною только с шоссе.

– Ну да, – согласился он, глубокомысленно кивнув. – Поворот не там, где надо, – и бах! – как же далеко нас занесло!

– А что с девушкой… – начал я, но он остановил меня.

– Безумец начал свою дьявольскую работу над ней… Но я, Жюль де Гранден, сделаю ей операцию, верну ее глаза в прежнее состояние и не возьму ни пенса за свою работу. А мы, тем временем, должны найти ее родных и уведомить их, что она в безопасности и в надежных руках. А теперь, – он протянул мне пустой стакан, – побольше виски, друг мой Троубридж!

Древние огни

– Tien, друг мой Троубридж, а вот это интересно! – Жюль де Гранден протянул мне через обеденный стол страницу «Таймс», отчеркнув отполированным ногтем указательного пальца небольшую заметку. – Посмотрите внимательно это уведомление и скажите, что оно не для меня.

Водрузив очки на нос, я прочитал отмеченное:

РАЗЫСКИВАЕТСЯ человек необычайного мужества, готовый выполнить конфиденциальное и, возможно, опасное задание. Важно обладать не столько огромной физической силой, сколько неукротимой храбростью и совершенным бесстрашием перед сверхъестественными опасностями. Это беспримерная работа для беспримерного человека. В случае успешного выполнения задания гарантирована награда в 10 000 долларов. Г.Л. Селфридж, адвокат, контора Дженнифера.

Круглые голубые глазки де Грандена выжидающе поблескивали. Я положил газету и устало поглядел на него.

– Morbleu, это ли не яблоко с древа познания? – вопрошал он, взбудораженно теребя кончики своих светлых миниатюрных усов. – Беспримерная работа для беспримерного человека, так ведь? Cordieu, Жюль де Гранден и есть этот человек, и другого здесь быть не может! Вы отвезете меня к этому щедрому поверенному, друг мой Троубридж, и мы заберем наши десять тысяч долларов – или мне никогда не слыхать свиста черных дроздов в роще Сен-Клу!

– Похоже на несанкционированное объявление о розыске старшего лейтенанта полиции, – уныло отозвался я, но это не подействовало.

– Поедем, без сомнения, друг мой, поедем, чтобы увидеть беспримерного юриста, предлагающего беспримерную плату беспримерному человеку! – настаивал он, поднимаясь и увлекая меня из-за стола. – Morbleu, друг мой, азарт – хорошо, золото – тоже хорошо, но золото вместе с азартом – ла-ла! – это уже любовь! Давайте! Едем сейчас же, немедленно!

Мы отправились. Через полчаса мы сидели за письменным столом красного дерева и разглядывали низкорослого щуплого человечка с непропорционально большой лысой головой и острым взглядом черных птичьих глазок.

– Это великолепно, господа, – заверил нас маленький адвокат, закончив изучать бумаги, предъявленные де Гранденом. – Я надеялся отыскать бывшего солдата, какого-нибудь юнца, еще не пресытившегося военными подвигами, или, быть может, даже студента-парапсихолога, – но вы, сэр… – глянув на де Грандена, он просиял. – О людях подобного статуса я не мог и мечтать! Я думал, они существуют только на книжных обложках…

– Parbleu, мсье l’avoué[89], – отвечал де Гранден, иронично улыбаясь, – я бывал – как вы, американцы, это называете, – в передрягах, а не сидел в книжках. А теперь не будете ли вы так любезны рассказать о нашей беспримерной миссии…

И он приподнял вопросительно брови.

– Быть может, это прозвучит глупо для человека с вашими талантами, – адвокат протянул нам через стол коробку с сигарами, – но чтобы приступить сразу к сути вопроса, скажу, что мой клиент хочет продать дом.

– Да? И вы, наверное, хотите, чтобы мы стали беспримерными агентами по недвижимости, – бесстрастно произнес де Гранден.

– Не совсем, – адвокат не улыбнулся. – Все не так просто. Видите ли, Редгэйблз – одно из самых замечательных мест во всем озерном крае. Он расположен в центре горного массива; прекрасные виды; почти три тысячи акров земли; все удобства идеальной усадьбы или, если хотите, курорта. Обычно такое имение стоит от трехсот до четырехсот тысяч долларов. К сожалению, Редгэйблз обладает одним недостатком – и это сводит рыночную стоимость практически к нулю: там водятся привидения.

– Так вот в чем дело! – де Гранден выпрямился в кресле и устремил свой острый взгляд на адвоката. – Parbleu, нет такого ужасающего привидения, с которым Жюль де Гранден не справился бы за двести тысяч франков! Рассказывайте, друг мой, я сгораю от любопытства.

– Дом был построен около семидесяти пяти лет назад, – начал тот. – Тогда эта часть штата Нью-Йорк напоминала пустыню. Джон Аглинберри, сын сэра Руфуса Аглинберри и двоюродный дед моего клиента, был его создателем. Он взялся ниоткуда, словно с неба свалился, и выстроил на наших холмах что-то вроде английского замка – словно спрятался от всего мира.

В молодости он служил в Индии в британской армии и был замешан в громком скандале: он ушел к гази[90], влюбившись в местную девушку, и собирался жениться на ней. Это вызвало переполох. Родственники использовали все связи, чтобы лишить его жалованья, уволить со службы и вернуть в Англию. Думаю, условия ему создали тяжелые, но он не дрогнул. Потом, внезапно унаследовав целую кучу денег от тетки, старой девы, он собрался и приехал в Америку, построил в лесу великолепный дом и жил в нем как отшельник до конца своих дней.

Семья девушки отнеслась к этой истории, кажется, не лучше, чем родственники Аглинберри. Что-то загадочное случилось с девушкой еще до отъезда Джона – он, я думаю, не оставил бы ее, невзирая ни на что.

Так или иначе, счастье покинуло семейство Аглинберри. Оба младших брата Джона переехали в Америку, поселились в Нью-Йорке и работали, пока он не умер. Они получили свои законные доли в наследстве, но это не принесло им ничего хорошего. Ни один из них не смог прижиться в поместье. Продажа также была невозможна. Что-то чертовски неприятное – заметьте, я не говорю про привидения! – мешало им.

Мой клиент – молодой Джон Аглинберри, внучатый племянник создателя усадьбы и последний из рода. Он не имеет ни цента за душой – исключая, конечно, потенциальную ценность Редгэйблз.

Такова ситуация, господа. Молодой человек, наследственный баронет (если он поедет в Англию возвращать себе титул) беден как церковная мышь, обладает полумиллионным состоянием и не имеет возможности обратить его даже в десять центов наличными. Нужно доказать, что это место – не владение дьявола, и восстановить доброе имя Редгэйблз. Теперь вы понимаете, почему мы готовы заплатить вознаграждение в десять тысяч долларов.

– Tiens, мсье, – воскликнул де Гранден, поспешно загасив сигару. – Мы попусту тратим время! Мне не терпится изгнать привидение из владений вашего достойнейшего клиента и получить десять тысяч долларов. Morbleu, это дело мне по сердцу! Когда же мы начнем избавлять очаровательное поместье от призрачных арендаторов?

Джон Аглинберри, дружески улыбаясь, встретил нас на вокзале в пяти милях от Редгэйблз и крепко пожал нам руки.

– Очень хорошо, господа, что вы прибыли сюда и вселили в меня надежду! – говорил он, сопровождая нас по платформе и помогая уложить пожитки в кузов потрепанного «форда», видавшего когда-то лучшие дни. – Господин Селфридж позвонил мне вчера утром, и я поспешил сюда, чтобы как-то обустроиться. Вы вряд ли нашли бы кого-нибудь, желающего подвезти вас до имения – все боятся его как бешеной собаки.

– Но, мсье, – заинтересовался де Гранден, – вы хотите сказать, что побывали в доме сегодня утром?

– Ага, и вчера вечером тоже, – ответил наш хозяин. – Приехал на дневном поезде и наводил порядок.

– И ничего не видели, не чувствовали, не слышали? – настойчиво допытывался де Гранден.

– Нет, конечно, – нетерпеливо сказал молодой человек. – Нет тут ничего, что можно видеть, чувствовать или слышать, кроме обычных весенних лесных звуков. В поместье нет ничего дурного, господа. Просто глупые сплетни создали лучшей усадьбе в округе худшую славу. Вот почему мы с господином Селфриджем и хотим получить свидетельство от столь авторитетных особ. Одно ваше слово перевесит досужие разговоры местных жителей на десять лет вперед.

Де Гранден улыбнулся и шепнул мне: «Он признает наш авторитет, друг мой. Мы должны действовать очень быстро, чтобы успеть за нашей репутацией».

Разговор на этом закончился: мы прибыли к нашему будущему жилищу. Старший Аглинберри не пожалел денег для воспроизведения здесь, на Адирондаке[91], фрагмента Англии. Высокие каменные стены, увитые плющом, окружали парк; широкая гравиевая дорога вела от больших железных ворот сквозь кедровую аллею к двухэтажному особняку в стиле времен Тюдоров с черепицей из красного кедра, по которой поместье и получило свое название[92].

Внутри дом соответствовал внешнему облику. Широкий зал, вымощенный камнем, был обшит панелями орехового дерева и укреплен тесаными кедровыми потолочными балками и плитами. Камин, шириной, пожалуй, с ворота гаража небольшого пригородного коттеджа, размещался на северной стене. Вверх к резной балюстраде тянулись витые лестницы. Единственная живопись – портрет старшего Джона Аглинберри, висел на затененной стене напротив лестницы.

– Но, мсье, это удивительно! – воскликнул де Гранден, рассматривая портрет. – Вы так похожи на своего деда! Вас даже можно принять за его сына – pardieu! – а уж если вас одеть в такие же одежды – так будет один к одному!

– Да, сходство есть, – улыбнулся молодой Аглинберри. – Бедный дядя Джон, так мрачно смотрит! Будто только что похоронил всех своих друзей и теперь сам собрался к гробовщику!

Француз укоризненно покачал головой в ответ на шутку молодого человека.

– Нехорошо так говорить, он и должен был выглядеть грустным. Когда станете жертвой любви, будете смотреть печально, друг мой.

Остаток дня мы потратили на обследование дома и ближайшей территории. Приготовили по-походному ужин в камине и около девяти часов все поднялись по лестнице на ночлег.

– Запомните, друг мой, – предупредил де Гранден нашего хозяина, – если услышите посторонний шум, сразу же звоните в колокольчик. Мы с доктором Троубриджем будем спать как кошки – с открытыми глазами и выпущенными коготками.

– Ни за что, – иронично отозвался хозяин. – Я уже ночевал здесь и не видел и не слышал ничего сверхъестественного, кроме испуганной крысы.

Я проспал, наверное, полчаса или час – и тут проснулся от легкого толчка и сел на кровати.

– Троубридж, друг мой Троубридж, – раздался голос де Грандена из темноты. – Поднимайтесь: кажется, я слышал колокольчик мсье Аглинберри!

Я накинул на пижаму халат, достал из-под подушки заряженный пистолет и фонарик.

– Пойдемте, я готов, – шепнул я.

Крадучись мы приблизились к комнате нашего хозяина, и де Гранден остановился у двери. До нас доносился его безмятежный храп.

– Думаю, вам послышалось, де Гранден, – усмехнулся я, но он махнул рукой.

– Ш-ш-ш, тихо! – приказал он. – Неужели вы не слышите, друг мой? Вот!

Я прислушался, но до моих ушей не донеслось даже призрачного скрипа половицы, и вдруг…

Я услышал легкий далекий звук колокольчиков – слабый, настолько слабый, что его можно было бы принять за отзвук. «Дзинь-дзинь, дзинь-дзинь, дзинь-дзинь…» – раздалось едва ли громче шелеста шелка. Каждый пятый удар был сильнее – и далее в круговом ритме. Эта музыка раздавалась не из-за двери Аглинберри. Похоже, волшебный перезвон шел по лестнице из зала. То же показалось и моему спутнику: он уже крался к верхней площадке лестницы, производя мягкими тапочками не больше шума, чем шелест крыльев мотылька в ночном эфире.

Следом скользнул и я. Пистолет и фонарик были при мне, но я позабыл о них, глядя в напряженное лицо моего друга. Я высунулся из-за его плеча. В одном из высоких окон в зале были приотворены ставни; луч тусклого лунного света не более трех футов в диаметре, лежал на полу перед портретом старшего Аглинберри. Над ним кружился тонкий, едва различимый шлейф из дыма. Я вгляделся. Нет, это был не дым, а шевеление муслина – светящийся воздушный свет, почти бесцветный в своей прозрачности, – но все-таки ткань. Я недоверчиво всматривался, как нечто в лунном свете принимает очертания. Показались узкие лодыжки стройных высоких ног, перевитых цепочками; менее отчетливо, как фигура на импрессионистическом полотне, обрисовался контур женского тела, колеблющегося в такт музыке в черном пространстве зала. Круг за кругом видение двигалось в удивительном изящном танце; подол муслиновой юбки покачивался в такт движению ног; крошечные золотые колокольчики на браслетах издавали волшебный перезвон.

– Morbleu! – прошептал де Гранден. – Вы тоже видите это, друг мой Троубридж?

– Я… – вполголоса начал я, но внезапно остановился: возможно, ветер затворил ставни, перекрыв лунный луч, будто электрик погасил театральный софит. Видение мгновенно исчезло. Не было феи, танцующей перед портретом старого Джона Аглинберри, не было перезвона браслетов в старом доме. Остались только двое заспанных мужчин в халатах и пижамах, стоящих на лестничном пролете и глупо всматривающихся в пустынную тьму залы.

– Я думаю, я видел… – начал я снова, но вновь был прерван – на этот раз конкретным звоном колокольчика из спальни Аглинберри.

Мы бросились по коридору и распахнули дверь.

– Мсье Аглинберри, – вскричал де Гранден, – кто-то входил в вашу комнату? Мы с доктором Троубриджем…

Молодой человек сидел на кровати, смущенно улыбаясь под лучами наших фонариков.

– У меня, наверное, был нервный срыв, – признался он. – Никогда раньше такого не случалось. Секунду назад мне показалось, что кто-то прикоснулся к моим губам – словно мягкий бархат крыла летучей мыши. Я едва почувствовал это, и все же проснулся, схватил колокольчик и стал трезвонить, как дурак. Глупо, да? – он посмотрел в окно. – Это не могла быть летучая мышь, потому что утром я затянул окно москитной сеткой. Вот… но она разорвана!

Прочная сетка, тщательно натянутая на обоих окнах комнаты, была разрезана сверху донизу будто ножом.

– Н-да… – пробормотал он, – это могла быть летучая мышь.

– Значит, летучая мышь, – согласился де Гранден, кивнув, словно китайский болванчик. – Я думаю, вы были бы в большей безопасности, если б закрыли окно.

Подойдя к нему, он затворил ставни и вставил кованый болт на место.

– Bonsoir, друг мой, – церемонно поклонился он в дверях, – спокойной ночи. Прошу вас, запирайте окно!

– Не хотите ли, господа, осмотреть хозяйство у озера? – спросил Аглинберри на следующее утро после того, как мы закончили завтракать яичницей с беконом, жареной картошкой и кофе.

– Конечно! – ответил де Гранден, облачаясь в пальто и шляпу и опуская заряженный пистолет в карман. – Первая заповедь солдата: разведать поле сражения.

Мы шли по широкой извилистой, усаженной ракитами дороге к сверкающей на солнце полоске воды.

– У нас одна из лучших посадок лиственных пород деревьев, – начал Аглинберри, махнув тростью в сторону большой рощи. – Один только лес стóит… да, ладно! – Он сердито себя оборвал и заторопился, воинственно размахивая тростью. – Смотрите, что это там? Кто-то развел костер! Эй, там! Что вы здесь делаете?

Продравшись сквозь деревья, мы выскочили на небольшую поляну и наткнулись на дряхлый фургон, двух поеденных молью кляч, привязанных к дереву, и нескольких невероятно грязных детей, дерущихся в траве. Человек в засаленных вельветовых штанах, в надвинутой на лоб черной шляпе развалился перед фургоном. Две женщины в выцветших шалях и косынках, украшенные безумным количеством фальшивых драгоценностей, занимались делами. Одна рубила ветки для костра, другая помешивала что-то в большом прокопченном чайнике, висящем над огнем.

– Какого дьявола вы развели здесь костер? – возмутился Аглинберри. – Вы устроите пожар! Разбейте лагерь у озера, там безопасно!

Женщины воззрились на него в угрюмом молчании; их злобные глаза сердито сверкали из-под прямых черных бровей. Однако мужчина не собирался расставаться со своим удобным лежбищем.

– Очень много далеко до озера, – лениво сообщил он Аглинберри, сдвинув шляпу с лица и не предпринимая более ничего. – Очень много до озера стоять, сказал. Я нравится лежать здесь. Я стоять здесь. Ясно?

– Ну уж нет, это мы посмотрим! – отвечал наш разгневанный хозяин. – Ты, говоришь, останешься здесь? Как это, интересно?

Шагнув к костру, он оттолкнул сидящую на корточках женщину и расшвырял энергичными ударами тяжелого сапога горящие ветки.

– Останешься здесь, да? – повторил он. – Это мы посмотрим. Запрягайте вашу повозку и быстро убирайтесь, или мне придется арестовать всю вашу банду за причинение ущерба!

Цыган подскочил как на пружине.

– Ты говорить меня арестовать? Ты рушить мой огонь? Ты? Я тебе показать что-то! – Его грязная рука взметнулась к поясу засаленных штанов – и на солнце зло сверкнул нож. – Ты думаешь делать дураком Николай Брондович? Я тебе показать!

Медленным пружинистым шагом, напомнившим мне тигра перед прыжком, он двинулся к Аглинберри. Его маленькие поросячьи глазки мстительно сверкали, густые брови свирепо сошлись в одну линию.

– Eh bien, мсье le bohemian[93], – приятным тоном заметил Жюль де Гранден. – Будь я на вашем месте и в ваших башмаках – очень грязных, кстати, – я бы посмотрел сначала сюда.

Цыган оторопел и остановился как вкопанный с сузившимися от страха глазами: черное дуло пистолета француза было направлено прямо ему в грудь.

– Мистэр, – вымолвил парень, поспешно пряча нож и собирая свое смуглое лицо в подобие улыбки, – я делать шутка. Я не хотеть обида ваша друг. Я бедный человек, делаю честный жизнь, продавать лошадей. Я не хотеть пугать ваша друг. Мы сразу ехать на озеро.

– Pardieu, друг мой, благодарю вас, – согласился, одобрительно кивая, де Гранден. – Вы возьмете ваш грязный фургон, ваших лошадей и ваших детишек и покинете это место. Уходите сейчас же, немедленно! – Он сделал выразительный жест пистолетом. – Давайте, я и так слишком долго ждал, не испытывайте мое терпение, умоляю!

Бормоча проклятия на непонятном нам языке и присовокупляя к ним злобные взгляды в наш адрес, цыгане свернули лагерь и под нашим наблюдением убрались к озеру. А мы продолжили осмотр окрестностей.

Редгэйблз был большим поместьем. Большую часть дня мы обследовали дальние территории. К ночи все трое были рады выкурить трубку дружбы и скоротали время после ужина.

Я лежал на спине, глядя на высокий потолок нашей спальни, и размышлял, являлось ли ночное видение плодом воображения. Резкий скрипучий шепот де Грандена нарушил тишину и окончательно пробудил меня.

– Троубридж, – прошептал он, – я слышу посторонние звуки. Кто-то пытается влезть в дом!

Я задержал дыхание, пытаясь услышать подтверждение этому заявлению, но только завывание ветра в кронах вечнозеленых деревьев и скрежет сучьев рядом с домом вознаградили мое ожидание.

– Крысы! – усмехнулся я, – кто будет проникать в дом с привидениями? Господин Селфридж говорил, что даже бродяги избегают этого места как зачумленного.

– И все же, – настаивал он, натягивая сапоги и накидывая пальто поверх пижамы. – Я уверен, у нас незваные гости, и я постараюсь исправить их манеры – если таковые имеются.

Мне не оставалось ничего другого, как последовать за ним. Держа наготове фонарики и пистолеты, мы прокрались через большой темный зал, сняли цепочку с тяжелой входной двери и тихо двинулись вокруг дома.

По предложению де Грандена мы осмотрели освещенные луной стены, скрываясь в тени деревьев.

– Вот здесь спит молодой Аглинберри, – прошептал де Гранден, показывая на приоткрытые ставни окон второго этажа, поблескивающие перламутром в лунных лучах. – Я вижу, он не послушался нас и не затворил окна на ночь. Morbleu, то, что мы видели прошлой ночью, возможно, и не нанесло вреда… Ах, друг мой, смотрите!

смотрите!

Крадучись, бесшумно как тень, из-за угла дома показалась согнутая фигура, постояла, прислушиваясь, потом медленно выпрямилась, выходя под лунный свет, и начала карабкаться по стене, словно огромная ящерица доадамовых времен. Цепляясь за каменные выступы когтистыми лапами, тварь медленно подбиралась к открытому окну Аглинберри.

– Dieu de Dieu, – пробормотал де Гранден, – если это призрак, наш друг Аглинберри в большой опасности, которую сам накликал, растворив окно. Если это не привидение – parbleu! – пусть он молится. Я открою огонь, когда он просунет голову в окно.

Под лунным светом я увидел, как угрожающе сверкнуло дуло его пистолета, направленное на ползущего по стене.

Дюйм за дюймом существо – человек ли он, дьявол ли – карабкалось по стене, дотянулось своими чудовищными лапами до подоконника и приготовилось втиснуться в оконный проем. Затаив дыхание, я ожидал каждую секунду выстрела де Грандена, но тут его вскрик переключил мое внимание.

– Смотрите, друг мой Троубридж, regardez, s’il vous plaît! – приказал он дрожащим шепотом, кивнув на окно, в которое вор вползал, словно большая черная змея в свое логово. Я снова посмотрел на окно и поморгал глазами.

Странное свечение, словно лунный луч, сфокусированный линзой, появилось за оконным проемом. Оно было подобно амальгаме тусклого зеркала или свету, слабо отраженному на расстоянии. Крошечные частички неосязаемой пыли, словно серебряная стружка, зависли в воздухе, кружась и пританцовывая в лунных лучах, наталкиваясь друг на друга подобно пылинкам в комнате, озаренной солнцем. Луч соткал очертания женского лица, худощавого, какие бывают у женщин высшей касты раджпутов[94], с пробором волос по центру лба, правильно очерченным ртом, изящным носом.

Через миг силуэт потерял абрис, и огоньки ошпарили черную фигуру ночного вора, будто ртуть, вылитая на горячую плиту.

Иллюзия света-тьмы рассеялась и крик животной боли разорвал ночную тишину – так вспышка молнии взрезает грозовое облако. Руки грабителя разжали подоконник, он пытался ухватить воздух и отвесом низринулся на землю, почти к нашим ногам.

Лучи наших фонариков высветили лицо упавшего – им оказался Николай Брондович, цыган, с которым произошла стычка утром. Но физиономия его была обезображена: глаза вылезли из орбит, рот по-идиотски раскрылся, челюсть отвисла. А на худой жилистой шее виднелась огромная опухоль, будто кто-то мощно сжал шею, перекрывая доступ крови и воздуха. Не надо было призывать врача, чтобы убедиться в его смерти. Негодяй умер еще до того, как тело коснулось земли.

– Nom d’un nom! – изумленно пробормотал де Гранден. – Что вы скажете на это, друг мой Троубридж?

– Я кое-что видел… – ответил я, содрогаясь от воспоминаний.

– Что вы видели? – быстро спросил он, как адвокат на перекрестном допросе неохотно отвечающего свидетеля.

– Что-то… похожее на женское лицо… – запинаясь, начал я.

– Nom de Dieu, да! – согласился он несколько истерично. – Женское лицо. Лицо без тела! Parbleu, друг мой, я полагаю, это происшествие достойно нашего вмешательства. Пойдемте, проверим-ка молодого Аглинберри.

Мы поспешили в дом, взбежали по лестнице и бешено заколотили в дверь.

– Э, что там? – отвечал нам веселый голос. В следующий момент дверь распахнулась, и перед нами предстал заспанный улыбающийся молодой человек. – Зачем вы ломитесь в дверь глубокой ночью? – пожелал узнать он. – Видели плохие сны?

– Ммм… мсье! – де Гранден запнулся. Его апломб куда-то испарился. – Вы хотите сказать – вы спали?

– Спал? – отозвался тот. – А зачем же я ушел в постель? Что случилось – вы поймали семейное привидение? – Он снова улыбнулся.

– Вы ничего не слышали, не видели, не знаете? Никто не вламывался в вашу комнату? – недоверчиво спросил де Гранден.

– В мою комнату? – он досадливо нахмурился и оглядел нас насмешливо. – Кажется, господа, вам лучше вернуться в постели. Может быть, мне не хватает чувства юмора, но я не понимаю этой шутки: будить человека среди ночи, чтобы рассказывать ему небылицы.

– Nom d’un chou-fleur! – де Гранден взглянул на меня и удивленно покачал головой. – Он спал все это время, друг мой Троубридж!

Аглинберри рассвирепел.

– Вы что, разыгрываете меня, парни?

– Шляпу, пальто и ботинки, мсье! – воскликнул в ответ де Гранден. – Пойдемте с нами и посмотрим на мерзавца, забитого как свинья на бойне. Пойдемте, мы расскажем вам, как он умер.

На следующий день по взаимному согласию мы опустили некоторые подробности смерти цыгана для следователей. Заключение гласило, что злодей погиб, «пытаясь ночью совершить взлом и проникнуть в дом Джона Аглинберри, тем самым совершая фелонию[95] против закона».

Цыган был похоронен на кладбище для нищих, а мы вернулись к нашим бдениям в доме с привидениями.

Аглинберри недоверчиво и с некоторым презрением отнесся к нашему рассказу о смерти цыгана.

– Чушь! – воскликнул он про таинственное, едва светящееся женское лицо в окне перед падением горе-грабителя. – На вас, парни, подействовали россказни о привидениях, и вы видите то, чего не было.

– Мсье, – ответил де Гранден с чувством оскорбленного достоинства, – вы так говорите, находясь во власти безграничного невежества. Если бы вы видели половину – pardieu, четверть или осьмушку того, что видел я, то перестали бы глумиться над вещами, которые не в состоянии понять. Как великолепно сказал мсье Шекспир: «Есть многое на небе и на земле, что и не снилось нашим мудрецам».

– Наверное, – отвечал наш хозяин, подавляя зевок. – Пусть мудрецы остаются там, где есть. А я пойду спать. Спокойной ночи. – И он поднялся по лестнице, оставив нас перед теплом потрескивающих в камине поленьев.

Де Гранден с жалостью покачал головой вслед юноше.

– Вот идеальный мсье Бэббит[96], – поделился он со мной. – Приземленный, материалистичный, напрочь лишенный воображения. Parbleu, у нас во Франции тоже такие есть! Разве не они смеялись над le grand[97] Пастером[98], объявившем о своем открытии скептическому миру? К сожалению, материалисты всегда среди нас. О! Что такое? Слышите, друг мой Троубридж?

Очень слабо, словно отголосок эха, по холодному воздуху темного дома до нас донесся перезвон колокольчиков.

– Это там, это звуки из библиотеки! – прошептал француз. – Ваш фонарик, друг мой Троубридж, ваш фонарик!

Я шарил лучом фонарика по высоким стенам мрачной библиотеки, но ничего более призрачного, чем книжные полки, наполненные не книгами, а скопившейся годами пылью, не обнаружилось. Тем не менее, мягкие чарующие звуки слышались из темноты, настойчиво призывая нас.

– Morbleu, как это странно! – воскликнул де Гранден. – Троубридж, Троубридж, друг мой, эти колокольчики зовут нас, зовут – о, cordieu, они здесь!

Он остановился перед резной панелью одного из книжных шкафов, присел и осмотрел резьбу из стилизованных цветов и фруктов, украшавших поверхность. Подвижными пальцами он ощупал поверхность, словно взломщик, ищущий комбинацию сейфа.

– Nom d’un fromage, вот она! – возликовал он, когда панель качнулась на невидимых петлях. – Троубридж, mon ami, regardez-vous!

За открытой панелью в небольшом тайнике мы обнаружили тщательно завернутый в льняные тряпицы пакет, покрытый пылью и пожелтевший.

– Свечи, пожалуйста, друг мой Троубридж! – скомандовал де Гранден, когда мы принесли нашу находку в зал. – Посмотрим, к какой тайне привели нас эти колокольчики! – Он опустился в кресло и принялся разворачивать льняные обертки.

– О! Что это? – Он размотал последнюю тряпицу и обнаружил кошель красной марокканской кожи – маленький несессер: в таком раньше путешественники носили иголки, нитки и пуговицы. Внутри оказался кусок грубого пергамента; к нему на шнурочке был привязан крошечный золотой колокольчик в виде ястреба, который легонько позвякивал под руками де Грандена.

Заинтересовавшись, я выглянул из-за плеча де Грандена, но был разочарован: пергамент был испещрен непонятными мне каракулями, напоминающими стенографические знаки.

– Гм… – де Гранден, рассматривая письмена, даже постучал в раздумье указательным пальцем по своим белым зубам. – Это потребует тщательного изучения, друг мой Троубридж, – пробормотал он. – Я знаю многие языки. В моем мозгу, как в Вавилонской башне, все разговаривают одновременно… Это, – он постучал пальцем теперь по пергаменту, – если я не ошибаюсь, язык хиндустани. Но перевод потребует значительного времени – дольше, чем горит свеча. Я постараюсь…

Он сбегал в спальню и возвратился с блокнотом и связкой свечей.

– Я поработаю здесь, – объявил он, усаживаясь перед камином. – Это надолго, так что можете отправляться спать. Следующие несколько часов я должен провести в одиночестве.

Я принял отставку с улыбкой, взял свечу и поднялся по лестнице.

– Eh bien, друг мой, вы спали словно убитый – сном праведника, не боящегося чистилища! – разбудил меня голос де Грандена на следующее утро.

Яркий солнечный свет проникал в нашу спальню через распахнутое окно, легкий ветерок шевелил занавески, но лицо моего друга соперничало в своем сиянии с наступающим днем.

– Победа! – воскликнул он, размахивая пачкой бумаг над головой. – Я завершил перевод, полностью. Рукопись поддалась мне! Садитесь, друг мой, и слушайте внимательно – потому что вы не захотите повторения этой истории снова!

Господин мой и повелитель сердца моего! В этот день решается судьба несчастной женщины, которая уже не сможет быть удостоена вашего внимания. Мне приказано отцом сделать выбор: либо отдаться священникам бога Кхандока и сделаться храмовой баядеркой[99] – мой повелитель знает, что это за жизнь, – либо идти в храм Омкара, бога Разрушения, чтобы стать курбан. Я решила совершить прыжок, мой господин, ибо нет другого пути для Амари.

Мы оба грешны: ты перед своим народом, я – перед своим. Мы посмели бросить вызов своей свободной любовью – но такая любовь запрещена между нашими расами. Варна запрещает это: законы моего народа и законы твоего народа. И всё же мы любили. Наша мечта о Кайласе разрушится, когда утренний туман пронзят алые копья солнца. Ты возвратишься к своему народу, Амари пойдет своим путем.

После прыжка мою грешную душу возьмут на Кайлас, где для курбан прощаются все грехи, даже любовь к человеку другой расы. Но кто откажется от прыжка, тот совершит столь великий грех, что тысячи перевоплощений не смогут искупить его.

В этой жизни стены варны стоят между нами, но потом, быть может, наступит жизнь, когда душа Амари переселится в тело женщины расы сахиба[100], или мой повелитель и хозяин облечется в плоть одного из народа Амари. Эти вещи не дано знать Амари. Одно только ей известно: на протяжении семи циклов времени, которые мы должны вытерпеть, и потом на всю вечность, когда даже боги исчезнут в пыли, сердце Амари будет неразлучно с сердцем сахиба, и никакие силы жизни и стены смерти не смогут удержать это.

Прощай, повелитель души моей, мы еще встретимся под другой звездой, и наши пробужденные души смогут вспомнить мечту нашей несчастной жизни. Всегда и везде Амари будет любить тебя, сахиб Джон.

– Ну? – спросил я по окончании чтения. – И что?

– Parbleu, друг мой, вот что! – ответил он. – Слушайте, вы не знаете Индии. А я знаю. В этой развратной стране считается, что женщина, придя к жертвеннику мерзкого бога Омкара и сбросившись со скалы вниз, на его кровавом алтаре обретет святость. Это как раз то, о чем пишет бедняга про «прыжок» в своей прощальной записке к любовнику. Курбан – это понятие, обозначающее на их отвратительном языке человеческое жертвоприношение. А Кайлас, о котором она говорит – это их языческое понятие рая. Варна между ними – это каста. Cordieu! Вы, англичане, американцы! Всегда сами понимаете, что нужно, а чего нельзя делать! Nom d’un coq! Почему мсье Аглинберри-старший не взял эту индуску в жены, если любил ее? Француз не поступил бы так! Но этот мог позволить любимой женщине сброситься со скалы для назидания толпы обезьяноподобных язычников, которые, без сомнения, теперь варятся в аду. А сам сбежал в Америку и построил особняк в пустыне. Особняк, pardieu! Что за дом без света любви, без шлепающих по полу ребятишек! Nom de Dieu de nom de Dieu, дом меланхоличных воспоминаний, это точно! Глупые люди! Они заслуживают la prohibition[101], и больше ничего!

Он разгневанно ходил взад-вперед по комнате, щелкая пальцами и свирепо хмурясь.

– Хорошо, – сказал я, улыбаясь про себя. – Все это мы понимаем. Но как это касается Редгэйблз? Если призрак индуски преследует дом, как от него освободиться?

– Откуда я знаю! – раздраженно ответил он. – Если древние огни любви этой мертвой женщины сжечь на холодном очаге этого sacré дома – кто я такой, чтобы гасить их? О, как это ничтожно, как жалко – принести жертву варне, касте!

– Привет, привет, там! – раздался снизу веселый голос. – Вы встали уже? Завтрак готов, и у нас посетители. Спускайтесь!

– Завтрак! – де Гранден с отвращением фыркнул. – Он толкует о завтраке в доме, где пребывает призрак убиенной любви! Однако, – с озорной улыбкой он обернулся ко мне, – все же, надеюсь, он приготовил нам эти вкусные блинчики с беконом?[102]

– Доктор де Гранден, это – доктор Уилтси, – познакомил нас Аглинберри, когда мы спустились в зал. – Доктор Троубридж, доктор Уилтси. Уилтси – управляющий лечебницей для слабоумных, там… – он неопределенно махнул рукой. – Он услышал, что доктор де Гранден оказался по соседству, решил зайти для консультации. Кажется… о, сами расскажите о своих проблемах, Уилтси!

Доктор Уилтси был приятным молодым человеком, чуть-чуть лысеющим, в роговых очках с толстыми линзами. Он очаровательно улыбнулся и поспешил воспользоваться предложением Аглинберри.

– Дело вот в чем, доктор, – начал он, когда де Гранден наполнил свою тарелку блинчиками с беконом. – У нас в Торнвуде есть особый случай заболевания. Это молодая девушка, находящаяся у нас на попечении уже двенадцать лет – с тех пор, как ей исполнилось десять. Бедный ребенок пережил страшный стресс еще в шесть: они с матерью ехали в экипаже, лошади понесли, и они выпали из кареты. Господь оставил в живых только девочку.

Ее семья достаточно богата, но близких родственников не осталось, и она пребывает в Торнвуде, как я уже сказал, двенадцать лет. Она всегда была золотым ребенком, без каких-либо проблем: сидя на кровати или на полу, могла часами играть с пальцами ног или рук. Но в последнее время в нее словно бес вселился. Это факт. Три ночи тому назад попыталась ударить чашкой по голове сиделку, оскорбила вчера утром одну из медсестер… Из маленькой добродушной идиотки превратилась в бешеную кошку. Сейчас, если она страдает от обычной деменции, я бы…

– Хорошо, хорошо, друг мой, – ответил де Гранден, передавая Аглинберри свою тарелку для добавки. – Я буду рад посмотреть вашу пациентку сегодня же утром. Parbleu, дурдом станет приятным контрастом к этому недостаточно проклятому месту!

– Ему нравится мой дом… – язвительно прокомментировал Аглинберри, обащаясь к доктору Уилтси, когда мы встали из-за стола.

Лечебница Торнвуд располагалась в типичной деревенской усадьбе, перестроенной и отличающейся от подобных домов только защитой из колючей проволоки на высоких стенах.

Мы вошли в холл и остановились у дверей администрации.

– Как Мэри-Энн, госпожа Андервуд? – спросил Уилтси.

– Хуже, доктор, – отвечала компетентная на вид молодая женщина в форме медсестры за конторкой. – Я дважды посылала к ней Мэттингли сегодня утром, но дозировку каждый раз приходится увеличивать. Боюсь, мы скоро не сможем ей помочь.

– Гм… – хмыкнул Уилтси и озабоченно посмотрел на нас. – Что ж, господа, посмотрим пациента? Вы тоже, Аглинберри, можете присоединиться. Полагаю, это будет внове для вас.

Поднявшись наверх, мы заглянули в небольшое окошечко на дверях комнаты безумной девушки. Если бы мы не были предупреждены об ее состоянии, то подумали бы, что молодая женщина просто отдыхает на аккуратно застеленной белой кровати. Не было ни истощения, ни ожирения, ни иссушенных губ, ни искаженного лица – как это бывает в случаях деменции.

Ее густые темные волосы были коротко острижены, как у тифозницы; тело облачено в простую муслиновую ночную рубашку без рукавов, со скромным вырезом на шее. Она спала, положив бледную щеку на согнутую руку. Мне показалось, что девушка улыбнулась во сне тоскливой улыбкой не совсем счастливого ребенка. Длинные черные ресницы спокойно лежали на веках, а резко очерченные брови, казалось, были нанесены тонкой верблюжьей кисточкой.

– La pauvre enfant![103] – сочувственно пробормотал де Гранден. Звук его голоса разбудил девушку.

Красоту мгновенно сдуло с ее лица: губы растянулись в квадрат как на древнегреческих трагических масках, большие карие глаза вытаращились на нас с яростью, а красный рот изверг такой поток ругательств, который заставил бы покраснеть даже самую грязную торговку в Биллингсгейте[104].

К лицу Уилтси прихлынула кровь, и он повернулся к нам.

– Я не понимаю, что происходит, – признался он. – И вот так уже много часов подряд.

– Вот так? – спросил де Гранден. – А что вы предприняли? Это больше похоже на бред, чем на слабоумие, друг мой.

– Ну, мы давали ей небольшие дозы бренди со стрихнином, но они не дают желаемого эффекта, и мы увеличиваем дозы.

– О, – немного иронично улыбнулся де Гранден. – А вы не пробовали использовать снотворное, гиосцин, например?

– Святой Георгий, конечно нет! – признался Уилтси. – Мы никогда не думали о его применении.

– Очень хорошо, я предлагаю использовать для подкожных инъекций гидробромид гиосцина, – на этом де Гранден закончил, с безразличным видом пожав плечами.

Но Аглинберри, движимый любопытством нормального человека к душевнобольному, не отрываясь, смотрел на девушку.

С ней вновь произошли изменения: девушка затихла и сидела печальная и тоскливая, как ребенок, которому отказали в лакомстве.

Молодой Аглинберри с трудом сдерживал дрожь.

– Бедное дитя, – пробормотал он. – Бедное, бедное дитя, такое прекрасное и такое несчастное!

– Oui[105], мсье, – согласился де Гранден, спускаясь по лестнице, – вы правильно делаете, что жалеете ее, но – для справки – душа ее давно уже мертва и только тело продолжает жить. Но – pitié de Dieu[106] – что это за жизнь! Ах, если бы только было средство привить здоровый дух в здоровое тело!

И всю дорогу до Редгэйблз он хранил угрюмое молчание.

Солнце зашло в красной дымке на западе, и бледный месяц начал свое легкое плаванье по вспененному прибою перистых облаков. Недалеко от старого дома раздался звук рожка и громкий лай гончей.

– Grand Dieu! – де Гранден нервно спрыгнул со стула. – Что это? Неужели в этой стране охотятся в брачный период, срывают еще не распустившиеся цветы?

– Это не так, – раздраженно ответил Аглинберри. – Кто-то пустил своих собак по моей территории. Давайте прогоним их. Я не позволю здесь браконьерствовать.

Мы покинули дом и быстрым шагом направились в сторону озера, откуда раздавался лай собак. Вскоре послышались и человеческие голоса.

– Это вы, господин Аглинберри? – кто-то окликнул его по имени, и среди зарослей блеснул луч фонарика.

– Да, – коротко ответил наш хозяин. – А кто вы, черт возьми, и что вы здесь делаете?

– Мы из Торнвуда, сэр, – сказал человек, и мы увидели, как из-под темного пальто мелькнули белые больничные одежды. – Сумасшедшая девушка, Мэри-Энн, сбежала около часа назад, и мы ищем ее с гончими. Она совсем сошла с ума после вашего посещения, пришлось ее связать. После инъекции она успокоилась. Сестра принесла в ее комнату ужин, а она вдруг проснулась, отшвырнула ее к стене так, что у той чуть ребра не захрустели, и сбежала. Она не могла уйти далеко босоногая.

– Вот черт! Это чересчур! – разъярился Аглинберри, ударив тростью по ближайшему кусту. – Мало того, что мое поместье наводнено цыганами, что о нем ходят гнусные сплетни, так еще сюда добираются сумасшедшие! Надеюсь, вы отыщите ее! – бросил он через плечо, повернувшись к дому. – И Бога ради, держите ее в Торнвуде, я не хочу, чтобы она здесь шаталась!

– Мсье… – начал было де Гранден, но Аглинберри оборвал его.

– Да, я знаю, что вы скажете, – бросил он. – Женщина-призрак будет охранять меня от сумасшедших, как это было с цыганом, так, что ли?

– Нет, друг мой, – начал де Гранден с удивительной мягкостью. – Я не думаю, что вам нужна защита от бедной безумной, но…

Он остановил себя на полуфразе, потому что его внимание привлек некто, спешащий к нам через небольшую поляну.

– Мой Бог! – воскликнул Аглинберри. – Это она! Сумасшедшая девушка!

Казалось, он сам сошел с ума. Он бросился к фигуре в белой одежде, размахивая тяжелой тростью.

– Я разберусь с ней! – кричал он. – Пусть она буйная, я разберусь с ней!

В следующий момент, уже на полпути к маньячке, его трость готова была нанести удар. Любой студент-медик, владеющий основами знаний о безумии, мог бы сказать ему, что лунатиков нельзя пугать. Тяжелая трость зависла в воздухе, словно легкая соломинка: маньячка бросилась к Аглинберри, потом остановилась в дюжине футов и протянула к нему тонкие руки.

– Джон, – позвала она тихо, с загадочной, экзотичной густой вибрацией голоса. – Джон, сахиб, это я!

Лицо Аглинберри изменилось – как у человека, внезапно разбуженного ото сна. Удивление, недоверие, радость – словно у помилованного преступника, освобожденного от петли, – промелькнули на его лице. Грозная дубина упала с мягким стуком на торф. Он прижал стройное тело сумасшедшей к своей груди и покрыл ее лицо поцелуями.

– Амари, моя Амари! Амари, возлюбленная моя! – напевал он, всхлипывая. – О, моя любовь, моя драгоценная, драгоценная любовь! Я нашел тебя, нашел, наконец!

Девушка засмеялась, и в этом смехе не было намека на безумие.

– Не Амари – Мэри-Энн в этой жизни, Джон, – сказала она ему, – но – твоя, Джон-сахиб, где бы мы не стояли, рядом с Гангом или Гудзоном, вечные возлюбленные.

– Ага, вы взяли ее, сэр! – из чащи выбежали двое служащих лечебницы с собаками на поводках. – Держите ее крепче, пока мы не упакуем ее в смирительную рубашку!

Аглинберри спрятал девушку за себя и выступил вперед.

– Вы не получите ее, – объявил он твердо. – Она моя.

– Ч-что? – запнулся служащий, повернулся к подлеску и позвал спутника. – Эй, Билл, сюда, здесь их двое!

– Вы не возьмете ее, – повторил Аглинберри еще двоим служителям, подоспевшим на помощь. – Она собирается остаться со мной. Навсегда!

– Послушайте, сэр, – заявил самый главный. – Эта девушка опасная лунатичка, она вечером чуть не убила сиделку. Она лечится в Торнвуде. И мы пришли, чтобы забрать ее обратно.

– А вот это – через труп Жюля де Грандена, – прервал его француз, когда тот двинулся вперед. – Parbleu, я облачен здесь властью. И я буду нести ответственность за ее поведение.

Человек поколебался мгновенье, потом пожал плечами.

– Ну, тогда вас и похоронят, если что-то случится, – предупредил он. – Завтра доктор Уилтси начнет судиться, чтобы вернуть ее. Вам не выиграть.

– Ха, мне не выиграть? – мелкие зубы француза блеснули в лунном свете. – Друг мой, вы не знаете Жюля де Грандена. Нет в мире такой комиссии по определению лунатизма, в которой я не доказал бы ее вменяемость. Я объявляю о ее излечении, а на мнение Жюля де Грандена из Сорбонны не следует чихать, уверяю вас!

Аглинберри же он сказал:

– Поднимите ее, друг мой, заберите и несите в дом, чтобы камни не поранили ее нежные ножки. Мы с доктором Троубриджем пойдем следом и будем защищать вас. Parbleu, – объявил мой друг с вызовом, – я говорю: ничто не разлучит вас снова. Вперед!

– Бога ради, де Гранден, объясните, что все это значит? – спросил я, следуя за Аглинберри и девушкой в дом.

– Morbleu, – кивнул он торжественно. – Это значит, что мы выиграли десять тысяч долларов, друг мой Троубридж. Призрак этой жалкой индуски больше не будет посещать сей дом. Мы заслужили наш гонорар.

– Да, но… – я молча указал на нашего хозяина, проходившего под лунным светом с девушкой на руках.

– А – это? – он тихо и довольно засмеялся. – Это, друг мой, как раз показывает, что древние огни любви не умирают, сколько бы мы их не засыпали пеплом ненависти и смерти.

Душа Амари, принесенной в жертву индусской девушки, нашла пристанище в теле лунатички Мэри-Энн, так же как и душа Джона Аглинберри-старшего возродилась в теле его тезки и двойника Джона Аглинберри-младшего. Разве умершая индуска не обещала вернуться когда-нибудь к своему запретному любовнику в другом теле? Parbleu, она выполнила свою клятву! Другие члены семьи Аглинберри не могли жить в этом доме, поскольку они были из клана, разделившего возлюбленных.

Этот молодой человек, ничего не знавший об интимных делах своего дяди, носящий в венах кровь старшего Аглинберри и похожий внешне на него, должно быть, имел в груди душу разочарованного человека, жившего когда-то в этом доме посреди пустынных лесов. А душа индуски Амари, сохранявшая этот дом от разграбления наследниками, нашла под рукой здоровое тело сумасшедшей, чья душа (или ум, как хотите) давно уже ушла. Разве вы не разглядели разума и тоски в ее глазах, когда они встретились сегодня утром в сумасшедшем доме, друг мой? Разум? Нет, узнавание, скажу я вам!

Ее агрессия? Чистая душа женщины боролась за овладение телом, долгое время свободным от разума. Если вы попытаетесь сыграть на давно заброшенном инструменте, друг мой Троубридж, сначала получится плохо, а потом возникнет гармония. В нашем случае – то же самое. Душа пыталась использовать давно заброшенный мозг. Но могла произвести только шум, а не музыку. Теперь она овладела этим инструментом. И тело Мэри-Энн будет функционировать как положено молодой женщине. Я, Жюль де Гранден, покажу ее исцеление миру, и вы, друг мой, должны мне помочь. Вместе мы одержим победу. Вместе мы убедимся, что любовники, разлученные в одной жизни, потом должны завершить свой цикл счастья.

Eh bien, – он покрутил свои светлые усы и щегольски приложил руку к голове. – Не исключено, что где-то в космосе меня ждет душа женщины, которую я любил и оставил в другой жизни. Интересно, когда она придет, я смогу, как этот счастливый молодой Аглинберри, «проснуться, и вспомнить, и понять?»[107]

Великий бог Пан

– Ну, конечно, друг мой, – согласился Жюль де Гранден, поддергивая повыше рюкзак на плечах и наклоняясь немного вперед к покрытому лесом холму. – Я соглашусь с вами, что американские дороги лучше французских. Но обратите внимание, в какое неудобное положение эти самые лучшие дороги ставят пешеходов. В Америке всё устроено для удобства автомобилиста, стремительно преодолевающего большие расстояния. Ваши дороги – прямой результат моторизованной транспортировки всего лишь для миллиона, и, следовательно, мы с вами, пешеходы, должны полночи топать под звездами до гостиницы, вместо того чтобы сладко спать.

Во Франции, где дороги были проложены для дилижансов за сотни лет до того, как ваш мсье Форд мечтал о них – существует множество мест отдыха для пешеходов. Здесь же… – и он распростер руки в красноречивом осуждающем жесте.

– Ну, ладно вам, – примиряюще сказал я. – Мы сами решили прогуляться пешком. И до сих пор погода нам благоприятствовала. А ночлег под открытым небом нам не повредит. Вон та, например, полянка наверху холма очень подходит для нашего лагеря!

– Наверное, так, – согласился он, взбираясь на холм и остановившись для передышки. – Parbleu, – сказал он, оглядевшись. – Боюсь, мы нарушаем границы частных владений, друг мой Троубридж! Это не естественная поляна, а рукотворная. Смотрите! – он обвел рукой вокруг себя.

– Черт возьми, вы правы! – уныло согласился я, обозрев окрестности.

Деревья – бук, береза и тополь – были спилены на пространстве в акр или более, пни выкорчеваны, посеяна травка. Одним словом, это была частная лужайка, от которой через рощицу рододендронов и карликовых сосен к зарослям высоких кедров бежала дорожка, выложенная отшлифованными камнями. Мягкий вечерний ветерок пошевелил листву, и мы увидели вдалеке огонек.

– Плохо дело, – пробормотал я, – придется поспешить и найти для нашего лагеря другое место.

– Mille cochons, non![108] – воспротивился де Гранден. – Это не для меня! Parbleu, мои сбитые ступни, мои стонущие от усталости колени не смогут принять от Матери-земли ее заботу, которой они не знали много лет, с благодарностью! Пойдемте к владельцу того особняка и скажем ему: «Мсье, перед вами два достойных путешествующих джентльмена, жаждущие крова над головой и пищи, а также ванны и чаши вина – если, конечно, отвратительный мсье Вольстед[109] позволил вам сохранить его!» Он не откажет нам, друг мой! Morbleu, человек с милосердием сенегальского идола не отказал бы в столь жуткой ситуации! Я буду умолять его со слезами – pardieu, я буду рыдать как героиня синема, я буду воздевать руки – и упрошу его! Не бойтесь, друг мой, мы будем квартировать вон в том доме этой ночью, или Жюль де Гранден останется без ужина в кровати из сосновых игл.

– Хм, надеюсь, ваш оптимизм оправдается, – проворчал я и последовал за ним через постриженную лужайку по каменной дорожке к огням, светившимся за кедровой рощей.

Мы прошли уже футов сто, и тут внезапный резкий крик и какой-то шум в чаще на краю полянки остановил нас. Что-то трепещущее и белое, мерцая как призрак в слабом звездном свете, под сопровождение мягких шлепающих звуков, прорвалось сквозь кустарники и приблизилось к нам.

– О, господа, бегите, бегите, ради спасения жизни, там… там – Пан! – кричала испуганно девушка, подбежавшая к нам. – Бегите, бегите, если хотите жить! Он здесь, говорю вам! Я видела его лицо среди листвы!

Маленькая тонкая рука де Грандена непроизвольно потянулась пригладить пшеничные усики – он оглядел нашу свидетельницу. Она была высока и наделена величественной, статной красотой, подчеркнутой безыскусной белой льняной туникой, которая ниспадала с прекрасных обнаженных плеч до ступней и была перехвачена на талии поясом. Ее босые ноги, узкие, с высоким подъемом, были столь же белы, как ткань: я понял, что звук шлепков при ее появлении – это звук ударов ее ног о камни.

– Tiens, мадемуазель, – заявил, поклонившись, де Гранден. – Вы столь же прекрасны, как сама Афина Паллада. Кто же мог так напугать вас? Cordieu, для меня будет честью открутить его невоспитанный нос!

– Нет-нет! – умоляла девушка дрожащим голосом. – Не ходите туда, сэр, пожалуйста! Я говорю вам, Пан – великий бог Пан, сам находится в тех кустарниках… Несколько минут назад я отправилась искупаться в фонтане, а когда вышла из воды, увидела между рододендронами его усмехающееся лицо! Это было всего лишь секунду! Я так испугалась, что не посмотрела снова, но… пойдемте в дом! Быстрей, быстрей, а то он опять появится и… – Она содрогнулась и поспешно, но с изящной грацией, направилась к кедровой роще.

– Sacré nom! – пробормотал де Гранден, глядя на нее. – Или мы сошли с ума, друг мой Троубридж, или действительно эта красавица – богиня прошлой эпохи? Nom d’un coq, она говорит по-английски как американка, но ее костюм, ее божественная красота – они из тех времен, когда Пигмалион отделил живую плоть от безжизненного мрамора!

Пройдя кедровую рощу и приблизившись к дому, мы услышали гул женских голосов, мягко напевающих в унисон. Мы увидели квадратное здание из белого или светлого камня – насколько это можно было определить в плохом освещении, – за широким портиком с высокими колоннами дорического ордера. Девушка поднялась по трем широким ступенькам к входу, шлепая по камням босыми ногами. Мы следовали за нею, задаваясь вопросом: что за народ проживает в этой части классической Греции, посреди лесов Нью-Джерси?

– Morbleu! – удивленно воскликнул де Гранден, остановившись в широком дверном проеме.

В доме (или храме) нашим взорам открылось большое помещение, почти пятидесятифутовый квадрат, выложенный в шахматном порядке плитами белого и серо-зеленого камня. В центре стояла квадратная колонна черного камня, приблизительно три фута высотой, увенчанная урной из какого-то полупрозрачного материала – в ней мерцал свет. По стенам в кольцах висели факелы. Их мерцающий свет открывал нашим взорам круг из десяти молоденьких женщин в таких же классических туниках, что была и на девушке, встреченной нами в лесу. Они склонились перед урной, их лица были скромно опущены долу, руки протянуты к центру. Мы наблюдали за девушкой: она прошла в круг, упала на колени, наклонив красивую головку и подняв руки в жесте немого обожания, так же, как и остальные.

– Тысяча чертей! – прошептал де Гранден. – У нас здесь адепты культа, но жрец – где же он?

– Там, я думаю, – я кивнул в сторону освещенной урны в центре.

– Parbleu, да, – согласился мой компаньон. – И он достоин такой аудитории, n’est-ce-pas?

В центре, подле алтаря, если его можно так назвать, стоял пухлый маленький человечек, одетый в короткий хитон фиолетового цвета, декорированный по вороту, рукавам и основанию золотой лентой с зигзагообразным рисунком. Его лысина, поблескивающая в свете факелов, была увенчана лавровым венком, гирлянда роз свисала с его толстой шеи подобно гавайским леям. Под локтем его левой руки красовалась цитра или что-то подобное, а в правой – жезл, заканчивающийся кривыми зубьями, наподобие японской палки-чесалки.

– Ну что ж, дети мои, – возгласил комический человечек мягким елейным голосом. – Приступим к вечернему служению. Красота есть любовь, любовь есть красота! Это – все, что вы знаете, и все, что должны знать. Итак, Хлоя, Фисба, Дафна, Клития, покажите нам, как хорошо вы понимаете преданность красоте!

Он взмахнул жезлом, словно монарх скипетром, и провел его когтистым наконечником по струнам цитры, извлекши некий звук. Девушки, встав на колени, начали пение, вернее, бормотание мелодии, смутно напоминающей «Весеннюю песню» Мендельсона. Четверо из них проворно вскочили на ноги, вбежали в круг и, взявшись за руки, закружились в изящном легком танце.

Все быстрее и быстрее их белые ноги кружились в танцевальных па; изящные руки ткали образцы оживающей красоты в ритм мелодии. Каждая из образованных ими фигур восхитила бы любого художника.

Музыка прервалась на долгой дрожащей ноте. Танцовщицы отбежали назад в круг и преклонили колена, воздев кверху руки.

– Ну что ж, – возгласил толстый человечек, – день закончен, пойдемте отдыхать.

Девушки поднялись с колен, шелестя белыми одеждами, и распались на щебечущие группки. Человечек оставался в напыщенной позе у освещенной урны.

– Tiens, друг мой Троубридж, – хихикая, шепнул де Гранден. – Вы понимаете, что этот петух произвел себя в павлины? Он тщеславен – и потому мы проведем эту ночь здесь! Мсье! – де Гранден вышел из тени дверного проема и приблизился к абсурдной фигуре рядом с урной. – Мы – два утомленных путешественника, заблудившиеся среди этих лесов и не имеющие путеводителя. Не будете ли вы столь великодушны позволить нам провести ночь под вашим кровом?

– О, что это? – воскликнул тот, увидев маленького француза. – Что вы хотите? Переночевать? Нет, нет, это невозможно. В моей школе это не принято. Никаких мужчин здесь быть не может.

– Ах, но мсье, вы забываете, что вы уже здесь, – логично ответил де Гранден. – Что нарушит наличие гостей мужского пола в замечательной школе искусств, когда ее репутация и так разрушена? Конечно, джентльмен, столь увлеченный красотой, как мсье, вызывал бы много пересудов, если бы не был столь безупречен. И кто же осудит мсье, если он сердечно разрешит двум странникам – двум медикам – переночевать в его доме? Разрешите представиться, мсье: я – доктор Сорбонны Жюль де Гранден, а со мной – доктор Сэмюэль Троубридж из Нью-Джерси. Мы оба полностью в вашем распоряжении, мсье.

Толстое лицо человечка собралось в сеть морщин при словах де Грандена. Он отвечал с самодовольной ухмылкой:

– О, вы оценили чистую красоту нашей школы? Я – профессор Джадсон, сэр, профессор Герман Джадсон из Школы Поклонения Красоте. Они – о! – эти молодые особы, которых вы видели здесь сегодня вечером, являются моими ученицами. Мы верим, что старинные идеалы древней Греции живут, воплощаясь сегодня, как и во всех прошедших столетиях. Мы утверждаем, что культ красоты древних греков жив и поныне. Мы считаем, что древние боги не мертвы – они являются тем, кто призывает их в древних ритуальных песнях и танцах. Сэр, мы – язычники, апостолы религии неоязычества!

С высоты своего роста, не превышавшей, впрочем, пяти футов и шести дюймов, он вызывающе взирал на де Грандена, ожидая возражений.

Улыбка француза сделалась обезоруживающе доброй и широкой.

– Великолепно, мсье! – поздравил он. – Даже слепому видно, что столь яркая индивидуальность, как вы, должна возглавлять, бесспорно, самую разумную философскую школу! Мастерство, с которым ваши ученицы исполняют танцы, свидетельствуют, что у них есть достойнейший учитель. Мы сердечно поздравляем вас, мсье! К тому же… – он снял с плеч рюкзак и поставил на пол, – вы, без сомнения, разрешите нам провести здесь ночь? Да?

– Ну… – профессор все еще боролся с сомнениями, – вы кажетесь более благодарными, нежели обычные современные варвары… Да, вы можете переночевать здесь, но должны будете покинуть нас утром – ранним утром, заметьте. Соседи не должны увидеть чужаков, выходящих отсюда. Понимаете?

– Отлично, мсье, – с поклоном ответил де Гранден. – И, если мы наберемся смелости, не могли бы мы чуточку злоупотребить вашим гостеприимством и попросить у вас немного простой пищи?

– Гм, а вы заплатите? – усомнился хозяин.

– Без сомнения, – ответил де Гранден, разводя руками. – Было бы весьма мучительно предположить, уверяю вас, что мы могли принять гостеприимство великого профессора Эрмана Жадсона без соответствующего вознаграждения.

– Очень хорошо, – согласился профессор, поспешил к дверям в дальнем конце залы и через несколько минут возвратился, держа поднос с холодной телятиной, спелыми яблоками, ломтем белого хлеба и кувшином вина – более крепкого, чем позволял закон.

– Ах, друг мой Троубридж, – похвалялся де Гранден, запивая бутерброд вином. – Разве я не говорил вам, что мы обретем здесь ночлег?

– Конечно, вы исполнили обещание, – согласился я, дожевывая телятину, распаковывая рюкзак и готовя подушку из свернутого жакета. – До утра, старина.

– Прекрасно, – ответил он, – пойду покурить на улице и вскоре присоединюсь к вам.

Мне удалось поспать час или немного больше: меня разбудили настойчивые толчки в бок и отчаянный шепот в ухо.

– Троубридж, Троубридж, друг мой, – тихо шептал Жюль де Гранден. – Боюсь, этот дом совсем не то, что мы думали…

– А, в каком смысле? – пробормотал я, садясь в полусне и оглядывая полутемный зал.

– Ш-ш-ш, не так громко, – предостерег он, наклонился ближе и проговорил: – Вы знаете происхождение английского слова «паника», друг мой?

– Что? – с досадой ответил я. – Вы разбудили меня, чтобы обсудить этимологию слова? И это после тяжелого дня? Боже мой, люди…

– Отвечайте! – резко приказал он, и тут же смягчил тон. – Пожалуйста, скажите мне, откуда произошло это слово?

– Повесьте меня, если я знаю, – ответил я. – Я сам повешусь, если узнаю. Пусть оно пришло к нам с островов каннибалов, или там еще откуда…

– Тихо! – скомандовал он, затем поспешно продолжал: – В древние времена, когда бывало всякое, друг мой, Пан, бог Природы, был для людей вполне реальным. Они были уверены, что тот, кто увидит Пана после сумерек, немедленно умрет. Поэтому и теперь человека, охваченного слепым, безотчетным страхом, мы называем «паникером». Что из этого следует? Помните, друг мой, молодая особа, встретившаяся нам, сказала, что видела, купаясь, в кустарнике усмехающееся лицо Пана?

– Согласен, – ответил я, откидывая голову на импровизированную подушку и собираясь заснуть.

Но он резко встряхнул меня за плечо.

– Послушайте, друг мой, – настаивал он. – Я вышел на улицу покурить, встретил одну из прекрасных молодых женщин, посещающую сей храм нового язычества, и вовлек ее в беседу. От нее я услышал много, и кое-что не понравилось моим ушам. Например, я узнал, что этот профессор Герман Джадсон – весьма недопонятый человек. О, да! Юристы неправильно понимали его много раз. Сначала они не поняли его и поместили в тюрьму за обман легковерных женщин во время трюков с гаданиями. Потом он попал в крепость за попытку овладеть наследством одной умершей леди, тогда как оно по праву должно было перейти к настоящим наследникам…

– Ну, и что из того? – проворчал я. – Это не наше дело. Мы же не комитет по нравам мастеров танцев?

– Да? – ответил он. – Я не совсем уверен в этом, друг мой. Боюсь, мы неверно поняли этого профессора Джадсона. Еще кое-что я узнал от молодой особы с ирландским носом в греческом костюме. Этот профессор основал школу танца и язычества, куда могут поступить только одинокие богатые молодые женщины, не имеющие ни родителей, ни родственников. Никто не оспорит у него наследства. Что вы скажете об этом, hein?

– Я полагаю, он заработает больше денег, чем дали ему мы, – ответил я.

– Несомненно, – согласился он, – намного больше. Также я узнал, что monsieur le professeur[110] требует от постоянных учеников завещаний, по которым большая часть их наследства отходит школе.

– Ладно, – продолжил я беседу, понимая, что мне не заснуть, пока он не успокоится, – что из того? Человек может быть искренним эстетом, проповедником культа прекрасного – и он нуждается в деньгах для осуществления своих идеалов.

– Совершенно верно, – согласился он, кивая, как китайский болванчик. – Но послушайте, друг мой Троубридж: в то время как мы прогуливались под звездами, я, пользуясь случаем, взял руку молодой особы…

– Вы старый распутник! – прервал его я, усмехаясь.

Но он только нетерпеливо фыркнул:

– Это была уловка, чтобы ощупать ее пульс. Parbleu, ее сердце стучало как moteur![111] Никаких моих эмоций – я и не думал об этом! Я действительно говорил с нею как отец или дядя, ну… возможно, скорее как кузен… Но ее сердце билось ненормально быстро. При наличии стетоскопа, я, возможно, сказал бы больше – но, держу пари на сто долларов! – она больна хроническим миокардитом, и этот диагноз серьезен, друг мой! Только подумайте, что могло произойти, если бы девушка с дефектом сердца увидела лицо великого бога Пана, всматривающегося в нее из листвы? Помните, друг мой, эти дети верят в старых божеств.

– Черт побери! – я сидел, напряженно слушая. – Вы подозреваете… вы имеете в виду…

– Пока, друг мой, я еще ничего не имею в виду, – размеренно ответил он. – Но не повредит, если мы будем спать, подобно кошкам: с открытым глазом и чуткими ушами… Кто знает, – добавил он задумчиво, – что можно увидеть в доме, где поклоняются песнями и танцами мертвым богам?

Мраморный пол – не лучшая замена кровати, даже когда спящий совершенно изнурен дневными прогулками. Образы гибких, классически драпированных девушек, чередовались с видениями усмехающихся козлоногих сатиров. Я ворочался на мраморном ложе, пока мои сны не были прерваны звуками дьявольского сардонического смеха, похожего на блеяние козла. Я мгновенно вскочил: женский предсмертный крик пронзил тишину раннего утра, и десять фигур в классической драпировке возникли в зале.

Факелы продолжали гореть. Девушки в наспех накинутых одеждах столпились в испуге вокруг освещенной урны. Снаружи среди крон вечнозеленых растений эхом метался жуткий крик.

– Профессор, профессор! – кричала одна из девушек, воздевая руки вверх. – Профессор, где вы? Пропала Хлоя, профессор!

– А, что вы сказали? – заинтересовался де Гранден. – Что это? Одна из вас? И профессор тоже? Parbleu! Я разберусь! Успокойте девушек, друг мой Троубридж. Я, Жюль де Гранден, найду пропавшую, пусть мне придется заключить договор хоть с дьяволом, хоть с богом!

– Подождите минутку, – попросил я. – Сейчас наверняка появится профессор. Вам не стоит туда ходить: у вас нет оружия.

– Ха, у меня нет? – иронично ответил он, вытаскивая пистолет вороненой стали из кармана жакета. – Троубридж, друг мой! Слишком много людей сомнительной репутации желают смерти Жюля де Грандена! Я должен быть всегда настороже. Итак, я иду расследовать это дело.

– Не беспокойтесь, сэр, – раздался маслянистый голос профессора Джадсона из конца зала, и сам профессор на коротеньких ножках прошествовал к алтарю. – Уверяю вас, все в порядке. Дети мои, – повернулся он к испуганным девушкам. – Хлоя была напугана присутствием Пана. Верно, что великий бог всех проявлений Природы всегда рядом с нами, особенно в темноте безлунной ночи, но не надо бояться этого. С Хлоей скоро все будет в порядке. А мы сейчас успокоим Пана молитвой и жертвой. Фетиса, принеси сюда козла! – он обратил свои глубоко посаженные глазки на молодую девушку, встретившуюся нам в самом начале, и повелительно взмахнул пухлой рукой.

Девушка побледнела, но с покорным поклоном поспешила из залы и через мгновение возвратилась с молодым черным козленком, длинным, острым ножом мясника и большим блюдом.

Она подвела животное к алтарю, где стоял профессор, вручила ему жертвенный нож и склонилась перед ним, держа блюдо под головой испуганного козленка и готовясь принять кровь из горла жертвы.

И тут словно пелена безумия внезапно проникла в залу. Только один миг девушки, затаив дыхание, взирали на своего наставника и его помощницу со страхом и отвращением. Их женские инстинкты восставали против мысли о теплой текущей крови. И вдруг их пронзила животная дрожь: они, одна за другой, словно камни под их пятками были докрасна раскалены, начали подпрыгивать, прихлопывать руками над головами, судорожно извиваться, подметая распущенными волосами пол, вновь подпрыгивать, дико вращая глазами. С воплем маньячки одна из них разорвала на себе одежды, обнажив грудь; другая изодрала тунику в клочья, прыгала и приседала в чувственном танце, имея на бедрах только полоски изодранного полотна.

Безумие питалось безумием, танец становился все более диким и развратным. И все это время продолжалось пение пронзительного истеричного хора:

Мы на тебя взираем,

Пан, Пан, эвое, Пан!

В экстазе мы умираем,

Пан, эван-эвое, Пан!

И ты на нас посмотри!

Благостью нас надели!

Пан, Пан, эвое, Пан!

Пан, Пан, эвое, Пан!

Настойчиво повторяемое в маниакальном экстазе имя «Пан» билось в воздухе в ритме тамтама. Этот кричащий рефрен, казалось, уловил ритм моего сердцебиения. Я, как наркоман, зависимый от своего препарата, поймал себя на том, что желаю участвовать в сумасшедшем танце, сорвать обременительные одежды со своего тела, прыгать и кричать.

Профессор взял поудобнее козленка, поддерживая его голову над блюдом. Девушка, оставаясь на коленях, дергалась в ритме языческого гимна.

– О, Пан, великий козлиный бог, персонификация всех сил Природы, бессмертный символ экстаза страсти! Тебе мы приносим нашу жертву! Тебе мы проливаем кровь нашей жертвы! – возопил профессор. В его глазах отражалось мерцание огня факелов и алтаря. – Воззрите! Агнец нашего искупления…

– Zut! Достаточно этого! Cordieu, это перебор! – разъяренный голос де Грандена прорубил эту вакханалию как звук сирены среди уличного движения. – Опустите вашу руку, проклятую небесами, или, клянусь главой святого Дениса, ваши мозги окажутся вон на том блюде! – Его тяжелый пистолет уставился в лысину профессора. Перепуганный человечек оставил стреноженного козленка.

– Быстро в комнаты, мои маленькие, – скомандовал де Гранден, переводя свои сверкающие глаза с одной дрожащей девушки на другую. – Не обманывайтесь, бога не дразнят.

Он посмотрел с негодованием на профессора.

– Общение со злом не идет на пользу воспитания – parbleu, мсье, я сейчас обращаюсь к вам, и ни к кому более… А вы, мадемуазель, – кивнул он стоящей на коленях девушке, – положите это блюдо и никогда не участвуйте в кровавых жертвах. Делайте, как я сказал. Сейчас я, Жюль де Гранден, командую здесь!

А теперь, мсье le professeur, – он убедительно взмахнул пистолетом, – следуйте за мной! Мы проверим территорию. И если обнаружим вашего великого бога Пана, я прострелю дурные глаза его отвратительной башки. Ежели мы не найдем его… morbleu, для вас будет чертовски лучше, если мы его найдем!

– Выпирайтесь из моего дома! – мантия профессора культуры упала с плеч Джадсона, обнажив грубую холстину. – Чертов французишка, впендюрившийся в храм…

– Мягче, мсье, мягче. Не забывайте – здесь дамы, – попросил де Гранден, перемещаясь к входу. – Вы пойдете со мной, или я должен избавиться от вас прежде, чем вы убежите? Или мне прострелить одну из ваших толстых ляжек?

Профессор Джадсон оставил алтарь Пана и сопроводил де Грандена в ночь. Я не знаю, что происходило под звездами, но вскоре француз возвратился с молодой женщиной на руках. Профессора с ними не было.

– Быстрей, друг мой Троубридж, – скомандовал он, уложив девушку на пол. – Дайте ей немного вина, оставшегося от нашего ужина. Думаю, это поможет бедняжке. Тем временем… – он обвел жестким немигающим пристальным взглядом круг девушек, – молодые особы пусть обретут предметы одежды, более подобающие их возрасту и этому времени суток, и приготовятся покинуть этот адский дом утром. Мы с доктором Троубриджем останемся здесь и завтра уведомим полицию о том, что это место будет закрыто навсегда.

Вывести девушку из обморока было достаточно сложно, но терпение и труд Жюля де Грандена наконец были вознаграждены.

– О… о… я видела Пана… Пан смотрел на меня из листвы! – рыдал в истерике бедный ребенок, едва открыв глаза.

– Non, non, ma chère, – уверял ее де Гранден. – Это была просто маска из папье-маше, которую один одиозный человек поместил в ветви кустарника, чтобы испугать вас. Посмотрите сами, я принесу его вам! Вы можете трогать его сколько угодно – ничего страшного!

Он бросился к дверному проему храма и вскоре возвратился с отвратительной маской узкого искривленного лица с усмехающимся ртом, протянутым от уха до уха, с короткими изогнутыми рожками и косыми глазами, блестящими в жестокой злобе.

– Вот и весь ужас, – воскликнул он, бросив маску на пол и давя ее ногами. – Посмотрите, моя нога не более могущественная, чем все языческие боги!

Девушка слабо улыбнулась и кивнула.

Де Гранден отсутствовал до восхода солнца и возвратился в девять часов в сопровождении нескольких автомобилей, заказанных в гараже рядом с придорожной закусочной в нескольких милях от нашего обиталища.

– Запомните, мадемуазель, – наставлял он бывших учениц школы неоязычества вдалеке от портика храма, – все бумаги и завещания должны быть аннулированы незамедлительно. У него имеются копии завещаний, но любое новое завещание отменяет предыдущее. Оставьте свои деньги основанной вокальной школе кошек Томаса, или гимназии для обучения прыжкам лягушек. Но я прошу вас, не завещайте их храму ложных богов!

– Ну, теперь можно ехать? – нетерпеливо спросил водитель нашего автомобиля.

– Еще минутку, ваше превосходительство, – ответил де Гранден, торопясь затащить меня в дом. – Ждите меня, друг мой Троубридж, – он похлопал меня по плечу. – Мне кое-что еще предстоит сделать. Куда вы приказали направиться шоферу?

Я ответил – к железнодорожной станции.

Вскоре он вернулся. Его немигающие кошачьи глаза смеялись.

– Pardieu, друг мой, – хихикнул он, – я нашел чемодан с одеждой в комнате профессора Джадсона и сжег его. Черт побери, вчера я выгнал его в том самом греческом костюме. Возвратившись, он найдет только тлеющие угольки своей современной одежды! Интересно, какое впечатление он произведет в одеждах мсье Нерона? Ля-ля, он сможет сниматься в фильмах и неплохо зарабатывать!

Ухмыляющаяся мумия

– Это вы, де Гранден? – крикнул я, услышав за дверью звук быстрых шагов по полированному паркету гостиной.

– Нет! – раздался сердитый голос, и мой друг, профессор Фрэнк Баттербо, вошел в мой кабинет.

– Прости за то, что вхожу, Троубридж, – сказал он в оправдание, – но я слишком возмущен, чтобы сейчас извиняться за неудобство. Посмотри на это! Посмотри на эту чертову мерзость… – он замолчал, захлебнувшись от гнева, и дал бумаге еще одну враждебную характеристику. – На эту непотребную, законченную…

– Что это? – спросил я, направляясь к оскорбительному документу.

– Что это?! – повторил он. – Это оскорбление, грубое оскорбление, вот что это такое. Послушай это…

Выхватив широкий черный шнурок, висящий на шее, он достал из кармана своего белого жилета золотое-из-панциря-черепахи-пенсне, водрузил на свой огромный нос и, рубя слова, прочел голосом, скрипящим от негодования:

Д-ру Фрэнку Баттербо,

Бичз, Харрисонвилль, Нью-Джерси.

Уважаемый доктор Баттербо,

Надгробный камень, который вы заказали для вашего участка на кладбище Роздейл, был подготовлен в соответствии с вашими указаниями и теперь готов к доставке.

Мы будем признательны, если вы сообщите, когда вы встретитесь с нашим представителем на кладбище и укажете место для размещения памятника.

В соответствии с вашим заказом на камне начертано:

Доктор ФРЭНСИС БАТТЕРБО

23 августа 1852 – 18 октября 1926

Cave Iram Deorum[112].

Искренне ваше,

АГЕНТСТВО

«ИЗГОТОВЛЕНИЕ ПАМЯТНИКОВ ЭЛГРЕЙСА»

– Ну… – начал было я, но он прервал меня.

– Ну, к черту! – прохрипел он. – Это не «ну». Я получил эту записку с сегодняшней послеобеденной почтой и приехал в город как ошпаренный, чтобы послать сотрудников Элгрейса кипеть в аду за присылку такой белиберды. Обнаружил, что они заперли фирму на весь день. А Джон Элгрейс по телефону у себя дома в ответ на головомойку, что я ему устроил, нагло и желчно заявил, что он действовал по моему распоряжению. По моему распоряжению, представляешь? Заявил, что я дал письменное разрешение на подготовку памятника для моего фамильного участка на кладбище и…

– И он? – недоверчиво сказал я. – Ты имеешь в виду, что это письмо про надгробие – единственное, что у тебя есть?

– Дым и пепел, да! – заорал профессор. – Думаешь, я не помню, заказывал ли я надгробный камень для своей собственной могилы? И приказал ли выбить собственное имя? И выбить трижды чертовскую сегодняшнюю дату? Сегодня восемнадцатое октября, если ты позабыл. И почему, во имя пылающего ада, я должен иметь на моей надгробной плите такую глупость, как Cave Iram Deorum, даже если бы мне ударило в голову, и я приказал бы это сделать?

– Подожди, профессор, – попросил я. – Я немного подзабыл латынь. Cave Iram Deorum… давай посмотрим, что это значит…

– Это означает «Остерегайтесь гнева богов», если тебе угодно, – отвечал он, – но это не имеет значения. А вот что я хотел бы узнать: что за дьявол осмелился заказать надгробие с моим именем…

– Pardonnez-moi, мсье, возможно, кто-то делает la mauvasse plaisanterie[113] – как вы это говорите? – розыгрыш? – Жюль де Гранден, весьма галантный, в безупречной вечерней одежде, с белой гарденией в лацкане и тонкой тростью из эбенового дерева в руке, улыбался нам из дверного проема.

– Троубридж, mon cher, – обратился он ко мне, – я позволил себе войти без стука, чтобы спасти милейшую Нору от неприятности отпирания дверей, и я не мог сбежать, услышав о чрезвычайном положении этого джентльмена. Вы не расскажете мне больше, мсье?

Он посмотрел на профессора своими круглыми, по-детски распахнутыми голубыми глазами.

– Больше, больше? – рявкнул профессор Баттербо. – Это все, что есть, большего нет. Какой-то дурак с извращенным чувством юмора подделал мое имя под заказом на надгробную плиту. Клянусь Сетом[114] и Ариманом[115], пусть меня повесят, если служащие Элгрейса получат хоть ржавый цент от меня! Пусть они узнают, кто это заказал и поручил ему!

– Простите, сударь, я слышу, что вы говорите о злобных божествах Египта и Персии. Это то, что вы…

– О, извините меня, – вмешался я, опасаясь обвинений в неучтивости. – Профессор Баттербо, это – доктор Жюль де Гранден из Парижского университета. Доктор де Гранден, это – профессор Фрэнк Баттербо, который возглавлял…

– Parbleu, да! – прервал меня де Гранден, поспешно пересек комнату и схватил обеими руками руку Баттербо. – Нет необходимости в дальнейшем представлении, друг мой Троубридж. Кто не слышал об этом несравненном savant, втором археологе после великого Буссара? Это очень большая честь для меня, мсье.

Профессор Баттербо немного смущенно улыбнулся восторженным приветствиям француза, нервно схватил письмо от изготовителей памятников и очки, затем потянулся к шляпе и перчаткам.

– Должен быть мотив! – рявкнул он странно и бессвязно. – Надо вернуться домой, пока Элис не устроила мне разгон. «Придерживайся времени обеда», знаете ли. Рад вас встретить, – он как-то неуверенно протянул руку де Грандену, – очень рад. Надеюсь, Троубридж, вы сможете прийти ко мне завтра. Я получил необычную мумию, которую собираюсь разворачивать сегодня вечером. Хорошо, если будут медики, когда я распакую тело.

– О! – согласился де Гранден, размахивая сигаретой. – Значит, эта мумия особая?

– Готов поспорить, – заговорил Баттербо по-свойски. – Не верьте, что в стране есть другая. Я видел только одну, похожую на Ра-Нефета, в Британском музее, знаете ли. Она не имеет погребальной статуэтки, только лен и битум, сформованный в соответствии с контурами тела. Словно сам дьявол сейчас вышел из Египта. Арабы объявляли забастовку полдюжины раз, пока мы копали, египетское правительство пыталось захватить тело, и, ко всему прочему, банда фанатичных молодых коптов[116] присылала мне черные письма, угрожая всевозможными расправами, если я не верну мумию в ее гробницу. Ха, религия стоит своего веса золота в экипаже, запряженном дьяволом!

– Но, мсье профессор, – воскликнул де Гранден, и его миниатюрные пшеничные усы ощетинились от волнения, – письмо, заявка на надгробие, может иметь к этому какое-то отношение.

– Не может, – усмехнулся Баттербо. – Египет – через полмира отсюда, и шансов встретиться с этими парнями в нашем городе не больше, чем быть укушенным крокодилом. Но, – его губы упрямо сжались, и слабый румянец усилил загорелый оттенок его лица, – даже если бы все египетские тайные общества от Гизе до Бени-Хассана расположились лагерем на моей лужайке, я стал бы разворачивать эту мумию сегодня вечером. Да, шовинисты, надобно закончить работу независимо от вашего улюлюканья!

Он сердито посмотрел на нас, как будто ожидал, что мы будем протестовать, нахлобучил свою позерскую шляпу на уши, жестко ударил по бедру шоферскими перчатками и вышел из кабинета с очень прямой спиной, как будто шомпол был всунут за воротник его норфолкской куртки.

– Случилось страшное!

– Э-э, что такое? – глупо пробормотал я в трубку моего прикроватного телефона, все еще слишком погруженный в сон, чтобы понять, что за послание идет по проводам.

– Это Элис Баттербо, доктор Троубридж, – повторил трепещущий голос. – Элис Баттербо, племянница профессора Баттербо. Случилось ужасное! Дядя Фрэнк мертв!

– Мертв? – повторил я, опуская ноги на пол. – Как же так? Этим вечером он приходил ко мне домой и…

– Да, я знаю, – прервала она. – Он сказал, что приходил показать вам таинственное письмо, которое он получил от компании Элгрейса. Тогда он был достаточно здоров. Доктор, но… но… думаю, он был убит! Не могли бы вы приехать?

– Конечно.

Пообещав это, я повесил трубку и втиснулся в одежду.

– Де Гранден, – позвал я, открывая дверь по дороге в ванную, чтобы смыть тягучий сон с глаз холодной струей, – де Гранден, профессор Баттербо убит, как думает его племянница.

– Mille tonneres! – француз выскочил из своей кровати, как черт из табакерки выщелкивает из-под крышки. – Половинка одной маленькой минуты, друг мой Троубридж!

Шелковая пижама была сорвана с его тонкого белого тела, и он яростно боролся с белым костюмом.

– Подождите, пока я приложу воду к моему лицу, щетку к моим волосам, воск к моим усам, nom d’un cochon! Где этот воск?

Одетый в носки, брюки и сапоги, он, как и сказал, уже стоял перед умывальником с туалетной губкой, сочащейся холодной водой, в одной руке, и с полотенцем – в другой.

– Летите, друг мой, спешите к телефону и поведайте доброму сержанту Костелло, что произошло, – велел он. – Мне бы хотелось, чтобы он встретил нас в доме профессора. Pardieu, если какой-то негодяй забрал жизнь такого великого ученого, я, Жюль де Гранден, выслежу его и предам его правосудию – пусть он укрылся хоть под престолом сатаны!

Десять минут спустя мы яростно мчались к заходящей луне по гладкой щебеночной дороге, которая вела к Бичз.

Ее симпатичные желтые волосы находились в привлекательном беспорядке, светло-лиловое неглиже с орхидеями было накинуто на прозрачную ночную рубашку, сатиновые шлепанцы на французском каблуке того же цвета обрамляли стройные белые ножки. Такой встретила нас Элис Баттербо в большой гостиной Бичз, поддерживаемая под локоть очень напуганным и молчащим дворецким.

– О, доктор Троубридж, – всхлипнула она, схватив мою руку обеими руками. – Я так рада, что вы здесь! Я… – Она быстро запахнула неглиже на прозрачной ночной рубашке, когда узнала о присутствии де Грандена.

– Это доктор Жюль де Гранден, моя дорогая, – сказал я. – Он является членом факультета Парижского университета и некоторое время живет у меня. Он будет очень полезен, если поймет, что ваш дядя встретился с нечестной игрой.

– Здравствуйте, доктор де Гранден, – приветствовала его Элис, протягивая руку. – Я уверена, что вы сможете помочь нам в наших бедах.

– Мадемуазель, – де Гранден склонил свою гладкую светлую голову и прижал губы к ее пальцам, – commandez-moi: j’suis prêt[117]. А теперь, – флер галантности упал с него, как плащ, когда он выпрямил плечи, – будьте так любезны, введите нас на сцену и расскажите обо всем.

– Я собиралась лечь, – начала девушка, направляясь к библиотеке дяди. – Дядя Фрэнк был ужасно возбужден весь день после того, как получил это письмо, и когда вернулся из Харрисонвилля, все еще кипел. Я едва смогла заставить его пообедать. Как только обед закончился, он отправился в библиотеку, где находилось последнее его приобретение в коллекции мумий, и сказал, что собирается ее распаковывать.

Я легла спать около половины одиннадцатого и попрощалась с ним через библиотечную дверь, когда проходила мимо. Я заснула почти сразу, но что-то – я не знаю, что, но уверена, что это был не шум, – разбудило меня вскоре после двух. Я лежала почти до трех, пытаясь заснуть, затем решила пойти в ванную комнату за таблеткой бромида. Когда я проходила по коридору, я заметила свет, бьющий из библиотеки в нижний зал, поэтому я поняла, что дверь открыта.

Дядя никогда не оставлял дверь открытой, когда работал, потому что не терпел, чтобы слуги подсматривали. А они стояли в коридоре и смотрели, думая, что он что-то делает со своими мумиями, – это, казалось, завораживало их. Зная привычки дяди, я подумала, что он лег спать, не погасив свет, и пошла вниз, чтобы выключить его. Когда я пришла сюда, обнаружила…

Она остановилась, опустив глаза, рядом с дверью и призвала жестом следовать за ней.

Профессор Баттербо лежал на спине, глядя незрячими мертвыми глазами на светящиеся шары электрической люстры, его тело было прямым и окоченевшим, ноги вытянуты, руки лежали по бокам, как будто он отступил назад с вертикального положения и остался неподвижным с момента падения. Несмотря на посмертную вялость черт, его лицо сохраняло то выражение, которое должно было носить в последние мгновения жизни. Мне показалось, что он выглядел скорее удивленным, чем испуганным или сердитым.

Нигде не было признаков какой-либо борьбы. Разве что бумаги на большом столе с плоской столешницей находились в некотором беспорядке. Единственным свидетелем, подтверждающим трагедию, были неподвижные останки того, кто был одним из самых выдающихся египтологов в мире около четырех часов назад.

– Прошу пардону, мисс Элис, – бледный слуга в брюках и пальто поверх ночной одежды, подошел к племяннице профессора. – Там жентльмен из полицейского отдела, сержант Костелло.

– Полиция! – белое лицо девушки побледнело. – Ч-что здесь делает полиция? Кто им сказал?

– Я… я не знаю, мисс, – пробормотал слуга.

– Я уведомил доброго сержанта, мадемуазель, – объявил де Гранден, осматривающий тело профессора. – Немедленно направьте его сюда.

Отдав распоряжение дворецкому, он быстро подошел к двери, чтобы поприветствовать большого рыжего ирландца.

– Holà, друг мой, – поздоровался он, когда детектив пересек зал, – у нас здесь плохое дело, которое нужно расследовать. Кто-то из злодеев ударил вашего знаменитого земляка со спины и…

– Хм, из-за спины, да? – ответил Костелло, в раздумье глядя на лежащее тело Баттербо. – И как вы делать такое, дохтур де Гранден? Кажется, у него нет никаких признаков насилия на теле, и порядочный жантльмен умер от естественных причин. Апоплексия была, похоже. Он был старомодным стариком, успокой Господь его душу!

– Да, апоплексия, – согласился де Гранден с безрадостной улыбкой. – Поскольку апоплексия – это общее название для состояния, которое более определенно называется мозговым кровоизлиянием. Вот причина этой апоплексии, друг мой.

Наклонясь, он поднял голову профессора, указывая на затылочную область. Напротив гладко окрашенных светло-серых волос мертвого на турецком ковре обнаружилось очень маленькое пятно крови, едва превышающее двадцатипятицентовик. Сдвинув волосы, де Гранден показал небольшую гладкую рану размером в графитный карандаш, и в ней немного беловатого вещества по краям.

– Пистолет? – Костелло наклонился, чтобы рассмотреть рану.

– Я так не думаю, – ответил француз. – Если бы это был выстрел из пистолета с близкого расстояния или винтовки издалека, пуля, вероятно, вышла бы из головы, но здесь только одна рана. Если бы использовалось огнестрельное оружие малой мощности, неспособное пробить голову, кость бы разбилась в точке входа, но здесь у нас чистая рана. Нет, друг мой, она является результатом воздействия какого-то ручного оружия. Кроме того, в доме находилась мадемуазель Баттербо, а также слуги, – но никто не припоминает, чтобы слышал выстрел.

– Мадемуазель, – промолвил он, изучая тело, – вы упомянули, что ваш дядя сегодня вечером разворачивал определенную мумию. Где эта мумия, скажите?

– Я… я не знаю, – замешкалась девушка. – Я думала, она здесь, но…

– Но это не так, – сухо продолжил де Гранден. – Пойдемте, mes amis, поищем этот пропавший труп. Бывают случаи, когда мертвые могут рассказать больше, чем живые.

Мы пересекли библиотеку, миновали пару тяжелых парчовых занавесей и вошли в маленькую комнату, отделанную гладкой штукатуркой. Единственной мебелью здесь были витрины с небольшими египетскими экспонатами и ряд мумий, стоящих, словно на страже, против дальней стены.

– Свята матэр! – воскликнул Костелло. Его родной язык прорезался через приобретенный американский, когда он указал рукой на одну из мумий со святым крестом.

Центральная фигура в ряду стояла несколько выше, чем ее сотоварищи, и, в отличие от других, не была скрыта от взглядов саркофагом, поскольку крышка упала на пол, раскрыв перед нами мумию. Тело было почти полностью обмотано повязками, лицо, руки и ступни были освобождены, так что, если бы она была бы живым человеком, а не трупом, полотна, лежащие рядом, не препятствовали бы ни ходьбе, ни использованию оружия. Это я увидел с первого взгляда, но причина крика Костелло была непонятной, пока я не посмотрел во второй раз. И я добавил свой изумленный вздох к восклицанию большого ирландца: потому что в правой руке мертвого существа был прочно зажат жезл из полированного дерева, с опрокинутой головой ястреба, выполненный в металле, с птичьим клювом длиной около трех дюймов, изогнутым и острым, как крючковатые иглы, используемые обивщиками для шитья тяжелых тканей. На металлическом наконечнике клюва был едва заметный мазок крови, и капля ужасной жидкости упала на пол, образовав крошечное темно-красное пятно на высушенных ногах мумии.

И на лице мумии, искаженном бальзамирующим процессом в какую-то сардоническую усмешку, было еще одно красноватое пятно – будто мертвая тварь припадала губами к ране, нанесенной инструментом, сжатым в ее мертвой руке.

– Pardieu, друг мой Троубридж, мне кажется, нам не нужно больше искать оружия, которое отняло жизнь у мсье Баттербо, – прокомментировал де Гранден, нервно покручивая кончик уса.

– Разве этот мумий прохфессора может работать? – спросил Костелло, обращаясь к дворецкому, который следовал за нами до двери комнаты с образцами.

– О, мой Гсподь! – со вздохом воскликнул слуга, когда увидел вооруженный и ухмыляющийся труп, со слегка сдвинутой вперед мумифицированной ногой, будто тот собирался войти в комнату в поисках новых жертв.

– Не кричать! – приказал Костелло. – Ответь мне на вопрос. Когда этот мумий был развернут прохфессором Баттербо, что тогда произошло?

– Я не знаю, сор, – дрогнул слуга. – Я никогда не видел его раньше, и не хочу видеть снова. Но я думаю, что это должен быть тот, о котором говорил доктор Баттербо, потому что там есть пять мумий, и сегодня утром, когда я вошел, чтобы открыть жалюзи, у стены стояло только четыре, а один лежал на полу у дверей.

– Гм, предположим, это тот, – ответил Костелло. – Иди на улицу и позови других слуг. Скажи им, что я хочу допросить их, но не говори о том, что видел.

Де Гранден быстро подошел к ухмыляющейся мумии и осмотрел остроконечный инструмент в руке.

– Très bien, – пробормотал он про себя, бросив на реликвию окончательный оценочный взгляд.

– Разве вы не собираетесь осмотреть и другие мумии? – спросил я, когда он повернулся, чтобы уйти.

– Только не я, – сказал он. – Пусть сержант Костелло занимается ими. У меня есть другие вопросы, имеющие большее значение для расследования. Пойдемте, посмотрим на слуг.

Повариха, большая и очень напуганная негритянка, крошечный и тоже очень напуганный цветной мальчик, который ухаживал за садом и работал как шофер, две белые служанки, обе благополучно прошедшие расцвет молодости, и дворецкий составляли домашний персонал Бичз. Костелло построил их в ряд и начал серию вопросов, но де Гранден, взглянув на толпу, подошел к сержанту и извинился, сказав, что мы поговорим об этом деле следующим утром.

– Спасибо, сор, – отвечал Костелло. – Я вам так любезно благодарен за то, что вы дали мне посмотреть на это первым, пока газетные парниши всё не испортили. Завтра я приеду к вам домой, и мы вместе рассмотрим все доказательства, вот так.

– Très excellent[118], – согласился де Гранден. – Спокойной ночи, сержант. Я не уверен, но думаю, что вскоре мы сможем посадить этих убийц под замок и ключ вашей неприступной тюрьмы.

– Убийц? – повторил Костелло. – Вы думать, их больше чем один, сор?

– Parbleu, да. Я это знаю, – ответил де Гранден. – Спокойной ночи, mon vieux.

– Ну, дохтур де Гранден, – объявил сержант Костелло, когда вошел в мой офис на следующий день, – мы дошли до всего, чо только возможно.

– Ах, – де Гранден приятно улыбнулся и отправил ему коробку сигар через стол, – и что же вы обнаружили, cher сержант?

– Ну, сор, – мрачно усмехнулся ирландец, – я точно не могу сказать, что мы узнали много. Например, мы обнаружили, что кто-то подделал подпись прохфессора Баттербо в письме к памятникам Элгрейса. Сегодня мы поставили его под объектив в штаб-квартире, и вы можете увидеть, что его подпись фальшива, как при дневном свете.

– Хорошо, – поощрил его де Гранден. – И у вас есть какая-то теория про то, кто подделал это письмо или кто убил профессора?

– Нет, у нас нет, – признал детектив. – Между вами и мной, сор, мисс Элис может знать больше о деле, чем она говорит. Я бы не сказал, что она была очень рада видеть меня, когда я пришел вчера ночью, и… ну, она не была слишком полезна. Сегодня утром, когда я собирался допросить слуг снова, чтобы посмотреть, не будет ли расхождений между их рассказами с тем, что они грили прошлой ночью, и что они могли бы сказать на этот раз, она взлетает и грит. Грит она: «Офицер, – она грит, – вы это уже делали раньше, – грит она, – и у меня не будет верных слуг, – грит она, – если вы спросите их каждые несколько часов, что один из них убил моего дядю. Итак, я поднимаюсь и грю: «Хорошо, мисс. Я не думаю, что вы сомневаетесь в том, кто убил его?» А она грит: «Конечно, нет! Просто так. И это было так, сор». Итак, если я не ошибаюсь, дохтур де Гранден и дохтур Троубридж, мисс Баттербо является дамой высшего общества, и я не собираюсь делать мудрые мнения о том, что она виновата, или даже имеет виновные знания, но…

Резкое стаккато телефона прервало его заявление.

– Алло, – осторожно сказал я, подняв трубку.

– Сержант Костелло! Я хочу поговорить с сержантом Костелло, – потребовал возбужденный голос. – Это говорит Шульц.

– Хорошо, – ответил я, передавая трубку сержанту.

– Алло! – прорычал Костелло. – Да, Шульц, это Костелло, что такое? Когда? О, так оно и есть, не так ли? Да, вы ставите свою сладкую жизнь на кон, я скоро буду, и вам лучше всего заняться и приготовить сладкое свежее алиби, когда я буду там, парниша! Жантльмены, – обратился он к нам с потерянным лицом, – это был Шульц, полицейский, которого я оставил на дежурстве в Бичз. Он сказал мне, что мумия с маленькой киркой в руке исчезла из дома прямо перед его глазами.

– Tous les démons! – воскликнул де Гранден, поднимаясь со стула. – Я ожидал этого. Пойдемте, друзья мои! Давайте поспешим, давайте поторопимся, давайте полетим! Parbleu, но тропа, возможно, еще не остыла!

– Я совершал обход, как вы приказали мне, сэр, – объяснял патрульный Шульц сержанту Костелло. – Я прошел по дому и глянул на эту подозрительную мумию в маленькой комнате, увидел, что все в порядке, затем отправился в гараж. Джулиус, шофер, сказал мне, что уйдет с работы, как только будет проведено полицейское расследование, потому что он не сможет жить здесь после того, что случилось. И мне стало интересно, страдает ли он от мук совести, или еще что; поэтому я остановился, чтобы поговорить с ним и посмотреть, что он скажет. Я не мог быть на улице более пятнадцати минут, все подтвердят, и я вернулся обратно в дом. Но эта мумия исчезла, когда я вернулся.

– О, что случилось, случилось что? – саркастически ответил Костелло. – Я не думаю, что ты слышал крики о помощи во время того, как ее похищали или уничтожали, пока говорил с шофером, Шерлок Холмесин, да? Конечно, нет! Ты слишком занят, играя старого Короля Брэди, чтобы обратить внимание на свои прямые обязанности! А теперь, мой юный парниша, я скажу тебе кой-чо. Мы найдем эту мумию, найдем эту сладкую, как сказал бы дохтур де Гранден, – или полицейский номер шестьсот восемьдесят семь будет отдан в штаб-квартиру сегодня вечером, а?

Он повернулся на каблуках и пошел к дому, оставив удрученного молодого патрульного беспомощно глядеть ему вслед.

Мы собирались было последовать за ним, но наше внимание привлекло прибытие грузового «форда» по гравиевой дорожке. Молодой человек в белом фартуке и куртке выпрыгнул из машины и подошел к служебному входу с корзиной продуктов в руке.

– Извините за ожидание заказа, – сказал он кухарке, передавая ей корзину и бумагу для подписи. – Но двадцать минут назад случилось происшествие. Я выезжал с горы без проблем, когда большой туристический автомобиль выехал в переулок и столкнул меня в канаву. Если бы у меня не стояла нога на педали газа, и я не смог бы уклониться от него, я бы, скорее всего, был убит, а может быть, и бездельник с красивой девушкой в другой машине.

– И далеко отсюда это было? – спросил де Гранден, приближаясь к юноше с чарующей улыбкой.

– Ниже по дороге, – ответил тот, и ничто не могло помешать ему рассказать о его приключении. – Знаете, есть переулок, который отходит от края владения профессора Баттербо и выбегает к горе возле Твин Пайнс. На каждой стороне переулка растут высокие горные кустарники, и эти люди, кажется, выбросили сундук или что-то подобное, когда крадучись бежали вниз. А потом они уехали по главной дороге.

– Действительно? – де Гранден поднял сочувственные брови. – И ты заметил людей в этой машине? Их следует арестовать за такие действия.

– Я скажу, что заметил их, – решительно кивнул мальчик-бакалейщик. – Он был один из модников с лакированными черными волосами, а она была маленькой и смуглой, с большими глазами и симпатичная. Она держала на коленях сундук. В котором могла быть голова девушки или что-то вроде. Во всяком случае, он был покрыт тканью. Они даже не извинились, когда столкнули меня в кювет, и стремглав умчались по дороге к Морристауну.

Усики де Грандена подергивались от нетерпения, как усы кота-охотника у крысиной норы, но он спросил как бы невзначай:

– А ты заметил номер машины, которая чуть не убила тебя?

– Что-что? – переспросил тот настороженно.

– Ты заметил их номерной знак?

– Вы правы, – паренек достал записную книжку с коричневой бумагой, явно предназначенную для экстренных заказов от клиентов, и перелистал ее. – Да, вот он: «Y 453-677-5344», Нью-Джерси.

– Ах, моя прекрасная, моя несравненная капусточка! – де Гранден с большим трудом сдержал себя от целования белофартучного юноши. – Мой Наполеон среди épiciers[119], вот, я сделаю тебе реституцию из-за испуга, который эти злодеи устроили тебе!

Из кармана брюк он достал бумажник и извлек пятидолларовую купюру, которую вложил в руку мальчика.

– Возьми его, мой мудрый, – настоятельно потребовал он (совершенно неоправданно). – Возьми его и купи себе игрушку для кого-нибудь из твоих многочисленных возлюбленных. Pardieu, такая любезная молодежь может играть с дьяволом с помощью сердца, n’est-ce-pas? – Он запустил игривый палец в ребра удивленного мальчика.

– Конечно, – ответил тот, забирая купюру и довольно поспешно отступая. – Конечно, я вел себя как девчонка. Вы думаете, я бездельник?

– Nom d’un coq, совершенно иначе. Ты обладаешь глазом Аргуса[120] и прозорливостью Солона[121], мужественный храбрец, – сказал ему де Гранден. – Пойдемте, Троубридж, друг мой, полетим на всех парусах в переулок, указанный нам этим очаровательным мальчишкой. Давайте посмотрим, что мы там найдем!

Мы побежали по широкой лужайке к высоким бирючинам, которые отмечали край владений Баттербо, проскользнули через кустарник и медленно пошли по грунтовой дороге.

– Nom de Dieu, есть! – воскликнул француз, резко остановившись и указывая на мягкий песок под ногами. – Вот, друг мой Троубридж, место, куда подкатила машина, как описал юный Соломон, и развернулась. Также посмотрите, как две пары ног, одни, обутые в большие ботинки на плужной основе, другие – в тапочки с французскими каблуками, шли от этого автомобиля к изгороди, и – вот, вы видите это? – снова вернулись более широкими шагами и с более глубокими отпечатками на земле. Parbleu, друг мой, опустим наши носы в землю! Мы все поймем, наблюдая!

Проскользнув через изгородь, он побежал с максимальной скоростью в дом, вошел в одно из открытых французских окон и взволнованно позвал Костелло.

– Быстрее, mon vieux, – убеждал он сержанта, вышедшего навстречу. – Мы должны отложить операцию. Я хотел бы, чтобы вы передали по телефону тревогу во все города и деревни в направлении Морристауна, чтобы любой ценой задержать туристический автомобиль с номером «Y 453-677-5344», Нью-Джерси. Он должен быть остановлен, он должен быть задержан, он должен быть заторможен, пока я не приеду!

Костелло посмотрел на него с величайшим изумлением, но позвонил в штаб-квартиру и продиктовал сведения о требуемой машине.

– А теперь, дохтур де Гранден, сор, – прошептал он, – будьте так любезны, одолжите мне на время ваши руки, расспросите здесь слуг – я думаю, мы могли бы что-то выведать у них. Они начинают сдаваться.

– Ah, bah, – отвечал де Гранден. – Не тратьте дыхание на этих невинных, друг мой. Мы настигнем этих преступников, когда машина будет задержана. По правде говоря, они соответствовали описанию до мелочей.

– Описанию? – повторил сержант. – Какому описанию? Кто-то нагадал вам на бобах, сор?

– Ха, да, кто-то со мной молча поговорил, – отвечал де Гранден. – В библиотеке было по меньшей мере два человека с профессором Баттербо, когда он был убит. И у одного из них, по крайней мере, были прямые волосы, приглаженные каким-то гелем, более того, они были острижены примерно две недели назад. Другой человек, должно быть, был несколько ниже, чем профессор, и, должно быть, стоял перед ним, когда его ударили сзади…

Сержант Костелло мгновение смотрел на него в безмолвном изумлении, затем на его лице появилась широкая ухмылка. Он встал лицом к де Грандену с поднятым указательным пальцем, как взрослый, рассказывающий сказку сомневающемуся мальчику.

– И волк сказал маленькой Красной Шапочке: «Куда ты идешь, милое дитя», – начал он. – Я видел, как вы делали много вещей, которые можно принять за магию, если бы я не наблюдал их собственными глазами, дохтур де Гранден, – признался он. – Но когда вы входите в транс, например, начиная гадать, сколько людей присутствовало, когда профессор был убит, и как долго это было, и что один из них был подстрижен, я должен напомнить вам, что прошло много лет, как я верил в сказки, сор.

– Сказки, вы говорите? – добродушно отозвался де Гранден. – Parbleu, друг мой, разве вы не знаете, что самые невероятные рассказы о феях – самая трезвая логика по сравнению с, казалось бы, невозможными чудесами, которые наука творит каждый день? Nom d’un porc, сто лет назад людей вешали как магов за то, что они знали лишь одну десятую того, что Жюль де Гранден помнит эти двадцать лет! Побалуйте себя, cher сержант. Допросите слуг от всего сердца, но будьте готовы сопровождать меня в тот момент, когда найдется исчезнувшая машина, умоляю вас.

– Это департамент полиции Темплтона, дохтур де Гранден, – объявил Кастелло через три четверти часа, подняв телефонную трубку. – Будете разговаривать с ними? Конечно, у меня нет и призрака идеи, что именно вы хотите делать с молодым парнем и леди, которые ехали в той задержанной машине.

– Алло, алло! – прокричал де Гранден в телефон, выхватив трубку из рук сержанта. – Это говорит Жюль де Гранден, мсье le chef. Пассажиры этого автомобиля задержаны? Bien, вы меня радуете! Основание? Parbleu, я забыл, что требуется конкретное обвинение, чтобы держать людей под стражей в этой стране. Скажите мне, мсье, вы обыскали эту машину, нет?

Наступила пауза, в течение которой он нервно барабанил по телефонному столику кончиками тонких белых пальцев, и затем продолжил:

– Ах так? Très bien, я и сержант Костелло из полиции Харрисонвилля прилетим на крыльях ветра, чтобы освободить вас от ваших узников. Порука? Ну, конечно. Держите их, друг мой. Держите их под двойным замком, с жандармами у дверей и окон, и я, несомненно, разделю всю ответственность. Только, умоляю вас, держите их под стражей, пока мы не прибудем.

Он повернулся к нам, его маленькие голубые глаза сверкнули от волнения.

– Едем, едем, друзья мои! Давайте поспешим к этому командиру полиции Темплтона. У него есть птицы для нашей клетки!

Мы вскочили в машину и развернулись к Темплтону. Костелло сидел на заднем сиденье: черная сигара в угрюмом углу рта, выражение сомнения на лице. Де Гранден – рядом со мной, барабаня по кожаной обивке сиденья и взволнованно напевая.

– В чем дело, де Гранден? – спросил я, и, отвечая на его желание, надавил на газ и повел машину на несколько миль в час выше положенной скорости.

– Хотите поговорить? Поговорить? – отвечал он, поворачивая ко мне подергивающееся лицо. – Имейте терпение, друг мой. Сдержите свое любопытство всего на несколько минут. Сдержите свою любознательность только до тех пор, пока этот отвратительно медленный moteur доставит нас к шефу полиции Темплтона. Тогда – parbleu! – вы все узнаете. Да, par la barbe du prophète[122], вы и добрый Костелло узнаете все!

Он откинул голову и завел походную песню:

Elle rit, с’est tout l’mal qu’elle sait faire,

Madelon, Madelon, Madelon![123]

– Мы их заперли, – сказал нам начальник полиции Темплтона, когда я остановил мой тяжело дышащий автомобиль перед зданием муниципалитета небольшого городка. – Долго, как вы знаете, по закону я их задерживать не могу, поэтому в этом деле есть определенные проблемы. Конечно, мы нашли мумию в машине, – ответил он на жадный вопрос де Грандена, – но я не знаю никакого закона, запрещающего транспортировку мумии по улицам. Идите и поговорите с ними, пожалуйста. Но сделайте это быстро и помните: если будет какое-то заявление о незаконном аресте или что-то в этом роде, это ускорит ваши похороны.

– Parbleu, mosieur le Chef[124], – отвечал де Гранден с улыбкой, – пусть даже двойные похороны, с обрядом штата Нью-Джерси, если Жюль де Гранден ошибется!

Двое – молодой мужчина лет двадцати пяти или двадцати шести и молодая женщина примерно того же возраста, – сидели на полированных дубовых скамьях муниципального совета, который начальник полиции Темплтона превратил в импровизированное подземелье для заключенных. Мужчина был одет с весьма точным вниманием к деталям, что характеризовало его как иностранца. А женский модный костюм для путешествий более напоминал Rue de la Paix[125], чем искусство американских портних. Оба были темнокожими, с прозрачным оливковым южным цветом лица, черноглазыми, с патрицианскими чертами. И, несмотря на свою надменность, они были совершенно не в себе.

– Это возмутительно! – прорычал мужчина совершенно безупречным тоном, который доказывал более откровенно, чем ошибочная речь, что слова, которые он использовал, были не из его родного языка. – Это возмутительно, сэр. По какому праву вы держите нас здесь против нашей воли?

Де Гранден устремил на него пристальный взгляд, жесткий и бескомпромиссный, как остроконечный штык.

– А убийство уважаемого гражданина этой страны, мсье, – спросил он, – это что, например, не возмутительно?

– Что вы имеете в виду… – начал было мужчина, но француз быстро срезал его.

– Вы и ваша спутница вошли в дом профессора Фрэнсиса Баттербо прошлой ночью, или, что более вероятно, рано утром, – отвечал он. – И один из вас завязал с ним разговор, в то время как другой взял скипетр Исиды у запеленутой мумии и ударил им сзади. Не лгите мне, мой египетский друг. Ваш язык может быть фальшивым, – cordieu, разве вы не народ лжецов? – но волосы на ваших головах говорят правду. Parbleu, вы не думали, что ваша жертва выбросит руку вперед в момент убийства и добудет доказательства, которые затянут веревку правосудия на ваших шеях. Вы не предвидели, что я, Жюль де Гранден, буду под рукой, чтобы доставить вас к публичному палачу, hein?

Заключенные изумленно уставились на него в тишине.

– У вас нет доказательств того, что мы были рядом с домом Баттербо прошлой ночью, – сказал мужчина, придвигаясь к накрытому предмету, лежащему на одном из столов.

Де Гранден неприятно улыбнулся.

– Нет доказательств, вы говорите? – возразил он. – Pardieu, у меня есть все доказательства, необходимые для того, чтобы вы оба приняли позорную смерть. У меня есть… Троубридж, Костелло, остановите его!

Он бросился к заключенному, который обежал конец скамьи, резко потянулся к накрытому предмету, вытащил какую-то крошечную извивающуюся вещь и быстро прижал его к своему запястью.

– Слишком поздно, – заметил мужчина, протягивая руку женщине рядом с ним и опустившись на скамью рядом с накрытым предметом. – Доктор Жюль де Гранден, слишком поздно!

Молодая женщина долю секунды поколебалась, когда ее пальцы встретились с пальцами ее собеседника, а затем, расширив глаза, засунула руку в нагрудный разрез платья, резко выпрямилась, и, когда легкая дрожь пробежала сквозь ее тело, откинулась на скамейку рядом с мужчиной.

– Dieu et le diable! – неистово выругался де Гранден. – Вы провели меня! В сторону, друг мой Троубридж, в сторону, сержант, на полу – смерть!

Он оттолкнул меня, встал на цыпочки между кресел, метался, прыгал, топтался обеими ногами, жестоко давя что-то каблуками на полу. Потом из-под ботинка подобрал остроконечный, потрепанный конец какого-то маленького конического объекта.

– Пять тысяч лет жизни в смерти, и теперь в вечной смерти – под ногами Жюля де Грандена, – объявил он, отступая назад и показывая короткую черную тварь, едва толще, чем рыбацкий червь, и не длиннее, чем человеческая ладонь.

– Что случилось, сор? – спросил Костелло, глядя на все еще извивающуюся тварь.

– Я виню себя за то, что вовремя не распознал ее, cher сержант, – ответил тот. – Добрый святой Патрик прогнал ее и все ее семейство с родины около полутора тысяч лет назад.

Мне он добавил:

– Друг мой Троубридж, не совру, но это то, что осталось от змейки, что убила Клеопатру, не меньше. Чтобы отвадить разбойников от могил своих великих мертвецов, я слышал, египтяне иногда закладывали коматозные тела змей среди оберток их мумий. Я часто слышал такие рассказы, но никогда раньше не видел свидетельств их правды. Как жаба и лягушка, найденные в ископаемых скалах, змея имеет способность жить бесконечно в приостановленной жизни. Когда эти злоумышленники достали эту гадюку на воздух, она возродилась, и я не сомневаюсь, что они позволили ей жить на такой случай, как этот. Вы хотите больше доказательств? Разве их двойное самоубийство не является признанием вины?

Он вопросительно посмотрел на меня и Костелло, затем посмотрел на пленников, содрогающихся на скамейке рядом с накрытым предметом.

– Что это? – спросил Костелло, направляясь к месту, где сидели мужчина и женщина, и отдернул накидку с предмета рядом с ними.

– Пресвятой Иуда, это же мумий, – воскликнул он, обнажив сардонически ухмыляющиеся черты того, что мы видели в экспозиционной комнате профессора Баттербо в ночь его убийства.

– Ну, конечно, – ответил де Гранден, – что же еще! Разве я не догадался, когда молодой человек-бакалейщик рассказал нам о парочке в автомобиле? И разве я не просил вас послать сигнал тревоги для задержания той же машины? И не задавал ли я вопрос начальнику полиции этого города относительно присутствия мумии в машине, когда он сообщил мне, что задержал наших беглецов? Это так, ибо я, Жюль де Гранден, не ошибаюсь.

Он пристально посмотрел на пленников.

– Ваше время истекает, – объявил он. – Признаете ли вы вину сейчас, или я должен уверить вас, что я вырежу ваши сердца из ваших мертвых тел и скормлю их воронам? Помните, я медик, и моя просьба о том, чтобы мне позволили совершить вскрытие ваших тел, несомненно, будет удовлетворена. Вы признаетесь, или… – он красноречиво взмахнул рукой – жест, выражающий неприятные последствия.

Мужчина скривил тонкие губы в безрадостной усмешке.

– Вы всё узнаете, – отвечал он, – но мы должны быть уверены, что наш прах будет доставлен в Египет для захоронения, прежде чем я вам что-нибудь скажу.

Француз поднял руку.

– Вот моя гарантия, если вы все расскажете мне. Но я гарантирую, что вас расчленят в качестве объектов для анатомического исследования, если вы этого не сделаете, – пообещал он. – Давайте, начинайте. Время поджимает, а у вас есть, что рассказать. Поспешите.

– Неважно, кто мы такие, вы можете найти наши имена и местожительство в наших газетах, – начал заключенный. – Что касается нас, вы, возможно, слышали о том, что движение возрождает тайное поклонение старым богам Египта среди тех, кто прослеживает свою родословную от древних правителей земли?

Де Гранден коротко кивнул.

– Мы являемся членами этого движения, – продолжал человек, – мы, копты, обладаем кровью Рамзеса, могущественного правителя мира Тут-анх-амена и Ра-Нефера. Наша раса была старой и славной, когда Вавилон был болотом, а вы, франки, только голыми дикарями. Языческие греки и римляне, христиане-франки и мусульмане-арабы – все навалились на нас, навязывая свои религии, но наши сердца оставались верными богам, которым мы поклонялись во времена нашего величия. В течение долгих веков немногие из немногих почитали Осириса и Изиду, Гора и Ната, Анубиса и могущественного и великого Ра, отца богов и творца людей. Но только в последние годы, с ослаблением ненавистной власти мусульман, мы осмелились расширить нашу организацию. Сегодня у нас существует полная иерархия. Я – верный слуга Осириса, моя сестра – посвященная жрица Исиды.

Когда варвары из Европы и Америки разрыли гробницы наших великих мертвецов и украли их священные реликвии, они стали невыносимы для нас – как для французов и американцев было бы неприемлемо посягательство на гробницы Наполеона или Вашингтона. И в течение многих лет мы были вынуждены терпеть эти оскорбления в тишине. Этому разбойнику Баттербо, осквернившему гробницу Анх-ма-амена, – он указал на неподвижную ухмыляющуюся мумию на скамейке рядом с ним, – наше жречество вынесло смертный приговор, как и всем, кто в будущем ограбит наши захоронения. Англичанин Карнарвон умер по нашему приказу, другие грабители могил встречали смерть просто в пустыне от наших рук. Теперь вы знаете, почему Баттербо был казнен.

Мы дали вору честное предупреждение о наших намерениях, прежде чем он вывез украденное тело из Египта, но английская полиция – пусть Сет сожжет ее! – не допустила, чтобы мы привели наш приговор в исполнение, поэтому мы поехали за ним в Америку. Мы получили образец его подписи в Каире; было легко подделать его подпись для заказа его надгробной плиты.

Вчера вечером мы с сестрой ждали возле его дома, пока слуги не легли спать. Мы смотрели, как вор кощунствует над телом нашего святого мертвеца, видели, как он срывает с него священные пелены, и пока он все еще предавался своей омерзительной работе, мы вошли в открытое окно и прочли ему смертный приговор, вынесенный советом наших жрецов. Грабитель могил велел нам покинуть дом, угрожал арестом и напал было на меня, но моя сестра, которая стояла позади него, ударила его насмерть священным скипетром Исиды, который он достал из савана своими нечестивыми руками.

Мы поставили тело Анх-ма-амена к его саркофагу и собирались отнести его в нашу машину, чтобы вернуть в египетскую гробницу, но тут услышали, как кто-то двигается наверху, и должны были сбежать. Мы вложили скипетр Исиды в руку нашего предка, потому что это было мщение за оскверненную гробницу, разрушенную Баттербо. Капля крови разбойника осталась у моей сестры, и она смазала ею губы Анх-ма-амена. Это была поэтическая справедливость: наш возмущенный соотечественник выпил кровь своего хищника!

Сегодня мы вернулись и увезли нашего мертвеца из грязной атмосферы дома Баттербо, в то время как ваша глупая полиция смотрела и ничего не видела.

Как вы обнаружили нас, мы не знаем, но молния Осириса пусть покарает вас. Пусть Апепи[126], змей, сокрушит ваши кости, и пусть чума Тифона погубит вашу плоть! Пусть…

Конвульсивная дрожь пробежала по его телу, он приподнялся со скамейки, затем вяло соскользнул вперед. Его руки беспомощно протянулись к усохшим рукам мумии, которая сардонически ухмылялась ему в лицо.

