Кристи Агата

СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ

ТОМ ДВЕНАДЦАТЫЙ

К БЕРЕГУ УДАЧИ

Taken at the Flood 1948 © Перевод Озернова H., 1968

В делах людей прилив есть и отлив.

С приливом достигаем мы успеха.

Когда ж отлив наступит, лодка жизни

По отмелям несчастий волочится[1].

В. Шекспир. «Юлий Цезарь», акт IV, сиена 3

Пролог

1

В любом клубе обязательно есть человек, которого все считают мастером нагонять скуку. Не составлял исключения и клуб «Коронэйшн». И то обстоятельство, что за стенами клуба шел в этот день воздушный налет на Лондон, не изменило обычного порядка вещей.

Майор Портер, отставной офицер индийской армии[2], зашуршал газетой и откашлялся. Все старались не поднимать на него глаз, но это не остановило майора.

В «Таймсе»[3] — извещение о смерти Гордона Клоуда, — сказал он. — Разумеется, общие слова: «5 октября, в результате вражеских действий». Адрес не указан. А произошло это как раз рядом с моей квартирой. В одном из больших домов на Кэмпден-Хилл. Надо сказать, меня это порядком взбудоражило. Я, знаете ли, состою в гражданской обороне. Клоуд только что вернулся из Штатов. Он ездил туда по вопросу государственных закупок. Женился там: молодая вдова — годится ему в дочери. Миссис Андерхей. Оказывается, я знал ее первого мужа, встречались в Нигерии…

Майор Портер сделал паузу. Все молча с прежним упорством закрывались газетами. Но не таков был майор Портер, чтобы его смутили подобные мелочи.

— Интересно, — неумолимо продолжал Портер, машинально разглядывая пару необычайно узконосых явно не из дорогого магазина ботинок (подобного типа ботинки он решительно не одобрял). — Так вот, друзья мои, я состою в противовоздушной обороне. С этими бомбами не соскучишься. Никогда не знаешь, куда она угодит. И вот нате вам. Пострадал нижний этаж, и снесена крыша. Второй этаж практически не тронут. В доме находилось шесть человек. Трое слуг: супружеская пара и девушка-горничная, затем Гордон Клоуд, его жена и шурин. Они все были внизу, кроме шурина, в прошлом служившего в отрядах «коммандос». Он предпочел остаться в своей уютной спальне на втором этаже — и, черт возьми, отделался несколькими синяками. Все трое слуг были убиты. Гордон Клоуд засыпан обломками. Его откопали, но по дороге в больницу он скончался. Его жена пострадала от взрыва, она осталась в чем мать родила, но выжила. Полагаю, что она поправится. Теперь она богатая вдова — Гордон Клоуд, должно быть, имел больше миллиона…

Майор снова сделал паузу. Он поднял глаза от узконосых дешевых ботинок: брюки в полоску, черный пиджак, яйцевидный череп и колоссальные усы. Безусловно, иностранец! Вот почему у него такие ботинки. «Во что, в самом деле, превращается наш клуб? — подумал Портер. — Даже здесь никуда не денешься от иностранцев». Эта мысль не оставляла его на протяжении всего дальнейшего монолога.

То, что иностранец слушал его с очевидным вниманием, ни в коей мере не смягчило предубеждения майора.

— Ей не больше двадцати пяти, — продолжал Портер. — И она уже во второй раз вдова. Или, по крайней мере, считает себя вдовой…

Он остановился в надежде, что теперь-то его закидают вопросами. Но все упорно молчали, однако и он тоже не собирался сдаваться:

— Дело в том, что на этот счет у меня есть свои соображения. Странная история. Я уже говорил вам, что знал ее первого мужа, Андерхея. Славный малый. Какое-то время был главой колониальной администрации в одном из районов Нигерии[4]. Отличный парень. Он женился на этой девушке в Кейптауне[5]. Она была там на гастролях с какой-то труппой. В очень трудном положении, хорошенькая, абсолютно беспомощная, ну, словом… Послушав, как восторженно бедняга Андерхей говорит о бескрайних колониальных просторах, она пролепетала «Ах, как это чудесно!» и как бы ей хотелось «уйти от житейской суеты». В общем, она вышла за него замуж и «ушла от житейской суеты». Он был крепко влюблен, бедняга, но что-то у них не заладилось уже с самого начала. Она ненавидела джунгли, смертельно боялась туземцев и умирала с тоски. Ее представление о счастливой жизни было иным: ходить в соседнее кафе, где всегда можно встретить кого-нибудь из актеров и поболтать с ними о театральных делах. Одиночество в джунглях вдвоем с мужем ей вовсе не улыбалось. Я никогда сам ее не видел — слышал все это от бедняги Андерхея. На него эта история ужасно подействовала. Он поступил с ней очень порядочно: отослал домой и потом согласился дать развод. Как раз вскоре после этого я и встретил его. Он был издерган до предела и находился в том состоянии, когда человеку необходимо с кем-нибудь поделиться. В некотором отношении он был странноват, со старомодными взглядами — не признавал развода, как вообще все католики. Он сказал мне: «Есть другие способы предоставить женщине свободу». — «Послушайте, дружище, — ответил я, — не делайте глупостей. Ни одна женщина в мире не стоит того, чтобы пускать из-за нее пулю в лоб». Он сказал, что вовсе не об этом речь. «Я одинок, — продолжал он. — У меня нет родственников, которые стали бы обо мне печалиться. Известие о моей смерти даст Розалин право считаться вдовой, а это именно то, что ей нужно». — «А как же вы?» — спросил я. «Ну, — ответил он, — быть может, какой-нибудь мистер Инок Арден[6] появится где-то в тысяче миль отсюда и начнет новую жизнь». «Это может в один прекрасный день поставить ее в ложное положение», — предостерег я. «О нет, — ответил он. — Я бы не нарушил правил игры. Роберт Андерхей умер бы безоговорочно и окончательно».

Я забыл обо всем этом, но шесть месяцев спустя услышал, что Андерхей умер от лихорадки где-то в джунглях. Туземцы, сопровождавшие его, были преданы ему. Они вернулись с подробным рассказом об обстоятельствах его смерти и с короткой запиской, где почерком Андерхея было нацарапано несколько слов. Он писал, что туземцы сделали для него все возможное, но он все же, видимо, умирает. Хорошо отзывался о старшем проводнике. Этот человек был предан ему, как, впрочем, и все остальные. Они, конечно, подтвердили бы под присягой все, что он велел бы им подтвердить. Вот так обстояло дело?.. Возможно, Андерхей похоронен в глуши Экваториальной Африки, а может быть, и нет… И если нет, миссис Гордон Клоуд в один прекрасный день может оказаться в довольно затруднительном положении. И поделом. Я никогда не видел эту женщину, но я знаю, каковы они, эти маленькие охотницы за наследством. Она разбила жизнь бедняге Андерхею. Такая вот интересная история…

Майор Портер обернулся и обвел комнату вопросительным взглядом, надеясь услышать сочувственное «да». Двое из присутствующих смотрели на него с откровенной скукой, молодой Мелон отвел глаза, и лишь мосье Эркюль Пуаро следил за ним с вежливым вниманием. Зашуршала газета, и седовласый человек с удивительно бесстрастным лицом, сидевший в кресле у камина, спокойно поднялся и вышел из комнаты.

У майора Портера вытянулось лицо, а молодой Мелон тихонько свистнул.

— Ну и сели вы в лужу, — сказал он. — Знаете, кто это был?

— Господи помилуй, взволнованно пробормотал майор Портер. — Конечно, знаю! Не близко, но мы знакомы… Это Джереми Клоуд. Верно? Брат Гордона Клоуда. До чего же нескладно получилось, честное слово! Если бы я имел хоть малейшее представление…

— Он адвокат, — сказал молодой Мелон. — Держу пари, он привлечет вас к ответственности за клевету, оскорбление или еще что-нибудь в этом роде.

Дело в том, что молодой Мелон любил сеять тревогу и панику там, где это не запрещалось законом об охране государства.

Майор Портер взволнованно повторял:

— Очень нескладно. Очень неудачно!

— Это сегодня же вечером станет известно в Вормсли Хит, — сказал мистер Мелон. — Там живут все Клоуды. Они допоздна будут обсуждать на семейном совете, что им следует предпринять.

Но в это время раздался сигнал отбоя, и молодой Мелон перестал язвить и, осторожно поддерживая под руку своего друга Эрюоля Пуаро, повел его к выходу.

— Ох уж эти наши клубы, — сказал Мелон. — Потрясающая коллекция нудных олухов. И Портер занимает среди них первое место. Он может без передыху более получаса описывать, как выглядят хитроумные индейские узлы…

Это было осенью 1944 года. А в конце весны 1946 года к Эркюлю Пуаро пришла посетительница.

2

Было прекрасное майское утро. Эркюль Пуаро сидел за письменным столом в своем уютном кабинете. Вошел слуга Джордж и почтительно доложил:

— Сэр, вас хочет видеть какая-то леди.

— Что представляет собой эта леди? — предусмотрительно спросил Пуаро.

Его всегда забавляло, с какой дотошностью Джордж описывал посетителей.

— Я бы сказал, сэр, что ей что-то между сорока и пятьюдесятью. Неопрятна и несколько артистической внешности. Добротные уличные туфли. Твидовое пальто и юбка, но кружевная блузка. Какие-то сомнительные египетские бусы и голубой шифоновый шарф.