Я поспешно взглянул на девушку, которая молчала во время повествования ее брата. Ее челюсть отпала, голова опустилась на грудь, и глаза смотрели безумным, неподвижным взглядом прямо перед собой на нового мертвеца.

Де Гранден долго изучал три тела перед нами, затем повернулся к Костелло.

– Вы составите необходимый отчет, друг мой? – спросил он.

– Конечно, сор, – согласился детектив. – И я даю руку вам за такое чистое раскрытие тайны. Но, умоляю пардона, как вы намерены выполнить свое доброе обещание отправить эти мертвые тела домой?

Де Гранден быстро улыбнулся.

– Разве вы не слышали, что он потребовал от меня обещания отправить их прах в Египет? – спросил он. – Когда официальные формальности будут закончены, мы кремируем их.

– Простите меня за то, что побеспокоили вас, дохтур Жюль де Гранден, – извинился Костелло, когда мы этим вечером завершили ужин в моем доме. – Но я не догадался, как вы, и дохтур Троубридж тоже, – и есть много вещей, которые просты, как азбука для вас, жантльмены, но ничего не означают для меня. Не могли бы вы рассказать мне, как вы так легко поняли этот случай здесь, – его смуглое лицо сумело покраснеть, – и извините меня за то, что я пытался посмеяться над вами тем днем, когда вы рассказывали о волосах, которые мы должны обнаружить?

– Да, де Гранден, – поддержал его я, – расскажите нам. Я блуждаю в потемках, как и сержант Костелло.

– Слава богу, – с горячностью воскликнул ирландец. – Тогда я не единственный балбес на вечеринке!

Де Гранден послал свою быструю детскую улыбку каждому из нас по очереди, а затем стряхнул пепел с сигары в кофейную чашку.

– У всех людей два глаза, если только они не одноглазые, – начал он, – и все видят одно и то же. Но не все знают, что они видят. Когда мы отправились в дом профессора Баттербо после убийства, я сразу отметил размеры, внешний вид и расположение раны, от которой он умер. Затем я очень внимательно посмотрел, что осталось от автографа его убийц. Поверьте, друзья мои, все преступники оставляют свои визитные карточки – если только полиция сумеет их прочесть. Très bien, я обнаружил, что в правой руке профессора осталось четыре или пять коротких, черных волосинок – прямых, блестящих, со следами помады.

Что ж, на Faculté de Médicine Légal, к которому я имею честь принадлежать, мы потратили много времени на изучение таких вещей. Например, мы знаем, что в случае внезапной смерти, особенно там, где была задета нервная система, тело мгновенно костенеет, заставляя мертвую руку схватить и прочно удерживать любой объект в пределах досягаемости. Такими мы находили солдат, расстрелянных на поле битвы, крепко держащих свои винтовки; самоубийц, сжимающих пистолеты, с помощью которых они закончили свои жизни; и, иногда, утопленников, захватывающих траву, сорняки или гравий. Также мы узнали, что фрагменты ткани, волос или других чужеродных веществ, сжимаемых в руке мертвеца, если только они не из его собственного наряда, указывают на присутствие какого-либо другого человека в момент смерти и, следовательно, указывают скорее на убийство, чем на самоубийство.

Опять же, мы уделили большое внимание доказательствам, связанным с расположением ран. Друг мой Троубридж, – обратился он ко мне, – будьте любезны, возьмите эту ложку, встаньте позади меня и нанесите мне удар, будто вы хотите избавиться от моих мозгов!

Озадаченный, я взял ложку, встал за его спиной и быстро ударил его, хотя и слегка, по голове.

– Bon, très bon! – воскликнул он. – Будьте внимательны, когда наносите удар, друг мой. Теперь, сержант, давайте так же.

Костелло повиновался, и я не мог подавить удивление. Удар, нанесенный Костелло, вступил в контакт с гладкими светлыми волосами француза менее чем в дюйме от того места, где ударила моя ложка.

– Видите? – усмехнулся де Гранден. – И так почти всегда. Головные раны от ломов, молотков и всего такого прочего почти всегда обнаруживаются на левой теменной области – если противник находится впереди. Если он стоит за своей жертвой, травма обычно будет обнаружена на правой стороне затылка, куда вы оба бессознательно ударили меня.

Отлично. Когда я исследовал смертельную рану профессора Баттербо, я знал, что его ударили сзади. Прекрасно, но до этого момента. А если он был убит со спины, откуда эти волосы в его руке? Он не мог развернуться, чтобы схватить убийцу; волосы были бы схвачены не так, если бы убийца сначала столкнулся с ним, а затем набросился сзади, чтобы нанести смертельный удар. А эта рана не могла быть сделана одним из стоящих перед ним. Voilà, значит, когда профессор умер, было, по крайней мере, два человека.

На оружии в руке этой мумии, усмехающейся, словно чеширский кот, и на ее губах мы обнаружили следы крови. Работа профессора в Египте, таинственный надгробный камень, который он не заказывал, с надписью: «Остерегайтесь гнева богов», и тот факт, что никакого ограбления не было – все это убедило меня, что убийство свершалось из мести.

C’est beau![127] Я исследовал волосы под микроскопом, пока мой добрый Троубридж спал. Их цвет и текстура исключали возможность принадлежности профессору или любому из его слуг, они не могли достаться из головы мумии, поскольку она была выбрита, а состояние их концов – слегка закругленное – показало, что они остригались парикмахером две недели тому назад.

Я сказал себе: «Предположим, некий человек приехал из Египта, чтобы убить профессора Баттербо. Предположим, что он приплыл по морю около трех или четырех недель тому назад. Предположим, опять же, он богатый избалованный человек. Каково будет одно из первых его действий, когда он сойдет на берег? Я ответил себе: «Parbleu, он, несомненно, подстрижет волосы!» Точно! «И мог ли он организовать убийство профессора и заказать надгробную плиту за две недели?» – «Мог», – ответил я.

Очень хорошо. Я до сих пор спорил сам с собою и решил, что мы должны искать двух человек: один из них, по крайней мере, с черными волосами, которые были острижены несколько недель назад. Оба они, возможно, темнокожие, потому что они, вероятно, египтяне, – но не черные, потому что волосы говорят о принадлежности к белой расе.

Где мы найдем этих убийц в нации из ста миллионов людей разных цветов? Я не знаю, но постараюсь, пообещал я себе, cordieu! И затем мы повстречали этого очаровательного парня из бакалейной лавки, который рассказал нам о паре в быстрой машине, о молодой женщине, которая держит какую-то завернутую вещь на коленях. Мумия пропала, эти люди спешат, есть следы колес и следы самого подозрительного вида в переулке от дома профессора – мой друг Троубридж и я видели их. Parbleu, почему бы этим двоим беглецам не оказаться людьми, которых мы ищем?

Мы искали их, друзья, и мы их нашли. И хотя эта древняя змея обманула нашего палача, они поплатились за смерть профессора Баттербо.

Он улыбнулся, довольный, снова занял свое место и налил в бокал со льдом мятного ликера.

– Правосудия, друзья мои, – сказал он, – трудно избежать. Когда ему сопутствует Жюль де Гранден, grand Dieu, оно непобедимо!

Тот, кто не отбрасывал тени

1

– Нет, друг мой, – Жюль де Гранден решительно покачал аккуратной светловолосой головой и усмехнулся через обеденный стол, – конечно же, мы пойдем на чай к любезной мадам Норман, безусловно!

– Давайте оставим эти разговоры, – отвечал я, протестуя против визита к госпоже Норман звонким помешиванием ложечки в кофейной чашке. – Я не хочу идти на треклятый чайный прием! Я уже стар и достаточно разумен, чтобы наряжаться в цилиндр и смокинг и выслушивать хвастовство глупых вертихвосток. Я…

– Mordieu, вот они, вопли дикаря! – рассмеялся де Гранден. – Всегда он найдет оправдание тому, чтобы не доставить удовольствие другим, и всегда эти оправдания делают его более важным в его собственных глазах. Довольно, друг мой Троубридж, – мы пойдем на прием к мадам Норман! Во всем можно найти интерес – главное, знать, где искать!

– Ну, быть может, – неохотно согласился я. – Но и у вас будет вид не лучше, если вы не отыщете там ничего интересного!

Мы подъехали к особняку госпожи Норман на Таскэрора-авеню: прием был в полном разгаре. Воздух благоухал смешанными ароматами полусотни оттенков горячего жасминового чая. Звяканье чашек о блюдца, смех и гудящие голоса разносились по большой зале и гостиной. В длинных сдвоенных залах ковры были свернуты, и молодые люди в сюртуках и девушки в вызывающе коротких юбках скользили по паркету под взвизгивание саксофона и барабанные ритмы фортепьяно.

– Pardieu, – ворчал де Гранден, осматривая танцующих, – ваша американская молодежь предается удовольствиям со всей серьезностью, друг мой Троубридж. Взгляните на их лица: ни улыбки, ни смеха. А они же призваны для веселья на свой первый парад… – ах!

Мой друг резко прервал сентенцию, уставившись с удивлением, почти с испугом на пару, кружащуюся в хитросплетениях фокстрота в дальней части зала, и пробормотал под нос:

– Nom d’un fromage, думаю, этим стоит заняться!

– А, что-то случилось? – спросил я его, подводя к нашей хозяйке.

– Ничего, ничего, уверяю вас, – ответил он, поприветствовал госпожу Норман и направился в столовую. Но я заметил, что, пока мы пили чай и обменивались любезностями с двумя пожилыми леди, его круглые голубые глаза не раз обращались к танцевальным залам.

– Pardon, – де Гранден поклонился проходящему гостю и показал на танцзал. – Здесь есть один джентльмен, с которым я хотел бы познакомиться, если вы не возражаете, – такой высокий, примечательный, он с молодой девушкой в розовом.

– О, наверное, вы имеете в виду графа Черни? – остановился молодой человек со льдом в одной руке и с анти-вольстедевским пуншем[128] в другой. – О, он редкая птица здесь. Я познакомился с ним в тринадцатом году, во время балканского конфликта. Странно выглядит, да? А первоклассный боец, однако! Я сам видел, как он шел в атаку на турков с пустой обоймой и сжатыми зубами! Да, сэр, он просто перекусил противнику горло – чтоб мне быть вздернутым, если не так!

– Черни… – повторил задумчиво де Гранден. – Должно быть, он поляк?

Его собеседник как-то неуверенно усмехнулся.

– Не могу сказать, – признался он. – Сербы тогда не спрашивали о национальности добровольцев, им было не до того. Кажется, он венгр, бежавший от австрияков. Но это – только слухи. Пойдемте, я представлю вас…

Я издалека наблюдал за знакомством де Грандена с иностранцем – и не мог удержаться от улыбки. Слишком контрастную пару они представляли.

Рост француза не превышал пяти футов и четырех дюймов; стройный, как девушка, он был обладателем весьма изящных рук и ног. Его светлые волосы, белая кожа вкупе с аккуратными напомаженными усиками и немигающими голубыми глазами придавали ему вид необычайно мягкий и доброжелательный. Собеседник его был по крайней мере шести футов в высоту, смуглокожий, сероглазый, носитель черных колючих усов и бровей. Его большой нос походил на клюв хищной птицы, а большая челюсть придавала лицу особую свирепость. Кроме того, особым украшением являлся белесый шрам от сабли, проходивший через всю левую половину его лица.

О чем они говорили, было мне неведомо: я видел только, что на озорную улыбку де Грандена собеседник отвечал суровой ухмылкой. Раскланявшись, они расстались: тот умчался с девушкой в вихре танца, а де Гранден возвратился ко мне. У дверей он задержался, приветствуя пролетавшие мимо пары. И тут я вновь обратил внимание на высокого иноземца: его серые глаза были устремлены на моего друга – и в них читалась холодная злорадная ярость – с такой тигр взирает через решетку на своего тюремщика.

– И что такого вы рассказали этому парню? Он смотрел на вас так, словно хотел убить! – сказал я подошедшему французу.

– Ха? – сухо усмехнулся он. – Вот как? Следуйте благородному кодексу Вашингтона и избегайте международных осложнений, друг мой Троубридж – так будет лучше.

– Но посмотрите, ведь… – начал я, озадаченный его словами.

– Non, non, – оборвал меня он, – послушайте моего совета, друг мой. Полагаю, не стоит обращать ни на что внимания. Постойте… будет хорошо, если и вы познакомитесь с этим джентльменом. Давайте, – наша милая мадам Норман представит вас ему!

Озадаченный более чем когда-либо, я подошел к нашей хозяйке и ожидал, пока она не представит меня графу.

В перерыве между танцами она выполнила мою просьбу. Иностранец приветствовал меня коротким рукопожатием и грубоватым поклоном, и тут же продолжил беседу с большеглазой молодой женщиной в коротком вечернем платье, отвернувшись от меня.

– Вы пожали его руку? – спросил де Гранден, возвращаясь со мной к автомобилю.

– Ну, да, – отвечал я.

– О? Так скажите, друг мой, – вы не заметили ничего особенного в его рукопожатии?

– Гм… – замялся я. – Думаю, да…

– Ну и что же это?

– Убейте, если смогу сформулировать… но… ладно… мне показалось абсурдным… показалось, что… у его руки было две тыльных стороны! Не было ладони, вот так, пожалуй… Вам это пригодится?

– Еще как, друг мой! Благодарю вас! – он так церемонно поклонился, что я едва удержался от смеха. – Поверьте, это значит много больше, чем вы думаете.

Должно быть, прошло недели две, как я случайно заметил де Грандену:

– Видел я вашего друга, графа Черни, вчера в Нью-Йорке…

– Вот как? – спросил он с неподдельным интересом. – И что же он?

– О, я просто увидел его на Пятой авеню. У меня была встреча на Пятьдесят девятой улице, потом я свернул и видел, как он уезжал с Плаза. Он был с какими-то дамами…

– Не сомневаюсь, – сухо ответил де Гранден. – Что-нибудь особенное заметили?

– Не могу сказать, что особенное – но, мне показалось, он выглядел старше, чем тогда, у госпожи Норман.

– Вот как? – насторожился француз. – Старше, да? Parbleu, как интересно! Я предполагал это!

– Что? – спросил я, но он отвернулся, пожимая плечами.

– Тьфу! – в раздражении воскликнул он. – Друг мой Троубридж, видимо, Жюль де Гранден – глупец, ничего не понимающий в жизни!

Я был знаком с маленьким французом достаточно давно, и знал, что он капризен как примадонна, но сейчас его бессвязные замечания действовали мне на нервы.

– Послушайте, де Гранден, – начал я, – вся это ерунда…

Внезапный пронзительный звонок телефона не дал мне закончить.

– Доктор Троубридж, – услышал я возбужденный голос, – пожалуйста, вы можете приехать ко мне прямо сейчас? Это говорит госпожа Норман…

– Конечно! Что случилось, кто болен?

– Это… это – Гай Экхарт, у него обморок… И мы не можем привести его в чувство…

– Хорошо, мы с доктором де Гранденом вскоре будем!.. Собирайтесь, де Гранден! – крикнул я, надевая шляпу и пальто. – Один из гостей госпожи Норман заболел, я обещал, что мы приедем!

– Mais oui, – согласился он, быстро одеваясь. – Кто заболел: женщина или мужчина?

– Мужчина, – ответил я, – Гай Экхарт.

– Мужчина… – недоверчиво отозвался он. – Вы сказали, мужчина? Нет, нет, друг мой, это невероятно!

– Вероятно, или нет, – возразил я резко, – но госпожа Норман говорит, что он в обмороке, и я не сомневаюсь в ее словах.

– Eh bien, – он нервно барабанил по подушкам в автомобиле, – возможно, Жюль де Гранден действительно – глупец. В конце концов, это не невозможно.

– Конечно же, нет, – с чувством согласился я, заводя мотор.

Молодой Экхарт уже пришел в себя, но был похож на человека, только что избавившегося от долгой лихорадки. Попытки расспросить его оставались безответными: он говорил замедленно, почти бессвязно, и, казалось, понятия не имел о причине своей болезни. Госпожа Норман внесла некоторую ясность.

– Мой сын Фердинанд нашел его лежащим на полу ванной под душем, с открытым окном, как раз перед обедом, – объяснила она. – Он был без сознания, и пришел в себя только несколько минут назад.

– О, что это такое? – невнятно пробормотал де Гранден, быстро осмотрев пациента. – Друг мой Троубридж, – он подозвал меня к окну, – что вы скажете об этих симптомах: вялый, но учащенный пульс, трепещущее сердце, воспаленные глаза, горячая, сухая кожа и покрасневшее, беспокойное лицо?

– Похоже на артериальную кровопотерю, – сразу ответил я. – Но нет никаких следов крови ни на полу, ни на одежде. Вы все проверили?

– Абсолютно, – ответил он с энергичным поклоном. И обратился к молодому человеку:

– А теперь, mon enfant, прошу, мы вас осмотрим.

Он быстро обследовал лицо парня, голову, горло, запястья и щиколотки, не пропуская ничего, даже булавочного укола, не говоря уже о ране, могущей спровоцировать обморок.

– Mon Dieu, это странно, – бормотал он, – что за дьявольщина! Внутреннее кровотечение? Но… вот, regardez-vous, друг мой Троубридж!

Он отвернул воротник пижамы юноши скорее по наитию: кровавая ранка оказалась ключом к разгадке болезни. На белой груди молодого человека слева остался след, будто от присоски, а посередине – двойной ряд крошечных проколов, чуть больше иголочных, окаймленных дугами, словно парой круглых скобок.

– Вы видите? – спросил он так, будто странное пятно объяснило все.

– Но он не мог потерять кровь через это, – возразил я. – Он кажется совсем обескровленным, а через эти ранки мог вытечь едва ли кубик крови.

Де Гранден кивнул.

– Кровь не совсем коллоидна, друг мой. Она может поступать через ткань, особенно при определенном усилии.

– Или при сильном высасывании… – начал я, и он тут же перебил меня:

– О, вы сказали это, друг мой! Высасывание – верное слово!

– Но что могло так высосать кровь из человека? – я почти что впал в ступор.

– Действительно, что? – серьезно переспросил он. – Это мы и должны выяснить. Сейчас же мы здесь в качестве медиков. Инъекция морфия в четверть кубика, думаю. Распорядитесь – у меня нет лицензии в Америке.

Вернувшись на следующий день с вызовов, на крыльце я нашел де Грандена, беседующего с индейцем Джоном. Индеец Джон был что-то вроде городского дурачка; он подвязался на случайных работах по сгребанию снега, чистке печей, покосу травы – смотря по сезону, и иногда промышлял коммерческой деятельностью – разноской свежих овощей. К тому же он приторговывал сплетнями и продавал в розницу желающим нужные сведения. Безусловно, он давно уже стал бесспорным авторитетом по всем вопросам, что смог упомнить за последние сто лет.

– Pardieu, вы рассказали мне очень много, mon vieux… – закончил беседу де Гранден. Он вручил старому мошеннику горстку серебра и поднялся за мной в дом.

– Друг мой Троубридж, а вы не говорили мне, что этот город вырос на территории старинного шведского поселения, – обвинил он меня после обеда.

– Откуда мне знать, что вы хотите знать, – парировал я, усмехнувшись.

– Возможно, вам знакома старинная шведская церковь? – упорствовал он.

– Да, это старая Крайст-Черч в конце Ист-Энда, – ответил я. – Не думаю, что ее многие знают: городское население здорово изменилось с тех пор, как голландцы и шведы боролись за Нью-Джерси.

– Вы отвезете меня в эту церковь сейчас? – с нажимом спросил он.

– Почему бы нет, – согласился я. – А что случилось? Индеец Джон понарассказал вам басен?

– Быть может, – ответил он, пристально глядя на меня немигающими глазами. – Как вы знаете, не все сказки приятны. Помните, Chaperon Rouge – как вы ее называете, «Красная шапочка»? А «Синяя борода»?

– О, – рассмеялся я, – держу пари, обе они так же верны, как любая из сказок Джона!

– Не совсем так, – он поклонился. – История Синей бороды, например, – рассказ об истинных происшествиях, к сожалению. Но давайте же поспешим! Хотелось бы увидеть церковь сегодня же вечером!

Крайст-Черч, старый шведский храм, был одновременной демонстрацией того, как твердо тесаная сосна и орех могут сопротивляться разрушительным действиям времени и как за триста лет непогода может уничтожить любое рукотворное творение. Грубо окрашенные стены и короткий шпиль призрачно и бледно светились в лучах весенней луны. Покосившиеся, тронутые временем надгробные плиты, сдвинутые с неухоженных могил, напоминали испачканных белых цыплят, бегущих под защиту измазанной белой курицы.

Выйдя у калитки кладбища из автомобиля, мы пробрались через могилы, я – озадаченный, де Гранден – с энтузиазмом, почти ребяческим. Иногда он высвечивал лучом фонарика какой-нибудь памятник древнего поселенца, склонялся расшифровать полустертую надпись и, разочарованно вздыхая, следовал далее.

Я остановился зажечь сигару, но уронил горящую спичку: мой компаньон закричал.

– Triomphe![129] – вопил он. – Идите и смотрите, друг мой Троубридж! Все-таки ваш лживый друг, индеец, сказал правду! Regardez!

Он стоял около старой, изъеденной временем надгробной плиты – быть может, мраморной, но представлявшейся под лучом фонарика скорее коричневым песчаником. На ней было написано только одно слово:

САРА

Ниже имени читались полустертые плохонькие вирши:

Пусть крепко в могиле своей она спит,

Пусть запах чесночный ее охранит.

Восстанет, так всем принесет дурное.

Во имя Сына, Отца и Духа Святого!

– Вы привели меня сюда, чтобы изучать оригинальную орфографию первых поселенцев? – процедил сквозь зубы я.

– Ah bah! – обернулся он. – Надо проконсультироваться с ecclesiastique[130]. Он, наверняка, не станет задавать глупых вопросов!

– Нет, еще как станет! – ответил я едко.

Мы постучали в дверь приходского священника.

– Pardon, monsieur[131], – принес извинения де Гранден старому седовласому пастору, появившемуся перед нами. – Мы не хотели тревожить вас в столь поздний час, но есть один срочный вопрос, требующий разрешения. Пожалуйста, не могли бы вы рассказать нам о могиле на вашем кладбище – а именно о той, на котором написано имя «Сара»?

– Н-да… – пожилой священник был явно озадачен. – Но вряд ли я могу рассказать что-то новое, сэр. Есть свидетельства в старинных документах, что женщина, захороненная в этой могиле, была убийцей. Быть может, бедняга и не была такой грешницей, как там представлена. Несколько детей по соседству умерли загадочно, в результате какой-то эпидемии, не обнаруженной докторами, – и Сару обвинили в колдовстве. Во всяком случае, одна из матерей решила отомстить бедняге. Вера в колдовство тогда была довольно распространена: об этом говорят глупые стихи на ее надгробии о ее «бессмертном сне» и о пробуждении, упоминание о диком чесноке… – он горько усмехнулся, потом добавил: – Жаль, они не сказали, что чеснок будет расти по сей день… Старый Кристиан, наш могильщик, говорит, что не может избавиться от него – сколько бы ни выкапывал. И он распространился везде по соседству, – печально добавил он.

– Cordieu! – выдохнул де Гранден. – Это очень важно, сэр!

Старика развеселила порывистость маленького француза.

– Странно, но один джентльмен спрашивал об этой могиле несколько недель назад, и – прошу прощения – он тоже был иностранец.

– Вот как? – навощенные усики де Грандена дернулись как у возбужденного кота. – Иностранец, да? Высокий, костлявый, словно скелет, со шрамом на лице и белой прядью в волосах?

– Описание не совсем верное, – отвечал тот с улыбкой. – Он был, конечно, худым и, кажется, имел шрам на лице, но, пожалуй, он не был столь уж костлявым. Да и волосы его были полностью седыми, никакой белой пряди не было, сэр! Могу сказать, что он был весьма стар – судя по лицу и походке, и казался весьма и весьма слабым. Это было жалкое зрелище…

– Sacré nom d’un fromage vert! – брызгал слюной де Гранден. – Жалкое, вы сказали, мсье? Pardieu! Омерзительное – никак не меньше!

Он поклонился священнику и повернулся ко мне.

– Уезжаем, друг мой Троубридж, скорее, – вскричал он. – К мадам Норман, немедленно!

– Что стоит за этой тайной? – спросил я его за церковной оградой.

Он эффектно поднял узкие плечи.

– Мне жаль, что я не знал – но кто-то работает на дьявола, в этом я уверен. А что это за игра, и что будет дальше – только Господь может сказать, друг мой!

Я свернул на Танлоу-стрит, выбрав более короткий путь. Мы проезжали мимо лавки зеленщика, и де Гранден схватил меня за руку.

– Остановитесь здесь на минутку, друг мой Троубридж, – попросил он. – Я кое-что хочу купить.

– Мы желали бы свежего чеснока, – сказал он хозяину лавочки, – и в большом количестве, если возможно.

Итальянец импульсивно развел руками.

– Я не иметь его, сеньор, – объявил он. – Это было только вчера утром, что мы продать всю наша поставка.

Его черные глазки счастливо сверкнули при воспоминании о неожиданной сделке.

– О, да? – изумился де Гранден. – Вы говорите, что продали весь товар? Как это?

– Я не знать, – отвечал тот. – Вчера утром богатый джентльмен приехал к мой магазин в автомобиль и позвать меня. Он желать весь чеснок из моих запасов – по моей собственной цене, сеньор, и сразу! Я должен был поставить его по адресу в Раплезвиль в тот же день.

– Вот как? – лицо де Грандена приняло выражение разгадывателя кроссворда в момент решения вопроса. – И этот щедрый покупатель, как он выглядел?

Итальянец показал белые ровные зубы в широкой улыбке.

– Это было забавно, – признался он. – Совсем не похожий ни на наших людей, ни на того, кто ест много чеснока. Он был старым, очень старым и худым, с очень морщинистым лицом и седыми волосами, он…

– Nom d’un chat! – вскричал француз и перешел на бурный поток итальянского. Хозяин лавочки слушал его сначала с недоверием, затем с изумлением и, наконец, с ужасом.

– No, no, – воскликнул он, – no, signor, santissima Madonna![132] Вы шутите!

– Я шучу? – ответил де Гранден. – Подожди и увидишь, глупец!

– Santo Dio[133] сохрани! – тот набожно перекрестился, затем согнул средний палец, окружив его остальными в форме двух рожков.

Француз повернулся к ожидавшему автомобилю с гримасой невыразимого отвращения.

– Что теперь? – спросил я, тронувшись. – Почему он сделал пальцами знак от дурного глаза, де Гранден?

– Позже, друг мой, я скажу вам позже, – ответил он. – Вы будете смеяться, если сейчас узнаете о моих подозрениях. У него же латинская кровь, и он способен оценить мои опасения.

Больше он не произнес ни одного слова, пока мы не подъехали к дому Норманов.

– Доктор Троубридж! Доктор де Гранден! – госпожа Норман встретила нас в зале. – Вы, должно быть, услышали мои молитвы! Я звонила в ваш дом целый час, и мне ответили, что вас нет.

– Что случилось? – спросил я.

– Снова господин Экхарт… еще один обморок… Казалось, он днем пошел на поправку, я послала ему в восемь часов большой обед… Но горничная нашла его без сознания, и говорит, будто видела что-то в его комнате…

– Ого! – прервал ее де Гранден. – Где эта прислуга? Я бы поговорил с нею.

– Минутку, сейчас пришлю, – отвечала госпожа Норман.

Девочка, неловкая черная южанка, неохотно вышла вперед и угрюмо уставилась в пол.

– Ну, скажи-ка, – де Гранден склонился к ней и, не мигая, пристально уставился в ее лицо, – ты что-то видела в комнате молодого мсье Экхарта, hein?

– Я видала што-то, да, – четко ответила девочка. – Говорят, не видала, а я видала. Я пошла с подносом к миста Экхарт комната, и я открыла дверь. Тама женщина… тама женщина… да, сар, тощий белый женщина нагнулась…

– Ну, давай же, пожалуйста… – молил де Гранден, затаив дыхание.

– …над ним! – твердо продолжила девочка. – Я, пусть мис Норман говорит – она была. Я заметила ее. Я знала, кто она. Я слышала как старый женщина говорят: Сара, что приходить из могила с веревка на шее и ходить вокруг людей. Да, сар, эта она! Я видала ее!

– Ерунда, – раздраженно прошептала госпожа Норман из-за плеча де Грандена.

– Grand Dieu, если так! – воскликнул де Гранден и взбежал через две ступеньки по лестнице к больному.

– Смотрите, смотрите, друг мой Троубридж, – возбужденно попросил он меня, когда я присоединился к нему у кровати пациента. – Видите эту метку?

Отвернув воротник пижамы Экхарта, он показал две дужки, отпечатанных на коже молодого человека. Диспутов быть не могло: это, несомненно, были следы человеческих зубов; кровь текла свободно из этих новых ран.

Вскоре мы остановили кровотечение и привели пациента в сознание. Работали молча: мой мозг лихорадочно пытался разрешить интеллектуальные вопросы, а де Гранден просто хранил молчание как устрица.

– Теперь, – приказал он, когда мы управились с пациентом, – мы должны вернуться на кладбище, друг мой Троубридж, и сделать то, что должно быть сделано!

– Что за дьявольщина? – спросил я, выходя из комнаты.

– Non, non, увидите, – пообещал он, когда мы сели в автомобиль и отправились вперед.

Вскоре мы подъехали к воротам кладбища.

– Давайте монтировку! – потребовал де Гранден и вырвал деревянный кол из кладбищенской ограды. – Или молоток хотя бы!

Мы снова пробрались по кладбищу к могиле этой неведомой Сары.

– Помогите, друг мой Троубридж, держите фонарик, пожалуйста! – скомандовал он и передал мне фонарик. – А теперь… – он встал перед могилой на колени, опершись на кол, выдернутый им из кладбищенского забора. С помощью моей монтировки он начал вбивать кол в землю.

Глубже и глубже дерево уходило в дерн. Удары де Грандена становились все чаще по мере проникновения палки вглубь. Наконец, когда осталось меньше шести дюймов на поверхности, он поднял железку высоко над головой и размахнулся со всей силой.

Волосы на моем затылке встали дыбом, по спине пробежали мурашки – кол с легкостью проскользнул в землю, как в песок; из глубины могилы раздался леденящий душу унылый стон.

– Боже правый, что это? – ошеломленно воскликнул я.

Вместо ответа он ухватился руками за кончик кола и кое-как выдернул его из могилы.

– Поглядите! – коротко приказал он, направляя луч фонарика на острие палки: дерево было испачкано темно-красной жидкостью. Это была кровь.

– А теперь, чтобы навеки, – прошипел он, воткнув кол еще раз в могилу и утопив его еще глубже с помощью монтировки. – Что ж, друг мой Троубридж, сегодня мы совершили доброе дело. Не сомневаюсь, что молодой Экхарт скоро оправится от болезни.

Его слова оправдались. Экхарт пошел на поправку, и через неделю полностью восстановился.

Вспышка гриппа и инфлюэнцы в городе принуждала меня трудиться не покладая рук. Я постепенно оставил надежду на получение любой информации от де Грандена: пожатие плеч было ответом на все мои вопросы. Я причислил странные кровоизлияния Экхарта и запачканный кровью кол к необъяснимым тайнам. Однако…

2

– Добрутра, жентльмены, – приветствовал нас детектив сержант Костелло, проследовав за моим секретарем Норой в столовую. – Извиняюсь, что нарушил еду, но есть маленькое дельце, и хотел бы грить с дохтуром де Гранденом, если вы не возражаете…

И он посмотрел с надеждой на маленького француза и раскрыл губы, готовый описать «маленькое дельце».

– Parbleu, – улыбнулся де Гранден. – Хорошо, что завтрак закончен, cher sergent[134], а то разгадка преступления для меня – как красная тряпка для быка: я должен бросаться на нее, голоден я, или сыт! Говорите же, друг мой: мой слух подобен ушам Валаамовой ослицы![135]

Огромный ирландец осторожно присел на один из моих точеных стульев Хепплуайт и с осуждением уставился на свою шляпу, что держал между коленями.

– Эт-вот оно что… – начал он. – Тут таинственное исчезновение, жентльмены… Я полагаю, барышня ведает что творит, но я не могу сказать людям об этом…

Вы не то, что эти высокомерные людишки, жентльмены, прошу прощения! Они считают, у полицейских нет никаких мозгов, и относятся к нам, как к своим слугам! Будто наша форма – это ливрея слуги, а полицейский без формы – это низший вид слуги! Когда барышня убегает из дома добровольно, мы оказываемся тупыми ленивыми задницами, да? Эта мисс Эстер Норман пропала средь бела дня, а не в ночи – за день-то до ее первого бала. Похищают детей, а не девушек! Руку даю на отсечение, она сама так решила – а они уже требуют другого детектива!

В доказательство он продемонстрировал нам удар своего кулака по столу.

Де Гранден, облокотившись на стол, неистово пыхтел своей мерзкой французской сигареткой, выпуская дым через узкие аристократические ноздри.

– Вы говорите, что милейшая мадемуазель Эстер, дочь добрейшей мадам Норман с Таскэрора-авеню, пропала? – переспросил он, вынимая сигарету изо рта.

– Да, сор, – ответил Костелло. – Эта самая молодая особа сбежала, так мы решили.

– Mordieu! – Француз закрутил свои пшеничные усы. – Вы заинтриговали меня, друг мой. Расскажите, как это случилось?

– Вчера около полуночи нам позвонили в участок, – отвечал детектив. – Барышня отправилась на автмобиле по делам. Мы отследили ее передвижения, вот… здесь записано.

Он вытащил из кармана черную кожаную записную книжку и заглянул в нее: «В 2:45 она покинула дом и отправилась в «Оушен-траст-компани» – в 2:55. Там она сняла триста тридцать долларов шестьдесят пять цнтов и поехала к мадам Жерар. Там примерила платье для бала, что будет дан вечром в ее доме в ее честь. Приказав тотчас же отслать платье в дом, она вышла из салона мадам Жерар и отправилась на угол Дин и Танлоу-стрт, сказав, что должна прконтролировать отправку овощей другу семьи, – это видел Кланси, мой старый помощник.

Ладно, возвращаюсь к барышне: она остановилась у лавочки Пита Бекиджалупо на Танлоу-стрит, где купила фруктов и еще что-то в 4:30, и…» – он зажал коленями многострадальную шляпу и развел руками.

– Ну, и что? – вопросил де Гранден, потушив сигарету в кофейной чашке.

– И всё, – ответил ирландец. – Она пропала, и с тех пор ее никто не видал, сор.

– О, cordieu! Так не бывает, друг мой! – возразил де Гранден. – Уверяю вас, вы что-то пропустили. Вы говорите, никто не видел ее позже? Никаких сведений?

– Ладно, – усмехнулся детектив. – Была еще парочка зацепок, но для нас они ничего не значат, насколько я понимаю. Когда она уходила из лавочки, Пит, старый хрыч, пытался прижать ее, но она отмахнулась от него, и больше он не приставал.

Но это еще не все. За день до этого какой-то старикан крутился вокруг ткацкой фабрики и приставал к девушкам, выходящим с работы. Мой помощник Кланси пытался помешать ему, но старикан оказался силен как бык. Представляете, он едва не сломал ему руку! И он же обратился к мисс Норман у входа в лавочку Пита…

– О! – тонкие белые пальцы де Грандена нервно забарабанили по скатерти. – И кто же видел, как этот старик досаждал леди, hein?

Костелло широко улыбнулся.

– Это был сам Пит Бекиджалупо, сор. Пит готов поклясться, что этот старый козел где-то месяц тому назад прибыл к его лавочке на автомобиле и скупил весь запас чеснока. Ха! Этот глупец говорил, что тот заплатил ему сто долларов, и еще что-то не то о голубом глазе, не то о дурном глазе… В общем, зажигательно!

– Dieu et le diable! – де Гранден так резко вскочил, что опрокинул стул. – И мы сидим здесь как трое poissons d’avril[136] – никудышных людей, – в то время как он осуществляет свои дьявольские замыслы! Быстрей, сержант! Быстрей, друг мой Троубридж! Ваши шляпы, ваши пальто! Автомобиль! О, поторопитесь, друзья мои, летим, летим, прошу вас! Уже может быть слишком поздно!

Как будто черти забрались в его пятки – он промчался из столовой вверх по лестнице через три ступени, потом вниз к своей спальне, во время своих диких перелетов не прекращая поторапливать нас.

– Сошел с ума? – сержант выразительно постучал себя по лбу.

Я покачал головой, впопыхах одеваясь.

– Нет, – отвечал я, втиснувшись в пальто. – У него есть причина на это, только нам с вами, сержант, она не ведома.

– Эт вы точно подметили, док, – согласился он, водружая шляпу на голову. – Лягушатник сумасшедший, но он мыслит за десятерых.

– В Раплейзвиль, друг мой Троубридж! – вскричал де Гранден, плюхаясь на сиденье рядом со мной. – Поторапливайтесь, прошу вас! О, Жюль де Гранден, твой дедушка был ненормальным, и все твои предки были идиотами, но ты – самый большой простофиля в роду! О, почему, почему этого глупца не настиг солнечный удар еще до того, как он появился на свет!

Я гнал машину на предельной скорости, но маленький француз просил еще прибавить.

– Sang de Dieu, sang de Saint Denis, sang du diable![137] – отчаянно вопил он. – Вы что, не можете вести эту чертову машину быстрее? Ох, ах, hélas, мы опоздаем! Я возненавижу себя, я отвращусь от себя – pardieu, я пойду в кармелиты, буду есть только рыбу и перестану сквернословить!

За двадцать минут мы покрыли десятимильное расстояние до Раплейзвиля, скопища полуразвалившихся строений. Мой компаньон, исходя желчью, выпрыгнул из автомобиля и ворвался в местный отель.

– Говорите, мсье, – закричал де Гранден изумленному хозяину, распахнув дверь ногой и размахивая черной тросточкой. – Скажите, un vieillard[138]: где этот старик с белоснежными волосами и злым лицом, что приехал сейчас в это гнусное место? Я хочу найти его немедленно! Тут же!

– Ишь ты, – грубо отвечал хозяин. – Чего еще изволишь? Да кто ты такой…

– Вот, – Костелло обогнул де Грандена и сунул хозяину под нос свой полицейский значок. – Отвечай на вопросы этого джентльмена быстро и точно. Или я помогу тебе…

Эмоции хозяина гостиницы перед представителем закона растаяли как иней на траве при восходе солнца.

– Должно быть, вы имеете в виду мистера Черни? – мрачно ответил тот. – Месяц назад он арендовал дом Хэйзелтона в миле отсюда. Он приезжает на день-два, иногда задерживается для… – Он остановился, и его лицо вытянулось.

– Да! – ответил Костелло. – Продолжай! Мы знаем, что он остановился здесь. А теперь, послушай-ка, приятель, – он махнул перед его носом указательным пальцем. – Я точно не знаю, есть ли у Черни телефон. Но только ты не предупреждай его, что мы едем, да? Если его кто-то случайно предупредит, я вернусь сюда и этому кое-кому поставлю больше синяков, чем медалей на груди у Соузы. Усек?

– Уходим, сержант, поехали, друг мой Троубридж! – де Гранден умолял нас почти со слезами на глазах. – Сейчас не время обсуждать игру, а время действовать!

И мы помчались в направлении, указанном нам хозяином гостиницы. Вскоре перед нашими взорами за кронами небольших сосен предстали забор и сломанные ставни дома Хэйзелтона.

Черные ветви сосен стонали и шумели под резким весенним ветром. Мы подбежали к дому: здесь было прохладно и сумрачно, хотя на дороге свет был яркий; поднялись по шатким ступеням старого полуразрушенного строения и затаили дыхание перед дверью.

– Постучать, что ли? – прошептал Костелло.

– Не надо, – ответил де Гранден. – Всё надо сделать по-тихому, друзья мои.

Он наклонился и осторожно повернул дверную ручку – дверь поддалась и неохотно отворилась. Мы на цыпочках проникли в темный пыльный зал: в единственном проникавшем сюда луче солнечного света медленно кружились пылинки над искореженными половицами…

– Ха, пусто как у торговца свининой в Иерусалиме, – с отвращением резюмировал Костелло, обозрев необставленные комнаты, но де Гранден схватил его за локоть и указал на пол своей тонкой черной тросточкой.

– Возможно, и пусто, – шепотом подтвердил он. – Но не так давно, mon ami.

Под солнечным лучом на полу отчетливо виднелись следы ботинок, и рядом – след чего-то, что тащили.

– Вы правы, – согласился детектив. – Кое-кто наследил, ошибки быть не может.

– О! – де Гранден нагнулся так низко, что его нос едва не коснулся следов. – Господа, – он поднялся и драматическим жестом указал во мрак. – Они там! Идем!

Мы осторожно, стараясь не скрипеть, проследовали через мрачный зал; Костелло освещал наш путь фонариком. Следы заканчивались посередине помещения, бывшего когда-то кухней. По ним было понятно, что ходивший топтался на месте. Ручка в полу показала нам и дверцу в подвал.

– Внимание, друг мой Костелло, – приказал де Гранден, – готовьте ваш фонарик, а я открываю люк. Готовы? Un-deux-trois![139]

Он отогнул ржавую ручку и так резко поднял дверцу люка, что она с грохотом отскочила. Когда-то это был погреб для хранения продуктов с кирпичными стенами и земляным полом, без окон и какой-либо вентиляции. Сырой смрадный запах мгновенно просочился в наши ноздри. Картина, открывшаяся нашим взорам, поразила нас больше.

Белое, как статуэтка резного алебастра, тонкое голое тело девушки резко выделялось на черном земляном полу. Ее связанные щиколотки были прочно прикреплены к земле вбитым колом, одна рука была закинута за спину, другая вытянута вперед и зафиксирована еще одним колом. Роскошные светлые волосы были связаны на концах и опять же прибиты к земле – так, что выставляли вперед ее горло. На земле же рядом с ее левой грудью и около шеи стояли две фарфоровые чаши.

Сидевший на ее теле был не человеком, а скорее останками человека: старым-старым, очень морщинистым ведьмаком со спутанными седыми волосами и бородой. Одной рукой он сжимал длинный обоюдоострый кинжал, а другой – ласкал гладкое горло девушки когтистыми пальцами.

– Мтр Бжья! – акцент графства Голуэй[140] стал еще более отчетливым во вскрике Костелло.

– Боже мой! – вырвалось и из моего горла, замороженного ужасом.

– Bonjour, monsieur le vampire![141] – беспечно провозгласил де Гранден, прыгнув на землю к связанной девушке и взмахнув тростью. – Рожки дьявола привели нас к вам, барон Лайош Чучрон из Трансильвании!

Сидящее существо яростно взревело и, размахивая кинжалом, прыгнуло на де Грандена.

Француз быстрым кошачьим прыжком ретировался, сорвал с трости футляр, обнажив прекрасный трехгранный кинжал, и сделал выпад в сторону твари с пенящимся ртом, невнятно скулившей, словно раненое животное.

– Охаете? – насмешливо вскричал он. – Не ожидали этого, дружище-кровосос? Я устроил вам сюрприз, n’est-ce-pas? Столетия были долгими, пришла пора платить по счетам! Предпочитаете умереть от стали, или от голода?

Старое чудовище в ярости клацало зубами. Его глаза казались огромными, круглыми, сверкающими, подобно глазам собаки перед камином. Он двинулся к маленькому французу.

– Sa-ha! – де Гранден присел, сделал еще один выпад своим мечом и погрузил его в искривленный красный звериный рот. Оглушительный крик гнева и боли заполнил погреб. Чудовище, напоминающее человека, с бессилием забилось в конвульсиях на прекрасной рапире де Грандена, затем медленно опустилось на землю. Предсмертный крик сменился отвратительным бульканьем в горле, заполненном кровью.

– Fini![142] – лаконично резюмировал мой компаньон и заботливо вытер носовым платком лезвие, а затем перерезал путы девушки, так и находящейся без сознания.

– Снимите свое пальто, друг мой Троубридж, – попросил он. – Мы укутаем бедное дитя, пока не доедем до ее платяного шкафа.

– Теперь же, – сказал француз, вытащив тело с нашей помощью из подвала, – автомобильный плед, ваш жакет, сержант, и ваше пальто, друг мой Троубридж, да моя обувь предохранят ее от холода. Parbleu, в свое время у беженцев, спасающихся от бошей, не было настолько полного туалета!

С Эстер Норман, наспех облаченной в столь разномастную одежду и втиснутой на переднее сиденье между мной и де Гранденом, мы триумфально двинулись домой.

– Вы не могли бы скзать мне, дохтур де Гранден, сор, как вы узнали, где искать молдую особу? – почтительно спросил сержант Костелло, наклоняясь вперед с заднего сиденья.

– Повременим, друг мой! – улыбаясь, ответил де Гранден. – Как только мы исполним наш долг до конца, я все расскажу – и ваши глаза вылезут наружу, как рожки у улитки. Во-первых, однако, вы должны пойти с нами и вернуть эту pauvre enfant в руки ее матери; потом поехать в участок и сообщить о смерти этого sale bête[143]. Друг Троубридж останется с молодой особой так долго, как сочтет необходимым, и я буду ему помогать. Но потом, вечером (с вашего согласия, друг мой Троубридж), вы отужинаете с нами, сержант, и я расскажу вам все, обо всем, про все! Чтоб мне умереть – какой это будет рассказ! Parbleu, вы неоднократно назовете меня лгуном, прежде чем я закончу!

Жюль де Гранден поставил свою кофейную чашечку на тумбочку и налил себе ликера в рюмку.

– Друзья мои, – начал он, подарив свою обворожительную улыбку сначала Костелло, потом мне. – Я обещал вам интересный рассказ. Что ж, я начинаю.

Он стряхнул воображаемую пылинку с рукава смокинга и вытянул свои тонкие женские ножки на каминном коврике.

– Помните ли вы, друг мой Троубридж, как мы отправились с вами на чайную вечеринку к милейшей мадам Норман? Да? Быть может, тогда вы вспомните, как при входе в танцзал я остановился, чем-то пораженный? Очень хорошо. В тот момент я увидел то, чему не могли поверить мои глаза! Джентльмен, представившийся позже как граф Черни, танцевал перед зеркалом… и, parbleu! вы можете себе представить? – я видел только отражение его партнерши! Этого человека словно не существовало, и молодая особа танцевала перед зеркалом одна! Под определенным углом зрения, конечно, бывает, мы не видим отражения в зеркале. Но давайте с этим подождем: у нас есть еще другие обстоятельства.

Один молодой человек рассказал нам о несравнимой свирепости графа в сражении – сначала я не очень поверил, но потом, узнавши, что он венгр – поверил, и даже очень.

Знакомясь с графом, как вы помните, я пожал его руку. Parbleu, это было все равно, что пожать ствол пальмы – она была волосатая с двух сторон! Вы также, друг мой Троубридж, оценили этот феномен.

Пока я говорил с ним, мне удалось подвести его к зеркалу. Morbleu, человека словно не было в отражении. Я видел, как мое собственное лицо улыбалось мне там, где я знал, должно быть отражение его плеча!

Теперь, внимание: Sûreté Généralé (то, что вы называете Главным управлением полиции Парижа) не походит на ваши английские и американские бюро. Все факты, которые поступают сюда, независимо от того, насколько они абсурдны, тщательно описываются и архивируются. Среди прочих мне попадалось дело и барона Лайоша Чучрона из Трансильвании, наблюдаемого когда-то нашими тайными агентами.

Этот человек был очень богатым и знатным среди венгерского дворянства, но совсем не любимым его крестьянами. Он был известен своей жестокостью и злобой, и не нашлось никого, кто сказал бы о нем доброе слово.

Половина селян подозревала, что он loup-garou[144], или вервульф, другие верили в местную легенду: будто одна из женщин в его роду согрешила с дьяволом, и он был потомком того безобразного союза. Согласно легенде, потомство этой женщины могло прожить до ста лет и затем умирало, если не отведывало крови убиенной девственницы!

Абсурд? Возможно. Английские коллеги назвали бы это «чертовским нонсенсом», прочитав такое в отчете; американцы вообще бы не сочли нужным прочесть такую ерунду. Однако за шестьсот лет никто не зафиксировал смерти барона Чучрона: когда барон старел, на смену ему приходил пожилой барон Чучрон, и при этом никто не знал, где погребен старый барон…

Итак, я знал о проклятом человеке, вервольфе, или вампире, или ком-то там еще в человечьем обличье – кто живет больше, чем положено, и не может отражаться в зеркалах. Также я знал, что у них волосатые ладони. Eh bien, вооруженный этими знаниями, я познакомился с человеком, называвшим себя графом Черни и, как он заявил, ничего не слышавшем о Трансильвании. Parbleu, он отрицал это с бо́льшим рвением, чем это было необходимо. «Вы лгун, мсье граф, – сказал я ему (но это я сказал самому себе), – но это я проанализирую позже».

И тут случай с юным Экхартом. Он страдает от потери крови, но не может ничего объяснить. А мы с Троубриджем находим странный след на его теле. Я размышляю: а что, если это вампир, член проклятого племени, кто оставляет по ночам могилу и сосет кровь? Но откуда он появился? Это маловероятно.

Потом я встречаю старика, которого вы называете индейцем Джоном. Он много рассказывает мне из истории города и сообщает еще кое-что. Я услышал, что один очень старый человек заплатил ему очень большие деньги за то, чтобы тот отправился на старое кладбище к могиле одной ведьмы и вырыл весь растущий там чеснок. Как я знаю, вампиры чеснок не переносят. Если он растет на их могиле, они не могут выйти.

Тогда я спросил у себя: кому могло понадобиться это? Но не мог себе ответить. Однако я знал, что если был убран с могилы чеснок, ограждающий вампира, то это могло бы объяснить странную болезнь молодого Экхарта.

Tiens, мы с другом Троубриджем посещаем эту могилу, и на надгробной плите читаем стих, по которому понятно, что обитатель этой могилы вполне может считаться вампиром. Добрый священник рассказывает нам о старике, интересовавшемся этой странной могилой. Кто это был? (спрашиваю я себя), но ответа так и не имею.

Мы мчимся к дому Норманов, чтобы увидеть молодого Экхарта, и останавливаемся у лавки итальянского зеленщика. Я спрашиваю свежий чеснок, поскольку думаю, мы сможем использовать его для защиты молодого Экхарта – если его действительно преследует вампир. Parbleu, некий человек, очень старый, – как вы, американцы, говорите, «на пределе», – оказывается, скупил весь чеснок! Cordieu, говорю я себе, этот старик постоянно встречается нам на пути! И причиняет неприятности!

Итальянец сказал, что чеснок послали в дом в Раплейзвиле. И у меня возникает идея, что старик обосновался там. Но тогда нам надо было срочно повидать нашего друга Экхарта, а не задавать вопросы итальянцу. Прежде, чем уйти, однако, я сказал итальянцу, что у его чесночного клиента – дурной глаз. Parbleu, мсье покупатель чеснока, у вас не будет больше деловых отношений с этим итальянцем! Он уже знает то, что знает.

Мы приезжаем в дом Норманов и находим молодого Экхарта в тяжелом состоянии. А темнокожая служанка говорит о странной женщине, укусившей его. Кроме того, мы находим следы укусов на его груди. Вампирша Сара, похоже, это она, – говорю я себе и спешу к кладбищу с деревянным колом: как только его вколотишь в тело, вампир не может бродить, он умирает.

Троубридж может засвидетельствовать, что видел кровь на деревяшке, ввергнутой мною в могилу, вырытую почти триста лет назад. Ведь так, mon ami?

Я кивнул, и он продолжил свой рассказ:

– Почему этот старик захотел освободить вампиршу, я не знаю. Бесспорно, она состояла в его ужасной гильдии, или была тесно связана с ним. «Граф Черни» чувствовал, что одна из них находится поблизости, и оживил ее с помощью колдовства.

Тут мой друг Троубридж рассказал, что встретил его, но очень постаревшего. И священник, и зеленщик показали, что он был значительно старше, чем тот, с кем мы познакомились.

«Вот оно что, – сказал я себе, – он приближается к концу столетия. Тогда ждите Жюля де Грандена – он непременно будет».

И тут, мой сержант, появляетесь вы с рассказом об исчезновении мадемуазель Норман. Я также думаю, что она убежала из дома добровольно, пока вы не говорите, что итальянский зеленщик признал старика, обратившегося к ней – того, с дурным глазом. Он купил чеснок и живет в Раплейзвиле… Все сходится.

Девушка исчезает… старик обращается к ней… старик, такой сильный, что мог одолеть полицейского… Он приближается к возрасту, когда должен умереть как все обычные люди, если не выпьет кровь девственницы…

Я уверился, что граф и барон одно и то же лицо, и оно обитает теперь в Раплейзвиле. Voilà, мы едем в Раплейзвиль, и успеваем. N’est-ce-pas, mes amis?

Костелло поднялся и протянул ему руку.

– Уверен, вы правы, док. Ошибки быть не могло.

Мне же, провожавшему его, в прихожей детектив заметил:

– А он ведь выпил всего одну рюмку ликера за весь вечер! Черт возьми, док, если б меня так забирало, я бы и не задумывался о принятии сухого закона!

Кровавый цветок

– Алло, – Жюль де Гранден успел схватить трубку телефона в кабинете до того, как звонок прекратился. – Да, кто это? Ну, конечно, мадемуазель, вы можете поговорить с доктором Троубриджем.

Он передал мне аппарат и предпринял третью неудачную попытку разжечь мерзкую французскую сигарету, которой возжелал задымить комнату.

– Да? – спросил я, приложив трубку к уху.

– Это мисс Острандер, доктор Троубридж, – сообщил мне хорошо поставленный голос, – сиделка миссис Эвандер.

– Да? – повторил я немного резко, раздраженный пустым звонком после тяжелого дня. – И что такое?

– Я… я не совсем понимаю, сэр, – растерянная женщина истерично рассмеялась. – Она ведет себя очень странно. Она… она… о, там это снова, сэр! Пожалуйста, немедленно приезжайте! Боюсь, она бредит!

И на этом повесила трубку, оставив меня в состоянии раздраженного недоумения.

– Поразительная женщина! – выругался я, готовясь проскользнуть в пальто. – Почему она не могла поговорить на тридцать секунд больше и не сказать, в чем там дело?

– Э, что такое, друг мой? – де Гранден отказался от своей попытки зажечь сигарету и посмотрел на меня одним из своих неподвижных, невозмутимых взглядов. – Вы озадачены, у вас проблемы. Могу я вам помочь?

– Возможно, – ответил я. – Моя пациентка, миссис Эвандер, страдает от угрозы лейкоза. Я назначил ей раствор Фоулера, триоксид мышьяка и постельный режим на прошлой неделе. Казалось, мы хорошо справляемся с ситуацией, но… – и я повторил сообщение мисс Острандер.

– А? «Там это снова», так она сказала? – задумчиво пробормотал де Гранден. – Что, интересно, было за «это»? Кашель, судороги, или… что можно сказать? Давайте поспешим, друг мой. Parbleu, она меня заинтриговала, эта мадемуазель Острандер со своим загадочным «там это снова»!

Свет из окон дома Эвандеров пробивался сквозь бурю, когда мы остановились перед широкой верандой. Полураздетый и ужасно напуганный слуга на цыпочках впустил нас наверх в спальню, где находилась хозяйка.

– Что случилось? – спросил я, входя к больной. Де Гранден следовал за мной по пятам.

Взгляд на пациентку успокоил меня. Она откинулась на кучку детских подушек, ее светлые волосы струились заблудившимися золотыми ручьями из-под кружевного спального чепца; ее рука, почти такая же белая, как и белье, тихонько покоилась на стеганом одеяле из Мадейры.

– Гмпф! – буркнул я, ужасно рассердившись на мисс Острандер. – И из-за этого вы вызвали меня в дождь?

Сиделка быстро поднесла указательный палец к губам и жестом указала в сторону гостиной.

– Доктор, – сказала она шепотом, когда мы стояли за дверью комнаты больной, – я знаю, вы будете считать меня глупой, но… но это было по-настоящему ужасно!

– Tiens, мадемуазель, – вмешался де Гранден, – умоляю вас быть более точной: сначала вы говорите моему другу Троубриджу, что что-то – мы не знаем, что – «снова»; теперь вы сообщаете нам, что это что-то – ужасно. Pardieu, у вас моя овца, – non, non, как вы говорите? – моя коза?[145]

Несмотря на то, что девушка была изрядно удручена, она трагически рассмеялась и повернула к нему лицо.

– Прошлой ночью, – все еще шепотом продолжала она, – и накануне, как раз в двенадцать, где-то по соседству завыла собака. Я не могу определить звук, но это был один из таких долгих, дрожащих воплей, почти человеческих. Положительно, вы могли бы его спутать с криком маленького ребенка.

Де Гранден дернул за один, потом за другой кончик навощенных светлых усов.

– И эти стенания бодрствующей собаки, вновь начавшиеся, были столь ужасны, мадемуазель? – спросил он участливо.

– Нет! – взорвалась медсестра, подавляя ярость, и краска бросилась ей в лицо. – Это была миссис Эвандер, сэр. Прошлой ночью, когда животное начало завывать, она беспокойно пошевелилась во сне, затем снова заснула. Когда завыли во второй раз, уже ближе к дому, она присела и издала горлом странный рык. Потом заснула. Прошлой ночью животное выло еще громче и дольше, и миссис Эвандер казалась более обеспокоенной и отчетливо издавала странные звуки. Я думала, что собака раздражает ее, или что у нее может случиться кошмар, поэтому я дала ей выпить воды. Но когда я попыталась дать ее стакан, она зарычала на меня!

– Eh bien, это интересно, – прокомментировал де Гранден. – Вы говорите, она зарычала?

– Да, сэр. Она не проснулась, когда я коснулась ее плеча, – просто повернула голову ко мне, оскалила зубы и зарычала. Зарычала, как злобная собака.

– Да? А потом?

– Сегодня вечером собака завыла за несколько минут – за пять, или десять – до полуночи, и, похоже, ее голос был намного громче. У миссис Эвандер была такая же реакция, как и в последние две ночи, но внезапно она села в постели, повертела головой из стороны в сторону, оскалилась и зарычала. Затем она начала хватать воздух, как собака, раздраженная мухой. Я сделала все возможное, чтобы успокоить ее, но я побоялась подходить слишком близко, – я действительно боялась, – и тут собака снова завыла, прямо в соседнем дворе. И миссис Эвандер отбросила одеяло, встала на колени в постели и ответила ей!

– Ответила ей? – повторил я.

– Да, доктор, она откинула голову назад и зашлась заливистым лаем, как и та. Сначала звуки были низкими, но потом становились все громче и выше, пока слуги не услышали их. Джеймс, дворецкий, подошел к двери, чтобы понять, в чем дело. Бедняга, он чуть не сошел с ума, когда увидел ее.

– А потом?

– Тогда я позвонила вам. И когда я разговаривала с вами, собака вновь завыла, и миссис Эвандер ответила ей. Вот что я имела в виду, – обратилась она к де Грандену, – когда сказала: «там это снова». Мне пришлось повесить трубку, прежде чем я все объяснила вам, доктор Троубридж, – потому что она начала лезть из постели в окно, и мне пришлось бежать останавливать ее.

– Но почему вы не сказали мне об этом вчера или сегодня днем, когда я был здесь? – спросил я.

– Мне это не понравилось, сэр. Все это казалось настолько сумасшедшим, настолько невозможным, особенно днем, что я боялась, что вы подумаете, что я спала на дежурстве и все это мне приснилось. Но теперь, когда Джеймс это увидел…

Снаружи в залитой дождем ночи вдруг раздался вопль, долгий, пульсирующий, печальный, как крик заброшенной души. «О-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о!» Он поднимался и падал, дрожал и почти замер, а затем снова зазвучал надрывно: «О-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о!»

– Слышите? – вскрикнула сиделка; ее голос был слабым от волнения и страха.

Снова: «O-o-o-o-o-o-o-o-o-o-o-o-o-o-o!» – эхом раздался ответный вопль из спальни больной за дверью.

Изящное белое одеяло было отброшено назад. Миссис Эвандер, одетая только в свою креп-жоржетовую ночную сорочку и чепец, подползла к окну и отворила створку. Подул ветер, она наклонилась к подоконнику, занесла маленькую белую ногу на подоконник, готовясь к прыжку.

– Mon Dieu, хватайте ее! – вскричал де Гранден, и мы быстро проскочили через комнату, схватили ее за плечи и оттащили назад, – как раз тогда, когда она приготовилась выпрыгнуть во двор.

Мгновение она боролась, как тигрица, рычащая, царапавшаяся, даже щелкающая зубами, но мисс Острандер и я ее удержали, засунули в постель, завернули в простыню, наподобие смирительной рубашки, и сдерживали ее яростные метания.

Де Гранден наклонился к подоконнику, вглядываясь в бурную тьму. «Уходи, ты, проклятый Богом!» – услышал я, как он крикнул в ночь, затем закрыл окно, задвинул щеколду и вернулся в комнату.

– Ну как? – он подошел к волнующейся пациентке и наклонился, пристально оглядывая ее. – Полдозы морфина в руку, думаю так, друг мой Троубридж. Доза сильная для ненаркомана, но, – он пожал плечами, – нужно, чтобы она спала, бедняжка. Так будет лучше. Мадемуазель, – широко распахнутыми глазами он смотрел на мисс Острандер, – я не думаю, что в этот день ее будет что-то беспокоить, но я настоятельно рекомендую, чтобы в дальнейшем вы давали половину дозы кодеина, растворенной в восьмидесяти частях воды каждый вечер, не позднее половины десятого. Доктор Троубридж напишет рецепт. Друг мой Троубридж, – прервал он себя, – а где вообще муж госпожи, мсье Эвандер?

– Он отправился в Атланту в командировку, – сказала мисс Острандер. – Мы ожидаем, что он вернется завтра.

– Завтра? Zut, это слишком плохо! – воскликнул де Гранден. – Eh bien, с вами, американцами, так всегда. Дело превыше счастья, cordieu, бизнес превыше безопасности тех, кого вы любите! Мадемуазель, всегда поддерживайте связь с доктором Троубриджем, и когда этот мсье Эвандер вернется из командировки, скажите ему, что мы хотим видеть его сразу же, немедленно. Пойдемте, друг мой Троубридж. Bonne nuit[146], мадемуазель.

– Я спрашиваю вас, доктор Троубридж, – свирепствовал Найлс Эвандер в моем смотровом кабинете, – что вас заставило уложить мою жену в постель? Прошлым вечером я вернулся из поездки на юг и бросился домой, чтобы увидеть ее, прежде чем она заснет, а эта проклятая сиделка сказала, что дала ей снотворное и не может ее разбудить. Мне это не нравится, говорю я вам, и этого больше не будет! Я сказал сиделке, что, если она даст ей какой-нибудь допинг сегодня вечером, пускай убирается к черту! – он вызывающе посмотрел на меня.

Де Гранден, погруженный в глубины большого кресла с экземпляром меланхоличных «Кандагарских любовников» Гобино[147], резко поднял взгляд, затем посмотрел на свое запястье с часами.

– Четверть одиннадцатого, – объявил он в никуда, отложил элегантный сине-золотой том и поднялся со своего места.

Эвандер обернулся, пылая глазами.

– А вы – доктор де Гранден, – обвинил его он. – Я слышал о вас от сиделки. Это вы убедили Троубриджа прийти к моей жене в случае, который вас не касался. Я знаю все о вас, – продолжал он яростно, тогда как француз холодно смотрел на него. – Вы – какой-то шарлатан из Парижа, дилетант в криминологии, спиритизме и прочей гнили. Но, сэр, я хочу предупредить вас, чтобы ваши руки были подальше от моей жены. Американские врачи и американские методы достаточно хороши для меня!

– Ваш патриотизм весьма восхитителен, мсье, – пробормотал де Гранден с подозрительной мягкостью. – Если вы…

Его прервал телефонный звонок.

– Да? – резко спросил он, поднимая трубку и не сводя холодных глаз с лица Эвандера. – Да, мадемуазель Острандер… grand Dieu! Что? Как долго? О, как вы сказали? Dix million diables![148] Ну, конечно, мы едем, спешим, летим. Джентльмены, – он повесил трубку, затем повернулся к нам, торжественно поклонившись каждому из нас, его взгляд был таким же невыразительным, как глаза истукана. – Это была мадемуазель Острандер. Мадам Эвандер исчезла.

– Ушла? Исчезла? – эхом отозвался Эвандер, беспомощно смотря на де Грандена, потом на меня, и обратно. Он упал на ближайший стул, глядя прямо перед собой невидящими глазами, и пробормотал: – Великий Боже!

– Именно, мсье, – согласился де Гранден ровным, бесстрастным голосом. – Это именно то, что я сказал. В то же время… – он бросил на меня серьезный взгляд, – пойдемте, cher Троубридж. Я не сомневаюсь, что у мадемуазель Острандер будет, что нам рассказать. Мсье, – его глаза и голос снова стали холодными, тяжелыми, неподвижными, – если вы до сих пор не смогли разобраться, путешествовать ли вам в компании того, чью национальность и методы вы не одобряете, я предложу вам сопровождать нас.

Найлз Эвандер поднялся, и как лунатик последовал за нами к машине.

Вчерашний дождь превратился в снег, ветер сменился на северо-восточный; и мы медленно продвигались по пригородным дорогам. Была почти полночь, когда мы поднялись по ступеням на крыльцо дома Эвандеров и энергично нажали кнопку звонка.

– Да, сэр, – ответила на мой вопрос мисс Острандер, – мистер Эвандер вчера вечером вернулся домой и решительно запретил мне дальше давать кодеин миссис Эвандер. Я сказала ему, что вы хотели его сразу же увидеть, что доктор де Гранден прописал наркотик, но он сказал…

– Терпение, пожалуйста, мадемуазель, – прервал ее де Гранден. – Мсье уже много сказал, очень много, и нам лично. Итак, пожалуйста: когда исчезла мадам?

– Прошлым вечером я уже дала ей назначенные препараты, – сиделка в замешательстве начала свой рассказ, – поэтому мне не нужно было звонить вам, чтобы рассказать о приказах мистера Эвандера. Я подумала, что, возможно, я смогу избежать неприятностей, притворившись, что повинуюсь ему, и дам ей кодеин потихоньку сегодня. Но около девяти часов он вошел в спальню, схватил коробку с порошками и положил ее в карман. Затем он сказал, что собирается ехать, чтобы решить все с вами. Я пыталась позвонить вам, но буря вывела провода из строя, и только сейчас я смогла дозвониться.

– А собака, мадемуазель, животное, которое выло под окном, оно проявлялось?

– Да! Прошлой ночью она снова выла, поэтому я испугалась. Казалось, она пыталась допрыгнуть до окна. Миссис Эвандер проспала все это, благодаря лекарству.

– А сегодня? – спросил де Гранден.

– Сегодня вечером! – сиделка вздрогнула. – Вой начался около половины девятого, всего через несколько минут после того, как мистер Эвандер уехал в город. Миссис Эвандер была ужасна. Она казалась одержимой. Я сражалась и боролась с ней, но это не произвело ни малейшего эффекта. Она была жестокой как маньяк. Я позвала Джеймса, чтобы помочь мне удержать ее в постели. Потом недолго она лежала спокойно, потому что тварь с улицы ушла, как мне показалось. Спустя некоторое время вой начался снова, громче и яростнее, и миссис Эвандер стала вдвое агрессивнее. Она боролась и билась так, что я начала терять над ней контроль, и снова позвала Джеймса. Он, должно быть, был где-то внизу, потому что не слышал моего крика. Я выбежала на лестницу, склонилась над балюстрадой, чтобы снова закричать, и когда прибежала назад – меня не было чуть больше минуты, – окно закрылось, и миссис Эвандер исчезла.

– И вы ничего не сделали? Не стали искать ее? – с жаром отрезал Эвандер.

– Напротив, сэр. Мы с Джеймсом выбежали на улицу, звали ее, обыскали всю территорию, но не смогли найти. Ветер сильно дул, снег быстро падал. Любые следы, которые она могла бы оставить, были сразу уничтожены.

Де Гранден обхватил свой маленький остроконечный подбородок большим и указательным пальцами правой руки и наклонил голову в тихой медитации. «Рога дьявола! – услышал я, как он бормотал про себя. – Это странно… эти крики, этот бред, попытка сбежать, теперь это исчезновение. Pardieu, тропа кажется ясной. Но почему? Mille cochons, почему?»

– Итак, – безучастно вздохнул Эвандер, – вы не можете ничего сделать? Позвоните в полицию, позвоните соседям, позвоните…

– Мсье, – срывающимся голосом перебил его де Гранден, – могу ли я узнать вашу профессию?

– Э? – Эвандер был ошеломлен. – Почему… э-э-э-э-э-э…

– Вот-вот. Доктор Троубридж и я – медики. Мы не пытаемся строить мосты или рыть туннели. Нам очень жаль. Вы, мсье, уже однажды попробовали свои силы в медицине, запретив применение препарата, который мы посчитали необходимым. Ваши результаты были самыми прискорбными. Пожалуйста, позвольте нам следовать нашей профессии по-своему. Сейчас то, чего мы больше всего не хотим, так это полиции. Позже, возможно. Теперь это было бы более чем губительно.

– Но…

– Нет, без возражений, мсье. Я убежден, что ваша жена, мадам Эвандер, не подвергается непосредственной опасности. Тем не менее, доктор Троубридж и я проведем поиски, насколько это практически возможно. А вы тем временем будете поддерживать связь с нами, если позволит буря. – Он сухо поклонился.

– Доброй ночи, мсье.

Мисс Острандер вопросительно посмотрела на него.

– Мне идти с вами, доктор? – спросила она.

– Mais non, – ответил он. – Вы, пожалуйста, оставайтесь здесь, ma nourice, и дожидайтесь возвращения домой мадам Эвандер.

– Вы думаете, она вернется?

– Несомненно. Если я не ошибаюсь, полагаю, она вернется к вам до утра.

– Скажите, – Эвандера, находившегося на взводе, прорвало: – что это делает вас таким уверенным в ее возвращении? Боже мой, приятель, вы понимаете, что она в этой завывающей метели только в ночной рубашке?

– Понимаю. Но я заявляю, что она вернется.

– Но на чем вы строите свои абсурдные…

– Мсье! – прервал его резко де Гранден. – Я – Жюль де Гранден. Когда я говорю, что она вернется, то имею в виду, что она вернется. И я не ошибаюсь.

– Откуда мы начнем поиск? – спросил я, когда мы влезли в мою машину.

Он уютно устроился в подушках и закурил сигарету.

– Нам ни к чему поиски, cher ami, – отвечал он. – Она вернется по доброй воле и согласию.

– Но, послушайте, Эвандер был прав, – рассуждал я. – Она ушла в бурю лишь в одной креп-жоржетовой ночной сорочке.

– Сомневаюсь, – ответил он небрежно.

– Вы сомневаетесь в этом? Почему?

– Если судить по некоторым безошибочным знакам, друг мой, мадам Эвандер, благодаря невежеству мужа, сейчас одета в меха.

– Меха? – повторил я.

– Совершенно верно. Езжайте, друг мой, жмите на газ. Сегодня ночью нас ждет сон, eh bien, а завтра… завтра будет другой день.

Когда на следующее утро я вошел в кабинет, он уже поднялся и ждал меня.

– Скажите, друг мой Троубридж, – попросил он, – на основании чего вы поставили мадам Эвандер диагноз «лейкемия»?

– Что ж, – ответил я, заглядывая в историю болезни, – медицинское обследование показало, что подмышечные лимфоузлы слегка увеличены, красные клетки крови уменьшены более чем на миллион на единицу, белые – около четырехсот тысяч. Пациентка жаловалась на слабость, утомление и общее недомогание.

– Гм, вполне возможно, – прокомментировал он. – Да, такие симптомы, несомненно, вероятны. Теперь…

Телефонный звонок прервал его замечания на полуслове.

– Ах? – синие глаза моего друга торжественно сверкнули, когда он выслушал голос по проводу. – Я так и думал. Да, и сразу, немедленно. Троубридж, старина, она вернулась. Мадемуазель Острандер сообщила мне о появлении мадам Эвандер. Давайте поспешим. Сегодня многое предстоит сделать.

– После того, как вы уехали прошлой ночью, – сказала нам мисс Острандер, – я легла в шезлонге в спальне и попыталась заснуть. Вскоре, как я полагаю, начались припадки, и я услышала слабый собачий вой, похожий на вой прошлых ночей. Утром, сразу после шести, я встала, чтобы выпить чашку чая с пирогом; слуги еще не проснулись. Когда я спустилась вниз, я обнаружила, что миссис Эвандер лежит на ковре посреди зала.

Она сделала паузу; кровь прилила к ее лицу, когда она продолжила:

– Она лежала на ковре из волчьей шкуры перед камином, сэр, и была почти обнажена. Ее спальный чепец и ночная сорочка валялись рядом на полу.

– О? – прокомментировал де Гранден. – И дальше…

– Я подняла ее на ноги и помогла подняться наверх, где и уложила в постель. Кажется, никаких дурных последствий после бури нет. Действительно, сегодня утром она выглядела намного лучше, и так спокойно спала, что я едва могла разбудить ее к завтраку, и когда я это сделала, она не стала есть. Просто заснула.

– О? – повторил де Гранден. – А вы обмыли ее, мадемуазель, прежде чем положили спать?

Девушка выглядела слегка испуганной.

– Нет, сэр, не совсем – я помыла ей руки. Они были в чем-то красном, особенно на кончиках пальцев, будто она что-то царапала, и осталась кровь под ногтями.

– Parbleu! – взорвался француз. – Я точно знал это, друг мой Троубридж. Жюль де Гранден никогда не ошибается! Мадемуазель, – он лихорадочно обернулся к сиделке, – вы, по счастливой случайности, не сохранили воду, в которой мыли руки мадам Эвандер?

– Почему… нет, я этого не сделала… но… о, понимаю… Да, думаю, возможно, осталось пятно на салфетке и маникюрные палочки, которыми я очищала ее ногти. У меня действительно было много времени на это…

– Bien, très bien! – воскликнул он. – Пожалуйста, дайте нам эти салфетки, эти палочки. Троубридж, вы заберете кровь с рук мадам для теста, и нам надобно поспешить в лабораторию. Cordieu, я сгораю от нетерпенья!

Час спустя мы столкнулись друг с другом в моем кабинете.

– Я не понимаю, – признался я. – По всем канонам профессии миссис Эвандер должна умереть после прошлой ночи, но нет сомнений, что ей лучше. Ее пульс стал стабильным, температура нормальной, и анализ крови дал хороший результат.

– Я прекрасно понимаю все, до определенного момента, – ответил он. – Кроме этого, все темно, как в пещере Эреба. Вот, я протестировал пятна с пальцев мадам. Что там… как вы думаете?

– Кровь? – рискнул я.

– Parbleu, да, но не человеческая. Mais non[149], это кровь собаки, друг мой.

– Собаки?

– Именно. Я сам очень боялся, что она может оказаться человеческой, но, grace à Dieu[150], это не так. Теперь, простите, я иду, чтобы провести небольшое расследование. Встретимся сегодня вечером в maison Эвандеров. Приходите, чтобы удивиться, друг мой. Parbleu, я удивлюсь, если я вас не удивлю!

Вчетвером мы – де Гранден, мисс Острандер, Найлз Эвандер и я – расположились в тускло освещенной комнате и смотрели поочередно то на кровать, где лежала хозяйка дома в наркотическом сне, то на еще горящие угли за каминной решеткой, то на лица друг друга. Трое из нас были взволнованы почти до истерики, а де Гранден от нетерпения и вовсе сидел как на иголках. Несколько раз он поднимался и подходил к кровати таким быстрым беззвучным шагом, что заставил меня вспоминать о кошке. Потом он бросился в гостиную, нервно закурил сигарету, сделал несколько быстрых затяжек, затем снова бесшумно скользнул в спальню больной. Никто из нас не говорил громче, чем шепотом, и наш разговор ограничивался несущественными фразами.

На протяжении всего времени ощущалась торжественная, напряженная атмосфера присутствия медицинских свидетелей в камере смертников, ожидающих прихода осужденных.

Подсознательно, я думаю, мы все понимали, чего ожидали, но мои нервы дрогнули, когда это появилось.

С внезапностью выстрела, без предварительного приготовления, прозвучал дикий вибрирующий вой зверя под окном спальни. Этот резкий, острый звук, казалось, расколол холодный воздух лунной ночи.

«Ооо-ооо-ооо-ооо-ооо!» – он поднялся среди зимней тишины, уменьшился до стона душераздирающей меланхолии, а затем внезапно взлетел, от стона до вопля, от вопля до воя отчаяния, страстного, как плач проклятого духа, дикий и жестокий, словно призывающий демонов ада.

– О! – непроизвольно воскликнула мисс Острандер.

– Да будет так! – напряженно сказал Жюль де Гранден; его шепот, казалось, произвел больший эффект, чем любой из возможных звуков.

«Ооо-ооо-ооо-ооо!» – снова раздался крик в воздухе, снова он поднялся до высоты невыносимой пронзительности и злобы, затем угас. И пока мы неподвижно сидели в темной комнате, до нас донесся новый зловещий скребущийся звук, усиленный холодной тишиной ночи. Кто-то, какая-то тварь, карабкалась по шпалерам у дома!

Скрач-скрап-скрач – подобно звукам от рук и ног, перебирающимся по перекладинам решетки. Две руки – худые, длинные, жилистые руки, – руки давно умершего, с окровавленными когтями, зацепились за подоконник. И лицо – Боже милосердный, какое лицо! – появилось из темноты ночи. Не человеческое и еще не совсем звериное, оно вместе с тем было гротескным, словно отвратительная карикатура на человека. Низкий узкий лоб с нависшей копной коротких бесцветных волос, напоминающих шерсть животного. Нос был вытянут по сравнению с человеческим и походил на остроконечную морду какого-то животного собачьего племени, за исключением того, что резко закруглялся на кончике, как клюв нечистой хищной птицы. Тонкие, жестокие губы хищно растягивались назад, обнажая двойной ряд зубов, похожих на клыки, которые жутко мерцали в тусклом отражении света. Пара круглых, злобных глаз, зеленеющих, как люминесценция гниющей туши в полночном болоте, глядела на нас через подоконник. На каждом из нас по очереди взгляд василиска на мгновение остановился, а затем уперся в спящую больную женщину, – так когти сокола вонзаются в голубя.

Мисс Острандер издала задыхающийся всхлип и соскользнула с кресла без сознания. Мы с Эвандером сидели, скованные ужасом, не в силах нарушить жуткое молчание при его появлении. Но Жюль де Гранден вскочил со своего места и со свирепой кошачьей грацией подскочил к окну.

– Изыди, проклятый Богом! – вскричал он, осыпая градом ударов тонкой палочки лицо твари. – Назад, порождение сатаны! В свою конуру, адская собака! Я, Жюль де Гранден, приказываю тебе!

Внезапность атаки застала монстра врасплох. Он зарычал и сжался под градом ударов палки де Грандена, а затем, так же быстро, как и появился, исчез из нашего поля зрения.

– Sang de Dieu, sang du diable; sang des tous les saints de ciel![151] – ревел де Гранден, выпрыгивая из окна вслед за бегущим монстром. – Я достану тебя, мерзкий негодяй. Pardieu, monsieur loup-garou[152], я обязательно сокрушу тебя!

Бросившись к окну, я увидел высокое скелетообразное тело, огромными прыжками двигающееся по заснеженной земле, и за ним размахивающего своей палочкой Жюля де Грандена, выкрикивающего воинственные инвективы на смеси французского с английским. Боскет вечнозеленых кустарников заставил тварь остановиться. Повернувшись, она согнулась почти вдвое, растопырив когтистые мертвячьи лапы, как борец, ожидающий схватки, и в рыке ярости обнажила сверкающие клыки.

Де Гранден ничуть не замедлил шага. Надвигаясь на ожидающее чудовище, он сунул свободную руку в карман пиджака. В лунном свете блеснул синий металл. Затем восемь быстрых, безжалостных всплесков пламени пронзили тень, где скрывался монстр, восемь громких трещащих очередей эхом повторялись и повторялись в полночной тишине. Раздался голос Жюля де Грандена:

– Троубридж, mon vieux, ohé[153], друг мой Троубридж, быстро несите свет! Я бы посмотрел на то, что так хотелось бы увидеть!

В пятне окровавленного снега у ног де Грандена мы обнаружили пожилого человека, румяного, седовласого и, несомненно, в жизни достойного, даже добродетельного. Однако теперь он лежал на снегу голый, как в день, когда мать впервые увидела его. Восемь огнестрельных ранений показывали, где пули де Грандена нашли свое пристанище. Зимний холод усилил окоченение и заморозил лицо в маску смерти.

– Боже мой, – воскликнул Эвандер, наклонившись над безжизненным телом, – это же дядя Фридрих… дядя моей жены! Он исчез прямо перед тем, как я отправился на юг.

– Eh bien, – без эмоций, словно речь шла о чучеле, распластанном на снегу, произнес де Гранден, – теперь мы будем знать, где впредь искать вашего дядю, мсье. Кто-нибудь из вас заберет его? Pardieu, скорее я прикоснусь к гиене, чем к нему!

– А теперь, мсье, – де Гранден посмотрел на Эвандера через стол в гостиной, – меня интересует ваше заявление о том, что джентльмен, чья счастливая отправка в мир иной, успешно исполненная мною, осуществилась, был дядей вашей жены, и что он исчез перед вашей южной поездкой. Итак, расскажите мне все об этом дяде Фридрихе. Когда он исчез, и что привело к его исчезновению? Не опускайте ничего, прошу вас – пустяки, которые вы можете не учитывать, могут иметь огромное значение. Начинайте, мсье. Я слушаю.

Эвандер неуверенно ерзал в своем кресле, как маленький мальчик, изучающий катехизис.

– Он не был ее дядей, – ответил он. – Он был одноклассником ее отца в Германии, в Гейдельберге, много лет тому назад. Мистер Хоффмайстер – дядя Фридрих – иммигрировал в эту страну вскоре после того, как мой тесть вернулся, и много лет у них было совместное дело. Мистер Хоффмайстер жил в семье моей жены, и все дети называли его дядюшкой Фридрихом, и он был как родня. Моя теща умерла несколько лет назад, и вскоре умер ее муж. Мистер Хоффмайстер отказался от своей доли бизнеса и долгое время ездил в Германию. Там он был призван на войну, потом в двадцать первом году вернулся в Америку и с этого времени жил с нами. – Эвандер немного помолчал, как бы мысленно рассуждая о том, должен ли он продолжать, а затем задумчиво улыбнулся.

– По правде сказать, – продолжал он, – я не очень-то его любил. Были времена, когда мне не нравилось, как он смотрел на мою жену.

– Э-э, как это, сударь? – спросил де Гранден.

– Что ж, в подтверждение моих слов: я не раз видел, как его глаза были как-то странно прикованы к Эдит. Меня разозлило бы, если б это был молодой мужчина, но со стариком это было еще и отвратительно. Я собирался попросить его уехать, и тут он исчез и избавил меня от неприятностей.

– Да? – ободрил его де Гранден. – И что с его исчезновением?

– Старик всегда был энтузиастом-любителем ботаники, – ответил Эвандер. – Он привез с собой много экземпляров для своего гербария из Европы. С тех пор, как он возвратился, он много возился с растениями, и около месяца назад получил коробку с сухими цветами из Керовичей, Румыния, и они показались ему какими-то дикими.

– Керовичи? Mordieu! – воскликнул де Гранден. – Я сгораю от любопытства, мсье. Опишите эти цветы в деталях, если можете.

– Хм, – Эвандер подпер рукой подбородок и на некоторое время застыл в молчании. – В них не было ничего особенного, как я помню. По всей видимости, их было около дюжины, и они очень напоминали наши большеглазые ромашки, за исключением того, что их лепестки были красными. И они странно пахли. Несмотря на то, что были высушены, они источали какой-то болезненно-сладкий запах, но не совсем сладкий. Это была своего рода смесь духов и зловоний, если вам это что-то говорит.

– Pardieu, много говорит! – заверил его де Гранден. – И их сок, когда высушился, был похож на млечный сок?

– Да! Откуда вы знаете?

– Неважно. Продолжайте, пожалуйста. Ваш дядя Фридрих взял эти проклятые цветы и…

– И попробовал экспериментировать с ними, – сказал Эвандер. – Он положил их в миску с водой, и они возродились, будто были сорваны за час до того.

– Да, а его исчезновение – клянусь зеленым человечком! – его исчезновение?

– Это случилось незадолго до того, как я отправился на юг. Однажды вечером мы втроем пошли в театр, и дядя Фридрих сунул один из этих красных цветов себе в петлицу. Моя жена приколола цветочек к корсажу. Он попытался заставить меня приколоть один из них на пальто, но я так ненавидел этот запах, что не сделал этого.

– К счастью для вас, – пробормотал де Гранден так тихо, что рассказчик не услышал его.

– Дядя Фридрих был очень беспокойным и странным весь вечер, – продолжал Эвандер, – но в последнее время старик сделался несколько ребячливым, поэтому мы не обращали особого внимания на его действия. На следующее утро он исчез.

– А вы наводили справки?

– Нет, он часто уезжал ненадолго, не предупредив нас заранее, и, кроме того, я был очень доволен, когда узнал, что он уехал. Я не пытался его найти. Именно после этого здоровье моей жены ухудшилось, но мне пришлось совершить эту поездку для нашей фирмы, поэтому я позвонил доктору Троубриджу, – и вот вы здесь.

– Да, parbleu, мы здесь! – де Гранден решительно кивнул. – Послушайте внимательно, друзья мои. То, что я собираюсь сказать, это правда. Когда я впервые посетил мадам Эвандер с моим другом Троубриджем и услышал странную историю, которую рассказала мадемуазель Острандер, я был поражен. «Почему, – спросил себя я, – эта леди отвечает на вой собаки под окном? Parbleu, это очень любопытно!» Потом, когда мы втроем – мой друг Троубридж, мадемуазель Острандер и я, – говорили об этой странной болезни мадам, я своими ушами услышал зов собаки под окном и наблюдал реакцию мадам Эвандер. Я высунул голову из окна, но в буре не увидал ни одной собаки. Но увидел того, о ком подумал: нечто, похожее на человека, высокого, худого человека. Но собака выла под этим окном, и на это мгновение назад ответила мадам. Мне это не понравилось.

Я окликнул этого человека, но он исчез. Кроме того, я попросил мадемуазель Острандер каждую ночь давать пациентке опиат, чтобы вопли под окном не смогли разбудить мадам Эвандер. Eh bien, до сих пор, таким образом, все шло хорошо. Но приехали вы, мсье, и отменили мой приказ. Когда мадам находилась без воздействия наркотика, эта нечестивая тварь под ее окном снова завыла, и мадам исчезла. Вот так.

Обычный медицинский диагноз не годился для этого случая, поэтому я порылся в своей памяти в поисках необычного. И что я нашел в этом хранилище разума? В некоторых частях Европы – друзья мой, поверьте, я знаю, о чем говорю! – известны такие твари, как вервульфы или люди-волки. Во Франции мы знаем их как les loups-garoux, в Уэльсе их называют баг-вульфами или баги-вульфами, в античности греки знали их как ликантропов. Да. О них почти ничего не известно. Хорошо, пусть о них почти ничего не известно. Иногда говорят, что волк, превращаясь, становится человеком. Но чаще его знают как человека, который может или должен стать волком. Никто точно не знает. Но вот что известно: человек, который также является волком, в десять раз страшнее, чем волк, который остается только волком. Ночью он обращается и убивает свою добычу, которая чаще всего является его ближним, но иногда – его древним врагом, собакой. Днем он скрывает свою злостную сущность под оболочкой человеческого тела. Иногда он полностью обращается в тело волка, иногда – становится страшной смесью человека и зверя, но всегда воплощается в дьявольскую инкарнацию. Если он будет убит в облике волка, он сразу же возвратится в человеческое тело. Именно поэтому мы знаем, что убили оборотня, а не настоящего волка. Безусловно.

Сейчас некоторые становятся оборотнями с помощью сатаны, некоторые – в результате проклятия, некоторые – совершенно случайно. В Трансильвании, этой дьявольской земле, сама почва, похоже, способствует превращению человека в зверя. Есть источники, из которых можно выпить воды и превратиться в дикого зверя, и есть цветы – cordieu, разве я их не видел? – которые, если их носить ночью во время полнолуния, сотворят то же самое. Среди самых сильных из этих цветов ада – la fleur de sang, или кровавые цветы. Именно они – тот проклятый сорняк, что вы нам описали, мсье Эвандер, цветок, который ваш дядя Фридрих и ваша жена действительно носили в театре в ту ночь полнолуния. Когда вы упомянули деревню Керовичи, я сразу же вспомнил ее: это место находится на румынской стороне Трансильванских Альп, и там кровавые цветы встречаются в большем количестве, чем где-либо еще в мире. Сама горная почва кажется проклятой ликантропией.

Очень хорошо. Я не знал о цветах, когда начал заниматься этим делом, но я подозревал, что что-то злое наложило заклятие на мадам. У нее были все симптомы ликантропа для трансформации. А под ее окном, несомненно, раздавался волчий вой. «Он наложил на нее свое проклятие и теперь зовет ее», – сказал я себе, помолившись милосердному Господу. Когда мадам исчезла, я не удивился. Когда она вернулась после ночи в снегу, я был еще менее удивлен. Но кровь на ее руках обеспокоила меня. Была ли она человеческой? Неужели она бессознательно стала убийцей, или это, по счастью, кровь животного? Я не знал. Я взял ее на анализ и обнаружил, что это кровь собаки. «Хорошо, – сказал я себе. – Посмотрим, были ли растерзаны какие-нибудь собаки в этой местности».

Сегодня днем я произвел расследование. Я обнаружил, что в последнее время здесь было убито много собак. Никакая собака, какой бы большой она ни была, не была в безопасности после наступления темноты. Тут я встретил человека, ivrogne – пьяницу, как вы их называете, – который смотрит под обутые ноги не с мудростью, но с завидной регулярностью. Он поклялся стать трезвенником. Pourquoi?[154] Потому что три ночи тому назад, проходя через парк, он был ужасно напуган, – так, что подумал, что это алкогольный бред. Оно было похоже на человека, но и не на человека. У него был вытянутый нос, ужасные глаза и большие, сверкающие зубы, – и оно пыталось убить и сожрать его. Друзья мои, бывший пьяница по-своему описал то, что сегодня вечером пыталось войти в этот дом. То же самое. К счастью для бедного пьяницы, у него в руках был дорожный посох из ясеня, и когда он поднял его, защищаясь, нападающий убежал. «Ага, – сказал я себе, услышав это, – теперь мы знаем, что это действительно le loup-garoux». Поскольку печально известно, что ясень столь же невыносим для оборотня, как и цветок чеснока для вампира.

Что я делаю? Я иду в лес и нарезаю кучу ясеневых прутьев. Потом прихожу сюда. Сегодня вечером волк задумался о напарнике, который прошлой ночью рыскал с ним по снегу. Он одинок, и ему нужен безумный напарник. Возможно, этой ночью они устроят более интересную охоту, чем на собак. Хорошо, я готов. Когда мадам Эвандер, под действием наркотика, не ответила на его зов, он взбесился и пытался влезть в дом. Pardieu, он не знал, что Жюль де Гранден ждал его! Если бы я не оказался здесь, что-то ужасное случилось бы с мадемуазель Острандер. И вот теперь, – он развел худые руки, – этой ночью в мире стало одним чудовищем меньше.

Эвандер уставился на него в изумлении.

– Я не могу в это поверить, – пробормотал он, – но вы сделали свое дело. Бедный дядя Фридрих! Проклятый кровавый цветок! – Он замолчал, на его лице появилось выражение смешанного ужаса и отчаяния. – Моя жена! – выдохнул он. – Станет ли она прежней? Будет ли…

– Мсье, – мягко прервал его де Гранден, – она была такой. Сейчас только лекарство удерживает ее в человеческом обличье.

– О, – воскликнул Эвандер, слезы горя омывали его лицо, – спасите ее! Ради всего святого, спасите ее! Сделайте что-нибудь, чтобы вернуть ее мне!

– Вы не одобряете мои методы, – напомнил ему де Гранден.

Эвандер был похож на умоляющего ребенка.

– Прошу прощения, – хныкал он. – Я дам вам все, что вы попросите, только сохраните мне ее. Я не богат, но, думаю, смогу собрать пятьдесят тысяч долларов. Я дам их вам, если вы излечите ее!

Француз яростно расправил кончики своих усиков.

– Названный гонорар привлекателен, мсье, – заметил он.

– Я заплачу, заплачу! – истерично выпалил Эвандер. Затем, не в силах контролировать себя, он положил свои руки на стол, опустил на них голову и содрогнулся от рыданий.

– Хорошо, – согласился де Гранден, подмигнув мне. – Завтра вечером я возьмусь за дело вашей жены. Завтра вечером мы попытаемся излечить ее. Au revoir, мсье. Пойдемте, друг мой Троубридж, мы должны как следует отдохнуть до завтрашнего вечера.

На следующее утро де Гранден угрюмо молчал. К полудню он оделся и ушел без ланча, сказав, что мы должны встретиться вечером у Эвандеров.

Когда я приехал, он был уже там, и, поздоровавшись, сказал, что главные дела вскоре начнутся.

– Тем временем, Троубридж, mon vieux, я прошу вас помочь мне на кухне. Многое нужно сделать, а времени на это мало.

Открыв большой саквояж, он достал пучок тонких прутиков, которые начал раскалывать, словно для плетения корзин, пояснив, что они из ясеня. Когда было подготовлено приблизительно двадцать пять, он достал из глубины сумки несколько склянок и, взяв большой алюминиевый чайник, начал наполнять его.

– Слушайте внимательно, друг мой Троубридж, – сказал он, – вы должны помочь мне: следите за пропорциями, когда я буду отмерять, поскольку многое зависит от соблюдения формулы. Начнем.

Установив на стол аптекарские весы и мензурку, он вручил мне этот меморандум.

Рецепт:

3 пинты чистой родниковой воды

2 драхмы серы

½ унции касторки

6 драхм опия

3 драхмы асафетида

½ унции зверобоя

¾ унции нашатырного спирта

½ унции смолы камфары

Когда он занялся склянками и мензуркой, я проверял дозы, которые он наливал в кастрюлю.

– Voilà, – объявил он, – готово!

Он быстро засунул ясеневые прутики в кастрюлю с кипящей водой и добавил туда иссоп, ясень, тополь и березовую лозу.

– А теперь, друг мой, если вы поможете мне, мы продолжим, – заявил он, вложив мне в руки большой лоток для отцеживания и следуя за мной в столовую с кастрюлей той смеси, что приготовил.

В столовой мы переместили мебель к стенам, и де Гранден поставил чайник с жидкостью на поднос, который я принес, собрал несколько щепок и развел небольшой огонь. Когда жидкость в чайнике начала кипеть, он встал на колени и начал циркулем с кусочком белого мела чертить круг размером около семи футов в диаметре. Внутри первого круга он нарисовал второй диаметром около трех футов, и в нем прорисовал звезду, состоящую из двух треугольников. В самом центре он изобразил странную фигуру, составленную из круга, увенчанного полумесяцем и поддерживаемого крестом.

– Это ступня Друида, или пентаграмма, – объяснил он, указывая на звезду. – Силы зла не могут проникнуть в нее, как изнутри, так и снаружи. А это, – он указал на центральную фигуру, – знак Меркурия. Это также знак Святых Ангелов, мой друг, и bon Dieu знает, как они понадобятся нам в эту ночь. Сравните, друг мой Троубридж, если хотите, диаграмму, которую я нарисовал, с образцом, который я более тщательно скопировал сегодня из оккультных книг. Засвидетельствуйте, что я все правильно сделал.

Он дал мне в руки диаграмму.

Быстро, работая, как одержимый, он поставил вокруг внешнего круга семь небольших серебряных ламп, на которых указывали семь маленьких колец на диаграмме, зажег фитили и, зажмурившись от яркого света, бросился в кухню и вернулся с отваренными ясеневыми прутьями. Пока он без передышки работал, раздался истерический вопль мисс Острандер, спускавшейся по лестнице:

– Доктор де Гранден, о, доктор де Гранден!

Миссис Эвандер лежала, извиваясь в судорогах, на кровати. Когда мы приблизились, она повернулась лицом к нам, и я замер как вкопанный, от этого зрелища. Красивое лицо молодой женщины искривилось в гримасе; мышцы, вместо того чтобы возвращаться в свое обычное состояние, казалось, неуклонно вытягиваются. Ее губы медленно увеличивались, пока почти вдвое не превысили нормальные размеры; ее нос удлинялся, становился все более острым и резко загибался в конце. Нежно-васильковые глаза, расширяясь, сделались круглыми и сверкали зловещим фосфоресцирующим зеленым цветом. Я смотрел и смотрел, не в силах поверить, и, когда она вынула из-под одеяла руки, я содрогнулся от ужаса. Изящные розово-белые ручки с хорошо ухоженными ноготками превращались в пару иссохших костлявых лап, увенчанных длинными окостеневшими когтями, острыми и изогнутыми, как когти какой-то хищной птицы. На моих глазах милая, хорошо сложенная женщина обращалась в грязную адскую ведьму, отвратительную, омерзительную пародию на самое себя.

– Быстрей, друг мой Троубридж, схватите и свяжите ее! – приказал де Гранден, сунув мне в руку охапку лозы и бросаясь на чудовищную тварь – ту, что лежала вместо Эдит Эвандер.

Ведьма сражалась с одержимостью волка. Ревущая, рычащая, скулящая и царапающаяся, она кусалась и сопротивлялась нашим усилиям. Но, наконец, мы крепко связали ее запястья и лодыжки жесткими веревками, едва сдерживая ее, спустились по лестнице и поместили в мистический круг де Грандена, нарисованный на полу столовой.

– Внутрь, друг мой Троубридж, быстрей! – приказал француз, опустив иссоп в кипящий чайник и запрыгивая в меловой круг. – Мадемуазель Острандер, мсье Эвандер! Ради ваших жизней, уходите из дома!

Муж и сиделка скрепя сердце покинули нас, и де Гранден начал поливать пол вокруг себя жидкостью из кипящего чайника.

Размахивая своим иссопом в виде креста над головой отвратительного оборотня, он произнес какое-то заклинание так быстро, что я не смог разобрать слова. А затем, ударив по ногам, рукам, сердцу и голове женщины-волка пучком веток, вытащил черную книжечку и начал твердым, чистым голосом читать: «Из глубины я призвал Тебя, Господи! Господь услышь мой голос…» И в конце он громко выкрикнул: «Я знаю, что жив мой искупитель… Я – воскресение и жизнь, – говорит Господь, – верующий в Меня, даже в смерти будет жить!»

Когда слова отзвучали в комнате, мне показалось, что из темных уголков поднялось большое облако теней, и, подобно вздымающемуся черному дыму, потянулось к кругу ламп, волнуя пламя, а затем внезапно отбросилось назад, испарилось и с шумом исчезло, как пар из кипящего чайника.

– Посмотрите, Троубридж, друг мой, – велел де Гранден, указывая на неподвижную фигуру, лежащую над знаком Меркурия у его ног.

Я наклонился вперед, подавляя отвращение, затем вздохнул со смешанным облегчением и изумлением. Спокойная, как спящий ребенок, Эдит Эвандер, освобожденная от всех отвратительных стигматов человека-волка, лежала перед нами. Ее стройные руки, все еще связанные жесткими веревками, скрестились на груди; ее нежные, тонкие черты словно и не были никогда изуродованы проклятием кровавого цветка.

Развязав веревки на запястьях и лодыжках, француз поднял спящую женщину на руки и отнес по лестнице в спальню.

– Позовите ее мужа и сиделку, друг мой, – сказал он со ступенек. – Они оба ей вскоре понадобятся.

– …Это… это снова она! – радостно воскликнул Эвандер, осторожно склоняясь над кроватью жены.

– Ну, конечно же, – согласился де Гранден. – Зло овладело ею, мсье, но силы добра оказались сильнее. Она навсегда освободилась из неволи.

– Завтра я приготовлю гонорар, – пообещал Эвандер. – Я не мог взять ипотечный кредит сегодня, в такой короткий срок, вы понимаете.

Смех замерцал в голубых глазках де Грандена, словно отражение лунного света на проточной воде.

– Друг мой, – ответил он, – вчера вечером я пошутил над вами. Parbleu, услышать, что вы согласны со мной и доверяете моим методам, было для меня достаточной платой. Мне не нужны ваши деньги. Вы можете отплатить Жюлю де Грандену за его услуги: продолжайте любить и лелеять свою жену, как вы это делали прошлой ночью, когда боялись, что ее потеряете. Я, morbleu, наполню глаза моих confrères[155] ревностью, когда скажу им, что совершил этой ночью. Sang d’un poisson, я очень умен, мсье!

– Для меня все это непостижимо, де Гранден, – признался я, когда мы ехали домой. – И пусть меня повесят, если я смогу понять, как человек превращается в чудовище сразу, едва только поносит эти цветы. А женщина сопротивлялась влиянию твари неделю или больше.

– Да, – согласился он, – это странно. Я думаю, что это случилось потому, что оборотничество – это внешний и видимый знак силы зла для человека, уже погруженного в грех, а эта женщина была чистой сердцем. У нее было то, что мы могли бы назвать более высоким иммунитетом от вируса кровавого цветка.

– А разве не существует старинного поверья, что оборотня можно убить только серебряной пулей?

– Ah bah, – отвечал он со смехом. – Что знали старые легенды о могуществе современного огнестрельного оружия? Parbleu, если бы у доброго святого Георгия сегодня была военная винтовка, он мог бы убить дракона, не приближаясь больше, чем на милю! Когда я боролся с этим вервульфом, друг мой, у меня в руке было что-то более мощное, чем суеверие. Morbleu, но я сделал в нем дыру, достаточно большую, чтобы прогуляться в ней!

– Это напомнило мне, – добавил я, – о том, как мы будем объяснять это дело в полиции?

– Объяснять? – эхом отозвался он. – Nom d’un bouc, мы не будем ничего объяснять: я всем распорядился сегодня днем. Он похоронен под корнями ясеневого дерева, с огневой раной в сердце, чтобы удержать его в земле. Его греховное тело не восстанет снова, чтобы напасть на нас, я уверяю вас. Известно, что у них есть привычка к исчезновению. Отлично. На этот раз повторного появления не будет. Мы покончили, покончили с ним навсегда.

Мы проехали еще одну милю или около того в молчании, затем мой собеседник резко толкнул меня в бок.

– Это излечение леди-вервульф, друг мой, – признался он, – сухая работа. Как вы думаете, в подвале найдется целая бутылка бренди?

Пророчица под вуалью

– Но, мадам, то, что вы рассказываете – невероятно, – говорил Жюль де Гранден модно одетой молодой женщине, когда я вернулся в свою смотровую после утренних вызовов.

– Может, это и невероятно, – призналась гостья, – но это точно так. Говорю вам, она была там.

– Ах, mon cher Троубридж, – вскочил де Гранден, увидев меня в дверном проеме, – это мадам Пеннемэн. У нее замечательная история. Мадам, – он торжественно поклонился нашей посетительнице, – будьте добры, расскажите все доктору Троубриджу. Это его заинтересует.

Молодая леди скрестила свои стройные ноги в серых шелковых чулках, поправила короткое платье из черного атласа, чтобы прикрыть хотя бы часть коленей… и посмотрела на меня неподвижным мечтательным взглядом ученика, произносящего зазубренный урок.

– Меня зовут Наоми Пеннемэн, – начала она, – мой муж, Бенджамин Пеннемэн – он из фирмы по импорту шоколада «Пеннемэн и Брикстон». Мы женаты шесть месяцев и переехали в Харрисонвилль после свадебного путешествия три месяца назад. У нас дом Бартона на Танлоу-стрит.

– Да? – пробормотал я.

– Я услыхала о докторе де Грандене от миссис Норман. Она сказала, что он спас ее дочь Эстер от какого-то ужасного старика – поэтому я пришла с этим делом к вам. Я бы не посмела пойти с ним в полицию.

– Гм, – пробормотал я, – но только…

– Это о моем муже, – продолжала она, не дав мне времени на то, чтобы сформулировать вопрос. – Эта женщина… или некто… пытается отвратить его от меня!

– Хорошо, моя милая юная леди, разве вы не думаете, что лучше бы посоветоваться с адвокатом? – возразил я. – Врачи обычно заботятся об эндокардите, но не берутся за дела, связанные с делами сердечными, как вы знаете.

– Mais non[156], друг мой Троубридж, – возразил де Гранден с непонятной усмешкой, – вы неверно поняли заявление мадам. Я думаю, возможно, она намеренно говорит: «женщина, или некто» замыслил отвратить ее мужа. Продолжайте, мадам, пожалуйста.

– Я закончила Барнард в двадцать четвертом, – сказала миссис Пеннемэн, – и вышла замуж за Бена в прошлом году. Мы отправились в наше свадебное путешествие в девяностодневный круиз, а потом сразу приехали сюда. Наш выпуск встречался в Аллентоне в четверг на Рождественской неделе, и некоторые девушки с ума сходили от мадам Найры, «Таинственной Пророчицы», гадалки с Восемьдесят второй Ист-стрит. Они говорили о ней так много, что мы решили обратиться к ней. Я боялась идти одна, поэтому уговорила Бена, моего мужа, пойти со мной, и… и с тех пор он стал странным.

– Странным? – повторил я. – В чем же?

– Ну, – она слегка взмахнула одной из своих ухоженных ручек и слегка покраснела, – знаете ли, доктор: когда два человека женаты всего шесть месяцев, звездная пыльца еще не должна стереться с романтических крыльев, как-то так ведь? Но Бен стал охладевать ко мне почти сразу после того, как мы сходили к этой ужасной женщине.

– Вы имеете в виду…

– О, это трудно выразить словами. Знаете, мелочи. Ни одна из них не важна сама по себе, но довольно значительна в совокупности. Он забывал поцеловать меня, прощаясь по утрам; задерживался допоздна в Нью-Йорке, не предупреждая об этом; часто отлучался. И, когда я пеняла ему на это, ссылался на дела.

– Но, моя дорогая леди, – запротестовал я. – Конечно же, это не причина для нас. Не каждый человек способен сохранить романтику после брака. Полагаю, таких очень немного. Все может быть точно так, как говорит ваш муж: его дела могут требовать его присутствия в Нью-Йорке по вечерам. Будьте разумной, моя дорогая. Когда вы только вышли замуж, он, возможно, старался быть дома, пока обед еще горячий, – и передавал дела партнерам. Но теперь вы уже опытные женатые люди, знаете ли, и он должен зарабатывать на жизнь для вас, и прочее. Лучше позвольте мне прописать вам бромид – это поможет вам от нервов; возвращайтесь домой и забудьте о своих несуразных подозрениях.

– И бромид изгонит ее… или это… из моей спальни… ночью? – спросила миссис Пеннемэн.

– Э-э, что? – не понял я.

– То, что заставило меня обратиться к доктору де Грандену, – ответила она. – Было ужасно, что Бен пренебрегал мной, но во второй половине прошлого месяца, когда мы были в постели, я увидела женщину в нашей спальне.

– Женщину в вашей спальне? – воскликнул я.

История оказалась отвратительнее, чем я предполагал сначала.

– Ну, если это была не женщина, то некто в ее обличии, – ответила она. – Я была очень расстроена действиями Бена и очень сильно попрекала его в воскресенье: он не появился, чтобы увезти меня с приема Амберсона. Муж пообещал исправиться. Так оно и случилось. В течение четырех вечеров, с понедельника до четверга, он вовремя появлялся к ужину. А в четверг вечером мы были в театре в Нью-Йорке. После спектакля мы отправились в ночной клуб и вернулись вечерним поездом. Должно быть, было около часа ночи, когда мы приехали домой. Я ужасно устала и легла спать, едва раздевшись. Бен уже лежал в своей постели и крепко спал. Я ушла было, но вспомнила, что он не поцеловал меня на прощание – мы не отказывались от этой привычки в последние несколько недель. Я возвратилась, будучи в состоянии встать с постели, обнять Бена и поцеловать его, и тут заметила, что он стонет и разговаривает во сне. Когда я спустила ноги на пол, услышала, что он дважды произнес: «Не та, вторая!» Он протягивал руки, будто отталкивал что-то от себя. Тогда я неожиданно увидела ее. Она стояла у дверей нашей комнаты, улыбаясь ему, как кошка улыбается птичке, – если вы можете себе это представить, – и, приближаясь к нему, протягивала руки.

Я думала, что мне это снится, но это был не сон. Говорю вам, я видела ее. Она прошла по ковру и встала рядом с ним, глядя вниз с такой странной, кошачьей улыбкой и взяла обе его руки в свои. Он сел на постели и смотрел на нее так, как смотрел на меня, когда мы только поженились! На момент я застыла, но потом сказала: «Сон это или нет, но она не должна быть с ним!» И вскочила на ноги. Женщина отпустила руку Бена и указала на меня пальцем, все время улыбаясь той же ужасной, спокойной улыбкой.

«Женщина, – сказала она, – убирайся. Этот мужчина мой, он привязан ко мне навсегда. Он покинул тебя и женился на мне. Убирайся!» Вот так она проговорила каким-то хриплым голосом, а потом ушла.

– Что вы имеет в виду под «ушла»? – спросил я. – Она исчезла?

– Я не знаю, – ответила миссис Пеннемэн. – Я не могу сказать, действительно ли она исчезла, или исчезла, как на кинопленке, или прошла через дверь. Ее просто не стало, когда я снова посмотрела туда.

– А ваш муж?

– Он упал прямо на подушки и заснул. Я должна была встряхнуть его, чтобы разбудить.

– Он притворялся?

– Н-нет, не думаю. Он действительно заснул, и, похоже, ничего не знал об этой женщине, когда я его спросила.

– Гм… – Я быстро взглянул на де Грандена, но в его круглых синих глазах, когда они встретились с моими, не было отблеска согласия.

– Продолжайте, мадам, будьте любезны, – кивнул он нашей посетительнице.

– С тех пор она возвращалась три раза, – сказала миссис Пеннемэн, – и каждый раз приказывала мне уйти. Последний раз за ночь до этого она угрожала мне. Сказала, что уничтожит меня, если я не уйду.

– Скажите, мадам, – вмешался де Гранден, – были ли какие-либо предпосылки для появления этой странной посетительницы?

– Я… я не совсем понимаю, – ответила девушка.

– Какое-то конкретное поведение со стороны вашего мужа, которое, похоже, намекает на ее появление? Как-то это в нем проявляется? Или, может быть, у вас есть какое-то чувство опасности или предчувствия, прежде чем она появляется?

– Н-нет, – задумчиво ответила миссис Пеннемэн, – нет, не могу сказать… подождите, подождите! Каждый раз она приходила после периода изменений ко мне со стороны Бена, после того как он оказывал мне внимание в течение нескольких дней. Пока он оставался безразличен ко мне, она оставалась в стороне, но всякий раз, когда он начинал быть по-прежнему милым, она появлялась – всегда очень поздно ночью или рано утром, и всегда приказывала мне уйти. Еще одно, доктор. В последний раз она велела мне уйти, – когда угрожала мне, – и я заметила на ее пальце кольцо Бена.

– О, вот как? – выдохнул де Гранден. – Его кольцо? Как это?

– Он потерял кольцо, когда мы пошли навестить мадам Найру. Я уверена, хотя он отрицает это. Это был перстень с печатью университета и выгравированным номером его класса.

– И как он потерял его, с вашего позволения?

– Он дурачился, – ответила девушка. – Раньше Бен всегда был как комедиант, и в день, когда мы пошли к таинственной прорицательнице, он разыгрывал шута. На самом деле, думаю, что этот дом произвел на него впечатление, и он был похож на маленького мальчика, для храбрости насвистывающего по пути мимо кладбища. Дом казался совершенно таинственным; в приемной, где мы ждали прорицательницу, было много восточного брик-а-брака[157]. Бен обошел все, рассматривая, и, казалось, особенно заинтересовался статуей женщины с кошачьей головой. Вещь была почти в натуральную величину, по форме что-то вроде мумии – у меня мурашки пробежали по телу. Бен положил свою шляпу – в тот день он был в котелке – на ее голову, а затем надел кольцо на ее палец. В это время дверь в кабинет прорицательницы открылась, и Бен быстро схватил шляпу, но, – я уверена, – не забрал кольца. Мы тут же прошли к гадалке, потом уходили через другую дверь, и настолько были переполнены впечатлениями от услышанного, что никто из нас не вспомнил о кольце, пока мы не вернулись домой. Бен позвонил ей на следующий день, но ему сказали, что никакого кольца не найдено. Ему не хотелось признаться, что он надел его на палец статуи, поэтому он сказал, что, должно быть, оно потерялось на полу.

– О? – де Гранден вынул блокнотик и приготовился записывать. – Будьте любезны, и что же сказала вам таинственная провидица Найра, мадам?

– Ох, – девушка развела руками, – обычная болтовня, которой владеют гадалки. Рассказала мою историю довольно точно, поведала мне, что я была в Египте – и в этом нет ничего удивительного: я носила скарабея, которого Бен купил мне в Каире. В итоге мы выслушали всякие глупости о том, что я должна принести большую жертву в ближайшем будущем, чтобы к другим пришло счастье и судьба. – Она сделала паузу, кровь бросилась к ее лицу. – Это немного испугало нас, – призналась она, – потому что, когда она это сказала, мы оба подумали, может быть, она имела в виду, что я умру, когда… ну, понимаете…

– Прекрасно, мадам, – де Гранден быстро кивнул с пониманием. – Человечество увековечится тем, что женщина войдет этой весной в Долину Теней Смерти, дабы принести новую жизнь. Не бойтесь, дорогая леди, я уверяю вас, что прорицательница имела в виду нечто иное.

– И вы поможете мне? – взмолилась она. – Доктор де Гранден, я собираюсь совершить то, что вы сказали о Долине Теней, этой весной, и я желаю моего мужа. Он мой мужчина, мой супруг, и никто – никакая тварь – не заберет его от меня. Вы сможете заставить ее уйти? Пожалуйста!

– Я попробую, мадам, – мягко ответил маленький француз. – Не могу сказать, что я уже понял все, но попробую. Parbleu, я не буду спать до тех пор, пока не отыщу рабочей гипотезы!

– О, спасибо, спасибо! – воскликнула молодая матрона. – Я чувствую себя намного легче.

– Ну, конечно, – согласился де Гранден, послав ей улыбку исключительной сладости, – так и должно быть, ma chère. – И он приложил пальцы к губам, прежде чем проводить ее из комнаты.

– А теперь, друг мой Троубридж, что вы думаете о нашем случае? – спросил он, когда за посетительницей закрылась парадная дверь.

– Поскольку вы спросили меня, я не знаю, кто более сумасшедший – миссис Пеннемэн, или вы, – отвечал я с резкой откровенностью. – Но я думаю, что вы – поскольку вам виднее. Вы также знаете, что иллюзии и галлюцинации могут возникнуть в любое время в период беременности. Это – явный случай слабого маниакально-депрессивного безумия. Из-за такого состояния это бедное дитя истолковало занятость делами своего мужа как пренебрежение ею. Она – психопатический тип, легко реагирует на внешние раздражители, и в своей депрессии думает, что ее любовь потерпела неудачу. Это было у нее в голове до тех пор, пока она не оказалась на грани безумия, и вы были весьма жестоки, потакая ей в ее заблуждениях.

Он положил локти на стол, подпер руками маленький острый подбородок и яростно запыхтел сигаретой, пока едкий, неприятный дым не окружил его навощенную светлую голову серым нимбом.

– О-ла-ла, послушайте-ка его! – усмехнулся он. – Предположим, Троубридж, mon vieux, я скажу, что не считаю, что la belle[158] Пеннемэн безумна. Ни в коей мере. Что тогда?

– Гмпф! – ответил я. – Осмелюсь предположить, что вы согласились бы с ней, если б она сказала, что статуя, которой ее муж надел кольцо, ожила?

– Возможно, – сказал он с раздражающей усмешкой. – Прежде чем мы справимся с этим делом, друг мой, мы увидим еще более странные вещи.

Через два дня он объявил следующее:

– Сегодня, друг мой Троубридж, мы отправляемся на собеседование с этой мадам Найрой, таинственной прорицательницей.

– Мы? – отвечал я. – Возможно, так оно и есть, но я не собираюсь иметь никакого отношения к этому делу.

– Pardieu, соберетесь! – сказал он со смехом. – Этот случай, друг мой, обещает столько приключений, сколько у нас с вами никогда не было. Поедем, оттенок неожиданности освежит вас после череды вызовов из дома в дом.

– Ну, ладно, – неохотно согласился я. – Я поеду, но хочу, чтобы вы знали: я не вижу ничего хорошего в этой глупости. Миссис Пеннемэн нуждается в неврологе, а не в клоунаде, которую мы предпринимаем.

Салон мадам Найры на Восемьдесят второй Ист-стрит во многом говорил о его популярности. Это был один из старомодных, построенных два поколения назад, особняков из коричневого камня. Он располагался близ Центрального парка, а квадратный фут в нем оценивался в золотую монету. Снаружи дом был похож на своих соседей, как горошина похожа на собратьев в стручке. Внутри – прекрасный образец хорошего вкуса и дорогой отделки. Дворецкий, обладающий всеми признаками служения, по меньшей мере, в герцогском доме, в безукоризненной визитке и полосатых брюках, приветствовал нас, взял карточки, которые де Гранден вручил ему, осмотрел их с величайшим вниманием, принял гонорар для предсказательницы (он оплачивается строго заранее) и пригласил нас в большой и роскошно обставленный салон.

– Посмотрите-ка, – начал я, когда мы уселись в мягкие кресла, – если вы ждете…

Яростная гримаса на лице француза заставила меня замолчать. Он тут же встал, заметив:

– Что за прекрасная комната, друг мой!

Он прогуливался, любуясь красивыми картинками на стенах. Подойдя к моему креслу, он присел на подлокотник, тяжело хлопнул меня по спине, затем наклонился и яростно прошептал мне на ухо:

– Молчите, друг мой Троубридж. Я уже обнаружил диктографы, скрытые почти за каждой картиной. И я не знаю, есть ли у них глазки перископов, чтобы наблюдать за нами. Внимание! Я – Альфонс Чаррес, по имени моего друга из французского консульства, а вы возьмете на себя роль Уильяма Тинделла, адвоката. Запомните.

Напевая мелодию, он продолжал двигаться по комнате. До того, как он закончил экскурсию, в дверях гостиной как по волшебству возник худой темнокожий молодой человек в синем льняном халате и огромном тюрбане из красного и желтого шелка, поманил нас тонкой бамбуковой тростью, которую носил словно символ этого места.

Бросив на меня за его спиной многозначительный взгляд, де Гранден поднялся за ним по лестнице.

Прихожая на втором этаже, где мы сначала остановились, была прекрасным примером элегантного западного стиля в мебели и отделке. Комната следом за ней была полна буйства восточной экстравагантности. Ковры разных оттенков и узоров, великолепные, как оперение райских птиц, были разбросаны по полу; на трех гипсовых стенах нарисованы яркие египетские храмовые сцены, перемежавшиеся с нишами, в которых были установлены статуи из гипса, камня и металла, в яркой цветной эмали. Единственными предметами мебели в помещении были длинная скамья в форме полумесяца и диванчик из темного дерева, пышно отделанные перламутровой инкрустацией – они стояли почти в центре, препятствуя проходу в другую комнату. Этот вход был построен в виде храмовых ворот, или, быть может, дверей в мавзолей. Гипсовые блоки под камень были уложены стеной вокруг него, и по обеим сторонам проема поднимались прямые, толстые колонны, покрытые капителями в виде лотосов. Между ними стояла плита из плоского камня, образующая фронтон над дверью. На ней был выгравирован египетский символ солнечного диска, от которого вправо и влево распростерлись крылья грифов. Слева от двери сидел терракотовый сфинкс с мужской головой, справа стояла странная статуя, изображающая женщину, обмотанную в полотна мумии внизу тела, обнаженную от талии вверх и имеющую голову львицы на плечах. В одной руке под выступающей грудью она держала некий инструмент, похожий на небольшую теннисную ракетку, – только вместо струн в овале ракетки были поперечные горизонтальные брусочки, на которых висели ряды колокольчиков. Другая рука была отставлена, словно в благословении; длинные, узкие пальцы были широко расставлены. Мне она не понравилась. Невольно, хотя я знал, что это всего лишь безжизненный кусок гипса и папье-маше, я вздрогнул, глядя на нее; и мне стало легче, когда мой взгляд успокоился на чем-то другом.

Прямо перед нами, между дверными храмовыми колоннами, виднелся вход в следующую комнату. Дверь была оборудована двумя железными решетчатыми воротами, обильно позолоченными. За ажурным железом висели шторы королевского пурпурного шелка. Мы сели на инкрустированную скамью и уставились на закрытую железную решетку.

– Assez![159] – раздраженно воскликнул де Гранден. – Когда вы проверите нас, мадам, любезно поприветствуйте нас. У нас есть неотложные дела в другом месте.

Мне же он прошептал:

– Они смотрят на нас через сеть занавеса! Mordieu, а мы, как звери из клетки, глядим на них!

Словно в ответ на его протест свет в комнате замерцал, где-то за железными воротами прозвучал низкий гонг, решетчатые двери отворились внутрь, раскрыв темную комнату.

– Входите! – сказал нам глубокий суровый голос, и мы взошли на порог приемной мадам Найры.

В помещении ничего не было видно, поскольку пурпурный занавес упал позади нас, закрыв весь свет из покинутой нами комнаты. Я остановился в неподвижности, тщетно пытаясь взглядом проникнуть сквозь окутавшую нас тьму. Казалось, ледяной ветер дует в лицо – как сквозняк из давно забытого туннеля. Кроме того, аромат сандалового дерева и резкий запах ладана доносились до моих ноздрей, и в темноте передо мной возникло слабое фосфорическое свечение холодного зелено-голубого цвета.

Постепенно свечение распространялось. В темноте оно сияло, бесстрастное и суровое, как дальняя звезда в морозную ночь, принимая форму древнего шестиугольного гроба. Теперь сияние увеличивалось, и мы смогли разглядеть фигуру мумии: женщину, одетую в прямую одежду из шелковой ткани, густо обшитой серебряными блестками. Ее руки были скрещены на груди, лицо наклонено – так что все, что мы могли наблюдать сначала, – это белизна ее рук и плеч, чернота волос, сложенных катушкой в высокую корону. Когда свет увеличился, мы увидели, что ее босые ноги опираются в центр горизонтального полумесяца, рога которого направлены вверх по сторонам от нее.

Ветер, дувший сквозь темноту, усиливался. Мы услышали трепетание шелкового занавеса позади нас, когда провидица подняла голову и величественно вышла из своего гроба, приближаясь к нам гибкими, бесшумными движениями, которые чем-то напоминали походку большого, изящного леопарда.

К этому времени усиливающийся свет позволил нам увидеть, что женское лицо спрятано за покрытым блестками покрывалом того же материала, что и одежда, что лоб увенчан диадемой из сине-зеленой эмали в виде пары обращенных в стороны крыльев коршунов с круглым символом солнца по центру.

– Morbleu, – услышал я бормотанье де Грандена, – быть может, мы в цирке?

Словно не зная о нашем присутствии, женщина под вуалью бесшумно скользила по комнате, пока не очутилась в двух ярдах от нас; протянула одну из своих белых, украшенных драгоценными камнями, рук и жестом пригласила нас сесть. Одновременно в темноте перед ней вспыхнул хрустальный шар, пылающий холодным внутренним огнем, как чудовищный опал. Она опустилась в резное кресло; длинные гибкие руки парили и метались в фантастических жестах вокруг кристалла. На всех пальцах сверкали кольца с зелеными драгоценными камнями. Ее извивающиеся руки обыскивали шар, как пара зеленых змей, танцующих сарабанду в багряной тьме.

– Вижу, – произнесла она глубоким контральто, – вижу человека, восхваляющего свое учение; человека, осмеливающегося противостоять слабыми потугами древним силам, которые были старыми уже тогда, когда сам Кронос был молод. Предупреждаю этого человека – не вмешиваться в то, что его не касается. Предупреждаю его не стоять на пути жены, которая была спрятана, не пресекать пути того, кто черпает силу у древней богини Бубастис[160]. Изыди, ничтожный выскочка!

Одна из ее длинных украшенных драгоценностями рук внезапно поднялась и указала сквозь тьму на де Грандена.

– Вернись к своим пробиркам и ретортам, к своей жалкой науке и мелкому учению. Иди, помогай болящим и хворым, но не помогай женщине, проклятой Баст, или жизнью своею расплатишься!

Подобно закрывающемуся глазу, свет в кристалле и более бледный свет вокруг мумии исчез, оставив комнату в полной темноте. Ворвался еще более сильный порыв воздуха, чем до того, и с ним – подавляющая, приторная сладость, которая приостановила наше дыхание и обожгла наши глаза, словно дым от подгоревшего перца.

– Хватайте ее, друг мой Троубридж! – услышал я крик де Грандена, падающего, кашляющего и задыхающегося от острого проникающего дыма, атаковавшего его слизистую.

Что-то более сильное, чем темнота, окутало мое зрение, вызвав горячие слезы в глазах и буквально задушив мой ответ. Тьма казалась для меня наполненной крошечными мерцающими звездными точками опасного пляшущего света. Я вслепую добрался до того места, где сидела женщина под вуалью, и столкнулся только с пустым пространством. Я упал ничком, с приступом неконтролируемого кашля.

Где-то далеко-далеко воссиял свет, и чей-то голос позвал меня по имени – тихо, слабо, словно в глубоком сне. Я сел, потирая обожженные глаза, и пристально вгляделся.

Свет, прыгающий и мерцающий над моей головой, оказался городским фонарем, а голос, слабо звенящий в моих ушах – голосом Жюля де Грандена. Мы сидели вдвоем на обочине Восемьдесят второй Ист-стрит, дуговая лампа освещала нас сквозь холодный, морозный воздух зимнего вечера. Ни на одном из нас не было ни шляпы, ни пальто, а узкое белое лицо де Грандена уже было сковано холодом.

– Nom d’un colimaçon; nom d’un coq; nom de Dieu de nom de Dieu![161] – пробормотал он сквозь зубы. – Они сделали из нас дураков, друг мой Троубридж. Они поймали нас, как рыбак апрельскую рыбу. Жюль де Гранден, ты больше не достоен видеть себя в зеркале!

– Гхм! – выдохнул я, очищая легкие от паров, все еще застрявших в них. – Это была самая острая штука, какую я когда-либо видел, де Гранден. Должно быть, хлороформа, смешанного с этим ладаном, было достаточно, чтобы убрать дюжину человек!

Я неуверенно поднялся и осмотрелся. Мы были в добрых двух кварталах от дома, где мадам Найра так ловко одурачила нас; хотя, как мы здесь оказались, было неведомо.

– Parbleu, да, – согласился он, поднимаясь и застегивая куртку на груди. – Мы были без сознания, пока не смогли вспомнить имя этого мсье Жака Робинсона! Между тем, я измучен холодом. Не можем ли мы достать подходящую одежду?

– Хм, – отвечал я, – слишком поздно, чтобы какой-либо из обычных магазинов был открыт. Но мы могли бы подыскать что-нибудь подходящее в одной из лавочек секонд-хенда на Третьей авеню.

– Ха, вот как! – сказал он. – В таком случае, пойдемте быстрее, сейчас же, немедленно. Mordieu, наверное, я в любой момент могу стать снеговиком. Allons![162]

Еврейский джентльмен, который занимался ношеными предметами одежды, подозрительно посмотрел на нас, когда мы вошли в его затхлый центр реликвий, но вид наших денег быстро усмирил всякие сомнения, которые могли у него возникнуть. И через полчаса в одежде, которая, по словам продавца, подходила к нашей красоте и великолепию, мы сидели в такси, едущем к железнодорожной станции.

– …Ну, – поддразнил я де Грандена, когда мы завершили ужин, – вы увидели свою пророчицу под вуалью. Вы удовлетворены?

– Удовлетворен! – он бросил на меня взгляд, по сравнению с которым взгляд легендарного василиска казался бы мягким любовным взором. – Pardieu, мы увидим, кто станет un sacré singe[163], за которой мы пришли! Эта женщина – авантюристка! Она предупреждала меня не вмешиваться в чужие дела. Nom d’un veau noir, а разве это не мое дело – пятисотфранковое пальто, не говоря уже о шляпе в сотню франков, которые она украла у меня? Morbleu, скажу я им, мой друг! Mais oui, я сделаю так, что эта пророчица съест свои слова. Cordieu, но она должна съесть их до последней крошки, и это не станет для нее лакомством!

– Вы должны признать, во всяком случае, что она получила первую кровь, – ответил я со смехом.

– Это правда, – согласился он, тяжело кивнув, – но, поверьте, друг мой, тот лучше истекает кровью, кто истекает кровью последним, уверяю вас.

Весь вечер он был мрачным, как медведь с больной головой, а на следующий день – угрюм до безобразия. К полудню он взял шляпу и пальто и внезапно вышел из дома.

– Вернусь, когда вернусь, – сказал он мне, спеша вниз по ступенькам.

Он возвратился много позже обеденного времени с обычным самодовольным выражением на лице. И хотя его глаза лучились таинственным смехом, я не смог заставить его рассказать о приключениях этого дня.

Ранним утром он покинул дом по какому-то загадочному делу, и то же самое происходило каждый день в течение недели. В следующий понедельник он внезапно настоял на том, чтобы я сопровождал его в Нью-Йорк, и, по его указанию, мы взяли такси от терминала Хадсон и поехали на север в Колумбус-серкл, развернувшись у входа в Центральный парк.

– Ах, друг мой, – ответил он, когда я призвал его объяснить наше дело, – вы увидите то, что увидите, и это стоит того.

Вскоре, когда мы направились к «Игле Клеопатры»[164], он резко ткнул меня под ребро.

– Посмотрите на moteur вон там, друг мой, – скомандовал он. – На тот, что цвета горохового супа. Пожалуйста, приглядитесь к водителю и его спутнице.

Наше такси резко дернулось вперед по его внезапной команде шоферу, и мы поехали за длинным, низким «родстером» спортивной модели, управляемым молодым человеком в тяжелом енотовом пальто. Ничего примечательного в этом парне не было, за исключением того, что он казался более чем довольным собой. Но я был вынужден признать, что наша поездка в город стоила того, чтобы посмотреть на его спутницу. Она излучала темную таинственную, неотразимую красоту, которой не владела ни одна женщина из тысячи.

Несмотря на холод зимнего ветра, ее щеки были не тронуты цветом, бледны, с кремовым оттенком старого пергамента, из-за чего ее яркие красные губы казались еще более блестящими. Ее маленькая голова была поднята и увенчивалась шапкой какого-то рыжеватого меха, которая, как тюрбан, плотно прижималась к ее иссиня-черным волосам. Глаза у нее были длинными и узкими, с таким странным оттенком орехового, который бросает вызов точному определению: иногда бывает топазово-коричневым, иногда изумрудно-морским. Ее губы были полными, страстными и яркими, а длинное овальное лицо и выдающиеся скулы придавали ей, несомненно, восточный облик. Она выглядела патрицианкой, даже королевой, таинственной, как сама завуалированная ночью Исида. На ее тонкой обнаженной шее виднелась горжетка рыжего меха, а плечи были скрыты пальто из какого-то гладкого меха горчичного цвета, блестевшего под утренним солнцем, как спина тюленя, только что вышедшего из воды.

– Черт возьми, она красива, – признался я, – но…

– Да? – Де Гранден вопросительно поднял брови. – Вы действительно сказали «но», друг мой?

– Я думаю, что не хотел бы быть ее врагом, – ответил я. – У нее, несомненно, есть когти, и я гарантирую, что они весьма острые.

– Eh bien, вы это узнаете, mon vieux, – сказал он с усмешкой. – Вы почувствуете их.

– Что… вы имеете в виду?

– Ничего больше. Леди – это не кто иная, как наш друг, мадам Найра, пророчица под вуалью.

– А мужчина?..

– Это Бенджамин Пеннемэн, муж нашей клиентки, мадам Пеннемэн.

– О, так он общается с мадам Найрой? – спросил я. – Бедная его маленькая жена…

– Мы вернем его, и с повинной головой, к тому же, – или Жюль де Гранден более глуп, чем мадам Найра, обставившая его той ночью, – перебил меня он. – Послушайте меня, друг мой Троубридж. После нашего столь унизительного фиаско в доме пророчицы в ту ночь, я был похож на зверя в клетке, который увидел раннюю смерть этой женщины. Только желание отомстить вело меня, и я не мог ясно думать в своем безумии. Затем я успокоился. «Жюль де Гранден, ты большой простофиля, – сказал я себе, – если ты хочешь победить врага, ты можешь думать и понимать, что у тебя должен быть ясный мозг. Контролируй себя». Так я и сделал. Я поехал в Нью-Йорк и продолжил играть в детектива, идущего по следам этого неверного мужа. Куда ходил он, туда и я. Когда он останавливался, останавливался и я. Parbleu, он предоставил мне веселую погоню! Он был весьма активен.

В конце концов, мое терпение принесло заслуженную награду. Я увидел, как Пеннемэн вошел в этот проклятый дом на Восемьдесят второй стрит и вышел с этой женщиной.

Снова и снова я следовал за ним, и всегда мой след приводил к той же норе. «Triomphe! – сказал я. – Мы, наконец, установили личность этой женщины». Сегодня я сделал так, что привел вас к ней, чтобы вы могли узнать ее лицо без вуали. Сегодня мы начинаем работу по превращению ее временной победы в сокрушительное поражение.

– Как вы собираетесь ей отплатить? – спросил я. – Вызовете ее в качестве соответчицы в деле о разводе?

– Non, non, non! – усмехнулся он. – Все в свое время, друг мой. Сначала я составлю план; вы должны наблюдать за мной, когда я буду выполнять его. В этот же вечер я начинаю.

Больше я не смог получить от него никакой информации.

В течение трех следующих вечеров де Гранден дежурил у нашего телефона, как кошка над крысиной норкой. В четвертый вечер, когда мы готовились подняться наверх, зазвенел звонок, и мой друг схватил трубку с рычага, прежде чем маленький колокольчик перестал вибрировать у звонковой чашки.

– Алло, алло! – взволнованно произнес он в трубку. – Да, да, несомненно. Немедленно, сразу, сейчас же!

– Троубридж, друг мой, поедемте со мной. Посмотрим на дичь, которую мы поймали в нашу ловушку. Чтоб я умер, но эта мадам Пеннемэн – умнейшая женщина!

Не отвечая на вопросы, он затолкнул меня в пальто и шляпу и быстро потащил к машине, торопя все больше и больше, когда мы ехали к дому Пеннемэнов.

Не желая стучать, он распахнул переднюю дверь и поспешил вверх по лестнице, безошибочно свернув в верхний зал и открыв первую дверь справа.

Перед нами предстала удивительная сцена. Комната оказалась со вкусом меблированной спальней, отделанной красным деревом, с хорошо подобранными коврами и затененными лампами, придающими ей атмосферу интимности, которая так подходит таким апартаментам. У стены, напротив туалетного столика, стояли две односпальные кровати, на ближайшей – лежало одетое в пижаму тело молодого человека, которого мы видели у парка несколько дней тому назад. Очевидно, он спал, и, так же очевидно, его сон был тревожным, потому что он метался и беспокойно стонал, вертя головой из стороны в сторону на подушке, и один или два раза пытался приподняться.

В нише между окнами, рядом с телефонным столиком, присела миссис Пеннемэн, одетая в неглиже светло-лилового шелка; ее испуганные глаза глядели то на спящего мужа, то – на что-то, что находилось в центре комнаты.

Я проследил за ее взглядом, когда он перешел с мужчины на кровати, и в изумлении выдохнул, потом удивленно перевел глаза и снова выдохнул. На ковре лежал круг из листьев падуба, размером около шести футов в диаметре; внутри него, наполовину туманное, как призрак, но явно видимое, – съеженное тело мадам Найры, пророчицы под вуалью. Она была одета так, как мы ее впервые увидели, в прозрачной цельнокройной одежде полуночного синего шелка, инкрустированной крошечными яркими металлическими пластинами, а на голове – корона египетских царей. Но вуаль исчезла с ее лица, и если когда-либо я видел отвратительную, бесчеловечную ненависть к человеческому облику, то она отражалась в прекрасных чертах гадалки. Ее зеленые глаза уже не казались узкими – они были огромными, и в них горела ярость; ее красный рот был квадратным, как гримасничающая древнегреческая трагическая маска или те отвратительные резные головы, что делают выходцы с Фиджи. Сейчас она то протягивала руки, длинные, стройные, с красными ногтями, то била себя в грудь сжатыми кулаками. Потом она открыла яркие губы и издала урчание, подобно взбешенной кошке, и прошипела свистящим пронзительным звуком, как будто она и впрямь была кошкой, а не человеком.

– Très bien, мадам, – де Гранден поклонился миссис Пеннемэн, – я вижу, вы поймали мародера.

Он бесцеремонно повернулся к женщине, шипящей от ярости внутри круга из листьев падуба.

– Помню, вы предупредили меня, что я не смогу применить силу – мою слабую силу – против того, кто обладает силой от богини Бубастис? – спросил он насмешливо. – У вас есть еще несколько предупреждений для меня, n’est-ce-pas, мадам?

– Отпусти меня! Отпусти меня! – умоляла она, протягивая ему руки.

– Ах, что это? Вы изгоняете меня? – ответил он в издевательском недоумении. – Разве вы не собирались лишить меня этой бесполезной жизни, если бы я продолжал поддерживать дело жены, которую отстранили? Eh bien, мадам Кошка, вы сегодня мурлычете другую мелодию.

– Бенджамин, Бенджамин, – закричала запертая женщина. – Помоги мне, мой муж, мой возлюбленный! Послушай, я тебя заклинаю, я умоляю о помощи!

Мужчина на кровати беспокойно вздохнул и застонал во сне, но не проснулся и не поднялся.

– Боюсь, что моя маленькая наука превзошла вас, мадам Кошка, – прервал ее де Гранден. – Ваш муж-любовник связан заклинанием, которое я вызвал из бутылки, и не вся ваша магия может его преодолеть. Не обращайтесь к нему. А я, Жюль де Гранден, здесь!

С этими словами плащ сарказма упал с него, и он обратился к ней с видом, столь же диким и непримиримым, как и ее собственный.

– Ты… ты приходила в дома честных женщин и забирала их мужей! – он почти шипел на нее. – Ты запустила свою нечистую магию между мужчиной и будущей матерью ребенка! Ты – mordieu – украла шляпу и пальто Жюля де Грандена! Не смотри на меня. Я буду держать тебя здесь до петухов, а потом… – Он высоко поднял плечи.

– Нет, нет, только не это! – умоляла она, и ее голос спустился от воплей до хныканья. – Смотри, я отдаю его кольцо. Я выпущу его из моих чар – только отпусти меня! отпусти меня!

– Я ничего не обещаю таким, как ты, – ответил он, но самодовольное мерцание в голубых глазах, и проверенный жест правой руки, когда он поднялся, чтобы приласкать вощеные пшеничные усы, изменили ему.

Женщина удвоила свои просьбы. Она опустилась на колени и прижала лоб к полу.

– Учитель! – воскликнула она. – Я твоя раба, твое завоевание. Ты выиграл. Окажи мне милость, и – клянусь головой Басты, моей матери, – я никогда больше не стану беспокоить этого мужчину и эту женщину!

– Tiens, – на этот раз его рука не отказала – он поднял ее автоматически к своим усам и яростно дернул за навощенный кончик. – Теперь отдай кольцо и успокойся. И проследи, чтобы нам отправили шляпы и пальто, которые ты так опрометчиво украла у нас.

Она бросила тяжелый золотой перстень через проем изгороди из падуба, де Гранден наклонился вперед, доставая безделушку, и отодвинул одну из зеленых веточек ногой.

Раздался шум, как из кипящего чайника; женщина на полу, казалось, внезапно вытянулась в струйку и исчезла, как дымка под освежающим ветром.

– Вот, мадам, – де Гранден галантно поклонился по французской моде от пояса, протягивая печатку миссис Пеннемэн. – Наденьте это на палец вашему мужу и предложите ему быть более осторожным в будущем. Он проснется и не вспомнит о рабстве, в которое попал. Не обвиняйте его. Он был завлечен в рабство столь древнее и столь злобное, с тех пор, когда время еще было молодым.

Миссис Пеннемэн склонилась над мужем и надела золотое кольцо на мизинец его левой руки, затем наклонилась ниже и поцеловала его в губы.

– Мой мальчик, мой бедный, милый мальчик, – пробормотала она так же мягко, как мать могла напевать над своим младенцем.

– Разве он не замечательный? – спросила она де Грандена.

– Несомненно, мадам, – быстро согласился француз. – Разве у него не было редкого мнения обратиться к вам за помощью? Но я, полагаю, тоже немного замечателен. – Он подкрутил сначала один, потом другой кончик усов, пока они не растопырились вокруг его губ, как усы воинственного кота.

– Конечно, вы… вы милый! – с энтузиазмом согласилась она, и прежде чем он осознал ее намерение, положила руки ему на плечи и поцеловала его сначала в одну щеку, в другую, и, наконец, в губы.

– Pardieu, друг мой Троубридж, я думаю, настало время оставить этих воссоединенных любовников вместе! – воскликнул он, его маленькие глаза мерцали, как солнечный свет, отраженный в проточной воде. – Пойдемте, друг мой, пойдемте. Allez-vous-en! Bonne nuit[165], мадам!

– Ради всего святого, де Гранден! – взмолился я, когда мы ехали домой. – Я это видел, или мне все это приснилось? Это была настоящая мадам Найра в спальне Пеннемэнов, или это были…

– Ха! – коротко рассмеялся он. – Разве я не сказал вам, что вы должны видеть то, что видите, и что на это стоит посмотреть?

– Давайте без артистизма, – прервал я его. – Просто объясните все это сумасшедшее дело – если сможете.

– Eh bien, это тоже можно устроить, – отвечал он. – Послушайте, друг мой. Средний человек скажет вам, что нет таких тварей, как ведьмы, и он, возможно, будет в основном прав, но он также ошибется. С незапамятных времен были силы – злые силы, parbleu! – которые людское сообщество мудро запрещало понимать или знать, но которые обычно разыскивали и разоблачали. Это боги древних времен – только какова сейчас их сила? Никакая. Зевс, Аполлон, Осирис, Птах, Исида, Баст и другие – это только имена. Они воспроизводят малопонятные для нас, но, тем не менее, мощные силы. Pardieu, нет Бога, кроме Бога, друг мой, остальные – кто знает, кто они такие?

Итак, когда ваши соотечественники вешали друг друга в Салеме[166] зимой тысяча шестьсот девяносто второго года, они, без сомнения, убили многих невинных людей, но их основная идея была правильной. Так было всегда, и до сих пор есть некие слуги этого злого существа или комбинации сущностей, которые мы называем сатаной.

Эта мадам Найра была такой. Cordieu, она была очень сильна. Я не знаю, как, но она стала искусной в использовании определенных принципов зла для своих целей и создала бизнес как гадалка в богатейшем городе мира. До нашего времени таких было множество в Фивах, Вавилоне, Илиуме и Риме. Всегда эти злые люди следуют по течению золотой реки.

– И вы хотите сказать, что Пеннемэн действительно женился на ней, когда надел кольцо на руку этой статуи? – недоверчиво спросил я.

– Mais non, он не женился на ней, потому что истинный брак – это духовная связь душ, друг мой. Но он поставил себя в зависимость от ее власти, потому что, когда он ушел, она взяла кольцо, оставленное им, и сохранила его, и в таком личном владении личной вещью она приобрела мощную власть над его владельцем.

Первый ключ, который я получил к истинному положению дел, заключался в том, что мадам Пеннемэн рассказала об инциденте со странной женщиной в ее комнате. До этого она уже поведала о случае с потерянным кольцом, и когда она объявила, что ее муж воскликнул: «вторая, вторая!» во сне, когда колдунья склонилась над ним, я сразу понял, что то, что он сказал, не «вторая»[167], но «Сешэт», что является другим именем Басты, богини-кошки. «Очень хорошо, – сказал я себе, – у нас здесь есть сторонник этой жестокой наполовину женщины, наполовину кошки, которая царила в древности вдоль берегов Нила. Посмотрим, как мы сможем победить ее».

Затем я попытался выяснить, что делал молодой Пеннемэн, когда пренебрегал своей женой. Parbleu, он расточал время и деньги на эту женщину под вуалью, за улыбкой которой он пошел и оставил ту, которую поклялся любить и лелеять!

– И действительно была связь между ним и мадам Найрой? – спросил я.

– Да-да, и нет, – ответил он неоднозначно. – Прикоснувшись к нижней губе, он отправился босиком по милям битого стекла, но не знал, что он делал. Его состояние было чем-то вроде гипноза: он осознавал свои поступки, а после – забывал. Это была стимулированная извне амнезия. Меня это сильно озадачило, но я все же не желал уступать женщине, обладавшей более чем обычной силой. «Мы увидим эту пророчицу под вуалью, – сказал я себе. – Мы с другом Троубриджем поговорим с ней под вымышленными именами, и я докажу, что она всего лишь шарлатанка».

Eh bien, мы многое увидели. Мы увидели потерю шляп и пальто!

– Но если мадам Найра сразу узнала, кто вы, и что вы сражаетесь с ней, почему она не смогла избежать ловушки – и, между прочим, что это за ловушка? – вопросил я.

– Не могу сказать, – отвечал он. – Возможно, есть ограничения в ее гадательных способностях. Вполне возможно, что она могла читать мои мысли, когда мы были лицом к лицу, но не могла проецировать себя в пространстве, чтобы наблюдать за тем, что я планировал, находясь вдали от нее. Разве те другие ведьмы в старину могли предсказать, когда представители закона арестуют их, чтобы сжечь на костре?

Что касается ловушки, которую мы установили, друг мой, это было просто. Это была не та самая пророчица под вуалью, которую вы видели в комнате мадам Пеннемэн, но ее симулякр – проекция. Возможно, эти люди, задумываясь, проецируют свои образы на большие расстояния, но только туда, где есть симпатическая атмосфера. Ведьма уже была здесь, ведь она связала Бенджамина Пеннемэна своим заклинанием. По желанию она могла вообразить, что находится в своей комнате или где-то в другом месте, в то время как ее живое тело лежало, как будто запертое во сне, в нескольких километрах. Это объясняет, что она исчезала так таинственно после предупреждения мадам Пеннемэн при ее предыдущих посещениях.

Но, grâce à Dieu, для всех больных есть лекарство, если мы можем его найти. Я задумался. «Разве маловероятно, – спросил я себя, – что то, что очаровывает других злодеев, оборотней и вампиров, также предотвратит и свободное движение проекции ведьмы?»

«Morbleu, но это наиболее вероятно», – ответил я себе, и этому посвятил свое дело. Сначала я дал мадам Пеннемэн безвредный наркотик – гипнотический, – чтобы смешать с едой и напитками ее мужа. Это вызовет естественный сон и удержит его от злой мадам Найры. Отлично.

В первую ночь план действительно хорошо сработал, потом во вторую, и в третью.

Раньше эта женщина приходила в своем духовном подобии, чтобы очаровать своего возлюбленного, когда он возвращался к жене. Я убедился, что она сделает это снова, и подготовил преграду, которую, как я предположил, она не сможет преодолеть. Она сделана из фитилей благословенных свечей, и на них нанизано множество листьев и веток падуба – рождественского растения, – прикосновение которого недопустимо для злых духов и через которые они не могут пройти.

Когда сегодня вечером в доме Пеннемэнов возникла проекция мадам Найры, мадам Пеннемэн внезапно окружила ее кольцом падуба. Затем она вызвала меня. Если бы это была настоящая Найра во плоти, она смогла бы переступить через падуб, но ее проекция, будучи духом – и злым духом, – была бессильна. Кроме того, друг мой, я хорошо знал, что если бы я оставил этот образ, который казался настоящей Найрой, до крика петуха, он не смог бы вернуться в свое тело и был бы вынужден блуждать вечно в пространстве. Плоть мадам Найры, как сказано, умрет, потому что не будет души, чтобы ее оживить.

Поэтому я был в состоянии торговаться с ней, чтобы заставить ее вернуть кольцо, которое она украла у молодого Пеннемэна, и навсегда оставить дом и жизнь этих молодых людей.

– Но почему вы не оставили ее в падубе, если то, что вы сказали, правда? – спросил я. – Конечно, лучше было бы, чтобы она умерла.

– Что? – вопросил он. – И оставить злой дух, освобожденный от плоти, бродить по ночам? Это не для меня, друг мой. Во плоти она имела определенные ограничения; умирающая естественной смертью, она, вероятно, вернется в некое неприятное место, откуда она пришла; но если бы я вырвал душу из ее тела силой, она бы все еще держала молодого Пеннемэна под своим заклятием, и это означало бы смерть или, что еще того хуже, для него. Нет, друг мой, я сделал все возможное, уверяю вас.

– Бр-р-р-р! – он вздрогнул и состроил комичную гримасу, когда я остановил машину перед моей дверью. – Я все еще дрожу, как маленькая мокрая собака, с тех пор, когда эта «провидица» украла мое пальто, друг мой Троубридж. – Пойдемте, сделаем коктейль из вашего прекрасного хереса, прежде чем пойти спать! Он снова заставит течь кровь через мои замороженные вены.

Проклятие Эверарда Мунди

– Mort d’un chat![168] Не нравится мне это!

Жюль де Гранден с шумом свернул вечернюю газету и свирепо посмотрел на меня сквозь свет настольной лампы.

– Что случилось? – спросил я, с трудом предполагая причину такой его обиды. – Какой-то репортер написал о вас «личность»?

– Parbleu, non, попытался бы он, – отвечал маленький француз, и его круглые голубые глаза зловеще вспыхнули. – Я натяну ему нос и отдеру его! Это я не о дерзости репортера, друг мой, – мне не нравятся эти самоубийства, их слишком много.

– Конечно, так, – сказал я успокоительно. – Одно самоубийство – это уже много. Люди не имеют права…

– Ah, bah! – прервал меня он. – Не обманывайте меня, mon vieux. Извините, один момент, пожалуйста! – Он поспешно поднялся с кресла и вышел из комнаты. Спустя мгновение я услышал, как он шуршит чем-то в подвале.

Через несколько минут он вернулся, неся недельные газеты, не попавшие в мусорный бак.

– Послушайте-ка, – скомандовал он, разложив перед собой листы, и поспешно начал просматривать полосы. – Вот заметка из «Джорнал», понедельник:

Два автомобилиста погибли во время вождения

Смерть настигла двух автомобилистов прошлой ночью на шоссе Албемарл около Лонсомского болота, в двух милях от Харрисонвилля. Карл Планц, тридцать один год, из Мартинс-Фолс, покончил с жизнью, выстрелив себе в голову, сидя в своем автомобиле, который был припаркован на обочине дороги ближе к болоту. Его останки были опознаны по двум письмам: одно адресовано его жене, другое – отцу, Джозефу Планцу, с которым он был связан делами в сфере недвижимости в Мартинс-Фолс. Чек на триста долларов и несколько других бумаг, найденных в его карманах, завершили идентификацию. Писем, которые просто объявляли бы о его намерении убить себя, не было обнаружено.

Почти в то же время в ста метрах от места, где тело Планца было обнаружено полицейским Генри Андерсоном, сегодня утром было найдено и тело Генри Уильяма Никсона из Нью-Рошель, штат Нью-Йорк. Он полулежал на заднем сиденье автомобиля, рядом на полу валялась пустая бутылка из-под стеклоочистителя. Полагают, что именно эта жидкость, содержащая небольшое количество цианида калия, использовалась для самоубийства. Полицейский хирург Стивенс, обследовавший оба тела, заявил, что мужчины были мертвы примерно одно и то же количество времени до того, как их тела привезли в полицейский участок.

– Ну и что вы думаете об этом, друг мой, а? – спросил де Гранден, посмотрев поверх газеты на меня одним из своих прямых, вызывающих взглядов.

– Почему… э… – начал было я, но он перебил меня.

– Послушайте теперь это, – скомандовал он, взяв другую газету. – Из «Ньюз», вторник:

МАТЬ И ДОЧЕРИ ГИБНУТ В СМЕРТЕЛЬНОМ СГОВОРЕ

Полиция и убитые горем родственники сегодня пытаются выяснить мотив тройного самоубийства миссис Руби Вестерфельт и ее дочерей, Джоан и Элизабет, которые погибли, прыгнув с восьмого этажа отеля «Долорес», Нью-арк, вчера вечером. Женщины зарегистрировались в отеле под вымышленными именами, и немедленно отправились в комнату, назначенную им. Через десять минут мисс Глэдис Уолш, занимавшая комнату на четвертом этаже, была поражена, увидев, что за ее окном пролетела темная фигура. Через мгновение промелькнуло второе тело, и, когда ужаснувшаяся мисс Уолш бросилась к окну, снаружи раздался громкий треск. Высунувшись, мисс Уолш увидела, что тело третьей женщины частично наколото на острия балконной решетки. Мисс Уолш вознамерилась помочь несчастной. Когда она наклонилась и протянула дрожащую руку, ее встретил крик: «Не пытайтесь! Мне нет спасенья! Я должна уйти вместе с матерью и сестрой!» Через мгновение женщина сумела освободиться от сдерживающих ее железных шипов и упала на цементную площадку – четырьмя этажами ниже.

– И вот еще один отчет, это из сегодняшней газеты, – продолжил он, разворачивая заметку, вызвавшую его первоначальный протест:

СТУДЕНТКА СРЕДНЕЙ ШКОЛЫ НАЙДЕНА НА ЧЕРДАКЕ

Семья и друзья Эдны Мэй Маккарти, пятнадцатилетней студентки средней школы Харрисонвилля, не могут объяснить причину ее самоубийства. Насколько известно, у девушки не было несчастной любви, и она не потерпела неудачу в экзаменах. Напротив, она прошла последний школьный тест победно. Ее мать сказала следователям, что чрезмерное занятие наукой может временно повредить ум ребенка. Тело мисс Маккарти, подвешенное на стропилах, было обнаружено отцом и матерью этим утром, – когда молодая женщина не откликнулась на приглашение к завтраку и не была найдена в своей комнате на втором этаже дома. Для смертоносной петли использовалась веревка, на которой сушили белье дома в дождливую погоду.

– Итак, друг мой, – де Гранден пересел поближе и, запалив мерзкую французскую сигарету, яростно пыхтел, пока дым не окружил его прилизанную светлую голову, как мефитовый нимб. – Что вы можете сказать об этих заметках? Разве я не прав? Так много, – mordieu, слишком много! – самоубийств в нашем городе!

– Все они были совершены не здесь, – возразил я прагматично. – И, кроме того, между ними не может быть никакой связи. Миссис Вестерфельт и ее дочери, как оказалось, заключили соглашение о самоубийстве, но они, конечно, не могли иметь никакого отношения ни к этим двум мужчинам, ни к молодой девушке…

– Возможно, допустим, вероятно, – согласился мой друг, так энергично кивая, что от его сигареты оторвался небольшой комочек пепла и незаметно упал в лоно его безупречной вечерней сорочки. – Возможно, вы правы, друг мой Троубридж, но тогда, как это часто бывает, вы можете быть и совершенно неправы. Одно я знаю: я, Жюль де Гранден, лично сам расследую эти случаи. Cordieu, они меня интересуют! Я выясню, что здесь случилось!

– Вперед, – не возражал я. – Расследование убережет вас от буйного помешательства.

И я вернулся ко второй главе «Ожерелья странника» Хаггарда[169] – книге, которую я прочел, по крайней мере, полдюжины раз, но нахожу ее увлекательной при каждом перечитывании, с тех пор, как впервые просмотрел ее страницы.

На следующее утро вопрос шести самоубийств по-прежнему беспокоил его.

– Троубридж, друг мой, – внезапно спросил он, когда прикончил вторую порцию кофе и передал мне чашку для наполнения, – почему люди уничтожают себя?

– О, по разным причинам, – отвечал я уклончиво. – Кто-то – из-за неурядиц в любви, кто-то – из-за финансовых неудач, а некоторые – из-за временного помешательства.

– Да, – задумчиво согласился он. – И у каждого самоубийцы есть реальная или воображаемая причина для ухода из этого мира. Но у шестерых бедняг, бросившихся во тьму кромешную на прошлой неделе, похоже, ее нет. Все они, кажется, были хорошо обеспечены, ни один из них, насколько известно, не имел причин сожалеть о прошлом или опасаться будущего, но… – он энергично пожал плечами, – voilà, они ушли! Другое дело: на Faculté de Médicine Légaland и в парижском Sûreté мы ведем самую тщательную статистику не только по количеству, но и по способам самоубийств. Я не думаю, что наш француз радикально отличается от вашего американца, когда дело доходит до его жизни, поэтому цифры для одной нации вполне могут быть уместны и для другой. Но эти наши самоубийцы, – они не тривиальны. Они не следуют правилам: мужчины предпочитают вешаться, резаться или стреляться; женщины предпочитают топиться, травиться ядом или газом. Но здесь у нас один мужчина принял яд, одна из женщин повесилась, а трое спрыгнули, разбившись. Nom d’un canard, я не доволен этим!

– Хм, никто так не несчастлив, как убивший себя, если верить богословам, – заметил я.

– Это верно, – ответил де Гранден, потом задумчиво пробормотал про себя: – Уничтожение… уничтожение тела и жертвование душой, mordieu, это странно, это не праведно!

Француз допил свой кофе одним глотком и соскочил с кресла.

– Я ухожу! – резко объявил он у дверей.

– Куда?

– Куда? Куда мне идти, как если не овладевать историей этих столь загадочных дел? Я не буду отдыхать, спать, есть, пока мои руки не нащупают нить таинственного мотка.

Де Гранден остановился в дверях, и легкая детская улыбка озарила его обычно суровые черты.

– Но я вернусь сразу, как только моя работа будет завершена. Прошу вас, скажите, чтобы добрейшая Нора приготовила на ужин еще один из этих ее великолепных яблочных пирогов.

Спустя сорок секунд дверь закрылась, и из окна эркера в столовой я увидел затянутую в синюю шиншиллу и серый гарус аккуратную фигурку, удаляющуюся по тротуару. Эбеновая трость моего друга быстро ударяла по камням, в то время как мысли стремительно вертелись в его активном мозгу.

– Я несчастен, ибо мои способности исчерпаны, – объявил он вечером, когда прикончил третью огромную порцию яблочного пирога, сдобренную острым ромовым соусом, и печально посмотрел на свою пустую тарелку. – Eh bien, возможно, это тоже хорошо. Съев больше, я не смог бы мыслить ясно, а ясная мысль – это то, что мне понадобится этим вечером, друг мой. Поехали, мы должны ехать.

– Ехать куда? – вопросил я.

– Послушать, как преподобный и почтенный мсье Мунди произносит свою проповедь.

– Кто? Эверард Мунди?

– Ну, конечно, кто же еще?

– Но… но, – пробормотал я, недоверчиво глядя на него, – почему мы должны идти в молитвенный дом, чтобы слушать этого человека? Я не могу сказать, что меня особенно впечатлила его система, и… разве вы не католик, де Гранден?

– Кто может знать? – отвечал он, закуривая сигарету и задумчиво уставившись в свою чашку с кофе. – Мой отец был гугенотом из гугенотов; когда-то, в судьбоносную ночь двадцать четвертого августа тысяча пятьсот семьдесят второго года, мой прапрадед защищал свободу на улицах Парижа. Моя мать была воспитана в монастыре и была столь же благочестивой, сколь любой человек с чувством юмора и живостью ума может быть. Один из моих дядей – тот, в честь кого я назван, – был как брат похож на великого Дарвина, и на не менее великого Хаксли. Что же касается меня, – он поднял брови и плечи одновременно и смущенно поджал губы, – каким должен быть человек с таким наследием, друг мой? Но пойдемте, мы задерживаемся, мы медлим, мы теряем время. Давайте поспешим. У меня есть мысль послушать, что должен сказать этот мсье Мунди, и понаблюдать за ним. Видите, у меня здесь билеты в четвертый ряд.

Весьма озадаченный, но ничуть не сомневающийся, что нечто большее, чем простое желание услышать нашумевшего проповедника, побудило маленького француза пойти в молитвенный дом, я встал и отправился с ним.

– Parbleu, что за день! – вздохнул он, когда я повернул свою машину к центру города. – Бегал от кабинета коронера до гробовщиков, от гробовщиков до больниц. Я разговаривал со всеми, кто мог пролить свет на эти странные смерти, но, кажется, не продвинулся дальше, чем когда начал. То, что я узнал, служит только тому, что дразнит мое любопытство; я не обнаружил…

Он развел руками обнимающим мир жестом и замолчал.

Молельный дом Джачин, где преподобный Эверард Мунди проводил свою серию собраний всеконфессиального обновления, когда мы прибыли, был переполнен. Но наши билеты пропустили нас через теснящуюся толпу наполовину скептичных, наполовину верующих людей, и мы вскоре устроились на местах, где каждое слово, произнесенное проповедником, можно было с легкостью услышать.

Прежде чем вступительный гимн был закончен, де Гранден пробормотал мне совершенно непонятное оправдание и исчез в проходе, а я устроился на своем месте, чтобы насладиться службой, насколько мог.

Преподобный мистер Мунди был высоким мужчиной с продолговатым лицом, среднего возраста, немного склонным к разглагольствованию и провозглашению банальностей, но, вероятно, искренний в послании к своей пастве. С некоторым цинизмом прихожанина, который с долей презрения глядит на подобные религиозные бдения, я обнаружил, что все больше и больше интересуюсь историей возрождения, которую должен был рассказать проповедник. Мое внимание было приковано не столько его словами, сколько искренностью его манер и прекрасной сценической постановкой. Когда помощники собрали денежные подношения и был исполнен последний гимн, я с удивлением обнаружил, что мы провели два часа в молельном доме. Если бы кто-нибудь спросил меня, я бы сказал, что на службу ушло, скорее всего, полчаса.

– Ну, друг мой, вы сочли это интересным? – спросил меня де Гранден, когда присоединился ко мне в вестибюле и взял меня под руку.

– Да, весьма, – признался я, и потом сказал немного сердито: – Я думал, вы тоже хотели его послушать – это была ваша идея прийти сюда. Что заставило вас убежать?

– Прошу прощения, – отвечал он с усмешкой, которая опровергала его слова. – Но было необходимо, чтобы я жарил другую рыбу, когда вы слушали речь преподобного джентльмена. Вы отвезете меня домой?

Мартовский ветер, после перегретой атмосферы молельного дома, пронизывал пальто насквозь, и я чувствовал, что невольно дрожу, когда мы ехали по тихим улицам. Странно, я также чувствовал себя довольно сонно и дурно. К тому времени, когда мы добрались до широкой, обсаженной деревьями авеню у моего дома, я отчетливо ощутил неприятное, постоянно растущее чувство недомогания, какое-то раздражающее необоснованное беспокойство. Воспоминания давно забытых лет теснились в моей памяти без всякого повода и причины. Мое сознание наполнили: случай с несправедливым преимуществом, которое я получил над младшим мальчиком в государственной школе; воспоминания о мелкой, бесполезной лжи, о случаях непослушания, совершенных, когда мне было не более трех лет; наконец, эпизод моей юности, который я не вспоминал около сорока лет.

Мой отец принес в дом маленького бродячего котенка, и я, с бессознательной жестокостью ребенка, напал на него, дразня этот жалкий пучок потрепанного меха; наконец, подбросил его почти до потолка, чтобы проверить байку, которую я часто слышал, что кошка всегда приземляется на ноги. Мой эксперимент оказался исключением, которое доказывало правило: бедный, полуживой кот упал прямо на спину, на твердый пол, немного помучился, и затем отказался от всех своих девяти кошачьих жизней.

После трепки, которую я получил, память об этом непреднамеренном убийстве еще долго преследовала мою мальчишескую совесть, и частенько я просыпался в ночи, горько плача в подушку и раскаиваясь.

Теперь, спустя сорок лет, мысль о смерти этого котенка вернулась так же отчетливо, как и в ту ночь, когда тщедушное маленькое тельце отдавало свою жизнь на нашем кухонном полу. Как я ни старался, я не мог выкинуть его из памяти, хотя потом уже казалось, что невольное преступление в моем детстве стало невероятным, несмотря на его истинную важность.

Я тряхнул головой и провел рукой по лбу, словно спящий, внезапно проснувшийся и отгоняющий затянувшееся воспоминание о неприятном сне, но призрак котенка, подобно призраку Банко[170], не исчез.

– Что такое, друг мой Троубридж? – спросил де Гранден, пристально глядя на меня.

– О, ничего, – ответил я, припарковал машину перед нашей дверью и выскочил на тротуар, – я просто думал.

– Ah? – сказал он с усилившимся акцентом. – И о чем вы думали, друг мой? О чем-то неприятном?

– Нет, ничего важного, чтобы выражать это словами, – коротко ответил я и направился к дому, держась впереди него, чтобы он не задавал свои вопросы дальше.

Это, однако, я сделал ему назло. У деликатных женщин и Жюля де Грандена есть врожденное чувство понимать без слов, когда разговор собеседнику неприятен. И кроме пожелания мне спокойной ночи, он не произнес ни слова, отправляясь спать. Но когда я открывал дверь, он окликнул меня из холла: «Если будете нуждаться во мне, помните, вам нужно только позвать».

– Гмпф! – тихо пробормотал я, закрыв дверь. – Нуждаться в нем? Почему, черт возьми, я буду нуждаться в нем?

И когда я разделся и забрался в постель, мысль об убитом котенке по-прежнему оставалась со мной и раздражала меня больше, нежели слабое жало раскаяния, которое она вызывала раньше.

Как долго я спал, не знаю. Знаю только, что проснулся в одну секунду, сел на кровати и всмотрелся в темноту комнаты, отчаянно пытаясь пронзить мрак глазами.

Где-то, – далеко или близко, не могу сказать, – завопил длинным, плачущим криком кот, на миг замолк, а затем снова завопил много громче. Есть немного звуков, которые можно услышать глухой ночью чаще, чем крик рыдающего кота; и этот был особенно тоскливым, почти укоризненного тона.

– Заткните зверя! – сердито воскликнул я и откинулся на подушку, тщетно пытаясь вернуть прерванный сон.

Снова прозвучал вопль, неопределенный в отношении местоположения, но более громкий, более продолжительный, даже, казалось, более свирепый по тембру, чем тот, что я впервые услышал во сне.

Я взглянул на окно с туманной мыслью о том, чтобы швырнуть книгу, или ботинок, или другой удобный летательный аппарат, а потом внезапно затаил дыхание. В просвете между занавесками сидел самый большой, самый свирепый котище, которого я когда-либо видел. Его глаза, казалось, такие же большие, как масленки, смотрели на меня, фосфоресцируя зеленым пламенем и каким-то демоническим свечением, подобного которому я никогда не видел. Широко раскрытая красная пасть издавала ядовитое, беззвучное шипение, и казалась почти такой же большой, как у льва, а ужасные, заостренные уши были прижаты к закругленной морде, как будто он приседал перед боем.

– Убирайся! Прочь! – слабо крикнул я, но не двинулся к этой твари.

Ответом мне было шипение безудержной ярости, и тварь осторожно положила на подоконник одну тяжелую мягкую лапу, все еще пронзая меня неизменным, ненавистным взглядом.

– Убирайся! – повторил я и резко замолчал. На моих глазах большой зверь вырастал, увеличиваясь в размерах, пока его грудь и плечи полностью не заполонили окно. Если он нападет на меня, я буду беспомощным в его когтях, как индус в лапах бенгальского тигра.

Медленно, бесшумно – его мягкие лапы не издавали ни звука, когда он изящно ступал – чудовищное существо продвинулось в комнату, присело на корточки и смотрело на меня пристально и злобно.

Я приподнялся на локте. Огромная бестия осторожно дернула кончиком соболиного хвоста, приподняла переднюю лапу и снова поставила ее, не спуская желто-зеленых глаз с моего лица.

Дюйм за дюймом я спускал ногу с кровати, пока я не почувствовал под ней пол. Затем, медленно поворачивался в сидячем положении, пока моя другая нога не освободилась из-под одеяла. Видимо, кошка не заметила моей стратегии, потому что не сделала угрожающего движения, до тех пор, пока я не сжал мышцы, вскочил и бросился к двери.

В рычании сверкнули белые зубы, блеснули зеленые глаза, уши прижались в голове. Зверь переместился между мной и выходом и начал медленно приближаться, ненавидя меня и угрожая каждой линией своего гигантского тела.

Я отступал перед ним, шаг за шагом, отчаянно пытаясь удержать взглядом его взгляд, что, как я слышал, делают охотники, сталкиваясь с дикими животными.

Я пятился, а страшный визитер, не отставая от меня, не пытался увеличить расстояние между нами.

Я почувствовал спиной холодный сквозняк из окна и уперся в подоконник. Позади меня открывалась мгла, передо мной – медленно продвигающееся чудовище.

Предстояло тридцатифутовое падение на цементированную дорогу, но смерть на тротуаре была предпочтительнее режущих когтей и измельчающих зубов ужасной твари, ползущей ко мне.

Я забросил одну ногу на подоконник, наблюдая, чтобы кошка-тварь не прыгнула на меня, прежде чем я обману ее, бросившись на землю…

– Троубридж, mon Dieu, Троубридж, друг мой! Что вы делаете? – бешеный крик Жюля де Грандена прорезал темноту, и поток света вспыхнул в комнате из прихожей, когда он резко распахнул дверь и помчался через комнату, схватил меня за руку и стащил с окна.

– Осторожно, де Гранден! – закричал я. – Кошка! Она вас схватит!

– Кошка? – повторил он, недоуменно осматриваясь. – Вы сказали «кошка», друг мой? Кошка схватит меня? Mort d’un chou[171], кошка, которая может сделать мышь из Жюля де Грандена, еще не родилась! Где она, ваша кошка?

– Там! – начал было я, но потом остановился, протирая глаза. В комнате было пусто. Кроме де Грандена и меня здесь не было никого живого.

– Но она была, – настаивал я. – Говорю вам, я видел ее; большую черную кошку, такую же большую, как лев. Она подошла к окну и присела прямо там, и заставляла меня прыгнуть на землю, когда вы пришли…

– Nom d’un porc! Так вот как? – воскликнул он, снова схватил меня за руку и потряс. – Расскажите мне об этой кошке, друг мой. Я хотел бы узнать больше об этой кисе, которая приходит в дом моего друга Троубриджа, растет как лев и подталкивает его к смерти на камнях внизу. Ха, я думаю, может быть, след этих таинственных смертей не совсем потерян! Расскажите мне больше, mon ami, – я хочу знать все!

– Конечно, это был просто дурной сон, – заключил я, закончив рассказ о полночном посещении, – но мне он казался ужасно реальным, пока продолжался.

– Я в этом не сомневаюсь, – согласился де Гранден и быстро, нервно кивнул. – И по дороге из молельного дома сегодня вечером, друг мой, я заметил, что вы ушли в себя. Возможно, вы были в это время больны?

– Вовсе нет, – ответил я. – Вот какое дело: я помню то, что произошло, когда я был мальчиком лет четырех или пяти; что-то, что имело отношение к котенку, которого я убил… – И я выложил ему свою печальную историю.

– Гм… – прокомментировал он, когда я закончил. – Вы хороший человек, Троубридж, друг мой. За всю свою жизнь, с тех пор, как вы достигли годов благоразумия, я верю, что вы не совершили злого или неблагородного поступка.

– О, я бы не сказал такого, – ответил я, – мы все…

– Parbleu, а я сказал именно это. Этот инцидент с котенком, вероятно, является единственным крошечным скелетом в большом шкафу вашей жизни; но устойчивая мысль о нем увеличила его, и кошка ваших воспоминаний выросла до размеров льва. Pardieu, друг мой, я не настолько уверен, что вы мечтали об этой мерзости в форме кота, который вас посетил. Предположим… – он замолчал, пристально глядя перед собой, сначала скручивая один, затем другой конец его навощенных усов.

– Предположим что? – подсказал я.

– Non, сегодня мы ничего не будем предполагать, – ответил он. – Вы снова отправитесь спать, друг мой, и я останусь в комнате, чтобы вернее отпугнуть демонов из снов, которые могут поразить вас. Ложитесь спать. Я остаюсь здесь.

Он прыгнул в широкую кровать рядом со мной и натянул одеяло до самого своего заостренного подбородка.

– …и я бы очень хотела, чтобы вы пришли прямо к ней, если возможно, – закончила миссис Уивер. – Я не могу себе представить, что она сделала такую попытку – раньше она никогда не выказывала подобных стремлений.

Я повесил трубку и повернулся к де Грандену.

– Здесь еще суицид, или парасуицид – для вас, – сказал я ему, поддразнивая. – Дочь одного из моих пациентов пыталась повеситься в ванной сегодня утром.

– Par la tête bleu, что вы говорите? – нетерпеливо воскликнул он. – Я иду с вами, cher ami. Я увижу эту молодую женщину, обследую ее. Возможно, найду ключ к этой загадке. Parbleu, у меня чешутся руки, я горю, я весь в огне этой тайны! Разумеется, на это должен быть ответ; но он пока остается скрытым, как свинья крестьянина во время прибытия сборщика налогов.

– Что ж, юная леди, что это я услышал о вас? – спросил я, когда мы вошли в спальню Грейс Уивер через несколько минут. – Зачем это вам было умирать?

– Я… я не знаю, что заставило меня это сделать, доктор, – отвечала с улыбкой девушка. – Я не думала об этом… раньше. Но я только помню, что о чем-то размышляла прошлой ночью, и когда я сегодня утром вошла в ванную, услышала в моей голове сиплый голос, вроде того, когда у тебя простуда, – вы знаете, – казалось, он шептал: «Давай, убей себя; тебе незачем жить. Давай, сделай это!» Поэтому я просто встала на лесенку, взяла шнур из своего халата, привязала его к балке, затем завязала другой конец на шее. Затем я отбросила лесенку и… – она слегка улыбнулась, – я рада, что не закрыла дверь, когда сделала это, – призналась она.

Де Гранден смотрел на нее с любопытством, не мигая, на протяжении всего ее рассказа. Когда она закончила, он наклонился вперед и спросил:

– Этот голос, что вы слышали, который предлагал вам совершить непростительный грех, мадемуазель, – вы, возможно, узнали его?

Девушка вздрогнула.

– Нет! – ответила она, но внезапная бледность на лице и дрожь губ выдали ее ложь.

– Pardonnez-moi, мадемуазель, – заявил француз. – Я думаю, вы говорите неправду. Итак, чей голос был, скажите?

Черты девушки приняли унылое, упрямое выражение, которое через мгновение сменилось мышечным спазмом, предвещавшим плач.

– Он… он звучал как голос Фанни, – выкрикнула она и, повернувшись лицом к подушке, горько зарыдала.

– А Фанни, кто она? – начал было де Гранден, но миссис Уивер умоляющим жестом заставила его замолчать.

Я назначил слабый бромид и оставил пациентку, удивляясь, какой сумасшедший импульс мог подтолкнуть девушку, почти молодую женщину, счастливо живущую в доме родителей, которые ее боготворили, привлекательную для прекрасных молодых людей, без всяких телесных или духовных изъянов, к попытке расстаться с жизнью.

Снаружи де Гранден схватил мать за руку и свирепо прошептал:

– Кто эта Фанни, мадам Уивер? Поверьте мне, я спрашиваю не из праздного любопытства, а потому, что ищу жизненно важную информацию!

– Фанни Бриггс была приятельницей Грейс два года назад, – ответила миссис Уивер. – Мы с мужем никогда не одобряли эту дружбу, поскольку она была на несколько лет старше Грейс и имела очень ярко выраженные современные идеи. Так что мы не думали, что она подходящая компаньонка для нашей дочери. Но вы знаете девочек с их «увлечениями»… Чем больше мы возражали против того, чтобы она ходила с Фанни, тем больше она искала ее компании, – но мы оба забыли об этом, когда Бриггс утонула во время купания в парке Асбери. Не хотелось бы так говорить, но для нас было явным облегчением узнать об этом. Сначала Грейс была совсем разбита, но этим летом она встретила Чарли, и я не слышала ее имени – имени Фанни – с момента ее помолвки до сих пор.

– О? – де Гранден задумчиво подергал кончик усов. – И, возможно, прошлым вечером мадемуазель Грейс что-то должно было напомнить о мадемуазель Фанни?

– Нет, – ответила миссис Уивер. – Она пошла с толпой молодежи слушать проповедь Мунди. В молельном доме было большое собрание, – боюсь, они пошли скорее ради веселья, чем по религиозным соображениям, – но он произвел очень хорошее впечатление на Грейс, как она нам сказала.

– Feu de Dieu! – взорвался де Гранден, яростно выкручивая усы. – Вот как, мадам? Это интересно. Мадам, признателен вам, – он официально поклонился миссис Уивер, а затем схватил меня за руку и быстро вытащил.

– Троубридж, друг мой, – сказал он мне, когда мы спускались с портика Уиверов, – у этого дела есть l’odeur du poisson – как это говорится? – рыбный душок.

– Что вы имеете в виду? – спросил я.

– Parbleu, что я имею в виду, за исключением того, что мы сразу же поговорим с этим мсье Эверардом Мунди? Mordieu, черт, я думаю, что хвост этой тайны в моей руке, и пусть отменят запрет нападения на Францию, если я не накручу его!

Номер преподобного Эверарда Мунди в отеле «Тремонт» было найти нетрудно: постоянный поток посетителей шел туда и обратно.

– У вас назначена встреча с мистером Мунди? – спросил секретарь, когда мы были приглашены в прихожую.

– Нет, – отвечал де Гранден. – Но если вы будете так любезны сообщить ему, что доктор Жюль де Гранден из парижской Sûreté хочет поговорить с ним в течение пяти минут, я буду вашим должником.

Молодой человек засомневался, но настойчивый кошачий взгляд де Грандена не дрогнул, и он, наконец, поднялся и передал наше сообщение своему работодателю. Через несколько минут он вернулся и провел нас в большую комнату, где проповедник принимал своих посетителей за широким п-образным столом.

– Ах, мистер де Гранден, – начал проповедник с профессиональной мягкой улыбкой, когда мы вошли. – Вы из Франции, сэр? Что я могу сделать, чтобы помочь вам обрести свет?

– Cordieu, мсье, – рявкнул де Гранден, забыв о своей любезности и игнорируя протянутую руку проповедника, – можете помочь многим! Вы можете объяснить эти столь необъяснимые самоубийства, которые произошли в течение прошлой недели – в то время, которое вы проповедуете здесь. Это тот свет, который мы хотим увидеть.

Лицо Мунди выглядело как маска без выражения.

– Самоубийство? Самоубийства? – повторил он. – Что могу я знать о…

Француз нетерпеливо пожал узкими плечами.

– Не надо создавать преграды из слов, мсье, – сухо проговорил он. – Вот факты: мсье Планц и Никсон, молодые люди, не имеющие никаких оснований для таких отчаянных поступков, убили себя; мадам Вестерфельт и две ее дочери, которые как все думали, были счастливы в своем доме, вышвырнули себя из окна отеля; маленькая школьница повесилась; вчера вечером мой добрый друг Троубридж, который никогда не наносил вреда человеку или животному, и чья жизнь посвящена исцелению больных, почти расстался с жизнью; и этим утром молодая девушка, состоятельная, любимая, счастливая, почти преуспела в том, чтобы покончить с собой. Теперь, мсье le prédicateur[172]: единственное, что было общего у всех этих людей, – это факт, что каждый из них слышал, как вы проповедовали накануне вечером или в тот же вечер, когда они пытались убить себя. Это тот свет, который мы ищем. Объясните нам тайну, если можете.

В то время как маленький француз говорил, суровое лицо Мунди претерпело странную трансформацию: самодовольная, профессиональная улыбка с принужденным и бессмысленным выражением доброты, сменилась такой тоской и ужасом, которые могли бы появиться только на лице того, кто слышит приговор проклятия.

– Нет… нет! – взмолился он, закрыв морщинистое лицо руками и положив голову на стол; плечи его содрогнулись от глубоких рыданий. – О, горе мне! Мой грех нашел меня!

Мгновение он боролся с душевной болью, затем поднял свое пораженное ужасом лицо и посмотрел на нас глазами, полными слез.

– Я величайший грешник в мире, – печально объявил он. – Нет спасения мне ни на земле, ни на небесах!

Де Гранден поочередно поправил концы усов, и с любопытством посмотрел на человека перед нами.

– Мсье, – ответил он, наконец. – Я думаю, вы преувеличиваете. Есть, несомненно, грехи большие, чем ваши. Но раз вы собираетесь убить себя за грех, который гложет ваше сердце, сейчас я прошу вас пролить свет на эти смерти; потому что смерти могут последовать дальше, – и кто знает, смогу ли я их остановить, если вы не расскажете мне все?

– Mea culpa![173] – воскликнул Мунди и ударил себя в грудь сжатыми кулаками, как древний еврейский пророк. – В молодые годы, джентльмены, прежде чем я посвятил себя спасению душ, я был насмешником. Я не чувствовал, не взвешивал, не измерял, не верил. Я издевался над всеми религиями, насмехался над всеми вещами, которые другие считали святыми. Однажды ночью я пошел на спиритуалистический сеанс, намереваясь в очередной раз поиздеваться, и заставил мою молодую жену сопровождать меня. Медиумом была старая цветная женщина, морщинистая, полуслепая и невероятно невежественная, но у нее было что-то – какая-то тайная сила, которой были лишены все мы. Даже я, атеист и насмешник над верой, мог это видеть.

Когда старуха вызвала ушедших духов, я громко рассмеялся и сказал, что это плутовство. Негритянка вышла из транса и повернула ко мне свои глубокие, горящие старые глаза. «Белый человек, – сказала она, – это есть ужас, и ты жалеть о твоя слова. Я сказать тебе, духи слышать твоя говорить – и ты, и все, пока ты не захотеть вырезать язык до того как сказать той ночь».

Я попытался посмеяться над ней, отругать за хныканье старую мошенницу, но в ее морщинистом старом лице было что-то такое ужасное, что слова застыли на моих губах, и я поспешил прочь.

На следующую ночь моя жена – моя молодая, прекрасная новобрачная, – утонула в реке, и с тех пор я стал известным человеком. Куда бы я ни пошел, все было одно и то же. Бог счел нужным открыть мне глаза на свет Истины и дать мне слова, чтобы донести Его послание Его народу. И многие, кто приходят, чтобы насмехаться надо мной, уходят верующими. Но везде, где собираются толпы, чтобы услышать, как я приношу мое свидетельствование, совершаются эти трагедии. Скажите мне, джентльмены, – он опустил руки в знак капитуляции, – должен ли я навсегда перестать проповедовать послание Господа народу Своему? Я спрашивал себя, произойдут ли эти самоубийства, если я приеду в город, или нет, но… этот суд – он будет преследовать меня всегда?

Жюль де Гранден задумчиво посмотрел на него.

– Мсье, – пробормотал он, – боюсь, вы допустили ошибки, которые все склонны делать. Вы обвиняете le bon Dieu во всех грехах, очернивших лицо человеческое. Что, если это не суд небесный, а проклятие совсем другого рода, hein?

– Вы имеете в виду, что это дьявол может разрушать последствия моих дел? – спросил тот, и на его изможденном лице вспыхнула надежда.

– Возможно, давайте возьмем это за нашу рабочую гипотезу, – ответил де Гранден. – В настоящее время мы не можем сказать, дьявол это или дьяволенок следит за вашими шагами; но, по крайней мере, мы очень признательны вам за то, что вы сказали. Пойдемте, друг мой. Продолжайте проповедовать Истину, как вы понимаете Истину, и пусть Бог всех народов стоит за вами. У меня есть другая работа, но она может быть не менее важной.

Он сухо поклонился и, повернувшись на пятках, быстро вышел из комнаты.

– Это самая фантастическая история, которую я когда-либо слышал! – объявил я, когда мы вошли в лифт отеля. – Фантазия! Как будто невежественная старая негритянка могла проклясть…

– Zut! – прервал меня де Гранден. – Вы самый лучший врач в штате Нью-Джерси, друг мой Троубридж, но вы когда-нибудь были на Мартинике, или на Гаити, или в джунглях Бельгийского Конго?

– Конечно, нет, – признался я, – но…

– А я был. Я видел такие странные вещи с людьми voudois[174], что вы захотели бы поместить меня в сумасшедший дом, если бы я поведал вам о них. Однако, как говорит мсье Киплинг, «это другая история». Сейчас мы обяжемся решать другую тайну. Пойдемте к вам домой. Думаю, я раскрою это обезьянье дело. Pardieu, у него столько углов, сколько бриллиантов в Амстердаме!

– Скажите мне, друг мой Троубридж, – спросил он, когда мы закончили наш ужин, – быть может, среди ваших пациентов есть какой-то молодой человек, который недавно встретил большую печаль: кто-то, кто понес потерю жены, или ребенка, или родителей?

Я изумленно посмотрел на него, но серьезное выражение на его маленьком добром лице подсказало, что он это всерьез, а не намеренно шутит.

– Как же, есть, – ответил я. – Молодой Элвин Спенс. В июне умерла его жена во время родов, и с тех пор бедный парень остался один. Слава Богу, в то время я был вне города и не имел ответственности за это дело.

– Слава Богу, – де Гранден серьезно кивнул. – Это нелегко для нас, хотя в нашем ремесле приходится утешать тех, кто остается среди умирающих. Но этот мсье Спенс – вы позовете его сегодня вечером? Вы дадите ему билет на лекцию мсье Мунди?

– Нет! – я вспыхнул, приподнявшись с кресла. – Я знаю этого мальчика с тех пор, как он был маленьким ребенком; я знал его покойную жену с детства. И если вы планируете сделать его объектом какого-то эксперимента…

– Тихо-тихо, друг мой, – убеждал меня он. – Здесь между нами где-то бродит ужасная Тварь. Вспомните благородных мучеников науки, тех великолепных людей, которые рисковали жизнью ради того, чтобы желтой лихорадки и малярии больше не было. Разве их работа не была священной? Безусловно. Я хочу, чтобы этот молодой человек мог присутствовать на лекции сегодня вечером, и, честно скажу, я буду охранять его до тех пор, пока не пройдет любая опасность его покушения на самоубийство. Вы сделаете то, что я сказал?

Он был настолько искренним в своей просьбе, что, хотя я чувствовал себя подобно соучастнику убийства, согласился.

Тем временем его голубые глазки сверкали в предвкушении погони. Де Гранден занялся телефонным справочником, просматривая адреса, отбрасывая, выбирая и добавляя другие, пока не получился список из пяти или шести адресов.

– Теперь, mon vieux, – сказал он, когда я был готов посетить Элвина Спенса по его предательскому поручению, – я бы попросил, чтобы вы подвезли меня к церкви Святого Бенедикта. Священник церкви – ирландец, а у ирландцев есть дар видеть вещи, которые хладнокровные саксонцы не замечают. Мне нужно побеседовать с этим добрым отцом О’Брайеном, прежде чем я позволю вам поговорить с юным мсье Спенсом. Mordieu, я ученый, а не убийца!

Я проехал мимо церкви и припарковал автомобиль на обочине, нетерпеливо ожидая, пока де Гранден грохочет о дверь ручкой трости. На его стук показался маленький старик в одежде священника, с лицом, круглым и румяным, как зимнее яблоко.

Де Гранден быстро сказал ему что-то вполголоса, размахивая руками, качая головой, пожимая плечами – его привычка, когда ему предстояло серьезно кого-то убеждать. Круглое лицо священника сначала выразило недоверие, затем мягкий скептицизм, наконец, явный интерес. Через мгновение эта пара исчезла в доме, оставив меня остужать пятки на жестоком мартовском воздухе.

– Вы очень долго, – проворчал я, когда он, наконец, вышел из церкви.

– Pardieu, да, достаточно долго, – согласился он. – Я добился своей цели – и ни один визит не может быть ни слишком длинным, ни слишком коротким, когда вы можете такое сказать. А теперь – в дом доброго мсье Спенса, пожалуйста. Mordieu, мы увидим то, что увидим сегодня вечером!

Шесть часов спустя мы с де Гранденом сидели, дрожа, на обочине дороги, где извилистая, серпантинная Албемарл-пайк окунается в пустоту Лонсомского болота. Ветер, который в начале вечера был грубее, чем язык ведьмы, угас, и над холмами и низинами загородной местности висел тяжелый, тупой жесткий холод. Из широких соляных болот, куда закрадывались волны прилива с моря, чтобы два раза в день сливаться с водами топей, выступали огромные космы безжизненного, непроницаемого тумана, который окутывал пейзаж и превращал обычные предметы в отвратительных гигантских чудовищ.

– Mort d’un petit bonhomme[175], друг мой, – прокомментировал де Гранден стучащими зубами. – Не нравится мне это место, у него злой воздух. Есть места, где сама земля дышит нечестивыми делами, и, клянусь чертовым петухом, это оно. Посмотрите на космы этого проклятого тумана. Разве они не похожи на призраков, утонувших в море и вышедших этой ночью на берег?

– Умпф! – отвечал я, поднимая воротник пальто и тихо проклиная себя за глупость.

С минуту мы молчали.

– Вы уверены, что мсье Спенс должен пройти здесь? Нет другого пути, по которому он может добраться до своего дома?

– Конечно, нет, – ответил я коротко. – Он живет в новом районе Вайса со своей матерью и сестрой, – вы были там в этот вечер, – и это единственная прямая дорога сюда из города.

– О, это хорошо, – ответил он, приподнимая воротник пальто выше ушей. – Вы узнаете его машину?

– Постараюсь. Но мы не можем быть в курсе чего-то определенного в такую ночь. Я не гарантировал бы, что узнаю собственную… Кто-то приближается к дороге, – перебил я себя, когда неподалеку резко остановился и задохнулся «родстер», и его фары оформились в смутные светящиеся пятна в дымке.

– Mais oui, – согласился де Гранден, – и никто не останавливается на этом месте, пока не будет побежден. Пойдемте, давайте расследовать.

Он начал продвигаться вперед, согнувшись, подобно киношной версии индейца на тропе войны.

Полсотни тайных шагов приблизили нас к припаркованной машине. Ее хозяин сидел на водительском месте, неуверенно сжимая руль. Взгляд молодого человека был устремлен вверх, будто он узрел нечто в нависающих перед ним облаках тумана. Я сразу узнал Элвина Спенса, хотя блаженное выражение на его белом, сосредоточенном лице почти полностью изменило его. Он был похож на поэта, созерцающего блаженное видение своей любовницы, или на средневековую отшельницу, глядящую на открытые порталы Рая.

– А-а-а! – шепот де Грандена прорезался, как нож с резной заточкой, сквозь тишину туманного воздуха. – Вы это понимаете, друг мой Троубридж?

– Что пони?.. – прошептал я, но оборвал слог наполовину.

Тонкое, призрачное, едва ли отличимое от лениво дрейфующих клочьев тумана, нечто находилось прямо перед машиной, где Элвин Спенс сидел со своей душевной тоской.

Кажется, я начал различать контуры. Снова и снова всматриваясь, я безошибочно распознал черты Дороти Спенс, покойной жены молодого человека. Ее тело – если тонкая, эфирная масса статического пара могла быть названа таковой, – было без одежды и казалось проникнуто сладострастной грацией и очарованием, которой эта дама никогда не обладала при жизни; но ее лицо было лицом молодой женщины, которая лежала на кладбище Роздейл уже девять месяцев. Если живой человек видел когда-либо симулякр мертвеца, то в этот момент все мы втроем смотрели на призрак Дороти Спенс.

– Дороти, моя возлюбленная, моя дорогая, моя дорогая! – шепнул мужчина, всхлипнул, протягивая руки к женщине-духу, а затем откинулся на сиденье, когда внезапный порыв ветерка шевельнул туман и видение, казалось, ускользнуло из его объятий.

Мы не смогли услышать ответ, который он получил; мы стояли близко и разглядели, как бледные, изогнутые губы произносят одно слово: «Приди!» И увидели, как прозрачные руки вытянулись, чтобы поманить его за собой.

Мужчина поднялся с места, затем откинулся назад, внезапно запрокинул голову и опустил руку в карман пальто.

Рядом со мной де Гранден возился с чем-то в своем внутреннем кармане. Когда Элвин Спенс протянул руку, и тусклый блеск полированной стали револьвера сверкнул в свете лампы на приборной панели, француз прыгнул вперед, как пантера.

– Остановите его, друг мой Троубридж! – крикнул он пронзительно, и – потом – к зависающему видению: – Прочь, проклятая! Изыди, ты, изгнанная с небес! Вон, исчадие змеи!

Крикнув, он вытащил из внутреннего кармана крошечную капсулу и швырнул ее в пустую полость тела призрака.

Даже когда я схватил руку Спенса и боролся с ним за пистолет, я увидел трансформацию на моих глазах. Когда орудие де Грандена разорвалась в несуществующей субстанции, женщина-призрак, казалось, сжалась, стала вдруг более компактной, тонкой, костлявой. Ее округлая грудь расплющилась до простых складок морщинистой кожи, натянутой, как на барабан, на торчащие ребра, ее стройные изящные руки превратились в ужасные когтистые лапы. Печальное соблазнительное лицо Дороти Спенс стало маской отвратительной, непримиримой ненависти с узкими губами и клювом – такое лицо, которое демоны ада могли показать после миллиона миллионов лет горения в адском огне.

Вопль, подобный уханию всех сов в мире, разорвал мрачную тишину ночи, и чудовищная тварь перед нами внезапно сморщилась, сжалась в сноп фосфоресцирующего огня и исчезла, как потухшее пламя свечи.

Спенс тоже это увидел. Пистолет выпал из его безжизненных пальцев на пол машины с мягким стуком, его рука дернулась, и он упал навзничь.

– Parbleu, – мягко выругался де Гранден, когда забрался в машину лишившегося чувств парня. – Давайте двигаться вперед, друг мой Троубридж. Мы отвезем его домой и назначим ему снотворное. Он должен спать, этот бедняга, или память о том, что ему показали, лишит его спокойствия.

Итак, мы отвезли Элвина Спенса к нему домой, вкололи снотворное и оставили его на попечение удивленной матери с инструкциями повторить дозу, если он проснется.

За милю или более до автовокзала мы пустились быстрым шагом; наши подметки дробно застучали по морозному бетону дороги.

– Что творится в мире, де Гранден? – спросил я, когда мы шли по темному шоссе. – Это было ужасно…

– Parbleu, – прервал меня он, – кто-то двигается сюда невероятно быстро!

Его замечание не было преувеличением. Словно преследуемый всеми фуриями ада, появился легкий автомобиль с простыми черными боковинами и изогнутым верхом.

– Осторожно! – предупредил водитель, узнав меня и остановившись. – Осторожно, дохтур Троубридж, он идет! Он вышел и идет!

Де Гранден посмотрел на него с выражением комического недоумения.

– Итак, кто идет, mon brave? – спросил он. – Mordieu, вы трещите, как обезьяна перед горсткой горячих каштанов! Что происходит, и почему мы должны остерегаться его, hein?

– Сайл Грегори, – отвечал молодой человек. – Он умереть этим утром, и мистер Джонсон отвезти его в зал, чтобы исправить это, и отправить меня и Джо Уильямса к нему сегодня вечером. Я просто подъехать к дому, и Джо выпрыгнуть, чтобы подать мне подъемник с гробом, и старый Сайлас встал и ушел! А мистер Джонсон забальзамировал его сегодня утром, я говорю вам!

– Nom d’un chou-fleur! – попятился де Гранден. – И где была эта замечательная демонстрация, mon vieux? Кроме того, где сейчас прекрасный Уильямс, ваш партнер?

– Я не знать, мне все равно, – ответил тот. – Когда мертвый труп, которого я видел забальзамированным сегодня утром, выходить из гроба и гулять, я никого не жду. Прыгайте сюда, если хотите ехать со мной; я больше не останусь здесь!

– Bien, – согласился де Гранден. – Поезжайте, мой дорогой. Если мы встретим ваш бродячий труп, мы направим его к ожидающему его bière[176].

Молодой человек не ждал второго приглашения, и отправился по дороге со скоростью, которая привела бы его к определенной неприятности, если бы ему встретились полицейские.

– Итак, что за чертовщина творится? – спросил я. – Я знаю Джонсона, директора похоронного бюро, ну, и я всегда думал, что у него была довольно спокойная толпа мальчиков, но если этот парень не выпил какой-нибудь сильный ликер, я буду…

– Не обязательно, друг мой, – прервал меня де Гранден. – Я думаю, что не столь невероятно то, что он сказал, а это трезвая правда. Вполне возможно, что мертвецы сегодня ходят по этой дороге.

Я вздрогнул как от холода, когда он сделал свое последнее утверждение, но не стал требовать объяснений. Бывают случаи, когда неведение лучше, чем знание.

Мы прошли еще одну четверть мили в тишине, когда де Гранден внезапно схватил меня за рукав.

– Вы ничего не заметили, друг мой? – спросил он.

– Что вы имеете в виду? – резко откликнулся я, поскольку мои нервы были на пределе после вечерних событий.

– Я не уверен, но мне кажется, что нас преследуют.

– Преследуют? Бред какой-то! Кто может преследовать нас?

Я запнулся, неосознанно подчеркнув вопросительное местоимение, потому что почти сказал: «Что может преследовать нас?», и смысл, вызванный этой безличной формой, заставил меня вздрогнуть.

Де Гранден бросил на меня быстрый, оценивающий взгляд, и тут я увидел, как концы его острых усов внезапно поднялись, губы сложились в сардоническую улыбку, и вместо того, чтобы ответить, он повернулся на пятках и оказался перед тенью, что была позади.

– Holà, monsieur le Cadavre![177] – резко сказал он. – Вот мы здесь, и – sang du diable! – будем здесь стоять.

Я смотрел на него с открытым ртом, но его взгляд быстро обратился к чему-то непонятному в тумане, лежащем вдоль дороги.

В следующее мгновение мое сердце заколотилось в груди, а дыхание стало горячим и захлебнулось в горле, – потому что из тумана внезапно появился высокий неуклюжий мужчина и двинулся к нам шаткой походкой.

Он был одет в длинный, старомодный двубортный сюртук и жестко накрахмаленную сорочку, увенчанную стоячим воротником и белым мини-галстуком. Волосы были с неестественной аккуратностью расчесаны, лицо напоминало восковую маску, а крошки талька по-прежнему цеплялись тут и там к его бровям.

Ошибки быть не могло! Джонсон, мастер своего дела, собрал мертвого фермера в своей манере для последнего публичного выступления покойника перед родственниками и друзьями. Один взгляд на него сказал мне ужасную, невероятную правду: тело старого Сайласа Грегори наткнулось на нас в тумане. Одетое, напомаженное и напудренное для своего последнего, долгого отдыха, тело подошло к нам неуверенными, спотыкающимися шагами. Отметив, что данная способность трупа не прибавила нам энтузиазма, я увидел на его старой, обожженной солнцем коже несколько ранок от формальдегидового бальзамирования. В одной длинной, сухощавой руке ужасная тварь держала фермерский топор; другая рука была сложена по талии, – так бальзамировщик положил ее, когда его профессиональные занятия были закончены этим утром.

– Боже мой! – закричал я, устремившись к обочине дороги.

Но де Гранден побежал вперед на встречу с этим карикатурным ужасом с почти приветственным криком.

– Стойте, друг мой Троубридж, – предупредил он, – мы будем бороться до конца, я – и оно!

Его круглые глазки вспыхивали от предчувствия боя; его губы под навощенными концами миниатюрных усов были сжаты в прямую, суровую линию; плечи подались вперед, как у практикующего борца перед схваткой с противником.

Быстрым отточенным движением он вытащил острое лезвие меча-трости из его эбеновых ножен, описал над головой круг сверкающей стали, а затем опустился в защитную позу, выставив одну ногу, согнутую в колене, вторую отставив назад; трехгранный меч танцевал перед ним, как дрожащий язык злобной змеи.

Мертвая тварь не отступила ни на шаг. В трех футах от Жюля де Грандена она подняла над плечом острый ржавый топор и опустила его вниз; ее тусклые, безжизненные глаза смотрели прямо перед собой с бесстрастием, более страшным, чем блеск ненависти.

– Sa ha! – лезвие де Грандена мелькнуло, как вспышка грозовой молнии, и вонзилось по рукоять в плечо трупа.

С тем же успехом он мог бы пронзать своею сталью мешок с едой.

Топор поднялся в сокрушительном, разрушающем ударе.

Де Гранден отскочил в сторону, вытащив лезвие, и снова выставил его перед собой, но выражение удивления – почти ужаса – было на его лице.

Я почувствовал, как мой рот начал приоткрываться от волнения, и странно засосало под ложечкой. Француз ударил мечом с мастерством практикующего фехтовальщика и точностью опытного анатома. Его клинок пронзил тело мертвеца на стыке двуглавой и большой грудной мышцы, в клювовидный отросток, нанеся рану, которая должна была парализовать руку. Но страшный топор поднялся для второго удара, словно сталь де Грандена лишь царапнула.

– О? – де Гранден понимающе кивнул, отпрыгнул назад, избежав удара топора в голову. – Bien. À la fin!

Его оборонительная тактика мгновенно изменилась. Быстро взмахнув мечом, он присел и резко нанес удар. Острие лезвия глубоко впилось в запястье трупа, обнажив кость. Тем не менее, топор поднялся, упал и снова поднялся.

Де Гранден наносил удар за ударом: уколы сыпались с почти математической точностью в одно и то же место, все сильнее и глубже впиваясь в запястье ужасного противника. Наконец, с кратким, хриплым восклицанием, мой друг сделал последний резкий выпад, отделив кисть от руки. Мертвая тварь рухнула, как сдутый воздушный шар к его ногам, а рука вместе с топором грохнулась на цементную дорогу.

Быстро, как норка, де Гранден сунул левую руку в пальто, вытащил капсулу, подобную той, с помощью которой трансформировал поддельную Дороти Спенс, и бросил ее прямо в перевернутое ужасающе-спокойное лицо изуродованного трупа.

Мертвые губы не раскрывались, ибо швы бальзамировщика затворили их навеки этим утром, но тело извивалось на дороге, и из плоской груди раздался стон, – вернее, приглушенный крик. Оно вертелось взад-вперед, словно смертельно раненный злобный змей в агонии смерти, а затем застыло.

Схватив труп в погребальных одеждах, де Гранден протащил его через ряд придорожных кустов орешника к краю болота и занялся нарезкой длинных прямых лоз из кустарника, а затем снова скрылся за переплетенными ветвями.

– Все кончено, – объявил он, снова выходя на дорогу. – Пойдемте.

– Что… что вы сделали? – вздрогнул я.

– Я сделал необходимое, друг мой. Morbleu, мы встретились со злобной, очень злобной тварью, заключенной в этом мертвом человеке; и я принял все меры предосторожности, которые были необходимы, чтобы оставить ее в ее тюрьме. Клянусь сердцем, и отрубленная голова, и все прочее надежно спрятано в болотном иле – voilà! Это сделано задолго до того, как другие невинные могли быть уничтожены этим.

– Но… – начал было я.

– Non, non, – ответил он, смеясь. – En avant, mon ami![178] Я бы хотел, чтобы мы вернулись домой как можно быстрее. Большая работа вызывает большой аппетит, и я нисколько не сомневаюсь, что смогу употребить оставшуюся часть вкусного яблочного пирога, который не смог доесть за ужином.

Жюль де Гранден отнесся к пустой тарелке перед собой с комическим трагизмом.

– Бесконечные благословения да пребудут с вашей любезной кухаркой, друг мой Троубридж, – сказал он. – Но пусть проклятие небес навсегда преследует злодея, который производит ужасно неадекватные кастрюли, в которых она печет свои пироги.

– К черту пироги и изготовителей тарелок! – прорычал я. – Вы пообещали объяснить весь этот фокус-покус, и я был достаточно терпелив. Перестаньте сидеть, как обжора, оплакивающий пирог, и расскажите мне об этом.

– Ах, про тайну? – ответил он, подавляя зевок и зажигая сигарету. – Это просто, друг мой, а тут такие вкусные пироги… однако, я отвлекаюсь. Когда сначала я обнаружил несколько странных самоубийств в течение одной маленькой недели, я был заинтересован, но не очень озадачен. С самого начала люди убивали себя, и все же… – он неодобрительно пожал плечами, – что заставляет гончую вынюхивать свою добычу, военную лошадь фыркать перед битвой? Кто может ведать?

Я сказал себе: «Несомненно, этих смертей больше, чем в газетах. Я буду расследовать». От коронера до гробовщиков, а от гробовщиков до врачей – да, parbleu! И к фамильным резиденциям я также отправился, собирая тут и там крупицы информации, которая, казалось, ничего не говорила, но которая могла означать многое, если я имел другую информацию, чтобы добавить к ней.

Одна вещь, которую я установил раньше: в каждом случае самоубийцы должны были послушать этого преподобного Мунди накануне или тем же вечером, когда они кончали с собой. Это, пожалуй, не значило ничего, но – возможно, – что-то и значило. Я решил послушать этого мсье Мунди своими ушами; но я не должен был слышать его слишком близко.

Простите меня, друг мой, за то, что я сделал из вас морскую свинку для своего лабораторного эксперимента. Я оставил вас впереди, в то время как преподобный джентльмен проповедовал; а сам пробрался в заднюю часть зала и использовал свои глаза и уши.

Что случилось той ночью? Почему мой добрый, милый друг Троубридж, который за всю свою жизнь не совершил больше ничего плохого, кроме как бездумно убил маленького, такого безобидного котенка, почти готов был к самоубийству. Но я не спал, друг мой. Только не Жюль де Гранден! Всю дорогу домой я видел, что вы были рассеянны, и я боялся, что что-то случится, и поэтому я был рядом с вашей дверью, а глаз и ухо попеременно были приклеены к замочной скважине. Parbleu, я не вошел в комнату раньше ни на одну маленькую секунду!

«Это действительно странно, – сказал я себе. – Мой друг слушает этого проповедника и едва не уничтожает себя. Шестеро других услышали его и убили себя. Если друг Троубридж был преследуем призраком мертвого котенка, почему бы те другие, которые, без сомнения, обладали печальными воспоминаниями, не были преследуемы своими могилами? Нет причин, по которым так не должно быть».

На следующее утро нас вызывают к молодой мадемуазель Уивер. Она тоже слышала проповедника; она тоже пыталась покончить с жизнью. И что она говорит нам? То, что она слышала голос своей мертвой подруги, убеждавший ее убить себя.

«Ага! – говорю я себе. – То, что приводит к самоубийству, может быть вызвано страхом или, возможно, любовью, или тем, что наиболее сильно повлияло на человека. Мы должны увидеть этого мсье Мунди. Возможно, он может рассказать нам многое».

Пока я не вижу света, я все еще в темноте, но далеко впереди я уже вижу отблеск обещанной информации. Когда мы видим мсье Эверарда Мунди, и он рассказывает нам о своем опыте – о том сеансе много лет тому назад, – parbleu, я вижу все, или почти все. Итак, он действовал как посредник для проклятия старой колдуньи? – Он поднял одно плечо и вопросительно посмотрел на меня.

– Откуда мне знать? – отвечал я.

– Верно, – кивнул он, – откуда? Вне всякого сомнения, это был какой-то дух; какого рода, мы не знаем. Возможно, это был дух какого-то несчастного, который уничтожил себя и, как следствие, был связан с землей. Есть такие. И, поскольку, как в пословице, страдание любит компанию, так и эти несчастные стремятся заманить других присоединиться к ним в их несчастном состоянии. Или, может быть, это был Элементаль.

– Что? – вопросил я.

– Элементаль – Неутрариан.

– Что за черт?

Не ответив, он вышел из-за стола, прошел в библиотеку и возвратился с красным томиком в руке.

– Вы читали мсье Россетти?[179] – спросил он.

– Да.

– Возможно, вы помните его поэму «Райская обитель»?

– Гм; да, я читал, но ничего не смог понять.

– Вполне возможно, – согласился он. – Ее смысл почти неясен, но я просветлю вас. Attendez-moi!

Листая тонкие страницы, он начал читать выборочно:

Это была Лилит, жена Адама,

Ни капли ее крови не было человеческой,

Но она была сотворена как милая жена…

Лилит стояла на границе Эдема.

Она была первой, кто оттуда,

И с ней был ад, и Ева оставалась на Небесах…

Много было прекрасных младенцев у Лилит и Адама,

Они поселились в лесах и водах,

Блестящие сыновья и лучистые дочери…

– Понимаете, друг мой?

– Нет, пусть меня повесят на суку.

– Хорошо. Тогда, согласно талмудическим знаниям, до того, как была создана Ева, у Адама, нашего первого отца, была демоническая жена по имени Лилит. И у нее было много детей, но не людей, а все же демонов. За свои грехи Лилит была изгнана из райской обители, и Адаму была дана в жены Ева. Вместе с Лилит было изгнано все ее потомство от Адама, а Лилит и ее полулюди-полудемоны объявили войну Адаму и Еве и их потомкам навеки.

Эти потомки Лилит и Адама с тех пор бродят по земле и воздуху, бесплотные, не имея тел, подобных людям; но они всегда наполнены ненавистью к плоти и крови. Потому что они были первой или старшей расой: их иногда называют элементалами – в древних знаниях; иногда их называют неутрарианами, потому что они не являются ни людьми, ни полностью бесами. Я не понимаю разницы, мне все равно, как они называются, но я знаю то, что знаю.

Я думаю, что древние евреи, неверно истолковывающие увиденные ими явления, объясняли их такими фантастическими легендами. Нам говорят, что эти неутрариане или элементалы – нематериальные существа. Абсурд? Не обязательно. Что такое материя? Электричество, возможно, – великая система миропорядка во всей вселенной и в миллионах миров, простирающихся на всю бесконечность.

Очень хорошо, до сих пор; но когда мы говорим, что это электричество, что мы можем сказать, если кого спросят: «Что такое электричество?» Я думаю, это модификация эфира. «Очень хорошо, – скажете вы, – а что такое эфир?» Parbleu, я не знаю. Вещества – или материи – вселенной мало, есть что-то еще, больше, чем электроны, текущие во всех направлениях. Здесь электроны балансируют и образуют то, что мы называем твердыми камнями и деревьями, а также мужчинами и женщинами. Но могут ли они не сливаться с другой скоростью или вибрацией, чтобы формировать существ, которые являются реальными – с амбициями, любовью и ненавистью, подобными нашим, но по большей части невидимым для нас, как и воздух? Почему нет? Никто не может честно сказать: «Я видел воздух», но никто не настолько глуп, чтобы сомневаться в его существовании по этой причине.

– Да, но мы можем видеть эффекты воздуха, – возразил я. – Воздух в движении, например, становится ветром и…

– Mort d’un crapaud![180] – выпалил он. – А разве мы не наблюдали влияния этих элементалей, этих неутрариан, или как там их? Что скажете про шесть самоубийств? Что – о том, что сподвигло молодую мадемуазель Уивер и молодого мсье Спенса к самоубийству? Что – насчет кошки, которая вошла в вашу комнату? Разве мы не видели там никаких эффектов, hein?

– Но то, что мы видели с молодым Спенсом и кошкой, было видно, – возразил я.

– Конечно. Когда вам показалось, что вы видели кота, вы попали под влияние изнутри, как и мадемуазель Уивер, когда услышала голос мертвой подруги. То, что мы видели с молодым Спенсом, было тенью его желания – усиленным любовью и стремлением к его покойной жене, а также злой сущностью, которая побуждала его к непростительному греху.

– Хорошо, – согласился я. – Продолжайте вашу теорию.

Он задумчиво посмотрел на светящийся кончик сигареты, затем продолжил.

– Было замечено, друг мой, что тот, кто идет на спиритуалистический сеанс, может уйти с каким-нибудь злым духом, приставшим к нему – будь то дух, который когда-то был наделен человеческой формой, или элементаль, это неважно; злые роятся вокруг опустившихся огней на спиритуалистической встрече, как пчелы летом. Похоже, такое привязалось к Эверарду Мунди. Его жена была первой жертвой, после чего жертвами стали те, кто слышал его проповедь.

Рассмотрите сцену в молельном доме, когда проповедует мосье Мунди: эмоции, эмоции – все это эмоции; разум усыпляется силой самих слов; и умы его слушателей не находятся на страже против входа злых духов; они слишком увлечены тем, что он говорит. Их сознание отсутствует. Пуф! Злодей крепко прилепляется к любому неосторожному человеку, исследует его внутренний разум, узнает его самую слабую точку. С вами это был котенок; с молодой мадемуазель Уивер – ее мертвая подруга; с мсье Спенсом – его потерянная жена. Даже такая любовь может быть превращена во зло.

Эти вещи я тщательно рассматривал, а затем заручился услугами молодого господина Спенса. Вы видели то, что видели на одинокой дороге этой ночью. Явившись к нему в виде мертвой возлюбленной, эта злодейка почти убедила его уничтожить себя, когда мы вмешались.

Très bien. Тогда мы победили; в ночь перед тем, как я предотвратил вашу смерть, злодей разозлился на меня, даже испугался. Если продолжать, то я лишил его большой добычи, поэтому он попытался навредить мне. Я всегда на страже, потому что знание – это сила. Это не могло привести меня к смерти, и, будучи духом, он не мог прямо напасть на меня. Ему пришлось прибегнуть к своему последнему средству. В то время как помощник молодого гробовщика собирался доставить тело старого мсье Грегори, дух завладел трупом и оживил его, а затем стал преследовать меня.

Ха, как мне показалось, это было сделано как раз тогда, когда я забыл, что это было не живое существо, – тот, с котором я сражался. И я напал на него, как будто его можно было убить. Но когда я обнаружил, что мой меч не может убить то, что уже было мертвым, я отрезал его отвратительную руку. Я очень умен, друг мой. Злой дух получает небольшую прибыль от борьбы со мной.

Он сделал это хвастливое признание на полном серьезе, совершенно не слыша, как оно звучит: ибо для него это было простым утверждением бесспорного факта. Я усмехнулся, несмотря на то, что был еще больше заинтригован.

– А что это за маленькие капсулы, которые вы бросили в духа, толкающего юного Спенса к самоубийству, а затем на труп Силаса Грегори? – спросил я.

– Ах, – детская улыбка промелькнула на его губах, а затем исчезла так же быстро, как и появилась. – Лучше не спрашивайте меня об этом. Достаточно будет того, что я скажу, что убедил доброго отца О’Брайена дать мне то, чего не должен касаться ни один мирянин, чтобы я мог использовать боеприпасы неба против адских сил.

– Но откуда мы узнаем, что этот элементаль – или как там его, – не вернется? – упорствовал я.

– Возможность минимальна, – сказал он. – Прибегнуть к телу мертвого было его последним отчаянным шансом. Борясь со мной, он проиграл. Теперь, находясь внутри тела, он не может быстро вырваться. По крайней мере, полчаса должно было пройти, прежде чем он смог бы освободиться, но до этого момента я все время фиксировал его там. Заклинание сердца и отрубленная голова сделали это тело таким же безобидным, как и любое другое, а нечестивый дух, который оживляет его, должен оставаться с плотью, которую он стремился извратить к собственному злу, отныне и навсегда.

– Но…

– Ah bah! – Он опустил конец сигареты в свою пустую кофейную чашку и откровенно зевнул. – Это так скучно, друг мой. Эта ночная работа приведет к тяжелому сну. Давайте выпьем чуточку коньяку, чтобы пирог не смог доставить нам ужасные сны, а затем отправимся спать. Завтра – другой день, и кто знает, не предстоит ли нам решать новую задачу?

Ползущие тени

– Mon dieu! Мы что – арестованы? – Жюль де Гранден приподнялся от обеденного стола в комическом ужасе, когда за громким звоном дверного колокольчика последовал тяжелый топот в зале, и Нора, мой домашний фактотум[181], проводила сержанта уголовной полиции Костелло и двоих полицейских в форме в столовую.

– Ничуть, – сказал, усмехаясь, Костелло, сел на краешек кресла, предложенного мною, и жестом указал двум патрульным на места рядом с ним. – Ничего, дохтур де Гранден, сор; но мы спросим вас кой-что, если не возражаете. Это офицер Каллагэн, – он указал на большого рыжего полицейского справа от него, – а это офицер Шипперт. Оба хороших парня, сор, достойны, чтобы им верить, я давно их знаю.

– Я в этом не сомневаюсь, – де Гранден ответил на это вступление одной из своих быстрых улыбок. – За кого поручитесь, тех наверняка не презираете, mon vieux. Но какая вам польза во мне?

Сержант Костелло плотно сжал коленями свою черную шляпу-дерби и уставился внутрь нее, будто ожидал найти там вдохновение.

– Мы хотим иметь какую-нибудь информацию о деле Крейвена, если вы не возражаете, – ответил он.

– Эх, дело Крейвена? – эхом отозвался де Гранден. – Parbleu, старинный друг, боюсь, вы пришли в неправильное бюро информации. Я ничего не знаю о нем, кроме отголосков сплетен, которые я слышал, – и этого недостаточно. Это же тот мсье Крейвен, который жил в одиночестве, а потом был обнаружен мертвым на своем дворе после того, как пролежал там уже несколько дней. И не было доказательств ни борьбы, ни ограбления. Я прав?

– М-м… – пробормотал Костелло. – Значит, они не сказали, что голова его была отрезана, да?

Выражение почти трагического удивления возникло на лице маленького француза.

– Что вы говорите – его обезглавили? – недоверчиво воскликнул он. – Mordieu, почему я не был проинформирован об этом? Мне сказали, что не было свидетельств насилия! Неужели теперь одинокие джентльмены в Америке страдают от потери своих голов, отдавая их без борьбы? Поведайте мне, друг мой. Я горю от нетерпения, меня поглощает любопытство. Что еще есть в этом замечательном деле, когда человек умирает от обезглавливания, и нет никаких признаков насильственной смерти? Nom d’un raisin, я очень мудр, я стараюсь, но мне кажется, что мне еще многому предстоит научиться!

– Ладно, сор, – начал извиняющимся тоном Костелло, – я не знаю, почему вы ничего не слышали о пропаже головы Крейвена, если в офисе коронера толчется столько много людей, что черт его знает. Но это не самая странная часть дела, на чертов взгляд – прошу пардону за выражение, сор. Спросите этих парней, – он указал на офицеров, которые торжественно подтвердили его замечание, прежде чем он произнес его. – У этих парней патрульный маршрут проходит мимо дома Крейвена, и они оба клянутся, что видели его на переднем дворе утром того дня, когда его нашли мертвым и решили, что он мертв уже несколько дней!

Итак, дохтур де Гранден, я всего лишь полицейский, а Каллагэн и Шипперт всего лишь пара запряженных быков. У нас не было никакого образования, но все врачи в офисе коронера должны знать, о чем говорят, когда говорят, что гнилостное состояние тела показало, что Крейвен был мертв несколько дней. Точно так же… – Он помолчал, бросив взгляд на своих двух сотоварищей в голубой форме.

– Nom d’un bouc, продолжайте же, продолжайте! – взмолился де Гранден. – Я жажду дальнейших подробностей, а вы медлите со своей историей, как гадкий мальчишка, дразнящий собаку кусочком мяса! Продолжайте, умоляю вас!

– Ну, сор, как я сказал, – продолжал детектив, – я не собираюсь быть ни врачом, ни кем-то там еще; но я поклянусь на Библии, что мистер Крейвен не был мертв несколько дней, когда они нашли его в своем саду. Ранним утром, в тот самый день, когда его нашли, я проходил мимо его дома после того, как всю ночь просидел на службе, и я видел своими обоими глазами, как он стоял на переднем дворе, как я вижу вас в эту минуту, сор. Каллагэн и Шипперт, возвращавшиеся с ночного дежурства, проходили мимо дома не более чем через час после этого, и они видели, что он тоже стоит посреди цветов.

– Э, вы в этом уверены? – спросил де Гранден, его голубые глазки сверкнули с интересом.

– Положительно, – ответил Костелло. – По мне, так я мог бы увидеть призрака, и Каллагэн мог бы тоже, – потому что мы ирландцы. И маленький народец показывает себя нам, тогда как они не являются в дневное время остальным. Но Шипперт, если увидит банши[182] на могиле убийцы, расчесывающую волосы ножкой мертвого цыпленка, задаст ей трепку, если ее визг не потревожит соседей, а потом прикажет ей заткнуться и пойдет дальше, или прогонит, чтобы не нарушала порядок. Поэтому, если Шипперт говорит, что он видел, как мистер Крейвен ходил в своем саду через полчаса после восхода солнца, – значит – это был мистер Крейвен, а вовсе никакой не призрак. Я клянусь в этом.

– Morbleu, и вы ничего не сказали коронеру на следствии? – спросил де Гранден, вытаскивая сигарету из кармана жилета, как фокусник, вынимающий кролика из шляпы, но забыв в волнении зажечь ее. – Разве вы не сообщили об этом мсье le coroneur?

– Нет, сор; мы не были приглашены на расследование. Я сообщил о том, что видел, в главное управление, когда услышал, что они нашли тело мистера Крейвена. А Каллагэн и Шипперт сделали то же самое на своем участке. Но все, что они сказали нам, было: «ерунда». Это было так, сор. Видите, когда мы все трое поклялись, что мы видели этого человека в то утро, а врачи все поклялись, что он должен «быть мертвым почти неделю» до того, как его нашли, – они решили, что мы все ку-ку, и больше не обращали на нас внимания.

– Nom d’un porc! Вот как? – рявкнул де Гранден. – Они сказали вам, друг мой, что вы варите компот! Вам, кто помогал Жюлю де Грандену во многих делах? Mordieu, это оскорбление! Я пойду к этим canaille, я брошу в эти глупые лица, что они не обладают мозгом морской свинки! Я, Жюль де Гранден, сообщу им…

– Не волнуйтесь, сор, прошу вас, пожалуйста, – попросил Костелло. – Если вы дадите волю чувствам в офисе коронера, это принесет нам больше вреда, чем пользы. Но вы можете оказать нам большую помощь по-другому, если хотите.

– Morbleu, говорите, друг мой, просветите меня, – согласился де Гранден. – Если в этом деле есть тайна, – а тайна, несомненно, есть, не бойтесь, что Жюль де Гранден будет спать, есть или пить, пока не объяснит ее! – Он налил себе еще одну чашку кофе и выпил ее в два огромных глотка. – Давайте, mon brave. Что вы хотите, чтобы я сделал?

– Ну, сор, – ирландец ухмыльнулся в ответ на восторженное предложение де Грандена, – мы знаем, какие у вас были все роды́ и виды опытов с мертвым народом, и было бы здорово, если можно, пойти с нами в дом Крейвена и осмотреть помещение, сор. Может, вы сможете что-то обнаружить такое, потому что они издеваются над нами, что, мол, мы видели мистера Крейвена через несколько дней после того, как доктор сказал, что он убит, так и есть. Все равно, что бы они ни говорили в офисе коронера, – добавил он упрямо, – человек, который достаточно хорошо ходил вокруг своего собственного двора в половине четвертого утра, не был мертвым несколько дней, когда был найден в том же дворе через несколько минут после четырех часов того же дня. Это то, что я говорю, и Каллагэн и Шипперт говорят то же самое.

– Конечно, – торжественно подтвердили офицеры Каллагэн и Шипперт.

– Parbleu, mes amis, – согласился де Гранден, поднимаясь от стола. – Я считаю вашу логику неопровержимой.

– Поедемте, Троубридж, мой друг, – поманил он меня, – поедем в этот дом, где люди, которые умерли несколько дней назад, – parbleu! – прогуливаются на передних дворах.

Он любезно придержал дверцу автомобиля перед тремя офицерами, а затем прыгнул на переднее сиденье рядом со мной.

– Троубридж, старина, – прошептал он, пока я приводил машину в движение, – я серьезно думаю, что в эту ночь у нас будет прекрасное приключение. Спешите! Я начну сразу же, тотчас!

Коттедж Крейвена стоял в центре четырехакрового участка; низкая изгородь отгораживала его от старой военной дороги; восьмифутовая кирпичная стена окружала три другие стороны. Хотя передний сад был достаточно запущен, возле дома не было деревьев, поэтому у нас был беспрепятственный обзор двора в ясном майском лунном свете.

– Именно здесь они его нашли, – офицер Шипперт добровольно обратил наше внимание на клумбу из флоксов, которая все еще была примята чем-то тяжелым. – Он стоял почти рядом вот с этой клумбой, когда я видел его в то утро, и, должно быть, упал там, где стоял. Я не понимаю, что… Что за дьявол? – он внезапно вытащил руку из массы цветущих растений, схватившись от боли за пальцы.

– Поранился, Шип? – небрежно спросил Каллагэн. – Я и не знал, что у них колючки.

– Да, поранился, – ответил офицер Шипперт, показывая длинную острую деревянную щепку, впившуюся в его палец. – Эта штука была прямо посреди цветов… а-а, Боже мой! Каллагэн, Костелло, я слепну… я умираю!

С возгласом не то всхлипа, не то удушья, он соскользнул вперед на землю; его крепкое тело примяло цветы, согнувшиеся под весом безголового тела Крейвена примерно сорок восемь часов назад.

– Матэр Божья! – воскликнул сержант Костелло, наклонившись к поверженной фигуре полицейского. – Дохтур де Гранден, он мертв! Смотрите, сор: его сердце остановилось.

Мы с де Гранденом наклонились и бегло осмотрели его. Диагноз Костелло был совершенно верным. Крепкий патрульный, пышущий здоровьем всего за две минуты до этого, стал трупом, как и человек, чье тело лежало в городском морге, «по-видимому, мертвым в течение нескольких дней, когда его нашли», согласно медицинскому освидетельствованию.

Мы с Костелло подобрали нашего упавшего товарища и унесли его в пустой дом смерти, а пока я поджигал спичку и подносил ее к газовому рожку, де Гранден расстегнул китель мертвого полицейского и произвел тщательный осмотр.

– Послушайте, дохтур де Гранден, – заявил сержант, без слез глядя на лицо мертвеца с печалью человека, чья ежедневная обязанность – отчаянный риск. – В этом деле есть что-то дьявольское. Посмотрите на его лицо! Оно стало пятнистым! Можно подумать, что он мертв пару дней, а мы принесли его сюда только минуту назад.

Де Гранден наклонился ближе, внимательно осмотрел лицо мертвеца, грудь и руки.

– Pardieu, может быть и так! – пробормотал он про себя, затем вслух ответил Костелло: – Вы правы, друг мой. Вы с добрым Каллагэном отправляйтесь в полицейский участок за «скорой». А мы с доктором Троубриджем подождем, пока они не приедут за вашим товарищем. А сейчас… – Он замолчал, внимательно оглядывая смешанную гостиную-столовую, в которой мы стояли, отмечая странные украшения на каминной полке, аккуратно расположенные синие тарелки в буфете, общий дух жесткого, мужского начала, который пронизывал квартиру.

– Parbleu, Троубридж, друг мой, – прокомментировал он, когда полицейские на цыпочках вышли. – Я думаю, этот вопрос потребует многих размышлений. Мне не нравится, как этот бедняга умер, и еще меньше моему уму нравится то, что голова мсье Крейвена пропала.

– Но Крейвена, должно быть, сразил какой-то дьявол, – вмешался я, – в то время как бедный Шипперт… как он умер, де Гранден?

– Кто может сказать?

Сказав это, он задумчиво постучал по зубам отполированным ногтем указательного пальца.

– Теперь, Жюль де Гранден, великая tête de chou[183], что ты можешь сказать? – обратился он сам к себе, осматривая деревянную щепу, поцарапавшую руку мертвого полицейского. – То, что это, несомненно. Да, pardieu, мы все это знаем, но почему? Такие вещи не происходят без причины, по глупости.

Он повернулся к комоду и начал обыскивать его так методично, словно был грабителем, обворовывающим это место.

– А? Что это здесь? – вопросил он, обнаружив тяжелый пакет, надежно завернутый в муслин. – Возможно, это тарелка…

Де Гранден отнес сверток к неокрашенному кухонному столу и начал развязывать морские узлы, которыми были стянуты обертки.

– Morbleu, – он откинул последний слой ткани, – это тарелка, друг мой Троубридж. И какая тарелка! Люди умирали за меньшее, – cordieu, я думаю, что люди умирали за это не меньше, чем я думаю.

Под мерцающим газовым светом лежал диск из желтого металла диаметром в тринадцать или четырнадцать дюймов; его внешний край был украшен мелким продолговатым орнаментом, как граница домино. Внутренний круг, на три дюйма меньше по периметру, служил рамкой для барельефной фигуры танцующего человека, увенчанного головным убором из перьев и размахивающего двухконечным копьем в одной руке и крючковатой боевой дубинкой – в другой.

– Это золото, друг мой, – едва дышал де Гранден. – Плотное, девственное золото, чеканенное тысячу лет назад. Чистое майя, из Чичен-Ицы или Ушмаля, и стоит своего веса в бриллиантах.

– Гм, возможно, – согласился я с сомнением, – но вы не сказали мне ничего.

– Неважно, – коротко ответил он. – Давайте посмотрим-ка, что у нас здесь?

В углу маленького открытого камина без всяких следов пепла или шлака лежал крошечный кусок обожженной бумаги. Бросившись вперед, де Гранден достал клочок мусора и положил его перед собой на столе. «Гм…» – пробормотал он, бесстрастно глядя на реликвию, словно ожидал, что она заговорит.

Бумага была сожжена до хрустящей корочки и скрутилась от воздействия пламени, но металлический блеск чернил, которыми было написано сообщение, светлел на темно-серой обугленной поверхности записки.

– Regardez vous, друг мой, – скомандовал де Гранден, вынув лабораторный пинцет из кармана смокинга и осторожно потянув бумагу. – Вы можете прочесть слова на этом черном фоне?

– Вряд ли! – ответил я, вглядываясь через его плечо и напрягая глаза.

– Bien, мы прочтем вместе, – сказал он. – Теперь, начнем: «кра… сны…» – произнесли мы с трудом. Де Гранден осторожно поворачивал обугленную заметку туда и сюда под ярким светом: «красные дья… волы… Мерфи. Лежи… низко…»

Остальная часть сообщения была потеряна во множестве обугленных складок на почерневшей поверхности бумаги.

– Mordieu, это совсем плохо! – воскликнул он, когда наши совместные усилия по расшифровке дальнейших слов оказались бесплодными. – Нет ни даты, ни подписи, ничего. Hélas, мы стоим не ближе к разгадке головоломки, чем сначала!

Он раскурил одну из своих вонючих французских сигарет и выпустил несколько легких, задумчивых клубов дыма, затем, не докурив, бросил ее в камин и начал заворачивать золотую тарелку.

– Друг мой, – сказал он мне, и его голубые глазки замерцали от сардонического смеха, – я лгу. Я объявил, что мы все еще в море, но теперь я думаю, что мы, как Колумб, видим землю. Более того, снова, как Колумб, я думаю, что мы видим побережье Центральной Америки. Итак, мы установили мотив убийства мсье Крейвена, и мы знаем, как оно было совершено. Теперь осталось только выяснить, кто этот мсье Мерфи, и кто написал эту предупреждающую записку покойному мсье Крейвену.

– Что ж, – нетерпеливо воскликнул я, – я рад, что вы узнали, как и почему Крейвен был убит. Все, что я видел здесь сегодня, – трагическая смерть полицейского и глупая тарелка из Аксбриджа или из какого другого абсурдного места.

Он взял еще одну сигарету и задумчиво поискал спички в карманах.

– Те, кто не знает, что они видят, ничего не видят, друг мой, – ответил он с язвительной улыбкой. – Давайте выйдем на воздух. Это место – фу! – имеет смертельный запах.

Мы ожидали у главных ворот, пока Костелло и Каллагэн не прибыли с полицейской машиной «скорой помощи». Когда санитары-носильщики забрали свой ужасный груз, де Гранден, облокотившись на мою машину, прошептал Костелло:

– Завтра вечером, cher sergent. Возможно, тогда мы подойдем к концу загадки и узнаем тех, кто убил вашего друга.

– А сейчас можно, дохтур? – нетерпеливо ответил ирландец. – Боже, я приеду с сиреной – с парой пушек, – если вы сможете найти чертового убийцу.

– Très bien, – согласился де Гранден. – Встретимся у нас, в доме доктора Троубриджа, около восьми часов, если можно.

– Итак, что это значит? – спросил я, когда повернул машину к дому. – Вы такой же таинственный, как фокусник на местной ярмарке. Давайте!

– Послушайте, друг мой, – сказал он. – Мудрый человек тот, кто думает, что знает, о чем говорит, и сохраняет молчание, пока его мысль не приобретет уверенность. У меня есть мудрость. Это мне многое дает. Не будем говорить, пока не прольем свет на некоторые вещи, которые пока еще темны. Вот так.

– Но…

«Je suis le roi de ces montagnes…»[184] – запел он в хорошем настроении, и никакие мои угрозы и мольбы не заставили его сказать ни одного слова – ни о тайне смерти Крейвена и Шипперта, ни о странной золотой тарелке, которую мы нашли в заброшенном доме.

– Bon soir, sergent, – приветствовал де Гранден Костелло, вошедшего в кабинет вскоре после девяти часов следующего вечера. – Мы ждали вас с нетерпением.

– Что-то есть? – ответил ирландец. – Конечно, очень плохо, что я задержал эту вечеринку, но сегодня у меня была дьявольская суматоха. Чего только не всплыло, сор.

– Eh bien, может быть, всплывет еще выпить что-нибудь до того, как закончится вечер, – сказал француз. – Поедем, поспешим: мы должны многое сделать, прежде чем улечься в кровати.

– Ланно, – согласился Костелло, готовясь следовать за ним, – куда мы едем, могу я спросить?

– Ах, слишком много вопросов испортят неожиданную вечеринку, друг мой, – ответил де Гранден со смехом, направляясь к машине. – Вы знаете Рагби-роад, друг мой Троубридж? – спросил он, когда забрался на переднее сиденье рядом со мной.

– Гм, да, – ответил я без энтузиазма.

Соседний райончик, который он назвал, находился в пригороде у крайней восточной части города и вовсе не был отмечен ароматом святости. Честно говоря, у меня не было аппетита ехать туда после наступления темноты, даже в компании с сержантом Костелло, но де Гранден не дал мне времени для колебаний.

– Bien, – ответил он, полный энтузиазма. – Везите нас очень быстро, пожалуйста, и остановитесь, когда я подам сигнал. Поезжайте, друг мой; поспешите, умоляю вас. Мы можем спасти не только другую жизнь – мы можем настигнуть убийц, которые убили Крейвена и беднягу Шипперта.

– Ладно, – неохотно согласился я, – но я не очень одобряю это.

Полчаса пробега привели нас к извилистой, затененной деревьям дорожке, известной как Рагби-роад – улице разбитых тротуаров, ветхих домов и широких пространств открытых, невозделанных полей. По сигналу моего спутника я остановился перед упавшей оградой у заброшенного на вид коттеджа, и мы втроем выскочили и двинулись по заросшей травой тропинке, ведущей к разваленной веранде.

– Думаю, что наша поездка – лишь головная боль, – сказал Костелло, когда третий настойчивый стук де Грандена не вызвал никакого ответа из-за дверей, потрепанных погодой.

– Нет, – отрицал француз, увеличивая темп и силу своих ударов. – Здесь кто-то есть, я уверен. И мы будем стоять, пока не получим ответ.

Его упорство было вознаграждено, потому что за дверью послышались шаги, и осторожный голос пролепетал: «Кто там?»

– Parbleu, друг, вы слишком медленно встречаете тех, кто пришел вам на помощь! – воскликнул де Гранден. – Будьте добры отворить двери!

– Кто вы? – повторил голос, на этот раз с трепетом.

– Nom d’un homard! – закричал француз. – Какое значение имеют наши имена? Мы пришли помочь избежать вам «красных дьяволов» – тех же демонов, которые покончили с Мерфи и Крейвеном. Быстро, открывайте, время не терпит!

Человек внутри, казалось, рассматривал заявление де Грандена, потому что наступила короткая тишина, затем раздался звук отворяемого замка.

– Быстро! – раздался голос, когда дверь раскрылась внутрь на десять дюймов, не показывая человека за ней.

В следующий миг мы стояли в тускло освещенном коридоре, рассматривая потного маленького человека в потрепанной пижаме и сильно изношенных тапочках. Он выглядел странно: низкорослый, худой почти до истощения, с глубоко, близко друг к другу, посаженными глазками, с почти безволосой головой, со ртом, слабым и порочным. Я почувствовал мгновенную неприязнь к нему, и мое отношение не было улучшено его приветствием.

– Что вам известно о «красных дьяволах»? – безапелляционно спросил он нас с чем-то большим, чем подозрение. – Если вы в сговоре с ними… – человечек положил руку на грязную кофту, показывая контур револьвера, пристегнутого к поясу.

– Ah bah, Диконз, – посетовал де Гранден, – не будьте глупцом. Если бы мы были из их компании, вы знаете, насколько было бы безопасно владение этой игрушкой. Мерфи был отличным стрелком, так же как и Крейвен, но… – он выразительно помахал рукой, – какое же оружие здесь будет хорошим?

– Нет, Боже! – ответил тот, содрогнувшись. – Но что такого вы сможете сделать, чтобы помочь мне?

– Morbleu, – что такого – я? – миниатюрный француз приосанился, как бойцовый петух, затем перебил себя, чтобы спросить: – Почему вы так забаррикадировались? Думаете, вам избежать этого пути?

– А что вы хотите, чтоб я сделал? – отвечал тот угрюмо. – Выйти, дать им полную…

– Tiens, шансы – девять к одному, что они достанут вас в любом случае, – весело произнес де Гранден. – Мы пришли предложить вам десятый шанс, друг мой. Теперь слушайте внимательно: под этим мерзким разрушенным домом есть подвал с земляным полом?

– А? Да, – ответил тот, глядя на француза, будто ожидая, что он на следующем вздохе провозгласит себя императором Китая. – Что из того?

– Parbleu, много из того, глупец! Скорей, спешите, немедленно сбегайте в подвал и принесите мне земли. Быстро, ночь слишком горячая для того, чтобы мы долго пеклись в вашей адской дыре.

– Поглядите сюда… – начал было тот, но де Гранден прервал его.

– Делайте, что я говорю! – прогремел он, и его глаза сверкнули от ярости. – Сейчас же, сразу, немедленно, или мы оставляем вас с вашей судьбой. Cordieu, или я не Жюль де Гранден? Меня надо слушаться!

С удивительной кротостью наш хозяин спустился в подвал и уже через несколько минут с трудом поднимался по ступенькам, неся в руках полную лоханку суглинка из подвала.

– Bien!

Де Гранден отнес землю к кухонной раковине и начал увлажнять ее водой из-под крана, затем осторожно разминать длинными тонкими пальцами.

– Сядьте между мной и светом, друг мой, – приказал он, поглядев на свою работу и обратившись к Диконзу. – У меня будет четкое представление о вашем профиле.

– Ска-а-а-жите… – начал было протестовать тот.

– Эй, ты, делай, что говорит дохтур де Гранден, или я расплющу тебе мозги, – Костелло вскочил, видимо, чувствуя, что слишком мало участвует в процессе. – Поверни свою уродливую рожу, как он говорит, или я поверну ее сам, и поверну так, что тебе придется далеко идти, чтобы посмотреть на нее.

Под присмотром Костелло Диконз угрюмо сидел, в то время как де Гранден ловко преобразовывал массу сырой глины в грубый симулякр непонятных очертаний.

– Parbleu, друг мой Троубридж, – заметил он с усмешкой, – когда я был молодым парнем, обучающимся Beaux Arts, и так никогда и не стал художником, едва ли я думал, что когда-то буду применять свои незначительные навыки, моделируя такой cochon, как этот, – он пренебрежительным кивком указал на Диконза, – из земли, вырытой им из собственного подвала! Eh bien, тот, кто разгадывает тайну, делает много странных вещей, прежде чем достигнет своего конца, n’est-ce-pas? Итак, теперь, – он придал глине окончательную форму большим пальцем, – давайте посмотрим на вас обоих. Будьте любезны, встаньте рядом с моим шедевром, мсье.

Де Гранден взмахнул рукой в сторону своей модели и шагнул через комнату, чтобы оглядеть работу в перспективе.

Диконз подчинился, все еще бормоча про «парней, приходящих в дома людей и приказывающих им, как будто они их гребаные слуги».

Француз, прищурившись, рассматривал свою работу, ворочая головой то в одну сторону, то в другую. Наконец он коротко пожал плечами.

– Ма foi[185], – он посмотрел на нас с Костелло, затем повернулся к Диконзу и бюсту, – я думаю, что улучшил работу le bon Dieu. Наверное, мое земное творение приятно Ему. Разве это не так, друзья?

– Конечно, это так, – похвалил его Костелло, – но я хотел бы знать к тому же, в чем смысл этого мартышкина труда?

Де Гранден обтер глину с рук не слишком чистым полотенцем, свисавшим с гвоздя на кухне.

– Мы собираемся продемонстрировать превосходство арийской культуры над языческой в ее слепоте, – ответил он.

– А, вот оно что, – сказал Костелло. – Тогда все в порядке. Когда мы начнем?

– Теперь, сразу же, сейчас. Диконз, – он резко повернулся к нашему хозяину, – вы курите трубку? Обычно? Bien. Пожалуйста, поместите свою трубку в рот этого изображения. Осторожно, я не хочу, чтобы моя работа была испорчена вашей неуклюжестью. Хорошо. – Мой друг задумчиво посмотрел на изображение, затем протянул про себя: – И… теперь… вот так, pardieu!

Схватив моток веревки в углу комнаты, он быстро принес ее на стол, на котором стояла статуэтка, затем начал медленно подтаскивать ее к себе.

– Выступите еще раз в роли строгого критика, сержант, – попросил де Гранден Костелло. – Встаньте в дверном проеме, – вон там, и наблюдайте за статуей, когда она двигается на свету. Похожа ли она на профиль нашего красивого друга?

– Ага, – подтвердил полицейский после тщательной проверки через полуприкрытые глаза. – Может, если бы я увидел его за пятьдесят футов или около того в плохом свете, я бы подумал, что это тот самый человек.

– Хорошо, отлично, прекрасно, – ответил де Гранден. – В тех условиях, в которых я предложу оценить мою работу зрителям, сомневаюсь, что ее будут внимательно рассматривать. Parbleu, мы должны надеяться, что их чувство художественной оценки не слишком высоко. Троубридж, mon vieux, вы поможете с этим столом? Пожалуйста, нужно переместить его в другую комнату.

Когда мы поставили стол в пяти футах от окна гостиной, что выходило на боковой двор коттеджа, де Гранден повернулся к нам с Костелло: его лицо было напряжено от волнения.

– Давайте прокрадемся к черному входу, друзья мои, – сказал он, – а вы, сержант, держите свой пистолет наготове, потому что может быть, совсем скоро нам придется метко стрелять. Диконз, – он повернулся к дверному проему и произнес с резкими и грубыми командными нотками в голосе: – Сядьте на пол, скрывшись от окна, и медленно притягивайте этой веревкой к себе столик, когда услышите мою команду. Медленно, друг мой, заметьте: в темпе, в котором человек двигается, если не торопится. Многое зависит от вашего точного соблюдения моих приказов. Теперь…

Подбежав на цыпочках к окну, де Гранден схватил и раздвинул занавеску, широко распахнул ставни и отпрянул.

– Сержант, Троубридж! – напряженно прошептал он. – Внимание! Пойдемте, allons! Будьте готовы, – бросил он команду Диконзу через плечо, выскальзывая из комнаты, – начинайте дергать за веревку, когда услышите, что открывается задняя дверь!

Тихо, как трио призраков, мы возникли в безлунной, сырой ночи, обошли стену дома и присели в тени полуразрушенной садовой бочки.

– Думаете, кто-то будет… – начал было Костелло хриплым шепотом, но де Гранден прервал его:

– Ш-ш-ш! Наблюдайте, друзья мои; смотрите туда!

Примерно в сорока футах от дома росли клены и тополя, и, когда мы повиновались повелительному кивку француза, увидели, как часть плотной тени, отбрасываемой деревьями, казалось, оторвалась от окружающего мрака и медленно направилась к освещенному окну, в котором перемещался грубо смоделированный бюст Диконза.

– Осторожно, друзья мои, никакого шума! – предупредил де Гранден, так что его слова были едва слышны в бормотании ночных звуков. К ползущей тени присоединилась другая: обе они слились в одно почти незаметное черное пятно.

Оно постепенно приближалось во мраке, потом, с внезапностью облака, изменяющего форму, эбеновое пятно трансформировалось с горизонтали на вертикаль, и два четких силуэта – приземистые, кривоногие человеческие фигуры – стали видны в темноте ночи. Дикий, жуткий, леденящий кровь крик пронзил тяжелый, насыщенный ароматами трав воздух.

Две небольшие вопящие фигуры бежали к слабо освещенному окну, но сержант Костелло оказался быстрее, чем они.

– Убью чертовых дьяволов! – взревел он, выпрыгнув из засады и размахивая своим револьвером. – Лапы вверх, или я продырявлю обоих!

– Пригнитесь, пригнитесь, глупец! – с отчаяньем вскрикнул де Гранден, тщетно пытаясь оттащить большого ирландца обратно в тень. Но он оставил эту попытку и прыгнул вперед с гибкой, кошачьей грацией, оказавшись между детективом и фигурами-тенями. Что-то подсветило ночной беззвездный воздух, темноту разрезали две вспышки яркого оранжевого пламени, и двойной рев французского армейского пистолета прогрохотал, отразившись от стены дома.

Бегущие тени внезапно остановили свой ход, казалось, мгновенно согнулись, чтобы раствориться, как пар под ветром, затем резко опустились и неподвижно залегли.

– Благословен святой Патрик! – бормотал Костелло, переворачивая распростертые тела, осматривая зияющие раны, совершенные пулями де Грандена с каким-то патетическим благоговением. – Вот это то, что я называю стрельбой, дохтур де Гранден, сор. Я знал, что вы умный маленький дьявол – прошу пардону, – но…

– Parbleu, друг мой, когда нужно стрелять, я стреляю, – самоуверенно ответил де Гранден. – Но у нас есть еще кое-что, более важное для осмотра, будьте любезны. Посветите фонариком сюда, пожалуйста.

В ярком блеске электрического фонарика резко вырисовывались две тонкие шипообразные деревянные щепы с твердыми острыми наконечниками, утопленные на глубину четверти дюйма в поверхность разваливающейся стены.

– Это такие же, что убили Крейвена и друга Шипперта, – коротко объяснил француз. – Если бы я не выстрелил тогда, – он осторожно дотронулся до щеп, – они были бы в вас, друг мой, а вы, без сомнения, были бы уже на небесах. Morbleu, как это было бы, я в отчаянье нарисовал себе, прежде чем они пронзили вас своими дротиками, а le bon Dieu знает, что я выстрелил быстро!

– Но… Матэр Божа… что это за дьявол, или что, сор? – спросил огромный детектив в лихорадочном возбуждении.

Де Гранден методично продул дуло своего пистолета, чтобы вышел дым, прежде чем положить оружие в плечевую кобуру.

– Это дротики, друг мой. Стрелы из духовой трубки – стрелы, несущие верную и неминуемую смерть, потому что каждый такой выстрел является смертельным. В Южной и Центральной Америке индейцы используют духовые трубки в определенных видах охоты, а иногда и на войне, и когда они выдувают из них стрелу в ягуара, жестокую и сильную большую кошку, тот умирает до того, как упадет с дерева на землю. По сравнению с ядом, которым эти дротики пропитаны, яд кобры или змеи безопасен, как вода. Но пойдемте, – он вновь повернулся к дому. – Вперед. Думаю, я поведаю вам эту печальную и грязную историю, но есть кое-какая информация, которую я должен получить от великолепного Диконза, прежде чем мы напишем последнюю главу.

– Теперь, мсье, – де Гранден перевел свой неподвижный стальной взгляд на маленького человечка, съежившегося в обтрепанной гостиной коттеджа, – вы провели много времени в Центральной Америке, я так понимаю. Вы и ваши соотечественники, Мерфи и Крейвен, были расхитителями гробниц, n’est-ce-pas?

– А? Как это? – недоверчиво перебил его Костелло. – Расхитители могил, вы сказали, сор? Воры мертвецов?

– Non, non, – француз быстро улыбнулся, затем повернул суровое лицо к Диконзу. – Не похитителями трупов, друг мой, а похитителями сокровищ. Morbleu, разве я не знаю им подобных? Конечно. Друзья мои, я был с де Лессепсом[186], когда он стремился завершить свадьбу Атлантического и Тихого океана в Панаме. Я некоторое время находился у французских инженеров, когда Диас проводил железную дорогу по перешейку Техуантепек. И за это время я, таких как они, многих повидал. По всей Центральной Америке таятся большие запасы золота, серебра и бирюзы, погребенных в могильниках и разрушенных городах коренных народов, которых невежды испанцы уничтожили в своей жадности до золота и власти. Сегодня храбрые люди науки рискуют жизнью, чтобы эти бесценные реликвии забытого народа могли быть выявлены, а такие парни, как Диконз и два его мертвых партнера, ошиваются вокруг штаб-квартир исследователей, ожидая, когда те откопают древние руины, затем спешат украсть каждый кусочек золота, на который могут наложить свои грязные руки. Они – вандалы более мерзкие, чем испанцы, что шли перед ними, потому что они крадут не только у мертвых, но и из сокровищницы науки.

– Мы не делали ничего хуже, чем эти умники, – угрюмо откликнулся Диконз. – Вы не слышали о нас, потому что мы не работали ни в каких университетах, и не были ворами. Эти ученые не лучше нас, но они джентльмены. Но и у них рыльце в пушку…

– Десять лет тому назад, – продолжал де Гранден, словно не слыша Диконза, – этот парень вместе с Крейвеном, Мерфи и тремя другими наткнулся на развалины древнего города майя на Юкатане. Только добрый Господь знает, как они его нашли, но обнаружили, что откопали идеальный Эльдорадо золотых реликвий.

Местные индейцы – бедные, невежественные, угнетенные, – потеряли все знания своих некогда столь прекрасных предков и ничего не сохранили от древней культуры майя, кроме нескольких извращенных легенд и глубокого, идолопоклоннического почитания руин своих исчезнувших предков, священных городов. Они увидели Диконза и его спутников, расхаживающих по скелетам в гробницах, словно те были всего лишь мусором; и отчаянно хватавшихся за все что блестело – cordieu, сколько бесценных кусков копала и обсидиана эти столь грубые невежды, должно быть, выбросили! – и набросились на лагерь. Разбойникам пришлось защищаться. Трое из них были убиты, но трое убежали и обосновались на побережье. Они вернулись в эту страну с добычей и…

– Скажите, – Диконз смотрел на француза, как птица на змею, – откуда вы все это узнали?

– Parbleu, друг мой, – терпеливо улыбнулся тот, – Жюля де Грандена не могут одурачить такие, как вы! Сержант, – он снова обратился к Костелло, – пока вы с Каллагэном ходили за «скорой», чтобы увезти тело бедного Шипперта прошлым вечером, мы с другом Троубриджем исследовали дом, где умер мсье Крейвен. Было нетрудно заметить, что это дом человека, привыкшего жить в одиночестве и быть своим собственным слугой во всех отношениях. Матросом, пожалуй, или человеком, привыкшим жить в дальних странах мира. Это был первый пазл, с которого мы должны были начать складывать картинку.

Потом, когда мы пошли осмотреть его table de cuisine[187], мы нашли древнюю тарелку майя, с чеканным изображением жреца в полном жертвенном одеянии. Эта тарелка была единственной в своем роде среди пожитков мертвеца и была тщательно завернута в хлопковую тряпку. Очевидно, он сохранил ее как сувенир. Те, кто не знал о торговле золотом в древней Центральной Америке, могли ошибочно принять плиту за кусок восточной латуни; но я, много знающий, понял, что это плотное неклейменное золото, по цене, – возможно, от пяти до семи тысяч долларов, но бесценное с точки зрения антрополога.

«Теперь, – спросил себя я, – что мог бы такой человек, как этот мсье Крейвен, зажиточный, но не богатый, делать с такой реликвией среди своих вещей, если бы сам он не привез ее из Юкатана?»

«Ничего, – сказал себе я. – Совершенно верно, Жюль де Гранден, ты не ошибаешься».

Далее. Было сообщение коронера о том, что этот мсье Мертвец был мертв в течение нескольких дней, когда его нашли, и ваши службы не знали, когда исчезла его голова. Кроме того, опять же, мы знаем от вас и других офицеров, что он был мертв не несколько дней, но только несколько часов, когда его обнаружили.

Каков ответ на этот вопрос? Hélas, мы узнали его только после смерти вашего бедного друга! Офицер Шипперт укололся, как он думал, шипом. Эти проклятые дротики выглядят так похожими на шипы, что полицейские и помощники коронера могли видеть их тысячу раз, но никогда не узнали бы их. Но наш бедный друг был ранен этим, и почти сразу умер.

Итак, что подобный дротик делал во дворе Крейвена? Почему бедному Шипперту пришлось поцарапать себя тем, чего не должно было существовать на этой широте и долготе? Надобно искать ответ.

Мы понесли Шипперта в дом, и что мы увидели? Почти сразу он стал livide[188] – обесцвечиваться. Да. Я видел, как люди стреляли такими стрелами, пока я работал под тропическим солнцем, я знаком с этими осколками смерти и видел, как трупы становятся такими же, как я сейчас наблюдал. Когда я увидел это превращение тела бедного Шипперта и увидел дротик, от которого он умер, я сказал себе: «Это ответ. Вот почему врачи в офисе коронера заявляют, что мой друг, добрый Костелло, говорит ерунду, когда настаивает, что Крейвен был недолго мертв, когда его нашли». Вот так.

Кроме того, вы рассказали мне о пропавшей голове. Я знаю по опыту и по слухам, что индейцы берут себе головы своих врагов, как ваши апачи забирали скальпы и сохраняли их в качестве трофеев. Все указывало в одну сторону.

Видите ли, у нас были части нашего пазла, – он загнул несколько пальцев: – Человек, привезший золотую тарелку из Юкатана, найден мертвым во дворе. Он, опять же, стал жертвой индийского дротика, который мы нашли слишком поздно, чтобы спасти бедного Шипперта, скажем так. Отлично. Никто ничего не знал о нем, но, по-видимому, он был из тех счастливчиков, которые могли жить в достатке без работы. Из этого складывалось, что он мог когда-то владеть другим индейским золотом, которое позже продал.

Потом, когда я задумался об этих вещах, я заметил кусок обгоревшей бумаги в камине, и на нем прочитал фрагменты слов…

Что они означали? Я подумал еще немного и решил, что изначально было написано: «Красные дьяволы нашли Мерфи. Заляг на дно…»

«Кто эти “красные дьяволы”? Если индейский дротик убил Крейвена и Шипперта, разве мы не должны считать, что это индейцы?» – подумал я. Скорее всего, они были выходцами из Юкатана, отправились матросами на каком-нибудь пароходе и приехали на эту землю, чтобы отомстить тем, кто опустошил их священные города и могилы. Я наблюдал такие случаи раньше. В Париже мы знали об этом: ни разу не происходило такого, чтобы дело о человеке с почерневшим лицом не было бы расследовано Service de Sûreté.

Итак, из всего этого было очевидно, что писавший эту сожженную записку предупреждал Крейвена, что Мерфи был переведен в другой, хотя, вероятно, не лучший мир, и что Крейвен должен залечь на дно, иначе он, несомненно, разделит ту же участь. Всё сходилось. Но кто был этот Мерфи, и кто написал предупреждение?

Я решил стрелять в единственную мишень. На следующий день я побеседовал с доктором Симингтоном из Нью-йоркского музея естественной истории, и спросил его, не помнит ли он реликвий майя, которые купили у человека по имени Крейвен или Мерфи, или у кого-либо, кто упоминал об одном из этих имен в разговоре.

Отчаянный шанс, вы говорите? Конечно. Тем не менее, мы в отчаянии победили sale boche[189]; от отчаяния несравненные братья Райт научились летать; это было отчаянно, – но я, Жюль де Гранден, одержал победу!

Друг Симингтон слышал такие имена. Восемь лет назад некто Майкл Мерфи продал Музею экземпляр ювелирных изделий майя: маленькую статуэтку из розового золота. Он хвастался своими подвигами в Центральной Америке, когда получил эту статуэтку, рассказал, как он вместе с Артуром Крейвеном и Чарльзом Диконзом имел целое состояние в слитках, но потерял его, когда возмущенные индейцы атаковали их лагерь и убили троих его спутников.

В том, что он говорил правду, не было сомнений: он так боялся индейской мести, что отказался от предложения в пять тысяч долларов сопровождать музейную экспедицию туда, где они нашли индейское золото.

Отлично. У нас есть ответ на наши вопросы: кто такие красные дьяволы, и кто написал предупреждающее письмо Крейвену.

Но где этот Чарльз Диконз? В справочнике этого города перечислены трое, но только один из них обозначен как отставной, и именно на него я и сделал ставку. Я предположил, что Диконз живет, как это делал Крейвен, на доходы от краж. Кроме того, я полагал, он страдает от страха перед индейцами, ожидает их мести днем и ночью. Я нахожу его адрес здесь, и… – он махнул рукой в завершении финала… – Мы здесь. Voilà!

Я хотел было задать вопрос, но Костелло опередил меня.

– Как вы узнали, что убийцы-язычники будут здесь сегодня вечером, дохтур де Гранден? – спросил он.

– Eh bien, методом исключения, конечно, – ответил француз с большим юмором. – Индейцы искали троих человек. Двое из них уже были уничтожены, поэтому, если Диконз уже не попал в лапы их летучей смерти, они все еще оставались в непосредственной близости, чтобы казнить его. Мы нашли его живым, поэтому мы знали, что им еще предстоит выполнить последнюю треть своей задачи. Поэтому я приготовил нашу ловушку со статуэткой Диконза, ибо я знал, что они будут стрелять своими отравленными дротиками в тот момент, когда увидят, что его тень проходит перед освещенным открытым окном. Morbleu, друг мой, пока ваша собственная глупая храбрость едва не привела, вместо этого, к жертве!

– Спасибо вам, дохтур, что я все еще жив, – признал Костелло. – Должен ли я позвонить в морг за теми, которых вы застрелили?

– Меня это не волнует, – равнодушно ответил де Гранден, – распоряжайтесь ими, как захотите.

– Послушайте, – внезапно, будто выйдя из транса, очнулся Диконз и подошел к де Грандену с протянутой рукой. – Я должен поблагодарить вас за то, что вы вытащили меня из этой задницы, сэр.

Де Гранден не обратил внимания на предложенную руку.

– Pardieu, мсье, – холодно ответил он, – я нисколько не беспокоился о вас, когда занимался этой ночной работой. Те индейцы убили друга моего друга, сержанта Костелло. Я пришел не для того, чтобы спасти вас, но чтобы поймать убийц. Вы были всего лишь вонючей козой, привязанной в ловушке для тигра.

Белая Дама из сиротского приюта

– Доктор Троубридж? Доктор де Гранден? – наш посетитель вопросительно переводил взгляд с одного на другого.

– Я – Троубридж, – ответил я, – а это – доктор де Гранден. Чем мы можем помочь?

Беловолосый, с нежным лицом, маленький человек поклонился каждому из нас в ответ на представление.

– Меня зовут Джервэйз, Говард Джервэйз, – ответил он. – Я – суперинтендант сиротского приюта Спрингвилл.

Я указал на кресло рядом с рабочим столом и ожидал дополнительной информации.

– Мне посоветовал обратиться к вам мистер Уиллис Ричардс из вашего города, – продолжил он. – Мистер Ричардс сказал мне, что вы достигли замечательных результатов тогда, когда были украдены его драгоценности, и предположил, что вы сможете сделать больше, чем кто-либо, в разрешении нашей настоящей проблемы. Как вы знаете, он президент нашего попечительского совета.

– Гм… – неуверенно пробормотал Жюль де Гранден, прикуривая новую сигарету от зажженного кончика другой. – Я помню этого мсье Ричардса. Он фигурировал в деле бестелесной руки, помните, друг мой Троубридж? Parbleu, я также помню, что он заплатил награду за возвращение своих драгоценностей весьма неучтиво. Это не очень хорошая рекомендация, друг мой, – он остановил свой неподвижный кошачий взгляд на нашем госте, – однако, говорите. Мы слушаем.

Похоже, мистер Джервэйз сжался больше, чем когда-либо. Не нужно было обладать большой фантазией, чтобы увидеть, как он запуган властью Уиллиса Ричардса, нашего местного набоба.

– Дело в том, джентльмены, – начал он с мягким, обезоруживающим покашливанием, – нас очень беспокоит приют. Там происходит что-то таинственное, что-то загадочное. Если мы не сможем прийти к определенному решению, мы будем должны позвонить в полицию, а это было бы не самым удачным решением. В таком случае мы придадим дело огласке, а тайны так и не раскроем.

– Гм, – де Гранден внимательно осмотрел кончик своей сигареты, как будто она была чем-то совершенно для него новым, – большинство тайн перестают быть таинственными, как только их объясняют, мсье. Будьте так любезны, продолжайте!

– Ах… – мистер Джервэйз огляделся по сторонам так, будто он искал вдохновения в окружающем мире, а затем снова виновато кашлянул. – Ах, дело в том, джентльмены, что некоторые из наших маленьких обитателей были… ах… таинственно исчезли. В течение последних шести месяцев мы потеряли не менее пяти обитателей дома, двух мальчиков и трех девочек, и вот позавчера исчез шестой, растворился в воздухе, если вы можете поверить моему заявлению.

– Ах? – Жюль де Гранден немного пододвинулся в кресле, прикоснувшись к гостю. – Они исчезли, растворились, вы сказали? Может быть, они сбежали?

– Не-ет, – не согласился Джервэйз, – я не думаю, что такое возможно, сэр. Знаете ли, наш дом – это всего лишь полуобщественное учреждение, которое полностью поддерживается добровольными дарами и взносами богатых покровителей, и мы не открываем двери для всех детей-сирот. Существуют определенные ограничения. По этой причине мы никогда не принимаем больше того количества детей, которым можем предоставить уход в должной мере; и условия в Спрингвилле весьма отличаются от тех, что имеются в большинстве учреждений аналогичного характера. Дети хорошо накормлены, хорошо одеты, отлично размещены, и, насколько возможно в их несчастной ситуации, могут быть довольны и счастливы. Во время моего пребывания в этой должности, – более десяти лет, – у нас никогда не было побегов; и поэтому эти исчезновения очень трудно объяснить. В каждом случае обстановка была практически одинаковой. Ребенок находился здесь вечером, до того, как давался сигнал гасить свет, а на следующее утро его просто не оказывалось на месте. Это все, что можно сказать. И больше мне добавить нечего.

– Вы занимались поисками? – спросил де Гранден.

– Разумеется. В каждом случае был предпринят самый тщательный и кропотливый поиск. Само собой, не было возможности преследовать маленьких человечков с шумом и криком; но приют вынужден был потратить значительные средства на привлечение частных сыщиков, чтобы получить информацию о пропавших без вести, – и все это безрезультатно. Вопрос о похищении не возникал: в каждом случае ребенок, как известно, находился вечером перед исчезновением под контролем не только на этаже, но и в дортуаре. Несколько надежных свидетелей ручались за это в каждом случае.

– Гм… – прокомментировал еще раз де Гранден. – Вы сказали, что были привлечены значительные средства, мсье?

– Да.

– Хорошо. Отлично. Вы, должно быть, потратите еще более значительные средства. Мы с доктором Троубриджем – gens d’affaires, деловые люди, а также ученые, мсье, и, хотя для нас честь служить приюту и несчастным сиротам вашего дома, мы должны получить адекватную компенсацию от мсье Ричардса. Мы беремся решить вопрос о местонахождении ваших исчезнувших воспитанников по пятьсот долларов за каждого. Вы согласны?

– Но это будет три тысячи долларов… – начал было посетитель.

– Отлично, – прервал его де Гранден. – Полиция возьмется за дело бесплатно.

– Но мы не можем привлекать полицию, ведь я только что объяснил…

– Вы не можете привлечь нас за меньшую сумму, – перебил француз. – Этого мсье Ричардса я знаю давно. Он не желает публичного поиска жандармами, и, хотя он меня не любит, он уверен в моих способностях, иначе не послал бы вас. Пойдите к нему и скажите, что Жюль де Гранден будет действовать для него не за меньшую плату, чем я упомянул. Кстати, вы курите?

Он передал посетителю коробку с моими сигарами, поднес ему зажженную спичку и отказался выслушать хоть слово, касающееся дела, которое подвигло Джервэйза на двадцатимильную прогулку из Спрингвилла.

– Троубридж, mon vieux, – сообщил он мне на следующее утро за завтраком, – я уверен, мы получим сполна за нашу твердость с такой деловой акулой, как этот мсье Ричардс. До того, как вы спустились, этот богач торговался со мной по телефону, будто мы с вами – старьевщики. Morbleu, это было похоже на аукцион. Ступень за ступенью я поднимал ставку за наши услуги, пока мы не сговорились на мои условия. Сейчас его адвокаты готовят официальный документ, соглашаясь заплатить нам пятьсот долларов за расследование исчезновения каждого из этих шести маленьких сирот. Хороший утренний бизнес, n’est-ce-pas?

– Де Гранден, – сказал я ему, – вы растрачиваете свои таланты не на той работе. Вы должны были работать на Уолл-стрит.

– Eh bien, – он самоуверенно расправил кончики своих пшеничных усиков. – Полагаю, мне и так очень хорошо. Когда я в следующем месяце вернусь в la belle France[190], я возьму с собой пятьдесят тысяч долларов – более миллиона франков, – в результате моей работы здесь. А эта сумма серьезная, друг мой. И что для меня более ценно, я заберу с собой благодарности многих ваших соотечественников, чье бремя я смог облегчить. Mordieu, да, эта поездка мне очень понравилась, старина.

– И… – начал было я.

– И завтра мы посетим этот дом сирот, где господин Джервэйз нянчится со своей совершенно необъяснимой тайной. Parbleu, эта тайна объяснится, или Жюль де Гранден обеднеет на семь тысяч франков!

– Все меры приняты, – признался он, когда на следующее утро мы выехали в Спрингвилл. – Мы ни в коем случае не должны объявлять себя следователями, друг мой; а какая самая надежная маскировка, как не мы сами? Мы разве не врачи? Конечно. Очень хорошо. Как медики мы появляемся в приюте, и в качестве врачей приступаем к осмотру всех маленьких детей – по отдельности и вместе, – для реакции Шика на иммунитет против дифтерии! Именно так.

– А потом?.. – начал было я, но он остановил мой вопрос быстрым жестом и улыбкой. – А потом, друг мой, мы будем действовать по обстоятельствам, а если не будет никаких обстоятельств, то мы их создадим! Allons, многое предстоит сделать, прежде чем мы получим чек мсье Ричардса.

Какова бы ни была темная тайна, нависшая над сиротским приютом Спрингвилла, ничего, казалось, не указывало на ее очевидность, когда мы с де Гранденом проехали через внушительные каменные ворота на огромную территорию. Широкие, хорошо ухоженные газоны, там и тут уснащенные клумбами ярких цветов; чистые, со вкусом обставленные строения из красного кирпича в георгианском стиле; общий воздух процветания, счастья и мира приветствовал нас, когда мы остановили автомобиль перед главным зданием приюта. Внутри в часовне находились молодые люди, и их ясные юные голоса были весенними и чистыми, как пение птичек, под аккомпанемент полнозвучного органа:

Это дом для детворы

Под небесами голубыми,

Здесь Иисус царит во славе,

В приюте веселия и мира.

Нет такого на земле,

Ничего с ним не сравнится.

Мы на цыпочках вошли в просторную комнату для собраний, тускло освещенную через высокие витражные окна, и подождали в задней части зала, пока не завершились утренние молитвы. Де Гранден быстро бросил направо и налево свой исследовательский взгляд, осмотрев ряды аккуратно одетых малышей на скамейках, привлекательных молодых нянек и нежную седовласую даму с внешностью матроны, которая восседала у органа.

– Mordieu, друг мой Троубридж, – прошептал он мне на ухо, – воистину, это таинственно. Как может кто-то из pauvres orphelins[191] добровольно покинуть это место?

– Ш-ш-ш! – прервал я его. Его привычка говорить не вовремя, будь то на похоронах, свадьбе или на другой религиозной службе, раздражала меня не один раз. Как обычно, он снисходительно принял упрек и кивнул мне с детской усмешкой, затем отвлекся, изучая вытянутую фигуру святой на одном из витражей, и подмигнул блаженной женщине весьма фривольно.

– Доброе утро, джентльмены, – приветствовал нас мистер Джервэйз, когда обитатели приюта по двое прошли мимо нас. – Все устроено для вашего осмотра. Дети будут доставлены вам в мой кабинет, как только вы будете готовы.

Он с улыбкой повернулся к седовласой органистке, присоединившейся к нам:

– Миссис Мартина, это доктор де Гранден и доктор Троубридж. Сегодня утром они собираются осмотреть детей на предмет иммунитета против дифтерии.

Для нас он добавил:

– Миссис Мартина – наша экономка. Она появилась здесь сразу после меня. Мы называем ее «мать Мартина», и все наши малыши любят ее, как если бы она была их собственной матерью.

– Как поживаете? – ответила на представление матрона, одаривая нас улыбкой исключительной сладости и протягивая руку каждому из нас по очереди.

– Мадам, – де Гранден пожал ее гладкую, белую руку по американской моде, затем наклонился над ней и поднес к губам, – ваши маленькие воспитанники действительно более чем удачливы, ведь они купаются в солнечных лучах вашей опеки!

Мне показалось, что он держал руку дамы дольше, чем нужно, но, как и все его соотечественники, мой маленький друг был весьма восприимчив к чарам красивой женщины, молодой или пожилой.

– А теперь, мсье, если угодно… – он с сожалением отпустил руку матери Мартины и повернулся к суперинтенданту.

Его тонкие черные брови поднялись в ожидании.

– Конечно, – ответил Джервэйз. – Сюда, пожалуйста.

– Было бы лучше, если бы мы осматривали детишек по отдельности и без присутствия посторонних, – деловым тоном заметил де Гранден, выкладывая на стол докторский чемоданчик и разворачивая белый халат.

– Но вы же не можете надеяться получить какую-либо информацию от детей! – возразил суперинтендант. – Я думал, вы просто собираетесь воспользоваться осмотром как предлогом. Мы с миссис Мартиной опросили каждого из них очень тщательно, и я уверяю вас, что вы абсолютно ничего не получите, занимаясь этим снова. Кроме того, некоторые из них стали довольно нервными, и вы же не хотите, чтобы их головки были наполнены неприятными размышлениями. Я думаю, было бы намного лучше, если бы мать Мартина или я присутствовали, пока детей обследуют. Знаете, это придаст им большую уверенность…

– Мсье, – очень ровным равнодушным голосом произнес де Гранден, что предвещало один из его диких всплесков гнева, – делайте так, как я приказываю. Иначе… – он сделал паузу и начал снимать докторский халат.

– О, ни в коем случае, мой дорогой сэр, – поспешил его заверить суперинтендант. – Нет-нет, я бы не хотел, чтобы вы думали, будто я пытаюсь создать вам трудности. О нет, я только подумал…

– Мсье, – повторил маленький француз, – с этого момента, пока мы не завершим дело, я делаю так, как сказал. Вы любезно приглашаете детей ко мне, по одному.

Видеть элегантного маленького ученого среди детей было для меня откровением. Всегда с любезной речью с привкусом иронии, с пронзительным остроумием, тонким, как бритва, и царапающим, как шипы, де Гранден, казалось, должен был быть последним, собирающим информацию у детей, и без того робких в присутствии врача. Но его улыбка становилась все ярче и ярче, его юмор становился все лучше, когда дети друг за другом входили в кабинет, отвечали на несколько, казалось бы, простых вопросов и выходили из комнаты. Наконец, вошла маленькая девочка в возрасте четырех-пяти лет, перебирая в смущении пухлыми пальчиками подол синего платьица.

– Ах, – пробормотал де Гранден, – вот от кого мы получим что-то ценное, друг мой, или я совсем уж не догадлив. Holà, ma petite tête de chou![192] – воскликнул он, дотрагиваясь до малышки. – Давай-ка расскажи все доктору де Грандену!

Его «капустная головка» ответила ему улыбкой, но немного недоверчивой.

– Доктор Гранден не навредит Бетси? – спросила она, наполовину с уверенностью, наполовину со страхом.

– Parbleu, нет, моя голубка, – ответил мой друг, поднимая ее к столу. – Regardez-vous!

Из кармана халата он достал коробочку конфет и засунул их в ее пухлую руку.

– Кушай, моя луковка! Tête du diable, это превосходное лекарство для освобождения языка!

С охотой девочка начала жевать сладости, глядя на своего нового друга широкими, удивленными глазами.

– Они сказали, что ты сделаешь мне больно, что ты отрежешь мой язычок ножиком, если я поговорю с тобой, – сообщила она, затем сделала паузу, чтобы положить в рот еще одну шоколадку.

– Mort d’un chat, они, вот как? – спросил он. – И кто это такой мерзкий, отвратительный, кто так оклеветал Жюля де Грандена? Я буду… ш-ш-ш!

Он замолчал, повернулся и пересек кабинет в три длинных кошачьих прыжка. У входа он остановился, затем схватил ручку и резко открыл дверь.

На пороге, явно удивленный, стоял мистер Джервэйз.

– Ах, мсье, – в голосе де Грандена слышались грубые нотки, когда он смотрел прямо в глаза суперинтенданту, – вы, должно быть, ищете что-то? Да?

– М-м… да, – мягко кашлянул Джервэйз, опустив глаза под пылающим взглядом француза. – Э-э-э… видите ли, сегодня утром я оставил свой карандаш здесь, и я подумал, что вы не будете против, если я приду за ним. Я просто собирался постучать, когда…

– Когда я избавил вас от этого труда, n’est-ce-pas? – перебил тот. – Очень хорошо, друг мой. Вот, – вернувшись к столу, он схватил горсть разных карандашей, ручек и других письменных принадлежностей, в том числе пачку мела, – возьмите и уходите с Богом.

Он сунул инструменты в руки удивленного суперинтенданта, затем повернулся ко мне. Блеск его голубых глазок и яркий цвет обычно бледных щек показывали его едва сдерживаемую ярость.

– Троубридж, mon vieux, – почти прошипел он, – боюсь, что должен буду просить выступить вас в качестве охранника. Встаньте снаружи, друг мой, и если кто-нибудь придет искать ручки, карандаши, кисти или печатные машинки, будьте добры, вышвырнете его. Мне не нравится, когда люди ищут карандаши через замочную скважину, пока я опрашиваю детей!

После этого я оставался на страже перед кабинетом, а дети друг за другом заходили, недолго разговаривали с де Гранденом и выходили.

– Ну как, обнаружили что-нибудь? – спросил я, когда экзамен, наконец, закончился.

Де Гранден задумчиво пригладил свои усики.

– Гм. И да, и нет. С детьми нежного возраста, как вы знаете, демаркационная линия между воспоминанием и воображением не слишком четко нарисована. Старшие не могли мне ничего сказать; младшие рассказывают историю о «белой даме», – и если она ночью посещала приют, кто-то исчезал. Но что это значит? Кто-то из прислуги делал ночной обход? Может быть, занавеска на окне колыхалась от ночного ветерка? Возможно, основанием служило детское воображение, подхваченное и преувеличенное другими малышами. Я боюсь, что пока мы мало что можем сделать. Между тем, – оживился он, – думаю, что слышу звук гонга на обед. Parbleu, я голоден, как карп, и пуст, как литавра. Поспешим в трапезную.

Обед прошел в молчании. Суперинтендант Джервэйз казался смущенным под саркастическим взглядом де Грандена; остальная прислуга, делившая с нами стол, восприняла сигнал от своего начальника, и разговор едва клеился – до того, как было подано второе. Тем не менее, де Гранден, казалось, наслаждался всем, что было перед ним, и предпринимал напряженные усилия, чтобы развлечь миссис Мартину, сидевшую напротив справа от него.

– Но, мадам, – настаивал он, когда дама отказалась от блюда с превосходно обжаренной говядиной, – конечно же, вы не должны отказываться от этого прекрасного жаркого! Помните, что это лучшая пища для человечества, поскольку она не только содержит нужные нам калории, но и большое количество железа. Позвольте, я помогу положить вам то, что одновременно является пищей и укрепляющим!

– Нет, спасибо, – ответила смотрительница, глядя на сочное жаркое с некоторым недоумением. – Я вегетарианка.

– Как ужасно! – посочувствовал де Гранден, будто она призналась в ужасном грехе.

– Да, мать Мартина в течение последних шести месяцев питается только овощами, – поддержала одна из сиделок, толстая, краснощекая девушка. – Она ела столько же мяса, как и любой из нас, но внезапно она отвернулась от него, и… о, миссис Мартина!

Смотрительница поднялась со стула, согнувшись, и выражение на ее лице оправдало восклицание девушки. Лицо ее побледнело, губы обнажили оскал, как у рычащего животного, глаза, казалось, выступили из орбит, обратившись к испуганной девушке. Мне показалось, что не только ярость, но что-то вроде отвращения и страха выражаются в ее пылающих глазах, когда она произнесла низким, страстным голосом:

– Мисс Босуорт, что я делала и что сейчас делаю, не ваше дело. Пожалуйста, не вмешивайтесь в мои дела!

На мгновение воцарилось молчание за столом, но французу удалось спасти ситуацию замечанием:

– Tiens, мадам, пыл новообращенного всегда выше, чем у новорожденного. Буддист, который не ест мяса от своего рождения, не настолько силен, чтобы защищать свой рацион, как недавно преобразованный европейский вегетарианец!

Мне же, когда мы вышли из столовой, он признался:

– Очаровательный обед, весьма интересный и поучительный. Теперь, мой друг, отвезите меня сразу домой. Я хочу взять собаку у сержанта Костелло.

– Что? – недоверчиво ответил я. – Вы хотите одолжить…

– Совершенно верно. Собаку. Полицейскую собаку, если хотите. Думаю, мы используем животное этой ночью.

– Ладно, – согласился я.

Работа его подвижного ума была мне неведома, и я знал, что расспрашивать бесполезно.

Вскоре после захода солнца мы вернулись в спрингвиллский приют с большой и абсолютно не дружелюбной полицейской собакой, предоставленной нам местным полицейским, разделившим с нами машину.

– Если хотите, поговорите с мсье Джервэйзом, – велел мой компаньон, когда мы остановились перед домом для младших детей. – Пока вы это делаете, я привяжу этого прекрасного зверя в дортуаре, где малыши будут спать, – так, что он не сможет достать никого из своих маленьких соседей по комнате, но сможет легко поспорить с кем-либо, кто попытается войти. Рано утром мы придем за ним, чтобы он не успел укусить никого из обслуживающего персонала, кто войдет в общежитие по законному делу. Что касается других… – он пожал плечами и приготовился отвести огромное животное в спальное помещение.

Его программа отлично работала. Мистеру Джервэйзу не о чем было говорить со мной по этому делу, и я понял, что он испытывал большую ненависть к де Грандену. Вновь и вновь он заверял меня, почти со слезами на глазах, что он не имел ни малейшего намерения подслушивать, когда его обнаружили перед дверями кабинета, но что он действительно пришел в поисках карандаша. Ему надо было составить отчет, а все инструменты находились в его кабинете, которым мы завладели. Его протесты были настолько серьезными, что я оставил его в убеждении, что де Гранден поступил с ним несправедливо.

На следующее утро я не знал, что и думать. Добравшись до приюта задолго до рассвета, мы с де Гранденом вошли в общежитие для младших, поднялись по лестнице на второй этаж, где малыши спали, и вывели ужасную собаку, которую француз привязал десятифутовой толстой стальной цепью к крепкому штырю, вбитому в пол. Опрос среди персонала дал информацию о том, что никто не посещал дортуар после того, как мы ушли, так что не нашлось никого из приютских, кто бы мог что-то сделать. Тем не менее, на полу рядом с собакой лежал рваный квадрат белого льна, почти разжеванный диким зверем, который мог быть вырван, например, из ночного халата или пижамы. А когда суперинтендант Джервэйз появился в кабинете, чтобы поприветствовать нас, правая рука его была перевязана.

– Вы ранены, мсье? – спросил де Гранден с наигранной заботой, глядя на перевязанную руку суперинтенданта, глаза которого бегали.

– Да, – ответил тот, виновато подкашливая. – Да, сэр. Я… я вчера очень неудачно порезался разбитым стеклом в моей квартире. В окне, должно быть, была сломана задвижка, стекло разбилось, и…

– Совершенно верно, – дружелюбно согласился француз. – Они ужасно кусаются, эти разбитые оконные стекла, правда?

– Кусаются? – отозвался Джервэйз, глядя на того с удивленным и несколько испуганным выражением. – Я не совсем понимаю вас… о, да, я понял, – он слабо улыбнулся. – Вы имеете в виду порез.

– Мсье, – торжественно уверил его де Гранден, когда Джервэйз встал, чтобы уйти, – я имел в виду именно то, что я сказал. Не больше и, конечно же, не меньше.

– Что теперь? – спросил я, когда мы вышли из офиса, а сбитый с толку суперинтендант – за нами.

– Non, non, – раздраженно отвечал он. – Я не знаю, что и думать, друг мой. Одна вещь указывает один путь, другая – другой. Я похож на моряка, заблудившегося в тумане. Идите к машине, друг мой Троубридж, и к нашему первоклассному и столь достойному союзнику. Тем временем я зайду в прачечную.

Мне не очень понравилось мое задание, я снова сел в машину и настроил себя быть как можно более доброжелательным к собаке, искренне надеясь, что калорийный завтрак, который дал ей де Гранден, удовлетворил ее аппетит. Я не хотел, чтобы она насытилась одной из моих конечностей. Животное оказалось достаточно послушным. И, кроме того, что оно открыло пару раз пасть в потрясающих зевках, показав в опасной близости свой превосходный зубной аппарат, ничего не вызвало у меня тревогу.

Когда де Гранден вернулся, он был полон нетерпения и гнева.

– Sacré nom d’un grillon![193] – выругался он. – Я вне себя. Несомненно, этот мсье Джервэйз – лжец, наверняка не было битого стекла, которое поранило его руку прошлой ночью; но в прачечной нет никаких рваных пижам.

– Возможно, он не отправил их в стирку, – усмехнулся я. – Если бы я был где-то, где не должен был быть прошлой ночью, и обнаружил, что кто-то оставил на моем пути собаку-людоеда, я бы не спешил отправлять порванную одежду в прачечную, где она могла бы выдать меня.

– Tiens, вы прекрасно рассуждаете, друг мой, – сказал он, – но объясните мне: если в прачечной сегодня не нашлось разорванной ночной одежды мсье Джервэйза, то почему там оказались две женские ночные сорочки? Одна из них – mère Мартины, другая – мадемуазель Босуорт, и обе показывают как раз такую прореху, которая образовалась после вырывания вот этого куска ткани? – Он показал улику, которую мы нашли у собаки в то утро, и мрачно уставился на нее.

– Хм, похоже, что вы не обладаете только кислотным тестом[194], – ответил я легкомысленно; но серьезность, с которой он отнесся к моему обычному возражению, поразила меня.

– Morble, кислотный тест, сказали вы? – воскликнул он. – Dieu de Dieu de Dieu de Dieu, вполне возможно! Почему я не подумал об этом раньше? Может быть. Возможно. Кто знает! Это может быть так!

– Что в мире… – начал было я, но он прервал меня безумным жестом.

– Non, non, друг мой, не сейчас, – взмолился он. – Мне нужно подумать. Я должен задать этой пустой голове работу, для которой она так плохо годится. Давайте рассмотрим, давайте разложим, давайте размыслим! Parbleu, есть! – Он быстрым, нетерпеливым движением опустил руки со лба и повернулся ко мне. – Отвезите меня в ближайшую аптеку, друг мой. Если мы не найдем того, чего хотим, мы должны искать другое, в другом месте, пока мы это не обнаружим. Mordieu, Троубридж, друг мой, я благодарю вас за упоминание этого кислотного теста! Уверяю вас, много полезной правды содержится в доле шутки.

В пяти милях от Спрингвилла бригада рабочих ремонтировала дорогу, и мы вынуждены были свернуть. Полчаса медленной езды по ней привели нас в крошечный итальянский поселок, где ряд рабочих, изначально трудящихся в Лакаванне, купили заболоченные, низкие земли вдоль протоки и превратили их в образцовые сады. В начале единственной улицы, составлявшей деревню, красовалась аккуратно побеленная доска с надписью «Farmacia Italiana» рядом с грубо намалеванным изображением итальянского королевского герба.

– Вот, друг мой, – скомандовал де Гранден, потянув меня за рукав. – Давайте остановимся здесь на мгновение и спросим уважаемого джентльмена, который управляет этим заведением, о том, что мы должны узнать.

– О чем… – начал я, но сразу остановился, поняв бесполезность моего вопроса.

Жюль де Гранден уже выскочил из машины и вошел в маленькую аптеку.

Без преамбулы он обратился к аптекарю беглым итальянским потоком слов, получая односложные ответы, которые постепенно становились все более подробными, сопровождаясь размахиванием рук и поднятием плеч и бровей. То, о чем они говорили, я не мог знать, поскольку не понимал ни слова по-итальянски, но я слышал, как некоторые из них повторялись несколько раз в течение трехминутного оживленного разговора.

Когда де Гранден, наконец, повернулся, чтобы покинуть магазин, с благодарным поклоном хозяину, он был так близок к полному восторгу и удивлению, которых я никогда у него не видел. Его глазки были округлены от глубочайшего изумления, а его узкие красные губы сжаты под линией тонких светлых усов, будто он собирался издать тихий, беззвучный свист.

– Ну? – спросил я, когда мы вернулись в машину. – Вы узнали то, что вам было нужно?

– Э? – рассеянно ответил он. – Что я обнаружил… Троубридж, друг мой, я не знаю, что узнал, но вот в чем я уверен: те, кто сжигал ведьм в старину, не были такими уж глупцами, как мы думаем. Parbleu, в этот момент они ухмыляются нам из могил, или я очень ошибаюсь. Сегодня ночью, друг мой, будьте готовы сопровождать меня обратно в дом сирот, где дьявол одобряет тех, кто умело исполняет его дело.

В тот вечер он был похож на одну из муз, едва жуя и, казалось бы, не понимая, какую еду он взял, отвечая на мои вопросы рассеянно или совсем забывая о них. Он даже забыл зажечь свою обычную сигарету между ужином и десертом.

– Nom d’un champignon, – пробормотал он, рассеянно глядя в чашку с кофе. – Должно быть, так оно и есть… Но кто поверит?

Я вздохнул от досады. Его привычка бормотать вслух, но без объяснений своих мыслей, когда он словно передвигал фигуры на своей мысленной шахматной доске, всегда меня раздражала. Но я ничего не мог поделать с тем, чтобы заставить его не утаивать всей информации, пока он не достигнет кульминации тайны. «Non, non, – отвечал он, когда я просил его всё рассказать мне, – чем меньше я говорю, тем меньше опасности показать себе, что я большой дурак, друг мой. Позвольте мне рассудить это дело по-своему, умоляю вас». На том история и заканчивалась.

К полуночи он нетерпеливо поднялся и указал на дверь.

– Поедемте, – предложил он. – За час или чуть больше мы достигнем нашего места назначения, и это должно стать подходящим временем, чтобы увидеть то, что, боюсь, мы увидим, друг мой Троубридж.

Мы проехали по дороге в Спрингвилл в тишине ранней осенней ночи, повернули в сиротский приют и припарковались перед зданием администрации, где жил суперинтендант Джервэйз.

– Мсье, – тихо сказал де Гранден, мягко постучав в дверь суперинтенданта, – это я, Жюль де Гранден. За все то, что я причинил вам, я смиренно извиняюсь, и теперь хочу, чтобы вы мне помогли.

Маленький седовласый чиновник, помаргивая от сна и удивления, впустил нас к себе и весьма насмешливо улыбнулся.

– Что вы хотите, чтобы я сделал для вас, доктор де Гранден? – спросил он.

– Я хотел бы, чтобы вы провели нас в спальные апартаменты mère Мартины. Они в этом здании?

– Нет, – с удивлением ответил Джервэйз. – У матери Мартины свой собственный коттедж в южной части приюта. Ей нравится приватность отдельного дома, и мы…

– Précisément, – согласился француз, энергично кивая. – Боюсь, я хорошо понимаю ее любовь к частной жизни. Пойдемте, пойдемте. Вы покажете нам дорогу?

Коттедж матери Мартины стоял у южной стены приюта для сирот. Это было аккуратное маленькое здание в стиле полубунгало, построенное из красного кирпича и снабженное низким широким крыльцом из белого дерева. Только стрекотанье сверчка в высокой траве и долгие, меланхолические крики вороны в ближайших тополях нарушали тишину звездной ночи, когда мы бесшумно шли по кирпичной дороге, ведущей к дверям коттеджа. Джервэйз собирался поднять полированный латунный молоток, украшавший белые панели, но де Гранден схватил его за руку, призывая не шуметь.

Тихо, как тень, с поднятым указательным пальцем, предупреждающим нас о молчании, маленький француз крался от одних широких окон на фасаде к другим, пристально вглядываясь в затемненный интерьер и составляя в уме план дома.

В задней части коттеджа находилась одноэтажная пристройка, в которой, очевидно, размещалась кухня. И здесь жалюзи были плотно закрыты, хотя под нижними краями появилась небольшая узкая полоска света.

– Ah… bien! – выдохнул француз, прижимая орлиный нос к оконному стеклу и стараясь проникнуть взглядом сквозь покрывающую завесу.

Пока мы стояли в темноте, маленькие вощеные усы де Грандена дернулись на концах, как у настороженного кота. Мы с Джервэйзом пребывали в полном недоумении, но следующий шаг француза наполнил нас тревогой.

Покопавшись во внутреннем кармане, он вытащил маленький блестящий стеклянный предмет, увлажнил его кончиком языка и приложил к окну, медленно потянув вниз, потом в сторону, затем вверх, – описав равносторонний треугольник на стекле. После этого он достал из другого кармана нечто, похожее на плотный бумажный квадратик, поспешно разорвал его и приклеил к стеклу. Только когда операция была завершена, я понял, что он сделал. «Пластырь», который он приложил к окну, был не более чем квадрат мухоловной бумаги, и его липкая поверхность не позволяла слышать тихий звон. Когда де Гранден закончил вырезать треугольник из оконного стекла, он осторожно извлек его с помощью приклеенной бумаги.

Закончив, мой друг вытащил маленький перочинный нож и принялся аккуратно вырезать дыру в жалюзи, освобождая место для обзора.

Некоторое время он стоял так, глядя в шпионскую дыру, и выражение на его узком лице переходило от сосредоточенного интереса к почти невероятному ужасу, и наконец, к безумной, неумолимой ярости.

– À moi, Trowbridge, à moi, Gervaise![195] – крикнул он, едва не завизжав, потом бесцеремонно выдавил плечом стекло, раскрошив его на дюжину кусочков, и прыгнул в освещенную комнату.

Я как можно быстрее забрался за ним, и изумленный суперинтендант последовал за мной, тихо выражая протест против нашего грабительского вторжения в дом миссис Мартины.

Один взгляд на разыгравшуюся в комнате сцену отмел все мысли о нашем правонарушении.

Прямо перед нами, спиной к ярко пылающей кухонной печи, стояла некогда спокойная мать Мартина, окутанная от горла до колен просторной одеждой. От ее спокойствия не осталось и следа, когда она увидела дрожащего маленького француза, который вытянул в ее сторону обвинительный палец. На ее цветущем лице с гладкой кожей возникла такой бешеная ярость, которую я не мог даже вообразить. Ее губы сузились, обнажив зверский оскал зубов, а голубые глаза взирали на нас с ненавистью. В углах ее обезображенного рта пузырилась белая пена, челюсть вытянулась вперед, как у разъяренной обезьяны. Никогда в жизни, ни на одном лице, – на зверином или людском, – я не встречал такого выражения.

Это была самая отвратительная пародия на человека, которую я видел, – столь ужасная, столь несравненно жестокая и дьявольская, что я отвернулся бы, если бы мог. Но я чувствовал, что не в силах отвести глаз от этого злобного облика, как глаза птицы не могут оторваться от блеска пленчатых глаз змеи.

Но ужаснее, чем взгляд на преображенные черты женщины, был показавшийся позади нее еще больший ужас, когда она отступила в сторону от огненной решетки пылающей печи. Это было то, что медик мог определить после секундного осмотра: обгоревшая лучевая и локтевая кости детского предплечья.

На кухонном столе, покрытом плиткой, рядом с печью, стояла широкая стеклянная чаша, наполненная какой-то жидкостью вроде свежего маринада, и в ней лежали мелкие сверкающие белые предметы – детские зубы.

Тщательно смоченные, обвязанные веревкой и, подобно жаркому, помещенные в кастрюлю, лежали куски белого, похожего на телятину, мяса. От этого ужаса меня тошнило. Тварь в виде женщины перед нами была каннибалом, и мясо, которое она готовила к выпечке… – мой ум отказался формулировать слова даже в глубине сознания.

– Ты… ты… – крикнула женщина странным, хриплым голосом – едва слышным, но настолько сильно вибрирующим, что это напоминало вой взбешенного кота. – Как ты нашел?..

– Eh bien, мадам, – отвечал де Гранден, изо всех сил пытаясь говорить со своим обычным циничным легкомыслием, но эта попытка у него не удалась, – как я нашел, это неважно. Но то, что я нашел, думаю, вы согласитесь, имеет больший смысл.

На мгновение я подумал, что дьяволица набросится на него, но ее намерение было другим. Прежде чем кто-либо из нас понял ее движение, она схватила стеклянный сосуд со стола, поднесла его к губам и почти опустошила содержимое двумя безумными глотками. В следующее мгновение, рыча, извиваясь от ужаса, она уже лежала на кафельном полу у наших ног, ее губы вздулись и покрылись буроватыми волдырями, когда яд, который она выпила, извергся из ее пищевода и протек между плотно сжатыми зубами.

– Боже мой! – вскрикнул я, инстинктивно наклоняясь, чтобы помочь ей, но француз отвел меня в сторону.

– Оставьте ее, друг мой Троубридж, – заметил он. – Это бесполезно. Она глотнула столько соляной кислоты, что ею можно было убить троих, и эти движения только механические. Она без сознания, и через пять минут у нее будет возможность объяснить свою странную жизнь Тому, кто намного мудрее нас. Между тем, – он принял холодные, прагматичные манеры дежурного в морге, выполняющего свои обязанности, – давайте соберем эти останки бедняги, – он указал на частично кремированные кости рук и на мясо в сияющей алюминиевой чаше, и сохраним их для приличного расследования. Я…

Захлебывающиеся, задыхающиеся звуки заставили нас обернуться к суперинтенданту сиротского дома. Последовав за де Гранденом в окно позже меня, он не оценил значения ужасов, которые мы видели.

Сцена самоубийства женщины расстроила его, но когда де Гранден указал на останки в печи и на столе, полный смысл нашего открытия дошел до него. С невнятным криком он в беспамятстве упал на пол.

– Pardieu! – воскликнул француз, поспешив к водопроводному крану и набирая стакан воды. – Думаю, лучше всего предоставить наши услуги живым, прежде чем мы возьмем на себя заботу о мертвых, друг мой Троубридж.

Когда он снова пересек кухню, чтобы помочь суперинтенданту, находящемуся без сознания, раздался странный, приглушенный шум из соседней комнаты. «Qui vive?»[196] – крикнул он резко, поставил стакан воды на комод и бросился к дверям. Его правая рука опустилась в карман пиджака, где лежал заряженный пистолет.

Я последовал за ним. Он пошарил по стене, нашел электрический выключатель и нажал на него, заливая комнату светом. На диване под окном, связанная по рукам и ногам полосками, вырванными из шелкового шарфа, с заткнутым ртом другой шелковой тряпкой, лежала маленькая Бетси, ребенок, который сообщил нам, что она боялась боли, когда мы совершали нашу псевдоинспекцию в приюте накануне.

– Morbleu, – пробормотал де Гранден, когда освободил малышку от уз, – это ты?

– Мать Мартина пришла за Бетси и связала ее, – сообщил нам ребенок, поднимаясь в сидячую позу. – Она сказала Бетси, что отправит ее на небеса к ее папе и маме, но Бетси должна быть хорошей и не суетиться, пока ее руки и ноги связаны. – Она слегка улыбнулась де Грандену и спросила: – Почему мать Мартина не приходит к Бетси? Она сказала, что придет и отправит меня на небеса через несколько минут, но я все ждала и ждала, а она не пришла, и ткань на лице продолжала щекотать мой нос и…

– Мать Мартина ушла по делам, ma petite, – прервал ее француз. – Она сказала, что не может отправить тебя к твоим папе и маме, но если ты очень хорошая маленькая девочка, ты можешь пойти к ним когда-нибудь. Тем временем, – вот лучший заменитель, который я могу найти для тебя вместо небес сейчас, chérie.

Он пошарил в кармане пиджака, и наконец, достал коробочку конфет.

– Ну, старина, я должен признать, что вы выбрали верный путь в расследовании, – поздравил моего друга я, когда мы ехали домой сквозь начинающийся рассвет. – Но я в жизни не смогу понять, как вы нашли его.

Ответная улыбка де Грандена была слабой. Ужасы, которые мы наблюдали в доме смотрительницы, были слишком тяжелы даже для его железных нервов.

– Отчасти это была удача, – признался он устало, – и отчасти – плод раздумий. Когда мы впервые приехали в дом сирот, мне нечего было сказать, но я был убежден, что малыши добровольно не убегали. Окружающая обстановка казалась слишком хорошей, чтобы принять такую гипотезу.

Всюду, где я смотрел, я видел свидетельства любящей заботы и лица, которым можно доверять. Но где-то я чувствовал, – как старая рана чувствует изменение погоды, – было что-то злобное, какая-то злая сила, работающая против благополучия этих бедняг. Где это могло быть, и кем оно было? «Это нам нужно выяснить», – сказал я себе, глядя на персонал в часовне.

Джервэйз, – это старуха в брюках. Никогда бы он не обидел живое существо, нет, даже муху, если только та не укусит его первой. Mère Мартина – похожа на святую, но когда мне представили ее, я узнал кое-что, что заставило мозг задуматься. На мягкости ее белых рук были пятна и мозоли. Почему? Я задержал ее руку дольше, чем нужно, и все время спрашивал себя: «Что она делала, чтобы приобрести такое?» На это у меня не было ответа, поэтому я подумал, что, возможно, мой нос может сказать то, что не смогло мое чувство осязания. Когда я поднес ее руку к губам, внимательно изучил ее, а также почувствовал запах. Троубридж, друг мой, я убедился, что эти искажения вызваны HCl – тем, что вы по-английски называете соляной кислотой. «Morbleu, но это необычно, – сказал я себе. – Почему у той, у кого нет необходимости обращаться с кислотой, эти ожоги на коже?» И ответил себе: «Узнаю в свое время». Затем я временно забыл о леди и ее руках, потому что был уверен, что мсье Джервэйз хочет узнать, что мы говорим маленьким детям. Eh bien, я оказал ему несправедливость, но и мудрейший из нас ошибается, друг мой, а он дал мне много оснований для подозрения.

Когда маленькая Бетси отвечала на мои вопросы, она рассказала, что видела «белую даму», высокую и в развевающихся одеяниях, как у ангела. Она входила в дортуар, где всегда спали дети. А я констатировал из предыдущих вопросов, что никто не входит в эти спальные помещения после того, как погасили свет, без особой необходимости. Что я должен был думать? Приснилось это малышке, или она все же видела таинственную «белую леди» в полночь? Трудно сказать, где кончается воспоминание и начинается романтика в детских рассказах, друг мой, как вы хорошо знаете. Но маленькая Бетси была уверена, что «белая леди» приходила только в те ночи, когда исчезали другие дети.

Здесь крылось что-то, достойное размышлений, но фрагменты были небольшими. Однако когда я продолжил разговор с ребенком, она сообщила мне, что мать Мартина предупредила ее, сказав, что мы, конечно, отрежем ее язык ножом, если она поговорит с нами. Это, опять же, было достойно размышлений.

Но мсье Джервэйз подслушивал под дверью, пока мы опрашивали детей, и он также не одобрял нашего расследования. Мое подозрение не умерло бы легко, друг мой; я был упрям и хотел, чтобы мой разум вел меня туда, куда нужно.

Итак, как вы знаете, когда мы отправили четвероногого часового в дортуар детей, я был уверен, что мы поймаем рыбу в нашей ловушке, а на следующее утро я был уверен, что она есть, если бы Джервэйз не поранил руку! Поистине, он это сделал.

Но в прачечной не нашлось порванной пижамы, зато я обнаружил платья мадемуазель Босуорт и мадам Мартины, словно собака укусила их. Еще больше тайны! В каком направлении я должен был двигаться, если вообще мог?

Я нашел, что рама Джервэйза действительно сломана, но это ничего не значило: он мог сделать это сам, чтобы обеспечить себе алиби. Из-за разодранной одежды мадемуазель Босуорт я не мог напасть на след; но в моем мозгу, в задней части моей головы, что-то шептало мне; то, чего я не мог слышать, – но что определенно имело значение.

Позже, когда мы выехали из дома, вы упомянули о кислотном тесте. Мой друг, эти ваши слова освободили память, которая взывала к моему слуху, но я не мог их понять. Внезапно я вспомнил сцену на обеде, как мадемуазель Босуорт заявила, что мать Мартина не ест мяса шесть месяцев, и как сердито мадам Мартина отреагировала на это. Parbleu, в течение шести месяцев маленькие дети исчезали, в течение шести месяцев мадам Мартина не ела мяса, но она была пухлой и упитанной. У нее был вид людоеда!

– Тем не менее, – запротестовал я, – я не понимаю, как вы об этом догадались?

– Не понимаете? – ответил он. – Помните, мой друг, как мы остановились, чтобы взять интервью у аптекаря? Почему, как вы думаете, мы это сделали?

– Хоть повесьте меня на суку, не знаю, – признался я.

– Конечно, нет, – согласился он, кивнув. – Но я знаю. «Предположим, – сказал себе я, – кто-то ел плоть этих бедных исчезнувших детей. Но что он будет делать с костями?» И ответил себе: «Он, без сомнения, похоронил или сжег бы их».

«Очень хорошо, но, скорее всего, он их сжег, так как погребенные кости могут быть выкопаны, а сожженные кости – только пепел; но что с зубами? Они будут сопротивляться огню, который может быть в обычной печи, и они могут выдать убийцу. Да, конечно же, – признался себе я, – но почему убийца не может уничтожить эти зубы кислотой, соляной кислотой, например?»

«Ah-ha, – сказал я себе, – вот и ответ. У нас уже есть та, чьи руки изъедены кислотой без адекватного объяснения, а также та, кто не ест мяса за обедом. Теперь выясним, кто покупал кислоту в соседней аптеке, и, может быть, у нас будет ответ на наш вопрос».

Итальянский джентльмен, который держит аптеку, говорит мне, что леди очень любезно относится к нему и часто покупает хлороводородную кислоту, которую она называет соляной кислотой, показывая, что она не химик, но знает только коммерческий термин этого материала. Она высокая, крупная дама с белыми волосами и добрыми голубыми глазами.

«Это mère Мартина! – сказал я себе. – Это она – «Белая Дама» из детского приюта!»

Затем я еще раз проконсультировался со своей памятью и решил, что мы будем расследовать в эту ночь.

Послушайте, мой друг: в парижской Sûreté мы сталкивались с историями многих замечательных случаев не только во Франции, но и в других странах. В тысяча восемьсот сорок девятом году злоумышленник по имени Свиатек был арестован австрийским судом по обвинению в каннибализме. И в том же году был еще один аналогичный случай, когда ответчиком стала молодая английская леди – девушка с большой утонченностью и изысканным воспитанием. Ни один из них не был естественно жестоким или кровожадным, но их преступления были бесспорны. В случае с парнем у нас есть расшифровка его показаний. Он, в частности, сказал: «Когда я впервые познал ужасную жажду человеческой плоти, я сделал это, и первый ужасный кусок разодрал зубами, как волк. Я раздирал и разрывал плоть и урчал, как зверь. С того времени я не мог переваривать другое мясо, и не мог сдерживаться от его вида или запаха. Говядина, свинина или баранина наполнили меня отвращением». И разве мадам Мартина не выказала таких же симптомов за обедом? Действительно, так.

Человек имеет странную природу, друг мой. Разум человека – это то, о чем мы знаем, но недостаточно, сколько бы мы ни учились. Почему один человек любит смотреть на змею, а другой в ужасе при виде рептилии? Почему некоторые люди ненавидят кошку, в то время как другие боятся маленькой, безобидной мыши, как если бы она была невесткой дьявола? Никто не может ответить.

Исходя из всего этого я решил, что тут пахнет преступлением.

Эта мадам Мартина, естественно, не была жестокой. Хотя она убила и съела свои улики, вы вспомните, как она привязала маленькую Бетси шелком и сделала это так, чтобы не нанести ей вред, или даже не причинить неудобство? Это означало милосердие? Ни в коем случае, друг мой. Сам я видел, как крестьянки в моей собственной земле плакали и ласкали кролика, которого они собирались убить на déjeuner[197]. Они любили и жалели бедного зверька, который должен был умереть, но que voulez vous?[198] Надо есть.

Некоторые думают так. Я сомневаюсь, что это было в сознании мадам Мартины, когда она совершала убийства. Где-то в ее природе была вещь, которую мы не можем понять; вещь, которая заставляла ее жаждать человеческой плоти для еды. И она отвечала на этот призыв – так наркоманы беспомощны против своего порока.

Tiens, я убежден, что если бы мы обыскали ее дом, у нас должно было быть объяснение исчезновения детей, и мы сами стали свидетелями того, что увидели. Хорошо, что она приняла яд. Смерть, или, если бы она осталась жить, лишение свободы в сумасшедшем доме, было бы ее уделом, но… – он пожал плечами, – мир стал лучше без нее.

– Гм, я понимаю, как вы это сделали, – ответил я, – но будет ли удовлетворен мистер Ричардс? Мы обнаружили одного из детей – часть скелета в печи, но можем ли мы поклясться, что остальные исчезли таким же образом? Думаю, Ричардс захочет иметь статистическую таблицу, прежде чем заплатит свои три тысячи долларов.

– Parbleu, так ли? – ответил де Гранден; что-то похожее на его обычную детскую улыбку показалось на его лице. – Что, по вашему, произойдет, если мы уведомим власти об истинных фактах, приведших к самоубийству мадам Мартины? Не будут ли газеты раздувать этот случай? Cordieu, я скажу, что будут! И сиротский дом, над которым мсье Ричардс так напыщенно патронирует, получит то, что вы называете «черным глазом», дурной репутацией. Morbleu, мой друг, это будет очень черный глаз! Нет-нет, полагаю, мсье Ричардс с радостью заплатит нам вознаграждение и не станет торговаться. Между тем, мы снова дома. Пойдемте, давайте-ка выпьем коньяку.

– Выпьем коньяку? – ответил я. – С чего бы это, ради всего святого?

– Parbleu, мы произнесем тост за великолепные три тысячи долларов, которые господин Ричардс заплатит нам завтра утром!

Полтергейст

– Итак, доктор де Гранден, – сказал наш посетитель, – это действительно случай для применения ваших замечательных способностей.

Жюль де Гранден выбрал новую сигарету из серебристого портсигара и, задумчиво постукивая ее кончиком по хорошо ухоженному ногтю, окинул собеседника одним из своих оценивающих взглядов.

– Как я понимаю, другие попытки исцеления потерпели неудачу, мсье? – спросил он, наконец.

– Именно. Мы пробовали все разумное и неразумное, – ответил капитан Лаудон. – Мы были на консультациях у лучших неврологов, прибегали к известным целителям, медиумам, даже к «заочному лечению», и все безрезультатно. Все врачи, все эти оккультисты и шарлатаны обманули наши надежды. Теперь…

– Не думаю, что хочу быть в числе всех этих шарлатанов, мсье, – холодно произнес француз, выпуская из ноздрей двойную струйку дыма. – Если бы вы позвали меня на консультацию наравне с дипломированными врачами…

– Но в том-то и дело, – прервал его капитан. – Каждый лечащий врач был уверен, что сможет ее вылечить, но все они потерпели неудачу. Джулия – прекрасная девушка, я говорю об этом, не потому что она моя дочь, просто констатирую факт, – и должна была этой осенью выйти замуж. А теперь – расстройство полностью овладело ею, и это разрушает ее жизнь. Роберт, лейтенант Праудфит, ее жених, и я – почти всегда рядом с ней; и что касается моей дочери, я боюсь, что ее разум повредится, и она уничтожит себя, если никто ей не поможет!

– О? – маленький француз приподнял узкие черные брови, которые так ярко контрастировали с его светлыми волосами и усами. – Почему вы не сказали этого раньше, monsieur le capitaine? Это не просто излечивание нервной молодой леди, о котором вы мне говорили, но осуществление романтической истории, которому я могу помочь! Bien, хорошо, очень хорошо! Я согласен. Если вы также пригласите моего лучшего друга доктора Троубриджа, чтобы в этом деле был местный лицензированный и уважаемый врач, мои способности, которые вы достаточно любезно назвали замечательными, полностью в вашем распоряжении.

– Прекрасно! – ответил капитан Лаудон, вставая. – Тогда все устроено. Я могу ожидать, что вы…

– Минутку, пожалуйста, – прервал его де Гранден, призывая к молчанию, подняв тонкую, женственную руку. – Прежде чем идти дальше, мы сделаем précis дальше. – Он взял блокнот и карандаш, и продолжил: – Сколько лет вашей дочери, мадемуазель Джули?

– Двадцать девять.

– Самый очаровательный возраст, – сказал маленький француз, сделав пометку в блокноте. – И она ваш единственный ребенок?

– Да.

– Итак, эти проявления outré[199], эти необычные события, начали происходить около шести месяцев назад?

– Как-то так, я не могу точно указать время.

– Не важно. Они принимали различные мистические формы? Она отказалась от еды, у нее были видения? Она кричит, она бесконтрольно поет, она говорит странным голосом, иногда она вступает в мертвенный транс, и из ее горла выходят странные голоса, голоса людей или других женщин, даже маленьких детей?

– Да.

– И возникают другие, казалось бы, необъяснимые вещи. Стулья, книги, столы, даже такие тяжелые предметы мебели, как пианино, сходят с привычных мест, когда она рядом, и в воздухе кружатся драгоценности и другие мелкие предметы?

– Да, и хуже того: я видел, как булавки и иглы вылетают из ее корзинки с рукоделием и впиваются в ее щеки и руки, – прервал его капитан. – И в последнее время она получила шрамы – шрамы непонятно от чего. На ее руках и лице появляются огромные рубцы, похожие на следы когтей какого-то зверя, – прямо при мне. Ночью меня разбудили ее крики, и когда я поспешил в ее комнату, я обнаружил следы длинных тонких пальцев на ее горле. Это сводит с ума, сэр, это ужасно! Я бы назвал это случаем демонической одержимости, если бы я верил в сверхъестественное.

– Гм, – де Гранден поднял глаза от блокнота, в котором усердно записывал. – Нет ничего в мире или вне его сверхъестественного, друг мой; самый мудрый человек сегодня не может сказать, где начинаются или заканчиваются силы и возможности природы. Мы говорим: «Это и то выходит за пределы нашего опыта», но выходит ли оно поэтому за пределы природы? Думаю, нет. Я видел такие вещи, о которых любой, услышав, назвал бы меня лжецом. И мой добрый, прозаичный друг Троубридж был свидетелем таких чудес, каких ни один писатель не осмелился бы нафантазировать на бумаге, – но я заявляю, что мы никогда не видели того, что я назвал бы сверхъестественным. Но давайте пойдем, давайте поспешим в ваш дом, мсье. Я бы расспросил мадемуазель Джули и лично осмотрел бы столь необычные раны на ней. Помните, – он обратил на нашего клиента неподвижный, невозмутимый взгляд, когда мы остановились взять наш багаж в прихожей, – помните, пожалуйста, мсье, я не похож на этих шарлатанов или даже на тех других врачей, которые провалились. Я не говорю, что могу исцелить. Я могу только обещать попробовать. Хорошо, посмотрим то, что увидим. Пойдемте.

Роберт Борегард Лаудон был отставным капитаном флота, вдовцом с более чем достаточными средствами, чтобы удовлетворить свои эпикурейские вкусы, и обладал одним из лучших домов в модном новом пригороде на западе. Как мы увидели, обстановка указывала на нечто большее, нежели просто богатство. Она провозглашала то неопределенное, но непрестанно осязаемое, известное как «фон» или «задний план», который складывается поколениями предков. Оригинальные вещи красного дерева работы Шератона[200], Чиппендейла[201] и братьев Адам[202], семейные портреты кисти Бенджамина Уэста[203], серебро в лучших традициях ювелиров начала XVIII века, даже надменный пожилой цветной дворецкий, заявляли, что отец нашей пациентки был во всем офицером и джентльменом в лучшем смысле этого слова.

– Передайте Иезекии ваши вещи, – капитан Лаудон кивком указал на важного старого негра, – а я пойду и скажу дочери, что вы здесь. Я знаю, она будет рада…

Звяканье и стуки, словно жестянка по мостовой на хвосте какого-нибудь злополучного терьера, прервали его слова, и мы с изумлением посмотрели на широкую, изогнутую лестницу в конце длинного центрального зала. Шум становился все громче, сделался совсем оглушительным, а потом прекратился так же резко, как и начался. Спускаясь по лестнице, к нам медленно приближалась молодая девушка.

Выше среднего роста, стройная и гибкая, как ивовая лоза, она двигалась с грацией юной принцессы. Прекрасное, хотя и несколько немодное длинное платье из белого атласа и шифона облегало ее тело почти до щиколоток, а на стройные обнаженные плечи была накинута изысканная вышитая шаль из китайского шелка. Одна рука слегка опиралась на перила балюстрады из красного дерева, – то ли для поддержки, то ли для ориентира, поскольку она медленно спускалась по красным ковровым ступеням. Это то, что мы увидели сначала, но следующий взгляд оставался прикованным к ее милому бледному лицу.

Оно было невероятно бледным, – какой-то насыщенной сливочной бледностью, которая передается по наследству, а не в результате плохого здоровья; ее яркие алые губы на фоне щек из слоновой кости смотрелись как роза, упавшая на снег. Брови такие же изысканные, как у французской куклы, – тонкие, изогнутые брови, которые не нужно выщипывать, чтобы подчеркнуть их патрицианские линии, – были приподняты над переносицей ее маленького носа; а ресницы, которые даже на расстоянии поражали своей яркой чернотой, прикрывали глаза. Сначала я подумал, что она смотрит на ступеньки, поскольку она совершала каждое движение с медленной осторожностью, чтобы не упасть от слабости или нервного истощения; но еще раз взглянув на нее, я понял правду. Девушка шла с опущенными веками: она спускалась по лестнице словно во сне или в каком-то сверхъестественном трансе – с плотно закрытыми глазами.

– La pauvre petite![204] – воскликнул де Гранден, пристально глядя на нее. – Grand Dieu, друг мой Троубридж, но она прекрасна! Почему я не пришел сюда раньше?

Из воздуха, по-видимому, примерно в шесть футов над гордо поднятой головой девушки раздался издевательский, маниакальный смех, а из-под ковра с густым ворсом вдруг снова поднялся шум, который мы слышали, прежде чем она появилась перед нами.

– Hélas! – с жалостью обратился де Гранден к отцу девочки. И внезапно воскликнул: – Nom de Dieu!

Мой друг смотрел через плечо округлившимися глазами. На противоположной стене помещения, в двадцати футах, висело оружие – пара мечей, копье и несколько кривых ножей, трофеи со службы капитана на Филиппинах. Как будто схваченный невидимой рукой, один из ножей отделился от стены, пронзительно просвистел по воздуху и погрузился почти на дюйм в глубину панели позади маленького француза, мимо щеки которого он пролетел на расстоянии меньше сантиметра.

Злобный шум под ногами девушки стих, едва начавшись, она сделала неуверенный шаг вперед и открыла глаза. Они были необычайно удлиненными, фиолетовыми, а не синими, и выражали неизбывную грусть, какой я никогда не видел в столь молодом возрасте. У нее был вид человека, приговоренного к неизбежной смерти в результате неизлечимой болезни.

– Почему… – начала она, изумленно озираясь, словно внезапно проснулась. – Почему… отец! Что я здесь делаю? Я была в своей комнате, лежала, когда мне показалось, что я слышу голос Роберта. Я попыталась встать, но «это» удержало меня, и я решила, что заснула. Я…

– Дочь, – ласково сказал капитан Лаудон, едва не плача, несмотря на весь свой железный самоконтроль, – эти джентльмены – доктор де Гранден и доктор Троубридж. Они пришли…

– О! – девушка сделала нетерпеливый жест, который все еще казался несколько вялым, будто даже взмах руки был бесполезным, – снова врачи! Зачем ты привел их, отец? Ты знаешь, что они будут такими же, как и все остальные. Ничто не может мне помочь, никто не будет хорош!

– Pardonnez-moi, мадемуазель, – де Гранден наклонился вперед в формальном европейском поклоне, каблуки вместе, руки по бокам, – но я думаю, вы найдете нас отличными от остальных. Для начала, мы пришли, чтобы вылечить вас и вернуть вас к человеку, которого вы любите; и, во-вторых, у меня есть личный интерес в этом деле.

– Личный интерес? – спросила она, ответив на поклон небрежным кивком.

– Morbleu, есть. Разве не то, что вас беспокоит, бросило в меня нож? Sacré nom, ни fantôme[205], ни lutin[206] не бросают ножи в Жюля де Грандена, хвастаясь подвигом другим призракам. Nom d’un petit Chinois, я думаю, мы покажем им кое-что, прежде чем закончим!

– Теперь, мадемуазель, мы должны просить прощения за эти вопросы, – начал он, усевшись в гостиной. – Для вас это старая и многословная история, но мы не знаем вашего дела, за исключением той информации, что сообщил ваш отец. Скажите нам, пожалуйста, когда начались эти столь странные явления?

Девушка кротко взглянула на него, ее задумчивые, сливовые глаза смотрели почти обиженно в его агатово-синие.

– Это случилось около шести месяцев назад, – начала она безжизненным тоном, как ребенок, произносящий выученный, но опостылевший урок. – Я вернулась домой с танцев в Нью-Йорке с лейтенантом Праудфитом. Должно быть, было около трех часов утра, так как мы не смогли покинуть Нью-Йорк до полуночи – наш поезд был задержан сильной бурей. Лейтенант Праудфит останавливался на ночь с нами, потому что мы… мы были обручены. Я пожелала ему спокойной ночи и пошла в свою комнату, когда мне показалось, что я услышала что-то, трепещущее и постукивающее в моем окне, как птица, привлеченная светом, или… я не знаю, что заставило меня так думать, но у меня сложилось впечатление, что это – летучая мышь, бьющая крыльями по стеклам.

Я помню, как была поражена шумом – и сначала пожалела беднягу, потому что снаружи было холодно, падал мокрый снег, сильно хлестал восточный ветер. Я подошла к окну и открыла его, чтобы посмотреть, что было снаружи. Я… – она немного поколебалась, затем продолжила свой рассказ, – к этому времени была частично раздета, и холодный ветер, дующий через открытое окно, резал, как нож. Но я вглядывалась в шторм, пытаясь найти птицу или что-то еще.

– О? – маленькие глаза де Грандена сверкнули с подавленным волнением, но в этой вспышке не было ни юмора, ни тепла. Скорее, они были похожи на два крошечных озерца прозрачного твердого льда, отражающего безоблачное зимнее небо и яркое холодное зимнее солнце. – Продолжайте, пожалуйста, – велел он совершенно бесстрастным голосом. – Вы открыли окно на стук, который доносился снаружи. И что вы сделали дальше?

– Я посмотрела и сказала: «Входи, бедное создание!», – ответила девушка. – Хотя я думала, что это была летучая мышь, мой разум подсказывал, что этого не может быть: потому что летучие мыши не умирают зимой, и если бы это было так, то мне было бы это противно, и я не смогла бы спать с мыслью о том, что она находится снаружи.

– О? – повторил де Гранден слегка повышенным тоном. – И поэтому вы пригласили то, что было снаружи, войти? – Тон и определенная резкость слов показывали его внутренний протест.

– Конечно, – ответила она. – Я понимаю, что было глупо говорить с птицей так, будто она может понять. Но, вы знаете, мы часто обращаемся к животным таким образом. Во всяком случае, я, кажется, не спасла от холода себя, потому что там ничего не было. Я подождала несколько минут, пока холодный ветер не заставил меня стучать зубами, но снаружи ничего не было видно, и в окне не было никакого трепетания.

– Наверняка не было, – сухо сказал француз. – Продолжайте, пожалуйста.

– Дальше – сразу ничего. Казалось, что комната стала постоянно холодной. Даже после того, как я закрыла окно, воздух был холодным, и мне пришлось завернуться в халат, прежде чем лечь в постель. Тогда… – Она остановилась с непроизвольной дрожью.

– Да, и что тогда? – спросил мой друг, глядя на нее, и его белые пальцы нервно забарабанили по стулу.

– Тогда произошла первая странная вещь. Когда я ложилась спать, я отчетливо ощутила, как чья-то рука схватила меня за плечо – длинная, тонкая, смертельно холодная рука!

Она вызывающе посмотрела на него, словно ожидая какого-то скептического протеста, но он коротко кивнул:

– Да. И после этого?

Девушка посмотрела на него с каким-то удивлением.

– Вы мне верите? Что я действительно почувствовала, как что-то схватило меня? – недоверчиво спросила она.

– Разве вы так не сказали, мадемуазель? – раздраженно воскликнул он. – Продолжайте, пожалуйста.

– Но все другие врачи, с которыми я говорила, пытались сказать мне, что я не… не могла этого ощущать, – настаивала она.

– Мадемуазель! – раздражение маленького человека прожгло привычную вежливость, с которой он относился к представителям нежного пола, как пламя прожигает воск. – Мы тратим время. Мы обсуждаем вас и ваше дело, а не других врачей и их методы. Они потерпели неудачу. Мы не отдадим им ничего из нашего драгоценного времени. Bien. Вы говорили…

– Что я почувствовала, как длинная, холодная рука схватила меня за плечо, и через мгновение, прежде чем я успела вскрикнуть или даже уйти, что-то начало царапать мою кожу. Это было похоже на длинный, тупой ноготь – человеческий палец, а не коготь животного. Но в нем была значительная сила, и я видела, как кожа белела. Доктор де Гранден, – она наклонилась вперед, глядя в его глаза широкими, испуганными глазами, – отметины образовали буквы!

– Угу, – он невозмутимо кивнул. – Вы помните, что они означали?

– Они ничего не означали. Это было похоже на ахинею говорящей доски, когда маленький стол блуждает по буквам без составления каких-то реальных слов. Я разобрала грубую большую «Д», затем – меньшую «р», затем – «a», и, наконец, – «к»: «Драку». Это все. Вы понимаете, это не было словом.

Де Гранден сидел на краешке кресла, сжимая руки, будто собирался прыгнуть со своего места.

– Драку, – тихо повторил он, потом, еще тише, прошептал: – Dieu de Dieu! Но почему?

– Почему что? – потребовала девушка. Напряжение де Грандена отразилось в ее расширенных глазах и в тревожном выражении лица.

Он встряхнулся, как спаниель, выходящий из воды.

– Это ничего, мадемуазель, – заверил он ее, возобновляя свою профессиональную безразличную манеру. – Я действительно подумал, что узнал это слово, но, боюсь, ошибся. Вы уверены, что других букв не было?

– Точно, это все. Только эти пять, не более.

– Что ж. И после этого?

– После этого со мной начались всякие ужасные вещи. Отец сказал вам, как двигаются стулья и столы, когда я подхожу к ним, и как маленькие предметы летают в воздухе?

Он кивнул, улыбаясь.

– Ну, конечно, – ответил он, – я и сам видел, как одна маленькая штучка летает в воздухе. Parbleu, и весьма неприятно близко от моей головы! И у вас очень странные сны?

– Они приходят ко мне почти в любое время, в основном, когда я меньше всего их ожидаю. Однажды я была охвачена одним сном в поезде, и… – ее лицо покрылось ярким коралловым цветом при этом воспоминании, – и проводник подумал, что я пьяна!

– Bête![207] – пробормотал де Гранден. – И вы не слышите голоса… шумы, которые иногда сопровождают вас, мадемуазель?

– Нет, но мне говорили о них. Я сама ничего не знаю о том, что происходит, когда вхожу в подобный транс. Я даже не вижу снов; по крайней мере, у меня нет снов, которые я могу вспомнить, когда просыпаюсь. Я знаю только, что я склонна засыпать в любое время и часто блуждаю в бессознательном состоянии, просыпаясь в совершенно другом месте. Однажды я пошла в город во время сна, и меня едва не сбило такси, когда я переходила улицу.

– Но это чудовищно! – выпалил он. – Это скверно, этого нельзя допускать. Mordieu, я не позволю!

Что-то от усталой манеры девушки вернулось, когда она спросила:

– Как вы собираетесь это остановить? Остальные все сказали…

– Chut![208] Другие! Мы не будем обсуждать их, если позволите, мадемуазель. Я не такой, как другие! Я – Жюль де Гранден! Во-первых, мой друг, – обратился он ко мне, – я бы хотел, чтобы вы нашли компетентную сиделку, чье умение соответствовало бы ее рекомендациям. Вы знаете такую? Très bien. Спешите, торопитесь, летите, чтобы привезти ее сразу. Предложите ей приехать к нам со всей решительностью и быть готовой служить до победного конца. Далее, – он схватил блокнот и выписал рецепт. – Передайте это мсье le capitaine[209], чтобы он сразу дал ей одну дозу, растворенную в горячей воде. Это Somnol, безвредная смесь лекарств, приятная на вкус и, несомненно, эффективная в этом случае. Он будет действовать лучше, чем хлорал.

– Но я не хочу принимать хлорал, – возразила девушка. – У меня достаточно проблем со сном, как и сейчас. Я хочу что-то, чтобы прогонять сон, а не вызывать его.

– Мадемуазель, – ответил он с каким-то мерцающим блеском в глазках, – разве вы никогда не слышали о борьбе с дьяволом посредством пламени? Принимайте лекарство, как указано. Мы с доктором Троубриджем скоро вернемся, и мы, без сомнения, не успокоимся, пока не придумаем способ вашего излечения.

– Это самый странный случай, который я когда-либо видел, – признался я, когда мы ехали в город. – Симптомы девушки указывают на истерию самого сильного рода; но висеть мне на суку, если я могу объяснить эти дьявольские шумы, что сопровождали ее по лестнице, или смех, что мы слышали, когда она спускалась в зал, или…

– Или нож, который едва не размозжил голову Жюля де Грандена? – спросил он. – Нет, друг мой, боюсь, что медицинская наука не может объяснить эти вещи. А я – отчасти, но не всё, parbleu, и недостаточно точно. Вы помните древнюю медицинскую теорию об icterus?

– О желтухе?

– Ну, конечно.

– Вы имеете в виду, что она считалась болезнью, а не симптомом?

– Точно. Сто-двести лет тому назад наши собратья знали, что желтый цвет кожи пациента вызван разлитием желчи в организме, но что вызывало это разлитие? Ах, этот вопрос остался без ответа. Так оно и случилось с этой бедной девушкой. Я распознаю симптомы, и некоторые из причин ясны для меня, – но десять тысяч маленьких чертей! Почему она стала объектом этого преследования? В зимнее время не открывают окно, чтобы предлагать несуществующей летучей мыши или птице войти в свой дом, только чтобы стать жертвой таких трюков, которые преследуют мадемуазель Лаудон с той зимней ночи. Нет, morbleu, была причина для этого – тварь, которая стучалась в ее стекло той ночью, друг мой Троубридж, и письмена на ее руке – они тоже не без причины!

Я с удивлением выслушал его тираду, но одно из его заявлений отдалось созвучным аккордом в моей памяти.

– Вы говорили о «письменах» на ее руке, де Гранден, – вмешался я. – Когда она описывала их, я подумал, что вы, похоже, нащупали какую-то связь между этим неполным словом и ее симптомами. «Дакбу» – это полное слово или только его начало?

– «Драку», – коротко поправил он. – Да, друг мой, это слово. Это по-румынски – дьявол, или, вернее, демон. Вы начинаете видеть связь?

– Нет, висеть мне на суку, если вижу, – ответил я.

– Вот и я так же, – лаконично ответил он и впал в капризное молчание, из которого все мои потуги продолжить разговор не смогли его вывести.

Погруженная в принудительный сон по назначению де Грандена, Джули Лаудон провела ночь достаточно комфортно и казалась ярче и счастливее, когда мы позвали ее на собеседование на следующее утро.

– Мадемуазель, – объявил де Гранден после того, как обычные медицинские процедуры с температурой и пульсом были завершены, – прекрасный день. Я предписываю вам проехаться сегодня утром; действительно, я настоятельно призываю вас немедленно сопровождать нас с доктором Троубриджем. У него есть ряд вызовов, а я буду наблюдать, какое влияние оказывает на вас свежий воздух. Смею сказать, что в последнее время у вас его было мало.

– Это так, – признала девушка. – Понимаете, с того времени, когда я бродила во сне, я боялась идти куда угодно, и я даже уклонилась от встречи с отцом Робе… лейтенанта Праудфита. Я боялась смутить их одним из моих приступов. Но будет хорошо проехаться вместе с вами и доктором Троубриджем, я знаю, – она задумчиво улыбнулась ему.

– Несомненно, – согласился он, подкручивая кончики своих пшеничных усиков. – Не бойтесь, дорогая леди, – я буду смотреть, чтобы ничто не причинило вам никакого вреда. Поспешим, пора.

Мисс Лаудон повернулась, чтобы подняться по лестнице, желая свободной и возвращающей здоровье животворной прогулки, и де Гранден с недоумением повернулся к нам с капитаном Лаудоном.

– Дело вашей дочери намного проще, чем я предполагал, мсье le capitaine, – объявил он. – Я настолько привык сталкиваться с тем, что бездумные люди называют сверхъестественным, что, боюсь, я стал, как вы, американцы, называете, «помешанным» на этом вопросе. Когда сначала мадемуазель рассказала мне обо всем, я пришел к определенным выводам, которые, к счастью, не оправдались сейчас. Медицина помогает в большинстве случаев такого рода, но я боялся…

Бешеное столпотворение какофонических диссонансов, словно игра полдюжины джазовых групп, внезапно сошедших с ума, прервало его речь. Грохот жестяных банок, бряцание колокольчиков, вопли измученных скрипок и неслаженные взвизги духовых инструментов – все, казалось, смешалось с раскатами дикого хохота, когда странная фигура появилась на повороте лестницы и наполовину прыгнула, наполовину упала в зал.

Я не сразу узнал патрицианку Джули Лаудон в гротескной твари перед нами. Ее пышные черные волосы расплелись из греческой короны, в которую она обычно укладывала прическу, и фантастически свисали на грудь и плечи. Наполовину скрытое волосами лицо растеряло всякую безмятежность, на нем возникло другое выражение. Смесь хитрости, обмана и идиотической глупости воцарились там, как жаба, усевшаяся на шляпу гриба.

Ноги и руки были обнажены. Единственная одежда, покрывающая ее грудь и талию, заключалась в испанском платке, окантованные концы которого тянулись за ее летящими ногами, когда она подпрыгивала, как вакханка, на ковре. Сумасшедший аккомпанемент инфернальных звуков окружал ее, словно рой ядовитых мух – раненое животное, погибающее в болоте.

– Ай, ай, ай-е! – кричала она хриплым голосом, извиваясь в дьявольском разгуле. – Вот моя работа, глупец, вот мое мастерство! Ты – дурак, что пытался отнять у меня мое! Сегодня я оскандалю и опозорю эту женщину, и сегодня я потребую ее жизнь. Ай, ай, ай-е!

На мгновение де Гранден повернулся ко мне с ужасом на лице, и я встретил его быстрый взгляд не менее удивленно: потому что голос, издаваемый тонким горлом девушки, не был ее собственным – ни один звук и тон не напоминал Джулию Лаудон. Каждый пронзительный слог говорил о ком-то другом, бодром и злобном, тогда как девушка по своей сути была сладостно-меланхоличной.

– Cordieu! – воскликнул де Гранден сквозь зубы, подскочил к девушке, а затем в ужасном изумлении остановился, как вкопанный. Со всех сторон комнаты, как мерцающие лучи света, летели к качающемуся телу девушки крошечные кусочки металла. В одно мгновение ее руки, ноги, горло, даже щеки были инкрустированы сверкающими булавками и иглами, проникшими глубоко в ее сливочную кожу, что напоминало тела обезумевших индийских факиров, унизанные орудиями пыток. Казалось, что девушка внезапно стала мощным электромагнитом, который притягивал всякий металл в квартире.

Мгновение она стояла, покачиваясь. Жестокие предметы, пронизавшие ее плоть, по-видимому, не причиняли ей боли. Затем из ее губ вырвался дикий, душераздирающий крик, и ее глаза широко раскрылись от внезапного страха и ужаса.

Сразу стало очевидно, что она очнулась, осознала свое положение, свою почти полную наготу и кусающие, жгучие уколы бесчисленных игл по всему телу.

– Быстрей, Троубридж, друг мой! – призвал меня де Гранден, прыгая вперед. – Держите ее, старина! Не позволяйте ей упасть – эти булавки наверняка пронзят ее, если она упадет.

Пока я держал потерявшую сознание девушку, француз яростно вытаскивал булавки из ее плоти, грубо ругаясь на смеси французского и английского.

– Parbleu, – клял он, – это работа дьявола, клянусь! Черт возьми, у меня найдутся слова, чтобы все сказать этому проклятому «Драку», который сует булавки в барышень и бросает ножи в Жюля де Грандена!

Следуя за ним, я поднялся по лестнице, положил девушку в кровать и в ярости начал искать сиделку. Чем эта женщина думала, когда позволила пациентке покинуть комнату в таком костюме?

– Мисс Стэнтон! – сердито кричал я. – Где вы?

Мне ответил приглушенный звук, что-то между стоном и судорожным всхлипом, и слабо скрипнула дверь шкафа. Ухватившись за дверцу, я обнаружил ее лежащей на полу, полузадушенную упавшими платьями; ее рот был заткнут турецким полотенцем; запястья за спиной и щиколотки связаны шелковыми чулками.

– А-ах! О-ох! – выдохнула она, когда я освободил ее из пут и помог ей, находящейся на грани обморока, подняться на ноги. – Оно схватило меня, доктор Троубридж. В его руках я была беспомощной, как ребенок.

Де Гранден оторвался от своих манипуляций над Джули Лаудон.

– Что это было за «оно», что схватило вас, мадемуазель? – спросил он, снимая завязки с израненных конечностей девушки и ловко подсовывая под нее подушки. – Это была мадемуазель Лаудон?

– Нет! – выдохнула медсестра; ее руки все еще дрожали от испуга и напряжения. – О, нет, не мисс Лаудон, сэр. Это было… я не знаю, что. Мисс Лаудон поднялась наверх несколько минут назад и сказала, что вы и доктор Троубридж поедете с ней, и она должна переодеться. Она начала снимать домашнее платье, но продолжала раздеваться до тех пор, пока не стала… пока не стала… – она колебалась, задерживая дыхание долгими, тяжелыми вздохами.

– Mordieu, да! – раздраженно отрезал де Гранден. – Мы тратим время, мадемуазель. Она снимала одежду, пока не стала какой? Полностью обнаженной?

– Да, – содрогнулась медсестра. – Я собиралась спросить ее, не нужно ли ей поменять всю одежду, но она обернулась, и ее лицо было похоже на лицо дьявола, сэр. Тогда что-то спустилось на меня, как мокрое одеяло. Нет, не как одеяло. Оно схватило меня, смяло и сразу же придушило, но оно было призрачно, сэр. Я чувствовала его, но не видела. Оно походило на ужасную, большую медузу, сэр. Холодное и склизкое, и очень сильное, как сто великанов. Я попыталась крикнуть, но оно заткнуло мне рот, чуть не задушило меня. – Ее передернуло. – Тогда я, должно быть, упала в обморок, потому что следующее, что я помню – вокруг было темно, и я услышала, как доктор Троубридж позвал меня, поэтому я попыталась крикнуть, и дергалась так сильно, как только могла, и…

– И voilà – вы здесь! – прервал ее де Гранден. – Я не удивляюсь, что вы нервничаете, мадемуазель. Cordieu, а мы разве нет! Послушайте меня, Троубридж, друг мой, – вы останетесь с мадемуазель Стэнтон и пациенткой. Я спущусь вниз и возьму для нас три рюмки бренди – да, morbleu, четвертую я выпью немедленно, сразу, как только налью. Тем временем, хорошо присмотрите за мадемуазель Джули, потому что я думаю, она потребует много внимания, прежде чем все будет сделано.

Через мгновение стук его каблуков прозвучал по полированному паркету зала, куда он поспешил вниз в поисках стимулятора.

– Это отвратительно, отвратительно, друзья мои! – воскликнул маленький француз несколько мгновений спустя, когда я и капитан Лаудон встретились с ним в нижнем зале. – Этот полтергейст, он имеет полную власть над бедной мадемуазель Джули, а теперь добрался и до мадемуазель Стэнтон. Pardieu, если бы мы знали, откуда он пришел, тогда мы могли бы лучше бороться с ним, – но всё, всё – тайна. Оно появляется, оно наносит ущерб, и оно остается. Dieu de Dieu de Dieu de Dieu!

Он в ярости шагал взад-вперед по ковру, скручивая сначала один, затем другой конец своих миниатюрных усиков, так что я подумал, что он наверняка вытащит волосы из губы.

– Если бы только мы могли… – начал он снова, вышагивая по залу. Потом приподнялся перед инкрустированным шкафчиком, который стоял между двумя низкими окнами. – Если бы мы могли… а! Что, кто это, мсье le capitaine, позвольте вас спросить?

Его тонкий, тщательно ухоженный указательный палец показывал на изысканную миниатюру, которая стояла в золотой рамочке наверху шкафчика.

Через его плечо я увидел портрет молодой девушки, черноволосой, с овальным лицом, с фиолетовыми глазами. Ее красные губы выглядели слишком ярко по сравнению с общей бледностью, – словно рана на здоровом теле. В выражении лица было какое-то неуловимое отличие от оригинала, но, тем не менее, я увидел сходство с Джули Лаудон, хотя этот прекрасный портрет и был сделан, как я себе представлял, несколькими годами ранее.

– Как же, – воскликнул я, изумляясь его вопросу, – как же, это – мисс Лаудон, де Гранден!

Не обращая внимания на мое замечание, он продолжал глядеть своим неподвижным, невозмутимым взглядом на капитана, повторив:

– Эта леди, мсье, кто?

– Это портрет моей племянницы, двоюродной сестры Джулии, – быстро ответил капитан Лаудон. – Разве вы не думаете, что мы могли бы распорядиться нашим временем лучше, чем занимаясь мелочами? Моя дочь…

– Мелочи, мсье! – прервал его де Гранден. – В таком деле, как это, нет мелочей. Все имеет значение. Расскажите мне об этой молодой леди, пожалуйста. Такое замечательное сходство, но взгляд не похож на взгляд вашей дочери. Пожалуйста, я бы узнал о ней побольше.

– Она была моей племянницей, это – Анна Василько, – ответил капитан. – Эта картина была сделана в Санкт-Петербурге – Петрограде или Ленинграде, как его называют сейчас – до Мировой войны.

– О? – де Гранден осторожно погладил усы, словно компенсируя тот яростный натиск, которому они подвергались недавно. – Вы сказали «была», мсье. Могу ли я считать, что ее «нет» больше? – Он снова взглянул на портрет, затем продолжил: – Ее имя столь отлично от вашего, но внешность такая же, как у вашей дочери. Не могли бы вы это объяснить?

Капитан Лаудон выглядел так, будто хотел открутить любопытную шею маленького француза, но вместо этого он выполнил его просьбу.

– Моя жена была румынкой, – начал он с явным раздражением. – В тысяча восемьсот девяносто пятом году я был назначен на службу в Бухарест, и там я встретил свою будущую жену, мадемуазель Серацки. Я женился, прежде чем вернуться на корабль, а сестра-близнец моей жены, Зоя, примерно в то же время вышла замуж за Леонида Василько – молодого офицера, прикомандированного к российскому посольству.

Кое-что начало изменяться уже в те дни. Одна или две ссоры с европейскими странами при доктрине Монро[210] показали даже болванам в Вашингтоне, что нам лучше всего иметь какой-никакой военно-морской флот, и не было времени на продолжительный медовый месяц после нашей свадьбы. Я должен был оставить жену на два месяца и явиться на флагманский корабль Средиземноморской эскадрильи. Анна, моя жена, некоторое время оставалась в Бухаресте, а затем переезжала из одного порта в другой вдоль европейского побережья, чтобы быть рядом со мной, когда я получал редкие отпуска. Наконец меня перевели в Китай, а она поехала жить со своей сестрой и шурином в Санкт-Петербург. Наш ребенок Джули и их маленькая девочка, Анна, родились в один и тот же день и походили друг на друга даже больше, чем их матери.

После испанской войны и моего перевода на родину моя жена разрывалась между Америкой и Европой, проводя в России столько же времени, сколько и в Вашингтоне. Джули и Анна воспитывались вместе во французском монастыре, а затем отправились в Смольный институт в Санкт-Петербург.

Анна стала медсестрой в русском Красном Кресте в начале Мировой войны, но находилась во Франции, когда разразилась революция. Вероятно, это спасло ей жизнь. Ее родители были расстреляны большевиками как реакционеры, и она приехала жить к нам после перемирия.

Так или иначе, она не очень хорошо относилась к американской жизни, и когда Роберт – лейтенант Праудфит – появился и начал ухаживать за Джули, Анна, казалось, восприняла это как своеобразное оскорбление. Кажется, у нее была какая-то глупая идея, что они с Джули были больше, чем кузины, и должны оставаться безбрачными, чтобы посвятить свою жизнь друг другу. Честно говоря, мне показалось, что она была более чем немного увлечена самим Праудфитом, и когда он предпочел ей Джулию… ну, это не очень понравилось ей.

– О? – выдохнул де Гранден, с признаком молнии в холодных глазах. – И мадемуазель Анна, она…

– Она умерла, бедняжка, – ответил Лаудон.

– Она покончила жизнь самоубийством? – слова француза были такими тихими, что мы едва могли их услышать.

– Я этого не говорил, – холодно сказал капитан.

– Pardonnez-moi, monsieur le capitaine, – ответил коротко тот, – но вы не сказали по-другому и сделали паузу, прежде чем упомянули о ее смерти – наверняка это было чем-то большим, чем данью кратковременного сожаления?

– Гм! Да, вы правы. Бедная малышка покончила жизнь самоубийством, утонув около полугода тому назад.

– Шесть месяцев, вы сказали? – лицо маленького француза оказалось так близко от лица хозяина дома, что я испугался, как бы кончик его навощенных усов не поцарапал щеку капитана. – Шесть месяцев назад она утонула. В океане? И помолвка мадемуазель Джули с лейтенантом Праудфитом была объявлена… когда?

– Она только что была объявлена… но посмотрите, что творится здесь… я говорю вам, здесь… – капитан Лаудон начал яростно протестовать, но де Гранден невесело усмехнулся.

– Я смотрю сюда, мсье, – ответил он, – но я смотрю и туда. Parbleu, я вижу далеко! Шесть месяцев, шесть месяцев, все это датируется шестью месяцами! Смерть мадемуазель Анны, болезнь мадемуазель Джули, постукивание в ее окне, начало этих странных знамений и чудес – всё эти шесть месяцев. Grâce à Dieu, друг мой, я, наконец, вижу свет. Отправимся, друг мой Троубридж, сначала за информацией, а потом будем действовать!

Повернувшись на каблуках, он взбежал по лестнице через три ступеньки, яростно подзывая меня за собой.

– Мадемуазель… мадемуазель Джули! – вскричал он, врываясь в комнату пациентки, едва выдержав паузу между стуком в дверь и вызовом медсестры, чтобы войти. – Вы не сказали мне всего, мадемуазель, да, всего! Эта мадемуазель Анна – кто она? И какие отношения были между вами и ней? Быстро, быстро говорите, важно, чтобы я знал все!

– Зачем? – мисс Лаудон посмотрела на него испуганными глазами. – Она была моей кузиной.

– Ну да, я знаю. Я хочу понять, была ли между вами какая-то близкая связь, какое-то тайное согласие?

Девушка пристально посмотрела на него, затем промолвила:

– Да, была. Мы обе были влюблены в лейтенанта Праудфита, но он почему-то предпочел меня. Когда Анна увидела, что он противится всем ее хитростям – а она была совершенной кокеткой, – она стала очень угрюмой и постоянно говорила о самоубийстве. Я пыталась смеяться над ней, но она упорствовала. Наконец, я начала верить, что она всерьез, и сказала ей: «Если ты убьешь себя, так и я себя – тогда обе мы умрем, и никто не станет счастливее».

– О? – де Гранден пристально посмотрел на нее. – И потом?

– Она посмотрела на меня одним из своих странных долгих взглядов и сказала: «Может быть, я свяжу тебя этим обещанием, кузина. Jizn kopyeka – жизнь всего лишь копейка – может быть, мы потратим ее, ты и я». И это все, что она сказала тогда. Но через два месяца, как раз перед тем, как мы с лейтенантом Праудфитом объявили о нашей помолвке, она оставила мне записку: «Пошла потратить мою копейку. Помни свое обещание и сделай то же самое». Наутро…

– Ну… – торопил ее де Гранден.

– На следующее утро ее привезли с залива – она утонула.

– О-о-о! – процедил он медленно сквозь зубы. – О-о-о, наконец, мадемуазель, я понимаю.

– Вы имеете в виду…

– Parbleu, я имею в виду нечто иное. Сегодня ночью, сказала она? Morbleu, сегодня ночью мы увидим то, что увидим! Оставайтесь здесь, друг мой Троубридж, – велел он, – а я пойду, достану то, что необходимо для нашей работы этой ночью!

Он пролетел через дверь, как выстрел, бросился вниз по лестнице через три ступеньки, хлопнул за собой наружной дверью, не сказав ни слова прощания или объяснения недоуменному хозяину.

Уже стемнело, когда он вернулся с маленькой черной сумкой в руке и выражением необузданного волнения на лице.

– Есть какие-нибудь изменения в нашей пациентке? – спросил он. – Какие-нибудь еще проявления этого проклятого полтергейста?

– Нет, – сообщил я, – сейчас все было совершенно спокойно.

– Ах, так? Тогда у нас будет более сложная борьба сегодня ночью. Врагиня оптимизирует свои силы!

Он на цыпочках подкрался к спальне, тихонько вошел и, сев рядом с кроватью, принялся подробно рассказывать о своем визите в город. Один или два раза мне показалось, что внимание пациентки рассеяно, но голос моего друга ни разу не дрогнул. Он видел красивые цветы на Пятой авеню! Мехи в магазинах были изысканны! Никогда не было такого парада красоты, культуры и утонченности, которые можно было найти на этой замечательной улице!

Я с удивлением слушал. Время, когда он занимался делом в соответствии с его идеями, было потрачено впустую на какую-то ерунду, подумал я; но он сидел здесь и болтал, как сорока-сплетница, с девушкой, которая явно не проявляла большого интереса к разговору.

На больших часах в нижнем зале пробило восемь, а он все еще рассказывал о смешных случаях из своей жизни, описывал каштаны и поющих черных дроздов в Сен-Клу или маскарад в латинском квартале.

– Что волнует этого человека? – пробормотал я про себя. – Он заливается, как смазанный фонограф!

Должно быть, было без четверти девять, когда в состоянии пациентки начали появляться изменения. Вежливая невнимательность к французу переросла в подобие открытой враждебности. Еще через пять минут она, казалось, впала в беспамятство и лежала, уставившись в потолок. Затем, медленно, но верно, ее слишком тонкое лицо стало вытягиваться, искажаться – верный признак физического и нервного истощения.

– Ах-ха, мы начинаем действовать! – восторженно заявил де Гранден, подбежал к стулу и открыл маленькую черную сумку.

Из сумки он извлек странное приспособление – что-то вроде игрушечного вращающегося вентилятора, который можно было купить в магазинах подарков – вентилятор, состоящий из трех витых полос, как изогнутые крылья пропеллера, с кнопкой пуска на ручке. Но этот вентилятор, вместо того, чтобы иметь крылья из цветного металла, был снабжен ярко-никелевыми пластинами, которые сияли в свете лампы, как три новых зеркала.

– Посмотрите, мадемуазель, сюда! – резко крикнул де Гранден, опираясь на меня, чтобы одновременно включить электрические лампы в полную силу.

Девушка перевела сонный взгляд с потолка на маленького француза. Мгновенно он поднес свой зеркальный вентилятор на расстояние шесть дюймов к ее лицу и начал резко крутить его быстрыми рывками на вращающейся петле.

– Regardez, si’l vous plaît[211], – приказал он, вращая крутящиеся зеркала все быстрее и быстрее.

Три ярких металлических пластины будто слились в единый диск, от их вращения бесчисленные крошечные лучи света рассеивались, словно брызги. Мгновение девушка без интереса смотрела на яркие, вращающиеся зеркала, но ее глаза, казалось, постепенно сходились к носу, стремясь следовать за вращениями вентилятора. И сосредоточенное, увлеченное выражение начало возвращаться к ее лицу.

– Спать, спать и отдыхать. Спать и не слушать приказов тех, кто хочет, чтобы ты была больной! Спать, спать! – командовал де Гранден тихим, серьезным голосом.

Медленно и спокойно ее веки прикрыли очарованные глаза, грудь поднялась и судорожно упала один или два раза, затем нежное дыхание девушки сказало нам, что она повиновалась приказу и забылась в тихом сне.

– Как… – начал было я, но он нетерпеливо махнул мне.

– В другой раз, друг мой, – пообещал он, предупреждая быстрым жестом. – Сейчас не время говорить – на карту поставлено слишком многое.

Всю ночь он просидел рядом с кроватью, поднимая свои вихревые зеркала, и командовал «спать» жестким голосом всякий раз, когда девушка начинала ворочаться на подушке. И каждый раз его приказ неохотно исполнялся. Пациентка спала непрерывно, пока не начали появляться первые слабые полосы рассвета на востоке.

– Итак, теперь… – воскликнул де Гранден, поднимаясь со стула, снова открыл черную сумку и достал пучок веток омелы.

Он заметался по комнате туда-сюда, подпрыгивая, и больше всего напоминал крестьянку, выгоняющую мух из дома летом.

– Анна Василько, Анна Василько, что бродит за пределами могилы, – приказал он, взмахивая своей маленькой щеткой, – я приказываю тебе вернуться, откуда пришла! Смерти ты скажи: «Ты мой хозяин и мой господин!», а могиле: «Ты мой возлюбленный и мой жених!». Твои дела в этом мире завершились, Анна Василько! Ты попадешь в мир, который избрала своим жилищем, бросив свое тело в море!

Рядом с окном, где мерцание электрических лампочек смешалось с лучами затухающей луны и солнца наступающего утра, он трижды повторил свою команду, размахивая кистью вперед-назад в сторону океана, который ревел и бушевал у пляжа на расстоянии в четверть мили.

Под взмахами его кисти показалось что-то невидимое, но достаточно осязаемое: белые занавески медленно шевельнулись в неподвижном воздухе, и на мгновение я подумал, что разглядел слабую тень, отброшенную на стену цвета слоновой кости. Появилась чудовищная тварь размером со льва и не похожая на то, что я когда-либо видел или воображал: она, казалось, напоминала не то летучую мышь, не то лису, с длинной остроконечной мордой, когтистыми лапами и большими крыльями по обе стороны спины.

– Убирайся, несчастная! – крикнул де Гранден, ударив прямо в тень своими веточками омелы. – Бедная душа, которая решилась исполнить свое бездумное обещание, вернись на свое место и оставь других жить под Богом!

Страшная тень покоилась на белой стене еще одну долю секунды, и затем, как дым под ветром, исчезла.

– Ушла, – тихо произнес де Гранден, закрыл окно и выключил свет. – Позовите сиделку, прошу вас, друг мой Троубридж. Теперь ее обязанности будут проще. Немного лекарств, немного тонизирующего, много отдыха и еды – и мадемуазель Джули станет прежней.

Мы на цыпочках вышли в зал, разбудили спящую сиделку и отправили ее к пациентке.

– А теперь настало время объяснить все, что случилось ночью, полагаю? – сказал я немного резко, когда мы ехали домой. – Вы были молчаливы все это время. Так вы объясните сейчас?

– Непременно, – ответил он шутливо, закурил сигарету, глубоко затянулся, затем выпустил облако дыма. – Это оказалось очень просто – как и все остальное, – как только я узнал ответ.

Для начала: когда капитан Лаудон изложил дело своей дочери, оно показалось мне простой истерией, с которой может справиться любой способный врач. «Почему же тогда, – спросил я себя, – мсье le capitaine прибегает к помощи Жюля де Грандена? Я не великий врач». У меня не было ответа, и я сначала отказался было от дела, как вы помните.

Но когда мы поехали к нему в дом и посмотрели на мадемуазель Джули, блуждающую без сознания, я задумался; а когда я услышал шум, сопровождающий ее, я задумался еще сильнее. Но когда это злобное нечто швырнуло нож в мою голову, я сказал себе: «Parbleu, это вызов! Может ли Жюль де Гранден отказаться от этого состязания?»

Теперь от Франции к Рейну: у этих boches[212] есть очень выразительные слова. Среди них «полтергейст», которое означает «бросающийся призрак» – призрак, который бросает вещи в доме. Но чаще он – вовсе не призрак, он – злая сущность, которая наносит вред человеку, в основном – женщине. Не зря, друг мой, древние обращались к сатане как к Князю Сил Воздуха; потому что в воздухе скрыто много очень злых вещей, которые мы видим не больше, чем болезнетворных микробов. – Он торжественно кивнул в подтверждение. – Но когда мадемуазель Джули рассказала мне о буквах, появившихся на ее руке, и я узнал румынское название демона, я задумался сильнее. А когда она рассказала мне о птице или летучей мыши, которая билась у нее в окне, но ее там не оказалось, я нашел много общего с другими случаями, которые я наблюдал.

Глупые люди, друг мой, иногда говорят: «Входите», когда думают, что ветер отворил их дверь. Это нехорошо. Кто знает, что там за невидимый ужас, – так зачем бездумно приглашать его в дом? По мне, друг мой, очень редко в доме могут появляться злые духи, если только они не приглашены сначала; и очень редко их можно прогнать, если им уже было предложено войти. Итак, все эти мысли пронеслись в моей голове, и я сказал себе: «Morbleu, у нас здесь полтергейст, и больше ничего. Безусловно».

Но зачем же полтергейст связал свое злобное «я» с этой милой мадемуазель Джули? Правда, она очень красивая, но есть и другие красивые женщины в мире, у которых полтергейсты не ищут убежища. Зачем демон говорит нам, что он полностью держит ее в своей власти, заставляет ее танцевать почти обнаженной в доме отца и втыкает в нее булавки и иглы? Но я услышал кое-что еще. Я услышал, что он обещал забрать ее жизнь. Зачем? Что она сделала, чтобы умереть?

Тут я вижу портрет Анны Василько. Она очень похожа на мадемуазель Джули, но были тонкие отличия, заставившие меня понять, что она другая. И какую историю рассказывает мсье le capitaine, когда я спрашиваю о ней? Ах, теперь мы начинаем видеть свет! Она была румынкой по рождению и по родословной. Отлично. Она пошла в школу вместе со своей кузиной, мадемуазель Джули. Опять хорошо. Она жила в том же доме здесь, она любила того же человека, и она покончила жизнь самоубийством – лучше всего. Я испытывал беспокойство по поводу причин случившегося – теперь они стали мне известны.

Вы помните, что сказала нам мадемуазель Джули? Все это соответствовало теории, которую я сформировал. Но в ту ночь была работа. Демон, который заставил Джули делать все, что она не помнила, обещал взять ее жизнь. Как перехитрить его? Это был вопрос. Я подумал: «Эта молодая женщина входит в транс и делает всякие странные вещи, не зная о них. Неужели она не сделает то же самое в состоянии гипноза!» Конечно, очень хорошо. Далее.

Я привез набор вихревых зеркал, но не потому, что в них есть какая-то магия, а потому, что с ними легче всего сосредоточить внимание субъекта. Прошлой ночью я использовал их и гипнотизировал мадемуазель Джули, чтобы полтергейст не смог завладеть ее сознанием. Гипнотизм, как известно, – это подчинение объективного ума субъекта, в то время как воля оператора подчиняет себе сознание субъекта. Полтергейст, который на самом деле был revenant[213] Анны, занял место в разуме Джули; теперь я добираюсь туда первым и помещаю свой ум в ее мозг. Нет места для другого, и мадемуазель Джули не сможет принять предложения или мысли от призрака и уничтожить себя. Нет, Жюль де Гранден уже владеет ее мозговым домом, и он говорит: «Не допускать» всех остальных, кто пытается войти. Мадемуазель Джули спокойно проспала всю ночь, как вы это заметили.

– Но что это за фокусы с омелой? – спросил я.

– Tiens, друг мой, к фокусам это не имеет никакого отношения, – заверил он меня. – Вы, может быть, помните, что означает омела в Рождество?

– Вы имеете в виду поцелуй?

– Что же еще? Это растение, почитаемое как святыня в этот день, но в древние времена это был священный куст друидов. С омелой они проводили много заклинаний, и вместе с ней изгоняли многих приспешников зла. Недаром это дерево влюбленных, потому что оно отгоняет зло, и, несомненно, уничтожит несчастный призрак того, кто умер из-за неудачной любви. Voilà, вы улавливаете связь?

– Я никогда не слышал об этом раньше… – начал было я, но он прервал меня со смехом.

– Вы о многом никогда не слышали, друг мой Троубридж, – упрекнул меня он, – но, тем не менее, всё это правда.

– А эта отвратительная тень?

Он мгновенно стал серьезным.

– Кто может сказать? В жизни мадемуазель Анна была прекрасна, но она покинула мир неправильным и злым путем, друг мой. Кто знает, какую злую форму она обречена носить в следующей жизни? Чем меньше мы будем думать об этом, тем лучше будем спать. Пойдемте, мы уже снова дома. Давайте выпьем по стаканчику бренди на счастье, а затем – спать. Mordieu, я чувствую себя так, будто был незнаком с моей кроватью с пятилетнего возраста!

Боги Востока и Запада

– Tiens, друг мой Троубридж, вы работаете так поздно вечером.

Жюль де Гранден, в тщательно отутюженном вечернем костюме, с белой гарденией и красной ленточкой Légion d’Honneur[214] в петле лацкана, остановился у двери моего кабинета, увидел коробку сигар, лежащую на столе, сразу вошел, уселся напротив и с таким радостным выражением принялся выбирать длинную черную сигару, как ребенок выбирает конфетку из коробки.

Я отложил экземпляр «Диагностики заболеваний крови» Баринга, которую изучал, наслаждаясь при этом свежими сигарами.

– Приятно провели время на ужине в Медицинском обществе? – спросил я несколько сердито.

– Ну да, – согласился он, энергично кивая. Его голубые глаза сияли от восторга. – Восхитительная толпа парней, эти нью-йоркские врачи. Я сожалею, что вы не сопровождали меня. В частности, там был один джентльмен, чистокровный индеец, который… но вы не слушаете, друг мой, вы рассеяны. В чем проблема?

– Хватает волнений, – небрежно ответил я. – Пациентка умирает без видимой причины, хотя я понимаю, что она есть.

– Ах! Вы меня заинтересовали. Вы поставили предварительный диагноз?

– Полдюжины, и ни один из них не подтвердился. Я осмотрел ее и перепроверил; единственное, в чем я абсолютно уверен, это то, что она угасает прямо у меня на глазах, и я не могу сделать ничего существенного.

– Гм. Может быть, чахотка?

– Не тут-то было. Я неоднократно проверял ее мокроту; всякий раз – результат отрицательный. С ней само по себе что-то не так: температура почти всегда нормальная, слегка колеблющаяся туда-сюда, но едва ли не более одного или двух градусов. Я сделал несколько анализов крови, и пока количество эритроцитов держится на отметке под миллион, – дефицита недостаточно, чтобы вызвать тревогу. Единственные объективные проявляющиеся симптомы – устойчивое снижение веса и прогрессирующая бледность; в то же время, субъективно: она жалуется на потерю аппетита, небольшие головные боли и некоторую усталость по утрам.

– Гм, – задумчиво повторил он, выпуская двойное облако дыма из узких ноздрей и стряхивая пепел сигары, как будто это казалось чем-то очень интересным, – и как долго это состояние продолжается?

– Около трех месяцев. Она – миссис Четвинд, жена симпатичного молодого парня, который руководит строительством железной дороги для английской компании в Бирме. Он живет там уже около шести месяцев или около того, в то время как она, естественно, очень тоскует по нему – они женаты всего пару лет. А эта болезнь продолжается с середины августа.

– Гм! – Он с легкостью сбил пепел сигары ловким движением мизинца и с наслаждением затянулся крепким, ароматным дымом. – Этот случай меня интересует, друг мой Троубридж. Эти болезни, которые бросают вызов диагнозу, делают ремесло врача захватывающим. С вашего позволения, я буду сопровождать вас, когда вы пойдете к мадам Четвинд. Кто знает, быть может, вместе мы сможем найти коврик, под которым скрывается ключ от ее таинственной болезни. Между тем, я отправляюсь спать.

– Я за вами, – согласился я, закрыл книгу, отключил свет и отправился наверх следом за ним в постель.

Коттедж Четвиндов был одним из самых маленьких и самых новых среди милых домиков в квартале Руквуда. Несмотря на то, что в нем было всего семь комнат, он смотрелся как произведение искусства, как какая-то миниатюра, написанная на слоновой кости, а предметы и обстановка прекрасно сочетались с изысканным архитектурным решением дома. Когда мы припарковали машину перед увитым розами крыльцом и вошли в очаровательный приемный зал, круглые глазки Жюля де Грандена радостно заблестели, внимая совершенной гармонии, существующей здесь внутри и снаружи.

– Eh bien, друг мой, – прошептал он, проходя за горничной в черно-белой униформе к лестнице, – каковой бы ни была ее болезнь, у этой мадам Четвинд есть bon goût, – как вы говорите? – хороший вкус.

Прекрасная, как произведение китайского фарфора, – и столь же хрупкая, Айдолин Четвинд лежала на благоухающих подушках своей постели стиля Луи Третьего. Неглиже из серебристого крепдешина, украшенное пушистым черным марабу, окутывало ее стройную фигуру от тонкой шеи до изящных щиколоток, случайно позволяя ослепительному телу слоновой кости просматриваться сквозь соболиные складки. Ее ножки без чулков были обуты в алые атласные туфельки с французским каблуком, отделанные черным мехом; на белых стройных голенях была заметна бледно-фиолетовая сеть вен. Ее узкое, с острым подбородком, лицо в дни здоровья, вероятно, имело оливковый оттенок; но теперь ее щеки увяли до цвета старой слоновой кости, тонкий высокий лоб стал бледным и почти таким же полупрозрачным, как воск свечи. Узкие, красиво сформированные губы выразительного рта напоминали скорее цвет увядшей розы, чем красного коралла. В ее больших серых глазах, раскосых, подобно восточным, под изогнутыми, словно крылья чайки, черными бровями, читалась обреченность. Ее волосы, остриженные сзади, как у мальчика, были причесаны справа налево и густо смазаны какой-то благовонной мазью так, что они оттеняли белое лицо, как плотно обернутый тюрбан блестящего черного шелка. Алмазные сережки, маленькие и блестящие, ярко мерцали в мочках ушей. Некоторые женщины распространяют ауру своего женского очарования, как букет роз источает свой запах. Айдолин Четвинд была одной из них.

– Сегодня утром не так хорошо; спасибо, доктор, – ответила она на мой запрос. – Слабость кажется больше обычной, и вчера ночью у меня был ужасный кошмар.

– Хмф, кошмар, да? – ответил я сухо. – Мы скоро позаботимся об этом. И что вам приснилось?

– Я… я не знаю, – ответила она вяло, как будто говорить ей было очень тяжело. – Я просто помню, что мне приснилось что-то ужасное, но что именно, не имею ни малейшего понятия. Во всяком случае, это не имеет значения.

– Pardonnez-moi, madame[215], но это очень важно, – возразил де Гранден. – Эти явления, что мы называем снами, иногда являются выражением наших самых тайных мыслей; через них мы иногда изучаем вещи, касающиеся нас самих, о которых мы не можем узнать иначе. Вы попытаетесь вспомнить этот неприятный сон?

Говоря, он занимался быстрым обследованием пациентки: постучал по коленным сухожилиям, ощупал запястья и предплечья быстрыми, практичными пальцами; поднял веки и исследовал зрачки ее блестящих глаз; осмотрел шею и грудь на предмет ссадин и ран. «Eh bien» и «morbleu, c’est étrange!»[216] – пробормотал он про себя один или два раза, но никаких дальнейших комментариев не сделал до тех пор, пока не закончил обследование.

– Знаете ли, доктор Троубридж, – заметила миссис Четвинд, когда де Гранден закатал манжеты и начал писать в своей книжечке. – Я так много раз обследовалась, что начинаю ощущать себя словно на входе собачьей выставки. Никакой пользы от этого нет. Вы могли бы спасти себя и меня от хлопот и позволить мне умереть спокойно. Во всяком случае, я чувствую, что осталось мне не много, и может быть лучше для всех, если…

– Zut! – де Гранден резко захлопнул книжку и поднял на нее проницательный, невозмутимый взгляд. – Не говорите так, мадам. Ваш долг – жить. Parbleu, сад мира полон удушающими сорняками; такие цветы, как вы, должны быть наиболее старательно культивированы для радости всего человечества.

– Спасибо, доктор, – миссис Четвинд медленно улыбнулась в знак благодарности за комплимент и нажала на эбеново-серебряный колокольчик, который висел над декоративным изголовьем ее кровати.

– Мадам звала? – чернокожая горничная показалась в дверях комнаты с такой быстротой, что заставила меня подозревать, что ее ухо никогда не было далеко от замочной скважины.

– Да, доктор Троубридж и доктор де Гранден уходят, – устало произнесла ее хозяйка.

– Adieu, madame[217], – пробормотал де Гранден, наклонившись вперед и взяв руку нашей хозяйки, и не пытающейся подняться, когда мы собрались уйти.

– Мы уходим, но мы вернемся, и с собой, если не ошибаюсь, принесем вам поддержку. Ни один случай не безнадежен, пока…

– Пока не позовешь гробовщика? – Миссис Четвинд послала ему еще одну из своих медленных, усталых улыбок. Маленький француз прижал губы к ее бледным пальцам и повернулся, чтобы сопровождать горничную и меня из комнаты.

– Будьте осторожны… сэр, – предупредила горничная, оставив достаточно пространства между фразой и титулом вежливости, чтобы оградить свое высказывание от всякого подобия уважения. Де Гранден, спустившись по лестнице в зал, почти столкнулся со статуэткой, что стояла на пьедестале в нише между лестницей и стеной. Как мне показалось, женщина вылила на него почти ядовитую ненависть, когда он ступил на полированный пол и склонился в задумчивости над фигуркой, о которую чуть не споткнулся.

– Вот выход… пожалуйста, сэр, – предупредила служанка, стоя у входной двери и предлагая ему шляпу самым навязчивым образом.

– Ах, да, именно так, – согласился он, поворачиваясь от статуи к ней, и затем обратно. – А вы страдаете от комаров здесь в это время года, мадемуазель?

– От комаров? – ответила женщина полупрезрительно на непонятное замечание маленького иностранца.

– Верно: от комаров, мошек, mousquite, – подтвердил он, иронически подняв брови. – Маленькие такие, жужжащие вредители, знаете ли.

– Нет, сэр! – ответ подразумевал, что ей больше нечего сказать по этому поводу.

– А? Возможно, тогда мадам хозяйка любит благовония, которые раздражают насекомых, да?

– Нет, сэр!

– Parbleu, ma vierge[218], в мире много странных вещей, не так ли? – ответил он с одной из его озорных усмешек. – Но самые странные из них – это те, кто пытается скрыть от меня информацию.

Единственный ответ служанки – ее взгляд, который ясно показывал, что убийство было самым благосклонным, чем она хотела бы одарить его.

– Ла-ла, – усмехнулся он, когда мы подходили к машине. – Я напакостил ей сейчас, – как это говорят англичане, – не правда ли, мой друг?

– За вами, конечно, было последнее слово, – признал я, – но вы должны будете отдать ей ее последний взгляд, и это тоже не очень приятно.

– Ah bah, – ответил он с другой усмешкой, – кто заботится о том, как выглядит старое маринованное лицо, пока его взгляды не покажут то, что я ищу? Разве вы не заметили, как она застыла, когда я намекнул на запах благовоний в доме? Нет причин, которые мешают им хранить там благовония, но почему-то этот запах является поводом для крайней конфиденциальности – у горничной, по крайней мере.

– Гм? – прокомментировал я.

– Совершенно верно, друг мой, ваше возражение принято, – ответил он с усмешкой. – Теперь расскажите мне что-нибудь о нашей дорогой пациентке. Кто она, кто ее предки, как долго она проживает здесь?

– Она – жена Ричарда Четвинда, натурализованного англичанина, который работает по инженерной части в Индии, как я сказал вам вчера вечером, – отвечал я. – Что касается ее семьи, она была мисс Миллатоун до брака; а Миллатоуны жили здесь со времен индейцев. На самом деле, некоторые из них жили еще дольше: так как ее предки принадлежали к одному из коренных племен. Но это было тогда, когда шведы и голландцы боролись за эту часть страны. Ее семья одна из лучших, и…

– Нет, друг мой, думаю, вы сказали достаточно, – перебил меня он. – Это наследие индейской родословной может объяснить то, что вызвало у меня большое удивление. Мадам Четвинд – на редкость красивая женщина, друг мой, но есть что-то неопределенное в ней, говорящее внимательному наблюдателю, что ее кровь не совсем европейская. Срама в этом нет, parbleu, – смесь крови часто является улучшением породы. Но была определенная – как это сказать? – чужеродность в ней, которая говорила мне, что она могла вести род с Востока: возможно, от турок, или индусов, или…

– Нет, – усмехнулся я, – она та, кого вы могли бы назвать стодесятипроцентной американкой.

– Гм, – сухо прокомментировал он, – и, следовательно, на десять процентов ближе к голым истинам природы, чем более тонкие европейцы. Да. Я думаю, что мы можем выиграть это дело, мой друг, но я также думаю, что нам предстоит провести много исследований.

– О, – я с удивлением посмотрел на него, – итак, у вас есть гипотеза?

– Вряд ли, друг мой. Есть определенные варианты, но пока у Жюля де Грандена нет мужества назвать их вероятными. Скажем, пока нет. Я буду думать, я буду созерцать, я буду размышлять над этим вопросом.

Пока мы ехали домой между рядов прекрасных кленов, обрамляющих широкие улицы нашего милого городка, я не смог получить ни единого намека на теорию, которая, как я знал, вертелась, будто волчок, в его активной маленькой голове.

Когда мы прибыли в мой дом, там продолжалась горячая ссора. Воспользовавшись тем фактом, что рабочие часы были закончены, и ни один из пациентов не находился в пределах слышимости, Нора Макгиннис, мой домашний фактотум, занималась приятным времяпровождением, выражая свое откровенное мнение со всем родным красноречием урожденной ирландки.

– Ты позорить себя, Кэти Руни, – сообщала она своей племяннице, в то время как мы с де Гранденом открывали входную дверь. – Конечно, себя, потому что должно быть стыдно ступать в мою кухню и говорить мне такую глупость! После всего, что дохтур сделать для тя! Когда бедный леди так болит, ты будешь говорить любимому дохтуру так сильно! Вот теперь я, Нора Макгиннис, напрягать нервы кисти так сильно, чтобы не бросить руку на сторону твоего лица!

– Это ты позорить меня! – отвечал не менее воинственный голос. – Ты достаточно мало знать, когда я прийти в тот дом! Это не ты жить под одной крышей с индусской статуей и не видеть, как мистресс сложить руки и колени перед тварь, будто была она индусом или протестантом или кем-то, даром что христианкой! Когда я впервые пришел в дом миссис Четвинд, тварь была не больше моей ладони, а день ото дня вырастать и вырастать до тех пор, как с мою руку. И стать еще больше сейчас, и смотреть на меня, когда я проходить через зал. Я говорю тебе, Нора, дорогая, что это черное стоять в зале и все больше и больше становиться с кажним днем. А мисс ползти к ней на четвереньках, и эта подлая англичанка-горничная, стоять так, как будто ее предки были королями в Ирландии, а будет не лучше, чем грязь с ее ног, и не похожа на нее так хорошо. Я не буду отвечать за действия в другой день – святые слышат меня, когда я говорю это!

Я шагнул к кухне с намерением резко прекратить все это, когда пальцы де Грандена внезапно впились мне в плечо так резко, что я вздрогнул.

– No, no, друг мой Троубридж, – пронзительно прошептал он мне на ухо, – давайте послушаем, что еще она скажет. Эта информация – подарок с небес, не меньше!

В следующий момент он был уже на кухне, заискивающе улыбаясь двум разгневанным женщинам.

– Дохтур де Гранден, сор, – начала Нора, желая передать решение спора арбитру, – мне кажется, стыдно иметь этот девку в качестве моей родни. Когда миссис Четвинд заболела, дохтур Троубридж заставил ее пойти и готовить бедной леди, все хорошие поваров в нашей семье, хотя я и говорю, что так не следует. И теперь ей плохо, она убежала и помахала бедной леди в ее беде, как будто она была скандинавцем или етальянцем, или каким-то вонючим неместным, прошу пардону, сор.

– Верьте, дохтур, – отвечала обвиняемая Кэтлин в свою защиту. – Я никогда не побежал из хорошей ситуации без угрозы, но этот дом Четвинда вообще не является местом христиан. Это какой-то сумасшедший дом, не меньше.

Де Гранден оценил ее речь едва ли не мгновенно, затем послал ей одну из своих быстрых улыбок.

– Что вы говорили об этой статуе и о мадам Четвинд? – спросил он.

– Конечно, есть достаточно, чтоб сказать, – отвечала она, – но лучшая часть этого еще не сказать, я думаю. Муж миссис Четвинд, как вы знаете, является инженером в Индии; он навсегда отправил домой всевозможные сувениры из чужой страны. Некоторые вещички на самом деле милые, некоторые из них не так хороши. Это было около трех месяцев назад, как раз перед тем, как я наткнулся на нее, он отправил домой статуйка какой-то старой инди-богини от иноземцев. Она поставила его на педисталь, как будто это был образ какого-то благословенного святого, – там он до сих пор отравляет чистый воздух всего этого дома.

Мне никак не нравился взгляд с первой минуты, когда она вылупилась на меня в два глаза; и я не проходил через переднюю дома, и когда я сделал это, отвернулся. Но однажды, когда я проходил через весь зал, я посмотрел на него. Вы можете опозорить меня или нет, дохтур, но тварь выросла на полфута с тех пор, как я видел эта тварь в последний раз!

– Действительно? – ответил вежливо де Гранден. – И потом…

– Тогда я сказала себе, сказала я: «Я остановлю тебя, моя красотка». И вечером, когда никто не увидит меня, я прокрался в зал и облил эту тварь святой водой из церковной купели!

– А? И потом… – осторожно попросил де Гранден; его глазки блестели от возбуждения.

– Ох, дохтур, дорогой, если бы я этого не видел, я бы не поклялся! Могу ли я уйти от этого места, если бы святая вода не зашипела, как жаркое, как будто я вылил его на раскаленную печь!

– Parbleu! – пробормотал француз.

– В следующий раз, когда я прошел, спасите Небеса! – она ухмыльнулся мне!

– Mordieu, вот как! А потом?..

– Не так давно, как вчера, он бросил на меня взгляд, когда я прошел!

– И вы что-то говорили о мадам Четвинд, молящейся перед…

– Дохтур, – женщина подошла ближе и взяла его лацкан большим и указательным пальцами. – Дохтур, меня знают лучше, чем рассказчика небылиц, но на прошлой неделе я видела нечто, которое дают мне полные дрожи от больших пальцы до зубов. Я был тихой, как ягненок, который еще не родился, когда я услышал шум, который я слышал, когда он сидел внизу, и это звучало как взломщики. «Плохи дела, – говорю я, – кто здесь, чтобы убить невинных женщин на своих кроватях!» Я собираю железную трубу, которую я нашел удобной, рядом со мной у двери, и пошла вниз по лестнице.

Дохтур де Гранден, сор, эта святая истина и не ложь, я говорю вам. Когда я приходил в залу, там была миссис Четвинд, вся босая, с какой-то забавной вещички на голове, и она стояла перед этим черным чертовым изображения на двух своих коленях!

«Кэти Руни, – сказала я себе, – это не подходит для тебя, христианки, добрый католик, чтобы жить, так что это не так, как только смогу ли я предупредить об этом миссис Четвинд, но за все деньги в монетном дворе не могли нанять меня, чтобы вернуться в это место».

– Именно так, – согласился маленький француз, энергично кивнув своей гладкой светлой головой. – Я понимаю ваше нежелание вернуться; но разве возвращение не может быть вызвано каким-то другим соображением, кроме денег?

– Конечно, я не вернусь туда… – начала было Кэти, но он резко прервал ее внезапным жестом.

– Послушайте, пожалуйста, – приказал он. – Вы христианка, не так ли?

– Конечно, да.

– Отлично. Если бы я сказал вам, что вы возвратитесь на службу к мадам Четвинд, пока я не прикажу вам уходить, если бы это помогло бы спасти христианскую душу… христианское тело, конечно, – возьмете ли вы на себя это?

– Я бы сделал больше для вас, – рассудительно сказала женщина, – но благословенные святые знают, как я опасаюсь ночевать под той же крышей, что и черная тварь в другую ночь.

– Гм, – де Гранден обнял ладонью узкий подбородок, покачал головой, немного подумал, затем резко повернулся к двери. – Подождите меня здесь, – велел он. – Я вернусь.

Менее чем через две минуты он вернулся в кухню; в руке он нес крошечный пакетик из папиросной бумаги, перевязанный красной лентой.

– Вы когда-нибудь были у озера Килларни?[219] – спросил он у Кэти, пристально глядя на нее.

– Конечно, да, – ответила она горячо. – Больше, чем раз я стояла у голубых вод и…

– И кто выходит из озера раз в год и едет по воде на большом белом коне, осматривая… – начал он, но она прервала его почти экстатичным криком:

– Это сам О’Донохью! Это храбрый О’Донохью сидит на белом коне, это он протягивает руку благородным людям, всем, кто встает за свободу старой Ирландии!

– Именно, – ответил де Гранден. – Я тоже стоял у озера, и со мной стояли добрые друзья, которые родились и выросли в Ирландии. Один из них когда-то достал один сувенир после этой ежегодной поездки О’Донохью. Вот!

Открыв пакетик из папиросной бумаги, он показал крошечное кольцо, сплетенное из двух или трех нитей белых конских волос.

– Предположим, я скажу вам, что это волосы из хвоста лошади О’Донохью? – спросил он. – Не могли бы вы взять их с собой как защиту и снова вернуться на службу к мадам Четвинд, пока я не дам вам разрешения вернуться?

– Клянусь Небесами, я это сделаю, сор! – ответила она. – Верьте, с тремя волосками от лошади О’Донохью, я пойду на службу в собственную кухню дьявола и сварю ему чертов бульон на сере, чтоб он пил, – вот что я скажу. Конечно, О’Донохью – это сильнее, чем чертова статуэтка из Индии, я думаю, сор.

– Совершенно верно, – согласился он с улыбкой. – Итак, вы вернетесь к мадам Четвинд сегодня и останетесь там, пока не услышите от меня приказаний? Отлично.

Мне, когда мы вернулись в зал, он сказал:

– Благочестивое мошенничество оправдывается, друг мой Троубридж. То, во что мы верим, – это то, что нам известно. Эти волосы сейчас я извлек из матраса на моей кровати; но наша суеверная Кэти теперь смела, как лев, в убеждении, что они – с лошади О’Донохью.

– Вы хотите сказать, что вы действительно поверили чему-то в этой сумасшедшей истории ирландской женщины, де Гранден? – недоверчиво спросил я.

– Eh bien, – ответил он, пожав плечами, – кто знает, чему верить, друг мой? Многое она могла себе представить; гораздо больше, возможно, исходит из деятельности ее суеверного ума; но если все, что она сказала, правда, я не буду сильно удивлен, когда мы закончим это дело.

– Хорошо! – ответил я, слишком потрясенный, чтобы думать о каком-либо адекватном ответе.

– Троубридж, друг мой, – сказал де Гранден мне утром во время завтрака, – я серьезно подумал о мадам Четвинд, и я предлагаю посетить несчастную даму без промедления. Есть несколько вещей, которые мне очень хотелось бы осмотреть в ее очаровательном доме, поскольку то, что вчера сказала нам известная Кэти, пролило много света на вещи, выглядевшие раньше совершенно темными.

– Хорошо, – согласился я. – Мне кажется, у вас сложилось фантастическое представление об этом деле; но все, что я сделал до сих пор, оказалось бесполезным, поэтому, смею думать, вы не нанесете ей вреда своими трюками.

– Morbleu, уверен, что так! – коротко кивнул он. – Давайте пойдем.

Темнокожая служанка, которая провела нас к хозяйке вчера вечером, встретила нас у двери в ответ на мой звонок и удостоила де Грандена взглядом еще более пристальным, чем раньше, но к вниманию, которое он уделил ей, осталась равнодушной, как истукан. Однако…

– Mon Dieu, я падаю в обморок, мне плохо, друг мой Троубридж! – вскрикнул он, задыхаясь, когда мы подошли к лестнице. – Воды, умоляю! Стакан воды, пожалуйста!

Я повернулся к служанке и потребовал стакан воды. Когда она ушла, чтобы принести его, де Гранден быстрым, кошачьим движением прыгнул вперед и указал на статуэтку, стоящую у подножия лестницы.

– Посмотрите внимательно, друг мой Троубридж, – сказал он тихим, возбужденным голосом. – Посмотрите на эту мерзость и обратите особое внимание на ее высоту и ширину. Давайте, подойдите к ней и проведите визуальную линию от верхней части головы до деревянной панели, затем сделайте отметку на дереве, отмечающую ее рост. Быстрей, она вернется через мгновение, у нас не остается времени!

Удивившись, я подчинился его командам и едва успел выполнить свою задачу, когда женщина пришла с бокалом ледяной воды. Де Гранден сделал вид, что проглотил таблетку и залил ее обильным потоком охлажденной жидкости, а затем направился по лестнице в комнату миссис Четвинд.

– Мадам, – начал он без предварительного вступления, когда горничная покинула нас, – есть некоторые вещи, о которых я хотел бы спросить. Будьте любезны ответить, пожалуйста. Во-первых, вы знаете что-нибудь о статуе, которая стоит в вашем коридоре внизу?

Тревожный взгляд промелькнул на бледном лице нашей пациентки.

– Нет, я не могу сказать, – медленно ответила она. – Мой муж прислал ее из Индии несколько месяцев назад вместе с другими диковинками. Я почувствовала какое-то отвращение к ней с того момента, как впервые увидела, но в то же время она меня увлекла. После того, как я установила ее в зале, я решила было снять ее, и была готова сделать это полдюжины раз, но почему-то никогда не могла заставить себя заняться этим. Я действительно хочу этого, но мне кажется, вещь произрастает во мне, – если вы понимаете, о чем я. Я обнаружила, что думаю о ней – об этом милом уродце, понимаете, – все больше и больше в течение дня, и, как-то, хотя я не могу вспомнить конкретно, она снится мне ночью. Я просыпаюсь каждое утро с воспоминанием о том, что ночью был ужасный кошмар, но я никак не могу вспомнить ни одной детали моего сна, кроме того, что каким-то образом статуя фигурирует в нем.

– Гм, – пробормотал де Гранден неопределенно. – Это интересно, мадам. Другой вопрос, пожалуйста, но, молю, не обижайтесь, если он покажется чересчур. Я заметил, что у вас есть penchant[220] к запаху розы. Вы используете какие-то другие духи?

– Нет, – удивилась она.

– Возможно, ладан, чтобы сделать воздух более ароматным?

– Нет, я не люблю ладана, у меня от него болит голова. И все же… – она приподняла свою гладкую бровь в недоумении, – и все же я подумала, что не раз ощущала в доме слабый запах какого-то фимиама, наподобие китайского трута. Как ни странно, запах кажется особенно сильным по утрам, следуя одному из моих незабываемых кошмаров.

– Хм, – пробормотал де Гранден, – думаю, что, возможно, мы начинаем видеть слабый, маленький луч света. Благодарю вас, мадам, – на этом все.

– Луна почти полная, друг мой Троубридж, – заметил де Гранден невзначай около одиннадцати часов этим вечером. – Разве это не идеальное время для небольшой поездки?

– Нет, это не так, – ответил я. – Я устал, и я бы поскорее улегся спать, чем мотаться с вами по всему городу. Но, полагаю, у вас имеется что-то в рукаве, как обычно.

– Mais oui, – ответил он с озорной улыбкой, – под каждым локтем, друг мой, и не только. Давайте мы отправимся к мадам Четвинд.

Я поворчал, но согласился.

– Ну, вот и приехали, – прорычал я, когда мы остановились у коттеджа Четвиндов. – Что будем делать дальше?

– Войдем, конечно, – ответил он.

– Войдем? В этот час?

– Ну, конечно. Вряд ли я ошибаюсь, но думаю, там есть то, что нам нужно увидеть, и этого мы не можем пропустить.

– Но это нелепо, – возразил я. – Кто когда-нибудь слышал о том, чтобы беспокоили больную женщину в такой час?

– А мы и не будем беспокоить ее, друг мой, – ответил он. – Видите, у меня есть ключ от ее дома. Мы вторгнемся, как пара абсолютно бесспорных грабителей, и расположимся как можно удобнее, чтобы увидеть то, что должны увидеть.

– Ключ от ее дома! – эхом отозвался я в изумлении. – Как вы его достали?

– Просто. В то время как горничная с кислым лицом принесла мне стакан воды этим утром, я сделал слепок ключа на куске мыла, который привез для этой цели. Сегодня днем у меня был слесарь, он изготовил мне дубликат со сделанного мною слепка. Parbleu, друг мой, разве Жюль де Гранден не прослужил много лет в Sûreté и не смог узнать больше способов, чем один, для входа в дома других людей!

Тихо, мягко ступая, мы поднялись на веранду, вставили ключ Иуды в замок передней двери и позволили себе войти в прихожую миссис Четвинд.

– Итак, пожалуйста, друг мой Троубридж, – велел де Гранден, ущипнув меня за плечо. – Если мы затаимся в гостиной, у нас будет хороший обзор обеих лестниц и зала, но мы останемся в тени. Это хорошо, потому что мы пришли посмотреть, но не показать себя.

– Я чувствую себя злодеем… – начал я нервным шепотом, но он резко меня прервал.

– Спокойно! – выдохнул он. – Наблюдайте за луной, пожалуйста, друг мой. Разве она уже не заглядывает в окно?

Я взглянул на окно, перед которым стояла черная статуэтка, и заметил, что начал показываться край лунного диска, и длинные серебряные лучи растекаются по отполированному полу, освещая фигуру и окружая ее холодным сиянием.

Статуя представляла собой женскую фигуру, скрюченную и узловатую, и была исполнена в манере, напоминающей какую-то ужасную деформацию. Это был черный камень или смесь, которая блестела, словно свежесмазанная маслом, и из плечей направо и налево раскинулись по три руки. Ее голову увенчивала остроконечная шапка, а вокруг свисающих грудей и танцующих рук – змеи, скрученные и извивающиеся; пояс из черепов, вырезанный из блестящей белой кости, окружал ее талию. В противном случае она была бы обнаженной, и обнаженной настолько, что была непристойной даже для меня, врача, для которого человеческое тело не содержало секретов. Пока я смотрел, луч лунного света на полу медленно вырос; казалось, что и черная фигура медленно росла, затем снова уменьшалась и снова увеличивалась в высоту, в то время как ее извивающиеся руки и гирлянды извергающихся змей извивались с ужасающе жизненной живостью.

Я несколько раз моргнул, уверенный, что стал жертвой какой-то оптической иллюзии из-за игры лунных лучей на черном силуэте статуи, но звуки с лестницы заставили мой взгляд метнуться вверх.

Легкие и прерывистые, но, несомненно, приближающиеся, мягкие шаги звучали на непокрытых ковром ступеньках лестницы, – ближе, ближе, пока высокая, медленно движущаяся фигура не попала в зону нашего обзора.

Одетая от груди до коленей в прозрачную черную шелковую ночную сорочку, в сандалиях с золотыми перемычками на обнаженных ножках, с черной вуалью на лице, Айдолин Четвинд медленно и очень осторожно спускалась по лестнице, поскольку вуаль мешала ей видеть. Одна рука была вытянута вперед, ладонью вверх, пальцы прижаты друг к другу; в другой она держала пучок из семи палочек зажженного, дымящегося китайского трута, заложенных между пальцами. И тяжелые, необычайно сладкие пары из китайских свечек медленно поднимались вверх, окружая ее голову нимбом, как зловещим облаком.

Прямо перед черным изображением индийской богини, к которому она подошла медленным, осторожным шагом, она остановилась, склонившись, а затем поставила трутовые палочки в крошечную миску с песком, что стояла у ног статуи. Сделав это, она медленно отступила на пять шагов, сняла позолоченные сандалии, сдвинула обнаженные ноги, а затем внезапно упала на колени.

Как ни странно, обычно замечают именно пустяки среди более важных событий; и я заметил, что, когда она встала на колени, вместо того, чтобы вытянуть ступни назад, она опустилась именно на пальцы ног.

Мгновение она оставалась на коленях прямо перед черным изображением, которое уже было окружено сильным облаком розового дыма; затем, судорожным жестом сорвала вуаль с лица, спустила сорочку с груди, подняла руки и скрестив их, ладонями вперед, передо лбом, склонилась долу, пока скрещенные руки и лоб не коснулись навощенных досок пола. Некоторое время она оставалась в позе полного самоуничижения, затем поднялась, высоко подняла руки над головой, скрестила их перед лицом и снова бросилась на пол в полной прострации.

Снова и снова она повторяла это коленопреклонение быстрее и быстрее, пока не начала качаться вперед – назад тридцать или сорок раз в минуту, и мягкое похлопывание рук по полу не начало отбивать ритмичную барабанную каденцию[221]. Началось прерывистое пение в нетерпеливых коротких вдохах:

Хо, Деви, супруга Шивы и дочь Химавата!

Хо, Шакти, основа плодородия Вселенной!

Хо, Деви, Богиня;

Хо, Гаури, Желтая;

Хо, Ума, Яркая;

Хо, Дурга, Недоступная;

Хо, Чанди, Жестокая;

Прислушайся к моей мантре!

Хо, Кали, Черная,

Хо, Кали, Шестирукая и ужасная,

Хо, Ты, на чьей талии висит

пояс человеческих черепов,

словно драгоценный кулон;

Хо, Злой Образ Разрушения…

Она на мгновение сделала паузу, – казалось, проглотила нарастающий трепет, – выдохнула, как робкий, но решительный ныряльщик перед броском в озеро с ледяной водой, и затем продолжила:

Ты возьми душу и тело этой женщины,

распростертой перед Тобой;

Ты возьми тело ее и дух,

Свободно и добровольно предложенный,

Заключи ее тело, душу и дух

В Твое божество,

чтобы укрепить Тебя в делах Твоих.

Свободно она дает это

Тебе, Божественная Разрушительница,

Свободно, по своей воле и без оговорок,

Не спрашивая, но становясь

Частью Тебя и Твоей высшей злобы.

Хо, Кали ужасной формы,

Хо, Злой Образ Разрушения,

Ты, пожирающий все, что добро,

Хо, распространитель всего, что злобно,

Прислушайся к моей мантре!

– Grand Dieu, прости ее непробудное невежество, – она не ведает, что говорит! – пробормотал де Гранден рядом со мной, но не сделал никакого движения, чтобы остановить ее в ее святотатстве.

Я поднялся со стула, чтобы схватить бешеную женщину и поднять с колен, но он удержал меня за локоть и посмотрел на меня с ужасом.

– Не сейчас, глупец! – велел он шипящим шепотом.

И поэтому мы наблюдали за ужасной церемонией до конца.

В течение четверти часа Айдолин Четвинд продолжала свои поклоны перед языческим идолом и потому, что облака, дрейфующие по лику Луны, совершали игру с потоком света через окно зала, или из-за того, что мои глаза устали от напряжения, наблюдая за зрелищем передо мной, – мне казалось, что в углах комнаты скопились темная мгла, которая колыхалась, как соболиная пелерина под ветром, пока почти не окутала приседающую женщину, а затем снова отступила.

Три или четыре раза я замечал это явление. Тогда, когда я почти наверняка не был подвержен игре освещения или воображения, луна, безмятежно плавающая на осеннем небе, вышла за линию окна, – и снова тень заполнила зал. И миссис Четвинд в последний раз склонилась до пола, издала слабый, протестующий короткий звук, похожий на стон или всхлип, и легла там, безжизненная, у подножия ужасного изображения; ее белые руки и ноги, выступающие из черных складок сорочки, смотрелись пятнами бледного света на темном полу.

Я снова поднялся, чтобы забрать ее, но снова де Гранден сдержал меня.

– Еще рано, друг мой, – прошептал он. – Мы должны посмотреть, как этот трагифарс завершится.

Несколько минут мы сидели в абсолютной тишине. Затем, содрогнувшись, миссис Четвинд очнулась, медленно-медленно поднялась на ноги, обулась в сандалии и неуверенно направилась к лестнице.

Быстро и безмолвно, как кошка, де Гранден метнулся через комнату, прошел в трех футах от женщины и, схватив легкое кресло, вытолкнул его вперед, чтобы одна из ножек преградила ей путь.

Нисколько не меняя курса, не ускоряя шага и не останавливаясь, молодая женщина столкнулась с препятствием и упала бы, если бы де Гранден так же быстро не убрал кресло. Ни на что не обращая внимания, без вскрика боли, хотя этот контакт, должно быть, причинил ей боль, даже не взглянув на маленького француза, который стоял на расстоянии вытянутой руки от нее, женщина подошла к лестнице, нащупала одну, потом вторую ступеньку и начала медленно подниматься.

– Très bon! – пробормотал де Гранден, поставил кресло на свое место и, крепко держа мой локоть, проводил меня по коридору через входную дверь.

– Что, ради всего святого, это значит? – потребовал объяснений я, когда мы вернулись в машину. – Из того, что я только что увидел, я бы не стал сомневаться в подписании документов о заключении миссис Четвинд в учреждение для сумасшедших – женское страдание от мазохистской мании, без сомнения. Но почему же вы пытались нагнать ее со стулом?

– Мягче, друг мой, – ответил он, взял гадкую французскую сигарету и яростно запыхтел. – Отправив эту бедную девушку в сумасшедший дом, вы совершили бы страшное преступление, не меньше. Нормальной она не является, но ее аномалия полностью субъективна. Что касается стула, это был тест ее состояния. Как и у вас, у меня был слабый страх, что ее действия были вызваны некоторым умственным расстройством, но заметили ли вы ее походку? Parbleu, это была походка человека, находящегося в сознании? Я говорю – нет! И стул доказал это. Когда она наткнулась на него, хотя это, должно быть, вызвало в ее нежном теле боль, она не дрогнула и не закричала. Механизм, который передавал ощущение боли от ее ножки до мозга, действительно страдал от короткого замыкания. Мой друг, девушка была совершенно невосприимчива к внешнему миру. Она была, – как вы это говорите…

– Загипнотизирована? – предположил я.

– Гм, возможно. Что-то вроде того. Хотя контролирующий агент был далеко, – но не так, как вы это видели в психологической лаборатории, друг мой.

– Затем…

– Затем – нам не следует размышлять слишком глубоко, пока у нас не будет больше доказательств, чтобы понять загадочную картину этого дела. Завтра утром, пожалуйста, давайте навестим мадам Четвинд.

Мы ее навестили. Пациентке стало значительно хуже. Большие бледно-лиловые круги проступили под глазами, а ее лицо, которое я считал бледным, – стало бледнее, чем прежде. Она была настолько слаба, что едва могла поднять руку в знак приветствия, и ее голос был едва ли громче шепота. На левой ноге, сразу над малоберцовой мышцей, большой фиолетовый синяк свидетельствовал о столкновении со стулом. Повсюду в красивом, уютном маленьком коттедже висел слабый аромат сожженных палочек.

– Послушайте, друг мой, – шепотом сказал де Гранден, когда мы спустились по лестнице, – посмотрите на отметку, которую вы сделали за головой статуи вчера.

Я остановился перед ужасной тварью, прикрыл один глаз и перевел взгляд с ее заостренной головы к царапине, которую сделал на деревянной панели. Затем с изумлением повернулся к моему спутнику. Либо мой глаз был неточным, либо я сделал неправильные измерения накануне. Согласно вчерашней метке на деревянной панели, статуя выросла на два дюйма.

Де Гранден встретил мой озадаченный взгляд непоколебимо, и ответил на мой невысказанный вопрос:

– Ваш глаз не обманывает вас, друг мой; адское изображение увеличилось.

– Но… но, – пробормотал я, – этого быть не может!

– Тем не менее, это так.

– Но, боже мой, если так будет продолжаться…

– Это не будет продолжаться, друг мой. Либо чертов дьявол заберет свою добычу, либо Жюль де Гранден восторжествует. Первое может произойти; но моя ставка на то, что произойдет второе.

– Но, ради Господа! Что мы можем сделать?

– Мы можем многое сделать для Господа, друг мой, и Он может многое сделать для нас, если на то будет Его воля. Что мы можем сделать, мы сделаем; не больше, конечно, но и не меньше. Но пожалуйста, друг мой Троубридж, умолите прекрасную Нору приготовить нам на ужин большой яблочный пирог, так как я, без сомнения, приведу домой гостя. Я, спешу, тороплюсь, лечу в Нью-Йорк, чтобы посоветоваться с джентльменом, с которым я познакомился на встрече медицинского общества в тот вечер. Я вернусь, когда вернусь, но, если не успею на ранний ужин, это не будет ошибкой Жюля де Грандена. Adieu, друг мой, и, может быть, мне повезет в моем деле! Cordieu, мне это необходимо!

– Доктор Троубридж, могу я представить вам доктора Вольфа? – сказал этим вечером де Гранден, посторонившись, чтобы позволить высокому, великолепно скроенному молодому человеку прошествовать через двери моего кабинета. – Я привез его из Нью-Йорка, чтобы поужинать с нами и… возможно… помочь нам в том, что мы должны предпринять сегодня ночью.

– Как дела, доктор Вольф? – формально ответил я, пожимая руку моего гостя, но с любопытством посмотрев на него. Каким-то образом имя, данное де Гранденом, показалось мне не совсем ему подходящим. Он был высок, на несколько дюймов выше шести футов, с очень широкими плечами и необычайно мощной грудной клеткой.

Его лицо, непропорционально большое даже для его большого тела, было скуластым и необычайно широким, с потрясающе прямоугольной челюстью; а глубокие, горящие глаза под нависшими бровями были до дрожи пронзительными. В бесстрастном благородстве и непоколебимой целостности этого лица было что-то, что напомнило мне об особенностях центральной аллегорической фигуры в шедевре Франца Штука «Война»[222].

Что-то из моих мыслей, должно быть, отразилось во взгляде, потому что молодой человек заметил это, и улыбка быстро осветила его суровое лицо, но в одно мгновение оно снова стало бесстрастным.

– Моя фамилия – уступка цивилизации, доктор, – сообщил он мне. – Я начал жизнь под несколько нетрадиционным прозванием Джонни Кэли Вольф[223], но это казалось мне не подходящим для окружающей среды мужественного человека, поэтому я сократил имя до его минимального общего разделителя. Я – чистокровный дакота[224], знаете ли.

– Действительно? – ответил я равнодушно.

– Да. Я стал гражданином несколько лет тому назад, потому что есть определенные ограничения для людей моего народа, которые сохраняют свою племенную преданность, что сильно помешало бы мне в жизни. Мой отец стал богатым по щедрой милости белого человека и благодаря требованиям растущего освоения нефтяных месторождений. Он правильно рассудил, чтобы я получил образование в Восточном университете, а не в одном из индейских учебных заведений. Мой дядя был туземным врачевателем, и мне предстояло идти по его стопам, но я решил применить научную медицину белого человека к моим народным знаниям. К медицине я обратился в ту пору, как был мальчишкой и помогал хирургу. Я получил лицензию на практику в четырнадцать лет и занимался исследованием болезни легких, когда в Европе вспыхнула большая ссора. – Он снова улыбнулся, немного мрачно. – Знаете ли, мои люди были обречены на довольно кровавую работу в старые времена, и я полагаю, что зов предков был слишком сильным для меня. Во всяком случае, я был в канадской форме и за границей в течение двух месяцев после призыва в войска доминиона, и целых три года находился в гуще событий с англичанами. Когда мы вошли, я перешел в AEF[225] и закончил свою военную карьеру под шрапнелью в Аргоне. Сейчас у меня три серебряные кости в каждой ноге, и каждый месяц я получаю половинную компенсацию от правительства. Я отправляю чек в фонд, чтобы помочь бывшим индейским ветеранам армии, которые не обеспечены акциями «Стандарт Ойл», как я.

– Но вы сейчас практикуете в Нью-Йорке, доктор? – спросил я.

– Только как студент. Я занимаюсь в специальной аспирантуре заболеваниями легких и полиомиелитом. Как только мои исследования закончатся, я уеду на запад, чтобы посвятить свою жизнь и знания сражению с этими двумя людскими бедствиями.

– Именно так, – вмешался де Гранден, не в силах больше воздерживаться от участия в разговоре. – У нас с доктором Вольфом было много интересных тем, на которые можно было говорить во время нашей поездки из Нью-Йорка. Друг мой Троубридж, а теперь, если все готово, мы поедим?

Молодой индеец оказался очаровательным собеседником. Тонко образованный и высококультурный, он отличался необычайным мастерством рассказчика. Его реальные истории о «давно забытой» титанической битве на Марне[226]; о ночных рейдах в окопах и отчаянных рукопашных боях в черноте нейтральной зоны; о грязи и крови; о тихом героизме перевязочных станций; о призрачных армиях, которые сплотились на помощь англичанам при Монсе[227], – были яркими, как сцены какого-то старого испанского гобелена.

Ужин уже давно закончился, пробило одиннадцать часов, а мы засиделись за нашими сигарами, ликерами и кофе в гостиной. Тут де Гранден вернул нас назад из 1915-го года, поспешно взглянув на свои наручные часы.

– Parbleu, друзья мои, – воскликнул он, – мы опаздываем, а нам предстоит отчаянный эксперимент, прежде чем луна пройдет через меридиан. Пойдемте, давайте займемся работой.

Я с изумлением посмотрел на него, но молодой индеец, очевидно, понял смысл, потому что пожал широкими плечами и последовал за моим миниатюрным компаньоном в зал, где у стены в прихожей стояла большая кожаная сумка, свидетельствующая о том, что она сопровождала своего владельца по Фландрии и Пикардии.

– Что у нас в программе? – спросил я, отстав от них, но де Гранден сунул шляпу и пальто мне в руки, воскликнув:

– Мы снова едем к мадам Четвинд, друг мой. Помните, что вы видели вчера ночью? Cordieu, спустя час вы увидите то, что не придется видеть многим, или Жюль де Гранден ошибается!

Погрузив моих спутников на заднее сиденье, я вырулил и поехал сквозь неподвижную лунную ночь в коттедж Четвиндов. Через полчаса мы спокойно вошли в дом с помощью дубликата ключа де Грандена и снова заняли пост в затемненной гостиной.

Одно слово, брошенное Вульфу де Гранденом – и молодой индеец, взяв свой потертый багаж, вышел из дома и остановился на крыльце. На мгновение я увидел его силуэт через стеклянную панель двери, затем потерял из виду – так как вынужден был обернуться, чтобы взглянуть на лестницу, по которой, как я знал, спустится Айдолин Четвинд, чтобы исполнить нечестивый обряд тайного поклонения.

Тикающие стрелки маленьких золоченых часов на каминной полке звучали слишком громко в тишине дома; кое-где доска скрипела и трещала при постепенном понижении температуры; где-то снаружи уныло и протяжно взвыл автомобильный клаксон. Я чувствовал, пока сидел в ожидании в темной зале, как мои нервы постепенно напрягаются, словно струны скрипки, когда музыкант подтягивает их перед игрой, и мурашки от ужаса преследуют друг друга вдоль всего позвоночника и спускаются по плечам.

Маленькие французские часы пробили двенадцать резких серебристых курантов. Он пришел, этот отвратительный час, который не принадлежит ни дню, который умер, ни новому дню, шевелящемуся в утробе Времени, и который мы называем полуночью из-за отсутствия лучшего термина. Бледный луч луны медленно скользнул в окно сквозь оконные стекла к индийской статуе, и на лестнице над нами прозвучали легкие, прерывистые шаги.

– Mon Dieu, – горячо прошептал де Гранден, – помоги мне, чтобы я не ошибся в моих расчетах!

Он поднялся со стула и пристально посмотрел на прекрасную спящую женщину, которая следовала своим путем к отвратительному идолу, затем мягко шагнул к переднему окну и слегка постучал пальцем по раме.

Снова мы увидели, как Айдолин Четвинд простерлась у ног черной статуи; снова ее трепещущий, затаивший дыхание голос умолял злую тварь забрать ее душу и уничтожить ее тело. Затем, – так слабо, что я едва услышал это из-за гудения слов молящейся женщины, – входная дверь мягко щелкнула и распахнулась на своих петлях.

Молодой доктор Вольф, когда-то Джонни Кэли Вольф, лекарь-дакота, вошел в лунный зал.

Теперь я понял, почему он скрылся в тени крыльца, когда вышел из дома. Исчезла его стильная американская одежда, исчезла великолепная изысканность. Это был не высокообразованный, культурный врач и студент, который вошел в дом Четвиндов, а лекарь первозданной расы Америки во всем своем традиционном обличье. Он был до пояса обнажен, его бронзовый торс сверкал, как только что отлитый металл из печи. Длинные, облегающие брюки с бисером и мокасины его предков красовались на ногах. На голове – убор индейского воина из орлиных перьев, а лицо раскрашено чередующимися белыми, желтыми и черными полосами. В одной руке – бычий тамтам, а в глубоких мерцающих глазах – ужасная, смертоубийственная серьезность его народа.

Он величественно прошествовал по коридору, остановился за три-четыре шага позади женщины с распростертыми объятиями, затем, подняв тамтам над головой, резко ударил в него костяшками пальцев.

Тум-тум-тум-тум – снова и снова звучали мягкие барабанные звуки. Он приседал, выпрямлялся, повторял движение, ускорял каденцию, пока не принял согнутую позу в почти неподвижном, подпрыгивающем танце.

– Маниту, Великий Дух отцов моих! – крикнул он сильным вибрирующим голосом. – Великий Дух обитателей леса и жителей равнин, услышь призыв последнего из почитателей Твоих:

Слушай мою молитву, о Могучий Дух,

Когда я танцую пред Тобой!

Танцу учили мои предки меня,

Танец этот они танцевали передо мной,

Когда они танцевали в своих жилищах,

Когда они танцевали в своих советах,

Ища в древности помощи Твоей.

Посмотри на эту повергнутую женщину,

Посмотри на ее преклонение

Чуждому, злому духу.

Твоя она по праву рода,

Твоя по праву крови и предков.

В чистом воздухе небес

Она должна молиться,

Но не мерзкой статуе,

Божеству чужих.

Слушай мою молитву, о Могучий Дух,

Слушай, Великий Дух отцов моих,

Охрани эту женщину народа Твоего,

Срази, ударь и сделай бессильными

Демонов из-за вод,

Демонов мерзких и грязных.

Убереги преданную

Женщину народа Твоего.

Торжественная, монотонная интонация прекратилась, но танец продолжился. Но теперь это уже не был неподвижный танец, потому что, передвигаясь медленным шагом, склоненный Джонни Кэли Вольф медленно вращался вокруг индийского идола и его одинокой почитательницы.

Что-то – возможно, облако, медленно проплыло по лицу Луны, – заслонило свет, текущий в зал. Это было странное облако, что-то вроде гигантского человека, верхом на гигантской лошади, и на его темени, казалось, красовался пернатый военный убор дакота. Облако уплотнялось. Лунные лучи делались слабее и слабее, и, наконец, зал оказался в полной темноте.

На западе раздался свистящий рев поднявшегося ветра, встряхивая створки и заставляя дрожать стены. Глубокий и грохочущий, все громче и громче, как будто он скользил по небесам на железных колесах, раздался яростный удар грома, отозвался эхом, пронзительно просвистел прямо над нашими головами, и на сердитом небе вспыхнула вилка ослепительной молнии. Звуки дрожащего разбитого стекла и какого-то падающего тяжелого предмета, дикий, отчаянный крик женщины и еще один грохот – грохот грома, оглушили меня.

На мгновение в ярком всполохе второй молнии я увидел сцену, удивительней, чем любая, описанная Данте в его видениях подземного мира. Огромная, видимо, женская фигура опустилась со всей свирепостью тигрицы на лежащую Айдолин Четвинд; ее извивающиеся шесть рук ухватились за склоненное тело женщины, но поднялись, готовясь отразить удар, – когда из окна, смотрящего в сторону запада, появилась могучая фигура индейского храброго воина, вооруженного щитом и боевой дубинкой.

Джонни Кэли Вольф? Нет! Джонни Кэли Вольф кружил и вращался в фигурах своего племенного танца-призрака, и в одной руке он держал тамтам, а другой – выбивал ритм своей танцевальной музыки.

Было лишь мгновение, когда молния показала мне эту фантастическую картину, затем стало темно, – темнее, чем раньше. И затем с грохотом разбилась какая-то каменная вещь, разлетевшись на тысячу осколков.

– Свет! Grand Dieu, свет, друг мой Троубридж! – выкрикнул де Гранден истеричным и высоким голосом.

Я нажал на электрический выключатель в зале и увидел Джонни Кэли Вольфа, все еще в племенном костюме, стоящего над телом Айдолин Четвинд; крупные капли пота блестели на его лбу. Оконные стекла зала были выбиты из рам и лежали, разбросанные по полу, как крошечные осколки замороженного лунного света. Свергнутая со своего пьедестала и разбитая на кусочки, почти такие же мелкие, как пудра, валялась черная статуя Кали, богини Востока.

– Поднимите ее, друг мой, – велел мне де Гранден, указывая на безжизненное тело миссис Четвинд. – Возьмите и уложите в постель. Morbleu, мы должны будем присматривать за ней, как за новорожденным младенцем этой ночью, потому что, боюсь, у нее случился нервный шок, из которого она не скоро выйдет!

Всю ночь и после рассвета мы просидели у кровати Айдолин Четвинд, наблюдая за слабым приливом крови на ее опавших щеках, внимательно щупая нитевидный пульс, управляя стимуляторами, когда крошечная искра убывающей жизни, казалось, едва мерцала.

Около десяти часов утра де Гранден встал со своего места рядом с кроватью и потянулся, как кошка, поднимающаяся от продолжительного сна.

– Bon, très bon! – воскликнул он. – Она спит. Ее пульс в норме, температура нормальная. Мы можем спокойно оставить ее теперь, друзья. Мы навестим ее. И я не сомневаюсь, что дальше мы не должны ничего предпринимать, разве только пожелать ей выздоровления. Между тем, пойдемте. Мой бедный, забытый желудок плачет вслух, взывает к моему забытому рту. Я голодаю, я слабею. Вот, я уже стал призраком и тенью!

Жюль де Гранден выпил третью чашку кофе и потянулся за добавкой.

– Parbleu, друзья мои, – воскликнул он, с улыбкой оборачиваясь от доктора Вольфа ко мне, – это было прекрасное приключение, не так ли?

– Возможно, это было и прекрасное приключение, – неохотно согласился я, – но что за черт там был? Все это для меня тайна от начала до конца. Что в первую очередь вызвало болезнь миссис Четвинд, в чем причина ее безумных поступков и что я видел вчера вечером? Была ли это действительно гроза, она ли разбила черную статую, или я действительно видел…

– Ну, конечно, мой прекрасный, – усмехнулся он, опустошив свою чашку, и зажег сигарету, – вы видели все, что считали, что видите, – не меньше.

– Но…

– Нет, пожалуйста, добрый друг. Я хорошо знаю, что вы выпрашиваете объяснений, как киска просит еды, пока семья обедает, и поэтому я буду просвещать вас, насколько смогу. Начинаю.

Когда вы впервые рассказали мне о болезни мадам Четвинд, я не знал, что думать, и о чем именно думать. Некоторые из ее симптомов заставляли меня бояться, что она могла стать жертвой revenant[228], но не было признаков потери крови, и поэтому я отклонил этот диагноз. Но когда мы спустились по лестнице после нашего первого визита, я увидел в зале мерзкую статую. «Ага, – сказал я себе, – что здесь делает это зло? Возможно, оно создает проблемы мадам Айдолин». И поэтому я осмотрел ее самым тщательным образом.

Друзья мои, Жюль де Гранден истоптал много земли своими маленькими ногами. В арктических снегах и в экваториальной жаре он видел грехи, безумие и суеверия людей, и научился распознавать богов, которым они поклонялись. Поэтому он узнал и этот образ. Это богиня Кали, охраняющее индийское божество тхэгов, поклонение которому заключается в убийстве, и служение которому связано с кровопролитием. Она имеет много имен, друзья мои: иногда она известна как Деви, супруга Шивы и дочь Химавата – в Гималаях. Она также – Шакти, или женская сущность Шивы, и поклонение происходит ее различным ипостасям, поскольку она воспринимается или как кроткое и милосердное, или как злобное божество. В более безобидных ипостасях, помимо Деви, «богини», ее называют также Гаури, «желтой», или Умой, «яркой». В своих злобных формах она является Дургой, «недоступной», представляемой, как желтая женщина, сидящая на тигре; Чанди, «свирепой», и, что хуже всего, – Кали, «черной», в обличье которой она изображается с капающей кровью, окруженной змеями и украшенной человеческими черепами.

В ее последней ипостаси, поклоняясь ей, совершают непристойные и кровавые обряды, чаще всего приносят человеческие жертвы. Ее покорными помощниками служат тхэги, и от ее страшного имени вся Индия дрожит, потому что закон англичан еще не уничтожил ужасную практику тхэгов.

Теперь, когда я увидел этот грязный образ, стоящий в доме мадам Четвинд, я задумался. Тем не менее, я засомневался, – что позже оказалось правдой, – потому что казалось странным, что боги Востока влияют на народы Запада. Вот, триста тысяч англичан держат в полном подчинении столько миллионов индусов, хотя подданные каждый день проклинают своих хозяев всеми богами, которых они почитают. Кажется, подумал я, только те, кто стоит ближе к голым истинам природы, могут быть затронуты богами и богинями, которые являются олицетворением природных сил. Я не знаю, так ли это, это всего лишь моя теория. Во всяком случае, я не видел большой связи между идолом и болезнью нашей леди, пока мой друг Троубридж не поведал мне о ее индейской родословной. Тогда я сказал себе: «Не может ли она, которая имеет смесь туземной крови в своих венах, пострадать от силы этой языческой богини? Или возможно, растворенная кровь слабее, чем чистопородная, и злое воздействие Черной Богини могло найти какую-то лазейку в ее защите». Одно можно сказать наверняка: в доме мадам Четвинд явно ощущался запах восточного ладана, но нигде не было видимых доказательств того, что такой парфюм могла использовать изящная женщина Запада. Я принюхался, как собака, и осмотрел ее, и дважды поцеловал ее пальцы на прощание, чтобы окончательно убедиться в этом. Этот ладан, непонятно откуда, насторожил меня.

Вы помните, друг мой Троубридж, как я спросил ее горничную о запахе трута, и то, как мало я получил от нее в ответ. «Здесь творятся дурацкие дела», – сказал я себе, когда мы вышли из дома. И поэтому я сделал отпечаток ключа передней двери, чтобы мы могли снова войти туда и посмотреть, что к чему.

– Eh bien, друзья мои, разве мы не насмотрелись достаточно в следующую ночь, когда увидели, как мадам Айдолин кланяется и добровольно предлагает свою душу и тело Черной Богине? Именно так.

«Как преодолеть эту восточную злость? – спросил я себя. – Добрая Кэти Руни искупала ее в святой воде, и благословенная жидкость только подпалила эту столь бесчестную голову. Очевидно, сила западной религии в этом случае малозначительна. Ах, возможно, она овладела мадам Четвинд из-за ее первобытной крови. И что теперь делать?»

Mort d’un chat, внезапно всё сошлось! На ужине в Нью-Йорке я встретил молодого доктора Вольфа. Он чистокровный индеец, и, как он мне поведал, целитель своего народа. Теперь, если слабость этой женщины в ее индейской крови, разве не такая же кровь может стать ее силой и защитой? Я надеялся, что это так.

– Поэтому я убедил мсье Вольфа пойти со мной и призвать силу своего Великого Духа против злой силы Кали. Кто победит? Le bon Dieu только знал, но у меня были надежды.

Он одарил нас насмешливой улыбкой, и потом продолжил:

– Индейцы Америки, друзья мои, были поистине un sauvage noble[229]. Испанцы видели в них только что-то вроде зверей, которые должны быть порабощены и разграблены; англичане видели в них только преграду для овладения новой страной, и как таковые, они должны были быть изгнаны или истреблены; но для французов они были благородными персонажами. Ха, разве мои прославленные соотечественники, сиры Ла Саль и Фронтенак[230] не предоставили им справедливые пошлины? Безусловно. Их дружба была верной, их мужество – несомненным, их религия – чистой. Почему же мы не могли призвать Великого Духа индейцев?

Мы знаем, друзья мои, или, по крайней мере, мы думаем, что знаем, что есть только один истинный Бог, всемогущий и вечный, без тела, долгов или страстей; но одинаков ли этот Бог для всех народов? Mais non. Для арабов он – Аллах; для многих, называющих себя христианами, Он – всего лишь своего рода небесный Санта-Клаус. Я очень боюсь, друг мой Троубридж, что для многих ваших самых серьезных проповедников Он – всего лишь неприятный старик со словами: «Ты не должен!», выбитыми на его лбу. Но для всех этих различных представлений Он по-прежнему является Богом.

А что с языческими божествами? – он сделал паузу, выжидательно глядя на каждого из нас, но, когда мы ничего не ответили, продолжил отвечать на свой собственный вопрос: – Они – ничто, и все же они – что-то. Это сосредоточенная сила мысли, ошибочной веры, заблуждений.

И все же, потому что мысли – это поистине вещи, у них есть определенная власть, – parbleu, я думаю, их силой нельзя пренебрегать. Долго, на протяжении веков, перед этой злой статуей Кали совершались кровавые и неприличные обряды, – до тех пор, пока ее уродливые ноги не вытащили из сосредоточенной ненависти и зла бесчисленных язычников-обезьян. Это вызвало у нее злую силу, которая могла бы легко преодолеть сопротивление чувствительной природы. А все первобытные народы более чувствительны к таким влияниям, чем те, чьи предки долго были агностиками, однако много и шумно кричали о своем благочестии.

Отлично. Великий Дух американских индейцев, с другой стороны, будучи чистой и благородной концепцией, является одним из проявлений Самого Бога. Для бесчисленных поколений благородный Красный Человек наделил его всеми атрибутами благородства. Должна ли эта чистая концепция божества пропадать?

Нет, друзья мои, десять тысяч раз нет! Вы не можете убить благородную мысль так же, как не можете убить благородную душу, – обе они бессмертны.

И поэтому я убедил доброго Вольфа, чтобы он пошел с нами и призвал сосредоточенную мысль и веру своих великих людей в борьбе с массированной мыслью о тех презренных, которые сделали их богиней по образу собственной нечистоты ума. Nom d’une anguille, борьба была великолепной!

– Значит, вы хотите сказать, что я действительно видел Великого Духа? – спросил я с недоверием.

– Ah bah, друг мой, – ответил он, – разве я не старался поведать вам, что это была сосредоточенная мысль и вера всех современных индейцев и их бесчисленных родов до сегодняшнего дня, которую наш добрый Вольф вызывал? Mordieu, разве я не смог убедить вас, что мысль, хотя и несущественна, есть такая же вещь, как, например, череп в вашей такой тупой голове?

– Но как насчет миссис Четвинд? – спросил я, потому что в глубине души подозревал, что женщина может знать больше о нечестивом зрелище, которые мы видели, чем она хотела рассказать.

– Совершенно верно, – ответил он, серьезно кивая. – Я тоже подозревал ее. Именно из-за этого я побудил прекрасную Кэти вернуться к службе у мадам Айдолин и шпионить за ней. Я много узнал, потому что Кэти, как и вся ее нация, проницательна, и когда она знает, чего хочет, она знает, как это получить.

Похоже, горничная полностью осознавала подчинение своей хозяйки Черной Богине; но, хотя она всего не понимала, ее преданность мадам-хозяйке была настолько глубокой, что она пыталась устроить препятствие на нашем пути, чтобы мы не мешали таинственному культу мадам. Лояльность – замечательная вещь, друзья мои. Эта бедная женщина была потрясена зрелищем ее любимой хозяйки, унижавшей себя перед камнем; но тот факт, что ее хозяйка делала это, был для нее оправданием. Если бы ее попросили совершить это вместе с мадам Четвинд, я твердо верю, что она присоединилась бы к непристойному поклонению и отдала бы свое собственное тело и душу Черной Богине вместе с той, которую она обожала.

– Хорошо… я… Но посмотрим тогда… – снова начал было я.

– Достаточно, друг мой Троубридж, – велел де Гранден, поднимаясь и призывая нас с доктором Вольфом. – Мы так давно не спали. Пойдемте отдыхать. Parbleu, я буду спать, пока ваши ученые общества не издадут основательный трактат об обнаружении брата-близнеца этого мсье Рипа Ван Винкля![231]

Мефистофель и Компания, Ltd.

1

– Messiers les americains[232], погибшие на полях сражений, я салютую вам! – Жюль де Гранден вытянулся и приложил руку к виску, отдавая военную честь перед Памятником Победы в нашем городском парке.

Эта акция был настолько типична для маленького француза, что я, тайком взглянув на него, не смог удержаться от улыбки. По десять тысяч раз в день друзья, соседи и даже родственники тех, чьи имена были выбиты золотом на этом кенотафе, проходили мимо, но из всех Жюль де Гранден был единственным, кто всегда оказывал героям воинские почести.

Его острые голубые глазки уловили тень моей улыбки, когда мы отворачивались от мемориала, и вспышка негодования озарила их.

– Ха, вы смеетесь надо мной, друг мой Троубридж? – резко сказал он. – Cordieu, скажу я вам: было бы неплохо для вашей страны, если бы больше людей отдавало честь храбрым парням, пролившим свою кровь на полях Франции ради свободы! Вы столь заняты на своей мирной земле, что у вас нет времени помнить про раны, кровь и изувеченные тела – цену этого мира; нет времени, чтобы помнить как продажные боши…

– Misère de Dieu[233], что это там? – своей женской белой ручкой он так сильно сжал мое плечо, что я вздрогнул. Другой рукой он указывал на кустарник перед нами.

– А, что, черт возьми… – начал было я, но проглотил остаток вопроса, так как мой взгляд проследовал за его рукой.

Молодая женщина в вечернем платье, с размазанной по щекам тушью и с невыразимым ужасом в глазах, спотыкаясь, бежала к нам.

– Lieber Gott! – тихо, но пронзительно кричала она, задыхаясь в пароксизме рыданий и оглядываясь назад. – Ach, lieber Himmel![234]

– Favoris d’un rat[235], – буркнул де Гранден с любопытством. – Женщина бошей? Entschuldige mich, Fräulein, – начал он, скривившись, словно немецкие слова отдавались хинином на языке, – bitte…[236]

Реакция на его приветствие была странно резкой. Прижав ладони к глазам, словно закрывая их от страшного видения, девушка отчаянно вскрикнула, резко развернулась и бросилась в сторону, как заяц от гончей. Пробежав с полдюжины шагов, она рухнула наземь с жалобным стоном, распластавшись прямо в грязи с распущенными черными волосами и в расстегнутом костюме, дернулась и замерла.

– Pardonnez-moi, mademoiselle, – де Гранден отбросил в сторону родной язык девушки, – кажется, у вас проблемы? Что-то случилось… – Он нащупал слабый пульс и приложил ладонь к ее левой груди. – Morbleu, Троубридж, друг мой! – воскликнул он. – Она в обмороке! Помогите мне отвезти ее домой. Я полагаю…

– Проздьите меня, зьир, – низкий голос прервал его слова, и крупный молодой человек в вечернем костюме появился из кустов с неожиданностью черта из табакерки. – Проздьите меня, зьир, но я знать молодой особа, и я отправлять ее домой, если вы будете добры вызвать такси. Я…

– Ха, вы так думаете? – маленький француз отпустил запястье девушки и поднял на незнакомца свои жесткие немигающие глазки. – Пусть так, но сначала нужно бы ответить, почему мадемуазель выбежала из парка в этот вечерний час и упала в обморок на наших руках? N’est-ce-pas?

Незнакомец внезапно сделался высокомерен.

– Я не обязан вам отчитаться, – начал он, – я говорить вам, я знать молодой особа и буду…

– Nom d’un chat, это уже слишком! – вскричал де Гранден. – Я не уверен, что вы, мсье, ей поможете, а требовать, чтобы мы передали ее вам – parbleu, это оскорбление нашего разума, это…

– Берегитесь, де Гранден! – заорал я, прыгая вперед к нацеленному в лицо моего друга странному блестящему инструменту. Мое движение на долю секунды запоздало, зато мой крик оказался ко времени. Только я крикнул, как маленький француз извернулся колесом, его ноги взметнулись вверх – и противник грохнулся без чувств на траву. Правая пятка де Грандена сокрушила его ударом в солнечное сплетение.

– Троубридж, mon vieux, – заметил он с легкостью, осматривая поверженного врага, – вы созерцали преимущество la savate.[237] Руками я ничего бы не смог сделать с этим злодеем. От бокса ногой, – тут он сделал паузу, и глаза его сверкнули от удовольствия, – он свалился. Ну, давайте перевезем мадемуазель в ваш кабинет. Не сомневаюсь, она расскажет нам что-то очень интересное.

Вместе мы перенесли все еще находящуюся без сознания девушку через улицу и поймали проезжавшее мимо такси. Когда автомобиль отправился к моему дому, я спросил де Грандена:

– Почему вы вырубили этого парня? Вполне возможно, он был другом молодой особы, и…

– Да защитит нас Господь от таких друзей! – прервал меня маленький француз. – Слушайте внимательно, пожалуйста. Когда мы отвернулись от памятника, я сразу приметил эту женщину. Она бежала зигзагами, как заяц, спасающийся от преследователя. И я стал анализировать ее поведение. Полагаю, все американцы немного безумны, – тут он хихикнул, – но в их безумных поступках есть цель. Модная молодая особа бежит зигзагами через парк незадолго до полуночи – это за гранью понимания, но я не успел об этом хорошенько подумать. Прежде, чем она делает несколько шагов, из-за кустов появляется человек, снимает перед ней шляпу и что-то говорит. Это, кажется, пугает ее. Она поворачивается и бежит в другую сторону парка. Тут другой человек встает со скамьи, снимает перед ней шляпу и что-то говорит. Она поворачивается и бежит в нашу сторону еще быстрее. За минуту до того, как я обратил на нее ваше внимание, к ней обратился третий мужчина – morbleu, тот самый, кого я приласкал пяткой. Потом она бежит к нам сильно испуганная – и тут ее увидели вы.

– Гм, быть может, они флиртовали? – пробормотал я.

– Нет, не думаю, чтобы они – как бы это сказать? – галопировали за ней. Это было что-то более серьезное, друг мой. Послушайте, я разглядел лица мужчин, обратившихся к ней, и все лица светились огнем!

– Чт-то? – ответил я. – Огнем? Что вы такое сказали?

– Я сказал только то, что видел, – спокойно произнес он. – Лицо каждого мужчины светилось подобно гнилушкам, мерцающим ночью на болотах. Кроме того, друг мой, каждый пытался дотронуться до нее палочкой, подобной той, что была у нашего отвратительного жулика, пока я не испортил его план моим ботинком.

– Дорогуша, да вы спите! – рассмеялся я. – Люди с пламенеющими лицами обращаются к молодым женщинам в общественном парке и касаются их волшебными палочками! Это же Нью-Джерси двадцатого века, а не Багдад времен халифа Гаруна!

– Н-да, – уклонился от ответа де Гранден. Он раскуривал сигарету, и пламя вспышки осветило его лицо. – Быть может, друг мой. Давайте посмотрим, что скажет молодая особа, вернувшись в сознание. Pardieu, я удивлюсь, если мы не изумимся ее рассказу!

2

– Пожалуйста, немного эфира, друг мой Троубридж, – попросил де Гранден, когда мы внесли девушку в мою смотровую и положили на диагностический стол. – Ее пульс замедлен, и эфир будет стимулировать…

Слабый дрожащий стон нашей пациентки прервал его: «Ach, lieber Himmel!» Ее руки конвульсивно дернулись, веки затрепетали и открылись над васильковыми глазами.

– О, Боже правый, я погибла… пропала… навеки проклята! Пощади, Господи! – Ее прекрасные глаза с ужасом осмотрели комнату и остановились на де Грандене, склонившимся над ней. – Ach… – вскрикнула она, но француз обратился к ней с медленной речью, перемежая ее немецкими словами, тяжело, словно кусочки горячей пищи, ворочавшимися в его гортани.

– Fräulein, вы у друзей. Мы обнаружили вас в парке в беде, потом вы упали в обморок и мы принесли вас сюда. Если вы скажете, где живете, куда хотите пойти, мы будем рады…

– Ach, ja, ja, увезите… спрячьте меня… – вскричала девушка. – Всемогущий Боже, что я говорю! Как могу я, навеки проклятая, избегнуть его и в жизни, и в смерти? Горе, о, горе мне! – Она судорожно сжимала свои тонкие нервные пальцы, отвернулась к стене и горько разрыдалась.

Де Гранден оценивал ее эмпирически, покручивая сначала один, потом другой кончик светлых усиков.

– Я думаю, ей надобно дать тонизирующего, друг мой Троубридж. Она слишком утомлена, – заметил он. – А теперь, мадемуазель, будьте добры, выпейте это и придете в себя, – он поднес к ее дрожащим губам стакан холодной воды с эфиром и мягко погладил по плечу. – Несомненно, вы многое перенесли, но это вас обезопасит от…

– Обезопасит? Обезопасит? – она отозвалась истеричным эхом. – Обезопасит меня? Нет мне безопасности – нет такого места ни на земле, ни в аду, где он не смог бы найти меня! Небеса же запретны для меня – как я могу найти еще где-то безопасность?

– Morbleu, мадемуазель, кажется, вы беспокоитесь напрасно! – воскликнул француз. – Кто такой мистический «он», что преследует вас?

– Мефистофель! – она так тихо выдохнула имя, что мы едва его смогли разобрать.

– А? Как вы сказали? – переспросил де Гранден.

– Мефистофель… дьявол… сатана! Он владеет мною, я продана ему и связана с ним сейчас и навеки. О, несчастная я! Увы, зачем я родилась на свет! – Она разрыдалась, потом жалобно посмотрела на де Грандена широко раскрытыми глазами. – Вы не верите мне, – простонала она, – никто не верит мне, считают меня сумасшедшей, но…

– Мадемуазель, – прервал ее де Гранден и начал говорить так, как врач разговаривает с пациентом, не владеющим своими нервами. – Мы этого не говорили. Только глупцы отказываются верить в то, чего они не понимают, а Жюль де Гранден далеко не глупец. Я говорю вам это. Расскажите нам то, чего мы не знаем, а мы послушаем.

Он пододвинул стол к кушетке, на которой она лежала, и наклонился к ней.

– Приступайте, мадемуазель.

– Меня зовут Мюллер, Берта Мюллер, – начала девушка, приложив к глазам комочек кружева и батиста. – Я из Вены. Год назад я приехала сюда, чтобы вступить в должность instructress[238] детей герра Андреаса Хопфера, представителя Deutsche-Rotefabrik Verein.

– Гм-м, – прокомментировал де Гранден.

– Эта страна оказалась чужой для меня, – продолжала она более спокойным тоном. – Никто, кроме домашних моего хозяина и нескольких его друзей, не говорил на моем родном языке. Я была одинока. Для успокоения я часто сидела в парке и, наблюдая за голубями, думала о Вене – старой имперской Вене, а не бедствующем городе презираемой республики. Пожилая красивая леди с седыми волосами подошла и присела рядом. Она казалась грустной и задумчивой. Однажды она обратилась ко мне – и мое сердце чуть не разорвалось от радости! Эта была фрау Стогер. Как и я, она приехала из Вены, как и я, она потеряла своих близких во время войны с нашими завистливыми врагами, напавшими на нас.

Де Гранден отчаянно накручивал кончики навощенных усиков, и что-то вроде презрительного фырканья послышалось мне. С видимым усилием он справился и кивнул, чтобы она продолжала.

– Как-то я рассказала ей о том, что мои благородные братья со славой погибли при Пьяве[239], – говорила она, – и дама предложила пойти к ее подруге-спириту и, если это возможно, поговорить с любимыми мертвецами. Я сначала уклонилась от этого предложения: ведь Святая Церковь осуждает попытки проникнуть за завесу, разделяющую нас и счастливых усопших. Но, в конце концов, она уговорила меня, и мы отправились к медиуму.

– Ага, – понимающе кивнул де Гранден. – Полагаю, эта мадам медиум поведала вам много замечательного?

– Nein, mein Herr[240], – нетерпеливо возразила девушка, – ничего подобного! Мы не пообщались. «Изыди с глаз моих и из моего дома! – закричала она, едва я только вошла в комнату, где та сидела. – Прочь, проклятая женщина, ты одержима дьяволом!» – так она говорила мне, и стонала, и рыдала, пока я не покинула ее жилище.

– Parbleu, это весьма необычно! – пробормотал де Гранден. – Продолжайте, мадемуазель, я слушаю.

– Фрау Стогер была, как и я, смущена этим странным приемом, – говорила девушка, – но посоветовала не терять надежды. Позже она поведала мне, что, придя первый раз к медиуму, она также была выгнана, потому что мелкий бес сидел в ней. Тогда она отправилась к ученому мужу, изгоняющему дьяволов, и тот изгнал дух без проблемы и бесплатно – ибо герр доктор Мартулус не берет денег за свою работу. И теперь она одна из самых близких людей в кружке, где председательствует Лейла, медиум.

– Да? А потом? – побуждал ее француз.

– Тем же вечером мы поехали за город и встретились с профессором. Он сочувственно выслушал меня и дал мне коробочку пилюль, которые я должна была принимать. Я следовала его письменным указаниям, но от пилюль я заболела и перестала принимать их.

В следующий раз, когда мы встретились с фрау Стогер, она расспросила меня про медицину и, узнав, что мне стало плохо, сказала: это дурной знак. Со слезами на глазах она умоляла меня сходить на следующую консультацию.

Профессор Мартулус осмотрел меня, очень встревожился и созвал консилиум из своих коллег, сказав им, что я одержима самым главным злодеем. Таблетки, что он дал мне, всегда прежде изгоняли мелких демонов из их жертв. И они все заявили, что не следовало бы беспокоиться, ибо, начиная с Велиара, Маммоны и даже ужасного Мильчима, все демоны могут быть изгнаны их заговорами. Только против одного демона они бессильны – и этот демон был Мефистофель, злодей злодеев, сам Сатана. Если он избрал меня – мой случай практически безнадежен.

Они проводили меня во внутренний зал, где совершали мистические обряды, и пытались узнать имя злодея, овладевшего мной. Но все их усилия были тщетны, все вопросы оставались без ответа, пока, трепеща от страха, профессор не призвал самого Князя Тьмы.

Едва его губы произнесли ужасное имя, все здание дрогнуло от сильного взрыва, ослепительная вспышка огня озарила помещение, и я едва не задохнулась от смрада серы. Что-то ударило меня по голове, и я потеряла сознание. Опомнилась я уже в автомобиле фрау Стогер, спешащем назад в город. Когда я попыталась прижаться к ней, она отодвинулась и велела никогда не дотрагиваться до нее и даже не смотреть на нее. Я была отмечена самим Дьяволом, и даже мое дыхание и взгляд приносят несчастье.

Мой добрый сэр! – она с мольбой взглянула на де Грандена: так ребенок глядит на скептически настроенного взрослого, пытаясь убедить его в правдивости нелепой истории. – Я тогда не поверила. В моем детстве я слышала много рассказов о демонах от моей венгерской няньки, кладезя историй о вампирах и эльфах. Но я всегда думала, что это не более чем сказки. Увы! Вскоре я узнала, что Дьявол столь же реален сейчас, как и тогда, когда он купил душу Фауста.

На следующий же день, во время моей прогулки в парке, маленький ребенок, милая девчушка, игравшая со своей цветной нянькой у фонтана, подбежала ко мне. Когда же я наклонилась, чтобы обнять ее, она остановилась, посмотрела на меня с ужасом и закричала няньке, что Дьявол выглядывает из-за моего плеча. Негритянка бросила на меня взгляд и сделала пальцами знак от дурного глаза, вот так. – Она сделала «рожки». – И после этого послала меня к Сатане, моему хозяину, ожидавшему меня, а сама убежала из сквера с маленькой девочкой.

Де Гранден сжал подбородок большим и указательным пальцами.

– Тысяча проклятий! – воскликнул он. – Гарантировано, это обезьянье дело. Продолжайте, мадемуазель.

– Я стала меченой женщиной, – повиновалась она. – Люди поворачивались на улице и глазели на меня. И все делали «рожки». Однажды, возвращаясь из парка на закате, я увидела, как Дьявол усмехнулся мне из зарослей рододендронов!

Я готова была продать душу за минуту спокойствия. И тут, случайно, в парке я снова встретила фрау Стогер. Она перекрестилась, увидев меня, но не убежала и выслушала. Я на коленях умоляла ее взять меня с собой к профессору Мартулусу еще раз, чтобы он попытался освободить мою несчастную душу от власти Сатаны.

Тем же вечером я снова повстречалась с профессором. Он сказал мне, что есть один шанс из тысячи получить свободу – но за счет страшной унизительной жертвы и страдания. Он поведал, что надобно сделать, – о, не просите меня повторить это! – и от испуга я упала в обморок, но не получила помощи. Или я должна пройти предложенное испытание, или навеки остаться в дьявольской власти. Наконец, мне сказали, что я могу найти для себя замену, но должна заплатить за это две тысячи долларов. Где мне, бедной, почти нищей гувернантке, взять такую сумму? Для меня это всё равно, что миллион!

Фрау Стогер предложила позаимствовать сумму у моего хозяина. Он богат, и она знала, что мне известен шифр его сейфа и доступна чековая книжка, лежащая в столе библиотеки. Я отказалась, а она только рассмеялась: «Вы будете готовы сделать и худшие вещи, чем подделать чек или украсть презренные драгоценности, чтобы освободиться, дорогая моя!»

Это было неделю тому назад. С тех пор моя жизнь превратилась в ад на земле. Всё напоминало о моей ужасной судьбе. Дети кричали, завидев меня, женщины перебегали на другую сторону улицы, мужчины оборачивались и ухмылялись.

Сегодня вечером я участвовала в вечеринке в доме моего хозяина, хотя мне было совсем не до танцев. Наконец, едва не сойдя с ума, я вышла в парк прогуляться.

Mein Herr, поверьте мне! Пожалуйста, поверьте моим словам! Когда я вошла в сквер, Дьявол выступил из зарослей, приподнял шляпу и произнес: «Когда вы приедете жить со мной в аду?» Он протянул руку и дотронулся до меня – его рука горела, словно раскаленный добела утюг!

Я сильно напугалась, но решила, что это нервы сыграли со мной злую шутку, и бросилась бежать. Но через пятьдесят футов Дьявол появился вновь, снял шляпу и задал тот же вопрос. И вновь тронул меня огненным когтем. Я закричала и побежала, как испуганная кошка от преследующей собаки. Перед тем, как встретить вас, Дьявол явился в третий раз, задал тот же вопрос и добавил: «Я трижды пометил вас сегодня вечером, и теперь всякий, кто увидит вас, поймет, что вы – моя!» Тут я совсем сошла с ума, mein Herr, и побежала, как никогда не бегала. Когда вы выступили со своим предложением помощи, я приняла вас за злодея, обращающегося ко мне в четвертый раз, и, должно быть, упала в обморок… а потом оказалась здесь.

– И как появлялся дьявол, мадемуазель? – спросил де Гранден, придвинув стул ближе к ней. Его тонкие руки подрагивали от возбуждения.

– В точности как человек, mein Herr. Его тело походило на тело человека в вечерней одежде, но лицо казалось лицом грязного злодея с рожками, бровями, бородой и усами, сверкающими адским пламенем. И говорил он по-немецки.

– Я и не сомневаюсь, – согласился де Гранден вполголоса и громко спросил:

– Вы сказали, он дотронулся до вас когтем? Где?

– Здесь! – задыхаясь, прошептала девушка, прикоснувшись к обнаженному плечу. – Здесь и здесь! – указательным пальцем показав на другое плечо и на белый полумесяц груди.

– Sang d’un poisson! Тысяча белых петухов! – воскликнул де Гранден, преодолевая недоверие. В тех местах, что указала девушка, на ее белой коже были обозначены красные метки: рогатое, бородатое лицо на фоне перевернутого креста.

Жюль де Гранден внимательно рассмотрел метки на нежной плоти девушки; его губы искривились в беззвучном свисте под навощенными усиками; круглые голубые глазки вспыхивали пламенем.

– Клянусь старым и весьма безнравственным тараканом, это отвратительно! – взорвался он. – И где живет эта медиум?

– Ее называют Лейла-Провидица, – с дрожью ответила девушка. – Ее студия находится на Текумсе-стрит, она…

– Très bien, – прервал ее де Гранден, – вы придете к ней и скажете…

– Я не могу… я не могу! – с ужасом и отвращением завопила она.

– И все же, мадемуазель, – невозмутимо продолжал де Гранден, – вы придете к ней завтра и скажете, что решили нанять замену, чтобы подвергнуть ее испытанию вместо вас. Parbleu, вы придете! – настаивал он, невзирая на ее отчаянные жесты. – Завтра вы нанесете ей визит, а мы с доктором Троубриджем пойдем с вами. Мы будем изображать вновь приобретенных друзей, которые согласились финансировать ваше спасение. Вам не причинят вред, поскольку мы будем с вами. Тем временем, – он проконсультировался с крошечными золотыми часиками у себя на запястье, – становится поздно. Поедемте. Мы с доктором Троубриджем доставим вас в дом мсье Хопфера до дверей.

– Но, – возразила она, воспользовавшись, как тонущий веревкой, рукавом его жакета, – но, mein Herr, как же Дьявол? Я боюсь… А вдруг он…

Сеть крошечных морщинок показалась в уголках глазок де Грандена. Из кармана сюртука он с нежностью достал длинноствольный французский армейский пистолет с полной обоймой патронов.

– Мадемуазель, – уверил он, – если мсье Дьявол появится перед нами, у нас хватит огня, чтобы бороться с ним. Allons, давайте-ка отправимся!

– И что за идея впутаться в эту ерунду? – спросил я с прохладцей, когда мы возвращались от дома хозяина фрейлейн Мюллер. – Это похоже на обычный случай истерии, который надо лечить. Что вы хотите…

– Вот как? – саркастически ответил он. – А метки на плоти мадемуазель Мюллер – это, видимо, тоже знаки истерии?

– Ладно… – помедлил я. – Я не могу их объяснить, но…

– Как вы похожи на других добрых душ, не видящих дальше собственного носа и пытающихся объяснить только внешние признаки, – прервал он меня с усмешкой. – Non, non, Троубридж, друг мой, боюсь, что вы не узнаете бобы, даже когда мешок открыт. Смотрите, mon ami, думайте и размышляйте над тем, что случилось этим вечером. Припомните детали истории этой молодой особы, пожалуйста.

Из ее рассказа не следует ли, как из дорожной карты маршрут автомобилиста, что здесь действует хорошо организованная преступная группа? Полагаю, да. Одна в чужом городе, она встречает женщину, которая утверждает, что приехала с ее родины – после того, как стало известно, что это за родина. Как же это так? Из разговоров выясняется, что девушка имеет доступ к сейфу и чековой книжке хозяина, и она становится легкой добычей преступной банды. На каждом шагу ей встречаются злодеи, приводящие ее в отчаяние, подталкивающие ее к воровству.

А что же о воображаемом демоне, обратившемся к ней в парке сегодня вечером? Она думала, что он один. Но я-то видел троих мужчин, поднимавшихся из-за кустов и обращавшихся к ней. Я тоже видел их лица, сияющие пламенем. Но это не был адский огонь, как она полагает. Mais non, разве я не говорил, что он походил на свет гнилушек? В чем тут дело? Ответ прост. Эти трое мужчин с ложными бровями и бородами, носили маски, намазанные яркой краской. Они воспроизводили популярный образ Дьявола и пугали девушку, и без того уже изрядно напуганную.

Очень хорошо, пойдем дальше. Крупный молодой человек, внезапно натолкнувшийся на нас и отведавший мой ботинок, говорил с немецким акцентом. Вне сомнения, он был одним из тех троих, появлявшихся из-за кустов.

Другое. Я знаю манеру людей во многих странах, знаю, как спасаются от сглаза. «Ну и что с того?» – спросите вы. А я отвечу: «Никогда американцы и англичане не сделают рожки от дурного глаза. Это европейский континентальный обычай». Поэтому, услышав, что негритянка-нянька сделала рожки мадемуазель Мюллер в парке, я почуял запах рыбы в этой истории. Черная женщина – несомненно, американка, – узнала про этот знак не от американца. Американец вообще ничего не понял бы. Но мадемуазель Мюллер – не американка, поэтому она поняла этот знак.

– Хорошо, – отвечал я, – и какова же ваша теория?

– Всё просто. Ребенок, сбежавший от мадемуазель Мюллер, нянька, сделавшая рожки, люди, отворачивающиеся от нее на улицах – все они были расставлены на ее пути для сопротивления ее воли, для «ловли козы», как вы, американцы, говорите. Послушайте: они потребовали от нее только две тысячи долларов. Почему? Поскольку думали, что большего от нее не добиться. Конечно же, вся эта система не могла быть организована для приобретения такой суммы. Нет, люди не берут оружие на слона, чтобы охотиться на бабочек. Бедная девушка – всего лишь одна из многих жертв этих жуликов. Стогер – одна из приманок для глупых женщин… – Он сделал паузу; его губы раздвинулись в улыбке, его глазки светились восторгом.

– Ладно, я согласен, – ответил я. – Но почему…

– Внимание, друг мой! – сказал он некстати. – Вы бывали в Индии?

– Нет.

– Очень хорошо. Я расскажу вам кое-что. Уроженцам этой земли докучают тигры, правда?

– Ну, я слышал об этом.

– Parfaitement. Когда белый человек приезжает, чтобы избавить сообщество от полосатого дьявола джунглей, что он делает?

– Что?

– Конечно же, он забирается на подходящее дерево и ждет, а внизу привязывает несчастную козу!

– К чему…

– Очень хорошо, друг мой. Мы с вами – охотники. Неудачливая мадемуазель Мюллер…

– Боже правый! – воскликнул я, поняв смысл его схемы. – Вы же не предполагаете…

– Конечно же, да, – кивнул он с апломбом, – она – коза, соблазняющая тигров в пределах досягаемости моей пули. – Он улыбнулся, даже прищелкнул острыми зубками.

– Ну, друг мой, пойдемте спать, – предложил он, когда мы уже стояли перед моим домом. – Нам нужно хорошо выспаться! Ибо завтра, parbleu, я уверен, нам предстоит как следует заняться спортом, прежде чем мы сдерем кожу с этих двуногих тигров!

3

На следующий день около четырех часов мы с фрейлейн Мюллер звонили в двери большого дома на Текумсе-стрит. Карлик-негр, уродливые черты которого были обезображены еще менее привлекательными отметинами оспы, отворил дверь орехового дерева с заляпанным стеклом.

– У вас назначена встреча с Сивиллой?[241] – спросил он высокомерно, сопроводив нас в застеленный ковром холл и остановившись перед дверным проемом.

– О-ля-ля, – пробормотал де Гранден с любопытством, – она что – дантист или врач, чтобы с ней заранее договариваться о приеме? Нам не назначено, друг мой. Однако сообщите ей о нашем визите, и без излишней задержки.

Слуга-карлик мигнул в изумлении. Посетители мадам Лейлы обычно вели себя скромно; своевольное поведение маленького француза было для него непривычно ново.

– Возможно, Провидица согласится принять вас даже без предварительной договоренности, – ответил он, немного смягчившись и подавая де Грандену карандаш и блокнот. – Будьте любезны написать здесь ваше имя, – попросил он, и француз подчинился. – Оторвите листок и положите в карман. Сивилле нет необходимости видеть это, чтобы узнать ваше имя. Мы просим это сделать для гарантии добрых намерений. Ждите меня здесь, я узнаю, смогут ли вас принять.

Прождали мы недолго: слуга вернулся прежде, чем занавески, за которыми он исчез, прекратили шевелиться, и официально поклонился.

– Сивилла ждет вас, доктор де Гранден, – объявил он, придерживая драпировку.

Меня поразило, что к моему компаньону обратились по имени, хотя, как я видел, он убрал листок со своим именем в карман жакета.

– Лейла-Провидица все видит и все знает, – сообщил мне черный карлик, словно прочитал мои мысли. – От нее нет никаких тайн. Сюда, пожалуйста.

Комната, в которую мы вошли, была задрапирована невыносимо черным и освещена только лампой с тремя горелками, свисающей с потолка на бронзовой цепи. Немного вдали от центра комнаты сидела молодая женщина, облаченная в свободные длинные одежды и головной убор, напоминающий монашескую накидку траурного оттенка. На вид ей можно было дать лет двадцать пять – двадцать шесть, хотя она, вопреки женскому обычаю, стремилась выглядеть старше. Ее длинные, непомерно тонкие руки, как и шея, и ноги, были обнажены; контраст бледной кожи с черными драпировками казался жутким. Широкий черный кожаный пояс с гранатовым зажимом, то и дело вспыхивающим в полутьме, стягивал ее талию. В одной руке она держала трехфутовую палочку слоновой кости. Сидела она на трехногом табурете, напоминающем греческую треногу. От медного кадила, стоящего перед ней на полу, исходили резкие ароматы; темно-серый огонь ладана то вспыхивал, то потухал, словно раздуваемый невидимыми мехами.

– Что ищешь здесь, человече? – вопросила она замогильным голосом, вперив глубоко посаженные глаза в де Грандена.

Маленький француз поклонился с континентальной любезностью.

– Мадам, мы узнали о тяжелом материальном положении этой неудачливой молодой особы, – пояснил он, – и решили помочь ей. Требуется сумма в две тысячи долларов, чтобы спасти ее от боли и унижения – и эта та сумма, которую мы готовы предоставить, если, разумеется, вы можете дать нам необходимые гарантии…

– Деньги погибнут вместе с вами! – неистово возопила Провидица, привстав с треноги. Потом добавила, будто смягчившись: – Постойте, я имею лишь власть над духами, но я могу направить вас к тому, власть коего бесконечна. Женщина! – она уставилась пылающими глазами в испуганные голубые глаза австрийской девушки. – Если ты хочешь быть освобожденной от демона, завладевшего тобой, будь здесь в семь часов вечера. Приходи одна и приноси деньги. Возможно, Мартулус Могучий согласится изгнать его через заместителя. Я ничего не обещаю, но что смогу, сделаю. Придешь?

– Ach, ja, ja! – истерично зарыдала фрейлейн Мюллер, хватаясь за черные одеяния Сивиллы. Та встала со своего табурета и величественно проследовала из комнаты, оставив нас в изумлении.

– Mort d’une sèche! – хихикал де Гранден, когда мы вернулись домой и сидели за столом. – Зрелище, устроенное мадам Лейлой, достойно Одеона![242] Смотрите, как уже в парадных дверях суеверие гостей подвергается испытанию чтения имени! Parbleu, это забавно!

– Это показалось мне таинственным, – признался я. – Вы знаете, как это было сделано?

– Tiens, друг мой, вы как маленький мальчик, очарованный обманом пожирателя огня, – отвечал он с усмешкой. – Конечно же, это самая простая из уловок. На верхнем листке я написал свое имя, оно отпечаталось на следующем, покрытом тонким слоем воска. Когда слуга отнес блокнот внутрь дома, они посыпали его сажей, сдули и прочитали мое имя. Все очень просто.

– Хорошо! А что заставляло жаровню пылать, словно под мехами? – спросил я.

– Достаточно, – прервал он меня. – У нас есть более важные дела, чем объяснять дешевые чудеса дешевой гадалки, друг мой. Пойдите прогуляйтесь, разложите пасьянс или поспите. Мне многое надо успеть до семи часов. И ждите меня в автомобиле на углу Текумсе- и Ирвинг-стрит ровно в шесть пятьдесят, пожалуйста. А я отправляюсь по важным делам.

Он зажег сигарету, взял шляпу и тросточку и отправился к угловой аптеке, напевая сентиментальную мелодию:

Le souvenir, présent céleste,

Ombre des biens que l’on n’a plus,

Est encore un plaisir qui reste,

Après tons ceux qu’on a perdus[243].

4

Из удобного прохода между домами мы с де Гранденом наблюдали за дверью дома Лейлы. Часы на здании муниципалитета пробили семь. В замешательстве, граничащем со страхом, фрейлейн Мюллер поднялась по ступенькам особняка и робко позвонила в дверь. Как только черный карлик впустил ее, де Гранден перебежал через улицу к черному лимузину, припаркованному у дома Лейлы. Мгновение он возился с бензобаком автомобиля, затем поспешил обратно и приковал свой взгляд к двери, за которой исчезла фрейлейн Мюллер.

Нас не заставили ждать. Почти сразу, как француз возвратился в засаду, большая дверь распахнулась, и показалась Лейла с маленькой австрийской девушкой. Они спустились по лестнице и сели в автомобиль. Раздалось гудение, рокотание и злобный свист мотора, и автомобиль умчался по улице с удивительной скоростью.

– Быстрей, друг мой Троубридж, к автомобилю! – Де Гранден схватил меня за руку и потащил на улицу. – Поспешим! Нам надо за ними!

Я посмотрел вслед отъехавшему автомобилю и покачал головой.

– Нет шансов, – заявил я. – Они едут более тридцати миль в час и еще наберут скорость. Мы не сможем следить за ними на моем маленьком драндулете.

– Друг мой, – отвечал француз, запихивая меня в автомобиль. – Жюль де Гранден не дурак. Думаете, он весь день проспал? Regardez-vous!

Драматическим жестом он показал на шоссе перед нами. Я мигнул с удивлением и усмехнулся, оценив его стратегию. За уехавшей машиной по дороге тянулся ряд ярких точек. Теперь я понял, что де Гранден сделал с этим автомобилем в ожидании выхода Лейлы. Он прикрепил к бензобаку баночку с яркой краской с маленьким отверстием, из которого на шоссе разбрызгивалась краска каждые тридцать или сорок футов.

Преследование продолжалось через город, по проселочным дорогам, по холму и виадукам, мимо болот, лесов и несжатых полей. Прибор зафиксировал сорок пять, шестьдесят, шестьдесят пять миль, прежде чем преследуемый автомобиль резко свернул с шоссе на частную дорогу и въехал в высокие кованые ворота.

– Eh bien, – сказал де Гранден, – мы, конечно, приехали, но где это мы?

Мы припарковались позади небольшой сосновой рощи и отправились на разведку. За решеткой высоких железных ворот, преградивших нам путь, мы увидели аллею вечнозеленых деревьев, перешептывающихся как на кладбище, за которыми просвечивались покрытые плющом стены и белые колонны большого строения колониального типа.

Де Гранден потряс ручку ворот, подтверждающую нашу уверенность в их надежности.

– Было бы мудро не проверять эту решетку, друг мой Троубридж, – решил он, осмотрев ворота. – Видимость больно хороша, и мне не хочется быть мишенью для пуль. Посмотрим, какие возможности предоставят нам стены.

Мы отошли от входа и отправились по мягкой траве вдоль стены, подыскивая удобное место для карабканья.

– Почему бы не здесь? – предложил француз, остановившись у места, где плющ был наиболее толстым. – Я пойду первым, а вы постойте на страже.

Он засучил рукава жакета, оттолкнулся и начал взбираться по лозе и кирпичным выступам.

– Быстрей, друг мой Троубридж, поднимайтесь, – обернулся он ко мне сверху. – Мы под наблюдением!

С пистолетом в руке он настороженно присел, когда раздались легкие, едва слышные шаги кого-то, продвигающегося по ковру из опавших листьев.

– Dieu de Dieu! – тихо хихикнул он, когда из чащи появился незнакомец. – Киска!

Большой черно-белый кот, возвращающийся с охоты или с ночных любовных игр, шагнул из подлеска. Его хвост гордо махал в воздухе, а любознательные зеленые глаза смотрели по сторонам. Создание остановилось у стены, собралось и прыгнуло наверх с кошачьей грацией, уцепилось за плющ и изящно поднялось на вершину стены, замерло, прежде чем прыгнуть во двор.

Де Гранден вышел из своего укрытия и собрался последовать за кошаком, но отшатнулся с криком ужаса: кот испустил истошный мучительный вопль, его шерсть встала дыбом, и он упал к нашим ногам, дрожа и подергиваясь.

– Sacré sang d’un païen! – пробормотал француз, подползая вперед и обследуя неподвижного кошака в свете электрического фонарика. Тот был мертв без всяких следов ран. – Гм, par la barbe d’un petit bonhomme! – вымолвил он, протягивая руку, чтобы погладить ощетинившуюся шерстку мертвого животного. Под пальцами француза раздалось потрескивание и показались крошечные искорки.

– О? Как интересно! Видимо, вот так! – воскликнул он, поднялся и поспешил туда, где был спрятан наш автомобиль, порылся под сиденьем и вытащил резиновые непромокаемые шторки. – Mordieu, друг мой, – заявил он с одной из своих волшебных усмешек, кинув шторки на заросли, – полагаю, наконец-то эти шторки хоть для чего-то пригодятся!

Снова поднявшись на стену, придерживаясь одной рукой за плющ, он бросил прорезиненную ткань на верхушку стены и стал медленно подтягиваться, стараясь не прикасаться ни к чему, не прикрытому автомобильными шторками.

– Поднимайтесь сюда, друг мой Троубридж! – он протянул мне руку и помог подняться. – Но осторожнее, ради Бога, ориентируйтесь только на шторки! – скомандовал он и посветил вокруг фонариком.

По стене сверху тянулись четыре оголенных электрических провода, скрепленных через каждые двадцать футов маленькими фарфоровыми изоляторами. Если бы мы не были предупреждены смертью кота, если бы де Гранден не подумал об установке резиновых шторок, мы могли бы быть убиты током – как мы поняли, никто не смог бы избежать контакта с ним, перебираясь через стену.

Под покровом больших деревьев мы прокрались через широкую лужайку и беспрепятственно добрались до дома. Нигде не было признаков жизни – все окна были затемнены и защищены от ночного ветра, шуршащего кронами вечнозеленых растений. Пейзаж затаился в кладбищенской тишине. У боковой двери мы обнаружили большой черный автомобиль, доставивший Лейлу и фрейлейн Мюллер.

Быстро действуя, де Гранден открепил кривые проволочки, которыми к бензобаку была прикреплена банка с люминесцентной краской, и отбросил в клумбу. Затем насмешливо оглядел большую машину и ухмыльнулся, словно мальчишка, задумавший проказу. «Почему бы нет, pour l’amour de Dieu?» – хихикнул он, вытянул нож из ножен и сделал по четыре-пять надрезов на каждой шине.

– Nom d’un canard, они будут ругаться еще сильнее, обнаружив то, что я сделал, – уверил он меня, когда мы продолжили продвигаться вокруг дома.

Арендаторы дома, должно быть, слепо верили в свою наэлектризованную стену и потому совсем не позаботились защитить вход от злоумышленника, преодолевшего невидимых часовых. Открытое окно приглашало нас к дальнейшему исследованию. Мгновение спустя мы проникли внутрь и, освещая путь карманным фонариком де Грандена, спустились в широкий центральный зал.

– А теперь, друг мой, – прошептал де Гранден, – меня очень интересует, куда ведет этот… ш-ш-ш! – он внезапно остановился, услышав быстрые, нервные шаги в дальнем конце зала.

Времени для разведки не было, так как луч нашего фонарика выдал бы нас. Примерно через четыре шага мы достигли дверного проема. Де Гранден отключил свет, развернулся, схватил меня за руку и быстро притянул к себе. По счастью, замок был открыт, и ручка беззвучно повернулась в его руке. Вытащив револьвер и сделав глубокий вздох, он жестом приказал мне молчать, отворил дверь и мягко ступил в комнату.

5

Черная и непроницаемая, словно занавес из соболиного бархата, темнота накрыла нас, едва мы пересекли порог. Отважимся ли мы включить фонарик? Кто-то скрывается во мраке, готовый напасть на нас? Мы остановились, тихо обсуждая наше положение, но тут…

– Доктор… доктор Мартулус… – донесся слабый женский голос с дальнего конца комнаты. – Я подпишу бумаги. Я пройду испытание, только, ради Бога, освободите меня! Пусть он не приходит снова! О… о-о-о-о! Я сойду с ума, если он вернется! Поверьте, я согласна!

– О, что такое? – резко произнес де Гранден, делая шаг и включая фонарик. – Cordieu… pardonnez-moi, madame! – Он резко отключил свет, но мы успели в его луче разглядеть то, что вызвало у нас приступ удушья. На полу, сотрясаясь от рыданий, сидела истощенная, почти нагая женщина в очень грязной тонкой сорочке и худых шлепанцах, прикованная к стене тяжелой цепью с металлическим ошейником. Она был немолода и, видимо, никогда не была красива, но ее голос был низкий и звучный, а произношение выдавало образованного человека.

– Прошу прощения, мадам, – повторил де Гранден, сделав еще шаг к несчастной пленнице. – Мы не знали, что вы здесь. Мы…

– Кто – вы?

– О?

– Вы – не доктор Мартулус? О, если так, пожалуйста, вытащите меня из этого ужасного места! Они приковали меня цепью к стене как бешеную собаку, и…

– Простите, мадам, – прервал ее де Гранден, – но кто вы?

– Эмилия Митинджер.

– Зубы дьявола! Та самая мадемуазель Митинджер, исчезнувшая из дома месяц назад и…

– Да, это я. Женщина, зовущаяся Лейлой Пророчицей, привела меня однажды вечером сюда, я не знаю, когда это было. Она сказала, что я одержима дьяволом, и доктор Мартулус сможет вылечить меня. Я ужасно страдала от ревматизма, и доктора были не в состоянии мне помочь – а она сказала: это злой дух изводит меня. Когда я прибыла сюда, они поведали мне, что сам Мефистофель овладел мною, и потому я должна буду подвергнуться ужасному испытанию огнем, чтобы избавиться от него. Я могла нанять замену, но они хотели десять тысяч долларов, и я отказалась заплатить. Я сказала, что готова пройти испытание сама, но они вынуждали меня подписать документ, освобождающий их от всякой юридической ответственности за возможные увечья. Когда они принесли бумагу, то не позволили мне прочесть ее, даже частично, так что…

– Ах, ха… – пробормотал де Гранден в мою сторону, – вы уже начали вдыхать запах тухлой рыбы в этом деле, друг мой Троубридж?

– Но они не разрешили мне уйти, – продолжала женщина поспешно, не обращая внимания на его комментарий. – Они сказали, что я одержима дьяволом и опасна для окружающих. Они сняли с меня одежду и приковали цепью в этом ужасном месте. С той ночи я никого не видела, кроме доктора Мартулуса: он приходит раз в день покормить меня и спросить, не надумала ли я подписать документ. И кроме…

– Кого еще, мадемуазель, пожалуйста? – раздраженно торопил ее де Гранден.

– И Дьявола!

– Queue d’un sacré singe! Кого? – потребовал он.

– Дьявола, говорю вам. Я никогда раньше не верила в существование Дьявола, но теперь верю. Каждую ночь он приходит мучить меня. Я вижу, как его ужасное лицо сверкает в темноте, чувствую ужасное прикосновение его когтя ко мне – он горит, как раскаленный добела утюг. О, я сойду с ума, если уже не сошла! – Она едва не задохнулась, но тут, казалось, ей пришла внезапная мысль. – Вы сказали, знаете, когда я пропала? Я никому не говорила, что иду к Лейле тем вечером, я стыдилась своих консультаций с гадалкой. Но вы сказали, что меня ищут? Полиция знает обо мне? Вы из штаба, да? О, пожалуйста, спасите меня! Я богата, я заплачу столько, сколько вы попросите…

– Минутку, мадемуазель, я хочу подумать, – де Гранден прервал ее бурную речь. Он оставался погруженным в свои мысли, потом тихо пробормотал, словно размышляя вслух. – Parbleu, теперь я все вижу! Как обычно, Жюль де Гранден оказался прав. Это огромный преступный сговор, своего рода «Мефистофель и Компания, Limited». Да, pardieu, limited[244] только способностью злодеев изобрести дьявольские уловки для обмана беззащитных женщин. Mordieu, это чудовищно, позорно, этого не должно быть! Я стану…

Он резко выключил голос, словно настроенное радио, по сигналу острого щелчка, исходящего от дверей. Освещенное лицо появилось в темноте. По мере его приближения мы смогли разобрать длинные тонкие злобные черты, острую бородку, усы, резко поднятые брови и козлиные рожки на лбу. Только это – никакого тела, никакой шеи – бесноватое лицо, плывущее сквозь темноту, отвратительные огненные глаза, мерцающие дьявольским весельем, приближались к рыдающей женщине, сжавшейся в углу.

– А-а-а-а! – завопила испуганная старая дева перед приближающейся сатанинской усмешкой пламенеющего лица.

«Уфпс!» – короткий неожиданный звук ответил на ее крик, и огненное лицо, подобно падающей ракете, упало в темноту пола.

– Лицезрейте пособника Сатаны, mon ami, – торжественно возгласил де Гранден, освещая фонариком безжизненную фигуру у наших ног.

Высокий широкоплечий мужчина с лицом сценического дьявола лежал на полу, освещенный нашим фонариком. Глубокая кровоточащая рана на его теле от револьвера де Грандена говорила о том, что француз в темноте выбрал свою цель безошибочно.

– Eh bien, друг мой, мы, кажется, встретились снова, – заметил де Гранден, снимая грим с его лица и рассматривая его в электрическом освещении. Я удивился было сначала, но потом вспомнил. Это был тот самый человек, кто хотел забрать от нас фрейлейн Мюллер в парке.

Как только фонарик выключился, борода и усы ложного дьявола задымились. Я сразу понял, что предположение де Грандена было правильным. Фосфор, или подобная ему краска, использовались для того, чтобы лица мужчин светились будто в огне – и для того, чтобы напугать австрийскую девушку, и для того, чтобы замучить мисс Митинджер.

Дальнейшие объяснения также лежали у наших ног: в руке безжизненного тела мы обнаружили странный инструмент. Быстрое исследование показало, что это был как бы фонарик, оснащенный металлической пластиной на конце, где было припаяно изображение дьявола на перевернутом распятии. Когда де Гранден нажал выключатель, мы увидели, что изображение запылало. Таким образом, оно могло заклеймить плоть любого, с кем бы ни соприкоснулось. Тайна меток фрейлейн Мюллер разрешилась. И это, к тому же, объясняло «ужасный коготь сатаны, горевший, словно раскаленный добела утюг», как сказала мисс Митинджер.

– Bête… cochon! – пробормотал де Гранден, отнюдь не нежно переворачивая ногой человека на полу. – Давайте посмотрим, что еще мы можем найти на этом манекене.

Быстрая экспертиза карманов обнаружила короткий обоюдоострый нож, удобный блэк-джек и связку маленьких ключей. Один из них соответствовал замку ошейника мисс Митинджер, и де Гранден не преминул воспользоваться им для освобождения ее от пут.

– Пойдемте, – сказал он, складывая добро из карманов поверженного врага в свои собственные. – Пока что удача была с нами. Но тот, кто слишком уповает на небеса, накличет несчастье на свою голову.

Потихоньку мы перешли из темной комнаты в смутно освещенный зал.

6

– Осторожнее, друг мой Троубридж, – предупредил меня де Гранден, когда мы начали наше путешествие, – за такой свободой передвижения может скрываться ловушка, а?

В пятнадцати футах от нас внезапно отворилась дверь, и угрожающая высокая фигура человека с черной бородой выступила перед нами. Он был одет в пламенеющие одежды, на которых было отпечатано дьявольское число. Рожки в виде своеобразной диадемы увенчивали его лоб над злой глумящейся физиономией.

Мисс Митинджер в ужасе прокричала: «Доктор Мартулус!.. О, мы пропали! Он никогда не позволит нам выйти отсюда!»

Де Гранден встретил его гримасой, которая была больше чем усмешка.

– Мы забираем эту леди из вашего проклятого, отвратительного дома, monsieur le Diable, – заявил он грубо. – Будьте добры, станьте в сторону, или…

– Nelzyá! – тот поднял маленький маузер из-под складок своей красной одежды.

– Ха! Невозможно, так вы думаете? – саркастически вопросил француз, и нажал на спуск своего тяжелого револьвера, выстрелив от бедра.

Свою ошибку он обнаружил слишком поздно. Раздался звук разбитого стекла, и видение человека в красном на наших глазах рассосалось, как на экране кинематографа при перегреве проектора. Огромное зеркало было перед нами в зале, а человек впереди оказался в действительности за нашими спинами. Де Гранден переговаривался с отражением и – ирония над иронией! – стрелял в зеркало, разбив его на тысячу осколков, но нисколько не ранив противника.

Словно эхо выстрела де Грандена прозвучал другой выстрел. Жюль де Гранден схватился левой рукой за правое плечо и рухнул на полированный пол как куль с зерном. Еще две фигуры присоединились к человеку в красных одеждах. Один из них зашелся от смеха:

– Он есть упасть на дер леди из дер дома? Сейчас мы есть переворачивать его на спина, и она увидеть его или нет? Нет?

– Нет! Nom d’un porc! Нет! – отозвался эхом де Гранден, переворачиваясь и приподнимаясь на локоть. Хохочущий немец тут же пьяно дернулся и грохнулся лицом об пол. Его компаньон в красных одеждах упал на него через долю секунды, закрыв темно-кровавыми драпировками – пистолет де Грандена проревел во второй раз. Третий мужчина встревоженно взвизгнул и прыгнул в открытую дверь, но на половине прыжка споткнулся и заскользил носом по полу – пуля мягко пронзила его хребет двумя дюймами ниже воротника.

– Займитесь мадемуазель Митинджер, друг мой Троубридж! – де Гранден с пистолетом в руке бросился к дверному проему, где лежали его бывшие антагонисты. – Выводите ее, я присоединюсь к вам скоро!

– Куда же вы? – вскричал я. Мысль оказаться без него в этом странном доме пугала меня.

– Вперед, cornes et peau du diable! Быстрей вперед! – крикнул он в ответ. – Я бегу искать мадемуазель Мюллер и кое-какой сувенир!

7

Большая парадная дверь была наглухо закрыта. Я развернулся направо и пересек комнату в направлении окна, где мы влезали, затем приподнял раму на несколько дюймов.

– Сюда, пожалуйста, – сказал я мисс Митинджер, – это всего в нескольких футах от земли.

Она вскарабкалась на подоконник и мягко приземлилась на землю. Оглядевшись в поисках моего друга, я последовал за ней.

– Быстрей, друг мой Троубридж, – скомандовал де Гранден резким шепотом, когда мои ноги коснулись земли. – Сюда! Они приближаются!

Его призыв был не лишним. Только он схватил меня за руку и оттащил в темноту высокого кедра, как шестеро вооруженных мужчин со злобными лицами выскочили из-за угла дома.

– Sa-ha! – де Гранден поднял свой пистолет и выстрелил. Передний из наших преследователей сделал пируэт, словно артист балета, покачнулся и неуклюже свалился на землю. Мужчина следом за ним споткнулся и упал с гортанным проклятием.

Де Гранден нажал курок снова, но он лишь щелкнул. Барабан был пуст, а пятеро вооруженных людей были от нас меньше чем в двадцати футах.

Развернувшись, француз со страшной силой швырнул оружие в лицо ближайшему бандиту, который согнулся в крови, бьющей изо рта и носа.

– Сюда, друг мой! – он снова схватил меня за локоть, другой рукой потянул за руку мисс Митинджер. Мы помчались через стриженую лужайку прямо к узкому пляжу, где воды залива Барнегат мягко накатывались на песок.

– Где фрейлейн Мюллер? – выдохнул я, поспешая за ним.

– Вон там! – ответил он. И в это время темная фигура отделилась от тени высокого дерева и присоединилась к нам.

Крики и выстрелы эхом отзывались позади нас, но небольшое преимущество, данное нам после броска оружия де Гранденом, позволяло нам лидировать и приблизиться к воде под тенью деревьев.

– Туда нельзя, – сказала нам мисс Митинджер, когда легкие волны окатили наши ноги, и мы направились к югу, обходя край стен, окружающих территорию до самого берега. – Туда нельзя. Пляж – это плывуны. Я слышала, как они говорили об этом в тот вечер, что я сюда приехала. Одна из коров забрела в поисках водорослей и была затянута прежде, чем попытались ее спасти.

– Ха, друг мой! – ответил де Гранден сквозь сжатые зубы, поскольку напряжение начало сказываться и на нем. – Лучше погибнуть в плывунах, чем стать жертвами тех убийц.

Мы бежали вдоль кромки воды, направляясь к пляжу за стеной – и хор торжествующих голосов следовал за нами. Наши преследователи следили за нами и предвкушали нашу скорую погибель.

– Parbleu, разве это погоня! – де Гранден весело рассмеялся, внезапно сел на песок и стал разуваться.

– Всё еще не закончилось, – напомнил я ему. – Они вскоре будут здесь. И как мы будем шлепать дальше?

– Следите за мной, друг мой, – ответил он, сняв свои бледно-лиловые носки, взяв в руки обувь и начиная бег по пескам. – И следуйте за мной.

И он двинулся по пляжу, делая большие шаги и покачиваясь, словно канадский путешественник, несущийся по зимнему снегу на своих снегоступах.

– Жюль де Гранден бывал во многих местах, – бросил он мне через плечо, – и одно из них было побережье Японии, где плывуны жирные, как карманники на ярмарке. Там от местных рыбаков я научился способу продвигаться по плывунам. Они похожи на простой песок, пока не обхватят свою жертву – но всегда холоднее, и, зная об этом, можно почувствовать их босыми ногами. Осторожней, друзья мои, направо!

Изящно, как танцор, пересекающий сцену, оставляя фут позади другого, он, наконец, достиг края воды и почувствовал твердую землю кончиками пальцев.

– Très bon, продолжайте, плывуны здесь закончились, – объявил он, уверенно ступая вперед. После его осторожной разведки мы уверенно продвинулись на сто ярдов, но тут услышали позади себя крики и оглянулись. Приведенные в бешенство нашим спасением и предполагая, что раз уж мы не погибли, то пляж безопасен и для них, четверо из наших врагов помчались за нами, сверкая оружием под звездным светом.

– Быстрее, де Гранден! – вскричал я. – Они будут здесь через миг!

– Будут здесь, вот как? – хладнокровно отозвался он, усаживаясь на мягкий песок и неторопливо начиная обуваться. – Когда они настигнут нас, друг мой, я буду готов их встретить, уверяю вас.

– Но, – протестовал я, – но… Господи, мой Боже! Они уже приближаются!

– Да, – отвечал он, зажигая сигарету, – если вы потрудитесь обернуться, тогда скажите: «они уже здесь».

Обернувшись, я увидел бегущих четверых наших преследователей, выстроившихся в ряд как солдаты, готовые к бою. Внезапно левый мужчина неловко споткнулся, словно спускался по лестнице и не знал о еще одной ступеньке. Он замешкался, поднял вторую ногу, словно нащупывая опору, и ухватился за партнера. Второй покачнулся как пьяный под тяжестью компаньона – и все четверо совершили неуклюжий гротескный танец, раскачиваясь из стороны в сторону, вперед и назад, взмахивая руками, будто хватаясь за невидимые веревки, свисающие над ними. Странно, но они уменьшались в росте, становясь все короче и короче, словно надувные манекены, с которых сдувают воздух. Они таяли как жир, брошенный на горячую сковородку.

Я содрогнулся. Даже несмотря на то, что они были бессовестными слугами бессовестного хозяина, ворами и мучителями беззащитных женщин, я не мог подавить приступ тошноты, когда последняя из четырех голов потонула, словно горлышко бутылки, брошенной в воду. Фонтан песчаных брызг поднялся над пляжем от рук, взметнувшихся в пароксизме ужаса и отчаяния. Потом все стихло. Неяркие звезды безмятежно подмигивали гладким пескам мирного пляжа и шепчущей воде.

– Tiens, друзья мои, – де Гранден отшвырнул сигарету и поднялся, – это, кажется всё. Пойдемте же.

– Де Гранден, я понимаю ваше желание спасти фрейлейн Мюллер, – заметил я, когда мы начали путь обратно. Две женщины уютно устроились на заднем сиденье моего автомобиля. – Но вы говорили еще о каком-то сувенире?

Белые зубки маленького француза заблестели в улыбке из-под навощенных усиков.

– Друг мой Троубридж, – доверительно произнес он, – я посетил много интересных мест в вашей стране, но никогда не селился в тюрьме. И я не жажду этого. Думаете, я рискнул своими большими деньгами, когда препоручал мадемуазель Мюллер заботам этих злодеев? Нет! Я обеспечил две тысячи в поддельных банкнотах и пообещал вернуть их в полицейский архив, как только дело завершится. Это и был тот сувенир, за которым я отправился, оставив вас в зале.

– А фрейлейн Мюллер – они освободили ее? – спросил я.

Он подавил зевок.

– Не совсем так. Я обнаружил ее привязанной к стулу, и леди, именуемая Лейлой, стояла на ее страже с чудовищным ножом. Друг мой, мне не очень нравится бороться с женщиной, но леди, которые не хотят быть покалеченными, не должны метать ножи в Жюля де Грандена. Боюсь, я вынужден был поступить не совсем как джентльмен, когда освобождал мадемуазель Мюллер и привязывал Лейлу к стулу на ее место. Eh bien, я связал ее не так крепко, в силу необходимости – чтобы задержать на месте, пока не прибудет полиция.

– И?..

– Пожалуйста, побольше скорости и поменьше разговоров, друг мой, – прервал он меня. – Ваш дом далеко, а выпить вдали от вашего замечательного подвала нечего. Ну, жмите же на газ, как вы, американцы, говорите.

Ожерелье из семи камней

1. Гробы из Александрии

– Привет, доктор Троубридж! – обратился ко мне веселый голос, как раз когда я поворачивал за угол, спеша на срочные вызовы. – Я искал вас целых два месяца, но никак не мог обнаружить. Здорово, что встретил вас сейчас: я рассчитываю показать кое-что сегодня вечером, и, возможно, вы зайдете в мое славное местечко!

– О, как поживаете? – отвечал я в некотором смущении улыбающемуся и совершенно неизвестному мне молодому человеку, сидевшему в потертом небольшом красном «родстере» на обочине. – Боюсь, вы имеете преимущество передо мной, ибо я…

– О, да, конечно, – сказал он с заразительной улыбкой. – Я – Эллсворт Беннетт, знакомый вам. Вы раньше часто приходили в наш дом, когда отец был жив, и…

– Вот уж, Эллсворт, мальчик мой, я никогда не узнал бы вас. Вы так выросли…

– Совершенно верно, – согласился он. – Это обыкновение, к которому все мы склонны в молодости. Ну, а что вы скажете о визите в мою маленькую нору сегодня вечером? Я обосновался на весь сезон в старом Ван-Драб-коттедже и, действительно, имею кое-что достойное внимания.

– Ну, – помедлил я, – буду рад видеть вас у себя на обеде, но я так связан вечерними обязательствами, что, боюсь, буду не в состоянии принять ваше приглашение.

– Вздор! – снова начал он. – Попытайтесь приехать, а? Вы знаете, с тех пор как я получил мою степень, я связан с Музеем Этнологии, и этой весной, путешествуя по Египту, наткнулся на след кое-какого действительно великого открытия. Полагаю, что смогу показать вам нечто совершенно новое, если вы уделите мне внимание вечером или завтра. Кажется, я вспоминаю, как вы с отцом не заботились о времени, говоря о Рамзесе, Птолемее и остальных этих древних джентльменах, когда я был еще слишком маленьким, чтобы знать об этом хоть что-то.

Я оценивающе оглядывал юношу. Он был сыном своего отца, никакой ошибки здесь не было. Эти честные улыбающиеся голубые глаза под рыжеватыми бровями, широкий подвижный рот и квадратная расселина подбородка с намеком на небольшую впадину, даже пятна красновато-коричневых веснушек через мост его орлиного носа напоминали мне о моем старом дорогом однокласснике, дом которого был моим вторым домом до тех пор, пока пандемия инфлюэнцы не унесла его.

– Я приеду, – решил я, пожимая руку парня. – Вы можете ждать меня где-то после восьми этим вечером – знаете ли, рабочие часы должны соблюдаться. Если вы не будете возражать, я прихвачу с собой доктора де Грандена из Парижа, он остановился у меня.

– Уж не Жюля ли де Грандена? – спросил он недоверчиво.

– Да. Вы знаете его?

– Нет, но хотел бы! Жюль де Гранден! Право, доктор Троубридж, я и не предполагал, что вы странствуете в такой утонченной компании!

– Я бы затруднился назвать его утонченным, – ответил я, улыбаясь его энтузиазму.

– О Боже! – Он вскинул руки в ложном отчаянии. – Люди, у которых есть счастье, не ценят его. Да ведь де Гранден – один из передовых этнологов века, его исследования в эволюции и антропометрии стали классикой. Я скажу, что вы приведете его! Я буду высовываться из окна в ожидании вас сегодня вечером! Пока!

Предупреждающе прогудев в рожок два раза, он умчался на своем ветхом авто вниз по улице с такой скоростью, что должен был непременно попасться первому встреченному полицейскому.

Ван-Драб-коттедж, где у юного Беннетта была своя «нора», являлся пережитком тех дней, когда шведы и датчане боролись за господство над страной между Делавэром и Гудзоном. Подобно всем зданиям того времени, это было почти сказочное строение из камня с нависающими краями крыши, заросшей лишайником. Первый этаж был полностью занят комбинацией большой гостиной с кухней, выложенной кирпичом, и стенами, облицованными досками; с маленькими складскими помещениями в обоих концах. Условия проживания Беннетта были так же типичны для него, как фотография. Книжные полки тянулись вдоль стен и вмещали невероятное количество томов: Les Premières Civilisationsand де Моргана и Ostafrikanische Studien Мунцингера соседствовали бок о бок с весьма потрепанной копией «Подражания Христу» Фомы Кемпийского. Когда-то прекрасный, но теперь ужасно потертый сарукский ковер покрывал основную часть кирпичного пола; мебель представляла собой смесь секонд-хенда из красного дерева с дешевым новоделом из сосны. В середине комнаты, как будто на выставке, стояли два длинных накрытых объекта, напоминающие пару саркофагов; они были подняты на грубые козлы приблизительно на три фута от пола. Две керосиновые лабораторные лампы, используемые в конце девяностых, освещали центр комнаты почти театральным зеленоватым ярким светом, оставляя по контрасту тени в углах.

– Добро пожаловать в пещеру скромного студента, джентльмены, – приветствовал Беннетт, когда мы вступили через широкий и низкий дверной проем. – Сегодня роковой час: либо я открою что-то, о чем будут говорить в течение следующих десяти лет, либо получу бесплатный билет в психушку.

С внезапной серьезностью он оборотился к де Грандену и добавил:

– Я нахожусь в специальном музейном отпуске, чтобы подтвердить теорию, преследовавшую меня в течение прошлого года или около того. Если я окажусь правым, это будет существенный вклад в науку. Здесь, – он махнул рукой на покрытые объекты на эстакадах, – мои доказательства. Начнем?

– Гм, – Жюль де Гранден ущипнул свои светлые усики, внимательно оценивая нашего хозяина прямым взглядом, – что вы хотите доказать этим, mon brave?

– Просто то, – откровенные мальчишеские глаза Беннетта потеряли что-то вроде их юмористического блеска и приняли серьезное восторженное выражение фанатика, – что не все следы греческой цивилизации были стерты, когда мусульмане покорили и сожгли Александрию.

– Вот как? И вы докажете это с помощью… – брови де Грандена недоверчиво приподнялись, и глазами он указал на покрытые вещи.

– С помощью них, – продолжил Беннетт. – Этой весной, будучи в Африке, я сошелся с подлым старым арабом, обладающим именем Абд-эль-Беркр, и, после применения разумного бакшиша, тот согласился раздобыть пару древних греческих гробов, которые он нашел на старом родном кладбище в пустыне. Старик-злодей знал достаточно и был способен различить христианские гробы и египетские саркофаги – во всяком случае, ни одного из последних не осталось по соседству с Александрией. И он был слишком правоверным мусульманином, чтобы нарушить могилы своих единоверцев, даже если они использовали бы хорошие гробы для похорон, которых не имели.

Я нанял старого нищего, поскольку, если он говорил правду, его находка стоила намного больше, чем она обходилась мне, а если он лгал – а, возможно, так оно и было, – я не много бы потерял из моего кармана. Как вы знаете, мусульмане взяли все, что не было приколочено, когда захватили город, и их потомки продолжали разорение. Несколько христианских кладбищ, переживших первое нападение Ислама, постепенно искоренили, и их обитатели безжалостно выкапывались из своих могил; разворовывались даже пустяковые украшения, что были погребены с ними. Так, даже если мы не обнаружим ничего существенного в этих двух гробах, возможно, мы найдем несколько старых монет или какие-нибудь старинные драгоценности – этого достаточно, чтобы отдать в Музей и показать, что время было потрачено не впустую.

Он остановился, сверкая глазами и приоткрыв губы, посмотрел на каждого из нас, трогательно ища слов поддержки.

– Боюсь, мы преследуем дикого гуся, друг мой, – немного устало ответил де Гранден. – В былые дни я раскапывал гробы вблизи Александрии, в Тунисе и Сидоне, но ничего, кроме отвратительных доказательств того, что плоть подвержена распаду, я не нашел. Желаю, чтобы ваши надежды оправдались. Но, судя по моему опыту, должен сказать, что арабский джентльмен предпринял весьма выгодную сделку для себя. Возможно, он сначала ограбил то, что было в могилах, а затем продал вам пустые ящики. Я боюсь, что у вас – как бы это сказать? – пустой мешок, mon enfant.

– Ну, так или иначе, они здесь, – ответил Беннетт со стыдливой усмешкой, сдернул изношенную нарядную скатерть с ближайшего гроба и взялся за молоток и зубило. – Начнем с этого, а?

По форме гроб немного походил на ванну где-то шести футов в длину и двух с половиной в высоту и был сделан, видимо, вручную – следы пальцев мастера остались на поверхности, – из какого-то рода твердой глины, очевидно обожженной в печи. В его верхней части, приблизительно в одном дюйме ниже соединения крышки и остова, находилось глиняное украшение в виде известного греческого символа яйца и стрелы, словно смоделированного на сдобе. Никаких других украшений и следов надписей на крышке не было.

– Сюда! – воскликнул Беннетт, закончив взламывать гроб. – Помогите мне с крышкой, доктор Троубридж!

Я наклонился вперед, чтобы помочь ему, оттаскивая длинную выгнутую кривую терракотовую плиту, и вытянул шею, чтобы рассмотреть интерьер гроба.

Что я ожидал там увидеть, я действительно не знал. Возможно, скелет, возможно, горстку зловонного праха, а скорее всего – вообще ничего. То, что увидели мои глаза, заставило их вылезти из орбит, – и, несмотря на предупреждающий крик Беннетта, крышка с грохотом упала на кирпичный пол.

На тюфяке из королевского пурпура, на крошечных подушечках в изголовье и в ногах покоилась женщина – вернее, девушка – такой бесподобной красоты, что могла бы послужить персонажем для восточного романа. Она была тонкой, – но не угловатой ребяческой тонкостью наших современных девочек, а обладала уже мягкими округлыми формами подающей надежды женственности. На ее оливковой солнечной коже сквозь бархатный загар проступала каждая фиолетовая вена. На ее груди покоились руки, в мягких ямочках, как у ребенка, с длинными отполированными ногтями, покрытыми золотыми пластинами или золотой краской – они сверкали как десять крошечных миндалевидных зеркалец под лучами шипящих лабораторных ламп.

Ее маленькие босые ноги без мозолей или любых шероховатостей, казалось, не топтали ничего жестче бархатных ковров, и теперь отдыхали на подушках из бархата. На щиколотках и запястьях были надеты браслеты из кованого золота с топазами, гранатами и ляпис-лазурью; столь же драгоценная диадема украшала лоб. Пелена из тончайшей ткани окутывала ее с шеи до коленей; ноги от коленей до щиколоток были укрыты блестящим оранжевым шелком, расшитым раковинами и розами.

Веки были натерты черной сурьмой, для придания дополнительного объема и глубины глазам. Полуоткрытые, словно в нежном дыхании спокойного сна, полные чувственные губы окрашены яркой киноварью. Ничто не напоминало о смерти, о склепе. Требовалось большое усилие, чтобы убедиться, что грудь ее не дышит, и что вся эта красота была запечатана в глину пятнадцать веков назад.

– Ах! – воскликнул я удивленно-восхищенно.

– Боже мой! – бормотал Эллсворт Беннетт, дыша со свистом сквозь зубы, недоверчиво глядя на прекрасный труп.

– Nom d’un chat de nom d’un chat! – почти закричал Жюль де Гранден, выглядывая на цыпочках из-за моего плеча. – Это Спящая Красавица en personne![245]

Быстрым движением он повернулся к юному Беннетту, и прежде, чем тот узнал о его намерении, крепко расцеловал его в обе щеки.

– Embrasse moi, mon vieux![246] – вскричал он. – Я же – великий дурак, вдвойне глупее Фомы неверующего! В моей голове не было ощущения, что добрый Господь обеспечит нам гуся! Parbleu, у нас здесь находка века, наша репутация обеспечена, наша известность будет сравнима с Буссардом, mordieu, но мы и так уже известны!

Надо отметить, как резко поменялось его настроение.

– Мы отправим ее в Музей! – продолжал он, ликуя. – Она покажет свою изумительную красоту всем, видящим нашу работу! Она должна быть… misère de Dieu[247], смотрите, друзья, она исчезает!

Это было верно. На наших глазах, как тень, исчезающая на экране, прекрасное существо в древнем гробу распадалось. Там, где только что лежал бесподобный образчик женского совершенства, происходило увядание, сморщивание – как с телом, долго погруженным в холодную воду.

Глазные яблоки уже распались, оставив пещеристые, незаполненные гнезда на лице, которое подобно увядшему цветку исчезло и иссушилось как мумия. Руки и ноги на наших глазах превратились в покрытые кожей кости; в течение следующих десяти минут скелет потерял свою форму – и только кучка пыли, похожей на серо-белый пепел кремации, осталась на фиолетовой ткани. Пока мы в испуге наблюдали за происходящим, все ткани, даже подушки и тюфяк, на которых недавно лежало прекрасное тело, растворились в воздухе. Всё, запечатанное от контакта с атмосферой в течение многих столетий, исчезло, пожранное воздухом, как пламенем. И только драгоценные камни и золотые украшения могли уверить нас, что тело прекрасной девушки лежало здесь всего лишь четверть часа назад.

Эллсворт Беннетт был первым, к кому вернулось самообладание.

– Sic transit gloria mundi![248] – заметил он, истерично смеясь. – Откроем другой?

Де Гранден дрожал как лист от нахлынувших чувств. Как и все его соотечественники, он был восприимчив к очарованию красоты, как ветви чувственного саженца к прикосновению, и зрелище, которому он был свидетелем, потрясло его всегдашнюю выдержку. Взявши узкий подбородок указательным и большим пальцами, он пристально уставился на пол, затем обратился к нашему хозяину, пожав плечами и одарив его одной из своих широких, быстрых волшебных улыбок.

– Не обращайте внимания на мою глупость, умоляю вас! – просил он. – Я не перенесу в другой раз такого индийского роскошества, но – настолько велико мое любопытство – я отдам в десять раз больше всех богатств Индии, чтобы осмотреть содержимое другого гроба!

Вместе с Беннеттом они взломали глиняную крышку гроба, и, через несколько минут, она поддалась и была готова к снятию.

– Осторожней, осторожней, друг мой Троубридж! – умолял де Гранден, когда мы втроем подняли плиту из хрупкой глины. – Кто знает, что мы обнаружим на сей раз? Под этой крышкой… quoi diable![249]

Вместо открытого гроба, как мы ожидали, под крышкой перед нашими пристальными взорами предстала другая поверхность, соответствующая по форме верхней.

Беннетт, в нетерпении увидеть то, что лежит ниже, собирался разбить молотком непрозрачную белую субстанцию, но крик де Грандена остановил его.

– Non, non! – предупредил француз. – Разве вы не видите, что на ней надпись? Отойдите, друзья мои! – Его быстрые противоречивые фразы звучали как военные команды. – Огня, огня, из любви к небесам! Пододвиньте лампы, иначе я умру от любопытства прежде, чем смогу расшифровать эти слова!

Мы с Беннеттом схватили каждый по лампе и склонили их над гробом. А маленький француз нагнулся вперед, нетерпеливо просматривая надпись.

Обтекаемое покрытие было сделано, казалось, из более мягкого, менее хрупкого вещества, чем внешняя крышка – из воска, решил я после беглого осмотра, – и на нем, сверху донизу было что-то написано маленькими греческими инициалами.

Де Гранден, прищурившись, некоторое время изучал надпись, затем нетерпеливо обратился к Беннетту.

– Бесполезно, – раздраженно объявил он. – Мой уставший мозг сейчас не может быстро перевести с греческого на английский. Бумагу и карандаш, пожалуйста! Я сделаю копию этого письма и переведу его на досуге этим вечером. Завтра мы зачтем его вслух и увидим то, что увидим. Тем временем, поклянитесь, в надежде на небеса, что не сделаете ни движения, чтобы открыть этот гроб, пока я не вернусь. Вы согласны? Bon! Итак, за работу: письмо длинное и нечетко сделанное. Понадобится время, чтобы его расшифровать.

2. Знамение из прошлого

Золотые вафли и превосходный дымящийся кофе ожидали нас на столе, когда я спустился по лестнице на следующее утро. Нора Макгиннис, мой домашний секретарь, хранила капельку мягкости в своем кельтском сердце для де Грандена и его галантных манер; и опоздание, которое заставило бы ее отхватить мне голову, маленькому французу стоило только снисходительной улыбки.

– Несомненно, драгой дохтур, – приветствовала она меня, когда я сел и озирался в поисках моего компаньона, – дохтур де Гранден делать дьявол изучение ночью, и не есть справедливо будить его.

– Не беспокойтесь, моя превосходнейшая, я уже здесь, – прозвучал веселый голос с лестницы. И де Гранден быстро вошел в освещенную солнцем столовую с лицом, свежим от недавнего применения бритвы и холодной воды. Его небольшие светлые усы были натерты воском и расправлены острыми иглами к углам его маленького чувственного рта; светлые волосы на голове отлично лежали на своих местах и были словно пронумерованы.

– Mordieu, какая ночь! – воскликнул он со вздохом, поглотив хорошо сдобренный сливками кофе, и потянулся за добавкой. – Cordieu, я до сих пор сомневаюсь в том, что видел вчера вечером в доме мсье Беннетта, и сомневаюсь в том, что я перевел в записи со второго гроба!

– Это было интересно? – начал я, но он прервал меня, взмахнув рукой.

– Интересно? – эхом отозвался он. – Parbleu, друг мой, это было изумительно, не меньше! Но давайте сначала обсудим эту превосходную еду, а потом уже – сообщение из прошлого.

– Пожалуйста, слушайте внимательно, – сказал он, поднимая рукопись с рабочего стола, когда мы закончили завтрак. – Держите ухо востро, друг мой, поскольку то, что я покажу вам, сделает наше вчерашнее видение по сравнению с ним просто незначительным. Слушайте.

«Каку, слуга и жрец Себека, страшного Бога Нила, сын Амателя, сына Кефера, слуги и жреца Себека, того, кто смотрит это, приветствует и предостерегает:

Не убеждения и веры христиан есмь я, и не один из приверженцев культа греческих узурпаторов. Плоть от плоти и кровь от могущественной крови расы, что управляла Верхним и Нижним Египтом в дни могущества Ра, есмь Каку, слуга и жрец Себека. Обученный законам и магии древнего жречества, знаниями и хитростью моих предков, я запечатал деву Пелигию в беспробудном сне под временным щитом серы и воска. Хотя и была она гречанкой и христианкой, и дщерью расы, уничтожающей моих предков, сердце мое склонилось к ней, и я взял бы в жены ее, но она не склонилась ко мне. Посему я пришел к тому, что она не должна взять никого другого в мужья, и разработал план убить ее и похоронить по древнему обряду и с церемониями нашего народа так, что ее тело не должно подвергнуться разрушению и лежать в могиле, пока Семь Веков не пройдут, и пока я не смогу взять ее себе и жить с нею в Аалу. Однако, встретив ее у городских ворот, когда всё было готово к смерти ее, сердце мое истекло водою, и я не смог нанести удар. Потому магией моей и магией жречества я заставил впасть ее в глубокий сон, не знающий пробуждения Семь Веков, пока мы вместе не станем жить в Аменаанде.

Все эти Семь Веков она должна спать в пределах этого гроба, подвластная волшебству, наложенному мною. Если же кто-либо в течение этих Семи Веков откроет ее могилу и разбудит ее, она станет пылью Египта и станет моею навсегда в земле, где нет солнца. Но если позднее положенного времени мужчина снимет покрытие с этого гроба, примет ее руку и обратится к ней по имени и от имени любви, тогда волшебство мое сделается бесполезным, и она проснется и прилепится к своему освободителю, и будет его собственностью на той земле и во всех поколениях. Это всё, что я могу сказать и чему не способен противостоять.

Все те, кто читает это, предупреждены вовремя, если вы когда-нибудь возжелаете открыть эту жизнь-в-могиле. Я, Каку, жрец и слуга могущественного Себека, запечатал эту деву в пределах этой могилы, дабы она была моею и ничьею больше. Тень моя, и тень Себека, бога моего, на ней. Да пусть пройдут семьдесят раз семьдесят веков вместо семи и земля разверзнется под нашими ногами, я всегда буду преследовать ее, пока сердце ее не почувствует склонности ко мне.

Я, Каку, слуга и жрец Себека, запечатал эту могилу глиной и воском, и моим проклятием, и проклятием Себека, бога моего и повелителя. И проклятие Каку, и бога Каку должно поразить ужасом всякого, кто откроет эту могилу.

Навеки тому, что рассматривает этот гроб самонадеянными глазами и осмеливается открыть его, я объявляю свое проклятие и проклятие Себека; и я поднимусь в битву против него, и дни его не будут долгими на земле. И ему, и ей дарована жизнь в любви и молодости, пока сохранны семь камней сокровища, согласно повелению вечных богов Египта, царствию которому не будет конца.

Я сказал».

Де Гранден положил рукопись на стол и посмотрел на меня; его голубые глазки сверкали от волнения.

– Ну и? – спросил я.

– Ну и? – передразнил меня он. – Parbleu, я сказал бы, что это хорошо! Множество замечательных вещей повидал я, друг мой, но никогда – такого, как это. Давайте же поспешим лететь в дом мсье Беннетта и увидим то, что находится под щитом из воска. Mort d’un Chinois[250], пусть она и просуществует всего пять минут, я должен пристально смотреть… усладить свой взор образцом женственности, красотой столь великой, которую даже рука ревности не смогла ударить!

3. Ожерелье из семи камней

Когда мы с де Гранденом и Беннеттом сняли восковой щит, мы увидели, что дева Пелигия в своем терракотовом гробу отличается от своей компаньонки в смерти так же, как рассвет отличается от полуночи. Она была приблизительно лет двадцати пяти; роста немного выше среднего; с золотистыми волосами; светлокожая, как любая скандинавская блондинка; и так же изящно сложена, как греческая статуя Афродиты. От белой шеи до изящных ступней она была задрапирована в простую ионическую одежду из снежного льна по скромной и изящной моде древней Аттики, когда верхняя часть платья спадает вниз от шеи к талии, скрывая грудь и оставляя руки и плечи обнаженными. За исключением двух крошечных застежек золота ручной работы, скрепляющих одежду по плечам, отмечая ее статус римской гражданки, никакие иные драгоценности не украшали ее целомудренного очарования, разве кроме узора из золотых нитей, вышитого на белоснежных сандалиях. Да еще единственного колье из золотых дисков, к которому присоединялись семь крошечных кулонов полированного карнеола – они окружали ее шею и лежали на нежной выпуклости ее белой груди.

В ее позе и фигуре мне ощущалась холодность смерти. После пылающей красоты и варварского блеска украшений ее неназванной компаньонки, она казалась скудно украшенной, но де Гранден и Беннетт глядели на нее с немым восхищением.

– Mordieu, она – дух Греции, неподвластный злому времени и покоящийся в глиняной чаше, – бормотал маленький француз, склоняясь над нею и изучая ее спокойствие, словно знаток бесценную скульптуру.

Молодой Беннетт был почти безмолвен, взирая со смешанным волнением и почтением.

– Как… Как вы сказали, ее имя… – спросил он, сглатывая, будто ему не хватало дыхания.

– Пелигия, – ответил де Гранден, нагибаясь, чтобы изучить фактуру ее одежды.

– Пелигия, – мягко повторил Беннетт. – Пелигия…

Не понимая, что делает, он наклонился и взял ее за одну из рук, скрещенных на груди.

Мы с де Гранденом задержали дыхание, поскольку после шептания ее имени и пожатия руки юноши, женщина в гробу шевельнулась, ее тонкая девичья грудь поднялась, словно от дыхания, ресницы встрепенулись и открыли овальные серые глаза, нежные как лето и пылающие как звезды. Краска прилила к ее шее и щекам; здоровый оттенок оживил кожу; губы слабо раздвинулись в улыбке.

– Мой господин, – нежно пробормотала она, встретив пристальный взгляд юного Беннетта с мягким доверием. – Мой господин и любовь моя, наконец-то вы пришли за мной.

И она говорила на английском языке!

– Morbleu, друг мой Троубридж, посмотрите на меня и помогите отправиться в сумасшедший дом. Я старый дурак, безумный, как мартовский заяц. Я вижу то, чего нет, и слышу невысказанные слова!

– Тогда и я сумасшедший, – возразил я, наклоняясь, чтобы помочь Беннетту поднять девушку из гроба. – Мы все безумны… безумны как шляпники, но…

– Да, parbleu, – согласился он, вытанцовывая перед нами и отбрасывая покрывало на раскладушке для девушки, – мы безумны, это точно. Но кому нужно здравомыслие, если безумие приносит видения, подобные этому?

В следующий момент ее плечи были завернуты в одеяла; Беннетт сел слева от нее, де Гранден – справа, я – в ногах. Это был словно маленький прием в салоне при дворе Людовика.

– Так вы говорите по-английски, мадемуазель? – спросил де Гранден, заключая в тупые слова вопрос, горевший в наших головах.

Девушка повернула к нему агатовые глаза, немного нахмурившись.

– Английский? – повторила она. – Что такое – английский?

– Nom d’un nom! Что? – де Гранден даже задохнулся, едва не взорвавшись. – «Что такое» – вы спрашиваете? Это язык, которым мы пользуемся. Варварский язык саксонских дикарей.

– Разве… – ее гладкий лоб сморщился от непонимания, – он не является языком, что мы используем в империи? Мы не в Александрии?

– В Александрии! – снова маленький француз оказался на грани взрыва, но взял себя в руки и спросил: – Parlez vous Français?[251]

Она покачала головой, тихо отрицая это.

– Но… но, – начал он, но остановился в замешательстве, почти в тревоге.

– Я понимаю, – начала она, в то время как он ждал ее объяснения. – Миг тому назад я перестала держать руку моего господина, и слова, что вы использовали, мне стали непонятны, хотя до того я всё понимала отлично. Посмотрите: в то время как его рука сжата в моей, я говорю как вы и понимаю вашу речь. Но как только я выпускаю его пальцы, мой разум становится чистым, и всё кажется чужим. Я знаю ответ на ваш вопрос. Он, – она бросила жаркий взгляд на сидящего рядом юношу, – он – любовь моя через все века, мужчина, который пробудил меня к жизни из смерти. Когда он прикасается ко мне, или я прикасаюсь к нему, я говорю его языком и слышу его ушами. Но как только контакт нарушается – я иностранка в чужой стране и времени.

– Cordieu, да, это возможно, – согласился де Гранден, коротко поклонившись. – Я знал такие случаи, где пациенты страдали аменцией, но… Брысь! – он прервался с драматической внезапностью, когда случайно поглядел на открытую дверь. На пороге, подняв переднюю лапу, мрачно сверкая на девушку большими зелеными глазами, стояла огромная черная кошка. – Уйди, мерзкая тварь! – крикнул маленький француз, шагнув к животному и подняв руку.

«Ш-ш-ш», – его приветствовало разъяренное шипение, как у ядовитой рептилии. Шерсть на спине твари воинственно поднялась.

– Уйди, я сказал! – повторил де Гранден, нацеливаясь на тварь.

Она не спряталась. Вывернулась из-под его ног, уклонившись от удара с изящной непринужденностью. Грациозно взлетела в воздух, приземлилась на груди девушки и нагнулась к ее горлу.

Беннетт вскочил, нанося неуклюжие удары по уворачивающейся твари, боясь поранить девушку.

Существо исчезло так же внезапно, как и появилось, рыкнув напоследок и прыгнув на подоконник. В последний момент мы увидели красное пятно у него на губах. Это была кровь? Я сомневался. Неужели животное удовлетворило свои кровожадные инстинкты на шее девушки?

Де Гранден схватил какую-то посудину с буфета и поднял руку, чтобы швырнуть ее в животное, но так и не бросил. Резко, как от порыва ветра, тварь исчезла. Никто из нас не видел, как она спрыгнула с подоконника, не было слышно и звуков ее лап на сухой листве снаружи. Все закончилось, и мы не могли сказать: как и где.

Пелигия плакала в отчаянии на кровати, прерывая рыдания дрожащими стонами.

– Мой господин, – закричала она, схватывая руку Беннетта в свою, так как не могла говорить без этого. – Я понимаю всё. Оно не было никакой кошкой, это ка Каку, жреца Себека. Много долгих лет тому назад он поместил меня в волшебный сон посредством грязного колдовства, но перед этим сказал мне, что если меня кто-то пробудит, и я полюблю другого мужчину, он станет преследовать меня из темниц Аменти и похитит меня из рук возлюбленного. И в доказательство своей угрозы он повесил это на мою шею, – она нервно указала на ожерелье из золотых дисков и красных бусинок, – и предупредил, что моя жизнь продлится, пока со мной будут семь кулонов этого ожерелья. Он поклялся, что его ка заберет их от меня. И с каждым исчезнувшим камнем мое пребывание на земле с моим новым возлюбленным будет сокращаться. Смотрите же, мой любимый, он уже вырвал один камень у меня!

Обнажив грудь, она указала на ожерелье. Один из крошечных кулонов из карнеола исчез. В ожерелье из семи камней сохранилось только шесть.

4. Несчастный случай

Прошло два месяца. Наивная вера Пелигии в то, что мужчина, голос и прикосновение которого разбудят ее от полуторатысячелетнего транса, окажется ее предначертанным супругом, нашла отклик в сердце Эллсворта Беннетта. Спустя три дня после ее извлечения из александрийского гроба они обвенчались в единственной греческой католической церкви, которая была в нашем городке. Природная рассудительность Беннетта продиктовала такой выбор, ибо служба и язык литургии, используемые современным папой, были по существу теми же, к которым его невеста была приучена в дни патриарха Кирилла.

Мы с де Гранденом присутствовали на церемонии и стали их свидетелями. Маленький француз едва не лопнул от смеха, когда величественный секретарь суда спросил у Беннетта, является ли совершеннолетней его невеста.

– Par la barbe de Saint Gris, друг мой Троубридж, – захихикал он мне в ухо, – я почти готов сказать ему ее истинный возраст!

И он выступил вперед, будто собираясь выполнить свою угрозу.

– Вернитесь, маленький глупец! – воскликнул я, удерживая его за рукав. – Иначе нам всем не поздоровится!

Он смеялся все сильнее, шокируя служащих суда.

Гроб, в котором лежала мертвая девушка, был передан в качестве находки Беннетта в Музей вместе с блестящими варварскими украшениями. Находка сопровождалась заявлением де Грандена – и таким образом история ее была должным образом заверена. Про Пелигию не было сказано ничего. А так как Эллсворт остался сиротой и не имел близких родственников, никто не любопытствовал по поводу появления его очаровательной жены. Их краткий медовый месяц был мечтой о счастье; их совместная жизнь в веселой маленькой пригородной вилле имела все шансы продолжаться в непрерывной радости. С того первого зловещего появления черной кошки в день пробуждения Пелигии, та больше не появлялась. И я склонялся к тому, что это было лишь кошачьей вылазкой, случившейся в тот день по странному совпадению, а не появлением гостя из могилы.

Мы с де Гранденом сидели за моим рабочим столом. В гостиной на фарфоре, серебре и хрустале мерцало искусственное освещение; из кухни сочились ароматы супа гамбо, жареного цыпленка и свежеиспеченного яблочного пирога. Также оттуда доносились проклятия Норы Макгиннис и ее нелестные замечания «о народ, которые опаздывать обед полчаса, после как он должен трижды быть подан».

Француз в десятый раз проконсультировался с серебряным диском крошечных часиков на своем запястье.

– Они опаздывают, друг мой Троубридж, – объявил он очевидное. – Мне это не нравится. Как-то нехорошо.

– Чушь, – усмехнулся я. – Эллсворт, видно, продырявил шину или что-то в этом роде и задерживается, пока ставит новую.

– Возможно, возможно, – подтвердил де Гранден, – но у меня есть malaise[252], несмотря на это. Пойдите к телефону, умоляю, я хочу убедиться, что они находятся в пути.

– Лишь бы командовать, – буркнул я, но пошел к аппарату, ибо уровень предчувствия моего друга поднимался, как ртуть термометра в августовский день.

– Дайте мне… – начал я, собираясь назвать номер Беннетта, но голос с центральной станции прервал меня:

– Вам звонок, – объявили мне на том конце линии.

– Доктор Троубридж? – прозвучал холодный безличный голос, привыкший к обсуждению трагедий по телефону.

– Да, – признался я, – но я просто пытался дозвониться…

– Думаю, что это важно, – прервали меня. – Вы знаете мистера Эллсворта Беннетта?

– Да! Что вы хотите сказать про него?

– Это из больницы неотложной помощи. Мистер и миссис Беннетт и их таксист были привезены к нам двадцать минут назад. Он на мгновение пришел в сознание, назвал вас, затем упал в обморок снова, и…

– Я скоро буду! – крикнул я, повесив трубку аппарата и вскакивая со своего стула.

– Троубридж, mon vieux, дурные вести? – спросил де Гранден, подскочив ко мне и глядя на меня в ожидании.

– Они только что попали в аварию… автомобильное столкновение… в больнице неотложной помощи сейчас… без сознания… – выпалил я, пробежал в столовую, уведомил Нору о причине задержки, промчался в прихожую за шляпой и пальто.

Де Гранден опередил меня и уже сидел в автомобиле, когда я спускался по крыльцу.

– Давайте, спешим, летим! – кричал он, пока я заводил мотор и мчался на бешеной скорости к больнице. – Sang du diable, я знал это, каждой костью моего тела я чувствовал его приход! О, поспешите, поспешите, друг мой, или мы опоздаем!

– Опоздаем? Почему это? – спросил я раздраженно. – Медсестра не сказала, что они серьезно травмированы.

– Поспешайте, поспешайте! – был его единственный ответ. Он наклонился вперед как жокей, пригибающийся к шее лошади, чтобы придать ей большую скорость.

Срезая углы, и даже пересекая тротуары, непрерывно гудя, мы мчались в зимней ночи, пока автомобиль не остановился в porte-cochère[253] больницы, задыхаясь, как загнанный пони после бешеной скачки.

– Где они, plumes d’un canard![254] Где мсье и мадам Беннетт, скажите? – закричал де Гранден, вбегая в дверь больницы.

– Миссис Беннетт сейчас в операционной, – ответила ночная дежурная, нисколько не впечатленная его поспешностью. – Она была так…

– И где операционная, где она? – нетерпеливо потребовал он. – Быстрее, пожалуйста. Это очень важно, я – доктор де Гранден.

– Операционная на четвертом этаже, но туда нельзя, пока хирурги…

– Ah bah! – прервал он ее, забывая свою обычную любезность, и побежал по коридору. – Со мной, друг мой Троубридж!

Он беспрерывно жал на кнопку лифта.

– Хотя я очень боюсь, но, думаю, мы не опоздаем…

– Скажите, что за спешка такая? – спросил лифтер, открыв дверь и с негодованием взирая на маленького француза.

– Спешка потому, друг мой, что я дам вам одну пятидолларовую банкноту – в случае, если вы доставите нас на четвертый этаж немедленно! – ответил де Гранден, извлекая свежую зеленую купюру из бумажника.

Машина взвилась вверх как привязной аэростат, внезапно спущенный со своего каната, и остановилась на верхнем этаже с внезапностью выстрела полевой батареи. «Первая дверь направо в конце коридора», – указал лифтер левой рукой, в то время как правой засовывал в карман брюк вознаграждение от де Грандена.

Мы с головокружительной скоростью пронеслись вперед через широкий мрачный холл, задержавшись на миг у зловещей зеленой двери с надписями золотом: «Тишина!» и «Не входить!», и достигли сверкающей комнаты, где две медсестры и явно взволнованный молодой хирург стояли над лежащей фигурой Пелигии Беннетт.

– Ах! – hèlas – я так и думал! – почти возопил де Гранден, выскакивая вперед. Как раз, когда мы вбежали, одна из сестер склонилась и сняла какой-то яркий предмет с шеи ничего не сознающей пациентки. Это было ожерелье, один из кулонов которого был потерян в день поднятия нами Пелигии из гроба.

– Быстрей… верните его! Barbe de Saint Pierre[255], ВЕРНИТЕ! – вскричал француз, прыгнул через белый кафельный пол и выхватил ожерелье, свисающее с пальцев сестры.

Девушка вскрикнула от неожиданности и выпустила из рук золотую нитку бус, упавшую на мозаичный пол.

Раздался маленький взрыв, словно разорвалась электрическая лампочка, только мягче, и два кулона карнеола мигнули внезапно погашенными огнями. Соприкосновение с твердыми плитками пола раскрошило их, и они распались в гранатовую пыль, задымились и исчезли, не оставив следа.

Отпихнув сестру, де Гранден схватил искалеченное ожерелье и положил на шею девушки.

– Сэр, это произвол! Что вы здесь себе позволяете? – начал удивленный молодой хирург. – Эта пациентка находится в безнадежном положении и…

– Безнадежном? И это говорите мне вы? – отчеканил де Гранден. – Parbleu, вы не знаете, насколько безнадежно ее тяжелое положение, мсье!

Пока он говорил, мой друг сбросил пиджак и закатал манжеты сорочки. И продолжал, надевая операционный халат:

– Я – доктор Жюль де Гранден из Парижа, профессор Вены и Сорбонны, что может удостоверить мой друг доктор Троубридж, которого вы, несомненно, знаете. С вашего разрешения, или без него, я буду распоряжаться здесь!

Он властно обратился к медсестрам, приказывая им жестом принести стерильные резиновые перчатки.

– Боюсь, вы опоздали, – ответил доктор холодно. – Если вы посмотрите, то увидите…

– Grand ciel[256], я вижу! – выдохнул француз, испуганно глядя на бледное тело на столе.

Лицо Пелигии Беннетт сделалось болезненным, смертельно-серым, глазные яблоки вдавились во впадины, ноздри побелели и охладели. Из полуоткрытых губ раздавалось резкое чейнстоксовское[257] дыхание.

– Mordieu, она отходит! – воскликнул он. – Ах, так?

Нагнувшись, он поднял с пола ожерелье, упавшее во время препирательств с хирургом, и положил на шею девушки. После этого он подобрал золотую застежку, сломанную медсестрой, и закрепил ее на ожерелье. Поскольку драгоценные камни ярко виднелись на бледной коже девушки, я сразу же заметил, что еще один из кулонов отсутствует.

Возвращение ожерелья подействовало как сильный стимулятор на пациента. Едва золото и камень снова коснулись ее плоти, ее дыхание восстановилось, и синеватая, смертельная бледность сменилась небольшим притоком крови.

– А теперь, мадемуазель, пожалуйста, приступим, – объявил де Гранден, подавая знак медсестрам. Схватив скальпель и зажим, он принялся за работу с такой скоростью и ловкостью, что вызвал у оскорбленного молодого доктора вздох восхищенного изумления.

«Никогда… никогда даже за пятьдесят тысяч франков я не стану выполнять такую операцию», – пробормотал де Гранден, когда сдернул перчатки и сбросил халат. Медсестре он приказал:

– Следите за ней постоянно, мадемуазель! Дело вашей жизни смотреть, чтобы ожерелье было постоянно на месте. Вы уже видели, какой эффект оказала его потеря, если не сказать больше, hein?

– Да, сэр, – ответила сестра, пристально глядя на него со смешанным чувством удивления и уважения. Хирургические сестры сразу признают главного мастера: представление, которое он дал этим вечером, останется навсегда в истории операционной больницы неотложной помощи.

– Я боялся чего-то вроде этого, – доверился он мне, когда мы медленно шли по коридору. – Весь вечер я предчувствовал что-то, а когда услышал о несчастном случае, испугался, что они по своему невежеству снимут ожерелье с шеи мадам. Grâce à Dieu, мы прибыли вовремя, пока худшее не случилось. Так что… – он прервался, пожав плечами. – Пойдемте, расспросим мсье Беннетта! Я не сомневаюсь, ему есть, что нам рассказать!

5. Призрак Себека

– Мистер Беннетт все еще находится под воздействием анестетика, – сообщила нам сестра, когда мы узнавали, где палата моего друга. – У него перелом нижнего эпифиза правой лучевой кости, и доктор Гроснэл под эфиром делал операцию.

– Гм. Лечение было правильным, мадемуазель. А шофер, который их вез, где он? Говорят, что он также пострадал.

– Да, вы найдете его в палате «Д», – ответила девушка. – Он не очень пострадал, и был в сознании, когда я его видела.

– Гм, – снова пробормотал де Гранден и развернулся к палате, где лежал таксист Беннеттов.

– Mon vieux, – француз наклонился над раскладушкой пациента и дружески положил ему руку на плечо. – Мы пришли, чтобы расспросить вас. Скажите нам, пожалуйста, что произошло?

– Если ты из страховой компании, то уходи, да побыстрее, – ответил шофер. – Я не был пьян, что бы там ни говорили эти люди. Я не пью с рождения.

– Ну, конечно, – согласился, кивнув, де Гранден. – Я это понимаю. Но опишите, пожалуйста, несчастный случай.

– Ладно, как хошь, – отвечал тот грубо. – Я вел такси по Майнот-авеню в хорошее время, и юный жентльмен сказал мне, что иметь свиданье на ужин. Когда мы съехали на Текумсе-стрит, я увидал кусок дерева или что-то такое посреди дороги, и свернул, чтоб объехать его. Черт меня возьми, если эта тварь не двигалась прямо на меня! Хошь верь, хошь нет – клянусь Евангелием! – это был лигатор. Я знаю лигаторов, я видел их много на лигаторных фермах в Майами, кады работал там на такси. Да, сэр, это был лигатор, самый большой из виденных, шестнадцати или восемнадцати футов в длину, на многодюймовых или агромных ногах, бежавший быстро. Я сказал, он так быстро бежал прямо на меня по Майнот-авеню, что я не мог его обогнуть. Я ничего не знаю о ящерах, но тут увидел, что это прапрадед всех лигаторов, пошедших на чумоданы и бумажники. Я объезжал его, а он шел на меня! И тут он встал на задние лапы перед такси и открыл пасть в десять футов! И так стоял передо мной, пока я не потерял управление и не врезался в дерево, разбил лобовое стекло… надо взять двойную плату за проезд! Это правда, хошь верь, хошь нет.

– Cordieu, превосходный мой! Мы верим вам на все сто, – уверил его де Гранден. – Этот аллигатор, напоминающий отвратительного ящера, был на месте аварии и действительно заставил вас столкнуться с придорожным деревом, пока не прибыла машина «скорой помощи».

– Ну, ты сказа-ал, чтоб разыграть меня! – воскликнул травмированный мужчина.

– Ни в коем случае, мы верим всему, что вы нам сказали. Вы можете быть откровенны с нами и ответить на наши вопросы?

– Ладно, – пациент успокоился после слов де Грандена. – Потом пошла забавная шутка, сэр. Когда это ухажер потребовал у меня обратно плату за проезд, я сказал, что видел лигатора, он сказал, что дело кончено. Этот парень был пьян больше, чем положено по закону старины Вольстеда. И что он мне говорил, совсем трезвому, как на духу!

– Ужас! – поддакнул де Гранден. – Но sine qua non[258] вашего несчастного случая, этот чудовищный аллигатор, где он был?

– Ну, что вы на такое скажете? – доверчиво ответил водитель. – Он исчез в никуда. Если б не видел своими глазами, никогда б такому не поверил! Мне стыдно, но я не пил ни капли, и я не свихнутый, чтобы принять призрак за нормального живого лигатора. Я с Флориды знаю лигаторов, и тут видел лигатора!

– Mais oui, друг мой, – кивнул француз, – ваша история отличается правдоподобием!

– Отличается, да? Это правда! – закричал оскорбленный шофер. Но де Гранден уже поднялся и, дружески поклонившись, на цыпочках вышел из комнаты.

– Теперь всё объяснилось, – порадовался я, когда мы медленно шли по коридору. Необычность событий этого вечера подействовала мне на нервы, и я предполагал, что несчастья с моим другом могли быть следствием древнего проклятия. Но теперь дело объяснялось естественными причинами. – Если этот человек не был пьян и не находился под воздействием кокаина, тогда я ошибусь. Я лишь удивлен, что он не настаивал на розовом или нежно-голубом цвете вместо обычного. Эти таксисты…

– Этот малый говорил правду, – мягко, словно про себя, перебил меня де Гранден. – Когда он уверял, что не пьет, в его словах была несомненная доля правды. Кроме того…

– Да? И кроме того?.. – спросил я после примерно дюжины шагов в полной тишине.

– Tiens, это странно, но не невозможно, – ответил он. – Это Себек, я узнал его.

– Вы узнали его? Себека? Как же в этом мире… – я запнулся.

– Конечно, друг мой. Себек, которому поклонялся жрец Каку, был воплощением темных сил солнца. Воды Нила были представлены в его правление. Его представляли как божество с головой крокодила, тогда как Анубиса – с головой шакала. Он всегда был злым, очень злым. Представьте, заклятие жреца сработало, он загипнотизировал мадам Беннетт так, что она проспала как мертвая больше тысячи лет. Что же станет более естественным, когда этот самый бог в его традиционном образе помогает своему жрецу? Вспомните формулу проклятия: «Тень моя, и тень Себека, бога моего, падет на нее».

– Чушь! – усмехнулся я.

– Возможно, – признал он, словно это не стоило споров. – Возможно, вы правы, но тогда, снова…

– Прав? Конечно, я прав! Старый жрец, наверное, был в состоянии приостановить жизненные процессы Пелигии своего рода супергипнозом, неизвестным нам, но как он мог пригласить бога, который никогда не существовал? Едва ли вы будете утверждать, что языческие боги древнего Египта фактически существовали, так ведь?

– Есть различие между индивидуальным сознанием и абстрактной силой, злой ли, доброй ли… – начал он, но резко прервался от внезапного звука, порвавшего в клочки могильную тишину больничной ночи.

Это не был вопль замученного языка освободившейся плоти после прекращения анестезирующих средств. Любой хирург, прошедший школу скорой помощи, не может спутать крик пациента, возвращающегося в сознание после анестезии. Это был нечеловеческий долгий крик женщины в смертельном испуге. И он раздавался из палаты Пелигии Беннетт, все еще погруженной в анестезию.

– Mon Dieu, – выдохнул де Гранден, – garde-malade![259]

Схватив меня за руку, он бросился через холл.

Приятная молодая женщина, заботе которой была препоручена Пелигия, когда де Гранден закончил исправлять ее изувеченное тело, сидела в дальнем углу палаты, и ее обычно розовое лицо было меловым под плафоном прикроватной лампы.

– Она вышла из стены! – выдохнула она, когда мы ворвались. – Из стены, говорю вам… и не было никакого тела!

– А, что вы говорите? – рявкнул де Гранден. – Что вышло из стены, мадемуазель? У чего не было тела, пожалуйста?

– Рука… рука, которая протянулась к ее горлу! – Медсестра вжалась в угол, будто ограждая себя от нападения со стороны.

– Рука? Ее горло? Grand Dieu! – де Гранден прыгнул через небольшую комнату как кошка, атакующая беззаботного воробья, и отвернул целомудренно-белую простыню, закутывающую лежащее на спине тело Пелигии.

– Троубридж, Троубридж, друг мой, – скомандовал он голосом, хриплым как у каркающей лягушки, – смотрите!

Я подошел к кровати и бросил взгляд туда, куда он указывал.

Еще один кулон исчез из ожерелья на шее Пелигии. Из семи камней там осталось только два.

6. Катастрофа

Вихрь снежных хлопьев под ветром январской бури напал на нас с де Гранденом, когда мы вышли из последнего нью-йоркского поезда.

– Cordieu, – смеялся француз, усаживаясь в самый дальний угол станционного такси, – посетить игру в столице хорошо, друг мой Троубридж, но мы заплатим высокую цену замерзшими ногами и отмороженными носами при возвращении в такую бурю, как эта!

– Да, получение обморожения является одним из любимых зимних видов спорта для нас, жителей пригорода, – ответил я, зажигая сигару и выдувая дым вперемежку с паром из ноздрей.

– Гм, ваше упоминание о зимних видах спорта напоминает мне, что наши друзья Беннетты сейчас в Лейк-Плэсиде, – заметил он глубокомысленно. – Очень интересно, как они там?

– Они теперь не там, – ответил я. – Эллсворт написал мне, что и он, и Пелигия полностью восстановились, и собираются устраивать новоселье на этой неделе. Мы должны будем заглянуть к ним позже. Интересно, посещал ли их – как там его имя? – древний египетский жрец, вы помните.

Я не мог воздержаться от лукавой насмешки над упрямой уверенностью моего друга в том, что серия неудач, случившихся с Эллсвортом Беннеттом и его женой, произошли из-за пагубного влияния мертвеца, похороненного более тысячи лет назад, – и это казалось мне забавным.

– Prie Dieu[260], чтобы не посещал, – серьезно отвечал он. – Вы заботливо убеждали меня, друг мой, что с ними было все хорошо с ночи автомобильной катастрофы, но… – он сделал паузу, – пока еще я не убежден, услышали ли мы тогда в последний раз о злом Каку и его отвратительном боге.

– Конечно, нет, если вы не настаиваете на том, чтобы бредить о них, – ответил я скорее раздраженно, поскольку такси резко свернуло в сторону. – На вашем месте я был бы…

Лязг! Лязг! Лязг-лязг-дзинь! Мимо нас промчалась как ветер, с сиреной, воющей, словно буря, и с предупреждающими колоколами, пожарная машина, заглушив мои слова.

– Mordieu, что за ночь для пожара! – пробормотал француз, когда мы поднялись на мое крыльцо.

Рабочий телефон дико трещал, пока я открывал двери.

– Алло… алло, доктор Троубридж? – приветствовал меня отчаянный голос, когда я снял трубку.

– Да.

– Беннетт, Эллсворт Беннетт говорит… Наш дом в огне, и Пелигия… я везу ее прямо к вам… – острый щелчок трубки, повешенной на крюк, завершил его фразу восклицательным знаком.

– Кажется, Каку все еще преследует Беннетта, – заметил я саркастически, поворачиваясь к де Грандену. – Говорил Эллсворт по телефону. Это в его дом мчалась пожарная машина. Он не был очень последовательным в своей речи, но я заключил, что Пелигия ранена, и он везет ее сюда.

– А, что вы говорите? – ответил француз, и его маленькие глаза расширились от внезапного беспокойства. – Возможно, друг мой, теперь вы мне поверите…

Он замолчал, нервно вышагивая туда-сюда по залу, зажигая одну сигарету от пылающего конца другой, и отвечая на мои попытки завязать разговор коротким, односложным мычанием.

Десять минут спустя, когда я ответил на настойчивый грохот дверного звонка, Эллсворт Беннетт стоял в вестибюле со свертком из ковриков и одеял на руках. Волна внезапной жалости нахлынула на меня, когда я присмотрелся к нему.

Беззаботный, добродушный мальчик, принявший руку своей странной невесты перед алтарем Греческой православной церкви всего четыре месяца назад, ушел, и на его месте возник рано постаревший мужчина. Морщины, глубоко запечатлевшие заботы и проблемы, образовались вокруг рта и в уголках глаз, прямая фигура была согнута под тяжестью чего-то, что он прижимал к груди.

– Эллсворт, мальчик мой, что случилось? – воскликнул я сочувственно, перетягивая его за плечо через порог.

– Бог знает, – отвечал он устало, кладя свое безжизненное бремя на операционный стол и обращаясь к нам за поддержкой. – Я принес ее сюда, потому что… – Он, казалось, боролся с собой, потом продолжил: – Я принес ее сюда, потому что не знал, куда еще. Я подумал, что ей будет безопасней здесь, с вами, сэр, – он повернулся к де Грандену с умоляющим взглядом.

– Ohé la pauvre…[261] – француз наклонился вперед и нежно откинул покровы с бледного лица Пелигии. – Скажите мне, mon enfant, – он поглядел на безумного мужа, – что было на этот раз?

– Бог знает, – повторил несчастный парень. – Мы возвратились с озера во вторник, и Пелигия была такой спокойной и такой… – он зашелся от рыданий, но совладал с собой, – и такой счастливой! Мы думали, что нам удалось избежать Немезиды, преследующей нас.

Мы улеглись спать рано, и я не знаю, как долго проспали. Когда же пробудились, почувствовали запах дыма в комнате. Огонь полыхал и несколькими змеями пробирался из-под дверей. Когда мы поняли, что происходит, я схватил телефон у кровати, чтобы вызвать пожарную охрану, но провода, должно быть, сгорели, и я не смог дозвониться до центральной станции.

Я открыл дверь: вся прихожая была в огне, и не было никакой возможности выйти через нее. Я соорудил бечеву, разорвав простыню на полосы, и подготовился к бегству через окно. Остальное постельное белье я выбросил наружу для мягкого приземления. Мне удалось набросить на себя одежду, но ее вещи лежали на стуле около двери и загорелись прежде, чем она смогла надеть их. Поэтому ей пришлось покидать дом в ночном белье. Я выпрыгнул первым и был готов принять Пелигию в свои руки. Я стоял, ожидая ее, и она приготовилась спускаться, но тут…

Он сделал паузу, дрожь пронзила его, словно холод его полуночного спасения все еще сковывал его, несмотря на тепло моей операционной.

– Ну, и что тогда? – возбудился де Гранден.

– Я увидел его! Говорю вам, я увидел его! – парень рассердился, словно мы отрицали каждое его слово.

– Dieu de tous les poissons! – вскричал де Гранден. – Продолжайте! Кого? Что вы увидели?

– Я не знаю, что это было, могу только предположить, – ответил тот. – Когда Пелигия собралась спускаться, в окне над ней возник человек и попытался задушить ее!

Посмотрите: за сорок секунд до этого вся спальня пылала, и никто не смог бы попасть в нее. Но появился человек, когда моя жена собралась спускаться. Он склонился над подоконником и протянул руки к ее горлу, пытаясь задушить ее. Я услышал ее крик, когда он оторвался от ее горла, выхватил нож и полоснул бечевку из простыни в шести дюймах от подоконника.

Я не мог ошибиться, джентльмены, – он блеснул на нас глазами. – Точно, я видел его, как теперь вижу вас. Его силуэт четко выделялся на фоне огня. Боже! – он задрожал. – Я никогда не забуду адскую ненависть и торжество на его лице, когда он перерезал бечевку, и моя бедная возлюбленная упала вниз. Он был высоким, крупным, одетым в какую-то блузу из серо-зеленого полотна. Голова его была выбрита (не лысая, а именно побритая), только на подбородке росла узкая шестидюймовая борода – она была навощена и торчала вверх как рыболовный крючок.

– О-о-о! – воскликнул де Гранден с нарастающим тоном. Он, не отрываясь, смотрел в испуганные глаза Беннетта, ищущие в нас сочувствия. Де Гранден быстро и неторопливо встряхнул узкими плечами. – Мы не должны пугаться, или всё потеряно. Давайте обратимся к мадам, вашей жене!

Он отбросил покрывало Пелигии и ловкими профессиональными пальцами пробежал по ее телу от шеи до ног.

– Вот здесь, – объявил он, остановившись и нащупывая вспухшую лодыжку. – Слава богу, всего лишь вывих. Это будет болезненно, но ничего страшного, полагаю. Давайте, друг мой Троубридж, наложим бандаж, – он повернулся ко мне, поднимая ногу девушки и вправляя кость в нормальное положение.

– Ну, вот так лучше! – воскликнул он, закончив накладывать бинты на травмированный участок. – А теперь, Беннетт, друг мой, возьмите мадам вашу жену и отнесите ее наверх в мою кровать, и… nom de Dieu de nom de Dieu… глядите-ка!

Он прервался, указывая дрожащим пальцем на открытую шею Пелигии. На ее белой груди пылал один-единственный алый кулон. Шесть из семи камней отсутствовали.

7. Личный поединок

Жюль де Гранден уставился на Эллсворта Беннетта, Эллсворт Беннетт уставился на Жюля де Грандена, и в глазах каждого полыхал ужас, безнадежность, обреченность.

– Что делать, mon Dieu, что делать? – бормотал маленький француз, и его голос звучал почти как вопль. – Друг мой, вы совершили то, что я сказал? – он внимательно посмотрел на Эллсворта.

– Сходить к священнику? – отозвался тот. – Да. Он дал нам своего рода маленький амулет – он называется иконкой. Смотрите, вот она. – Порывшись в складках платья жены, он достал изображение героя, сражавшегося с драконом, на красном шелковом шнурочке. – Предполагается, что это – Святой Георгий, – объяснил он. – И отец Димитрий уверил нас, что никакое зло не коснется ее, пока она его носит. Боже небесный, если ты есть! – глядите, как это сработало! – он истерично расхохотался и указал на ожерелье с единственным камнем, который, казалось, сардонически подмигивал нам в такт дыханию Пелигии.

– Non, non, – бормотал француз, – новый амулет бесполезен против древнего зла. Мы должны сражаться с ним чем-то таким же древним. Но чем, nom d’un canard, чем?.. Отнесите ее наверх, друг мой, – сказал он Беннетту с отчаяньем. – Отнесите наверх и положите на мою постель. Глядите за ней и молитесь, если помните молитвы; молитесь, как вы делали это на коленях у своей матери. Тем временем я… Grand Dieu, я сделаю все, что смогу!

Беннетт отнес свою безжизненную жену наверх по лестнице, а маленький француз уселся у хирургического стола, поставил локти на его полированную поверхность, обхватил обеими руками подбородок, придав ему образ чаши, и уставился перед собой неподвижным взором. Наконец раздалось: «Parbleu, это рискованно, но мы попробуем!» Еще мгновение его пристальный взгляд дико блуждал по зале, быстро проходя по полу, стенам и потолку и, наконец, остановился на печатной сепии «Школы анатомии» Рембрандта.

– Не знаю, как это сработает, – бормотал он, быстро поднимаясь и снимая картину с крюка, – но, parbleu, должно! Идите, друг мой Троубридж, наверх и присмотрите за нашими друзьями. Я скоро приду, – сказал он мне, лихорадочно откручивая проволоку с крюка картины.

– Всё хорошо? – спросил я бодро, насколько мог, войдя в комнату, где Пелигия тихо лежала, словно в трансе.

– Я… я не знаю, – колебался Беннетт. – Я уложил ее спать, как вы сказали, но, даже не начав молиться, сам заснул. И пробудился буквально минуту назад. Я не думаю, что она… О… о-о-о! – его восклицание обернулось криком преступника под пытками. Голова его жены, покоящаяся на подушке, была бледнее белоснежного белья, и была отмечена смертью. Как часто я видел такие лица у пациентов за час-другой до смерти. Если я не очень ошибался, Пелигия Беннетт никогда не увидит утреннего солнца.

– Ха, кажется, я прибыл не слишком быстро, – донесся скрипучий голос де Грандена из-за двери.

– Друзья мои, – объявил он, пристально вглядываясь в каждого из нас своими глазками, расширенными от волнения, – этой ночью я буду сражаться с противником, силу которого не знаю. И, боюсь, мое оружие может оказаться слабым. Троубридж, дорогой мой старый друг… – его тонкая сильная рука быстро сжала мое плечо, – если произойдет так, что я не возвращусь, пусть напишут на моей могиле: «Он умер, служа своим друзьям».

– Но, друг мой дорогой, вы же не оставите нас… – начал было я, но был заглушен его криком: «Жрец Каку, слуга ложных богов, гонитель женщин, я обвиняю тебя! Явись из тьмы! Я, Жюль де Гранден, бросаю вызов тебе!»

Я мотнул головой и в изумлении протер глаза. Был ли это водоворот воющей январской метели сквозь приоткрытое окно, или трепетанье белой занавески в дальнем углу комнаты? Я вглядывался, и изумление уступило скептицизму, который сменился ужасом. В воздухе перед окном, как на темном экране кинематографа, спроецировался темный силуэт человека. Высокий, мертвецки бледный, словно был давно похороненным мертвецом, он был одет в какую-то серовато-зеленую хламиду, бритую голову его украшала торчащая вьющаяся борода. Его нечеловеческие глаза пылали ненавистью, исходящей из самых недр ада. Казалось, между полом и потолком на мгновенье он задержался яростным взглядом на маленьком французе, а потом уставился пылающими глазами в спящую на кровати женщину.

Пелигия вдруг вздохнула, ресницы ее затрепетали, глаза сфокусировались на стоящей перед ней фигуре. Ее тонкие руки с синими прожилками медленно поднялись из-под одеяла к парящему в конце комнаты фантому, тихо и принужденно, словно в гипнотическом трансе, она поднялась с кровати и двинулась вперед, не отрываясь от горящих на мертвенно-бледном лице глаз – без сомнения, жреца Себека, полностью материализовавшегося и стоящего у окна моей спальни.

– Назад! – крикнул де Гранден, отправляя ее обратно в кровать. Он обернулся к жрецу в зеленой египетской одежде с жесткой улыбкой и бросил ему вызов. – Мсье из ада! Много долгих лет тому назад ты решил положить свое заклятие и чары Себека, своего нечистого бога на эту женщину. Пока не появился ее защитник, способный в тяжелом бою сразиться с тобой. Готов ли ты сразиться? Или ты грязный трус, как я считаю?

Это было чудовищно, невозможно, такого не могло быть. Мой разум говорил мне, что человек из плоти и крови не мог сражаться с неосязаемым фантомом в надежде победить его. Однако здесь, в тишине моей спальни Жюль де Гранден отбросил в сторону жакет и жилет, согнулся и бросился вперед на материализовавшуюся из воздуха тварь. В три прыжка преодолев комнату, француз выхватил что-то из своего кармана и взмахнул над головой. С великим изумлением я узнал четырехфутовый кусок провода из мягкого металла с картины в моей операционной.

Руки фантома вытянулись вперед в попытке схватить моего маленького друга, лицо фантома озарилось дьявольской улыбкой – улыбкой сатаны при встрече с про́клятой душой. Но через секунду я понял, что сражение между призрачной тварью и его смертным противником не было безнадежным.

Де Гранден не предпринимал попыток сцепиться со жрецом Себека или накинуть на него петлю провода. Всё его внимание было направлено на то, чтобы увернуться от медного ножа с длинным лезвием, оружия жреца.

Вновь и вновь привидение пыталось нанести жесткие удары по лицу, шее и груди де Грандена. Всякий раз француз избегал его выпадов и наносил удары металлической проволокой по рукам, плечам и бритой голове призрачной твари. Я с восторгом заметил, что привидение корчилось при каждом соприкосновении с железом, будто оно было раскалено добела.

Не знаю, сколько продолжалось сражение. Де Гранден задыхался, как бегун на финише, потоки пота струились по его бледному лицу. Его противник не издавал никаких звуков, и даже его ноги в сандалиях не шаркали по ковру. Мы с Беннеттом стояли тихо, как два истукана, и только тяжелое дыхание маленького француза нарушало тишину комнаты. Наконец показалось, что призрачный противник становится легче, тоньше, бестелеснее. Если раньше он выглядел созданным из плоти и крови, то теперь через него просвечивались предметы мебели. Но он еще существовал в своем призрачном облике. Снова и снова француз стегал его железным бичом, увертываясь от ножа.

С возгласом «In nomine Domini!»[262] де Гранден прыгал вперед и выбрасывал свой железный кнут. Одетый в зеленое жрец Себека ослабел и, словно пучок травы, брошенный в огонь, развеялся дымом и растворился в воздухе.

– Triomphe, закончено! – выдохнул де Гранден, прополз через комнату и повалился на постель Пелигии Беннетт. – Закончено, а я, mon Dieu, сломан! – и он разрыдался, как уставший ребенок, пряча лицо в покрывало.

– Это было великолепно, – сказал я, когда мы устроились в моем кабинете перед коробкой сигар и одной из немногих оставшихся в запасе бутылок коньяка. – Вы боролись с этим призраком голыми руками и одолели его, но я не понимаю, как. Быть может, объясните?

Он с наслаждением потянулся, запалил новую сигару и улыбнулся своей быстрой озорной улыбкой сквозь клубы дыма.

– Много ли вы читали о древнем Египте? – спросил он невпопад.

– Не очень-то, – признался я.

– Тогда вы, наверное, не знаете об отсутствии железа в их памятниках? Вы не знаете, что их саркофаги собраны с помощью клея и деревянных шпунтов. А металлические инструменты, найденные в их храмах, сделаны из меди и бронзы, но никак не из железа и стали.

– Я слышал что-то об этом, – отвечал я, – но не понимаю значения этого. Что из того, что они не знали искусства создания стали, а использовали закаленную медь?

– Я сомневаюсь в этом, – сказал он. – Ремесла в древнем Египте были чрезвычайно развиты, и у них, конечно же, были средства для изготовления железа или даже стали, если бы они пожелали. Нет, друг мой, отсутствие железа происходит из-за другой причины, а не из-за невежества. Железо, как вы должны знать, является самым земным из всех металлов. Души, даже добрые, считают его противным. Что же касается злых душ, то они ненавидят его. Вы начинаете понимать?

– Нет, я бы не сказал так. Вы полагаете…

– Я полагаю, что Египет больше, чем какая-либо другая страна, был поглощен духовной стороной жизни. Человеческие дни они проводили в общении с душами покойных или с духами другого вида. Элементными духами, никогда не носившими одежду плоти.

Мумификация мертвецов совершалась не из ужаса перед гниением, но из веры в то, что физическое восстановление должно произойти через семьдесят веков – примерно через семь тысяч лет. В течение этого времени, соответственно их религии, тело лежит в могиле, а в конце этого периода душа, или ка, возвращает тело к жизни. Тем временем ка находится рядом с мумией. Вы теперь поняли, почему железо никогда не помещалось в их гробы?

– Чтобы не стеснять близостью железа души, находящейся рядом с телом?

– Вы верно сказали, друг мой. Были подтвержденные случаи, когда дома защищали от привидений небольшими преградами в виде железной проволоки, протянутой через дверь. В Ирландии маленький народец легко удерживали у дверей парой стальных ножниц, отверстых ко входу. Вот так и получилось, что я решил сражаться с Каку не чем иным, как железной проволокой. Eh bien, это было отчаянно, но подействовало.

Пламя его спички вспыхнуло, когда он зажег новую сигару. Он продолжил:

– Теперь то, что касается ожерелья из семи камней, в которое была вплетена судьба мадам Беннетт. Оно, друг мой, является талисманом и направленной наружу невидимой и духовной силой. В своей гипнотической команде спать до тех пор, пока ее не пробудят в более позднем возрасте, если она до конца не умрет в течение семи тысяч лет, жрец Каку внушил ей мысль, что если семь камней из ожерелья будут разрушены, ее вторая жизнь начнет уменьшаться. Эти семь камней стали ей постоянным напоминанием о мрачной судьбе – как, к примеру, завязанная вами ниточка на пальце, чтобы напомнить о покупке новых лезвий или зубного порошка, когда вы пройдете мимо аптеки. – Он с удовольствием усмехнулся своему бытовому примеру.

– Но как Каку мог знать о пробуждении Пелигии, как он смог возвратиться, чтобы сражаться за нее? – выпытывал я.

– Друг мой, Каку был мертв, – отвечал он серьезно, – но, подобно вашему мсье Джону Брауну, его душа идет, марширует, – или, по крайней мере, шла. А поскольку это была не добрая душа, жившая в телесных пределах с уродливой мыслью о ревности, ей не разрешили продолжить путь к совершенству, но приковали цепью к земле. В сознании Каку, даже после того, как он перестал обладать телом, остались мысль о его неразделенной любви к Пелигии и страх, что она будет разбужена ото сна мужчиной, которого полюбит.

Подобно пожарному, поднятому по тревоге, душа Каку пробудилась, как только Пелигия пришла в сознание. Сначала он явился под маской кошки, ибо кошки были знакомы в древнем Египте. Потом, в виде крокодила он едва не убил молодого Беннетта и его возлюбленную, когда они ехали отобедать с нами. Еще раз – как он сделал это, мы не знаем, – он поджег дом и едва не убил Пелигию, когда она спускалась по веревке, избежав огня.

Этой ночью он явился по зову ее тела, готового присоединиться к его блуждающей душе – но, слава Богу! мы помешали ему посредством простого железного провода, который погубил его дух.

– Так что же, вы хотите сказать, что Каку никогда не возвратится, чтобы снова извести Пелигию и Эллсворта?

– Да, – произнес он с волшебной улыбкой, – Каку никогда больше не возвратится. Parbleu, этой ночью железо буквально въелось в его душу! Вы видели, как я сражался с ним, видели, как тень его исчезла под лучами восходящего солнца. Делайте свои выводы. Тем временем… – он потянулся к зеленой бутылке с искрящимся коньяком, – давайте выпьем за ваше здоровье, и за отличное здоровье мсье и мадам Беннеттов!

Женщина-Змея

– Grand Dieu, друг мой Троубридж, осторожней!

Жюль де Гранден взволнованно вцепился в мой локоть левой рукой, а правой резко указал на фигуру, которая внезапно возникла из зарослей темных вечнозеленых растений у края дороги, и бросилась, словно гонимая ветром в зону света, залитую моими фарами.

– Pardieu, но ей удастся уничтожить себя, если она сделает это еще раз… – продолжал он, но тут же прервался и с криком выбросил обе ноги за борт машины и бросился вперед по шоссе, чтобы схватить женщину, чье внезапное появление чуть не занесло нас в кювет.

Его вмешательство не получилось слишком быстрым, потому что, пока он не догнал ее, таинственная женщина добежала до середины автодорожного моста и приготовилась к прыжку через парапет в стремительный поток пятьюдесятью футами ниже.

– Прекратите, мадемуазель! Перестаньте! – резко скомандовал он, схватил ее за плечи своими маленькими сильными руками и с силой оттащил назад на пыльные доски моста.

Она сражалась, как загнанная в угол дикая кошка.

– Отпусти меня! – бушевала она, борясь с объятиями маленького француза; затем, найдя свои усилия бесполезными, внезапно повернулась к нему и схватила его за щеки отчаянными, застывшими от страха пальцами. – Отпусти меня. Я хочу умереть, я должна умереть! Я хочу, говорю тебе! Отпусти меня! – кричала она.

Отпустив ее плечи, де Гранден схватил женщину за запястья и грубо потряс, как терьер может встряхивать крысу.

– Не шумите, мадемуазель! – коротко распорядился он. – Прекратите это дурацкое дело, или, parbleu… – он еще раз встряхнул ее, – я буду вынужден связать вас!

Я присоединил свои усилия к нему, схватил бушующую женщину за локти и заставил ее войти под двойные лучи света фар автомобиля.

Наклонившись, де Гранден поднял шляпу и водрузил на ее темную голову под явно щегольским углом; затем взглянул на незнакомку задумчиво при свете фар.

– Будете ли вы смирны, если мы отпустим вас, мадемуазель? – спросил он через несколько секунд молчаливого осмотра.

Молодая женщина угрюмо посмотрела на него, затем залилась резким безудержным смехом.

– Вы только отложили неизбежное, – объявила она, фатально пожав плечами. – Так или иначе, я убью себя, как только вы оставите меня в покое. Вы могли бы также избавить себя от неприятностей.

– Гм? – пробормотал француз. – Именно так, совершенно точно, мадемуазель, и поэтому мы постараемся не отказаться от вас. Nom d’un parapluie, разве мы убийцы? Мы не оставим вас наедине с вашей бедой. Скажите нам, где вы живете, и мы отвезем вас туда.

Она стояла перед нами с дрожащими ноздрями, вздымавшейся грудью, вспыхнувшими от гнева глазами. Уничижительная брань, казалось, была готова вырваться из ее губ. У нее было довольно красивое, породистое лицо; неестественно большие, темные глаза, кажущиеся еще большими из-за глубоких фиолетовых кругов под ними; смертельно-бледная кожа резко контрастировала с маленькими завитками темных волос, выбивающихся на щеки из-под полы широкой шляпы из итальянской соломки.

– Мадемуазель, – объявил де Гранден с поклоном, – вы прекрасны. У вас нет причин умирать. Поедемте с нами. Мы с доктором Троубриджем будем имеем честь сопровождать вас домой.

– Я миссис Кэндис, – просто ответила она, словно имя все объясняло.

– Мадам, – заверил ее де Гранден, формально поклонившись от пояса, как бы признавая знакомство, – это большая честь для нас. Я – Жюль де Гранден, а это – доктор Сэмюэл Троубридж. Окажите честь узнать…

– Но… но, – перебила девушка, не совсем веря, – вы имеете в виду, что не знаете, кто я?

– До недавнего времени нам было отказано в счастье быть знакомыми с вами, мадам, – ответил француз, снова поклонившись. – Теперь вы готовы сопровождать нас? – добавил он, поглядывая на машину.

Что-то вроде благодарности сверкнуло в глазах молодой женщины, когда она ответила:

– Я живу в Колледж-Гроув-парк. Вы можете отвезти меня туда, если хотите, но…

– Tiens, мадам, – прервал ее он, – но никаких «нет», пожалуйста.

Взяв ее за руку, он отвел ее к ожидавшей машине и помог сесть.

– Вы делаете это для меня, – прошептала наша пассажирка, когда я повернул на восток. – Я не думала, что есть кто-то, кто постарается не дать мне умереть.

Де Гранден бросил на нее быстрый взгляд.

– Почему? – спросил он с галльской прямотой.

– Потому что все, – все, кроме Айринга, – хотят видеть меня повешенной, а иногда и он смотрит на меня так странно. Я думаю, возможно, он тоже против меня!

– О? И почему это так? – спросил де Гранден.

– Из-за ребенка! – всхлипнула она. – Все думают, что я его убила – я, его мать! Все соседи смотрят на меня так, будто я чудовище, – отзывают своих детей, когда видят меня, не разговаривают со мной, когда я прохожу мимо. Даже Айринг, мой муж, начинает подозревать меня. Я боюсь, и поэтому хотела умереть – и сделала бы это, если бы вы меня не остановили.

Такое безнадежное горе было в ее голосе, когда она говорила, что де Гранден быстро наклонился вперед, взяв ее за руку.

– Расскажите нам вашу историю, мадам, – умолял он. – Вам станет легче, и, быть может, мы с моим другом Троубриджем постараемся помочь…

– Нет, вы не сможете, – резко сказала она. – Никто не может мне помочь на этом свете…

Это была длинная, душераздирающая история, поведанная молодой матерью, пока мы продвигались по пыльной летней дороге к милому небольшому пригороду, где она жила.

За десять дней до этого они с мужем были на вечеринке в Нью-Йорке, и около двух часов ночи вернулись в Колледж-Гроув. Айринг-младший, их десятимесячный ребенок, оставался под опекой служанки-негритянки, пока они ездили. И он, и его нянька крепко спали, когда родители тихо отперли входную дверь и на цыпочках заглянули в зал бунгало. Отпустив служанку, миссис Кэндис прокралась в маленькую сине-белую комнату, где спал ребенок, приподняла окно на несколько сантиметров, потому что прислуга неуклонно отвергала эффективность свежего воздуха, нагнувшись, поцеловала спящего ребенка, затем тихонько прошла в свою комнату через зал.

Уставшие до безумия, оба родителя скоро оказались в постели, но какое-то дурное предчувствие, казалось, открыло веки матери. Сидя в постели, внезапно она услышала слабое хныканье в детской, едва слышную возню во сне маленького мальчика. И, поторопившись, не накинув халат, без тапочек, она побежала босиком по комнате, открыла дверь детской и включила прикроватную лампу.

Ребенка не было. На маленькой белой подушке в его кроватке осталась вмятинка от его кудрявой головы; светлое одеяло хранило контуры тела, но, за исключением коричневого плюшевого медведя и черного кожаного котенка у подножия кроватки, детская была пуста.

– Я позвала мужа, – продолжала миссис Кэндис между глубокими сотрясающими сердце рыданиями, – и мы обыскали дом, а затем всё вокруг, но нашего маленького сына нигде не было. Дверь в детскую была заперта, а если бы и не была, то пальцы ребенка не могли бы отворить ее, даже если бы он сумел проползти так далеко. Окно было открыто на десять дюймов, и на нем не было москитной сетки, но ребенок не мог пролезть в него, потому что его одеяло закреплялось в изголовье и в ногах с помощью зажимов, чтобы он не сталкивал его ночью; а он не мог сам встать с постели. Но нашего ребенка нигде не было.

Мы искали его всю ночь и продолжали поиски на следующий день; но не было никаких намеков, никаких признаков, которые бы показали, как он покинул нас, не считая…

Она судорожно вздрогнула.

– Да? – подсказал де Гранден.

– Появился слух, что я его убила! Они говорят, что я покончила с моим маленьким ребенком, и они не будут приближаться ко мне и не позволят мне приблизиться к ним, и когда я иду по улице, матери бегут и забирают своих детей по домам, как если бы я переносила чуму!

– Mordieu, но это печально, это невыносимо, это нельзя перенести! – взорвался де Гранден. – Вы, несомненно, известили полицию, мадам?

– Полицию? – ее голос сделался тонким, высоким, словно приглушенный крик боли долго сдерживался в теле. – Это полиция и начала распускать слухи!

– Nom d’un coq! – воскликнул де Гранден с недоверчивым изумлением. – Вы могли бы разъяснить нам, что…

– Я могла бы разъяснить только то, что есть! – усмехнулась она. – Нет никакого понятия о том, как мой ребенок исчез. Никаких следов, никаких отпечатков пальцев, – мгновение она колебалась, глубоко вздохнула, потом продолжала: – Ничего. Когда полиция не смогла ничего найти, – никого, кто желал бы нам зла; или повода для кражи нашего ребенка, они сказали, что это могла сделать только я. Единственная причина, по которой меня не взяли под стражу сейчас, в ожидании суда за убийство, заключается в том, что они не смогли найти тело ребенка. Хотя они обыскали подвал и весь дом, и наша горничная говорит, что ребенок был жив и здоров за пятнадцать минут до того, как мои крики разбудили ее. Они не могли понять, как я успела убить его и спрятать маленькое тело за это время – это единственная причина, по которой они меня не арестовали! Теперь вы знаете, почему я хотела умереть, и почему я боролась с вами, когда вы меня спасли, – закончила она. – И почему я собираюсь убить себя при первом же случае, который у меня будет. Никто не остановит меня! – добавила она вызывающе.

Маленькие круглые глаза де Грандена сверкали, как у кошки в темноте, и на его маленьком заостренном лице было полузадумчивое, полумечтательное выражение, подобное тому, которое бывает когда пытаешься припомнить мелодию. Внезапно он наклонился вперед, глядя прямо в лицо молодой матери, покрытое слезами.

– Мадам, есть то, о чем вы нам не сказали? – он говорил настойчиво и медленно. – Дважды я заметил, что ваше повествование останавливалось, как плохо обученная лошадь перед препятствием. В подкорке вашего мозга сидит другая мысль, – мысль, которую вы не облекли в слова. Что вы еще не сказали, мадам?

Большие темные глаза девушки внезапно расширились, словно перед ними вспыхнул свет.

– Нет, нет! – почти закричала она.

– Мадам, – тон де Грандена был мягким, но голос неумолимым, – расскажите, пожалуйста, о том, о чем вы еще не говорили.

– Вы сочтете меня сумасшедшей!

– Мадам Кэндис, вы скажете мне? – снова мягкий, но властный тон.

– Я… я родилась в деревне, – пробормотала девушка, вздыхая между слогами, как бегун на исходе сил, или измученный пловец, сражающийся с прибоем. – Я родилась в деревне, и на следующий день после того, как ребенок исчез, я заметила кое-что внизу в дальнем конце нашего сада, чего я не видела с тех пор, как мы жили на ферме, и я ходила босиком по грунтовым дорогам.

Черты лица де Грандена резко заострились, словно предчувствие того, что она скажет, пришло к нему, но он упорствовал.

– Да? Вы увидели…

– Змея… след змеи, свежий и четкий, на мягкой земле на клумбе из роз… но не след какой-либо змеи, которую я когда-то видела… он был широкий, как след автомобильной шины!

– О? – голос маленького француза стал тише шепота, и в его маленьких голубых глазах мелькнуло быстрое понимание. – Вы думаете, возможно…

– Ради Бога, не говорите это! – закричала она. – Это ужасно, жить с этой мыслью; но если вы выразите это словами…

– Троубридж, друг мой, – резко прошептал де Гранден, – вон там ее дом. Помогите мне отнести ее туда. Она упала в обморок.

Молодой человек, на чьем лице сказались глубокие следы бессонных ночей и мучительных дней, вышел на наш дверной звонок.

– Стелла! – воскликнул он, увидев бледное лицо жены. Потом обратился к нам: – Я искал ее везде. Эта страшная беда… – он сделал паузу и всхлипнул. – Ее разум, вы знаете, господа…

– Гм, – уклончиво хмыкнул де Гранден, когда мы принесли ее на кушетку.

– Я ужасно беспокоюсь о тебе, дорогая, – сказал муж миссис Кэндис, как только ее лицо вновь начало розоветь. – Когда я не смог найти тебя в доме, я вышел на улицу, звал и звал, но…

– Я знаю, дорогой, – устало произнесла молодая жена. – Здесь было так жарко и душно, и я подумала, что немного погуляю, но это было слишком тяжело для меня, и эти добрые джентльмены привезли меня домой.

Молодой Кэндис с сомнением посмотрел на нас, как бы рассуждая, будет ли безопасно говорить перед нами; затем, внезапно решив, что нам следует доверять, он выпалил:

– У нас наконец есть новости, дорогая. Часть тайны проясняется. Ребенок жив, если этому можно верить – и у нас есть шанс найти его.

– О! – миссис Кэндис спрыгнула с дивана, как будто внезапно потрясенная электрическим током. – Что случилось, Айринг? Что это?

Вместо ответа он протянул лист желтой бумаги в клеточку, на которой школьники делают арифметику.

– Я обнаружил, что это заложено под дверью, когда пошел тебя искать, – ответил он.

Не спрашивая разрешения, де Гранден глядел через плечо матери, пока она читала сообщение, переданное ей мужем. Когда она закончила читать, он осторожно взял бумагу и передал ее мне. Слова были сформированы из букв, вырезанных из газеты и неровно приклеенных вместе, создавая своеобразное сумасшедшее сочетание маленьких букв и больших. Многие слова были написаны с чудовищными ошибками, но сообщение в целом могло быть легко расшифровано:

Мистеру И миссис Кэндис, эскв. вАш ребеНОК жив и здоРОв и Я хорошо об этом позабочусь но я не хочУ ждатЬ пока я буду бедным человеком И Я должен жить, и тебе лучше ДАтЬ мне деньгА или я перестаю делать пансионат себе и забыть его накормить но Я буду деРЖать его в хорошей Форме еще на одну недЕЛю Если вы хотите увидеть его ЖИВыМ, у вас будет двЕ тысячи $ наличными в следующий ВТОрник, ночь в двеНАдцаТЬ И выбросить его с автомобиля, когда вы едете у ПИка между харрисонвиль и Руплевиль Бросьте деньги, где вы видите свет в ЛЕСУ и не пытайтесь нападать на меня или у вас есть ПОлиЦия или ВЫ никогда не увидЕТЬ ребенка больше не из-за того, что я не чувствую себя несчастным человеком и не намерен дуРАКом если они пОЙмают меня я никогда не скаЗАть где он ПУСТЬ они избили меня, так что сЫн МЕРТВ. ИмеТЬ денНЬГИ говОРить без ДУраКов или вы никогда не увидить его живым

Дружески.

В качестве подписи на записке стоял длинный змеевидный росчерк, напоминающий перевернутую букву S.

– Eh bien, друг мой Троубридж, – заметил де Гранден, взяв записку в свою руку, – я должен сказать…

Громовой стук в дверь прервал его, и через мгновение в комнату ввалился тяжеловесный мужчина с седыми волосами, в высоких грязных сапогах, вельветовых штанах и далеких не чистом голубом свитере.

– Вечдобр, мистер Кэндис, – приветствовал он, снимая свою потрепанную войлочную шляпу. – Добр, – коротко кивнул он миссис Кэндис. На нас с де Гранденом он обратил не больше внимания, как если бы мы не существовали. – Вы сказали, у вас записка от похитителя? Дайте глянуть.

– Хум, – прокомментировал он, осматривая лоскутное письмо шантажиста под ярким светом гостиной. – Хум-м. Когда получили?

– Я обнаружил его подсунутым под дверь за несколько минут до того, как позвонил вам, – ответил Кэндис. – Миссис Кэндис ушла, не сообщив мне, и я искал ее. Когда я не смог найти ее в доме, я отправился в сад – а когда вернулся, нашел эту записку, сложенную под дверью. Я…

– Хум, – большой человек прочистил горло. – Мисс Кэндис вышла, вышла она? Вы нашли эту записку в этой двери, когда возвращаетесь с поисков, да? Хум, хум-м. Да. Вижу.

– Это мистер Перкинсон, помощник местного детектива, – запоздало представил Кэндис, когда тот указал на меня с де Гранденом и махнул рукой. – Он работал над этим делом, и когда я нашел это письмо о выкупе, я подумал, что лучше всего сразу позвонить ему.

– О, – тихо пробормотал де Гранден и затем обратился к детективу: – Кажется, мсье, тот, кто отправил это письмо, был хитроумным злодеем. Он принял самые лучшие меры предосторожности, чтобы скрыть свой почерк; и тот факт, что он выбрал таких людей, как мсье и мадам Кэндис в качестве жертвы, говорит о его уме. Они не являются ни богатыми, ни бедными, но удобными bourgeois[263]. Богатый человек наводнил бы деревню своими наемными детективами. Бедный человек не может заплатить выкуп. Этот злодей украл ребенка у людей среднего класса и потребовал выкуп, который родители могут себе позволить. Что это значит? Parbleu, я думаю, это указывает на то, что он имеет глубокое знание семейных дел и…

– Ты чертовски прав, док, – прервал его аргументацию помощник детектива Перкинсон. – Я скажу, что она знает дела этой семьи. Стелла Кэндис, – он положил большую, веснушчатую руку на сгорбленное плечо матери, – я арестовываю вас за похищение Айринга Кэндиса-младшего. Обязан предупредить, что теперь все может быть использовано против вас.

– Послушайте!.. – Айринг Кэндис сердито выступил вперед, его лицо покраснело, его глаза опасно сверкали.

– Вы невежественный, безмозглый дурак! – воскликнул я, встряв между офицером и его добычей.

К моему удивлению, Жюль де Гранден оставался совершенно спокойным.

– Твоя прозорливость отлична, мусью, – заверил офицер с ироническим поклоном. – Безусловно, мадам Кэндис предстанет перед судьей. Я не сомневаюсь…

– Будь я проклят, если он!.. – запротестовал муж, но миссис Кэндис уже поднялась.

– Не сопротивляйся ему, Айринг, – умоляла она. – Он жаждал арестовать меня с тех пор, как ребенок исчез, и ты только усугубишь ситуацию, если попытаешься вмешаться. Пусть он заберет меня мирно и…

– И завтра, parbleu, мы будем требовать вашего освобождения по акту habeas corpus![264] – вмешался де Гранден. – После этого мы будем свободны от препятствий и сможем уделить внимание важным вопросам.

– Спокойной ночи, дорогой, – Стелла Кэндис повернулась к мужу. – Я буду храброй, и вы можете увидеться с адвокатом утром, как сказал доктор де Гранден. Не волнуйся. Хорошо, мистер Перкинсон, я готова.

– Боже мой! – Айринг Кэндис опустился на стул, уперев локти в колени, спрятал в ладонях лицо и содрогнулся от рыданий. – Что мне делать? Что мне делать? Я не могу думать, что Стелла сделала это, но Перкинсон… возможно, в его подозрениях что-то есть. Странно, что я нашел эту записку после того, как жена вышла, и все же…

– Mordieu, друг мой, вовсе нет, – вмешался де Гранден. – Этот Перкинсон – великий простофиля. Nom d’un nom, все его мозги, спрятанные в полости зуба мошки, будут трещать, как сушеный горошек в турецком барабане!

– Но если Стелла не виновата, как мы будем искать нашего мальчика? Полиция убеждена, что это сделала она; мы не можем получить от них никакой помощи, а похититель будет…

– Мсье! – прервал его де Гранден, с оскорбленным достоинством в голосе. – Разве я не сказал, что возьму на себя это дело? Parbleu, этот похититель детей справедливо получит по заслугам, будь он человеком или не будь им – неважно. Я буду не я, если не поймаю этого похитителя маленьких детей.

– Как вы справитесь с этим? – безнадежно спросил потерявший сына отец. – Что вы можете сделать, чего полиция еще не сделала? Похититель наверняка заподозрит, если вы попытаетесь его поймать; и мы потеряем нашего маленького мальчика. О! – новые всхлипы перемежались словами: «О, мой маленький сын… мой маленький мальчик!»

– Мсье, – заверил его француз, – я Жюль де Гранден. То, за что я берусь, я совершаю. Allons, друг мой Троубридж, – обратился он ко мне, – еще многое предстоит сделать, и мало времени, чтобы сделать это, прежде чем мы наступим этому похитителю детей на пятки.

– Nom d’un moucheron, но это странно! – пробормотал себе под нос на следующее утро Жюль де Гранден, когда после завтрака закончил чтение «Джорнал». Это необычно, это экстраординарно, это ужасно, но я не сомневаюсь, что это имеет какую-то связь с исчезнувшим малышом.

– Э-э, что такое? – спросил я.

– Читайте, друг мой, – он сунул газету мне в руку. – Читайте и скажите мне, что вы думаете.

«ДЬЯВОЛ ДЖЕРСИ В НОВОМ ОБЛИЧЬЕ?» – кричал заголовок, на который указывал его ухоженный палец. Ниже, в шутливом газетном стиле, была короткая статья:

Всем известный и справедливо знаменитый Дьявол из Джерси этим летом принял новую форму? Уильям Йоханнес, фермер, живущий около Руплейвилля, думает именно так. В этом сезоне мало кто слышал об этом неуловимом призраке, и усталые журналисты подумывали о том, что он ушел в столь необходимый отпуск, когда внезапно позвонил Йоханнес, чтобы сообщить миру в целом и новостям «Джорнал» в частности, что он видел Дьявола.

Вскоре после восьми часов ночи Уильям, который клянется, что не пил ничего крепче «Явы» после ужина, был поражен, услышав неземной концерт визгов, доносящихся из стойла с его свиноматкой. Уильям, вооруженный надежной винтовкой, в спешке отправился посмотреть, кто беспокоит его призеров. Когда он приблизился к благовонным границам свиного жилища, он был поражен, услышав последний отчаянный визг, взывающий к помощи высоких небес, и увидев большую, коричневато-зеленую змею, длиной не менее 40 футов, проскользнувшую через решетку свинофермы. Он выстрелил в чудовище, но, по-видимому, неудачно, потому что та, извиваясь, упозла и быстро затерялась среди кустов.

Прибыв в свинарник, Уильям пришел в ужас, обнаружив, что трое из помета его шести поросят призерши кохинхинки исчезли, оставив свою мать, Мадам Хог, в состоянии нервного срыва.

В доказательство своей истории Уильям показал следы мародерствующего чудовища на мягком суглинке в лесу, прилегающем к его свинарнику. Существовали два четких извивающихся следа, шириной в шину автомобиля (не «форда»): один – туда, другой – обратно. Оба они были ясно видны на протяжении около двадцати футов, после чего терялись на покрытой листьями земле леса.

Уильям говорит, что сам обычно не против хорошо позабавиться, но когда дело доходит до кражи трех ценных поросят, ему не до шуток, и ему хочется, чтобы законодательный орган принял закон или что-то в этом роде.

– Хамф! – буркнул я, передавая ему газету. – Некоторые умники-разумники репортеры снова используют свое воображение. Этот «Джерси-дьявол» – постоянная шутка, де Гранден, как и ежегодная байка о морском змее в Каннах, понимаете ли. В газетах всегда бывает подобная глупая история в это время года.

– Действительно? – он поднял узкие черные брови. – Вот как? Тем не менее, друг мой, я хочу побеседовать с этим прекрасным мсье Йоханнесом. Вполне вероятно, что журналист – простой лжец, но мы не побили бы boche, упуская какие-нибудь возможности. Я проверю каждый шаг этого дела.

– Какого дела? – спросил я, отодвигая стул и разыскивая шляпу и трость.

– Ah bah, друг мой, – ответил он, – вы задаете слишком много вопросов ради того, чтобы послушать свой голос. Ожидайте, когда я вернусь.

– Троубридж, mon vieux, вот что я обнаружил, – сказал он, врываясь в мой кабинет через четыре часа. – Parbleu, но молодой человек из газеты оказал нам неоценимую услугу, хотя он этого не знал, когда писал свою историю о дьяволе из Нью-Джерси. Посмотрите, пожалуйста! – Рука, дрожащая от волнения, протянула мне немного смятую газету.

Развернув газету, я увидел то, что могло получиться в результате подгонки нового копыта для лошади, предпринятой кузнецом.

– Ну? – спросил я, с любопытством повернув это. – Что это, и что из этого следует?

– Что касается этой штуки, то я и не ожидал, что вы поймете, что это, – признался он, улыбнувшись одной из своих быстрых, детских улыбок. – Что касается его важности – кто скажет? Это, мой друг, кусок кожи большой змеи. Я нашел его после двухчасового лазанья на руках и коленях рядом со следами, оставленными змеем, который вчера вечером набросился на свиней мсье Йоханнеса. В настоящее время я не готов точно сказать, что это за рептилия. Но я думаю, это либо бирманский питон, либо африканский боа. Кроме того, если судить по размерам, я должен сказать, что ужас и изумление возложили увеличительные линзы на глаза мсье Йоханнесу, когда он увидел змею. Потому что она, скорее всего, двадцати-сорока футов в длину. Но добрый Бог знает, даже если так, что встретиться с ней будет достаточно страшно.

– Ну? – снова спросил я.

– Ну? – переспросил он с издевкой. – Ну – что? Что, по-вашему, это значит?

– Насколько я вижу, это ничего не значит, кроме…

– Dieu de Dieu, – нетерпеливо перебил он, – кроме того, что мадам Кэндис говорила истинную правду, когда сказала, что узнала следы змеи в саду, и что на севере есть такое чудовище.

– Почему, – пробормотал я, поразившись этому ужасному заявлению, – почему вы думаете, что маленький мальчик Кэндисов мог быть поглощен этим чудовищем? Это объясняет его исчезновение и без подсказок. Но как насчет выкупного письма, которое мы видели вчера вечером? Змея могла съесть ребенка, хотя я всегда знал, что процесс проглатывания довольно медленный. И я не могу понять, как она могла проглотить маленького мальчика, прежде чем миссис Кэндис дошла до детской. Но даже вы должны признать, что змея вряд ли могла бы подготовить и отправить это письмо, требуя две тысячи долларов за возвращение ребенка.

– Иногда, друг мой Троубридж, – заявил он торжественно, – я думаю, что вы – дурак. В других случаях я считаю, что вы просто тупица. Как, вы не можете смириться с тем, что огромный змей выкрал малыша и отправил письмо о выкупе?

– Нет, висеть мне на суку, не могу, – признался я.

– Morbleu… – начал он яростно, затем остановился, и одна из его быстрых улыбок стерла раздражение на его лице. – Простите меня, мой добрый, добрый друг, – взмолился он. – Я забыл, что у вас не было опыта в Sûreté. Послушайте меня: десять дней назад маленький мальчик исчез. Полиция была уведомлена, новости об его исчезновении стали общедоступными. Нет никакого намека на то, где он. У свински-невежественной полиции нет теории, достойной названия. Змей может быть ответственным за все это, n’est-ce-pas?

– Полагаю, что так, – признал я.

– Très bien. Теперь предположим, что какой-то злодей хотел озолотиться на страданиях тех, кто потерял ребенка, – что тогда? Выяснив их обстоятельства, что, как я подозреваю, было легко, он составляет это подлое письмо, которое мы прочитали прошлой ночью, и подкладывает его мсье и мадам Кэндис. Он знает, что они сделают всё и заплатят любую сумму в пределах своих средств, чтобы снова увидеть своего мальчика.

– Вы имеете в виду, что какой-то дьявол будет торговать чужим горем, издеваться над ними из-за двух тысяч долларов, зная все это время, что нарушает свои подлые обязательства и не вернет ребенка? – спросил я испуганно.

Его маленький, чувствительный рот сжался в мрачную прямую линию под аккуратными навощенными концами его маленьких усиков.

– Précisément, – кивнул он. – Такие вещи делались много раз. Мы в парижской Sûreté знакомы со многими подобными случаями.

– Но ради Бога… – начал было я.

– Вот именно, – ответил он. – Ради Бога, и ради тех двух бедняг, чей маленький человечек был украден. И ради всех других родителей, которых может постичь подобная судьба! Мой долг настигнуть этого злодея, – и, клянусь рожками дьявола, – если окажется, что он не знает местонахождение маленького мальчика, он будет молить о смерти, прежде чем я с ним сделаю это!

– Но…

– Ah bah, давайте не будем волноваться, друг мой. Завтра вечером назначено время. Я спешу, тороплюсь, я лечу в Нью-Йорк, где проконсультируюсь с некоторыми экспертами-мастерами. Клянусь брюхом кита Ионы, я устрою этому похитителю такой сюрприз, что он и не подозревает! Adieu, друг мой Троубридж. Я возвращусь, когда мои дела в Нью-Йорке будут завершены.

– Позаботьтесь об этом, друг мой, – попросил де Гранден следующим вечером, передавая мне маленький черный саквояж и забираясь в огромный автомобиль Кэндиса. – Отнеситесь к этой сумке с уважением, нежно, как к ребенку. И, что бы вы ни делали, не прикасайтесь к ее ручкам, а держите их по сторонам.

Сверившись с миниатюрными часами на запястье, он быстро кивнул Кэндису, сидевшему за рулем в лихорадочном возбуждении и нетерпении.

– Поехали, мсье, – скомандовал он, и мощный автомобиль тронулся на юг к маленькому итальянскому поселку Руплейвилль; двигатель набирал скорость с каждым оборотом колес. – Сосредоточьте свое внимание на своей стороне дороги, друг мой Троубридж, – велел он, толкнув меня под ребра острым локтем, – я же приклею глаза к своей. Прибавьте скорость, мсье Кэндис, – попросил он, когда машина вошла в длинный узкий участок дороги между двумя сегментами густых сосновых лесов. – Никогда наша рыба не клюнет на приманку, если мы поедем вдоль шоссе. Жмите на газ, умоляю вас!

Айринг Кэндис с мрачным лицом, с суженными глазами, пристально посмотрел на него и вжал ногой акселератор. Машина рванулась, как снаряд, и помчалась вперед по дороге между рядами черных сосен с ревом, подобным воющему зверю.

– Хорошо, отлично, превосходно! – похвалил француз. – При таком темпе мы должны… grand Dieu, есть свет!

Когда автомобиль взревел на повороте, внезапный желтый блеск сильного фонаря, подвешенного на дереве, показался на черном фоне леса.

– Вперед-вперед-вперед, pour l’amour de Dieu! – прокричал де Гранден в ухо водителя, когда Кэндис невольно сбавил скорость. В следующий миг де Гранден наклонился, выхватил с моих коленей черный чемоданчик и швырнул его в сторону мерцающего фонаря, как футболист, дающий боковой пас.

– А теперь медленно и осторожно, друг мой, – посоветовал он, подталкивая Кэндиса между лопаток, когда машина завершила поворот. – Езжайте, но постепенно тормозите, чтобы позволить нам высадиться, но держите moteur в стороне и не глушите. Мы должны убедить подлеца в том, что мы все еще продолжаем ехать.

В следующий момент он распахнул дверь машины, тихо сошел на проезжую часть с твердым покрытием и двинулся вперед, подкрадываясь к подлеску, граничащему с шоссе.

– У вас есть оружие? – прошептал я, присев рядом с ним в высоких сорняках, окаймляющих дорогу.

– Ш-ш-ш! – усмехнулся он, засовывая руку под куртку и доставая небольшую, покрытую тканью упаковку, похожую на складную стойку для нот.

Лихорадочно он порвал фланелевые обертки, достал тонкие стальные стержни и начал соединять их. Через мгновение у него оказалась странная конструкция – наподобие трезубца для ловли угрей, исключая то, что у нее было только два зубца. Левой рукой он разматывал прочную плетеную веревку конского волоса, с удавкой на конце; в правой – покручивал лассо.

– Allez vous en! – прорычал он, проползая дальше в подлесок.

Осторожно, перемещаясь так медленно, что казалось, мы почти не двигаемся, мы приблизились к покачающемуся фонарю. Ничто не намекало на присутствие человека в крошечном круге света, отбрасываемого лампой; ни одна фигура, ни одна тень не шевелилась среди высоких черных сосен.

– Дьявол! – воскликнул я в злой досаде. – Он ушел!

– Спокойно! – раздраженно ответил француз. – Он здесь. Он выжидает, чтобы убедиться, что нас не сопровождает полиция. Пригнитесь, мой друг, и будьте готовы – nom d’un bête![265] – встретиться с ним!

Словно тень от тени, украдкой, как ласка между стволами деревьев, мужчина, худощавый, как юноша, сгорбленный и узкогрудый, невероятно быстро скользнул вперед, схватил черную сумку де Грандена и бросился обратно под укрытие сосен, даже когда француз издал предупреждающий крик.

В следующий миг полуночная тишина леса была нарушена внезапным чиханием, еще одним и еще одним, и из тьмы показалась трясущаяся, спотыкающаяся фигура, слепо натыкающаяся на кустарники и деревья, ударяющие его по лицу ветками. Она останавливалась и всякий раз захлебывалась в мучительном тяжелом кашле или в безумном чихании.

– Ха, мсье похититель детей, вы ожидали монеты другого рода, n’est-ce-pas? – довольно вскрикнул де Гранден, прыгнул вперед, чтобы пнуть слепого, чихающего парня ловким движением ноги. – К нему, друг мой Троубридж! – крикнул он. – Бросайтесь на него, ткните лицом в землю, схватите его, свяжите его накрепко!

Я бросился вперед, чтобы сделать это, но резко затормозил, – холодный ужас схватил меня за горло.

– Осторожно, де Гранден! – закричал я. – Смотрите, ради бога…

– Ха? – резкое вопросительное восклицание француза было скорее выражением удовлетворенного ожидания, чем неожиданности. Казалось, чудовищная змея, поднявшаяся из хвои у наших ног, была именно тем, чего он ждал.

– Неужели вы, мсье le serpent?[266] – воскликнул он, проскользнув назад между деревьями и выдвинув вперед свой двузубец, как опытный фехтовальщик рапиру. – Наконец-то мы вас встретили! – добавил он, двигаясь, словно в танце с разящим, как молния, зубцом.

– Sa-ha, мсье, попробуйте-ка справиться с этим? – потребовал де Гранден высоким тонким голосом, с почти истерическим торжеством.

И острые стальные зубья опустились на мягкую землю с каждой стороны шеи огромной змеи, пригвоздив ее злобную заостренную голову к земле.

– Eh bien, кажется, это слишком много для вас, mon ami, – спокойно заметил де Гранден, когда просунул петлю своей веревки под извивающейся головой, натянул ее и зашвырнул свободный конец веревки на висевшую низко ветку дерева.

– Поехали, – радостно объявил он, резко натягивая веревку и поднимая чудовище-рептилию над землей, пока та не оказалась подвешенной на суку со всеми своими четырьмя футами коричнево-пестрого тела, кончиком остроконечного хвоста касаясь корней сосны.

Отвратительная тварь мгновенно ударила по земле хвостом, а затем притянула сверкающее тело, толстое, как бедро человека, вверх, обернув его вокруг ветви, на которой была привязана, скорчилась в му́ке, затем длинной страшной волной скользнула к земле.

– Извините, друг мой, – сказал де Гранден с усмешкой, рассматривая борющегося змея. – Parbleu, извивайтесь, барахтайтесь и крутитесь, – это принесет вам небольшую пользу. Жюль де Гранден связал эти узлы, а он знает, как бороться с вашим братом, ползает ли он на животе, ходит ли он на ногах. Это напоминает мне… – тут он повернулся к барахтающемуся на земле человеку. – Похоже, это касается и вас, мсье. Будете ли вы рады подняться, если я попрошу моего доброго друга Троубриджа положить конец вашему стоянию на коленях и на локтях?

– Вы его взяли? – Кэндис стремительно поднялся, оттолкнул меня в сторону и схватил плечо нашего узника железной хваткой. – Где мой сын, черт? Скажи мне, или, Боже, я…

– Мистар, отпустите меня! – закричал пленник, извиваясь в руках Кэндиса. – Поверьте, я хорош человек. Я проходил по лесу и увидел, что кто-то оставил фонарь – хороший, новый фонарь, и подошел, чтобы взять его. Когда я попытался достать его с дерева, кто-то подошел и бросил сумочку, и я подумал, что, может быть, в ней есть деньги. Поэтому я забрал ее, а потом мои глаза…

– Ты лжешь! – Кэндис с пеной во рту снова встряхнул парня. Но де Гранден осторожно отвел его руку.

– Мягче, друг мой, – прошептал он. – Помните, нам надо вернуть вашего сына. Возможно, нам удастся только напугать его сейчас, но он будет молчать. В Харрисонвилле есть отделение gendarmerie[267]. Отвезем его туда. Несомненно, офицеры заставят его признаться, и мадам Кэндис будет очищена перед всем миром. Поедемте.

– Хорошо, – неохотно согласился Кэндис. – Давайте поедем. Мы можем добраться туда через полчаса, если поспешим.

Огни полицейского отделения высветились в безлунной летней ночи, когда Кэндис остановился перед зданием и вытащил пленника из машины.

– Bon soir, messieurs les gendarmes[268], – поздоровался де Гранден, церемонно сняв мягкую войлочную шляпу на входе в караульную. – Мы сейчас прибыли из Руплейвилля, – он сделал паузу, затем жестом указал на низкорослого пленника, извивающегося в руках Кэндиса, – и привезли с собой похитителя маленького мальчика Кэндисов. Не меньше.

– О, так ли? – неуклюже ответил дежурный сержант. – Еще одного? Мы получили всевозможные материалы по этому делу: стопка писем высотой в фут; у нас около дюжины телефонных звонков в день, нам предлагают низкую цену за…

– Monsieur le sergent, – любезность де Грандена исчезла, как ночной мороз перед утренним солнцем, – если вы считаете, что мы спешили по сельской местности в полночь для нашего собственного развлечения, вы сильно ошибаетесь. Посмотрите на это!

Он сунул выкупное письмо под нос изумленного полицейского. И пока тот завершал чтение этого послания, он коротко рассказал о приключениях этой ночи.

– Да, похоже, у вас в самом деле есть кое-что, во что мы можем вонзить наши зубы, – усмехнулся сержант. – Где малыш?

Он бесцеремонно повернул заключенного.

– Говори, ты! Будет хуже, если не скажешь.

– Мистар, – пленник выразительно поднял свои узкие плечи, – я не знаю, о чем вы говорите. Я добрый человек, бедный, но добрый. Я ничего не знаю об этом дитё, о котором вы грите. Сегодня вечером я гуляю по лесу по дороге домой, и вижу, что кто-то оставил хороший новый фонарь. Я пошел за ним, потому что он нужен мне в моем доме, и эти жантльмены, которых вы видите здесь, приходят в быстром автомобиле, и – вжух! – что-то бросают в лес. Я думаю, что, может быть, это бутлегеры, бегущие из полиции, поэтому я иду посмотреть, что в сумке, и сразу что-то стреляет прямо в мое лицо – пуф! Это делает меня слепым, и, пока я бегаю, как рыба без воды, эти жантльмены здесь, они поднимаются и говорят: «Ты… ты украл дитё, мы убиваем тебя сейчас, если ты не скажешь нам, где он!» Я не знаю, почему они так говорят, мистар. Я бедный, добрый человек. Не крал я дитё, не крал я ничо. Это не я!

– Хамф! – сержант повернулся к де Грандену, пожав плечами. – Он, наверное, чертов лжец, как большинство из них; но его история достаточно простая. Мы просто засадим его на пару дней и дадим ему время подумать над этим. Надеюсь, он будет готов признать что-то к тому времени, когда мы его привлечем к ответственности.

– Но, мсье, разве вы не понимаете, насколько это абсурдно? – возразил де Гранден. – Пока злодей сидит в злодейской клетке, маленький мальчик, которого мы ищем, может умереть с голоду. Ваша задержка может означать его смерть!

– Не могу с этим ничего поделать, – покорно ответил молодой офицер. – У меня было больше опыта с такими ребятами, чем у вас. И если мы попробуем его измотать, он призовет всех святых в календаре засвидетельствовать его невиновность и станет кричать об ошибке, – мы ничего не сможем предпринять. Дайте ему время подумать об этом в прекрасной одиночной камере – вот способ взорвать этот снаряд.

– Morbleu! – Я подумал, что маленький француз взорвется от изумленного гнева. – У вас больше опыта, чем у меня, Жюля де Грандена из le Sûreté? Кровь дьявола! Кровь самого неблагородного кота! Мы увидим то, что увидим. Вы признаете свою неспособность заставить его исповедаться! Могу я попытаться? Parbleu, если я не смогу заставить его заговорить в течение десяти минут, я превращусь в монаха и буду жить в молитвах и на отвратительной репе всю оставшуюся жизнь!

– Гм… – сержант поглядел на сердитого маленького француза. – Обещаете не причинять ему вреда?

Де Гранден подошел на цыпочках и прошептал что-то в ухо полицейского, махая руками, как ветряная мельница под ураганом.

– Окей, – согласился офицер, широкая улыбка заполонила его лицо. – Я наслышан о том, как вы, ребята, работаете. Давай посмотрим, как вы раскручиваете такие штуки.

– Merci, – поблагодарил де Гранден, пересек помещение и остановился перед высокой чугунной печью, которая работала зимой.

В топке лежала скомканная бумажка и несколько щепочек светлого дерева. Де Гранден поджег их спичкой, шевеля танцующее пламя длинной чугунной кочергой.

– Поможете, друг мой Троубридж? – спросил он, вытаскивая из кармана крепкую веревку, и начал ловко привязывать пленника к стулу искусными узлами.

– Что вы хотите, чтобы я сделал? – спросил я удивленно.

– Стойте, и будьте готовы дать мне немного льда из холодильника, – тихо прошептал он мне на ухо; затем, по мере того, как кочерга медленно раскалилась от серого до красного, от красного до светло-оранжевого в огне, он схватил ручку и продвинулся медленным, угрожающим шагом к привязанному и беспомощному заключенному. Его маленькие круглые голубые глаза стали жесткими, как глаза милой домашней кошки вспыхивают от ярости, когда она увидит уличную собаку-дворняжку.

– Похититель маленьких детей, – объявил он голосом таким тихим, что было едва слышно, но тяжелым и беспощадным, как лезвие скальпеля. – Я собираюсь дать вам последний шанс сказать правду. Скажи, где малыш, которого ты украл?

– Signor, – ответил заключенный, изворачиваясь и натягивая веревки, – я сказал вам только правду. Per l’amore della Madonna…[269]

– Ah bah! – француз поднял светящуюся сталь на дюйм от лица парня. – Ты сказал правду? Что знает похититель детей? Nom d’un chat, что утка знает о вкусе коньяка?

Сделав еще один шаг, он внезапно схватил полотенце над умывальником, скрутил его в свободный узел и бросил на лицо заключенного, плотно прижимая его к глазам.

– Наблюдайте за ним, друзья мои, – сказал он, протягивая руку, чтобы взять кусочек льда, который я вынул из холодильника по его молчаливой команде, а затем разорвал воротник связанного человека.

Завороженные, мы смотрели на сцену перед нами. Де Гранден казался диким и непримиримым, как аллегорическая фигура Немезиды в классической греческой пьесе. Перед ним, дрожа, как будто от холода, несмотря на летнюю ночь, сидел побледневший связанный заключенный. Он был малорослым человеком, чуть ли не мальчиком по виду; его мелкие, правильные черты и тонко смоделированные миниатюрные руки и ноги придавали ему почти женственный облик. Его ужас был настолько очевиден, что меня почти тронул, но француз был беспощаден.

– Говорите, похититель детей, или расплачивайтесь! – резко воскликнул он, приблизив раскаленную кочергу на полдюйма к дрожащей шеи заключенного; затем выхватил кусочек льда и засунул его под одежду к сухой белой коже.

Изо рта пленника вырвался крик безнадежной тоски и боли. Он извивался и корчился в своих путах, как раненая змея в пламени, вонзая ногти в подлокотники, кусая губы, пока кровавая пена не выступила из рта.

– Santissima Madonna… caro Dio![270] – вскричал он, когда лед встретился с его телом.

– Отвечай, злодей! – велел де Гранден, приставив лед к шее заключенного. – Отвечай, или, pardieu, я выжгу твой лживый язык до самой глотки!

Связанный человек снова извивался и испускал кровавыми губами неистовые хриплые звуки испуга и боли.

– Nom d’un sacré singe, как он упрям, – пробормотал де Гранден. – Кажется, мне еще нужно сжечь его сердце.

Бросив кочергу в огонь снова, он разорвал грязную белую рубашку заключенного и обнажил его грудь.

– Mon dieu! – воскликнул он, когда одежда осталась в его руках.

– Боже мой! – воскликнул я с изумлением.

– Гсподь мой… женщина! – выдохнул сержант.

– Santa Madonna, Santissima Madre![271] – заключенная испустила сдавленный, булькающий крик, обмякла на сдерживающие ее веревки и свесила голову набок. Кровоточащие губы раскрылись, обнаженная белая грудь судорожно вздымалась.

– Быстрей, друг мой Троубридж, – резко велел де Гранден. – Пожалуйста, немного воды. Она без сознания.

Веки женщины затрепетали, когда я поспешил подчиниться команде де Грандена.

– Si, si, signori[272], – сказала она. – Я – женщина, и это я взяла малыша из дома Кэндисов.

На мгновение она остановилась, судорожно сглотнув, подняла одну из своих тонких рук, на которых де Гранден перерезал путы, к шее, в том месте, где француз прикладывал лед, а затем вздохнула с облегчением, не обнаружив следа от, по ее представлению, раскаленной кочерги.

– Я, – она проглотила всхлипывание, – я – Джоконда Витале. Я живу в Руплейвилле, рядом с железной дорогой. Люди Колледж-Гроув знают меня, как ту, кто работает каждый день, кто чистит, кто разжигает очаг, кто моет. Вы, синьор Кэндис, видели меня в вашем доме не один раз, но не замечали меня, как если бы я была стулом или столом.

В прошлом году мой муж, мой Антонио, умер. Это была инфлюэнца, сказал доктор; и он быстро ушел, как будто заснул после тяжелого рабочего дня. В жизни он был… как вы это называете? – заклинатель змей – в итальянском цирке, затем на Кони-Айленде. Мы зарабатывали много денег, пока он был жив, потому что он был известен со своими змеями – его называли «Королем змей» на рекламных щитах. Но я не любила их. Всех, кроме Беппо, – он был добрым змеем. Я его любила. Этого Беппо, питона, мой муж любил больше всех, и я тоже его любила. У него хорошее доброе сердце, как у собаки. У меня не хватило сил, чтобы продать его, как я продала всех остальных, когда мой Тонио умер. Я содержала его, но его трудно прокормить, потому что он много ест каждый месяц… – цыпленок, кролик, все, что он мог получить. Когда у меня не было денег, чтобы купить то, что он хочет, он отправлялся и получал это сам.

«Беппо, – говорила я ему, – у нас будет много неприятностей, если ты будешь продолжать», но он не обращал на меня никакого внимания. Нет. Signori, – она обвела нас своими большими, темными глазами, – когда мой муж умер, я осталась одна, – но не одна, потому что была еще любовь моего мужа и мои молитвы к la Madonna. Да.

Без моего мужа мне было тяжело. Я иду и работаю, работаю, работаю до тех пор, пока руки не истерла до костей. А ночью я сажусь и думаю, как бы с bambino[273] должно быть хорошо. Да.

Вскоре он появился, мой прекрасный маленький мальчик. Его глаза голубые, как у моего мужа, который на небесах с благословенными святыми, – потому что Антонио родом был из Флоренции, а не темноглазый, как мы, сицилийцы. Santo Dio, как я его любила, как я поклонялась ему, потому что он был не только ребенком моего тела; он был моим мужем, вернувшимся ко мне снова! Я окрестила его Антонио, по имени его отца, который ушел к Богу, и каждую ночь, когда я возвращалась с работы, он улыбался мне и, кажется, говорил: «Madre mia, мой отец на небесах с благословенными, он видит всех нас и любит тебя, как и раньше на земле. Да, signori, это так.

Добрый Бог знает Свои пути, но женщинам это трудно понять. Мой малыш, знак моей любви, был взят у меня. Врач сказал, что он чем-то отравился, но я знаю, что это было потому, что он был слишком красив, чтобы оставаться на земле без святых ангелов и благословенных невинных людей, которые умерли, чтобы наш Господь мог выжить во времена царя Ирода.

Тогда у меня остался только Беппо. Он был хорошим змеем; но никакая, даже любимая змея моего дорогого мужчины, не может занять место малыша, который отошел к Богу. Беппо иногда сопровождает меня за двери, когда я выхожу на прогулку по ночам – в основном, когда он голоден, потому что так дорого его кормить. Но я говорю: «Беппо, возвращайся. Что люди скажут, если они увидят, как я иду со змеей? Они скажут, что у меня дурной глаз!»

Signor, – она повернулась прямо к Кэндису, – вы знаете, что значит иметь пустые руки. Я была такой. Я была сумасшедшей женщиной. Каждый раз, когда я вижу счастливую мать со своим ребенком, что-то внутри меня, кажется, говорит: «Джоконда, проклятая Богом, уйди!»

Вскоре я не смогла этого выносить. В доме синьора Кэндиса появился маленький мальчик такого же возраста, как и мой, если б тот дожил. Я смотрела на него каждый день, когда шла туда работать. Все время мое пустое сердце взывало к ребенку. Наконец, через неделю, может быть, две назад, я сошла с ума.

Весь вечер я стояла за окном, где малыш спит, и смотрела на свет. Потом вошла его мать, наклонилась и поцеловала на ночь.

Мое сердце взорвалось от пустоты, что внутри. Я не могла стерпеть этого. Santa Madre, я этого не вынесла! Когда она погасила свет и подняла окно, я втащила лестницу с крыльца на кухню, поднялась в дом, тихонько взяла малыша с постели, поставила лестницу обратно и побежала домой.

Ах, как чудесно было снова держать ребенка на руках, чувствовать маленькую головку на груди, целовать его, когда он просыпается ночью! Я одичала от радости.

Но как я, бедная женщина, чей муж с благословенными святыми, буду воспитывать этого ребенка? Я могу продать Беппо, но сколько денег мне дадут? Немного. Возможно, сто долларов. Этого не будет. Нет, я не могу поступить так. Тогда я вспомнила, что синьор Кэндис богат. Его жене не нужно чистить полы или стирать одежду. Она тоже молода; у нее будут еще дети, чтобы порадовать дом, но для меня есть только маленький bambino, которого я украсть. Я сделаю богатого отца поддержкой своего ребенка, хотя он этого не узнает.

Итак, я делаю письмо, которое просит денег, и угрожать убить маленького, если он не заплатит. Я убью его? Dio mio, скорее бы я голодать сама, жить без хорошего красного вина, козьего молока и кусочка белого хлеба каждый день!

– Господи, – воскликнул испуганный отец. – Она кормила ребенка грудью?

Женщина не обратила на него внимания, но поспешила продолжить:

– Signori, я злая женщина. Я вижу это сейчас. Если я страдать, потому что добрый Бог забрал моего маленького мальчика на небеса, как еще страдать эта другая бедная мать, потому что смертная, грешная женщина, которая не имеет права, похищает у нее маленького сына? Да.

Вы пойти со мной, – она умоляюще посмотрела на каждого из нас по очереди большими, в слезах, глазами. – Я отвезти вас в свой дом и покажу, как хорошо я держу маленького человечка и как он протягивает руки и улыбается, когда увидит, что я входить.

Жюль де Гранден яростно кривил свои усы и теребил их, чтобы выглядеть свирепым, но голос, который он пытался сделать суровым, имел удивительно нежный тон. Он ответил:

– Отведите нас к себе домой; мы получим малыша, и если все так, как вы говорите, возможно, вы не будете слишком сильно страдать за свое преступление.

– А теперь, друзья мои, – начал де Гранден, когда маленький мальчик был отдан на руки его безумно счастливой матери, – я объясню вам мои умозаключения.

Когда я впервые услышал о следах, что мадам Кэндис увидела на земле в своем саду, я не знал, что думать. Размеры змеи, судя по всему, указывали, на то, что она не являются местной; я подумал, что она может ошибаться, даже… – он быстро, извиняясь, поклонился миссис Кэндис, – что она это вообразила.

Когда я увидел письмо с просьбой о выкупе, я подумал: «Конечно, это объяснение всего. Мы схватим этого злоумышленника с поличным, возможно, также с украденным ребенком. Во всяком случае, мы возьмем похитителя.

На следующее утро я прочитал статью, где прекрасный мсье Йоханнес потерял свиней и видел огромную змею. «Parbleu, – сказал я себе, – это нужно расследовать. Может быть, змея, чей след увидела мадам Кэндис, засунула свою отвратительную голову в комнату, где ее малыш спал, как самые злые змеи засовывают головы в гнезда птиц, и уползла с ребенком». Это была неприятная мысль, друзья мои; но мы должны видеть то, что видим.

Итак, я поговорил с мсье Йоханнесом и, конечно же, нашел доказательства существования настоящей большой змеи. «Что делать теперь?» – спросил я себя.

Кто-то, кто ничего не знает об обстоятельствах похищения, пытался обмануть мсье и мадам Кэндис на две тысячи долларов, – это я знаю. Я видел такие случаи. Он велел в своем письме, чтобы мы бросили деньги из автомобиля. «Ага, мсье похититель, – сказал я себе, – Жюль де Гранден бросит вам кое-что такое, чего вы не ожидаете».

Я поехал в Нью-Йорк, к знакомому мастеру, он сделал мне ранец, который должен был замаскировать большую газовую бомбу. В его верхней части сделано много крошечных отверстий, а внутри металлической коробки полно слезоточивого газа, накачанного при большом давлении. Ручка похожа на спусковой крючок, и в тот момент, когда кто-то схватывает ее, открываются отверстия в верхней части сумки, газ взрывается, ослепляя человека, который держит ручки. Помните, друг мой Троубридж, я предупреждал вас не прикасаться к этим ручкам?

Отлично. «Но какая связь у змеи с кражей ребенка?» – хочу я знать. Я не понимаю, но одна вещь заставляет меня остановиться и подумать. Было ли это совпадением, что следы появились в саду мадам Кэндис в ту ночь, когда ее маленький мальчик был украден? Возможно, так; возможно нет. Во всяком случае, Жюль де Гранден не спит, когда нужно бодрствовать. Я делаю также рогатину что-то вроде тех, которые используют бирманцы для поимки огромных змей в своей стране – змей, из кожи которые позже делают обувь для милых дам. Теперь я готов к встрече с людьми-похитителями или рептилиями – пожирателями детей.

Мы едем в лес, как написано в записке, мы выбрасываем сумку, а маленькая женщина с больным и пустым сердцем поймана благодаря моей умной бомбе.

Пока все идет хорошо, если бы прекрасный Беппо, который был самой ласковой змеей, не был уничтожен мною в порядке самообороны, поскольку я не знал его хороших качеств. Eh bien, Беппо не первый, кто умирает из-за недоразумений.

Друг мой Троубридж, я думаю, наша работа выполнена. Мы вернули маленького мальчика его родителям; мы оставили весьма одиозного Перкинсона, который подозревал, что мадам Кэндис убила своего сына, в больших дураках. Мы нашли похитителя. Пойдемте.

Он поклонился обществу, подошел к двери, затем резко остановился, с несколько заискивающей улыбкой на лице.

– Мсье Кэндис, – попросил он, – из благосклонности ко мне, – если вы даже не согласны с тем, что я сделал, – я бы попросил, чтобы вы были милосердны к бедной, скорбящей матери, когда настанет ее суд. Помните, хотя она и сильно согрешила против вас, украв вашего ребенка, ее искушение было также велико.

– Благосклонность, черт! – возразил Кэндис. – Судебного разбирательства не будет. Думаете, у меня нет сердца, чтобы преследовать ее по обвинению в том, что она рассказала нам в отделении? Нет! Насколько я могу судить, теперь она может освободиться.

– Eh bien, друг мой Троубридж, – сказал де Гранден, когда мы шли по тропинке в саду, – я чрезвычайно восхищаюсь мсье Кэндисом. Воистину, великое сердце Америки отражено в великих сердцах ее граждан.

Когда мы подошли к ожидающей нас машине, он усмехнулся.

– А великая жажда великой пустыни отражена в Жюле де Грандене, – признался он. – Поедемте, поспешим, друг мой, умоляю. Я бы выпил одну из ваших столь славных бутылок джина, прежде чем пожелать себе спокойной ночи.

Тело и душа

У меня был напряженный день, поскольку слабая эпидемия летнего гриппа продолжалась и в сентябре, и вызовов были вдвое больше обычного. «Слава богу, я могу отдохнуть семь или восемь часов», – пробормотал я, натягивая одеяло на подбородок и устраиваясь на ночь. Часы в зале пробили двенадцать, и у меня не было намечено визитов раньше девяти утра. «Если только никто не будет столь невнимательным и не сломает ногу или не заболеет животом, – сонно вздохнул я, – а я не вылезу из кровати до тех пор, пока…»

Словно для демонстрации бесполезности самоутешений, со стороны парадной двери внезапно раздался громкий шум. Кто-то бил палками и кулаками, яростно колотил по двери ногами и дико визжал: «Впустите меня! Доктор! Доктор Троубридж, впустите меня! Ради Бога, впустите меня!»

– Дьявол! – воскликнул я, с озлоблением поднимаясь и нашаривая тапочки и халат. – Разве не приличнее было позвонить в звонок?

– Впустите меня, впустите меня, доктор Троубридж! – снова раздались безумные вопли, пока я спускался по лестнице. – Впустите меня! Быстрее!

– Хорошо, хорошо! – успокаивающе произнес я, поворачивая замок и открывая цепочку. – Одну мин…

Посетитель прекратил свое нападение на дверь, когда я ее отворил, и ворвался в прихожую, едва не сбив меня с ног.

– Быстрей, захлопните дверь, захлопните дверь! – выдохнул он, пытаясь вырвать у меня дверную ручку и закрыть дверь. – Это там, там, говорю вам!

– Что за… – начал я, наполовину озадаченный, наполовину рассерженный, останавливая злоумышленника.

Это был молодой человек, судя по всему, лет двадцати пяти или двадцати шести, одетый немного щегольски в шерстяной вечерний костюм; его пиджак и жилет сильно помялись, его когда-то жесткая вечерняя сорочка и воротник были пропитаны потом и слюной, безобразно текущей из углов рта.

Когда он повернулся ко мне, чтобы повторить свое истерическое заявление, я заметил, что его дыхание весьма затруднено, а в его речи – сильный намек на спиртное.

– Постойте, молодой человек, что вы имеете в виду? – строго спросил я. – Вы не нашли ничего лучше, чем вытащить человека из постели в столь поздний час, и сказать ему…

– Ш-ш-ш! – прервал он с преувеличенным предостережением подвыпившего. – Ш-ш-ш, доктор Троубридж, я думаю, я слышу, как он поднимается по ступенькам. Заперта ли дверь? Быстрей, сюда! – Подхватив меня под руку, он бесцеремонно втащил меня в смотровую.

– Постойте, вы ошибаетесь! – возразил я. – Это зашло слишком далеко. Если вы будете продолжать в том же духе, я покажу вам…

– Троубридж, mon vieux, что это? Что произвело сигналы тревоги? – Жюль де Гранден, в тонком розовом халате поверх сиреневой пижамы, в туфлях фиолетовой змеиной кожи на женственно маленьких ногах, вошел на цыпочках в комнату. Его голубые глаза глядели с удивлением и любопытством. – Я подумал, мне послышалось, что кто-то громко звонит, – продолжал он, переведя глаза с гостя на меня и тут же обратно. – Кто-то умирает и нуждается в нашей помощи перейти в лучший мир, или…

– Похоже, некий пьяный молодой глупец пытается разыграть нас, – мрачно сказал я, сурово глядя на юношу, усевшегося в кресло возле моего стола. – Полагаю, у меня хватит ума назначить ему четыре унции касторового масла и посмотреть, как он это воспримет!

Де Гранден взглянул на молодого человека своим спокойным, невозмутимым взглядом, и затем произнес:

– Что вас напугало, mon brave? – спросил он чересчур осторожно, как мне показалось. – Parbleu, но вы выглядите так, будто играли в пятнашки с самим сатаной!

– Будто… будто… – неуверенно пробормотал юноша. – Говорю вам, он прыгнул на меня, когда я прошел мимо входа в парк, это было за сотню ярдов от вашего дома!

– Гм… – француз задумчиво подкрутил кончики своих маленьких усиков. – И что было за «это», которое преследовало вас?

– Я не знаю, – ответил тот. – Я шел домой с танцев из Сигма-Дельта-Тау-Хауз, – вы знаете, где это, – и остановился у Монумента Победы, чтобы прикурить, когда некто – черт меня побери, если я знаю, кто это был, – выскочил из кустов и попытался схватить меня за горло. Он промахнулся всего лишь на пару дюймов, вместо этого схватив мою шляпу; а я не стал терять времени, чтобы понять, что будет дальше. Я пустился наутек и вспомнил, что доктор Троубридж живет в этом квартале, и что он, скорее всего, будет в это время у себя. Я поднялся по ступенькам и стучал в дверь, пока он меня не впустил. Вы позволите мне остаться здесь на ночь? – закончил он умоляюще. – Я – племянник Генри Ратлиффа, вы его знаете, – и, если честно, доктор, я боюсь снова выйти на эту улицу до рассвета.

– Хм, – пробормотал я, выслушав речь молодого дурака. Он не выглядел дурным юношей – совсем наоборот, – и я вполне мог себе представить, что он достаточно привлекателен, будь его одежда в лучшем состоянии, а голова не затуманена дурацким спиртным. – Сколько вы сегодня выпили, молодой человек?

– Две рюмки, сэр, – быстро ответил он, глядя мне прямо в глаза, и, хотя моя интуиция подсказала мне, что он лгал, но как свидетель в слушаниях комитета сената, я ему поверил.

– Я думаю, вы чертов глупец, – сказал я более откровенно, чем любезно. – Вероятно, вы настолько проспиртовались, что испугались собственной тени у ворот парка, и попытались избавиться от нее, пробежав четыре квартала. Утром вам будет очень стыдно. Но у меня найдется запасная кровать, и вы проспитесь здесь, как в каком-то полицейском участке, полагаю.

– Благодарю вас, сэр, – ответил он смиренно. – Я не обвиняю вас в том, что вы думаете, что у меня пьяный психоз – я знаю, что моя история звучит безумно, – но я говорю вам правду. Что-то наскочило на меня, и ему почти удалось схватить меня за горло. Это было не просто воображение, и не выпивка… но, боже мой, посмотрите!

Восклицание закончилось пронзительным крещендо, и парень наполовину спрыгнул с кресла, указывая дрожащим указательным пальцем в маленькое окошко над смотровым столом, а затем откинулся назад, словно избитый, его руки опустились, а голова пьяно поникла на грудь.

Мы с де Гранденом повернулись к окну.

– Боже мой! – воскликнул я, приглядевшись к ночной тьме.

– Grand Dieu – ç’est le diable en personne![274] – вскрикнул маленький француз.

То, что вглядывалось в тускло освещенную комнату, выглядело так, что могло бросить в дрожь бронзовую статую. Это было длинное лицо трупа, казавшееся черным из-за темного оттенка старой, плохо вымоченной сыромятной кожи, жилистое, как голова смерти, и покрытое множеством крошечных горизонтальных морщин. Плоские, кожаные губы обнажали ряд сломанных обесцвеченных зубов, которые напомнили мне о жестокой зубной боли акулы, а костлявая шероховатая шея была едва толще, чем мужское запястье. На голом черном черепе висел единственный пучок грубых свалявшихся волос. Но самым ужасным на этом лице были не губы, не щеки и не лоб, а круглые глаза, почти вывалившиеся из глазниц. Маленькие, как у крысы, с неподвижным взглядом, они были похожи в своей злобе на глаза ядовитого паука, ожидающего возможности наброситься на добычу. Возможно, это был эффект от лампы, но мне казалось, что эти глаза сияют дьявольским светом, поскольку они смотрели на нас слишком серьезно.

– Боже мой, что это? – выдохнул я, покосившись на моего собеседника, но при этом глядя в проклятые, гипнотические глаза, которые смотрели на меня через оконное стекло.

– Бог знает, – ответил де Гранден, – но, клянусь брюхом кита Ионы, мы увидим, устоит ли он против пули и пороха!

Вытащив из кармана халата миниатюрный пистолет, он прицелился и нажал на курок. Семь-восемь выстрелов раздались так быстро, что последний казался не более чем эхом первого; стекло окна было пробито как сито, на участке в три квадратных дюйма; и острый, едкий запах пороха ударил мне в ноздри.

– За мной, друг мой Троубридж! – крикнул де Гранден, отбросив пустой пистолет, и рванул через дверь, по коридору и на крыльцо. – Barbe d’une oie, мы увидим, как ему понравились таблетки, что я ему прописал!

Сентябрьская луна безмятежно висела в темно-синем небе; легкий бриз с залива шелестел ветками кленов; из центра города слабо доносился приглушенный грохот ночных троллейбусов и случайные крики переругивающихся водителей такси. После сумасшедших выстрелов француза ранняя осенняя ночь казалась охваченной тишиной, она давила на наши барабанные перепонки, словно осязаемый звук. И подобно посетителям пустой церкви, мы молча производили поиски, общаясь только тихим, приглушенным шепотом. От дома до изгороди, на лужайке, у розовых клумб и теннисного корта мы продолжали искать, просматривая каждый квадратный дюйм земли, заглядывая под розовые кусты и в заросли рододендрона, и даже перевернули оцинкованную железную мусорную корзину, которая стояла у выхода из кухни. Никакого укрытия, чтобы защитить даже крысу, мы не оставили неисследованным. Но мы не обнаружили ни признаков, ни следов ужасной твари, которая заглядывала в окно смотровой. Мы продолжали охоту, пока восточное небо не сделалось бледным, с розовыми, жемчужными и аметистовыми полосками, пока дребезжащие молочные тележки не сломали ночную тишину ранним утренним звоном.

– Добрый утро, дохтур де Гранден, – сержант Костелло встал со своего места в смотровом кабинете, когда мы с де Гранденом вошли. – Звиняйте, что я пришел так рано, особливо, что знаю, что вы до завтрака, – он широко улыбнулся. – Но вот в чем дело, сор. Тута на этой улице было маленькое славное убийство. Я был бы счастлив, если б вы были любезны дойти до дома профессора Колиско и посмотреть вокруг, пока врач коронера не заберет его в морг для вскрытия.

– Убийство? – глазки де Грандена внезапно сверкнули. – Вы говорите: убийство? Друг мой, вы меня радуете!

– Да, сор, я знал, что вам будет приятно услышать об этом, – рассудительно ответил ирландец. – Будем идти в дом сразу, сор?

– Да, конечно, непременно, – согласился де Гранден. – Троубридж, друг мой, вы же будете столь любезны, чтобы сопроводить нас туда, правда? Поедемте, поспешим в дом мсье Колиско и понаблюдаем за тем, что сможем увидеть.

Его глазки мерцали, когда он говорил.

– Умоляю вас, умоляю прекрасную Нору сохранить большой завтрак до нашего возвращения. Mordieu, я уже чувствую, что мой аппетит достиг гигантских размеров!

Через две минуты детектив, де Гранден и я спешили к отдельно стоящему коттеджу, где Урбан Колиско, в свое время профессор психологии Варшавского университета, проводил годы своей жизни в статусе политического беженца.

– Скажите, друг мой Костелло, – спросил француз, – как умер этот мсье Колиско?

– Хм, это волнует всех нас, – признался детектив. – Все, что мы знаем об этом – от Мерфи, который проходил неподалеку сразу после полуночи там, где жил старый тип, и он увидал черте-что. Огни сверкали в нижней части дома. Когда Мерфи остановился, чтобы узнать, что это было, он подумал, что слышал, как кто-то крикнул два раза. А потом все смолкло. Мерфи – хороший парень, сор. Я знаю его, парниша восемнадцати лет, он сделал то, че я ожидал от него. Пошел, постучал в дверь, когда не получил ответ, сломал дверь. Там был, конечно, чертов ад.

– О? – ответил де Гранден. – И что же наблюдал превосходный Мерфи?

– Много чего, – лаконично ответил Костелло. – Через минуту вы увидите это.

Внутри дома Колиско была странная тишина, которой сопровождается посещения старухи с косой. Следуя телефонным инструкциям, офицер Мерфи стоял в дверях, не позволяя никому войти внутрь. Поэтому сцена в маленькой, плохо освещенной гостиной оставалась такой же, как и несколько часов ранее. Как и большинство диких студентов, Колиско считал свой дом просто местом для сна, еды и хранения книг. Комната с пола до потолка была уставлена простыми стеллажами, которые провисали под тяжестью увесистых фолиантов на всех известных языках. Груды других книг, неспособных найти жилье на полках, были рассеяны по полу. Грубо сколоченный стол-скамья и замусоренное неопрятное бюро, также заваленные книгами, стояли между двумя маленькими окнами.

Между скамьей и бюро плашмя на спине лежало тело профессора Колиско, глядящее на небрежно побеленный потолок вытаращенными глазами. Одетое в потрепанный халат и грязную пижаму, тело было отвратительно даже для медика, которого не удивишь неприглядностью фаз смерти. Колиско был крайне истощен, и смерть еще усилила эту худобу. Его голова с соломенно-белыми волосами откинулась назад, гротескно нагнувшись в одну сторону; клочковатая белая борода торчала вверх, а нижняя челюсть безвольно отвисла, и язык свешивался изо рта. Любой врач, солдат или гробовщик – любой человек, чьи дела обычно связаны со смертью, – не мог не распознать ее признаков. Этот человек был мертв, и он был таким в течение уже семи часов.

– Бож-Матыр! – невольно помолился Костелло, войдя в комнату. – Будете ли вы смотреть вокруг, соры?

– Гм, – пробормотал Жюль де Гранден, опустившись на одно колено рядом с трупом, поднял мертвую голову и повернул шею быстрыми, опытными руками, затем откинул ощетинившуюся бородку и внимательно осмотрел тощее горло, – у него была причина быть мертвым, – вот эта. Смотрите, друг мой Троубридж, – он потянул меня за руку и медленно провел моими пальцами по шее мертвеца. – Здесь конкретный перелом позвоночника между третьим и четвертым шейными позвонками, вероятно, связанный с разрывом спинного мозга. Вскрытие покажет это. И вот, – он простучал шею хорошо ухоженным указательным пальцем, – это – признаки удушения. Mordieu, кто бы ни схватил эту бедную шею, подобно Смерти, он обладал огромной силой, потому что не только раздавил ее, но и сломал позвоночник! Если бы не кое-что, я бы сказал, что такая сила – такая свирепость захвата – могла быть применена только одной из гигантских обезьян, но…

Он уставился недовольными невидящими глазами на дальнюю стену.

– Но – что, сор? – спросил Костелло, когда молчание маленького человека продолжилось.

– Parbleu, оно не могло быть обезьяной и оставить такой знак большого пальца, друзья мои, – ответил де Гранден. – Горилла, орангутанг, шимпанзе – все они имеют такую силу, чтобы исполнить то, что мы видим здесь, но они не люди, независимо от того, насколько они пародируют людей. Их большие пальцы не разработаны. Большой палец, который сжимал шею, был длинным и тонким, больше похожим на указательный палец, чем на большой. Посмотрите сами, он зажал шею, встретив пальцы, которые сжимали ее с другой стороны. Mordieu, если мы будем искать этого убийцу, мы должны искать человека в два раза выше и с силой в пять раз больше силы руки среднего человека. Посмотрите: его хватка была достаточно велика, чтобы защелкнуть позвоночник Колиско, как остов глиняной трубы, просто сжав шею! Dieu de Dieu, но его будет неприятно повстречать в темноте!

– Сержант Костелло, – Мерфи резко вышел из двери коттеджа, – они здесь: коронер Мартин и доктор Шустер только что подъехали!

– Хорошо, Мерфи, добрый парниша! – ответил Костелло, затем резко взглянул на де Грандена. – Оставьте его, док, – велел он. – Если коронер и дохтур Шустер поймают нас за фокусами, они поимеют нас в штаб-квартире.

– Очень хорошо, друг мой, – поддержал его де Гранден, поднимаясь и пытаясь очистить пыль с коленей своих брюк, – мы видели столько, сколько хотели. Позвольте им войти и выполнить их ужасные обряды. То, что нам нужно, мы будем искать в другом месте.

Вошли коронер Мартин и врач и засуетились почти сразу, как только маленький француз прекратил говорить, небрежно взглянули на Костелло и подозрительно посмотрели на де Грандена и меня. Затем приступили к своим служебным обязанностям, едва пробормотав слова приветствия.

– Что вы будете делать с этим? – спросил я, когда мы поехали к моему дому.

– Eh bien, пока я ничего не делаю, – ответил де Гранден. – Мужчина умер от паралича из-за сломанной шеи, хотя и давления на трахею хватило бы, чтобы убить его, если бы оно продолжалось достаточно долго. Мы знаем, что убийца обладал необычайной силой и размерами, и поэтому, по всей вероятности, это человек довольно высокого роста. До этого момента все ясно. Когда коронер закончит с покойным джентльменом, мы доставим себе удовольствие длительным поиском. Перед этим мы попросим нашего доброго друга Костелло разузнать о прошлом мсье Колиско и выяснить, были ли у него враги, особенно такие, что способны на подобное убийство. Тем временем я голосую за свой завтрак. Я голоден, как баклан.

Хваленый аппетит де Грандена не был простой фигурой речи. Три тарелки каши, две щедрые порции бекона и яиц, а также полдюжины чашек крепкого кофе исчезли в его желудке, прежде чем он отодвинул стул и с глубоким вздохом зажег вонючую французскую сигарету.

– Eh bien, трудно думать натощак, – заверил он меня, пустив столб дыма к потолку. – Я слаб, когда внутри нет ничего, кроме метеоризма. Мне нужен стимул… Mon Dieu, какой же я дурак!

Он хлопнул в ладоши и так резко поднялся, что его кресло почти перевернулось за ним.

– Что случилось? – спросил я, но он отмахнулся от меня с нетерпением.

– Non, non, не останавливайте меня, не мешайте мне, друг мой! – велел он. – Мне нужно выполнить кое-что важное, если это еще не поздно. Будьте так любезны, друг мой Троубридж, если у вас появится желание задать вопрос прежде, чем я позову вас из смотровой, я умоляю вас оставить меня в покое. Я должен сделать то, что необходимо, и я должен это сделать тотчас же, если позволите.

Предупрежденный таким образом, я отправился в смотровую, а он повернулся и побежал к входной двери, как неудачник, преследуемый кредиторами.

Было почти четыре часа дня, когда я вернулся с вызовов и на цыпочках прошел мимо двери смотровой, только чтобы найти предосторожность ненужной, потому что де Гранден находился в прохладной полутемной библиотеке, курил сигару и посмеивался над каким-то странным рассказом в L’Illustration.

– Завершили важные дела? – спросил я, иронически глядя на него.

– Да, конечно, – ответил он. – Сначала, дорогой друг, я должен смиренно извиниться за мою столь отвратительную грубость этим утром. Боюсь, это моя беда – показывать только небрежение тем, кто больше всего заслуживает моего внимания, – но я так боялся опоздать, когда говорил это! Сколь пустоголовым я был! Я совершенно забыл в тот момент, что одним из лучших мест для поиска улик при убийстве является сама жертва. И когда вспомнил, я отправился к entre-preneur des pompes funèbres[275] – как вы это говорите? – гробовщику? – Боже, что за язык! – к которому тело мсье Колиско было направлено коронером.

Наш друг Костелло сообщил мне, что им был мсье Митчелл, и я быстро поспешил к прекрасному Митчеллу, прося, чтобы он позволил мне провести одну минуту наедине с покойным, прежде чем он начнет свои процедуры.

– Хм, и что-нибудь нашли? – спросил я.

– Parbleu, да. И нашел очень много. С ногтей рук господина Колиско я снял несколько фрагментов, и в вашей смотровой подверг их микроскопической экспертизе. Это оказалось… что бы вы думали?

– Табак? – рискнул я.

– Табак! – усмехнулся он. – Друг мой Троубридж, иногда я думаю, что вы глупы, в других случаях – я боюсь, что вы очень глупы. Под ногтями мертвеца я нашел несколько кусочков человеческой кожи и фрагмент человеческого волоса.

– Ну, – сказал я без энтузиазма, – и что? Колиско был чрезвычайно неопрятным – таким, который так заботился о социальных благах, что мог энергично расчесать себя, когда ему хотелось, и, вероятно, у него была привычка скручивать пальцами бороду. Вы же знаете многих европейских ученых, у которых словно птичье гнездо на подбородке. Он был ужасно неаккуратным и…

– И вы меня очень раздражаете, друг мой Троубридж, – прервал меня маленький француз. – Давайте же, послушайте меня! Обратите внимание на то, что я собираюсь вам рассказать: кожа и волосы, которые я нашел, были черными, мой друг, черными как битум, и подверглись химическим реагентам, сильно пропитанным натром[276], маслом кедра и мирры. Что вы теперь скажете?

– Почему…

– И если эти вещи укажут вам на египетскую мумию, и если вы будете неуклонно думать об этом в течение следующих десяти или более лет, я посмею задать вопрос, что стало с психологом-профессором при контакте с мумией. Hein? Ответьте мне, если можете. Если бы он был египтологом или даже исследователем сравнительной анатомии, это было бы причиной, а для психолога – это не имеет смысла!

– Ну, тогда зачем беспокоиться об этом? – возразил я.

– Ах, думаю, может быть, в конце концов, есть ответ на загадку, – настаивал он. – Вспомните события прошлой ночи, пожалуйста. Вспомните, как этот молодой мсье Ратлифф кричал, как испуганный теленок, стучась в нашу дверь, прося, чтобы его забрали и защитили от чего-то, что напало на него на улице. Вспомните, как мы подозревали его в чрезмерном употреблении алкоголя, и как, когда мы собирались его выгнать, в нашем окне появилось это весьма неприятное видение, издевающееся над мастерством Жюля де Грандена. Parbleu, да, вы все это вспомните, а также то, что неблагодарный сын Ратлиффа скрылся из дома, не сказав «спасибо» за наше гостеприимство, пока мы с сержантом Костелло осматривали останки мсье Колиско.

– Тогда вы предполагаете… – начал я с недоверием, но он поднялся, бесстрастно пожав плечами.

– Ах, нет, я ничего не думаю, друг мой, – заверил он меня. – Тот, кто размышляет без знаний, является дураком. Должна быть связь между тем, что мы видели прошлой ночью, и тем, что мы увидели сегодня утром. И увидим еще, быть может. У меня есть разрешение обыскать дом Колиско с сержантом Костелло этим вечером, и я предлагаю вам сопровождать нас. Может быть, там будет что-то, из-за чего ваши глаза от удивления вылезут из орбит. Между тем, я слышу посетителей в приемной. Возвращайтесь к своим обязанностям, друг мой. Какая-то невротическая старушка, несомненно, хочет, чтобы вы посочувствовали ее последним симптомам.

– …Ну, сор, – признался сержант Костелло, когда мы с ним и с де Гранденом отправились к Колиско этим вечером, – этот случай побивает евреев, а евреи избивают дьявола.

– Действительно? – вежливо ответил де Гранден.

– Эт-точно. Мы узнали о прошлом Колиско, как вы могли бы сказать, «чертовом», но не нашли ничо, что бы привело нас к пониманию личности убийцы. Этого старикана никто не знал, он ни с кем не разговаривал, разве что в редких случаях. У него было несколько приятелей поляков, но все они уже «далеко». Пять месяцев назад в его дом ворвался вор, украл какую-то чертову вещь. Его поймали, когда он пытался сбежать в другой город. Сумасшедший Колиско появился на суде, позже посещал его в тюрьме, но вор – Хешлер его звали – отнесся не слишком любезно к визитам профессора, и тот прекратил их.

– О, – де Гранден погладил свой узкий подбородок, – может быть, этот Хешлер скрыл злобу и напустил кого-то на мсье Колиско из мести?

– Взможно, – коротко согласился Костелло, – но вряд ли.

– А почему бы и нет? – возмутился француз. Как и большинство людей, которые имеют собственное суждение обо всем на свете, его слегка раздражала чужая сдержанность.

– Потому что его сожгли в Камдене прошлой ночью, сор.

– Сожгли? Вы имеете в виду…

– Конечно, сожгли. Посадили на стул, вышли, дали электричество. Он был убийцей, вот как, – уточнил Костелло.

– Гм, – француз проглотил информацию, словно попытался очистить рот от неприятного кусочка, – вы, несомненно, правы, сержант. Мы можем считать, что этот Хешлер был ликвидирован… возможно.

– Взможно? – повторил изумленный ирландец, когда я остановил машину перед дверью коттеджа. – Да чтоб я сдох! Если вы послушаете меня, я скажу, что его полностью уничтожил государственный палач!

Наш поиск был поразительно непродуктивным. Несколько писем в конвертах с иностранными почтовыми штемпелями, квитанции за мелкие покупки продуктов и предметов домашнего обихода, одно или два приглашения на собрания ученых обществ – это был результат, достигнутый часовыми поисками в бумагах мертвеца.

– Tiens, видимо, мы охотимся за дикими гусями, – безучастно признался де Гранден, вытирая пот со лба бледно-голубым шелковым платком. – Zut, кажется невозможным, чтобы у человека было столько бумаг, имеющих столь малое значение. Я думаю, что…

– Вот что-то такое, что могло бы нам помочь, в этих бумагах, – произнес Костелло, появившись в дверях кухни с грубым деревянным ящиком в руках. – Я обнаружил это у печи, сор. Большинство из них, кажется, малочисленны, но вы можете найти что-то здесь…

– В сторону, в сторону, друг мой! – велел француз, бросаясь к ящику, как голодный кот на мышь, а затем разложив его содержимое по гостиной. – Что же здесь? Mordieu, еще одна квитанция от этой сто-раз-проклятой коммунальной службы! Клянусь петухом, произвел ли этот человек что-то, кроме контрактов и оплаты счетов за электрический свет? Еще один… и еще один! Grand Dieu, если я найду еще одну из этих квитанций, мне понадобится смирительная рубашка, чтобы сдержать себя. Что, еще… – а, triomphe! Наконец-то мы нашли что-то еще!

Из кучи сложенных бумаг он достал небольшую книжечку из черной кожи и начал пролистывать страницы. Сделав паузу, чтобы прочитать надпись, он глядел на страницу, подняв брови и поджав губы. Потом уселся к столу и погрузился в мелкие нацарапанные письмена, заполнявшие книгу.

Пять минут он сидел, изучая записи. Его брови постепенно поднялись настолько, что я начал опасаться, что они сдвинутся на линию его гладко расчесанных светлых волос.

– Друзья мои, это важно, – наконец сказал он, быстро переводя пристальный взгляд с одного из нас на другого. – Мсье Колиско сделал эти записи в своем дневнике на смеси польского и французского. Я постараюсь перевести их сегодня на английский, и завтра утром мы пройдем их вместе. Пока что я мало прочел, но кое-что смогу объяснить, или я очень ошибаюсь.

– Троубридж, друг мой, – попросил де Гранден на следующее утро, когда мой раунд визитов был завершен, – не прочитаете ли вы то, что я написал? Всю ночь я трудился над этим переводом, и сегодня утром моих глаз недостаточно для чтения собственного письма.

Он вложил в мои руки кипу аккуратно исписанных листов, затем поджег сигарету и откинулся на спинку стула; его маленькие руки были сложены за головой, глаза были полузакрыты, он лениво посматривал на меня и Костелло.

Глянув на де Грандена и на ожидающего детектива, я крепко водрузил пенсне на нос и начал:

5 апреля. Мишель снова был здесь прошлой ночью, начав свой глупый разговор о душе и ее бессмертии. Подумать только, что столь образованного человека развлекают детские идеи! Я бы вышвырнул его в гневе из дома, как это делал раньше, если бы он не задел меня больше, чем обычно. После того, как он насмехался надо мной, рассказывая старую историю о том, как тело было взвешено через несколько минут после смерти и стало легче, чем при жизни, тем самым доказывая, что что-то материальное вышло из него, он бросил мне вызов, чтобы я доказал отсутствие какой-либо субстанции, отдельной от материального тела. Дурак! Это он утверждает, а не я. Но я должен придумать какой-то способ смутить его, или он будет вечно напоминать мне, что я не смог выполнить его теста.

10 апреля. Мишель больше дурак, чем я думал. Я держу его и его веру в руках, до поры, до времени. Прошлой ночью он предложил самую дикую схему, когда-либо придуманную. Взломщик, который ворвался в мой дом в прошлом месяце, был приговорен к смертной казни за убийство полицейского. Мишель захотел, чтобы я увидел этого парня в тюрьме, чтобы устроить переход его души в тело, которое он обеспечит, и подождать результатов эксперимента. Это детская глупость! Я оскорбляю свой собственный разум, соглашаясь на это, но я должен заставить замолчать Мишеля в его вечных попытках познать бессмертие души. Я возьму на себя эту задачу, чтобы только доказать, что мой кузен – дурак.

16 мая. Вчера я увидел Хешлера в тюрьме. Бедняга был почти вне себя от радости, когда я рассказал ему о диком плане Мишеля. Не умереть со страхом перед наказанием в будущем мире, пугающем людей. Если я смогу предоставить помещение для его души, которое позволит ему оставаться вдали от места суда немного дольше, он будет доволен, пусть он будет жить в теле ребенка, калеки или какого-нибудь старика. Проживая жизнь во втором теле, которое мы ему предоставим, он будет так себя вести, чтобы вымолить прощение за проступки, совершенные в теле, которым он владеет сейчас, – клянется он. Бедный, обманутый дурак! Как и все христиане, он связан по рукам и ногам старыми суевериями, которые дошли до нас с древних времен. То, что этот Хешлер, грабитель, придерживается мифа о Христе, Божьей сказки, не удивительно, потому что он всего лишь невежественный олух. Но удивительно то, что мой кузен Мишель Колиско, ученый, отдает должное вероучениям, которые были опровергнуты в девятнадцатом веке.

30 мая. Сегодня я поговорил с Хешлером. Он очень хочет начать эксперимент. Это было по-детски просто. Приказав ему пристально взглянуть в мои глаза сквозь решетку камеры, я скоро его полностью загипнотизировал. «В дальнейшем вы перестанете бояться грядущей казни, – сказал я ему. – С этого момента вы не будете думать ни о чем, кроме возможности жить в другом теле, которое вам нужно. В момент исполнения вы сконцентрируете всю свою волю на входе в тело, которое будет ждать у меня дома, чтобы получить вашу душу». Он кивнул, когда я скомандовал ему, и я оставил его. Нет необходимости повторять мои приказы. Он был уже немного сумасшедшим, одержимым мыслью продлить свою жизнь. Моя работа была сделана более чем наполовину, прежде чем я отдал ему команду. Я не увижу его снова.

На следующей странице была вырезка из «Ньюарк кэлл»:

Адольф Хешлер, заключенный в исправительном учреждении в Камдене, ожидающий казни за убийство полицейского Джеймса Донована в ночь на 20 марта, кажется, смирился с судьбой. Когда он впервые попал в государственную тюрьму, он был в смертельном страхе смерти и большую часть времени проводил в молитве.

По словам тюремных чиновников, он перестал молиться с 30 мая, и, как говорят, он заявляет, что его совесть очищается мыслью, что ему будет предоставлена возможность искупить свои проступки. Любопытно, что Хешлер, который до сих пор благочестиво беседовал с капелланом тюрьмы, заявил, что не будет иметь ничего общего с духовником, и сказал, что «искупление его грехов было устроено». Сообщалось о его присутствии на следственной комиссии по установке даты исполнения приговора.

Еще одна страница дневника:

30 августа. Мишель пришел с телом. Это мумия! Когда я выразил свое удивление, он сказал, что это лучший труп для этой цели. Услышав его, я понял, что у него псевдологика слабоумного. Он сказал, что тело того, кто умер от естественных причин или насилия, будет непригодным для наших целей, поскольку некоторые из его органов неизбежно не смогут нормально функционировать. Эта мумия – не настоящая мумия, а тело египтянина, виновного в святотатстве, которое было запечатано в гробнице в период династии Хиксоса. Он умер от асфиксии, по всей вероятности, и его тело находится в отличном состоянии, за исключением обезвоживания – из-за того, что он лежал много тысяч лет в совершенно сухой атмосфере. Мишель вывез мумию во время своей последней экспедиции в Египет и сказал мне, что есть свидетельства того, что человек боролся до последнего, пока не умер. Другие тела, надлежащим образом мумифицированные, были найдены в той же могиле. Умирающий разворошил многие из них и разлил их содержимое. Его тело было настолько пропитано запахом специй и консервантов, поглощенных мумиями, лежащими в гробнице, что некоторые его первооткрыватели не знали, что он не был выпотрошен и забальзамирован. Мишель уверяет, что мертвец будет лучшим для перевоплощения души Хешлера после электрического воздействия. Кузен Мишель, если это тело сможет шевелить пальцами и телом, после того, как власти убьют Хешлера, я поверю… я поверю.

Я закрыл последнюю страницу перевода де Грандена и с удивлением посмотрел на него.

– Где все остальное? – спросил я. – Неужели это все, что вы сделали прошлой ночью?

– Остальное, – иронически ответил он, – нам нужно узнать, друзья мои. Дневник останавливается на записи, которую вы только что прочитали. Больше ничего нет.

– Гмф, – прокомментировал сержант Костелло, – сумасшедшие, как рыбы без воды, да? Будь споки, жантльмены, я думаю, что это сумасшедший человек, которого нам лучше всего искать. Теперь я вижу все ясно. Этот кузен Майкл профессора Колиско был религиозным фа-на-ти-ком, как сказал парниша. В этой парочке профессор – на втором месте. Это ответ, или мое имя не…

Пронзительный телефонный звонок внезапно прервал его.

– Сержанта Костелло, пожалуйста, – потребовал резкий голос, когда я взял трубку.

– Да, это Костелло грит, – объявил детектив, взяв у меня трубку. – Ага. Хорошо, вперед. Что? Как другой? Мой Бог!

– Что там такое? – спросили хором мы с де Гранденом, когда сержант положил трубку и повернулся к нам с серьезным лицом.

– Мисс Адкинсон, старушка, живущая себе рядом с кладбищем, была найдена убитой, – медленно ответил он, – следы на ее шее совпадают с теми, что были у профессора Колиско!

– Cordieu! – вскрикнул де Гранден, вскакивая со стула, как будто тот внезапно стал раскаленным. – Мы должны спешить, нам нужно поторопиться, мы должны лететь в этот дом, друзья мои! Мы должны исследовать тело, мы должны увериться, прежде чем какой-нибудь вредный врач коронера испортит все!

Две минуты спустя мы с бешеной скоростью неслись к дому Адкинсон, чтобы успеть до прибытия коронера Мартина.

Суровая трагедия повторилась в доме Адкинсон. Старушка, изможденная худобой из-за возраста, который, впрочем, не был столь преклонным, лежала в смятой куче мусора на кухонном полу, и беглое обследование раскрывало те же яркие следы на ее ужасной шее, как и на шее профессора Колиско.

– Божмой, жантльмены, это ужасно! – выругался Костелло, отворачиваясь от ужасного тела. – Вот старик убит ночью, вот безвредная старушка, убитая средь бела дня, и никто не скажет нам ничего определенного об убийце!

– Ха, это вы сказали? – резко ответил де Гранден, и его маленькие глаза вспыхнули от волнения. – Parbleu, друг мой, но вы очень ошибаетесь. Есть некто, кто расскажет все, что должен, если я выжму из него правду голыми руками!

– Что вы имеете в виду… – начал было сержант Костелло, но маленький француз уже повернулся к двери, отчаянно жестикулируя руками.

– Следите за всем, mes amis, – велел он. – Охраняйте здесь все! Я еду, чтобы найти того, кто сможет рассказать нам то, что нам нужно знать. Mordieu, я найду его, пусть он ищет убежище в самом нижнем круге ада! Пойдемте, Троубридж, друг мой, прошу вас, отвезите меня на станцию, чтобы я смог уехать в Нью-Йорк.

Вскоре после семи часов вечера я ответил на настойчивый звонок телефона и услышал в трубке возбужденный голос де Грандена.

– Немедленно, дружище, – велел он, заикаясь от восторга. – Поспешите в приют Отцов Кармелитов на Тридцать вторую Ист-стрит. Возьмите с собой прекрасного Костелло, поскольку здесь есть кое-кто, способный пролить свет на наше невежество.

– Кто это?.. – спросил я, но мой вопрос был отклонен резким щелчком телефонной трубки. Я нехорошо отозвался о бездушном аппарате и передал сообщение француза сержанту Костелло.

После мрачного морга Белльвю, окутанного складками тусклого тумана Ист-Ривер, подобно телу, обернутому в пелены, маленькая религиозная община казалась совершенно неуместной в центре нищего Ист-Сайда в Нью-Йорке, как монахиня в потогонной. Жюль де Гранден с зажженной сигаретой в пальцах, с миниатюрными навощенными усами, торчащими над губами, как усы возбужденного кота, мерял шагами отполированный пол безукоризненно чистой приемной.

– Наконец-то! – выдохнул он, когда мы с Костелло подошли к портье у входа в помещение. – Morbleu, я думал, вы погибли в пути. Мсье, – он перестал метаться из угла в угол и остановился перед фигурой, неподвижно сидящей в кресле с прямой спинкой в конце помещения, – пожалуйста, расскажите этим джентльменам то, что рассказали мне, и поспешите сделать это. У нас мало времени.

Я с любопытством посмотрел на сидящего человека. Его сильное сходство с мертвым Колиско было заметным. Он обладал копной неопрятных серо-седых волос и всклокоченной седой бородой; его лоб был высоким, узким и поразительно белым, почти прозрачным, и кожу на лице испещряли сотни маленьких морщин, как будто его череп сжался, оставив эпидермис без поддержки. Его глаза, однако, радикально отличались от Колиско, потому что даже в смерти глаза профессора обнаруживали жесткую, непримиримую природу, тогда как глаза этого человека, хотя и были затенены нависшими бровями, были мягкими и добрыми. Они напомнили мне глаза старой и очень доброй собаки, умоляющей не бить ее.

– Я – Мишель Колиско, – начал он, прочистив горло влажным и долгим кашлем. – Урбан Колиско был моим кузеном, сыном брата моего отца. Мы выросли вместе в Польше, посещали одни те же школы и колледжи, и вместе мечтали о независимости Польши. Мне было двадцать лет, Урбану – двадцать три, когда царские офицеры схватили наших отцов, увезли их гнить в Сибирь и конфисковали большую часть богатства нашей семьи. Мы оба подозревались в участии в революционном движении и бежали: Урбан – в Париж, я – в Вену. Он поступил в Сорбонну и посвятил себя изучению психологии. Я изучал медицину в Вене, затем отправился в Рим и, наконец, посвятил свою жизнь египтологии.

Прошло двадцать лет, прежде чем я снова увидел своего кузена. Русские обвинения были сняты, и он отправился в Варшаву, где преподавал в университете. Когда я поехал туда, чтобы навестить его, я был потрясен, узнав, что он оставил Бога и поклоняется материализму. Кант, Спенсер, Рише, Вундт стали его пророками и жрецами; он отрекся от Бога отцов наших и отрицал его. Я спорил с ним, умолял его вернуться к вере нашего детства, но он прогнал меня из дома.

Он снова заслужил неудовольствие царя, но в последний момент ускользнул от ареста. Убежав в эту страну, он поселился в вашем городе и посвятил себя революционной пропаганде и атеистическим положениям. С подорванным здоровьем, но с достаточными деньгами, чтобы обеспечить себе тихую старость, я последовал за ним в Америку и посвятил себя на склоне лет борьбе с его вероотступничеством.

Этой весной мне показалось, что я начинаю добиваться успеха, потому что он проявил ко мне больше терпения, чем когда-либо прежде. Но он остался нераскаявшимся грешником, его сердце было непреклонным, как у древних фараонов. Он бросил мне вызов: я должен был представить доказательства Божьей истины, – и пообещал мне, что если я смогу это сделать, он вернется к религии.

На мгновение говорящий прервал свою монотонную, почти бормочущую речь, сцепил бескровные руки в жесте отчаяния, прижал ладони ко лбу, чтобы отвлечься, затем продолжал свою историю – без интонаций, не акцентируя на словах, не сводя глаз с пустоты. Он напоминал мне ребенка, твердящего постылый урок.

– Теперь я вижу, что мы оба были безумны, – сказал он равнодушно. – Безумцы, сошедшие с ума от чувства собственной важности. Потому что Урбан бросил вызов Божественному Провидению, и я забыл, что человек не в праве пытаться доказать Божью правду, раскрытую нам его рукоположенными проповедниками. Мы должны верить, а не сомневаться. Но я был увлечен пылом своей миссии. «Если я смогу поколебать сомнения Урбана, я обязательно получу венец славы, – сказал я себе, – ведь Небеса порадуются еще одному раскаившемуся грешнику». И поэтому я пошел на это безбожное испытание.

Среди реликвий, которые я привез из Египта, было тело человека, запечатанного живым в гробнице во время правления гиксосов. На самом деле это была не мумия – бальзамирования не было, но сухая атмосфера гробницы, в которой он был заключен, сморщила его ткани так, как было бы трудно мумифицировать искусственными методами. Известны только три или четыре таких тела; одно из них – знаменитая мумия Флиндерса, другие находятся во французских и британских музеях. Когда я умру, мое тело будет передано в Метрополитен-музей.

Я привез это тело в дом Урбана накануне вечером, когда Хешлер, осужденный убийца, должен был быть казнен, и мы положили его на стол в библиотеке. Урбан рассматривал его с отвращением и скептицизмом, но я молился, прося Бога, чтобы он сотворил чудо, чтобы позволил телу двигаться, хотя бы совсем немного, и таким образом убедить моего бедного, ошибающегося кузена. Знаете, джентльмены, – он обратил на нас свои печальные мутные глаза с грустной улыбкой, – такие вещи отчасти известны. Внезапные изменения температуры или содержания влаги в атмосфере часто приводят к движению, так как обезвоженные ткани принимают воду из воздуха. Мумия Рамзеса Великого, например, передвинула руку, когда впервые появилась на открытом воздухе.

Сразу после полуночи настало время казни Хешлера электрическим током. Когда городские часы начали отбивать час, я почувствовал, что небеса должны разверзнуться, если ничего не случится.

Урбан сидел рядом с мумией, курил трубку и время от времени усмехался, читая нечестивую книгу Фрейда. Я склонил голову в молчаливой молитве и попросил чудо спасти его, несмотря на твердость его сердца. Часы в мэрии пробили четверть часа, затем половину, и все еще не было ни звука. Урбан набил свою трубку, отложил книгу, посмотрел на меня со столь знакомой усмешкой, затем повернулся к телу египтянина на столе… оно сидело!

Как спящий, проснувшийся от сна, как пациент, отходящий от эфира, труп, который был мертв четыре тысячи лет, поднялся со стола и смотрел на нас. На мгновение он, казалось, улыбался своими бесплотными губами, затем посмотрел на себя, вскрикнув от удивления и ярости.

«Так! – вскрикнул он. – Так вот какое тело ты дал мне, чтобы обрести спасение! Это то тело, в котором я должен ходить по земле, пока мои грехи не будут уничтожены, да? Ты обманул меня, надул меня, но я отомщу. Никто из живущих не сможет помешать мне, и я отомщу человеческому роду, прежде чем, наконец, уйду гореть в огне сатаны!»

Тело было жестким и хрупким, но почему-то ему удалось сползти со стола и подойти к Урбану. Тот схватил большую плеть, которая висела на стене, и ударил его по голове тяжелой рукоятью. Удар убил бы обычного человека – действительно, я видел высушенную черепную коробку мумии под силой удара Урбана, – но тот совсем не дрогнул, нападая и не отступив ни на шаг в своем стремлении к мести.

Тогда я сошел с ума. Я убежал из этого проклятого дома и похоронил себя в безумии, где каждую минуту проводил, отказавшись от пищи и от сна, и умоляя о божественном прощении за ужасное святотатство, которое я совершил.

– Итак, друзья мои, видите? – де Гранден повернулся к нам с Костелло, когда сумасшедший поляк завершил свое нелепое повествование.

– Конечно, да, – отозвался детектив. – Разве он не сказал, что он – сумасшедший? Клянусь папой, говорят, что сумасшедшие люди говорят правду, когда видят летучих мышей вокруг себя.

– Ah bah! – коротко сказал де Гранден. – Вы утомляете меня, друг мой. – А Колиско он ответил: – В вашей истории есть информация, которая нам нужна, сэр. Каким бы ни был результат вашего эксперимента, ваши мотивы были хорошими, и я не думаю, что добрый Бог будет слишком суров к вам. Если вы действительно желаете прощения, молитесь, чтобы нам удалось уничтожить чудовище, пока оно не причинило еще больше вреда. Cordieu, но нам понадобятся все ваши молитвы, и большая удача: нелегко убить того, кто уже мертв.

– Что теперь? – потребовал Костелло, покосившись на де Грандена, когда мы вышли из обители. – У вас есть еще какие-нибудь психи для нас?

– Parbleu, если вы только послушаете свою болтовню, вы поговорите с тем, о ком спросили, cher sergent, – маленький француз вернул ему ухмылку и половину яда его слов. Затем обратился ко мне: – Друг мой Троубридж, сопроводите нашего доброго неверующего друга в Харрисонвилль и дожидайтесь моего возвращения. У меня еще имеется пара дел, а потом я присоединюсь к вам. И когда я приеду, полагаю, что покажу вам такое, что вам и не снилось. Au revoir, mes enfants.

На городских часах пробило десять, одиннадцать, еще половина. Мы с Костелло уничтожили бесчисленное количество сигар и намного более одной дозы превосходного коньяка, который я хранил в моем погребе с тех пор, как ввели сухой закон – но де Гранден не появлялся. Сержант собирался уйти, но тут на крыльце раздались легкие шаги, и мой друг вошел в кабинет. Его лицо сияло, а правая рука сжимала тяжелый пакет.

– Bien, друзья мои, я нашел вас вовремя, – поздоровался он, налил себе рюмку янтарного ликера с чудовищным запахом, а потом заправился одной из моих сигар. – Полагаю, настало время отправляться. Это необходимо, это может занять значительную часть вечера, но я не хочу, чтобы мы отложили нашу экспедицию из-за трудностей на дороге.

– Божмой! Он расколол другой орех! – Костелло послал в окружающее пространство комическую гримасу. – В какой сумасшедший дом мы отправляемся теперь, сор?

– Куда же, как не в дом мсье Колиско? – ухмыльнулся в ответ француз. – Я думаю, там будет еще кое-кто, и целесообразно, чтобы мы прибыли первыми.

– Гмпф, если это коронер Мартин или врач, вам не нужно беспокоиться, – заверил его Костелло. – Они не будут больше интересоваться этим делом, пока кого-нибудь не убьют, – так я думаю.

– Morbleu, тогда время их интереса закончились, или Жюль де Гранден – великий лжец! – таков был ответ. – Поедемте, allons vite![277]

Самые глубокие зоны угольной шахты не были более темными, чем дом Колиско, когда мы вошли туда через пятнадцать минут. Включив электрический свет, де Гранден приступил к распаковке своего пакета, вынув из него сложенный черный предмет, похожий на спущенный футбольный мяч. Затем он вытащил блестящий никелированный аппарат, состоящий из толстого вертикального цилиндра и поперечной плоской детали, которая с помощью двух шарниров открывала нечто похожее на вафельницу с маленькими ручками. В винтообразное отверстие в полом цилиндре этой штуки он высыпал несколько унций серо-черного порошка. Затем, взяв плоский резиновый мешок, он поспешил к моей машине, прикрепил клапан мешка к насосу и начал накачивать резиновый пузырь едва не до разрыва. Сделав это, он приложил сумку к клапану в никелированном цилиндре с помощью двухфутового резинового шланга, вылил немного жидкости в верхний цилиндр «вафельницы». И когда мешок надулся в его руках, как у шотландского волынщика в его волынке, он пересек комнату, выключил свет и занял позицию у открытого окна.

Несколько раз мы с Костелло обращались к нему, но каждый раз он останавливал нас резким раздраженным «ш-ш-ш!». Продолжая сидеть у окна, он пристально вглядывался в темный сад.

Должно быть, через три четверти часа мы скорее почувствовали, а не услышали, легкие шаги по траве, затем кто-то подергал дверную ручку. Шаги были не громче, чем шелест листьев от ветра – и наш гость обогнул стену коттеджа и направился к окну, у которого де Гранден нес стражу. Порыв осеннего ветра, сорвавший последние лепестки с розовых клумб, раздул легкие облака со светлого фонаря плывущей луны. И в бледном свете богини ночи в квадрате окна мы увидели ужасный образ – тот же, что видели после рассказа молодого Ратлиффа две ночи тому назад.

– Божмой! – басовый голос Костелло сделался пронзительным и высоким от внезапного ужаса, когда эта тварь злобно посмотрела на нас. В следующий момент его тяжелый полицейский револьвер разрядился прямо в отвратительное, ухмыляющееся лицо за окном.

С таким же успехом он мог бы выстрелить вареными бобами из горохового игрушечного ружья. Я увидел, что кусок уха мумии отлетел под свинцовыми пулями, увидел, что в голове твари в дюйме над правым глазом образовалась дыра, что еще одна пуля пробила кожу и иссохшую плоть лобной кости… – но тощему телу все это было нипочем.

Одна нога опустилась на подоконник; обе худые непослушные руки непомерной длины потянулись к ирландцу; на лице сияла ухмылка такой адской ненависти и торжества, которой я никак не предполагал увидеть на изуродованном лице твари. Она протянула вперед длинные костлявые пальцы, судорожно сжимающиеся, словно они уже ощутили шею жертвы.

– Мсье, вы – адское проклятье! – заявление де Грандена было сделано в непринужденной манере. Он поднялся из своего укрытия и встал прямо на пути мумии, но в голосе слышалась дрожь, передающая накал его страстей.

Шум – вряд ли можно было назвать это рычанием или криком, но что-то подобное – исторгся из высушенного горла, когда монстр повернулся, вытянул руку и схватил де Грандена за шею.

Вспыхнула крошечная искра, словно от зажженной спички, затем – разгорелось мощное, разрывающееся пламя, словно время повернулось назад на секунду, и полуденное солнце пронзило лучами полуночную темноту комнаты. Послышался свистяще-шипящий звук, словно воздух внезапно высвободился из-под давления, и следом – крик безумной, невыносимой тоски. Затем внезапно раздался оглушающий взрыв какого-то легковоспламеняющегося вещества. Мои глаза чуть не вылезли из орбит: кажется, я смутно увидел конечности мумии и изможденный торс в самом эпицентре огня.

– Cher Sergent, вполне можно звонить в пожарную службу. Боюсь, это жилище сгорит на наших глазах, если его не спасти с помощью шланга, – заметил Жюль де Гранден так же спокойно, как если бы говорил нам, что ночь прекрасна.

– …Но… но… Божматер и Моисей! – воскликнул сержант Костелло, когда мы наблюдали, как пожарные спасают остатки коттеджа Колиско. – Как вы справились, дохтур де Гранден, сор? Штоб мне никогда не есть солонину с капустой, если я не прострелил ему башку, это точно! Но вы сожгли его подчистую, как…

– Точно, mon vieux, – с усмешкой признал француз. – Разве вы никогда не слышали поговорку, что нужно бороться с дьяволом огнем? Что-то подобное я и сделал.

Накануне вечером молодой человек кричал и плакал под дверью моего друга Троубриджа, умоляя укрыться от какой-то ужасной твари, которая преследовала его на улице. Мы с Троубриджем подумали, что он страдает от передозировки отвратительного напитка, которым мсье Вольстед залил эту несчастную страну.

Но после того как мы втащили его в дом, та же тварь, которую вы так безуспешно расстреливали сегодня вечером, показала свое неприличное лицо у нашего окна, и я, всегда вооруженный, чтобы какой-то злоумышленник не причинил мне зла, выстрелил восемь раз прямо ей в лицо. Поверьте мне, друг мой, когда Жюль де Гранден стреляет, он не промахивается, и в ту ночь я стрелял исключительно хорошо. И все же, когда мы с другом Троубриджем обыскали сад, того, кто должен был быть восемь раз мертв, мы не нашли. «Здесь есть что-то, что требует много объяснений», – сказал я после того, как мы не смогли его обнаружить.

На следующее утро пришли вы и рассказали нам об убийстве профессора Колиско, и когда мы изучили его останки, я много думал о том, какое существо могло бы сделать это. Сдавливание шеи было сверхчеловеческим, но следы рук не принадлежали обезьяне, потому что никакая обезьяна не обладает таким длинным тонким пальцем.

Когда мы нашли дневник мертвого профессора, и я читал и переводил его, у меня по спине пробежали мурашки. Я знаю, это похоже на сны сумасшедшего, опьяненного наркотиками, но в этом была возможность истины. Вы знакомы с вампиром, друзья мои?

– С вампиром? – повторил я.

– Précisément, с вампиром, как вы сказали. Он не всегда тот, кто не может умереть из-за греха или несчастий в жизни. Нет. Иногда он – мертвое тело, которым обладает какой-то демон – возможно, какой-то несчастный земной дух. Да.

Теперь, когда я читал журнал профессора, я увидел, что все, что выяснилось, было наиболее благоприятным для занятия того тела, которое его кузен уже давно привез из Египта. Но идея казалась – как вы это говорите? – да, с душком.

Но когда вы пришли и сказали, что мисс Адкинсон была задушена, как и профессор Колиско, я начал сомневаться. Возможно, что у меня меньше орехов на моей каланче, чем я сначала думал. В своем журнале профессор Колиско ссылался на кузена. «Как получилось, что этот кузен не объявился и не рассказал нам то, о чем знает?» – спросил я себя, когда мы осматривали тело бедной мертвой женщины, и ответ был: «Он, без сомнения, всё видел, но боится, что ему не поверят, и скрывается, боясь ареста по ложному обвинению в убийстве».

Тут же я мчусь в Нью-Йорк и спрашиваю в Musée Metropolitain[278] адрес мсье Мишеля Колиско, египтолога. Я нахожу его квартиру на Восемьдесят шестой Ист-стрит. Мне говорят, что он отправился в приют кармелитов. Morbleu, если бы он спрятался в потерянной Атлантиде, я должен был найти его, потому что я хотел поговорить с ним!

Сначала он не разговаривал, боясь, что я намереваюсь затащить его в тюрьму, но после того, как я пообщался с ним какое-то время, он открыл свое сердце и рассказал мне то, что позже рассказал вам.

Теперь, – что делать? По рассказу мсье Колиско было бесполезно сражаться с этой оживленной мумией, потому что тело ее было всего лишь механизмом, движимым чужой душой – ему не нужно было мозгов, сердца и других органов, которые мы должны использовать. Кроме того, я знал по опыту, пули были так же бесполезны против него, как порывы ветра против крепостной стены. «Хорошо, – сказал я себе, – он может быть неуязвим для пуль и ударов, он жив или мертв, но он все еще мумия – высушенная мумия, – и в последнее время у нас не было дождей. Совсем маловероятно, что он сильно увлажнился в своих передвижениях по улицам, а все мумии горят. Mordieu, разве их не использовали в качестве топлива для локомотивов в Египте, когда там строились железные дороги? Да».

И поэтому я готовлю горячий прием для него. Когда-то я фотографировал ночью, и для этого использовал вспышки магния, – вы называете это порошком для вспышки. В месте, где продают такие вещи в Нью-Йорке, я закупаю фонарь-горелку – полый цилиндр для порошковой вспышки с фитилем, бензином в его верхней части и трубкой, через которую воздух может взорваться, – чтобы пропустить порошок через горящий бензин и так дать непрерывное пламя. Я достаю также резиновый мешок, который могу раздуть и прикрепить к трубе аппарата, таким образом оставляя мои губы свободными для ругательств и других важных вещей, а также давая бо́льшую силу воздуха.

Я рассуждаю: «Где эта живая мумия должна появиться? Почему не в том доме, где она получила свою новую жизнь, потому что город, в котором она совершает убийство, для нее все еще новенький?» И вот, когда мсье la momie[279] возвращается на место своего второго рождения, я готов его встретить. Ваши выстрелы оказались столь же неэффективными, как и мои две ночи тому назад! Но у меня есть моя магниевая вспышка, и, когда он набрасывается на меня, я бью в него яростным пламенем. Он сух, как трут, – огонь хватает его, как голодный мальчишка пирог с вареньем, и – пуф! – он сожжен, его больше нет!

– Вы действительно полагаете, что душа Хешлера вошла в это иссохшее тело? – спросил я.

Француз покачал головой.

– Не знаю, – ответил он. – Возможно, это был Хешлер… Скорее, нет. В воздухе полно странных и ужасных тварей, друг мой. Недаром древние богословы называли сатану «Князем Сил Воздуха». Кто знает, быть может, какие-нибудь из элементалей[280], которые всегда стерегут, чтобы причинить людям вред, услышали план безумного Колиско и воспользовались возможностью войти в тело мумии? Такие вещи были раньше; почему они не могут быть снова?

– Но… – начал было я.

– Но… – сказал сержант Костелло.

– Но, друзья мои, – перебил нас маленький человек, – разве вы видели, что эта отвратительная мумия была сухой, прежде чем я применил огонь?

– Да, – ответил я удивленно.

– Cordieu, она был мокрой, как широкий Атлантический океан по сравнению с сухостью Жюля де Грандена в этот момент! Друг мой Троубридж, если моя память не изменяет мне, я видел бутылку коньяку на вашем столе в кабинете. Пойдемте! Я упаду в обморок, я умру, я погибну! Не разговаривайте со мной больше, пока я не уничтожу оставшуюся часть этой бутылки, умоляю вас!

Неупокоенные души

– Десять тысяч маленьких зеленых дьяволов! Что за вечер, что за мерзкий вечер! – Жюль де Гранден остановился под porte-cochère[281] театра и сердито нахмурился.

– Ну, лето умерло, а зима не совсем пришла, – успокаивающе напомнил я. – В октябре у нас бывает определенное количество дождя. Осеннее равноденствие…

– Пусть отборные бесы Сатаны улетят с осенним равноденствием! – прервал меня маленький француз. – Morbleu, я не видел солнца Бог его знает сколько, кроме того, я совершенно безобразно голоден!

– Это положение, по крайней мере, мы можем исправить, – пообещал я, подталкивая его из укрытия к моей припаркованной машине. – Не заглянуть ли нам в Café Bacchanale? У них обычно есть что-то хорошее.

– Отлично, превосходно, – согласился он с энтузиазмом, проворно проскользнул в машину и опустил воротник своего плаща. – Вы настоящий философ, mon vieux. Всегда говорите мне то, что я больше всего хочу услышать.

В кабаре было шумно, потому что это был вечер 31 октября, и руководство устраивало вечеринку Хэллоуин. Когда мы проходили вдоль бархатного каната, огораживающего обеденный зал, нас приветствовал взрыв фригийской[282] музыки, и дюжина гибких молодых женщин в едва прикрывающих тело одеяниях выполняли сложные телодвижения под руководством, видимо, совершенно бескостной девицы, чей костюм в основном был составлен из нитей блестящих колокольчиков, нанизанных на шею, запястья и лодыжки.

– Уэльсский кролик? – предложил я. – Он здесь довольно вкусный.

Де Гранден рассеянно кивнул, рассматривая пару, сидящую за соседним столиком. Как только официант принес нам выпить, он прошептал:

– Взгляните, пожалуйста, друг мой Троубридж. Скажите, что вы думаете о них.

Девушка была, как говорится, «отпадной». Высокая, изящная, красивая, она была одета в платье черного цвета, без единого намека на украшения, за исключением нитки маленького жемчужного ожерелья на тонкой и довольно длинной шее. Ее волосы были ярко-каштанового, почти медного цвета, и заплетены вокруг ее головки в греческую корону, и в этой огненной рамке ее лицо казалось каким-то причудливым цветком на высоком стебле. Ее темные ресницы, карминовые губы и бледные щеки представляли интересную комбинацию.

Когда я украдкой снова бросил на нее взгляд, мне показалось, что на лице ее застыло смутное, безумное выражение нереальности. Ничего определенного, просто сочетание ряда факторов, которые проникли сквозь оболочку моего чисто мужского восхищения и отозвались на многолетний опыт практикующего врача. Характерная синева лица, которая означала «интересную бледность» для непрофессионала, но для врача – вызванная неправильным притоком крови; легкое напряжение мышц вокруг рта, которое давало ей прекрасные пухлые губы; едва заметная ретракция[283] на стыке щек и носа, что означало усталость нервов или мышц, возможно, и то, и другое.

Восхищение и диагноз идиллически смешались во мне. Я взглянул на ее сопровождающего, и мои губы слегка сжались, когда я мысленно заметил: «авантюрист!». Этот человек был ширококостный и грубоватый, круглоголовый, с толстой шеей, имел одутловатый, жабий живот, – как у тех, кто слишком много пьет, спит, а упражняется слишком мало. Он едва ли менялся в лице, пока девушка с жаром говорила ему что-то тихим шепотом. Он относился к ней так, будто был хозяином, а она его вещью, оплаченной личной собственностью. Его безжизненный взгляд шарил по помещению и жадно устремлялся на привлекательных женщин, ужинающих за другими столами.

– Мне это не нравится, – сказал де Гранден, когда я снова обратился к нему. – Это странно и подозрительно, и это неправильно.

– Э? – ответил я. – Вот именно, я с вами согласен. Мне стыдно за такую девушку, продавшуюся или, может быть, арендовавшую себя такому существу…

– Non, non, – сухо сказал он. – Я не думаю о цензуре их морали, это их собственное дело. Но меня заинтриговало их обращение с едой.

– С едой? – повторил я.

– Oui-da, с едой. Три раза они приказывали обновить блюда, но каждый раз позволяли еде остывать. Блюда оставались нетронутыми до тех пор, пока их не убирали. Я вас спрашиваю, это нормально?

– Почему… э-э… – я остановился, но он поспешил ответить.

– Когда я смотрел, я заметил, как женщина сделала вид, будто подносит бокал к губам, но жест ее спутника ее остановил, и она поставила бокал, не попробовав. Что это за люди, которые игнорируют вино – живую душу винограда?

– Хорошо, вы собираетесь это выяснить? – спросил я, усмехнувшись. Я знал, что его любопытство было почти таким же безграничным, как и его самооценка, и я бы не слишком удивился, если бы он подошел к столу странной пары и потребовал объяснений.

– Выяснить? – задумчиво повторил он. – Гм, возможно, я это сделаю.

Он щелкнул оловянной крышкой пивной кружки, сделал задумчивый долгий глоток, затем наклонился вперед и уставился круглыми глазками на меня.

– Вы знаете, что это за ночь? – спросил он.

– Конечно, это Хэллоуин. Все маленькие дьяволята будут забираться в садовые ворота и стучать во входные двери…

– Возможно, большие дьяволы тоже будут забираться.

– О, не начинайте сейчас, – попросил я, – вы, конечно, несерьезно…

– Еще как серьезно, – торжественно подтвердил он. – Regardez, s’il vous plaît. – Он кивнул в сторону пары за соседним столом.

Сидевший прямо напротив странной пары молодой человек занимал стол один. Он был красивым светским юношей из тех, подобных которым можно найти в любом кампусе колледжа. Если бы де Гранден вынес тот же обвинительный приговор против него, что и против тех двоих, он был бы прав, потому что парень оставил сложный заказ практически нетронутым, в то время как его увлеченные глаза пожирали каждую линию девушки за столом напротив.

Когда я обернулся, чтобы посмотреть на него, я заметил краем глаза, что спутник девушки кивнул ему, затем встал и решительно вышел из-за стола. Я заметил что, когда он шел к двери, его движение было больше похоже на быструю семенящую походку животного, чем на шаги человека. Девушка обернулась, когда ее оставили в покое, и из-под опущенных ресниц бросила на молодого человека взгляд столь нарочито равнодушный, что никакого сомнения в ее заинтересованности не оставалось.

Де Гранден наблюдал, казалось бы, с холодным безразличием за тем, как молодой человек встал, чтобы присоединиться к ней, и, за исключением случайного острого взгляда, казалось бы, не обращал внимания на то, что они ведут себя неподобающим образом. Но когда несколькими минутами позже они поднялись, чтобы уйти, он заставил меня поступить аналогичным образом.

– Важно посмотреть, куда они пойдут, – сказал он искренне.

– О, ради Бога, будьте разумным! – упрекнул его я. – Пусть они флиртуют, если хотят. Я гарантирую, что теперь она в лучшей компании, чем в той, в которой пришла…

– Précisément, точно, совершенно верно! – согласился он. – Но из-за этой «лучшей компании» я и беспокоюсь.

– Хм, тот, с кем она была – жесткий тип, – сказал я. – И при всей ее невинной красоте она может быть приманкой для шантажа[284]…

– Шантажа? Mais oui, друг мой. Игра в барсука, в которой ставки бесконечно высоки!

У разукрашенного швейцара он спросил:

– Эта пара, эти молодой человек и женщина, каким путем они отправились, monsieur le concierge?[285]

– А?

– Молодой человек и молодая женщина – вы видели, как они ушли? Мы хотели бы знать, в каком направлении.

Смятая долларовая купюра перешла в руки швейцару, и его память чудесным образом восстановилась.

– А, эти. Да, я их видел. Они прошли по нашей улице и сели в большое черное такси. Маленький английский парнишка был водителем. Похоже, что парнишка и устроил затор. А этот ужасно скучный старый хрен, похожий на дауна…

– Конечно, – согласился де Гранден. – А этот monsieur le gink[286], о котором вы сказали, он куда пошел, будьте добры?

– Он вылетел, как летучая мышь из ада около десяти минут назад. Забавная вещь с ним. Он шел по улице, – я смотрел на него, не специально, просто смотрел. На минуту я отвлекся, а когда оглянулся, он исчез. Он был на середине дороги, когда я его видел, а когда снова посмотрел, его уже не было. Черт побери, я не знаю, куда он мог деться за это время.

– Я думаю, что ваше недоумение оправдано, – заметил де Гранден, когда я остановил машину на обочине, а затем добавил: – Поспешим, друг мой Троубридж. Я бы хотел, чтобы мы нашли их, прежде чем они затеряются в шторме.

Всего лишь через несколько минут мы уже висели на хвосте большой машины, в которой бездельники спешили к окраине города. Время от времени мы их теряли, но тут же находили, поскольку они направлялись по Восточному бульвару к повороту на гору Олд-Тарн.

– Это самое сумасшедшее, что мы когда-то делали, – проворчал я. – Нет никаких шансов, что мы поймаем их… черт возьми, они остановились!

Невероятно, но большой автомобиль остановился у внушительных Кентерберийских ворот кладбища Шедоу-Лоун.

Де Гранден наклонился вперед, как жокей в седле.

– Быстрей, спешите, жмите, друг мой! – умолял он. – Мы должны поймать их, прежде чем они выйдут!

Однако все мои усилия были бесполезны. Когда мы с пыхтящим, словно задыхающийся конь, двигателем, подъехали к погосту, нас ожидал только пустой лимузин с безумно растерянным шофером.

– Друг мой, в каком направлении они пошли? – Де Гранден выпрыгнул из машины прежде, чем мы остановились.

– На кладбище! – ответил водитель. – Вот дьявол, вам что-нибудь известно? Привезли меня сюда, где дьявол желает «спокойной ночи», и оставили как блин на сковородке. «Вам не нужно ждать нас, водитель, мы не вернемся», – сказала она. – Его голос воспроизвел визжащий фальцет в подражание женщине. – Господь добрый и милостивый, кто, кроме мертвецов, уходит на кладбище и не возвращается?

– Кто? – повторил француз. – Пойдемте, друг мой Троубридж, нам нужно поспешить! Мы должны найти их всех быстро, или будет слишком поздно!

Соответствующий своему торжественному предназначению, темный и грозный погребальный парк обступил нас, как только мы прошли через решетку внушительных каменных ворот. Извилистые запутанные улочки, окаймленные двойными рядами болиголова, тянулись, подобно запутанному лабиринту. Черный дерн, усеянный частыми холмиками могил или декорациями из бледного мрамора, тянулся впереди, казалось бы, до бесконечности.

Как терьер на запах, де Гранден поспешил вперед, склоняясь, время от времени, под гнущимися от дождя и ветра ветками вечнозеленых растений, а затем припустил еще быстрее.

– Вы знаете это место, друг мой Троубридж? – спросил он во время одной из своих коротких остановок.

– Лучше, чем хотелось бы, – признался я. – Я был здесь несколько раз на похоронах.

– Хорошо! – сказал он. – Тогда вы можете сказать мне, где – как вы это говорите? – кладбищенский морг?

– Там, почти в центре парка, – отвечал я.

Он понимающе кивнул, а затем продолжил свой маршрут почти бегом.

Наконец мы добрались до приземистого мавзолея из серого камня, и он подергал одну из тяжелых дверей за другой.

– Не здесь! – разочарованно объявил он, когда каждая из металлических дверей мавзолея бросила вызов его усилиям. – Кажется, мы должны искать в другом месте.

Он побежал к открытой площадке, предназначенной для парковки похоронных машин, бросил быстрый оценивающий взгляд, пришел к решению, и отправился, как бегун по пересеченной местности, по извилистой дороге, которая привела к длинному ряду семейных гробниц. У каждой он останавливался, дергал входную металлическую решетку и вглядывался в мрачный интерьер с помощью карманного фонарика. Мы посещали гробницу за гробницей, пока мое дыхание и терпение не было исчерпано.

– Что за ерунда? – спросил я. – Что вы ищите…

– То, что боюсь найти, – выдохнул он, светя вокруг фонариком. – Если мы не найдем… ах, посмотрите, друг мой, – что там видно?

В узком конусе света от его электрического фонарика я разглядел темную фигуру, лежащую на ступенях мавзолея.

– Ка… кажется, это человек! – воскликнул я.

– Надеюсь, да, – ответил он. – Возможно, мы нашли его труп, но… а? Он все еще дышит!

Взяв у него фонарик, я зафиксировал луч на неподвижном теле, вытянутом на ступенях гробницы – это был тот самый молодой человек, покинувший кафе со странной женщиной. На его лбу была глубокая рана, как будто его сильно ударили каким-то тупым предметом, – например, дубинкой.

Де Гранден быстро и ловко пробежался руками по телу парня, проверил пульс, наклонился к груди.

– Он жив, – объявил он в конце своего осмотра, – но его сердце мне не нравится. Давайте заберем его, друг мой.

– А теперь, mon brave, – потребовал он через полчаса после того, как мы возродили мужчину к жизни нюхательной солью и холодными примочками, – возможно, вы будете любезны поведать нам, почему вы оставили живых и объединились с мертвецами?

Пациент сделал слабую попытку подняться со смотрового стола, но не смог и лег обратно.

– Я думал, что я мертв, – признался он.

– Гм, – де Гранден пристально на него посмотрел. – Вы еще не ответили на наш вопрос, юный мсье.

Парень сделал вторую попытку подняться, на его лице появилось мучительное выражение, его рука взметнулась к левой груди, и он откинулся назад, полусидя.

– Быстрей, друг мой Троубридж, где амилнитрит? – спросил де Гранден.

– Там, – я махнул рукой на аптечку. – В третьей бутылке вы найдете трехграммовые капсулы.

Через мгновение он достал жемчужные маленькие гранулы, раздавил одну в носовом платочке и поднес к ноздрям потерявшего сознание парня.

– Ах, так лучше, n’est-ce-pas, бедняжка? – спросил он.

– Да, спасибо, – ответил тот, глубоко и облегченно вздохнув, – намного лучше. Откуда вы узнали, что мне дать? Я не думал…

– Друг мой, – прервал его француз с улыбкой. – Я практиковал лечение стенокардии, когда вы еще не могли думать. Теперь, если вы достаточно восстановлены, скажите, пожалуйста, почему вы покинули Café Bacchanale и что произошло после этого. Мы ждем.

Медленно, с помощью де Грандена с одной стороны, и меня – с другой, молодой человек спустился со стола и сел в кресло.

– Я – Дональд Рочестер, – сказал он, – и это была моя последняя ночь на земле.

– А? – пробормотал Жюль де Гранден.

– Шесть месяцев назад, – продолжал молодой человек, – доктор Симмонс сказал мне, что у меня стенокардия. Моя болезнь оказалась довольно запущенной, когда он поставил диагноз, и он дал мне немного времени на жизнь. Две недели назад он сказал мне, что мне посчастливилось прожить месяц, но боль стала более серьезной, а атаки – более частыми; поэтому сегодня я решил устроить себе последнюю вечеринку, а затем вернуться домой и быстро и легко уйти из жизни.

– Черт! – пробормотал я. Я знал Симмонса, напыщенную старую задницу, но первоклассного диагноста и доброго сердечного человека, хотя часто жесткого со своими пациентами.

– Я заказал такую еду, какую мне не разрешали есть последние полгода, – продолжал Рочестер. – И только начал наслаждаться едой, когда… когда увидел, что вошла она. – Он перевел взгляд с де Грандена на меня, будто ожидая большего понимания от земляка. – Вы тоже ее видели? – Выражение почти религиозного восторга отразилось на его лице.

– Прекрасно, mon vieux, – ответил де Гранден. – Мы все ее видели. Рассказывайте дальше.

– Я всегда думал, что эти разговоры о любви с первого взгляда сильно преувеличены, но теперь я излечился. Я совсем забыл про еду, не видел и не думал ни о чем, кроме нее. Если бы у меня было еще два года жизни, я думаю, ничто не могло бы удержать меня от ухаживания за ней и предложения выйти замуж…

– Précisément, совершенно верно, – раздраженно перебил его француз. – Мы понимаем, что вы были увлечены, месье. Но ради любви двадцати тысяч бледных голубых обезьян, я умоляю вас рассказать нам, что вы сделали, а не то, что вы думали.

– Я просто сидел и смотрел на нее, сэр. Не мог ничего поделать. Когда та большая скотина поднялась и ушла, а она улыбнулась мне, мое бедное старое сердце сжалось, поверьте. Когда она улыбнулась во второй раз, в мире не нашлось бы цепей, чтобы удержать меня. Вы бы подумали, что она знала меня всю жизнь, когда она поднялась, и мы вместе вышли из кафе. У нее был большой черный автомобиль, ожидающий снаружи, и я сел прямо с ней. Прежде чем отправиться, я рассказал ей, кем я был, как долго я смогу прожить, и что мое единственное сожаление – потерять ее, когда я ее только нашел. Я…

– Parbleu, вы сказали ей это?

– Конечно же, сказал, и намного больше, – выпалил, что полюбил ее, прежде чем узнал.

– И она…

– Джентльмены, я не уверен, был ли это бред или болезнь, но я уверен, что со мной случилось что-то особенное. Теперь я хочу, чтобы вы знали, что я не сумасшедший, прежде чем расскажу вам все остальное. У меня мог быть сердечный приступ или что-то еще, а потом я заснул и мне это приснилось.

– Рассказывайте, мсье, – мрачно произнес де Гранден. – Мы слушаем.

– Очень хорошо. Когда я сказал, что люблю ее, девушка просто поднесла руки к своим глазам – вот так, – как будто чтобы вытереть слезы. Я ожидал, что она рассердится или, может быть, рассмеется, но она этого не сделала. Все, что она сказала, было: «Слишком поздно… слишком поздно!»

«Я знаю, это так, – отвечал я. – Я уже говорил, что я на пути к смерти, но я не могу идти туда, не рассказав вам, как я себя чувствую».

Тогда она сказала: «О, нет, это не так, мой дорогой. Это совсем не то, что я имела в виду. Ибо я тоже люблю тебя, хотя я не имею права так говорить… я не имею права любить кого-либо… мне тоже слишком поздно».

После этого я просто взял и крепко обнял ее, и она всхлипнула, словно ее сердце разрывалось. Наконец я попросил ее пообещать мне: «Мне будет спокойнее отдыхать в своей могиле, если я буду знать, что ты никогда не пойдешь с этим уродливым грубияном, с которым я видел тебя сегодня вечером», – сказал я ей, а она вскрикнула и заплакала еще сильнее.

Тогда у меня возникла ужасная мысль, что, возможно, она была замужем за ним, и именно это она имела в виду, когда сказала, что уже слишком поздно. Поэтому я спросил ее об этом.

Тогда она сказала что-то дьявольски странное: «Я должна приходить к нему всякий раз, как он зовет меня. Хотя я ненавижу его так, как вы никогда не поймете; когда он зовет, мне нужно идти. Это первый раз, когда я пошла с ним, но я должна идти снова, и снова, и снова!» Она продолжала кричать это слово, пока я не поцеловал ее в губы.

Вскоре машина остановилась, и мы вышли. Я думаю, мы были в каком-то парке, но я был настолько поглощен попытками ее утешить, что ничего не замечал.

Она провела меня через большие ворота, и мы пошли по извилистой дороге. Наконец мы остановились перед каким-то домиком, и я обнял ее для последнего поцелуя.

Я не знаю, действительно ли это произошло, или я потерял сознание и мне приснилось. Я думаю, произошло вот что: вместо того, чтобы прижаться к моим губам, она обхватила мои губы своими, и, казалось, вырвала воздух из моих легких. Я чувствовал, что теряю сознание, как пловец, пойманный прибоем, измотанный, на последнем издыхании. Мои глаза казались ослепленными туманом; тогда все пошло кру́гом, потемнело, колени мои ослабли. Я все еще ощущал ее руки, обнимающие меня, и помню, как удивлялся ее силе, но казалось, что она переместилась губами к моему горлу. Я слабел и слабел в каком-то томительном экстазе, – если это что-то для вас значит. Больше похоже на то, как вы укладываетесь в мягкую теплую постель, изрядно нагрузившись бренди, после холода и усталости. Следующее, что я помню: мои колени подогнулись, как у тряпичной куклы, и я рухнул на ступеньки. Должно быть, я получил страшный удар по голове, когда упал, потому что полностью потерял сознание. И наконец, проснувшись, я увидел вас, джентльмены, хлопочущих надо мной. Скажите, мне все это приснилось? Я… просто… проснулся?..

Слова медленно затухали, как будто он засыпал; его голова упала, а руки, бессильно соскользнув с коленей, вяло болтались над полом.

– Он отключился? – прошептал я, а де Гранден в один прыжок бросился к нему и разорвал его воротник.

– Не совсем, – ответил он. – Еще амилнитрита, пожалуйста. Он оживет через мгновение, и может отправляться домой, если пообещает не убивать себя. Mon Dieu, уничтожить тело и душу, пустить себе пулю в мозг? Вот, друг мой Троубридж, все получилось, как я боялся!

На шее молодого человека мы обнаружили две крошечные перфорированные раны, как будто тонкая игла проколола складку кожи.

– Хм, – прокомментировал я. – Если бы их было четыре, я бы сказал, что его укусила змея.

– Это она! Клянусь голубым человечком, это она! – возразил он. – Змея, более злобная и хитрая, чем любая, ползающая на брюхе, вонзила в него свои клыки. Он отравлен так же верно, как если бы стал жертвой укуса кобры; но, клянусь крыльями Ангела Иакова, мы смирим ее, друг мой. Мы покажем, что с Жюлем де Гранденом придется считаться – ей, и ее рыбоглазому любовнику тоже, или я стану есть тушеную репку на рождественский ужин и запивать ее водопроводной водой!

Де Гранден завтракал на следующее утро с серьезным лицом.

– У вас есть свободные полчаса сейчас? – спросил он, выпив четвертую чашку кофе.

– Полагаю, что да. Вы хотите предпринять что-то особенное?

– Да, именно. Я хотел бы снова поехать на кладбище Шедоу-Лоун. Пожалуйста, я хочу осмотреть его днем.

– Шедоу-Лоун? – эхом отозвался я в изумлении. – Что в этом мире…

– Только частично, – прервал меня он. – Если я не ошибаюсь, полагаю, что наше дело имеет такое же отношение к загробному миру, как и к этому. Поедемте; у вас – ваши пациенты, а у меня – мои обязанности. Отправимся.

Дождь исчез вместе с ночью, и яркое ноябрьское солнце сияло, когда мы добрались до кладбища. Приблизившись к гробнице, где мы накануне нашли молодого Рочестера, де Гранден остановился и тщательно осмотрел ее. На перемычке массивного дверного проема он обратил мое внимание на одно выбитое слово:

ХЕТЕРТОН

– Гм, – он обнял узкий острый подбородок большим и указательным пальцами. – Это имя я должен запомнить, друг мой Троубридж.

Внутри гробницы в два ряда располагались склепы, содержащие останки умерших Хетертонов. Каждый из них был запечатан белой мраморной плитой, крепившейся цементом к бронзовой раме, с двумя строчками, где было обозначено имя и годы жизни обитателя. За увядшими остатками венка, привязанного лентой к бронзовому кольцу, которое украшало мраморную панель самого дальнего склепа, и за высушенным букетом роз и листьев иглицы, я прочитал:

ЭЛИС ХЕТЕРТОН

28 сент. 1926 – 2 окт. 1948

– Понимаете? – спросил он.

– Я вижу, что девушка по имени Элис Хетертон умерла месяц назад в возрасте двадцати двух лет, – признался я, – но как это связано с прошлой ночью, признаюсь, не могу…

– Конечно, – вмешался он, посмеиваясь, но как-то без веселья. – Но, возможно, есть много вещей, которые вы не видите, старина, и есть еще много всего, от чего вы зажмуриваетесь, как ребенок, пролистывающий страницы книжки со страшными картинками. Теперь, если вы будете так любезны покинуть меня, я побеседую с monsieur l’intendant[287] этого прекрасного парка и несколькими другими людьми. Возможно, я вернусь к обеду, но, – он фаталистически пожал плечами, – временами мы должны отказываться от еды в знак уважения к долгу. Да, это, к сожалению, так.

Консоме было холодным, а жаркое из ягненка пересушилось в духовке, когда в моем кабинете раздался звонок телефона.

– Троубридж, друг мой, – раздался по проводу пронзительный от волнения голос де Грандена. – Встречайте меня в особняке Адельфи так быстро, как только сможете. Я бы хотел, чтобы вы были свидетелем!

– Свидетелем? – повторил я. – Чего…

Резкий щелчок уведомил, что он повесил трубку, и бездушный аппарат оставил меня в недоумении.

Когда я приехал, мой друг ждал меня у входа в модный доходный дом, и отказался отвечать на мои нетерпеливые вопросы, пока тащил меня через богато украшенный вход и дальше по устеленному коврами фойе к лифтам. Когда кабина отправилась наверх, он достал из кармана блестящую фотографию.

– Это я попросил в le journal[288], – объяснил он. – Им она больше не нужна.

– Боже мой! – воскликнул я, глядя на фотографию. – Д-да это… это же…

– Конечно, – ответил он ровным тоном. – Это, вне всякого сомнения, девушка, которую мы видели прошлой ночью. Девушка, чью могилу мы посетили сегодня утром. Девушка, которая наградила поцелуем смерти молодого Рочестера.

– Но это невозможно! Она…

Его короткий смех прервался.

– Я был убежден, что вы так скажете, друг мой Троубридж. Пойдемте, послушаем, что нам скажет мадам Хетертон.

Подстриженная негритянка в черно-белой униформе выслушала наши требования и отнесла наши визитки хозяйке. Когда она покинула довольно шумную приемную, я тайком огляделся, отметив ковры из Китая и с Ближнего Востока, ранне-американскую мебель из красного дерева и тщательно продуманный средневековый гобелен, изображающий сцену из Nibelungenlied[289] с легендой, выполненной типичным готическим шрифтом: «Hic Siegfriedum Aureum Occidunt» – «Здесь они убили Зигфрида Золотого».

– Доктор Троубридж? Доктор де Гранден? – мягкий вежливый голос оторвал меня от исследования полотна, – вошла внушительного вида седовласая дама.

– Мадам, тысяча извинений за это вторжение! – де Гранден щелкнул каблуками и поклонился в пояс. – Поверьте мне, у нас нет желания нарушать вашу неприкосновенную частную жизнь, но у нас вопрос первостепенной важности. Прошу извинить меня, но я намерен задать вопрос об обстоятельствах смерти вашей дочери, потому что я из парижской Sûreté и произвожу расследование, подобное научному изысканию.

Миссис Хетертон была, если использовать избитое выражение, «настоящей леди». Девять женщин из десяти застыли бы от заявления де Грандена, но она была десятой. Прямой взгляд, который послал ей маленький француз, его явная искренность в сочетании с совершенными манерами и безупречной одеждой, убеждали.

– Пожалуйста, садитесь, джентльмены, – предложила она. – Я не вижу, чем трагедия моего бедного дитя может заинтересовать офицера секретной полиции Парижа, но я не возражаю рассказать все, что могу. Вы все равно можете получить искаженную версию из газет.

Алиса была моим младшим ребенком. У нее с моим сыном Ральфом было разница в два года, вплоть до дня. Ральф окончил Корнелл в прошлом году по специальности «гражданское строительство» и отправился во Флориду, чтобы руководить некоторыми строительными работами. Алиса умерла во время визита к нему.

– Но, простите мою кажущуюся грубость, мадам, ваш сын, разве он тоже умер?

– Да, – согласилась наша хозяйка. – Он тоже мертв. Они умерли почти вместе. Там был человек, один из наших горожан, Иоахим Палензеке – не тот, кого все знают, а начальник Ральфа. Полагаю, он имел какое-то отношение к мелиорации земель. Когда Алиса отправилась навестить Ральфа, этот человек злоупотреблял своим положением и тем фактом, что все были из Харрисонвилля, и попытался добиться ее внимания.

– Понятно. А потом? – мягко спросил де Гранден.

– Ральф был возмущен его предложениями. Думаю, Палензеке позволил несколько оскорбительных высказываний, какие-то грубые намеки об Алисе и обо мне, и они решились драться. Ральф был маленьким, но прекрасно воспитанным. Палензеке был почти гигантом, но полным трусом. Когда Ральф начал подходить к нему, тот вскинул пистолет и выстрелил пять раз в тело моего бедного сына. Ральф умер на следующий день после ужасных страданий.

Его убийца сбежал по болотам, где было трудно отследить его с собаками, и, по словам некоторых негритянских скваттеров, он покончил жизнь самоубийством, но, должно быть, была какая-то ошибка, потому что… – она замолчала, прижав смятый носовой платок ко рту, сдерживая рыдания.

Де Гранден поднялся со стула и осторожно погладил ее руку, словно утешал ребенка.

– Дорогая леди, – пробормотал он, – клянусь, мне очень жаль. Но, пожалуйста, поверьте, когда я скажу, что мои вопросы не бессмысленны. Скажите мне, пожалуйста, почему вы не верите в историю самоубийства этого мерзкого злодея?

– Потому… потому, что его видели снова! Он убил Алису!

– Nom d’un nom! Вот оно как! – прокомментировал он, подавляя крик. – Расскажите, расскажите мне, мадам, об этой гнусности! Это имеет большое значение; это объясняет многое, то, что необъяснимо. Скажите, chère madame[290], умоляю вас!

– Алиса была доведена до отчаяния трагедией убийства Ральфа, – она почему-то думала, что в ответе за нее; но через несколько дней она выздоровела и готовилась к возвращению домой с его телом.

Ближайшая железная дорога была не ближе пятнадцати миль, и она хотела сесть на ранний поезд. Поэтому она отправилась на автомобиле за ночь до прибытия своего поезда. Когда она проезжала по глухой неосвещенной дороге, между двумя отрезками неосушенного болота, кто-то показался из высоких тростников – у нас есть заявление шофера об этом – и прыгнул на подножку. Он сразил водителя наповал одним ударом, но тот его успел узнать. Это был Иоахим Палензеке. Когда водитель потерял сознание, машина упала в болото, но, к счастью, было достаточно много грязи, чтобы остановить машину, но недостаточно глубоко, чтобы она провалилась. Водитель вскоре пришел в себя и поднял тревогу.

Отряд шерифа нашел их на следующее утро. Палензеке, очевидно, оступился в болоте, пытаясь убежать, и утонул. По словам врачей, Алиса была мертва – от шока, как сказал доктор. Ее губы были ужасно разбиты, и на шее осталась рана, хотя она не была достаточно серьезной, чтобы вызвать смерть; и она была…

– Достаточно! Не надо больше, мадам, умоляю вас! Sang de Saint Denis[291], неужели Жюль де Гранден – чудовище, чтобы бросать камни в разбитое сердце матери? Dieu de Dieu, non! Но скажите мне, если сможете, и тогда я не буду больше вас об этом спрашивать, что стало с этим в сто тысяч раз проклятым, – мои извинения, мадам! – этой столь отвратительной cochon[292] Палензеке?

– Они отвезли его домой хоронить, – тихо ответила миссис Хетертон. – Его семья очень богата. Некоторые из них были бутлегерами во время запрета, некоторые – спекулянтами на рынке недвижимости, некоторые – политиками. У него были самые пышные похороны, которые когда-либо видели в местной греческой православной церкви: говорят, что только цветы стоили более пяти тысяч долларов. Но отец Апостолакос отказался служить мессу, просто произнес короткую молитву и отказал ему в погребении в освященной части церковного кладбища.

– О! – Де Гранден посмотрел на меня со значением, словно говоря: «Она поведала нам очень много!»

– Быть может, это заинтересует вас, хотя я и не уверена, – сказала миссис Хетертон. – Мой друг, который знает репортера в «Джорнал», а газетчики знают все, – добавила она с простой наивностью, – сказал мне, что трус действительно пытался покончить жизнь самоубийством и потерпел неудачу, поскольку на его виске была отметина от пули. Хотя, конечно, это не могло стать фатальным, так как они нашли его утопленным в болоте. Вы полагаете, что он мог ранить себя преднамеренно там, где его могли видеть эти негритянские обитатели болот, чтобы дошла история о его самоубийстве, и полицейские перестали искать его?

– Вполне возможно, – согласился де Гранден, вставая. – Мадам, мы ваши должники больше, чем вы подозреваете, и, хотя вы не можете этого знать, мы спасли вас хотя бы на одно мгновение этой ночью. Adieu, chère madame, и пусть добрый Бог хранит вас и всех ваших. – Он приложил пальцы к губам и раскланялся.

Когда мы проходили через внешнюю дверь, мы услышали всхлипывания и отчаянный крик миссис Хетертон: «Меня и всех моих… их нет. Все, все ушли!»

– La pauvre! – пробормотал де Гранден, тихо прикрывая дверь. – Все больше доводов осторожности для le bon Dieu, хотя она и не знает!

– Что теперь? – спросил я, украдкой прикладывая носовой платок к глазам.

Француз не пытался скрыть слез. Они стекали по его лицу, как будто он был школьником.

– Идите домой, друг мой, – велел он. – А я посоветуюсь со священником этой греческой церкви. Из того, что я услышал о нем, он должен быть чудесным парнем. Я думаю, он доверится моей истории. Если же нет, parbleu, мы должны взять дело в свои руки. Тем временем, возжаждем смиренного помилования от прекрасной Норы за то, что мы пренебрегли ее обедом, и попросим, чтобы она приготовила нам легкий перекус. А затем будьте готовы снова сопровождать меня, когда мы подзаправимся. Nom d’un canard vert, у нас напряженная ночь впереди, мой добрый старина!

Легкий туман, клубящийся здесь и там, и холодная морось поселились на улицах, когда мы отправились к Рочестеру. Полчаса осторожной езды привели нас к месту, и, подойдя к обочине, француз указал на освещенное окно на седьмом этаже.

– Это горит в его квартире, – сообщил он мне. – Может быть, он принимает гостей в этот час?

Лифтер храпел в кресле в вестибюле и, руководствуясь осторожным жестом де Грандена, я последовал за ним вверх по лестнице.

– Нам не нужно объявлять о нашем приходе, – прошептал он, когда мы преодолели площадку шестого этажа. – Думаю, лучше мы устроим сюрприз.

Мы тихо поднялись на еще один пролет и остановились перед дверью квартиры Рочестера. Де Гранден постучал один раз тихо, повторил стук более настойчиво и собирался дернуть за ручку, когда мы услышали шаги за дверью.

Молодой Рочестер вышел в шелковом халате, накинутом на пижаму, его волосы были немного встрепаны, но он не выглядел ни сонным, ни особенно счастливым нас видеть.

– Кажется, нас не ожидали, – заявил де Гранден, – но мы, тем не менее, здесь. Будьте любезны, отойдите в сторонку и впустите нас, пожалуйста.

– Не сейчас, – отказался молодой человек. – Я не могу принять вас сейчас. Если завтра утром вы вернетесь…

– Это и есть завтра утром, mon vieux, – прервал его маленький француз. – Полночь наступила час назад.

Он прошел мимо нашего негостеприимного хозяина и поспешил по длинному коридору в гостиную.

Комната была обставлена со вкусом, в типично мужском стиле: тяжелые кресла из гикори и клена, турецкие ковры, стол с приглушенной лампой, длинная кушетка, уложенная подушками, перед камином, в котором на латунной решетке светились угольки. В воздухе висел сигаретный дым, но с примесью слабого провокационного запаха гелиотропа.

Де Гранден остановился на пороге, откинул голову назад и принюхался, как виноватая гончая. Прямо напротив входа находилась широкая арка, закрытая двумя пестрыми шалями, висевшими на латунном стержне. Туда он и направился, засунув правую руку в верхний карман, а левой опираясь на трость из эбенового дерева, которая, как я знал, скрывала лезвие меча.

– Де Гранден! – воскликнул я, протестуя, ошеломленный его самоуправством.

– Нет! – предупредил Рочестер. – Вы не должны…

Заграждения на арке раздвинулись, и из них вышла девушка.

Длинное, узкое платье из фиолетовой ткани, которое она носила, было почти таким же прозрачным, как дым, и через него мы могли видеть белые очертания ее тела. Ее медные волосы струились по гладким обнаженным плечам. Босой ногой – белой, с синими венами – она успела ступить на ржаво-красный бухарский ковер, и остановилась.

Когда ее глаза встретились с де Гранденом, она застыла, глубоко вздохнув, и ее глаза расширились от испуга. Это был не стыдливый взгляд, – никакого смущения при обнаружении вины, или оттого что ее застали в неловкой ситуации. Скорее, это был взгляд человека, находящегося в ужасной опасности, – так она могла бы смотреть на гремучую змею, подползающую к ней.

– Значит… – выдохнула девушка, и я увидел, как тонкие складки ее платья плотно стягиваются на груди. – Значит, вы знаете! Я боялась, что вы это сделаете, но… – Она замолчала, когда де Гранден сделал еще один шаг к ней и развернулся, – так что правый карман его пальто оказался на расстоянии вытянутой руки от нее.

– Mais oui, mais oui, mademoiselle la Morte[293], – ответил он, церемонно поклонившись, но не вытащив руку из кармана. – Я знаю, что вы скажете. Теперь возникает вопрос: «Что мы будем с этим делать?»

– Послушайте, – Рочестер встал между ними. – В чем смысл этого непростительного вторжения?..

Маленький француз повернулся и с любопытством посмотрел на него.

– Вы требуете объяснений? Если объяснять по порядку…

– Послушайте, черт возьми, я самостоятелен, и никому не подчиняюсь. Мы с Элис любим друг друга. Сегодня вечером она пришла ко мне по собственной воле…

– En vérité?[294] – перебил француз. – Как она пришла, мсье?

Молодой человек, казалось, перевел дыхание, как бегун, пытающийся восстановить свое дыхание в конце жесткой пробежки.

– Я… я ненадолго уходил… – он запнулся, – и когда я вернулся…

– Бедняга! – сочувственно перебил его де Гранден. – Вы лжете, как джентльмен, но вы лжете очень плохо. Вы нуждаетесь в практике. Послушайте меня, я расскажу вам, как она пришла: этой ночью – я точно не знаю, когда, но после захода солнца, – вы услышали легкий стук у вашего окна или двери, и когда вы выглянули, – voilà, – это была прекрасная demoiselle[295]. Вы думали, что вам это снится, но красивые пальцы снова постучали по стеклу, и мягкие, прекрасные глаза посмотрели на вас с любовью. И вы открыли свою дверь или окно и предложили ей войти, чтобы воплотить свои мечты, поскольку не было никаких шансов, что она придет во плоти. Скажите мне, юный мсье, и вы тоже, милая мадемуазель, я верно излагаю факты?

Рочестер и девушка с изумлением уставились на него. Только подергивание век молодого человека и дрожь чувственных губ девушки свидетельствовали о том, что он говорил точно.

На мгновение наступила напряженная, звенящая тишина. Затем с негромким возгласом отчаяния девушка беззвучно шагнула к де Грандену и упала перед ним на колени.

– Сжальтесь… будьте милосердны! – умоляла она. – Будьте милосердны ко мне, – как когда-нибудь и вы будете надеяться на милость! Я прошу вас о такой мелочи! Вы знаете, кто я; если вы знаете, кто я, то знаете и почему я здесь – ныне проклятая тварь, которую вы видите!

Она уткнулась лицом в свои ладони.

– О, это жестоко, слишком жестоко! – всхлипнула она. – Я была так молода; моя жизнь была впереди. Я никогда не знала настоящей любви, пока не стало слишком поздно. Вы не можете быть так жестоки, чтобы вернуть меня обратно; вы не можете!

– Ma pauvre! – де Гранден положил руку на склоненную голову девушки. – Мой невинный, бедный ягненок, который встретил мясника, когда у него было право играть с барашком! Я знаю все, что нужно знать о вас. Ваша святая мать сегодня вечером сказала мне гораздо больше, чем ей думалось. Я не жесток, мое прекрасное дитя. Я сочувствую и печалюсь, но жизнь жестока, а смерть еще жестче. Кроме того, вы знаете, что должно быть в конце концов, если я не выполню свой долг. Если бы я мог совершить чудо, я бы растворил ворота мертвых и предложил вам жить и любить, пока отпущенное вам время не истечет, но…

– Мне все равно, какой должен быть конец! – девушка вспыхнула, откинулась назад, пока не села на ступни босых ног. – Я знаю только, что меня обманули в праве первородства женщины. Я нашла любовь сейчас, и я хочу этого… Я хочу этого! Он мой, говорю вам, мой… – Она сжалась, склоняясь перед ним. – Подумайте, что я хочу попросить! – Стоя на коленях, она взяла его ладонь и погладила ею по своей щеке. – Время от времени мне нужна маленькая капли крови – маленькая, крошечная капля, чтобы сохранить мое тело целым и красивым. Если бы я была похожа на других женщин, а Дональд был моим любовником, он был бы рад сделать мне переливание – дать мне целую пинту или кварту своей крови в любое время, когда я в ней нуждаюсь. Разве это много, когда я прошу лишь случайной капли? Просто каплю, время от времени; и время от времени – его живое дыхание…

– Убить его бедное больное тело, а затем уничтожить его юную, чистую душу! – мягко перебил француз. – Это не о живых, о которых я так много думаю, но о мертвых. Могли бы вы пожертвовать его покоем в могиле, когда он потеряет свою жизнь из-за вас? Могли бы вы лишить его мирного сна до рассвета Великого Божьего Завтра?

– О-о-о! – крик, раздавшийся из ее искривленных губ, был похож на вопль потерянной души. – Вы правы, – это его душа, которую мы должны защитить. Я тоже убила бы ее, как моя душа была убита ночью на болотах. О, сжалься, сжалься надо мной, дорогой Господь! Ты, кто исцелял прокаженных и не презирал Магдалину, пожалей меня, грешную, нечистую!

Жгучие мученические слезы падали между пальцами ее длинных, почти прозрачных рук, закрывавших глаза. Затем она объявила, похоже, набравшись храбрости для полного отречения:

– Я готова. Делайте то, что должны. Если это будет нож и кол, ударьте быстро. Я не буду кричать, если это поможет.

В течение долгого времени он смотрел ей в лицо, как, возможно, смотрел бы в гроб дорогого друга.

– Ma pauvre, – пробормотал он сочувствием. – Моя бедная, смелая, милая! – Неожиданно он повернулся к Рочестеру и резко объявил: – Мсье, я бы осмотрел вас и определил состояние вашего здоровья.

Мы изумленно воззрились на него, когда он расстегнул пижамную куртку молодого человека и внимательно выслушал его грудь, произвел перкуссию, сосчитал пульс, медленно-медленно поднимая его руку.

– Гм, – заметил он в конце обследования, – вы в плохом состоянии, друг мой. С медикаментами и более тщательным уходом, чем обычно у врача, мы можем сохранить вас в живых еще месяц. Опять же, вы можете умереть в любой момент. Но за всю свою жизнь я никогда не произносил пациенту смертный приговор с бо́льшим счастьем.

Двое из нас смотрели на него в немом удивлении; только девушка все поняла.

– Вы имеете в виду, – прокричала она, смеясь, и свет, какого никогда не было на земле или в море, струился в ее глазах, – вы имеете в виду, что я могу быть с ним до…

Де Гранден с улыбкой посмотрел на нее и, подавив ликующий смешок, ответил:

– Именно так, совершенно верно, мадемуазель.

Повернувшись, он обратился к Рочестеру.

– Вы и мадемуазель Элис должны любить друг друга так, как вам нравится, пока ваша жизнь держится. И потом, – он протянул руку, чтобы схватить пальцы девушки, – потом я сделаю для вас обоих необходимое. Ха, monsieur Diable[296], я хорошо тебя провел! Жюль де Гранден сделал в аду одного большого дурака! – Он откинул голову назад и приосанился, глаза вспыхнули, губы подергивались от волнения и восторга.

Девушка наклонилась вперед, взяла его руку и поцеловала.

– О, вы так добры… так добры! – рыдала она. – Ни один другой человек во всем мире, зная то, что вы знаете, не сделал бы то, что сделали вы!

– Mais non, mais certainement non, mademoiselle[297], – решительно согласился с ней он. – Вы забыли, что я – Жюль де Гранден. Пойдемте, Троубридж, друг мой, – заторопился он, – мы неоправданно задержались здесь. Мы с вами – те, кто много лет назад истощил багряное вино молодости, – не относимся к тем, кто смеется и любит в ночи. Пойдемте.

Рука об руку, любовники вышли за нами в зал, но когда мы остановились на пороге…

«Тра-та-та!» – что-то ударило в затуманенное окно, и, когда я бежал к нему, почувствовал, как у меня перехватило дыхание. За окном показалось едва различимое в тумане человеческое тело. Присмотревшись, я увидел, что это был тот брутальный мужчина, которого мы видели в кафе накануне вечером. Но теперь его уродливое, злобное лицо было похоже на дьявола, а не только на злодея.

– Eh bien, мсье, это действительно вы? – небрежно спросил де Гранден. – Я думал, что вы должны появиться, поэтому я подготовился к встрече. – Не приглашайте его, – резко скомандовал он Рочестеру. – Он не может войти неприглашенным. Держите свою возлюбленную за руки, приложите губы к ее губам, чтобы она не смогла, даже и против своей воли, дать ему разрешение войти. Помните, он не может пересечь подоконник без чьего-либо приглашения в этой комнате!

Отворив раму, он сардонически посмотрел на привидение.

– Что вы хотите сказать, monsieur le vampire[298], прежде чем я отправлю вас отсюда? – спросил он.

Тварь снаружи уставилась на нас, очень яростно выплевывая слова:

– Она моя! Я сделал ее такой, какая она есть, и она принадлежит мне. Я возьму ее, и этого бледнолицего, которого она держит за руки. Все, все вы – мои! Я буду королем, я буду императором мертвых! Не ты, и никто из смертных не сможет меня остановить!.. Я всемогущий, верховный, я…

– Вы – самый великий лжец из горящего ада, – холодно прервал его де Гранден. – Что касается вашей силы и ваших притязаний, мсье Обезьянья-Морда, завтра у вас ничего не будет, даже такой малости, как небольшой участок земли под могилу. Между тем, бойтесь вот этого, дьявольское отродье, бойтесь!

Вытащив руку из кармана своего пальто, он достал небольшой плоский футляр, похожий на кожаные контейнеры, иногда используемые для хранения фотографий, нажал на скрытую пружину и откинул крышку. Какое-то мгновение ночная тварь смотрела на предмет с глупым, недоверчивым изумлением; затем с диким криком отпрянула назад, и ее трепыхание напомнило мне окуня на крючке.

– По-моему, вам это не нравится, – рассмеялся француз. – Parbleu, вы, мерзкий кладбищенский бездельник! Посмотрим, каково будет соприкосновение!

Он вытягивал руку, пока кожаный предмет почти не коснулся лица призрака за окном.

Дикий, бесчеловечный визг отозвался эхом, и, когда лицо демона отступило, мы увидели красное пятно на его лбу, как будто француз заклеймил его раскаленным железом.

– Закройте окно, mes amis, – небрежно распорядился он, будто на улице не было ничего отвратительного. – Закройте его крепко и держитесь друг к другу ближе, пока не наступит утро, и исчезнут привидения. Bonne nuit!

– Ради всего святого, – спросил я, когда мы отправились домой, – что все это значит? Вы и Рочестер называли эту девушку Элис, и она – говорящий образ девушки, которую мы видели в кафе прошлой ночью. Но Элис Хетертон мертва. Ее мать этим вечером рассказала нам, как она умерла; утром мы увидели ее могилу. Есть две Элис Хетертон, или эта девушка ее двойник…

– В некотором смысле, – ответил он. – Это была Элис Хетертон, которую мы видели там, мой друг, но и не Элис Хетертон, о которой говорила сегодня ее мать, и не та, чью могилу мы видели сегодня утром…

– Ради Бога, – прорычал я, – прекратите говорить загадками! Была или не была Элис Хетертон…

– Будьте терпеливы, старина, – посоветовал он. – В настоящее время я не могу вам сказать, но позже, я надеюсь, у меня будет полное объяснение.

Дневной свет едва забрезжил, когда стук в дверь моей спальни прервал мой глубокий сон.

– Вставайте, друг мой Троубридж! – крикнул де Гранден, призывая меня стуком в дверь. – Вставайте и одевайтесь так быстро, как можете. Мы должны выехать сразу. Трагедия настигла нас!

Не очень соображая, что делаю, я спрыгнул с кровати, натянул одежду и, едва раскрыв глаза, спустился вниз, где он ожидал меня, безумно волнуясь.

– Что случилось? – спросил я, когда мы отправились к Рочестеру.

– Худшее, – ответил он. – Десять минут назад меня разбудил звонок по телефону. «Это моего друга Троубриджа, – сказал я себе, – какой-то пациент с mal de l’estamac[299] нуждается в небольшом успокаивающем и в большом сочувствии. Я не буду его будить, потому что он устал от ночных вызовов». Но звонок раздался вновь, и я ответил на него. Друг мой, это была Элис. Hélas, такая же сильная, как и ее любовь, но ее рабство оказалось еще сильнее. Но когда вред был уже нанесен, ей хватило смелости позвонить нам. Помните, когда станете осуждать ее.

Я попытался встрять в паузу с вопросами, но он нетерпеливо замахал на меня.

– Спешите! Ох, быстрей, быстрей! – призывал он. – Мы должны сразу пойти к нему. Возможно, теперь уже слишком поздно.

На улицах не было движения, и мы в рекордные сроки добрались до квартиры Рочестера. Не успев опомниться, мы снова были у его двери, и на этот раз де Гранден не церемонился. Распахнув дверь, он промчался по коридору в гостиную и, тяжело дыша, остановился у порога.

– Так! – выдохнул он. – Он оказался весьма обстоятельным.

Помещение было разгромлено. Стулья опрокинуты, картины перекошены, разбросаны кусочки разбитого брика-брака, длинная броская столешница центрального стола была свернута, опрокинута лампа, валялись в беспорядке пепельницы и ящики с сигаретами.

Дональд Рочестер лежал на коврике перед потухшим огнем, одна из его ног была подогнута, правая рука неестественно вытянулась вдоль пола и изогнулась под прямым углом у запястья.

Француз вбежал в комнату, на ходу расстегивая замок своей сумки. Опустившись на колени, он пристально посмотрел на тело молодого человека, затем оттянул его рукав, протер руку спиртом и засунул иглу шприца под кожу.

– Это отчаянный шанс, – пробормотал он, вынув шприц, – но дело срочное – le bon Dieu знает, насколько срочное.

Веки Рочестера дрогнули, когда мощный стимулятор вступил в силу. Он застонал и с большим трудом повернул голову, но не поднялся. Я опустился на колени возле де Грандена, помог ему поднять больного и понял причину его неподвижности. Его позвоночник был переломан на четвертом дорзальном позвонке, что привело к параличу.

– Мсье, – тихо прошептал маленький француз, – поторопитесь. Теперь ваших минут не больше, чем на циферблате. Расскажите нам, расскажите быстрее, что произошло. – Еще раз он ввел стимулятор в руку Рочестера.

Молодой человек смочил свои пересохшие губы кончиком языка, глубоко вздохнул и начал с трудом:

– Это был он… человек, которого вы испугали прошлой ночью, – хрипло прошептал он. – После того, как вы ушли, мы с Элис лежали на ковре, считая наши минуты вместе, как скряга считает свое золото. Я подсыпал угли в камин, потому что ей было холодно, но, похоже, это не принесло пользы. Наконец она начала задыхаться, и я позволил ей дышать из моих легких. Это немного взбодрило ее. И когда она высасывала немного крови из моей шеи, она, казалось, возрождалась, хотя я не чувствовал никакого биения сердца рядом со мной.

Должно быть, это было прямо перед рассветом – я не знаю, когда заснул в ее объятиях, – я услышал стук в окно, кто-то просил, чтобы его впустили. Я вспомнил ваше предупреждение и попытался удержать Элис, но она отогнала меня. Она подбежала к окну, отворила и позвала: «Войдите, хозяин; теперь вас никто не остановит».

Он встал передо мной, и когда она догадалась о его намерении и попыталась остановить его, он отбросил ее в сторону, как тряпичную куклу, – взял за волосы и бросил об стену. Я слышал, как ее кости треснули, когда она ударилась.

Я схватился с ним, но я был против него не больше, чем трехлетний ребенок против меня. Он отшвырнул меня и сломал мне руки и ноги.

Боль была ужасной. Затем он схватил меня и снова швырнул на пол, и после этого я не чувствовал ничего, кроме этой страшной головной боли. Я не мог двигаться, но был в сознании, и последнее, что я помню, – как Элис выходила из окна вместе с ним. Она даже не оглянулась. – Он сделал паузу, отчаянно борясь с дыханием, а затем еще тише произнес: – О, Элис, как ты могла? Я тебя так люблю!

– Успокойтесь, бедняжка, – сказал де Гранден. – Она сделала это не по своей воле. Этот злодей держит ее в рабстве, которому она не может сопротивляться. Она – его вещь и игрушка, даже более, чем черная раба, принадлежащая своему хозяину. Услышьте меня, пусть эта мысль войдет в вашу голову: она любила вас, она вас любит. Это она позвонила нам, и потому мы здесь сейчас, и ее последнее слово для вас было – любовь. Вы меня слышите? Вы понимаете меня? Печально умирать, mon pauvre, но, конечно, лучше умереть любящим и любимым. Многие люди живут всю свою жизнь без этого; многие будут готовы с радостью отдать полжизни за пять минут экстаза, который был у вас прошлой ночью. Мсье Рочестер, вы меня слышите? – резко спросил он, поскольку лицо молодого человека обретало серость надвигающейся смерти.

– Да-а… Она любит меня… она любит меня… Элис!.. – это имя прошептали его губы, лицевые мускулы ослабели, его взгляд сделался бессмысленно-остекленевшим и ничего не видящим.

Де Гранден осторожно прикрыл веками угасшие глаза, поднял опустившуюся челюсть. Затем начал методично мерять шагами комнату.

– Как лицензированный практик вы подпишете свидетельство о смерти, – заявил он внушительно. – Наш молодой друг страдал стенокардией. Сегодня утром у него был приступ, и, позвонив нам, он упал со стула, на который встал, чтобы добраться до своего лекарства, сломав несколько костей. Он сказал нам это, когда мы приехали и нашли его умирающим. Вы понимаете?

– Меня повесят, если я это сделаю, – отрицал я. – Вы, как и я, знаете…

– Что у полиции возникнут неудобные вопросы при обращении к нам, – напомнил он мне. – Мы были последними, кто видел его живым. Вы думаете, что они нам поверят, если мы скажем им правду?

И хотя мне это не нравилось, я последовал его указаниям и составил свидетельство о смерти. И тело бедного мальчика в течение часа было передано для дальнейших услуг похоронных дел мастеру Мартину.

Поскольку Рочестер был сиротой, без родственников, де Гранден принял на себя роль «опекуна», сделал все приготовления к похоронам и отдал приказ о том, чтобы останки кремировали без задержек, а пепел должен был быть передан ему для окончательного распоряжения.

Большая часть дня была занята совершением всех этих договоренностей и моими профессиональными вызовами. Я был полностью измучен к четырем часам, но де Гранден, энергичный, неутомимый, казался свежим, каковым он был и на рассвете.

– Еще нет, друг мой, – запротестовал он, когда я погрузился в объятия легкого кресла, – еще надобно кое-что сделать. Разве вы не слышали моего обещания прошлой ночью о том, что Палензеке никогда-не-будет-меньше-чем-проклят?

– Э, ваше обещание?

– Précisément. У нас есть один большой сюрприз для него.

Ворча, но и любопытствуя, что перевешивало мою усталость, я отвез его в маленький греческий православный приход. У дверей был припаркован черный служебный фургон директора похоронного бюро, его шофер громко зевал, ожидая окончания своей командировки.

Де Гранден быстро поднялся по ступенькам, получил доступ и вернулся через несколько минут с почтенным священником, облаченным весьма канонично.

– Allons, mon enfant, – сказал он шоферу, – отправляйтесь, мы следуем за вами.

Даже когда перед нами предстали грандиозные гранитные стены Северного Хадсонского крематория, я не смог понять едва скрываемое ликование де Грандена.

По-видимому, все договоренности были выполнены. В маленькой часовне отец Апостолакос провел православную панихиду, и гроб медленно опустился в скрытый лифт, предусмотренный для транспортировки в камеру сжигания внизу.

Престарелый священник смиренно поклонился нам и вышел из здания, садясь в мою машину. Я собирался последовать за ним, но де Гранден жестом подозвал меня.

– Еще нет, друг мой Троубридж, – сказал он мне. – Пойдемте вниз, и я покажу вам кое-что.

Мы пробрались в подземную камеру, где происходило сжигание. Гроб стоял перед поворачивающимся рельсом у зияющего отверстия, но де Гранден остановил обслуживающий персонал, когда те собрались водрузить гроб на место. Он поднялся на цыпочки над гробом и предложил мне присоединиться к нему.

Когда я остановился рядом с ним, я узнал тяжелые, злобные черты человека, которого мы впервые видели с Элис; его то же самое зверское, яростное лицо, которое накануне вызывало нас снаружи из окна Рочестера. Я бы отступил, но француз крепко сжал мой локоть, привлекая меня еще ближе к телу.

– Tiens, monsieur le cadavre[300], – прошептал он, наклоняясь над мертвецом, – что ты думаешь об этом, hein? Ты, который был королем и императором мертвых, ты, хваставшийся, что никакая сила на земле не может тебя остановить? Разве Жюль де Гранден не обещал, что у тебя не должно быть ничего, даже одного бедного земельного участка, называемого могилой? Тьфу, убийца и соблазнитель женщин, убийца мужчин, где теперь твоя сила? Пройди через огонь печи в адский огонь и возьми это с собой! – Он сжал губы и плюнул в холодное запрокинутое лицо трупа.

Возможно, это была игра перегруженных нервов или оптическая иллюзия, создаваемая электрическими огнями, но я все же верю, что видел мертвое, давно зарытое тело, извивающееся в гробу, и ужасную, невыразимую ненависть, искажающую восковые черты.

Де Гранден отступил назад, кивнув обслуге, и гроб бесшумно скользнул в печь. Возникло жужжание, когда нагнетающая помпа запустилась, и через мгновение раздался приглушенный рев нефтяного пламени, выстрелившего из горелок.

Он пожал плечами.

– C’est une affaire finie.

Было чуть позднее полуночи, когда мы снова отправились на кладбище Шедоу-Лоун. Уверенно, как будто ему назначили встречу, де Гранден отправился в мавзолей семьи Хетертон, позволил себе пройти через массивные бронзовые ворота с помощью ключа, который он где-то раздобыл, и приказал мне стоять на страже снаружи.

Подсвечивая электрическим фонариком, он вошел в гробницу с длинным, покрытым тканью свертком, сложенным под мышкой. Мгновение спустя я услышал звук металла по металлу, словно двигали тяжелый предмет; затем, когда мое долгое молчание грозило превратиться в истерику, раздался короткий, задыхающийся крик, подобный тому, что издает терпеливый пациент в стоматологическом кресле, когда зуб извлекается без анестезии.

Вновь молчание нарушилось скрежетом тяжелых предметов, – и француз вышел из гробницы; слезы текли по его лицу.

– Мир, – сказал он, задыхаясь. – Я принес ей мир, друг мой Троубридж, но – о! как жалко было слышать ее стоны, и еще более жалко видеть, как прекрасное, кажущееся живым, тело содрогается в объятиях безжалостной смерти. Нетрудно видеть, что живой умирает, старина, – но мертвый! Mordieu, моя душа будет мучиться каждый раз, когда я подумаю о том, что я обязан был сделать сегодня из милости!

Жюль де Гранден выбрал сигару из хьюмидора[301] и поджег ее с точностью, которая отличала каждое его движение.

– Я понимаю, что события последних трех дней были явно странными, – согласился он, когда послал облако ароматного дыма к потолку. – Но что бы вы сделали? Все, что лежит вне нашего повседневного опыта, странно. Для того, кто не изучал биологию, вид амебы под микроскопом странен; эскимосы, несомненно, считали, что самолет мсье Берда странен; мы думаем, что знаки, которые мы видели в эту ночь – странные. Это наша удача – и всего человечества, – что они есть.

Для начала: точно так же, как существуют сегодня некоторые простейшие, которые, вероятно, идентичны самым ранним формам жизни на Земле, так существуют и пережитки древнего зла, хотя постоянно уменьшается их количество. Было время, когда ими кишела земля – дьяволы и дьяволята, бесы, сатиры и демоны, элементалы, оборотни и вампиры. Всех их когда-то было много; все они, возможно, существуют в значительном количестве и по сей день, хотя мы их не знаем. И большинство из нас никогда не слышало о них. Именно с вампиром мы должны были справиться на этот раз. Вы о нем знаете, нет?

Строго: он – земная душа, дух, который из-за многообразных грехов и нечестивости связан с миром, где он когда-то делал зло и не мог найти себе места. Он находится в Индии в значительном количестве, также в России, Венгрии, Румынии и на всех Балканах… Везде, где цивилизация очень старая и упадническая, он, кажется, находит благоприятную почву. Иногда он крадет тело умершего; иногда он остается в теле, которое у него было при жизни. Далее: он самый ужасный из всех, потому что нуждается в подпитке для этого своего тела, но не так, как вы или я. Нет, он существует на энергии живых, питается их кровью, потому что кровь – это жизнь. Он должен сосать дыхание живущих, или не сможет дышать; он должен пить кровь, или он умрет от голода. И вот здесь таится опасность: самоубийца, или тот, кто умирает под проклятием, или тот, кто был заражен вирусом вампира, забрав кровь от вампира, становится вампиром после смерти.

Часто он может быть невинным, но он обречен на ночную прогулку по земле, пожирая живых и набирая ужасные ряды своего племени. Вы понимаете?

Рассмотрим наш случай: этот sacré Палензеке в результате убийства и самоубийства, – а возможно, отчасти из-за своей славянской родословной, возможно, из-за своих многих других грехов, – стал вампиром, когда убил себя. Информант мадам Хетертон был прав: он уничтожил себя. Но его злобное тело и еще более злобная душа продолжали взаимодействовать друг с другом, и это представляло в десять тысяч раз большую угрозу, чем при его жизни.

Наслаждаясь сверхъестественной силой своего посмертного существования, он поднялся с болот, подстерег мадемуазель Элис, напал на ее шофера, а затем потащил ее в болото, чтобы направить на нее свою злую волю, под действием зверской похоти, вампирской жажды крови и воспоминаний об отвергнутых ухаживаниях. Когда он убил ее, он сделал ее такой, какой она стала. Более того, он получил власть над ней. Она была его игрушкой, его вещью, автоматом, без воли и желания. То, что он ей приказывал, она должна была выполнять, даже если это было невыносимо. Возможно, вы помните, как она рассказала молодому Рочестеру, что должна пойти со злодеем, хотя она его ненавидела? Кроме того, как она позволила ему войти в квартиру, где она и ее возлюбленный лежали в объятиях любви, хотя приход этого чудовища означал, что ее возлюбленный будет уничтожен?

Теперь: если вампир добавил силы живых людей к своим мертвым силам, от него сложно защититься, но, к счастью, вампир подчиняется нерушимым законам.

Он не может самостоятельно пересечь бегущий поток, его нужно перенести; он не может войти в какой-либо дом или жилье, пока его не пригласит кто-то. Он может летать по воздуху, заходить в замочные скважины и оконные щели или через щели дверей, но способен двигаться только ночью – между закатом и криком петуха. От восхода до темноты он – всего лишь труп, беспомощный, как любой другой, и должен оставаться мертвецом в своей могиле. В это время его можно легко убить, но только определенным образом. Во-первых, если его сердце пронзит ясеневый кол, и его голова будет отрублена, – он станет мертвым окончательно и больше не сможет напасть на нас. Во-вторых, если его полностью сжечь дотла, его больше не будет, потому что огонь очищает все.

Теперь с этой информацией соедините загадку, которая так озадачивает вас: в ту ночь в Café Bacchanale мне не понравился именно он.

У него было лицо мертвеца и вид ужасного злодея, а также рыбьи глаза. Его компаньонку я полностью одобрил, хотя у нее тоже был чужой взгляд. Увидев их, я искоса наблюдал за ними, и когда я заметил, что они ничего не съели, подумал, что это не только странно, но и таит угрозу. Нормальные люди так не поступают. Аномальные люди обычно опасны.

Когда Палензеке оставил молодую женщину, после того, как она показала, что хочет флиртовать с молодым Рочестером, мне все это понравилось еще меньше. Моя первая мысль заключалась в том, что это может быть игра с приманкой и грабежом – как вы это называете? – барсучья игра. Соответственно, я подумал, что лучше следовать за ними, чтобы увидеть то, что мы должны увидеть. Eh bien, друг мой, мы увидели много, n’est-ce-pas?

Вспомните опыт юного Рочестера на кладбище. Когда он рассказал это нам, я сразу понял, с чем нам предстоит бороться, хотя в то время я и не знал, как невинна мадемуазель Элис. Информация от мадам Хетертон подтвердила мои худшие опасения. То, что мы увидели в квартире Рочестера в ту ночь, доказало все, что я себе представлял, и многое другое.

Но тем временем я действовал. О, да. Я повстречался с добрым отцом Апостолакосом и рассказал ему все, что узнал. Он сразу встал и немедленно договорился о том, чтобы эксгумировать тело Палензеке и отправить в крематорий для сжигания. Он также дал мне священную икону, благословенный образ святого, чья сила отражать демонов не раз доказывалась. Возможно, вы заметили, как мадемуазель Элис сжалась, когда я подошел к ней с реликвией в кармане? И как беспокойная душа Палензеке вздрогнула, как плоть от раскаленного железа?

Очень хорошо. Рочестер полюбил эту женщину уже мертвой. Сам он был едва жив. Почему бы не позволить ему вкусить любовь женщины, которая вернула ему страсть к тем немногим дням, которые ему еще предстояло прожить? Когда он умер, что должно было случиться, я был готов позаботиться о его бедном теле, потому что, хотя он уже был вампиром от поцелуев вампира, он все равно не мог никому навредить. Вы знаете, что я сделал это. Очищающий огонь сделал Палензеке бессильным. Кроме того, я пообещал себе сделать все что возможно для бедной, прекрасной, грешной вопреки себе Элис, когда ее краткое последствие земного счастья должно было закончиться. Вы слышали, что я обещал ей, и я сдержал слово.

Я не мог не причинить ей вреда, поэтому, когда сегодня вечером я пошел к ней с колом и ножом, я взял также шприц с пятью граммами морфина и сделал ей инъекцию, прежде чем начал работу. Я не думаю, что она сильно мучалась. Ее стон, когда кол пронзил сердце, был всего лишь рефлекторным, а не признаком страдания.

– Но как же, – возразил я, – если Элис была вампиром, как вы говорите, и могла перемещаться после наступления темноты, как же она появилась в своем гробу, когда вы отправились туда сегодня?

– О, мой друг, – на его глазах выступили слезы, – она ждала меня. У нас был определенный договор: бедняжка лежала в своем гробу, ожидая ножа и кола, которые должны будут освободить ее от рабства. Она… она улыбнулась мне и сжала мою руку, когда я открыл гроб!

Он вытер глаза и налил около унции коньяку в тюльпанообразный кубок.

– За вас, юный Рочестер, и за вашу прекрасную леди, – сказал он, приветственно поднимая бокал. – Хотя вы не вступали в брак и уже не вступите, где бы вы ни находились, пусть ваши неупокоенные души обретут мир и отдыхают вечно – вместе.

Хрупкий кубок разбился, когда он бросил его, осушенный, в камин.

Часовня мистического ужаса

I

Дул почти штормовой ветер, в вихре мелькали редкие снежинки, когда в серых ноябрьских сумерках мы вышли из местного поезда и выжидающе вглядывались в открытую платформу.

– Подходящая погода для Дня Благодарения, – пробормотал я, заслоняя лицо от завывавшего ветра и щурясь от светящегося диска станционного фонаря.

– Barbe d’un pèlican, да! – согласился Жюль де Гранден, опустив подбородок на дюйм или еще ниже в меховой воротник пальто. – И белый медведь мог бы поблагодарить за теплый камин в такую ночь!

– Троубридж! Я здесь, Троубридж! – раздался голос со стороны маленького красно-кирпичного вокзала, и мой друг Танди Ван Рипер шагнул вперед, приветственно размахивая рукой. – Привет, старик! Машина ждет с обеда. Рад познакомиться, доктор де Гранден, – приветствовал он, когда я представил маленького француза. – Было очень мило с вашей стороны приехать с Троубриджем и помочь нам зажечь очаг в «Клойстерсе»[302].

– Ах, так это у вас новый дом, мсье? – спросил де Гранден, садясь в роскошный «родстер» Ван Рипера, и аккуратно заправляя медвежью шкуру на коленях.

– И да, и нет, – ответил наш хозяин. – Дом находится в Америке что-то около восьми лет, но я считаю, что для нас он новый. Мы находимся в резиденции чуть больше месяца и проводим традиционную старомодную вечеринку в честь Дня Благодарения – вместе с новосельем.

– Гм, – задумчиво кивнул француз. – Прошу прощения, мсье, возможно, я не очень хорошо говорю по-американски, но разве вы не сказали, что новый дом был в этой стране всего восемь лет? Боюсь, что я не понимаю. Разве дом стоял где-то еще до этого?

– Именно, – со смехом согласился Ван Рипер. – «Клойстерс» был построен, – или перестроен, как я полагаю, вы скажете, – Майлсом Баттерманом вскоре после окончания Мировой войны. Баттерман хорошо заработал во время войны, и намного больше в удачных спекуляциях между Перемирием и Версальским договором. Я полагаю, он не знал, что делать со всем этим, поэтому пустил пару сотен тысяч на старую кипрскую виллу, разобрал все по камням, отправил сюда и снова установил. По-моему, здание было своего рода перестроенным монастырем и привлекло Баттермана, когда он путешествовал по Медитерра-неан в двадцатые. Он поимел много проблем, когда переехал и поселился здесь. А что касается этого места, – оно точно такое же, как на Кипре, кроме отопления и сантехники, которые он добавил в качестве своего рода дополнительной черты. Причудливая идея, не так ли?

– Безусловно, – согласился француз. – И этот господин Баттерман, он – что, так скоро устал от своей дорогой игрушки?

– Хм, не совсем. Я получил дом от душеприказчиков. Я не мог бы заплатить и четверти цены, которую Баттерман потратил на дом, не говоря уже о том, чтобы устроить ему прибыль от сделки, но дело в том, что старик внезапно умер год назад, так же как и его жена с дочерью. Врачи сказали, что они умерли, поев по ошибке поганок вместо хороших грибов. Какая бы ни была причина, вся семья умерла за одну ночь, и имущество досталось бы государству, если б адвокаты не откопали несколько девяносто вторых кузенов в Омахе. Мы купили дом на публичных торгах примерно за одну десятую его стоимости, и я собираюсь владеть им некоторое время. Будет необычно жить в месте, где когда-то обитали рыцари-тамплиеры, а?

– Очень необычно, действительно, очень необычно, мсье, – ответил де Гранден странным, ровным голосом. – Вы говорите, что Рыцари Храма когда-то занимали этот дом?

– Мне так сказали. Что-то из их старой мебели все еще в нем.

Де Гранден издал горлом странный звук; и я быстро повернулся, чтобы посмотреть на него, – но его лицо было столь же непроницаемым, как черты японского Будды, и если полузадушенное восклицание не предназначалось для общества, он, очевидно, подумал об этом, потому что сидел в каменном молчании во время остальной поездки.

Когда мы подъехали к дому, снежный шквал остановился, но скорость ветра увеличилась, и было видно, как в зените плывет луна в гонимых ветром облаках.

На фоне зимнего неба сложный контур монастыря вырисовывался неприступным силуэтом.

Это было высокое, хаотичное нагромождение серой каменной кладки, в котором необыкновенно смешались стили романской, готической и византийской архитектуры. Стены укреплялись рядом контрфорсов и были украшены небольшими цилиндрическими зубчатыми часовыми башнями с бойницами. Окнами служили щели между огромными камнями, а массивный вход увенчивала решетка. Из центра здания поднимался большой полусферический купол и широкий небольшой портик с изящными, рифлеными колоннами, увенчанными дорическим капитулом перед воротами.

Коктейль-час был в самом разгаре, когда мы прошли через широкий вход в главный зал, где перед пещерообразным камином, беседуя и смеясь, собралась вечеринка гламурных джентльменов и дам в модной одежде, поглощавших возбуждающие аппетит янтарные напитки.

Это были огромные апартаменты: зал, пятидесяти футов от кафельного пола до сводчатого потолка, мрак которого едва ли растворялся мерцающим светом пылающих поленьев в камине и желтым сиянием высоких церковных свечей, которые стояли по отдельности на высоких канделябрах из кованого железа вдоль стен. На голых каменных стенах зала я увидел два потрясающих гобелена, – парная работа, подумал я, – изображающих эпизоды битвы в горах. И поймал на себе мимолетный взгляд рыцаря в черных латах, с геральдическим крестом, отрубающего сарацинам головы в тюрбанах. Легенда внизу гласила по-латыни: Ad Majorem Dei Gloriam[303].

Руководимые нашим хозяином, мы поднялись по широкой, балюстрадной лестнице ко второму из трех балконов, проходившим по трем сторонам длинного зала; вошли в большую комнату, подобную амбару, в которой и заселились; быстро переоделись в вечерние костюмы и присоединились к другим гостям, пройдя через высокую арку в трапезную с дубовыми панелями, где на длинном столе под свечами с таким богатым серебром и такой роскошной скатертью, которых я и не видывал, был сервирован ужин.

К большому огорчению де Грандена, его посадили с игривой пожилой девицей со сверкающими и явно вставными зубами. Мне досталась мисс О’Шейн – высокая, рыжеволосая девушка с изящными скульптурными ножками и тонкими длинными пальцами, с молочно-белой кожей чистокровной кельтки и мерцающими бунтарскими глазами неопределенного цвета.

Во время супа и рыбных блюд она молчала едва ли не грубо, отвечая на мои попытки разговориться резкими, односложными словами, но когда темно-красные бокалы были наполнены, она повернулась ко мне, странно поглядела и сказала:

– Доктор Троубридж, что вы думаете об этом доме?

– Что думаю? – я запнулся, едва соображая, что ответить. – Он кажется великолепным, но…

– Да, – прервала она, когда я сделал паузу, подыскивая точное выражение, – «но» – что?

– Ну, он довольно удручающий, слишком массивный и слишком средневековый для современных людей, если вы понимаете, что я имею в виду.

– Понимаю, – она раздраженно кивнула. – Безусловно, понимаю. Я художница… в некотором роде, – поспешила добавить она, когда мои глаза открылись с изумлением от ее напора. – И я привезла с собой кое-какое снаряжение, чтобы работать в перерывах между вечеринками. Ван сказал мне, что это зал свободы, и я могу делать все, что мне угодно, – и выделил мне большую комнату на северной стороне под мастерскую. У меня есть заказ, который я обязана закончить через две недели, и вчера я начала делать предварительные эскизы, но…

Она сделала паузу, глотнула бургундского и посмотрела на меня своими раскосыми задумчивыми глазами, словно сомневаясь, доверять мне или нет.

– И? – подсказал я, демонстрируя интерес.

– Но это не выход. Вы помните Красного Короля «В Зазеркалье»?

– Красного короля? – повторил я. – Боюсь, не совсем.

– Помните, как Алиса вложила свой карандаш в его руку, когда он пытался начать писать в своем дневнике, и заставила его написать: «Белый рыцарь скользит по шесту. Он очень плохо балансирует»?

Должно быть, я как-то выразил свое недоумение, потому что она рассмеялась глубоким журчащим смехом, соответствующим ее низкому контральто.

– О, я не психопатка, надеюсь, – уверила она меня, – но я, безусловно, могу посочувствовать бедному королю. Рождественская открытка, которую я делаю, – хорошая, морозная, сладкая рождественская открытка. И у меня должна быть рождественская сцена с волами, ослами и овцами, стоящими вокруг колыбели маленького пухленького голого мальчика, – вы знаете, довольно обычная вещь.

Она снова помолчала и освежилась глотком вина, и я заметил, что ее сильная бледная рука задрожала, когда она подносила стакан к губам.

Мой профессиональный интерес был пробужден. Девушка была великолепным экземпляром, – худощавой и сильной, как Артемида; и бледность ее белой кожи была естественной, а не вследствие болезни. Тем не менее, не нужно было иметь специальную подготовку, чтобы увидеть, что она превозмогала бремя подавляемой нервозности.

– Разве это не сработает? – успокаивающе спросил я.

– Нет! – ее ответ был почти взрывным. – Нет, не сработает! Я могу делать эскизы в комнате, – все в порядке, хотя она не похожа на хлев. Но когда дело доходит до фигур, что-то вне меня… позади меня, как Алиса за Красным Королем, – вы знаете, – и так же невидимо, кажется, вырывает конец моего угля и направляет его. Я продолжаю рисовать…

Кое-что прервало ее рассказ.

– Рисовать – что? – скажите, пожалуйста, мадемуазель? – де Гранден отвернулся от своей партнерши, которая дошла до середины рискованного анекдота, и наклонился вперед. Его тонкие брови, поднятые наверх, его круглые голубые глазки, неподвижные и пристальные, выражали вопрос.

Девушка ответила на его просьбу.

– О, всякие вещи, – начала она, затем прервалась с резким, полуистерическим смехом. – Только то, что сказал Красный Король, когда его карандаш не работал! – резко произнесла она.

На мгновение я подумал, что маленький француз ударит ее, настолько жестким был его бескомпромиссный взгляд, когда он склонился над ней, но он лишь сказал:

– Ah, bah, пожалуйста, мадемуазель, давайте не будем слишком много думать о сказках, приятных или мрачных. После обеда, если вы будете так добры, мы с доктором Троубриджем окажем вам честь посмотреть эти ваши таинственные самопроизвольные рисунки. А пока давайте обратим внимание на эту превосходную пищу, которую предоставил нам добрый мсье Ван Рипер. – Внезапно он обратился к своей забытой партнерше в своей почтительно-любезной манере: – Да, мадемуазель, а потом епископ сказал ректору…

II

Ужин завершился, и мы отправились в верхний зал с балконом для кофе, табака и ликера. Радио, искусно замаскированное в средневековую фламандскую консоль, выдавало джаз с obligato[304] помех. Некоторые гости танцевали, а остальные собрались у камина и разговаривали приглушенными голосами. Каким-то образом огромный каменный дом, казалось, препятствовал легкомысленному поведению авторитетом своей древности.

– Троубридж, друг мой, – прошептал де Гранден мне в ухо, схватив меня за рукав, – нас ждет мадемуазель О’Шейн. Пойдемте, посетим ее студию, пока старая Mère l’Oie[305] не поведала мне еще одну из ее мерзких историй о нелепых клириках!

Усмехнувшись, когда я подумал, как партнерша маленького француза могла обрадоваться, услышав, что ее называют Матушкой-Гусыней, я последовал за ним по лестнице, пересек нижний балкон и поднялся по второй лестнице, более узкой и крутой, чем первая, в верхнюю галерею, где мисс О’Шейн ждала нас перед резной дверью огромной пещерообразной комнаты, отделанной потемневшим дубом от плиточного пола до потолка. Свечи были, видимо, единственным способом освещения, доступным в доме; и наша хозяйка зажгла их около полдюжины. Они стояли так, что их свет падал прямо на продолговатую доску с пожелтевшим картоном, прикрепленным к мольберту с помощью кнопок.

– Ну вот, это я начала делать, – сказала она, указывая на эскиз длинным, тщательно ухоженным указательным пальцем. – Это интерьер хлева в Вифлееме, и…

Короткое, полузадушенное восклицание, произнесенное с озадаченной, вопросительно нарастающей интонацией, прервало ее фразу, и она уставилась на свою работу, как будто никогда ее раньше не видела.

Наклонившись вперед, я изучал начатую картину с любопытством. Как она и говорила за ужином, интерьер, грубый, сырой и примитивный, не напоминал хлев. Кубические, необработанные камни составляли стены; своды соломенной крыши поддерживались рядом сходящихся арок с контрфорсами из блоков странного резного камня, представляющих широкие голые ноги, ступни которых попирали венцы отвратительных горгульих голов с получеловеческими, полурептильими лицами, которые под этим давлением сжались в адской муке и гневе.

В центре на переднем плане был поднятый прямоугольный объект, который напоминал мне саркофаг с плоским верхом, а рядом с ним, немного сбоку, вырисовывался слабый, чуть намеченный контур зловещей фигуры с грозно поднятой рукой. На переднем плане внизу преклонилась вторая фигура – вытянутая, смело набросанная женщина с протянутыми молящими руками и лицом, скрытым каскадом нисходящих волос. На заднем плане, предназначенном изначально, по-видимому, для домашних животных (я увидел, что позже тяжелые карандашные штрихи превратили их в человеческие фигуры), – едва намеченный монашеский силуэт в капюшоне.

Я невольно вздрогнул и отвернулся от рисунка, потому что не только в недоведенной линии и в наводящих на размышления штрихах, но и в неосязаемом духе всего было что-то скотское и грешное. Словно предлагалось нечто отвратительное, чреватое мерзким несоответствием похабной песни, напетой в церкви, которую написал бы автор «Господи, помилуй!», или розовой воды, спрыснутой на гниющие субпродукты.

Тонкие темно-коричневые брови де Грандена поднялись, пока почти не достигли берега его изящно расчесанных светлых волос, а навощенные кончики миниатюрных пшеничных усов растопырились, как пара рогов, когда он поджал тонкие губы, но не произнес словесного комментария.

Не так было с мисс О’Шейн. Как будто внезапный сквозняк ворвался в комнату, – она вздрогнула, и я увидел ужас, с которым широко раскрытыми глазами она смотрела на свое собственное творение.

– Это было не так! – воскликнула она тонким, грубым шепотом, подобным призраку крика. – Я этого не делала!

– О, как вы сказали, мадемуазель? – с вызовом спросил де Гранден, глядя на нее своим неумолимым кошачьим взглядом. – Вы дали нам понять, что…

– Да! – она все еще говорила шепотом, в каком-то страхе и изумлении. – Я так не рисовала! Я набросала интерьер из камня, потому что была уверена, что конюшни в Святой Земле были из каменной кладки, но я не рисовала эти зверские своды! Когда я их изображала, они были просто каменными блоками. Я поместила в арки… не то, что хотела, а то что чувствовала необходимым сделать, но это… все по-другому!

Ее слова затихли, и мы едва смогли их разобрать не из-за пониженного тона, а потому что они с каждым слогом становились выше и тоньше. Абсолютный, безрассудный ужас сжимал ее горло, и ей было очень трудно дышать.

– Гм, – де Гранден поправил острые кончики усов. – Пожалуйста, скажите нам, мадемуазель: вы работали над этим эскизом вчера и сегодня? Да? Вы нарисовали то, что задумывали как еврейскую конюшню во времена Цезаря Августа… и что еще, если вы помните?

– Просто конюшня и голые контуры яслей, затем набросок фигуры, которая должна была быть Иосифом; схематичные очертания животных и силуэт на коленях перед колыбелью. Я не определила, будет ли это мужчина или женщина, будет ли она полностью задрапирована или нет, потому что я не была уверена, будут у меня волхвы или пастухи, или просто кто-то из деревенских, поклоняющихся Младенцу. Сегодня я бросила работу около четырех, потому что свет начал тускнеть и потому что…

– Eh bien, «потому» – что, мадемуазель, пожалуйста! – резко произнес француз, когда девушка прервалась.

– Потому что, казалось, было реальное физическое противостояние моей работе – вроде как невидимая рука мягко, но настойчиво заставляла мой карандаш рисовать вещи, которые я не задумывала… то, что я боялась рисовать! Вы думаете, что я сумасшедшая?

Она снова сделала паузу, тяжело дыша сквозь приоткрытые губы, и я увидел отек ее горла, когда она судорожно сглотнула один или два раза.

Не обращая внимания на ее вопрос, маленький француз задумчиво посмотрел на нее, затем снова осмотрел рисунок.

– Тот, кто должен был быть добрым Святым Иосифом, – был ли он одет так, когда вы его рисовали? – тихо спросил он.

– Нет, я только наметила тело. У него не было лица, когда я бросила работать.

– Гм, мадемуазель, у него все еще нет лица, – ответил де Гранден.

– Да, но есть место для лица под капюшоном, и если вы присмотритесь, вы можете почти увидеть черты – особенно его глаза. Я чувствую их взгляд на себе, и он не хорош. Они плохие, злые, жестокие, как у змеи или дьявола. Видите, он одет как монах. Я не рисовала его таким!

Де Гранден взял один из канделябров и поднес близко к картинке, осматривая грубый набросок неторопливым критическим взглядом, затем повернулся к нам, немного раздраженно пожав плечами.

– Tenez, друзья мои, – заметил он. – Боюсь, что мы будем самыми несчастными, если помедлим еще немного. Давайте присоединимся к остальным.

III

Пробила полночь, и нам с де Гранденом удалось потерять что-то около тридцати долларов за столиком для бриджа, прежде чем компания разошлась на ночь.

– Неужели вы думаете, что бедная девушка О’Шэйн немного чокнутая? – спросил я, когда мы готовились ко сну.

– Я в этом сомневаюсь, – ответил он, нервно застегивая свою бледно-лавандовую пижаму. – Действительно, я склонен верить всему, что она сказала нам… и кое-чему еще.

– Вы думаете, быть может, она могла находиться в каком-то полуденном сне, когда рисовала эти ужасные вещи, думая, что рисует рождественскую открытку? – недоверчиво спросил я.

– Ah bah, – ответил он, снимая свои пурпурные туфли из ящерицы и заскакивая в постель. – Какое это имеет значение? Если я не ошибаюсь, мы точно узнаем об этом нескоро. – И повернувшись ко мне спиной, он заснул.

Возможно, я проспал час, а, возможно, всего несколько минут, когда почувствовал резкие удары локтя по ребрам.

– Э? – спросил я, садясь в постели и сонно протирая глаза.

– Троубридж, друг мой, – раздался в темноте взволнованный шепот де Грандена. – Слушайте! Вы слышите?

– А? – ответил я, но услышал угрожающее шипение «Пш-ш-ш!» и принялся вслушиваться в холодную ноябрьскую ночь.

Сначала я ничего не услышал, кроме дьявольского ветра на башнях и случайного скрипа ржавого шарнира, когда какая-то дверь или шторка освобождались от креплений; затем я уловил очень слабые и, казалось, далекие, но нарастающие, когда мой слух подстроился, приглушенные звуки фортепьяно.

– Пойдемте! – выдохнул де Гранден, сполз с кровати и надел сиреневый халат.

Повинуясь его указанию, я встал и пошел за ним на цыпочках через балкон и вниз по лестнице. Когда мы спустились, музыка стала яснее, отчетливее.

Кто-то был в музыкальной комнате, касаясь клавиш большого рояля тонким клавесинным туше. Это была композиция Liebestraum[306], и осторожно нажимаемые ноты падали одна за другой, как капли прозрачной воды, с покрытого мхом уступа в тихий лесной водоем.

– По-моему, это изящно, – начал было я, но поднятая рука де Грандена прервала мою похвалу; он приказал мне идти вперед.

Перед фортепьяно стояла Данро О’Шейн. Ее длинные пальцы цвета слоновой кости перебирали клавиши, а пушистые рыжие волосы струились по обнаженным белым плечам, как расплавленная бронза. От мягко вздымающейся груди до согнутых ступней она была задрапирована переплетением черной шелковой ткани, которая подчеркивала изящные изгибы ее бледного тела.

Когда мы остановились у дверного проема, сладкие германские звуки резко прекратились; пальцы девушки начали ткать извилистые узоры по клавишам, словно их бледная гладь своим колдовством должна была вызвать дух из другого мира, и комната внезапно заполнилась чувственной макабрической темой в си-миноре, красивой и соблазнительной, но в то же время отвратительной. Нежно покачиваясь в ритме безумной музыки, она повернулась лицом к нам, и я увидел, что ее глаза закрыты, длинные ресницы на бледных тонких веках спокойно опущены.

– Посмотрите! – тихо воскликнул я. – Посмотрите, де Гранден, она спит, она…

Быстрое движение его руки остановило меня. Он тихонько прокрался по покрытому ковром полу, наклонился вперед, пока его лицо не оказалось в нескольких дюймах от девушки, и пристально посмотрел в прикрытые глаза. Я видел, как маленькие синие вены на его висках раздувались и пульсировали, а мускулы шеи сжимались от физических усилий, которые он совершал, чтобы спроецировать свою волю в ее сознание. Его тонкие, жесткие губы двигались, образуя беззвучные слова, и одна из его маленьких белых рук медленно поднялась с согнутыми кончиками пальцев, как бы наматывающих нитку из невидимого мотка, задержалась на мгновение перед ее лицом, затем медленно двинулась назад скользящими, поглаживающими движениями.

Постепенно, в медленном диминуэндо, нечестивая, сладострастная мелодия подошла к концу, и тихое вибрирующее эхо затихло. Все еще с опущенными веками и мягко раздвинутыми губами, девушка поднялась от пианино, мгновение поколебалась, затем медленно вышла из комнаты скользящим шагом. Ее худые обнаженные ноги бесшумно проходили сквозь воздушный поток, когда она тихо поднималась по лестнице.

Безмолвно, в каком-то благоговейном трепете, я наблюдал, как она удаляется по изогнутой каменной лестнице, и собрался высказать свое мнение, но резкое восклицание француза заставило меня замолчать.

– Быстро, друг мой, – скомандовал он, погасив высокие двойные свечи, горевшие рядом с фортепьяно, – пойдемте наверх. Если я не ошибаюсь, там есть то, на что стоит посмотреть!

Я последовал за ним по лестнице, вниз по первой галерее ко второму пролету и вниз по верхнему балкону в пустую страшную комнату мисс О’Шейн, используемую как студия.

– Ах, – выдохнул он, чиркнул восковой спичкой и зажег свечи перед мольбертом, – разве я не говорил? Parbleu, друг мой Троубридж, мадемуазель О’Шейн в ту ночь занималась более чем одним видом искусства бессознательно, или Жюль де Гранден – лжец!

Когда пламя свечей скакнуло горящими точками в неподвижном воздухе комнаты, я направился к эскизу, а затем сделал шаг назад, и его яркость проступила. Картина изменилась по сравнению с тем, какой мы ее видели раньше вечером. На переднем плане фигура с капюшоном была четко нарисована, и это был уже не монах, а одержимый воин в латах с длинной белой накидкой поверх доспехов, и белый надвинутый капюшон наполовину скрывал его тонкое бородатое лицо.

Лицо… там, где раньше не было ничего, – тонкое, вульгарное, злобное, с жестокими глазами, которые с ненавистью взирали на распростертую фигуру перед ним. Поднятая рука, – не было никакой руки, когда мисс О’Шейн показывала нам рисунок после обеда, – теперь была вытянута вперед, а пальцами в железной перчатке он держал ножку чаши, прекрасной тюльпанообразной хрустальной чаши, словно он проливал ее содержимое на полированный камень, которым был выложен пол на картинке. Еще одну вещь я заметил, пока мой взгляд не переместился к женской фигуре: длинный красный страстной крест на белом фоне был перевернут, длинная часть направлена вниз, поперечина опущена. Увидев это, я смутно припомнил, что в те времена, когда рыцарские ордена процветали, герб рыцаря переворачивали, если он был разжалован из рыцарства как недостойно хранящий традиции.

То, что было грубыми очертаниями яслей, теперь стало четким изображением алтаря с распятием, но без фигуры, с расплывчатыми очертаниями чего-то, напоминающего летучую мышь с распростертыми крыльями.

На переднем плане перед алтарем был образ, теперь детально прорисованный: женщина судорожно склонилась, подбородком и грудью, коленями и локтями плотно прижимаясь к камням; просящие руки были вытянуты вперед, ладонями вверх; волнистые волосы устремились вперед, как шлейф дыма под порывом ветра, и заслоняли лицо.

А что было на заднем плане, ведущем к святилищу? Сначала я подумал, что это чаша для пожертвований, но второй взгляд показал мне, что это была большая неглубокая тарелка, и в ней лежал длинный нож с кривым лезвием – я видел, как такие носят на поясе, например, французские мясники, наслаждаясь полуденной прохладой и отдыхом перед своим кровавым ремеслом в скотобойне.

– Боже мой! – ахнул я, отворачиваясь от ужасной сцены с чувством физического отвращения. – Это ужасно, де Гранден! Что мы будем делать?..

– Barbe et tête de Saint Denis, – то, что сделаем! – ответил он яростным шепотом. – Parbleu, станет ли Жюль де Гранден дураком дважды за один вечер? Нет, этого никто не узнает!

Вытащив ластик из подноса, он наклонился вперед и полдюжиной энергичных ударов превратил изображение в бессмысленные мазки черных и серых пятен.

– А теперь, – он отряхнул руки, как будто очищаясь от чего-то скверного, – давайте пойдем снова спать, друг мой. Думаю, мы найдем что-нибудь интересное завтра.

Вскоре после завтрака на следующее утро он нашел повод отделить Данро О’Шейн от остальной компании.

– Не пожалеете ли вы о своем одиночестве, мадемуазель? – спросил он. – Здесь мы сидим, заключенные в большую тюрьму этого дома, без всяких радиопрограмм, чтобы подбодрить нас в утренние часы. Можем ли мы посягнуть на вашу доброту и просить, чтобы вы сыграли для нашего удовольствия?

– Я – сыграть? – ответила девушка, удивленно улыбнувшись. – С чего бы это, доктор де Гранден? Я не знаю ни одной ноты. Я никогда в жизни не играла на пианино!

– Гм? – он выглядел вежливым, но скрутил концы усов. – Возможно, я не так, как положено, попросил вас, мадемуазель?

– Но действительно, я не умею играть, – настаивала она.

– Это точно, доктор де Гранден, – подхватил один из молодых людей. – Данро отлично рисует, но совершенно глуха. Не имеет мелодий в голове. Я ходил с ней в школу, и ей всегда давали раздавать программы или продавать билеты, когда пел классный хор.

Де Гранден бросил на меня быстрый взгляд и настороженно покачал головой.

– Что это значит? – спросил я, как только мы снова остались вдвоем. – Она заявляет, что не может играть, и ее друзья это подтверждают, но…

– Но произошли более странные вещи, и, mordieu, еще более странные, снова случатся, – или предчувствие, которое у меня есть, является не чем иным, как последствием слишком насыщенного завтрака! – перебил он меня, одарив детской улыбкой. – Давайте разыграем из себя дураков, друг мой Троубридж. Давайте притворимся, будто верим, что луна целиком состоит из зеленого сыра, и что мыши угрожают кошке. Таким образом, мы узнаем больше, чем если будем пытаться казаться наполненными мудростью, которой не обладаем.

IV

– О, я знаю, чем мы займемся! – воскликнула вскоре после десяти часов вечера мисс Преттибридж, дама со сверкающими зубами, которую де Гранден сопровождал на ужине вчера. – Этот такой романтический старый дом – я уверена, что он просто наполнен воспоминаниями! Давай проведем спиритический сеанс!

– Прекрасно, великолепно, серьезно! – прозвучала дюжина голосов. – Кто будет медиумом? У кого-нибудь есть гадальная доска или планшетный стол?

– К порядку, к порядку, пожалуйста! – самоназванная председательница постучала по ломберному столику своей лорнеткой. – Я знаю, как мы поступим! Мы пойдем в столовую и усядемся там за столом. Затем, когда мы сформируем мистический круг, духи, если они найдутся, войдут с нами в контакт при помощи стуков. Давайте, вперед, все вместе!

– Не думаю, что мне это нравится, – пробормотала мисс О’Шейн, взяв меня под руку. Ее обычно бледное лицо еще более побледнело, и в глазах появилось выражение преследуемого страха, когда она приостановилась в дверях.

– Мне наплевать на такую бессмыслицу, – признался я, когда мы неохотно шли к трапезной.

– Будьте ближе ко мне во время процесса, друг мой Троубридж, – прошептал де Гранден, усаживая меня на место рядом с собой. – Я не очень беспокоюсь об этом мартышкином труде, но, возможно, старая дура невольно послужит нашей цели. Самая большая опасность – для мадемуазель Данро. Продолжайте следить за ней.

Свечи на стенах были погашены, и, с мисс Преттибридж во главе стола, вся компания расселась вокруг – каждый распростер руки на темном полированном дубе перед собой, пальцы слегка касались стола, а мизинцы соприкасались с соседями справа и слева.

– Духи, – мисс Преттибридж в роли жрицы совершила привычный вызов, – духи, если вы здесь сегодня вечером, означьте ваше присутствие, стукнув один раз по столу.

Прошло тридцать секунд без ответа на приглашение дамы. Женщина слева за столом трепетала в полуистерическом смущении, а ее сосед нетерпеливо шикал на нее. Затем, отчетливо, как будто ударенный костяшкой пальцев, древний стол издал громкий стук.

– Если дух – мужчина, стукни один раз; если женщина – дважды, – проинструктировала его мисс Преттибридж.

Еще одна пауза, несколько длиннее, на этот раз, затем медленно, отчетливо, – два мягких стука у самого центра стола.

– О, это – женщина! – воскликнула одна из девушек. – Как это захватывающе!

– И ваше имя? – потребовала хозяйка церемонии голосом, который слегка дрожал, несмотря на ее усилие совладать с собой.

Тринадцать медленных, четких ударов прозвучали на столе, затем один, затем восемнадцать, затем другие подряд, пока не было записано девять различных групп ударов.

– M-a-р-и-а-н-н-а, Марианна – французская девушка! – воскликнула мисс Преттибридж. – С кем ты хочешь поговорить, Марианна? Стукни, когда я назову имя. Доктор Троубридж?

Нет ответа.

– Доктор де Гранден?

Резкий, утвердительный стук ответил ей, и нашему визитеру было предложено изложить свое сообщение.

Затем последовала быстрая телеграфная серия ударов по столу, порой возникавшая так быстро, что нам было невозможно их расшифровать.

Я слушал внимательно, как мог – так и все остальные, кроме Жюля де Грандена. Через какое-то мгновение его гладкая светловолосая голова поднялась, – он обратил внимание на Данро О’Шейн.

Угли горели внизу камина, но их переменчивое мерцание, пропитанное темнотой, снова и снова освещало лицо девушки странным, неземным светом, подобным нимбу вокруг головы святого в средневековой живописи.

Я почувствовал, как пальцы француза напряглись, и понял причину его напряженности, когда украдкой взглянул на мисс О’Шейн. Ее глаза закрылись, и ее красные капризные губы слегка приоткрылись, как во сне. Ее мелких правильных черт коснулся тоскующий экстаз.

Даже мой ограниченный опыт в психотерапии был достаточным, чтобы сказать, что она находится в состоянии, граничащем с гипнозом, – если не на самом деле у границы сознательного. И я собирался вскочить с места, предлагая помощь, но настойчивое давление пальцев де Грандена на мои руки удержало меня.

Повернувшись к нему, я увидел, как он решительно кивнул в сторону двери, находящейся позади девушки. И, следуя его молчаливому приказу, я глянул в проход в то самое время, чтобы увидеть, как кто-то быстро и бесшумно проскользнул по коридору.

Минуту я сидел в недоумении, рассуждая, видел ли, как один из слуг прошел мимо, или стал жертвой оптической иллюзии, когда мое внимание внезапно привлекла вторая фигура… затем третья, четвертая и пятая, проходящие через отверстие арки, как вспышки света на темной стене. Мой разум сказал мне, что глаза обмануты: беззвучно скользящие фигуры, быстро проходившие мимо двери трапезной… были высокими, бородатыми мужчинами, одетыми в блестящие черные доспехи, укутанные от плеч до шпор в соболиные плащи.

Я моргнул глазами и с недоумением покачал головой, задаваясь вопросом, не задремал ли я, но резко, с театральной внезапностью, раздался хриплый, воинственный звук горна, скрипучий визг непросмоленной лебедки, отматывающей веревку, стук опускающегося подъемного моста; затем, под свистящим ночным ветром – опять звуки трубы и стук железных копыт по каменной брусчатке.

– Что? Что это было? – мисс Преттибридж забыла о том, что все еще находится на спиритическом сеансе за столом, и тряхнула головой.

– Звучат как отряд разведчиков в ночном дозоре, – сказал наш хозяин, поднимаясь из-за стола. – Странно, что они трубят, чтобы войти сюда.

– Ха, parbleu, вы правильно сказали, друг мой, – де Гранден внезапно вскочил, так что его стул наклонился назад и упал на пол с оглушительным грохотом. – Это странно, чертовски странно. Разведчики, вы сказали? Молитесь, чтобы они не были разведчиками зла в поисках какого-нибудь несчастного младенца, в то время как компания скучающих дураков сидит, сложа руки, слушая болтовню их подсадной утки! Разве никто из вас не узнал послание, которое дух оставил мне?

Мы посмотрели на него в молчаливом изумлении. Когда одна за другой зажглись свечи на стенах, его ярость уже погасла.

– Ah bah, вряд ли стоит труда рассказывать вам, – воскликнул он, – но важным посланием, которое дух передал для меня, была глупая детская считалка:

«А» большое, и малое «а»,

Спрыгнуло «Б».

Кошка в шкафу,

Не видно меня!

Нет, кошка не увидит этой проклятой дурацкой подсадной утки, но Жюль де Гранден может увидеть тех, кто проходил мимо дверей на дьявольскую работу! Троубридж, mon vieux, посмотрите на мадемуазель О’Шейн, пожалуйста!

Подчинясь его команде, я обернулся. Данро О’Шейн упала вперед на стол; ее длинные, рыжие волосы освободились от сдерживающих заколок и разметались вокруг головы, как разлитая жидкая бронза. Ее глаза все еще были закрыты, но мирное выражение исчезло с лица, а вместо этого проглядывал невыразимый страх и отвращение.

– Возьмите ее кто-нибудь, – почти выкрикнул де Гранден. – Отнесите ее в ее комнату, а мы с доктором Троубриджем проследим за ней. А теперь, мсье Ван Рипер, если вы будете так добры, я попрошу вас предоставить нам один из ваших самых быстрых автомобилей.

– Автомобиль – сейчас? – неуверенный тон Ван Рипера показал, что он сомневается в том, что он услышал.

– Précisément, мсье, позвольте мне поблагодарить вас за превосходный слух, – ответил француз. – Пожалуйста, предоставьте нам быстрый автомобиль с большим количеством топлива. Есть определенные быстродействующие лекарства, необходимые для лечения этой болезни тела и души, и мы должны достать их без промедления. Доктор Троубридж будет за рулем – вам не нужно беспокоиться, что придется поднимать с постели шофера.

Десять минут спустя, не имея никакого представления о наших действиях и об основных причинах странных событий, которые произошли за последние полчаса, я давил на педаль газа автомобиля Ван Рипера, и мощный двигатель с каждым нажатием набирал скорость.

– Быстрее, быстрее, друг мой! – просил маленький француз, когда мы, безумно кружась по извилистой дороге, судя по спидометру, превысили скорость в две мили в час.

Две зловеще светящиеся точки показались из-за горизонта, увеличиваясь и становясь все ярче, – и мощные мотоциклы домчались к нам на полной скорости сквозь визг ветра.

Я сбавил скорость до положенной, когда патрульные приблизились, но вместо того, чтобы проскользнуть мимо, они остановились, по одному с каждой стороны.

– Откуда вы? – спросил тот что слева, на чьей руке виднелись шевроны сержанта.

– Из дома господина Ван Рипера, из «Клойстерса», – ответил я. – Я – доктор Троубридж из Харрисонвилля, а это – доктор де Гранден. Молодая леди в доме заболела, и мы спешим домой за медикаментами.

– Гм, – буркнул сержант. – Едете из «Клойстерса», вот как? И никого не повстречали по дороге?

– Не… – начал было я, но де Гранден опередил меня.

– Кого вы ищете, mon sergent? – спросил он.

– Ночных всадников! – губы полицейского словно выплюнули эти слова. – Чертовых похитителей детей! Около пяти миль вниз по дороге старушка по имени Стеббенс возвращалась от соседей со своим внуком, милым маленьким мальчиком трех лет. Тут, словно вышедшая из ада, на них налетела толпа; они сбили старуху с ног и схватили ребенка. Они были наряжены в длинные черные одежды, – как она сказала, – и ехали на черных лошадях. Кричали друг другу на каком-то иностранном языке, и смеялись, как собаки. Клянусь Богом, они будут смеяться другой стороной своих грязных ртов, когда мы их поймаем! Давай, Шуп, поехали! – приказал он своему напарнику.

Рев их мотоциклов становился все слабее и слабее вдали; а мы с каждым поворотом колес приближались к городу.

V

Мы едва проехали следующую милю под темными тучами, когда ветер задул еще сильнее, и огромные мягкие белые хлопья посыпались с неба, сократив нашу скорость до темпа улитки. Небо посерело, когда мы добрались до окраины Харрисонвилля, а снег падал еще сильнее, когда мы ехали по главной дороге.

– Hélas, друг мой, нет шансов, что мы сможем вернуться в монастырь до полудня, – нам не везет, – безучастно пробормотал де Гранден. – Поэтому я предлагаю поехать домой и несколько часов отдохнуть.

– Но как насчет лекарства, которое вы хотели взять? – возразил я. – Разве не лучше будет получить его в первую очередь?

– Non, – ответил он. – Это подождет. Лекарство, которое я ищу, не может быть назначено до сегодняшнего вечера, – а это скоро, – и мы отыщем его позже.

Немного удивленная нашим необъяснимым возвращением, но привыкшая к капризам холостяка и его эксцентричного друга, Нора Макгиннис, моя экономка и главный фактотум, приготовила для нас запоздалый завтрак. Мы закончили еду, задерживаясь с кофе и сигаретами немного дольше, чем обычно, и тут лицо де Грандена внезапно побледнело, – он сунул мне в руки сложенную газету, которую читал.

– Послушайте, mon ami, – прошипел он хрипло, – прочтите это. Они не долго ждали, чтобы мы узнали их хитрости!

«ЗАГАДОЧНОЕ УБИЙСТВО ПАТРУЛЬНОГО», – гласил заголовок, на который он обратил мое внимание. Ниже, между краткой сводкой свежих новостей и объявлениями об окружной распродаже и рекламой патентованных медикаментов, было напечатано:

Джонскилл. Сержант Россвелл из полицейского патруля убит, рядовой Шуп в тяжелом состоянии отправлен в больницу, в результате сражения с таинственной группой замаскированных хулиганов возле этого места рано утром. Прошлым вечером, вскоре после десяти часов, Матильда Стеббенс из Осмондвилля, возвращавшаяся из гостей к соседу со своим трехлетним внуком Джорджем, была атакована группой мужчин на черных или темных лошадях, закутанных в длинные черные плащи, – согласно ее рассказу полицейским.

Лидер банды нанес ей тяжелый удар с помощью плети или кнута, очевидно, с намерением обезвредить ее и схватить мальчика, подняв его на седло. Если бы не тот факт, что миссис Стеббенс все еще имеет длинные волосы и носит жесткую фетровую шляпу, этот удар, несомненно, привел бы ее к потере сознания. Но, как бы там ни было, она просто свалилась в придорожную канаву, не потеряв сознание; и когда она лежала там, наполовину ошеломленная ударом, она слышала, как похитители обменялись несколькими словами на каком-то иностранном языке, – по-итальянски, подумала она, – прежде чем с дикими криками ускакали. Как только она смогла встать, миссис Стеббенс доковыляла до ближайшего телефона и связалась с государственной полицией.

Сержант Россвелл и рядовой Шуп подробно вникли в это дело и отправились на поиски похитителей на своих мотоциклах, не встретив никого по дороге, кто признался бы, увидев компанию таинственных чудовищ-бандитов. В двух милях от «Клойстерса», роскошного загородного дома Танди Ван Рипера, известного нью-йоркского финансиста, по словам полицейского Шупа, он и его напарник обнаружили похитителей, ехавших с невероятной скоростью. Достав свои пистолеты, полицейские призвали скачущих людей остановиться и, не получив ответа, открыли огонь. Их выстрелы, хотя они и стреляли почти в упор, оказалось, не имели никакого эффекта, заявляет полицейский Шуп. Лидер преступной группы повернулся и намеренно направил коня на сержанта Россвелла. По словам Шупа, выстрел, сделанный Россвеллом прямо в лошадь, которая тут же растоптала его, не помог, хотя пистолет находился на расстоянии менее трех футов от груди животного.

Шуп страдает от сломанной руки, трех переломов ребер и сильного ушиба головы, – по его словам, ранения были нанесены ему, когда один из головорезов ударил его мечом.

Врачи из Больницы Милосердия полагают, что Шуп описывает преступников и схватку, после избиения, предвзято. Поскольку он настойчиво заявляет, что все члены группы преступников были полностью одеты в черные доспехи и вооружены длинными мечами.

Рабочая теория: похитители ребенка – это группа итальянских головорезов, которые придумали эту фантастическую маскировку. Подразделения государственной полиции прочесывают окрестности. Считается, что маленький мальчик Стеббенс был похищен по ошибке, поскольку известно, что семья имеет очень умеренный достаток, и шансы получить выкуп за мальчика незначительны.

– Понимаете? – тревожно спросил де Гранден, когда я положил газету.

– Нет. Висеть мне на суку, если я понимаю хоть что-то, – выпалил я. – Все это ужасное дело выходит за рамки моего понимания. Есть ли какая-то связь между тем, что мы видели в монастыре прошлой ночью, и…

– Mort d’un rat noir[307], есть ли связь между змеей и ее ядом, дьяволом и адским пламенем?! – воскликнул он. – Да, друг мой, есть такая связь, и я боюсь, что здесь все наши умения и все наше мужество сломаются. Между тем, давайте поспешим, давайте полетим в городскую больницу. Есть нечто, что будет совершенно неожиданно для этих мерзких злодеев, этих отрекшихся слуг Господа, когда мы встретимся с ними, mon vieux.

– О чем вы говорите? – спросил я. – Кого вы подразумеваете под «отрекшимися слугами Господа»?

– Ха, добрый друг, – ответил он; его лицо выдавало волнение, – это вы узнаете в свое время, если я окажусь прав. Если нет… – Он фатально пожал плечами и схватил пальто.

Полчаса я студил пятки на морозном зимнем воздухе, в то время как де Гранден общался с заведующим городской больницей, но когда он вышел, на его лице была такая улыбка безмятежного счастья, что у меня не хватило сил отругать его за то, что он оставил меня так надолго.

– И теперь, добрый друг, если вы отвезете меня еще по одному делу, мы сможем начать наше путешествие к монастырю, – объявил он, проворно вскочив на место рядом со мной.

Преподобный Де Мотт Грегори, викарный епископ нашей епархии, сидел за своим столом в синодальном доме, когда мы с де Гранденом объявились, и сразу любезно согласился увидеться с нами. Он был более чем успешным администратором железной дороги, лицензированным юристом-практиком и сертифицированным бухгалтером, прежде чем принял духовенство, и его мирская подготовка научила его ценности времени и слов, как его собственных, так и других.

– Monsieur l’Évêque[308], – начал де Гранден после того, как поприветствовал седого клирика низким формальным европейским поклоном, – в саду вашей прекрасной церкви растет куст, выращенный из веточки Священного Тёрна Гластонберийского, с дерева, привезенного благословенным Иосифом Аримафейским, когда он приплыл в Британию после всех странствий и мучений. Monseigneur, мы пришли, чтобы попросить у вас маленькую веточку от этого куста.

Глаза епископа широко раскрылись от удивления, но де Гранден не дал ему времени для размышлений.

– Сэр, – поспешил он, – мы не хотим ни украшать, ни портить наши собственные сады. Но нам это нужно, – очень срочно нужно в деле, имеющем большое значение…

Оставив свое кресло, он наклонился к большому покрасневшему уху епископа и начал быстро шептать ему что-то.

Небольшое раздражение на лице епископа, когда маленький француз подошел, постепенно сменилось недоверием, а затем удивлением.

– Вы действительно в это верите? – спросил он, наконец.

– Более того, monseigneur, я почти знаю это, – заверил его де Гранден. – И если я ошибаюсь, но я надеюсь, что это не так, – священный шип не причинит никакого вреда, а может… – Он сделал паузу, выразительно махнув рукой.

Епископ Грегори коснулся одной из ряда кнопок на своем столе.

– Вы будете рубить лес, и я приветствую вас, – заверил он моего друга, – но я присоединяюсь к вашей надежде, что вы ошибаетесь.

– Grand merci, monseigneur![309] – де Гранден еще раз поклонился. – Mordieu, но ваше великое сердце равно только вашему мощному интеллекту! Половина духовенства сказала бы, что я брежу, если бы я поведал им даже одну четверть того, что говорил вам.

Епископ немного устало улыбнулся, вложив ветку тернового куста в руку де Грандена.

– Половина духовенства, как и половина мирян, знает так много, что почти ничего не знает, – ответил он.

– Клянусь Богом, – с энтузиазмом поклялся де Гранден, когда мы возвращались в «Клойстерс», – говорят, что он мирской человек! Pardieu, когда глупцы узнают, что человек, посвящающий мирскую мудрость служению небесам, является самым ценным слугой для всех?

VI

Данро О’Шейн была одета в длинный, в коричневую полоску халат и усердно трудилась над своим рисунком, когда мы подъехали к монастырю незадолго до ужина. Она выглядела не хуже после ее обморочного сна в предыдущую ночь, и компания была склонна к тому, чтобы посмеяться над серьезным диагнозом де Грандена, который он сделал, прежде чем устремиться за лекарством.

Я был поражен добродушной манерой, с которой он принимал их издевательства, но его поспешный шепот мне в ухо объяснил его самообладание.

– Радость гнева и глупость безумия одинаково достойны презрения, друг мой, – сказал он мне. – У нас с вами есть работа, и мы не должны допустить, чтобы гул назойливых комаров отвлекал нас от нашей цели.

Бридж и танцы заполнили вечер с ужина до полуночи, и вечеринка распалась вскоре после двенадцати с осознанием того, что все должны быть готовы принять участие в службе благодарения в приходской церкви в одиннадцать часов утра.

– С-с-ст, друг мой Троубридж, не раздевайтесь, – приказал де Гранден, когда я собирался сбросить одежду и завалиться в постель. – Боюсь, мы должны быть готовы к быстрому выходу с этого момента и до завтрака.

– Во всяком случае, в чем все дело? – потребовал я немного раздраженно, упав на кровать и натянув одеяло. – Здесь не более страшная мистика, чем я когда-либо видел в безвредном старом доме; что-то заставляет мисс О’Шейн делать забавные рисунки, бросает в обморок, грохочет во дворе, и…

– Ха, «безвредном», вы говорите? – мрачно усмехнулся он. – Друг мой, если этот дом безвреден, тогда и синильная кислота – здоровый напиток. Послушайте меня, пожалуйста. Вы знаете, что это за место?

– Конечно, да, – ответил я, немного неуверенно. – Это старая киприотская вилла, привезенная в Америку, и…

– Это был главный дом Рыцарей Храма, – коротко прервал меня он, – и главный дом на Кипре. Разве это ничего не значит для вас? Вы не знаете рыцарей-тамплиеров, друг мой?

– Знаю, – ответил я. – Я один из них последние пятнадцать лет.

– О-ла-ла! – рассмеялся он. – Вы, конечно, несомненно сразили меня, друг мой! Вы – добрые американские джентльмены, которые одеваются в красивую униформу и носят мечи, не больше похожи на древних рыцарей храма Соломона, чем те милые люди, которые носят красные фески и называют себя рыцарями Тайного Храма – на арабских похитителей женщин и убийц паломников в пустынях.

Послушайте: история ордена тамплиеров длинная, но мы можем коснуться ее главных точек в нескольких словах. Созданный первоначально в целях борьбы с неверными в Палестине и пособничества бедным паломникам в Святой Город, орден выполнял йоменскую службу в Божьем деле. Но когда Европа оставила свои крестовые походы, и сарацины взяли Иерусалим, рыцари, чья работа была сделана, не расформировали свое объединение. Только не они. Вместо этого они устроились в своих европейских домах и сделались жирными, ленивыми и злыми в досуге, поддерживаемом огромным богатством, которое они накопили из подарков благодарных паломников и в ходе многочисленных сражений. В тысяча сто девяносто первом году они купили остров Кипр у Ричарда Первого Английского и основали там несколько домов, и именно в этих домах творились невыразимые вещи.

Кипр – одно из самых древних мест проживания религии, а также ее незаконной сестры, суеверия. Именно там поклонники Киферы, богини красоты и любви, – а также других, менее приятных страстей, – имели свою цитадель. После владычества римлян, она пропиталась соками невыразимых оргий. Само название острова перешло в любопытное прилагательное в вашем языке – разве, когда вы говорите, «кипрский», вы не означаете, что это «похотливый»? Это так.

– Но…

– Послушайте меня, – настаивал он, отмахиваясь от моих слов. – Эта Кифера была всего лишь другой формой Афродиты, а Афродита, в свою очередь, была еще одним именем восточной богини Астарты, или Иштар. Вы начинаете понимать? Ее обряды были отмечены непристойным развратом, а ее поклонники стали такими человеческими свиньями, что только самые отвратительные инверсии естественных вещей удовлетворяли их. Недостаточно возглашать и жертвовать добродетелью; они должны были нуждаться в жертве – в тех, кто буквально олицетворял добродетель: в маленьких, невинных детях и целомудренных молодых девицах. Их грязные жертвенники были красными от крови невинных. Это было традицией на Кипре задолго до того, как рыцари Храма обосновались там. Но, поскольку нельзя спать среди собак, не приобретая блох, рыцари, культивируя лень и безделие, не устроили ничего лучшего, кроме как придумать способы праздно провести свое время и растратить богатство. Они стали адептами зла более ранних, языческих способов их нового дома. Мысли материальны, друг мой, а злые мысли старых киприотов укоренились и процветали в мозгу тех несчастных старых воинов-монахов, чьи руки больше не были заняты мечом и чьи губы больше не обслуживали Всевышнего Бога.

Вы сомневаетесь в этом? Подумайте: хотя Филипп Четвертый и Климент Пятый послали Жака де Моле на смерть по причине не лучшей, чем желание завладеть его одеждой, – но факт остается фактом: многие рыцари признались в ужасных святотатствах, совершенных в главных домах – в убитых детях на алтарях, когда-то посвященных Богу, во имя языческой богини Киферы.

Этот дом, в котором мы сидим, когда-то был сценой таких ужасных вещей, как эти. В его камнях должен задержаться дух злодеев, священников-отщепенцев, которые когда-то их совершали. Эти разобщенные духи пролежали с четырнадцатого века, но по какой-то причине, о которой мы сейчас не будем говорить, я считаю, они снова пробудились в физических существах. Это были их реинкарнированные души, которых мы видели пролетающими мимо двери прошлой ночью, в то время как мадемуазель Данро лежала в трансе. Именно они выхватили мальчика из рук бабушки; именно они убили смелого полицейского; именно они скоро попытаются совершить ужасную инверсию мессы.

– Послушайте, де Гранден, – сказал я, – здесь, конечно, происходили некоторые странности, признаю. Но когда вы пытаетесь сказать мне, что старые солдаты-монахи вновь ожили, что они проезжают по сельской местности и крадут детей, вы преувеличиваете. Теперь, если бы было доказательство того, что…

– Тише! – его резкий шепот прервал меня. Он вскочил со стула и прыгнул по-кошачьи к двери, приоткрыл ее и выглянул в темный коридор. – Подойдите, друг мой, – сказал он с тихим вздохом, – посмотрите на то, что вижу я.

Когда он распахнул дверь, я вгляделся в даль длинного коридора, выложенного камнями, темного, как Эреб[310]. Крошечные лучи света, падающие из крошечных окон на куполе, осветили скользящую фигуру, похожую на призрака в белых одеждах.

– Данро О’Шейн! – пробормотал я, наблюдая, как удаляющаяся фигура беззвучно скользит по темному балкону. Мерцающий свет свечи, которую она несла в поднятой руке, отбрасывал гигантские тени на резную балюстраду и скульптурные стойки чередующихся арок, поддерживающих галерею наверху, и тени призраков, казалось, шли рядом с ней, как эскорт нечистых сил из легионов Иблиса[311]. Я с изумлением наблюдал, как она скользнула по коридору, ее ноги, скрытые в дымке драпировок, бесшумно пролетали, свободная рука тянулась наружу к балкону. В следующий момент галерея опустела. Внезапно, как кадры фильма исчезают с экрана, когда проецирующий свет мигает, Данро О’Шейн и ее мерцающий свет исчезли с поля нашего зрения.

– Быстрей, друг мой Троубридж, – прошептал француз, – за ней… Она ушла через эту дверь!

Тихо, как только можно, мы побежали по галерее, остановились перед высокой запертой дверью и повернули кованую железную ручку. Дубовые панели держались крепко, потому что дверь была заперта изнутри.

– Десять тысяч маленьких дьяволов! – вскричал де Гранден. – Мы зашли в тупик!

На мгновение я подумал, что он бросится на четырехдюймовые доски дверей в бессильной ярости, но он сделал над собой усилие и, вытащив фонарик из кармана пиджака, вручил его мне с командой:

– Держите луч неподвижно у замочной скважины, друг мой.

В следующее мгновение он опустился на колени, достал два коротких отрезка тонкой стальной проволоки и начал методично открывать замок.

– Ха, – воскликнул он, встал и отряхнул колени, – эти древние строили мощно, друг мой Троубридж, но не разбирались в тонкостях. Мало того, этот древний слесарь мечтал, чтобы дело рук его однажды встретилось с Жюлем де Гранденом.

Вскрытая дверь распахнулась под его прикосновением, и мы вошли через каменный порог в просторный, темный зал.

– Мадемуазель? – тихо позвал он. – Мадемуазель Данро, вы здесь?

Он посветил лучом фонарика, и мы увидели огромную комнату, с высокими стенами из резного дуба, большую кровать с балдахином, несколько кафедральных стульев и один или два массивных железных сундука, но не нашли никого живого.

– Mordieu, это странно! – пробормотал он, опустившись на колени, чтобы посветить под высокой резной кроватью. – В эту комнату она, конечно же, пришла несколько минут назад, скользнула, как дух, и теперь, – пуф, – из той же комнаты она исчезла, как призрак!

Хотя эта комната была несколько больше, она была похожа на другие в доме, – облицованная довольно грубо вырезанной, почерневшей древесиной на всю высоту стен – огромными вытесанными топором бревнами, – и устеленная восьмиугольной мраморной черно-белой плиткой. Мы обошли каждый дюйм, ища хоть какой-то секретный выход, – потому что, кроме тех дверей, в которые мы вошли, других не было. Два больших окна с полупрозрачными стеклами были обрамлены металлическими рамами, надежно прикрепленными к стенам. Как ни странно, покинуть комнату было невозможно.

В дальнем конце квартиры стоял шкаф для одежды, изысканно украшенный резными сценами охоты и битвы. Открыв одну из двойных дверей, де Гранден осмотрел интерьер, который, как и снаружи, оказался резным во всех доступных местах.

– Гм? – сказал он, осматривая стены в свете фонарика. – Возможно, это прихожая… Ха!

Он прервался, указав на резную группу в центре одной из задних панелей. Она представляла собой процессию охотников, возвращающихся с оленями, кабанами и другими животными, привязанными к длинным кольям, которые охотники несли на плечах. Люди пробирались через арочный вход в замок, большие двери которого были распахнуты. По-видимому, одно из дверных полотен исчезло с доски, на которой она была вырезана.

– C’est très adroit, n’est-ce-pas?[312] – спросил мой собеседник с восхищенной усмешкой. – Если бы я не видел таких вещей раньше, это могло бы обмануть меня. Как это…

Наклонившись вперед, он резко отпустил расшатанную дверь, и вся задняя панель шкафа скользнула вверх, открыв узкое отверстие.

– И что у нас здесь? – спросил де Гранден, разглядывая с фонариком секретный дверной проем.

Перед нами на три-четыре фута лежал каменный пол, износившийся, гладкий в центре, как будто отшлифованный шагами множества ног. За ним начинался пролет узких каменных лестниц, которые круто уходили вниз, как в чудовищный дымоход.

Де Гранден повернулся ко мне, и его маленькое, сердцевидное лицо было более серьезным, чем я когда-либо видел.

– Троубридж, дорогой, добрый друг, – сказал он таким тихим и хриплым голосом, что я едва мог разобрать его слова, – мы сталкивались со многими опасностями – опасностями духа и опасностями плоти, – и мы всегда побеждали. На этот раз мы не сможем. Если я не ошибаюсь, на этих ступенях лежит зло, более древнее и сильное, чем мы встречали до сих пор. Я вооружился против него оружием религии и науки, но… я не знаю, что они будут использовать. Скажите, готовы ли вы вернуться в свою постель? Я не буду думать о вас хуже, потому что никто не обязан смотреть на это безрассудно, и теперь нет времени объяснять. Если я выживу, я вернусь и расскажу вам все. Если я не вернусь с дневным светом, узнайте, что я погиб, и подумайте обо мне, как о том, кто очень вас любил. Не скажете ли вы теперь «прощай», старый друг? – Он протянул руку, и я увидел, как его длинные гладкие пальцы дрожат от едва сдерживаемого напряжения.

– Нет! – горячо ответил я, уязвленный его предложением. – Я не знаю, что там внизу, но если вы пойдете, я тоже пойду!

Прежде чем я понял, что он хочет, он обнял меня за шею и поцеловал в обе щеки.

– Итак, вперед, мой храбрый товарищ! – воскликнул он. – В эту ночь нам предстоит такое сражение, какое не велось с тех пор, как святой Георгий убил чудовище!

VII

Мы направились по круглой витой нисходящей спирали, – я насчитал сто семьдесят шагов, – углубляясь в черную тьму. Наконец, когда я начал испытывать головокружение от бесконечных штопорных поворотов, мы дошли до крутого наклонного туннеля, покрытого гладкой черно-белой плиткой. Мы поспешили вниз, пока не прошли расстояние футов в сто, затем спустились примерно на столько же, сколько и по первой лестнице.

– Осторожно, осторожно, друг мой, – шепотом предупредил француз.

Остановившись и пошарив в кармане пиджака, мой спутник шагнул к барьеру и положил левую руку на тяжелую кованую железную защелку. Портал чуть качнулся, когда он коснулся его, и следом из темноты раздалось:

– Qui va la?[313]

Де Гранден осветил фонариком дверной проем, обнаружив высокую фигуру в блестящих черных доспехах, на которые была накинута обычная коричневая монашеская ряса. Часовой носил прическу бобриком, похожую на стрижку, любимую детьми сегодня; на желтоватых щеках прорастали зачатки редкой бородки. Под лучом фонарика де Грандена обнаружилось молодое слабовольное лицо; но злоба была уже хорошо знакома ему.

– Qui vive?[314] – повторил парень довольно высоким, женоподобным голосом, положив руку на рукоять тяжелого меча, свисающего с широких латунных лат под его рясой.

– Те, кто на службе Всевышнего Бога, petit bête![315] – ответил де Гранден, вытащив из кармана пиджака что-то (острый терновый шип, я думаю), и сунул его к лицу надзирателя.

– Ой! – резко крикнул тот, скорчившись. – Не прикасайся ко мне, добрый messires, умоляю…

– Ха – а так? – де Гранден скрежетнул зубами и провел разветвленной веточкой вниз по лицу часового. Удивительно, но юноша, казалось, сжался и сморщился.

Дрожа и содрогаясь, он наклонился вперед, упал на колени, рухнул на пол и пропал! Остались только меч, доспехи и ряса.

В сотне футов далее наш путь преградила другая дверь, шире, выше и тяжелее первой. Пока никто не охранял ее, но она была так твердо заблокирована, что все наши усилия оказались напрасными.

– Друг мой Троубридж, – объявил де Гранден, – кажется, нам придется взломать этот замок, как и тот. Продолжайте следить, пока я открываю для нас путь.

Он поднялся и отодвинул затвор, закрывающий глазок в толстых панелях двери; затем, опустившись на колени, вытащил проволочки и начал работать над замком.

Вглядевшись в крошечный глазок, я увидел часовню, имеющую круглую форму, с напольными плитами из полированного желтого камня, инкрустированные там и сям пурпурными бляшками.

В сиянии шаткой желтой лампы над алтарем и в мерцании нескольких оплывших церковных свечей, я увидел, что помещение было увенчано сводчатым потолком, поддерживаемым рядом сходящихся арок, а портал каждой арки крепился резным изображением огромной человеческой ноги, которая покоилась на короне отвратительной получеловеческой головы, попирая ее и придавая ей адскую гримасу смешанной боли и ярости.

За желтой лампой святилища виднелся алтарь, к нему вели три низкие ступени; на нем находилось высокое деревянное распятие, с которого была снята фигура, и к которому пригвоздили, как непонятную карикатуру, огромную черную летучую мышь.

Скобы, прикрепляющие бедное животное к кресту, должны были поранить его неминуемо, потому что оно яростно стремилось освободиться. Я приглушенным шепотом описал эту отвратительную сцену де Грандену, пока он работал с замком, потому что, несмотря на отсутствие признаков жизни, кроме замученной летучей мыши, я чувствовал, что меня в темноте слушают чьи-то уши.

– Хорошо! – хмыкнул он, справившись со своей задачей. – Возможно, мы еще успеем, добрый друг.

Когда он говорил, раздался резкий щелчок, и тяжелые болты двери отскочили под давлением его импровизированной отмычки.

Медленно, осторожно, дюйм за дюймом, мы заставили большую дверь повернуться. И пока мы были заняты этим, из задней части круглой часовни раздались мягкие приглушенные звуки григорианского пения, и что-то белое стало приближаться к нам сквозь тьму.

Это был человек, одетый в латы из черной стали, которые покрывал белый плащ, украшенный перевернутым страстным крестом. В руках он нес широкую чашу, наподобие тарелки для милостыни. В ней лежал мерзкий нож с кривым лезвием.

Он поднялся вверх по ступенькам к алтарю, издевательски преклонил колена, поставил чашу, и затем, грубо хохоча, плюнул на перекладину креста и опустился вниз.

Словно по сигналу из мрака вышли люди в латах, расположившись в два ряда, – справа и слева от алтаря, вынули свои длинные мечи из ножен, сдвинули их вместе, образовав между рядами арку из сверкающей стали.

Так тихо, что я скорее почувствовал, а не услышал, де Гранден подавил вздох, когда лезвия сошлись с лезвиями. Еще двое вооруженных мужчин, каждый из которых нес дымящееся кадило, шагнули вперед под кровлю стали. Запах ладана сделался сильным, едким, сладким, и он дурманил наши головы, как дым каких-то проклятых наркотиков. А потом наши глаза расширились при виде фигуры, медленно двигавшейся позади латных служителей.

Церемонно, шаг за шагом, она выступала, как невеста, идущая под сенью поднятых мечей на военной свадьбе, и мои глаза ослепли от ее красоты. Молочно-белая, изящная и гибкая, как очищенная ивовая лоза, одетая только в драгоценную красоту своей жемчужной белизны, с длинными бронзовыми волосами, разметавшимися с бледного лба к покатым плечам, прибыла Данро О’Шейн. Ее глаза были закрыты, как во сне, и на ее красных, пухлых губах лежала мечтательная полуулыбка невесты, которая шествует по проходу, чтобы встретить своего жениха, – или неофита, идущего к алтарю, чтобы овладеть своей новой профессией. И когда она двигалась, ее гибкие, длинные пальцы медленно взмахивали взад и вперед, творя фантастические арабески в воздухе.

– Приветствуем тебя, Кифера, Царица и Жрица и Богиня! Приветствуем тебя, Дающую Жизнь и Бытие своим слугам! – раздалось общее приветствие двойного ряда латников; они вместе подняли мечи в боевом салюте, затем опустились на одно колено в приветствии и поклонении.

Некоторое время обнаженная жрица стояла перед алтарными ступеньками; затем, как бы влекомая вперед непобедимой волей, она поднялась. И мы услышали соприкосновение мягкой плоти с каменным полом, когда она бросилась вниз и преклонилась в полном самоуничижении перед мраморным алтарем и оскверненной Голгофой.

– Все готово? – раздался вопрос, и закованная в латы фигура вышла из тени и шагнула к алтарю.

– Все готово! – ответил один голос.

– Тогда принесите пасхального ягненка, ягненка без шерсти! – эта громкая команда вызвала у меня дрожь.

Два латника тихо выскользнули, мгновенно возвратившись с извивающимся телом маленького мальчика – пухлого голого ребенка, который боролся и пинался, оказывая такое сопротивление, какое позволяли его силы, и громко призывал «маму» и «бабушку», чтобы спасти его.

Убийцы положили маленького человечка у алтарных ступеней; затем один из них жестко схватил его пухлые, в ямочках, руки, в то время как другой оттянул его ножки, отступил на шаг – так, что тело младенца оказалось над жертвенной чашей.

– Возьми нож, Жрица и Царица добрых саламинов, – велел мастер церемонии в капюшоне. – Возьми жертвенный нож, чтобы красная кровь могла течь к нашей Богине, и мы поднимем высокое знамя в ее честь! По земле и по морю, по жгучей пустыне и бушующим волнам, мы отправимся.

– Злодеи-убийцы-ренегаты! – Жюль де Гранден выскочил из своего убежища в тени, как исступленная кошка. – Клянусь кровью всех благословенных мучеников, вы подошли совсем близко к аду, своему дому!

– Ха? Противники? – гаркнул человек в капюшоне. – Быть по сему! Три сердца будут куриться на нашем алтаре вместо одного!

– Parbleu, ничего куриться не будет, кроме огней вашей бесконечной пытки, когда ваши грязные туши будут непрерывно гореть в аду! – воскликнул де Гранден, выскакивая вперед и вытаскивая раздвоенную веточку терновника, которой он ударил охранника у внешних дверей.

Его встретил взрыв презрительного смеха.

– Думаешь, ты сможешь победить меня такой игрушкой? – вопросил собеседник. – Мой страж у входа поддался вашим прелестям – он был никчемным слабаком. Его вы прошли, но не меня. А теперь – умри!

Из-под рясы он выхватил длинный меч, круто повернул лезвие в трехкратном взмахе и ударил прямо в голову де Грандена. Казалось, почти чудом, француз избежал удара, уронил свой бесполезный шип терновника и выхватил из кармана крошечный предмет, похожий на ручку. Уклоняясь от разрушительных ударов врага, де Гранден мгновенно размял капсулу в ладони, отвинтил крышку и, внезапно изменив тактику, двинулся прямо на своего врага.

– Ха, мсье из Огня, вот огонь, о котором ты не знаешь! – закричал он, вскидывая странную ручку и продвигаясь в досягаемость меча другого.

Я смотрел с открытым ртом. Приготовившись к следующему удару своим могучим мечом, латник мгновение колебался, удивившись, – и, наконец, ужасный страх исказил его худые, хищнические черты. Подняв меч, он слабо опустил его; силы его закончились; смертельная сталь грохнулась об пол, прежде чем он смог вонзить ее в грудь маленького француза.

Человек в капюшоне, казалось, истончался; его высокая, мощная фигура, которая была вдвое выше де Грандена, теряла плотность, как ранний утренний туман, медленно растворяющийся под жаркими лучами восходящего солнца. Позади, сквозь него, я мог смутно видеть очертания оскверненного алтаря и простертой женщины перед его ступенями. Теперь объекты на дальнем плане становились более понятными и четкими. Фигура латника перестала быть материальной, и тварь во плоти, крови, стали и в рясе монаха превратилась в несуществующий призрак, как растаявшее облако. Он уже состоял из эфемерных светящихся паров, которые постепенно дезинтегрировались в фосфоресцирующие клочки синего тумана. Затем и они растаяли, обратившись в ничто.

Подобно теням, брошенным от лесных деревьев, когда луна находится в зените, двойной ряд мужчин смешался, пока де Гранден сражался с их лидером. Теперь, когда их командир исчез, они в панике сбились в кучу и ретировались во тьму, но Жюль де Гранден бросился за ними, как пущенная стрела.

– Ха, отступники, – насмешливо позвал он, продвигаясь все ближе и ближе, – вы, которые крадут беспомощных мальчиков-младенцев из объятий grand-mères[316], чтобы принести их в жертву на ваш алтарь, вам нравится праздник от Жюля де Грандена? Вы, кто алкал кровь младенцев, выпьете смесь, которую я приготовил! Дураки, насмехающиеся над Богом, где теперь ваше божество? Позовите ее, позовите Киферу! Pardieu, я не боюсь ее!

Как это произошло с господином, так было и с подчиненными: ближе и ближе де Гранден подступал к борющейся массе деморализованных людей, расплавляющихся как лед под раскаленным железом. Сначала они размахивали мечами и сражались, взывая к помощи нечестивого божества; потом растворялись в туманном паре, бесцельно плавали в неподвижном воздухе, а затем исчезали в небытие.

– Итак, друг мой, это сделано, – заявил де Гранден после сражения, так же, как, возможно, объявил бы о завершении ужина. – Теперь займемся мадемуазель О’Шейн, друг мой Троубридж. Пойдемте, отыщем ее одежду – она должна быть где-то здесь.

За алтарем мы нашли ночной халат и неглиже Данро, лежащие на площадке, где она сняла их, прежде чем отправиться на выход между поднятыми мечами. Осторожно, как нянька, заботящаяся о малыше, маленький француз поднял бесчувственную девушку от алтаря, накинул на нее одежды и взял на руки.

Плачущий крик, постепенно нараставший до возмущенного рева, эхом отдавался и отражался в сводчатых стенах, и де Гранден передал безжизненное тело девушки в мои руки.

– Mon Dieu! – воскликнул он. – Я забыл! Le petit garçon![317]

Когда он приблизился к стене, он нашел маленького мальчика. Слезы удивительного размера текли по его толстым щекам, когда его маленький рот широко раскрылся и издал ужасный вопль.

– Holà, моя капусточка, mon brave soldat![318] – успокаивал де Гранден, протягивая руки к плачущему мальчику. – Пойдем со мной. Пойдем, мы тепло укутаем тебя, а завтра утром вернем тебя в объятия твоей матери.

Задыхаясь под моей ношей, потому что она была нелегкой, я поднимался с Данро О’Шейн по бесконечным извилистым ступеням.

– В таком случае предписан морфин, если я не ошибаюсь, – заметил де Гранден, когда мы уложили девушку на ее кровать.

– Но у нас нет… – начал было я, только чтобы вызвать его усмешку.

– О, но у нас есть, – возразил он. – Я предвидел, что нечто, вроде этого, вероятно, произойдет, и взял некоторое количество препарата вместе со шприцем из вашей операционной, прежде чем мы покинули дом.

Управившись с наркотиком, мы отправились в нашу спальню. Маленький мальчик, спеленутый одеялами, крепко держался в объятиях Грандена. Перед этим мы зашли в студию Данро, зажгли несколько свечей и осмотрели ее работу.

На ее мольберте была видна довольно маленькая сцена: маленький мальчик кричал и улыбался на коленях матери, гордый и счастливый отец стоял рядом, а на переднем плане группа грубых крестьян преклонила колена в счастливом обожании.

– Как бы то ни было, «воздействие», похоже, оставило ее, прежде чем мы спустились по этим секретным лестницам! – воскликнул я, умиленно разглядывая рисунок.

– Вы так думаете? – спросил де Гранден, наклонившись ближе, чтобы осмотреть картину. – Посмотрите, пожалуйста, друг мой!

Подняв глаза на несколько дюймов от доски, на которой была нарисована рождественская сцена, я увидел другую картину, настолько слабую, что ее вряд ли можно было найти, если не искать специально. Набросанная резкими, неровными линиями, она изображала другую сцену: стены сводчатой часовни с рядами вооруженных людей, двое из которых держат детское тело горизонтально перед алтарем, и женщина, одетая только в свои длинные распущенные волосы, погружает в тело маленького человечка лезвие, пронзая его сердце.

– Господи! – в ужасе воскликнул я.

– Вот именно, – согласился Жюль де Гранден. – Добрый Господь вдохнул талант в руки бедной девушки, но силы тьмы продиктовали этот набросок. Возможно, – я не могу сказать точно, – она нарисовала и картину, которую мы видим здесь. И хорошая картина была раньше слабой, но когда я поверг злодеев, злая сцена почти исчезла, а добрая стала преобладающей. Это возможно, и… nom d’un nom!

– Что такое? – потребовал я, когда он повернулся в смятении ко мне и сунул спящего ребенка в мои объятия.

– La chauve-souris – летучая мышь! – воскликнул он. – Я забыл о страданиях меньших перед страданиями больших. Возьмите маленького человечка в нашу комнату и убаюкайте его, друг мой. А я спущусь по этим десятиметровым окаянным лестницам в ту недолговечную и проклятую часовню и освобожу бедное животное от страданий!

– Вы хотите сказать, что снова пойдете в это ужасное место? – спросил я.

– Eh bien, почему бы и нет? – сказал он.

– Потому что… эти ужасные люди… – начал было я, но он остановил меня.

– Друг мой, – сказал он, вытаскивая сигарету из кармана и беззаботно раскуривая ее. – Разве вы еще не поняли, что, когда Жюль де Гранден убивает тварь – будь то человек или дьявол, – она становится мертвой? Там нет ничего, что могло бы нанести вред даже новорожденной мушке, – я торжественно уверяю вас.

VIII

Жюль де Гранден вылил пару столовых ложек бренди в широкий бокал и поднес его к носу, высоко оценив.

– Это так, cher ami. С первого дня я подозревал, что в этом доме есть что-то не совсем подходящее.

Чтобы начать, – помните, что вечером, когда мсье Ван Рипер встретил нас на станции, он сказал, что его предшественник ввез дом, камень за камнем, в эту страну с Кипра?

– Да, – кивнул я.

– Отлично. Камни, из которых он возведен, вероятно, были добыты из руин какого-то языческого храма, и, подобно губкам, пропитанным водой, были наполнены злом. Это зло, несомненно, повлияло на старых рыцарей-воинов, которые жили в этом доме, вероятно, с тысяча сто девяносто первого года, когда Ричард Английский продал Кипр им, до тысяча триста восьмого года, когда французский король и римский папа подавили и уничтожили их владение – и поделились этим богатством между собой.

То, что души тех старых монахов, которые оставили свои обеты Богу Любви, чтобы служить богине Похоти нечистивыми обрядами и действиями, не могли найти покоя в мирных могилах, – в этом нет никаких сомнений. Но в том, что они смогли материализоваться и нести непристойности, которые они практиковали в жизни, есть также много сомнений. Есть такие призраки, которые могут сделать себя видимыми по своему желанию; другие могут материализоваться в определенное время и только в определенных местах; иные могут проявить себя только с помощью медиума.

Когда богатый мсье Профитер разобрал старый дом и привез его в Америку, он, без сомнения, ввез всю его злостность в целости; но она была скрыта.

Тогда, только неделю назад, то, что было необходимо, пришло в дом. Это было не что иное, как столь прекрасная мадемуазель О’Шейн. Она, мой друг, – это то, что спиритуалисты называют чувствительным психическим началом. Она настроена на тонкие вибрации, которые совсем не влияют на обычного человека. Она была невинным медиумом, через которого злые рыцари смогли осуществить свою реинкарнацию.

Воздух может быть заполнен эфирными волнами с тысяч радиовещательных станций, но если у вас нет радиоприемника, чтобы захватывать и объединять эти волны в звук, вы не в состоянии слышать их – а слышите лишь неразборчивый шум. Разве это не так? Именно. Мадемуазель Данро была радиостанцией, конденсатором и усилителем, необходимыми для освобождения невидимого зла, который исходил от злого алтаря Киферы, – этих раздробленных душ, которые когда-то были плохими людьми. Вы не помните, как ее приветствовали в часовне Черной ложи: «Приветствую, Жрица и Царица, Дающая Жизнь и Бытие своим слугам?» Эти злые твари, которые когда-то были людьми, признавали свой долг перед ней в этом приветствии, друг мой.

Помните, как мадемуазель Данро рассказывала нам о ее неспособности рисовать то, что хотела? Злые духи уже начали красть ее мозг и делать ее податливой к их главным желаниям. Они начали строить планы, чтобы накормить свою жизнеспособность, чтобы одеться в подобие людей, и, поскольку они обладали ею, она увидела с ее внутренним глазом сцены, которые так часто происходили в этой часовне.

Мне не понравился этот дом с самого начала, и когда бедная мадемуазель Данро рассказала нам о своих проблемах с рисунками, мне все это не понравилось еще больше. Сколько еще времени эти старые тайные поклонники зла не смогли быть видимыми без помощи жизнеспособности мадемуазель Данро, я не знаю. Возможно, они никогда бы не преуспели. Возможно, она ушла бы, и мы ничего бы о них не услышали, но эта шумная подружка мадемуазель Преттибридж сыграла в ту самую игру, которую давно желали мертвые злодеи. Когда в ту ночь она провела столь абсурдное заседание в столовой, она просто предоставила им атмосферу, в которой они нуждались, чтобы поместить свою молчаливую команду в сознание мадемуазель О’Шейн. Ее внимание было сосредоточено на призрачных вещах. «Ах-ха, – говорит мастер Черной Ложи, – теперь мы украдем ее разум. Теперь мы заставим ее войти в транс, как медиума, и она материализует нас, и – ла-ла, что мы станем делать!» Так они и сделали. В то время как они послали одного из своих членов стучать по столу, и заставляли нас очароваться, слушая его бессмысленные игры, остальные сделались материальными и поскакали на своих призрачных конях, чтобы украсть маленького ребенка. О, мой друг, я не осмеливаюсь подумать, что бы было, соверши они эту ужасную кровавую жертву! Теплая кровь воздействует на злых духов как тонизирующее на людей. Они, возможно, стали бы такими могущественными, что никакая сила на земле не остановила бы их! Как бы то ни было, древнее зло могло быть убито, но оно умирало бы очень, очень трудно.

– Была ли Данро под их влиянием, когда мы видели ее за пианино той ночью? – спросил я.

– Несомненно. Они уже сделали с ней то, чего она не осознавала; затем, когда они подняли ее с постели и направили к инструменту, она сначала сыграла светлую композицию, потому что она хорошая девочка в глубине души, но они хотели, чтобы она сыграла что-то злое. Без сомнения, злая, развратная мелодия, которую она играла под их руководством в ту ночь, помогла очень хорошей, богоугодной Данро О’Шейн забыть себя и стать языческой жрицей перед языческим алтарем группы отрекшихся священников-ренегатов.

– Хм, – пробормотал я с сомнением. – Слушая вас, я понимаю логику ваших выводов, но как это вы так легко обратили этих ужасных призраков в бегство?

– Я ждал этого вопроса, – ответил он. – Разве вы еще не знаете, что Жюль де Гранден – очень умный человек? Послушайте меня, потому что я говорю то, что стоит услышать. Когда эти злодеи отправились на поиски добычи и убили бедного полицейского, я сказал себе: «Жюль де Гранден, перед тобой крепкий орешек!» «Я это знаю», – ответил я. «Хорошо, тогда, – спрашиваю я себя, – кто эта нежить, похищающая детей?» «Призраки – или злые представления злых людей, которые много лет назад погибли в смертном грехе», – ответил я себе. «Теперь, – говорю я, – ты уверен, что эти люди материализовались для мадемуазель О’Шейн – в ее странной игре на фортепьяно, в ее невольных рисунках. Итак, что такое материализация?» «То, что некоторые называют эктоплазмой, другие психоплазмой», – отвечаю я. «Но, конечно же, я не дам себе покоя, пока я не расскажу об этом полностью, но что это за психоплазма или эктоплазма? Скажи мне, что?»

И потом я думаю, и думаю еще, пока не прихожу к выводу, что это всего лишь очень тонкая форма вибрации, выделяемая медиумом, точно так же, как эфирные волны выдаются радиостанцией. Когда она сочетается с тонкой, немощной вибрацией, создаваемой злой сущностью, которая должна быть материализована, она обретает внешний вид человека – то, что мы называем призраком.

Я решил попробовать отчаянный эксперимент. Веточка Священного Тёрна Гластонберийского может быть эффективна как амулет, но амулеты бесполезны против зла, которое очень старое и очень мощное. Тем не менее, я решил попробовать святой терновник. Если это не удастся, у меня должна быть вторая линия защиты. Что это будет?

Почему не соль радия? Радий делает замечательные вещи. В его присутствии изоляторы электричества становятся проводниками; лейденские банки не могут удерживать свои заряды в его присутствии. Почему? Из-за его огромной вибрации. Если я достану немного радия бромида из свинцового ящика в этой маленькой закрытой часовне, потрясающая бомбардировка альфа-, тау- и гамма-лучей, которые она выделяет по мере того, как ее атомы разлагаются, уничтожит этих призраков тонкой вибрацией, как бочонки с порохом уничтожили форты Льежа!

Я думаю, это хорошая идея, но я не уверен, что она сработает. Во всяком случае, стоит попробовать, – решаю я. Итак, в то время как мадемуазель О’Шейн лежит без сознания под действием темных сил, я уезжаю с вами, заимствую маленькую трубку с радием бромидом из городской больницы и готов сразиться со злом. Затем, когда мы следуем за мадемуазель Данро в эту проклятую часовню под землей, я готов провести эксперимент.

У первой двери стоит парень, который не настолько погружен в зло, как его старейшины, и он поддается веточке святого терновника. Но когда в часовне я вижу, что нам нужно что-то другое, что повергнет этих злых духов в клочья, – я распечатываю трубку радия и – пуф! Я уничтожаю их навсегда!

– Но разве они никогда не появятся в «Клойстерсе»? – упорствовал я.

– Ah bah, разве я не сказал, что уничтожил их? – спросил он. – Не будем говорить о них больше.

И одним огромным глотком он опустошил свой кубок бренди.

Сноски

1

Это издательство было основано в 1939 году Августом Дерлетом и Дональдом Уандреем специально для издания сочинений Г.Ф. Лавкрафта, продолжателя традиций Э.А. По. Помимо Лавкрафта, издательство опубликовало несколько книг Грая Ла Спина и Куинна. – Примеч. перев.

2

Американский молодежный телесериал (1997–2003). – Прим. ред.

3

Автомобиль с открытым двухместным кузовом.

4

Волосатый (франц.).

5

Самогон (амер. сленг).

6

Инструмент для удушения человека. – Прим. ред.

7

Тупик (франц.).

8

Бесенок (франц.).

9

Глупец, дурак (франц.).

10

Чертов (франц.).

11

Manly (англ.) – человеческий.

12

Улица Сражений (франц.).

13

Кафе Свободы (франц.).

14

Дешевое вино (франц.).

15

Фабра – косметическая мазь для натирания усов. – Прим. ред.

16

Здесь: постоялец (франц.).

17

(Высшая) Медицинская школа (франц.).

18

«Wild goose chases» (англ.). – букв.: «погоня за дикими гусями» – некое напрасное, пустое предприятие.

19

Замок (франц.).

20

Стряпчий (франц.).

21

Боши – презрительное прозвище немцев во Франции. – Прим. ред.

22

Здесь: автомобиль (франц.).

23

Змея, змея!.. Эй, мсье, чудовищная змея в саду! (франц.)

24

Доктор (франц.).

25

Ликер (франц.).

26

Истина в вине (лат.).

27

Сводчатое полуподземное помещение, «нижняя церковь», служит для захоронения. – Прим. ред.

28

Присловье, которое можно перевести как: Ёлки-палки! (франц.)

29

John Brown’s body («Тело Джона Брауна») – песня, возникшая в конце XVIII – нач. XIX вв., один из вариантов которой стал гимном северян во время Гражданской войны в США 1861–1865 гг.

30

Но нет, господин доктор! (франц.)

31

Здесь: черт (франц.).

32

Через крест (франц.).

33

Кюре (франц.).

34

В атаку! (франц.)

35

Во имя (Господне) (лат.).

36

Здесь: Берегись! (франц.)

37

Берегись, сын дьявола! (франц.)

38

Копью (франц.).

39

Не так ли, господин змей? (франц.)

40

Дети мои (франц.).

41

Европейский обычай бросать башмак вслед молодоженам, отправляющимся в свадебное путешествие – на счастье. – Прим. ред.

42

Американец (франц.).

43

Королевская лилия (франц.).

44

Черт побери, смотрите! (франц.)

45

Бесенята (франц.).

46

Неоклассический стиль мебели, для которого характерны изысканные прямые линии и легкость конструкции. Назван в честь Томаса Шератона (1751–1806). – Прим. ред.

47

Пистолет Георга Люгера, он же «парабеллум». – Прим. ред.

48

Холерой (лат.).

49

Золотой трон Великих Моголов, самый роскошный трон в мире (по описанию европейцев), символ персидской монархии. – Прим. ред.

50

То же что кармин и киноварь – красный краситель, получаемый из продуктов обмена насекомого. – Прим. ред.

51

«Но Петр сказал ему: серебро твое да будет в погибель с тобою, потому что ты помыслил дар Божий получить за деньги» (Деян. 8:20).

52

«И сказал Господь Бог: не хорошо быть человеку одному; сотворим ему помощника, соответственного ему» (Быт. 2:18).

53

Лакеев (франц.).

54

Как можно быстрее (франц.).

55

В своей манере де Гранден говорит что-то вроде «Священные мерзавцы!». – Прим. ред.

56

Кукольван индийский или рыболовная ягода. Ядовитое растение, встречается в Индии и на близлежащих островах. – Прим. ред.

57

Вот и всё! (франц.)

58

«Фоли-Бержер» – знаменитое варьете и кабаре в Париже. – Прим. ред.

59

Теория, которая предполагает, что Солнечная система сформировалась из туманности. – Прим. ред.

60

Презрительная кличка итальянца, испанца, португальца (амер.).

61

Катаболизм (деструктивный метаболизм) – процесс расщепления сложных веществ на более простые, сопровождается выделением энергии. – Прим. ред.

62

Внимание, друг мой! (франц.)

63

Ко мне, сержант! Ко мне, ребята! (франц.)

64

Представителем (исп.).

65

Что и требовалось доказать (лат.).

66

Маркиза де Лафайета (франц.). Мари Жозеф Поль Ив Рош Жильбер дю Мотье, маркиз де Ла Файет (1757–1834) – французский политический деятель и военный, активный участник американской Войны за независимость 1775–1783 гг. – Прим. ред.

67

Напротив (франц.).

68

Призрак (франц.).

69

Префект (франц.).

70

Досье (франц.).

71

Итальянским (франц.).

72

Бывший (лат.).

73

Здесь: Вот и все (франц.).

74

Надзиратель (франц.).

75

Одно из первых синтетических снотворных и седативных средств. – Прим. ред.

76

Неважно (франц.).

77

Гризетка, девушка не очень строгих правил (франц.).

78

Девушке (франц.).

79

В медицине нитрат стрихнина применяется для повышения рефлекторной возбудимости, стимулируя органы чувств, процессы обмена веществ, а также тонизируя сердечную мышцу и скелетную мускулатуру. – Прим. ред.

80

Фиалки (франц.).

81

Ужасный старик (франц.).

82

Автомобилем (франц.).

83

Апаш, бандит (франц.).

84

Смерть (франц.).

85

Остеолог – анатом, изучающий костный скелет. – Прим. ред.

86

Тьфу! (франц.)

87

Лягушки (франц.).

88

Кадук, злой дух.

89

Поверенный (франц.).

90

Название вольных воинов-добровольцев в Индии.

91

Горный хребет на северо-востоке штата Нью-Йорк.

92

Redgables (англ.). – букв.: «красные кровли».

93

Цыган (франц.).

94

Этносословная группа в Индии и Пакистане.

95

Фелония в уголовном праве означает преступление.

96

Персонаж одноименного романа Синклера Льюиса (1922).

97

Великим (франц.).

98

Луи Пастер (1822–1895) – французский химик и микробиолог, один из основателей иммунологии, разработал пастеризацию. – Прим. ред.

99

Баядерка – индийская храмовая танцовщица. – Прим. ред.

100

Сахиб – вежливое обращение к европейцу в колониальной Индии. – Прим. ред.

101

Запрета (франц.).

102

В оригинале: flap-the-jacks, американское блюдо – блинчики с беконом, сосисками или колбасой.

103

Бедное дитя! (франц.)

104

Большой рыбный рынок в Лондоне. Billingsgate – синоним площадной брани. – Прим. ред.

105

Да (франц.).

106

Божья милость (франц.).

107

Из стихотворения Роберта Браунинга «Эвелин Хоуп» (1863).

108

Тысячи свиней, нет! (франц.).

109

Эндрю Вольстед (1860–1947) – инициатор и главный автор «сухого закона» в США 1920-х годах.

110

Господин профессор (франц.).

111

Мотор (франц.).

112

Остерегайтесь гнева богов (лат.).

113

Плохую шутку (франц.).

114

Злой бог в египетской мифологии.

115

Злой дух в зороастризме.

116

Копты – этнорелигиозная группа в Северной Африке и на ближнем Востоке. – Прим. ред.

117

Приказывайте, я к вашим услугам (франц.).

118

Очень хорошо (франц.).

119

Бакалейщиков (франц.).

120

В греческой мифологии – многоглазый великан. – Прим. ред.

121

Политик, законодатель и поэт, один из «семи мудрецов» Древней Греции. – Прим. ред.

122

Клянусь бородой пророка (франц.).

123

La Madelon (Quand Madelon, 1914) – популярная патриотическая французская песня времен Первой мировой войны (стихи Луи Буске, музыка Камиллы Роберт).

124

Черт возьми, господин начальник (франц.).

125

Рю-де-ля-пе – модная торговая улица в Париже. – Прим. ред.

126

Апепи (чаще – Апоп) – в египетской мифологии огромный змей, олицетворяющий мрак и зло. – Прим. ред.

127

Прекрасно! (франц.)

128

То есть, содержащим алкоголь. О Вольстеде см. примеч. к с. 211.

129

Победа! (франц.)

130

Священником (франц.).

131

Извините, мсье (франц.).

132

Нет, нет, сеньор, пресвятая Мадонна! (ит.)

133

Пресвятой Боже (ит.).

134

Милый сержант (франц.).

135

На самом деле выражение «Валаамова ослица» означает тихого молчаливого человека, внезапно громко выразившего свое мнение. Де Гранден, как всегда, употребляет известные слова по-своему. – Прим. ред.

136

Апрельских рыб (франц.).

137

Ради Бога, ради Святого Дени, ради дьявола! (франц.)

138

Старик (франц.).

139

Раз-два-три! (франц.)

140

Голуэй – графство на западе Ирландии.

141

Здравствуйте, мсье вампир! (франц.)

142

Конец! (франц.)

143

Грязного животного (франц.).

144

Оборотень (франц.).

145

Выражение get one’s goat («получить козу») означает «выйти из себя». – Прим. ред.

146

Доброй ночи (франц.).

147

Роман французского писателя Ж.А. де Гобино (1816–1882).

148

Десять миллионов дьяволов! (франц.)

149

Но нет (франц.).

150

Спасибо Богу (франц.).

151

Ругательство. Букв.: Кровь Бога, кровь дьявола; кровь всех небесных святых! (франц.)

152

Черт побери, господин оборотень (франц.).

153

Эй (франц.).

154

Почему? (франц.)

155

Собратьев (франц.).

156

Нет (франц.).

157

Обычно: сувенир. Здесь: барахло, чепуха. – Прим. ред.

158

Прекрасная (франц.).

159

Достаточно! (франц.)

160

Бубастис, Бастет, Баст – египетская богиня, имеющая две сущности. Добрая – в облике кошки (или женщины с кошачьей головой) и агрессивная – женщины с головой львицы. Связана с солнцем, плодородием и благополучными родами. – Прим. ред.

161

Ругательство. Букв.: клянусь улиткой, клянусь петухом, клянусь именем Господа! (франц.)

162

Ну же! (франц.)

163

Священной обезьяной (франц.).

164

Египетский обелиск в Нью-Йорке.

165

Уходим! Доброй ночи (франц.).

166

Город в Массачусетсе, печально известный судебными процессам над ведьмами. – Прим. ред.

167

По англ.: Second и Sechet.

168

Смерть кота! (франц.)

169

Исторический приключенческий роман Г.Р. Хаггарда (1913).

170

Банко – полководец короля Дункана в трагедии Шекспира «Макбет».

171

Смерть капусте (франц.).

172

Проповедник (франц.).

173

Моя вина! (лат.)

174

Вуду (франц.).

175

Смерть человечка! (франц.)

176

Гробу (франц.).

177

Тпру, месье труп! (франц.)

178

Вперед, мой друг! (франц.)

179

Данте Габриэль Россетти (1828–1882), английский поэт и художник.

180

Дохлая жаба! (франц.)

181

Доверенное лицо, выполняющее различные поручения. – Прим. ред.

182

Банши – в ирландском фольклоре и у жителей горной Шотландии, особая разновидность фейри, опекающих старинные роды. Принимает различные облики: от уродливой старухи до бледной красавицы.

183

Капустная голова (франц.).

184

«Я король этих гор…» (франц.)

185

Я верю (франц.).

186

Фердинанд де Лессепс (1805–1894) – французский дипломат, руководитель строительства Суэцкого и Панамского каналов.

187

Кухонный стол (франц.).

188

Мертвенно-бледным (франц.).

189

Грязных бошей (франц.).

190

Прекрасную Францию (франц.).

191

Бедных сирот (франц.).

192

Эй, моя маленькая капусточка! (франц.)

193

Чертов крикет! (франц.)

194

То же, что лакмусовая бумажка.

195

За мной, Троубридж, за мной, Джервэйз! (франц.)

196

Кто здесь? (франц.)

197

Обед (франц.).

198

Что поделаешь? (франц.)

199

Злобы (франц.).

200

Томас Шератон (1751–1806) – выдающийся английский проектировщик и дизайнер мебели в стиле классицизма.

201

Томас Чиппендейл (1718–1779) – крупнейший мастер английского мебельного искусства эпохи рококо и раннего классицизма.

202

Роберт (1728–1792) и Джеймс (1732–1794) Адам – шотландские архитекторы и мебельные дизайнеры, крупнейшие представители британского классицизма XVIII века.

203

Бенджамин Уэст (1738–1820) – англо-американский художник, один из создателей и второй президент Королевской академии художеств.

204

Бедное дитя! (франц.)

205

Призрак (франц.).

206

Домовой (франц.).

207

Глупость (франц.).

208

Тише (франц.).

209

Капитану (франц.).

210

Декларация принципов внешней политики США («Америка для американцев»), провозглашенная 2 декабря 1823 года в ежегодном послании президента США Джеймса Монро к Конгрессу США.

211

Посмотрите, пожалуйста (франц.).

212

Бошей (франц.).

213

Привидением, душой (франц.).

214

Почетного легиона (франц.). Имеется в виду Орден Почетного легиона – знак отличия, почета и официального признания особых заслуг во Франции. Прием в члены ордена осуществляется за выдающиеся гражданские или военные заслуги лично президентом Франции.

215

Извините, сударыня (франц.).

216

Черт побери, это странно! (франц.).

217

Прощайте, сударыня (франц.).

218

Черт возьми, моя невинная (франц.).

219

Озеро на юго-западе Ирландии.

220

Склонность (франц.).

221

Виртуозное соло – Прим. ред.

222

«Война» (1894), аллегорическое полотно немецкого живописца и скульптора Франца фон Штука (1863–1928).

223

Curly Wolf (англ.) – букв.: «кудрявый волк».

224

Дакота – одно из племен североамериканских индейцев.

225

American Expeditionary Forces, американские экспедиционные силы, созданные в США во время Первой мировой войны для участия в боевых действиях в Европе.

226

Крупное сражение между немецкими и англо-французскими войсками, состоявшееся 5–12 сентября 1914 г. на реке Марна.

227

С Монским сражением (23–25 августа 1914 г.) связана известная легенда, описанная А. Мейченом в газете Evening News от 29 сентября 1914 года. Согласно очерку Мейчена, английские солдаты увидели английских воинов-лучников эпохи Столетней войны, поражавших своими стрелами немецких солдат.

228

Привидения (франц.).

229

Благородными дикарями (франц.).

230

Рене-Робер Кавелье де Ла Саль (1643–1687), Луи де Бюад де Фронтенак (1620–1698), французские исследователи Северной Америки.

231

Персонаж одноименной новеллы (1819) В. Ирвинга, проспавший всю свою жизнь.

232

Господа американцы (франц.).

233

Здесь: Боже мой! (франц.)

234

Боже мой! Ах, небеса! (нем.)

235

Букв.: крысиные усы (франц.).

236

Простите меня, сударыня, пожалуйста… (нем.)

237

Сават – французский бокс с применением ударов ногами (франц.).

238

Учительницы (нем.).

239

Битва при Пьяве между англо-франко-итальянскими и австро-венгерскими войсками произошла 15–23 июня 1918 г. и закончилась поражением австро-венгерской армии.

240

Нет, господин (нем.).

241

Сивиллы – в античной культуре пророчицы и прорицательницы. – Прим. ред.

242

Здание для проведения певческих и музыкальных состязаний, построенное в античных Афинах. Впоследствии – нарицательное имя для подобных сооружений. – Прим. ред.

243

Романс О souvenir Винченцо Беллини (1835).

244

Ограниченное (англ.).

245

Лично (франц.).

246

Поцелуйте меня, старина! (франц.)

247

Здесь: беда (франц.).

248

Так проходит слава земная! (лат.)

249

Что за черт! (франц.)

250

Букв.: китайская смерть (франц.).

251

Вы говорите по-французски? (франц.)

252

Предчувствие (франц.).

253

В воротах (франц.).

254

Перья утки! (франц.)

255

Борода Святого Петра! (франц.)

256

Великое небо (франц.).

257

Дыхание Чейна-Стокса – симптом, проявляющийся при поражении дыхательного центра мозга (например, при травмах головы), может привести к остановке дыхания. – Прим. ред.

258

Непременное условие (лат.).

259

Медсестра (франц.).

260

Молю Бога (франц.).

261

Бедняжка (франц.).

262

Именем Господа! (лат.)

263

Буржуа (франц.).

264

Термин английского права, которым обозначается основная гарантия личной свободы в Англии и США.

265

Клянусь зверем (франц.).

266

Змей (франц.).

267

Жандармерии (франц.).

268

Добрый вечер, господа полицейские (франц.).

269

Господин, во имя любви Мадонны (ит.).

270

Пресвятая Мадонна, добрый Боже (ит.).

271

Святая Мадонна, пресвятая Матерь (ит.).

272

Да, да, господа (ит.).

273

Ребенком (ит.).

274

Великий Боже, это сам дьявол! (франц.)

275

Директору похоронного бюро (франц.).

276

Углекислый натрий.

277

Давайте быстрее! (франц.)

278

Музей Метрополитен (франц.).

279

Мумия (франц.).

280

Об элементалях см. рассказ Куинна «Проклятие Эверарда Мунди» в настоящем сборнике.

281

Козырьком (франц.).

282

Фригия – внутренняя историческая область в Малой Азии и одноименное царство, основанное во II тысячелетии до н. э.

283

Западение, втягивание – Прим. ред.

284

Badger-game (англ.) – шантаж; букв.: барсучья игра.

285

Господин привратник (франц.).

286

Господин хрыч (франц.).

287

Господином управляющим (франц.).

288

Газете (франц.).

289

«Песнь о нибелунгах» (нем.).

290

Дорогая госпожа (франц.).

291

Кровь Святого Дени (франц.).

292

Свиньей (франц.).

293

Да-да, госпожа Смерть (франц.).

294

На самом деле? (франц.)

295

Девушка, барышня (франц.).

296

Господин дьявол (франц.).

297

Нет, конечно, пропустите это, сударыня (франц.).

298

Господин вампир (франц.).

299

Болью в желудке (франц.).

300

А теперь, господин труп (франц.).

301

Коробка для сигар.

302

Cloister – обитель, монастырь (англ.).

303

«К вящей славе Божьей» (лат.) – геральдический девиз ордена иезуитов.

304

Непременным (ит.) – музыкальный термин.

305

Матушка-Гусыня (франц.).

306

«Грезы любви» (нем.).

307

Смерть черной крысы (франц.).

308

Господин епископ (франц.).

309

Большое спасибо, монсеньор! (франц.)

310

В греческой мифологии олицетворение вечного мрака.

311

В исламе: падший ангел.

312

Очень умно, не правда ли? (франц.)

313

Кто идет? (франц.)

314

Кто здесь? (франц.)

315

Звереныш (франц.).

316

Бабушек (франц.).

317

Боже мой! Маленький мальчик! (франц.)

318

Мой храбрый солдат! (франц.)

Content

Сибери Куинн
Ужас на поле для гольфа. Приключения Жюля де Грандена

Предисловие

От переводчика. Французский лексикон Жюля де Грандена

Ужас на поле для гольфа

Арендаторы замка Бруссак

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Остров исчезнувших судов

1

2

3

4

5

6

7

Месть из Индии

Мертвая рука

Дом ужаса

Древние огни

Великий бог Пан

Ухмыляющаяся мумия

Тот, кто не отбрасывал тени

1

2

Кровавый цветок

Пророчица под вуалью

Проклятие Эверарда Мунди

Ползущие тени

Белая Дама из сиротского приюта

Полтергейст

Боги Востока и Запада

Мефистофель и Компания, Ltd.

1

2

3

4

5

6

7

Ожерелье из семи камней

1. Гробы из Александрии

2. Знамение из прошлого

3. Ожерелье из семи камней

4. Несчастный случай

5. Призрак Себека

6. Катастрофа

7. Личный поединок

Женщина-Змея

Тело и душа

Неупокоенные души

Часовня мистического ужаса

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

Сноски