Пуаро поежился:

— Я как-то не испытываю желания видеть ее.

— Сказать ей, сэр, что вы нездоровы?

Пуаро посмотрел на него в раздумье.

— Я полагаю, вы уже сказали, что я занят важным делом и меня нельзя отрывать?

Джордж снова кашлянул.

— Она ответила, сэр, что специально приехала в Лондон и готова ждать сколько угодно.

Пуаро вздохнул.

— Никогда не следует бороться с неизбежным, — сказал он. — Если леди средних лет, носящая поддельные египетские бусы, приняла решение увидеть знаменитого Эркюля Пуаро и приехала с этой целью в Лондон, ничто ее не остановит. Она будет торчать в холле, пока не добьется своего. Пригласите ее, Джордж.

Джордж удалился и сразу же вернулся, провозгласив официальным тоном:

— Миссис Клоуд.

В комнату вошла женщина с сияющим лицом, в поношенной одежде из твида с развевающимся шарфом. Она стремительно двинулась к Пуаро, протягивая ему руку, ее бусы при этом раскачивались и бренчали.

— Мосье Пуаро, — сказала она. — Я пришла к вам по велению духов.

У Пуаро дрогнули веки.

— В самом деле, мадам? Быть может, вы сядете и расскажете мне… каким образом…

Он не успел окончить фразу.

— Обоими способами, мосье Пуаро. Письменами и столоверчением[7]. Это было позавчера вечером. Я и мадам Элвари (она замечательная женщина!) сидели за спиритическим столиком. Мы несколько раз получили одни и те же инициалы: Э. П., Э. П., Э. П. Конечно, я не сразу поняла их значение. Это, знаете ли, требует времени. В нашей земной юдоли нам не дано видеть ясно. Я ломала голову, вспоминая, у кого могут быть такие инициалы. Я знала, что это как-то связано с нашим последним сеансом, очень необычным, но разгадка пришла не сразу. Затем я купила номер «Пикчер пост»[8] (тоже, наверно, по велению духов, обычно я покупаю «Нью стейтсмен»)[9] и там увидела вас — ваш портрет и рассказ о том, что вы сделали. Это чудесно, ведь верно, мосье Пуаро? Во всем действует Высший Промысел. Совершенно очевидно, что именно вы тот человек, кого Провидение избрало для того, чтобы пролить свет на это дело.

Пуаро разглядывал свою гостью с очевидным интересом. Его внимание привлек острый и умный взгляд ее голубых глаз.

— И что же, миссис… Клоуд, если я не ошибаюсь… — Он нахмурился. — Кажется, некоторое время назад я слышал это имя.

Она оживленно закивала головой.

— Мой бедный деверь. Гордон. Чрезвычайно богатый, его имя часто упоминалось в прессе. Он погиб при бомбежке больше года назад — тяжелый удар для всех нас. Мой муж — его младший брат. Он врач. Доктор Лайонел Клоуд… Конечно, — прибавила она, понизив голос, — муж и понятия не имеет, что я советуюсь с вами. Он бы этого не одобрил. Доктора, как я убедилась, очень материалистически смотрят на вещи. Все духовное странным образом скрыто от них. Они верят только в науку, но я говорю: что такое наука? Что она может?

Эркюлю Пуаро казалось, что единственный возможный ответ на ее вопрос — это подробное изложение фактов, включающее упоминание имени Пастера[10] и лампочки Гемфри Дэви[11], удобств, которые несет с собой электричество, и множества других подобного рода сведений. Но, конечно, этот ответ совсем не устроил бы миссис Клоуд. Она, собственно, и не ждала ответа. Вопрос был чисто риторическим.

И Эркюль Пуаро ограничился тем, что спросил:

— Так чем, по-вашему, я мог бы вам помочь, миссис Клоуд?

— Вы верите в реальность мира духов, мосье Пуаро?

— Я добрый католик, — осторожно ответил Пуаро.

Миссис Клоуд с улыбкой сожаления небрежным жестом отмахнулась от католической церкви:

— Что вы! Церковь слепа, полна предрассудков, нелепа… Она не принимает реальности и красоты потустороннего мира.

— В двенадцать часов, — сказал Эркюль Пуаро, — у меня важное деловое свидание.

Замечание было весьма своевременным. Миссис Клоуд подалась вперед.

— Я буду говорить по существу. Не могли бы вы, мосье Пуаро, найти исчезнувшего человека?

Пуаро поднял брови.

— Пожалуй, мог бы, — ответил он осторожно. — Но полиция, дорогая моя миссис Клоуд, могла бы сделать это гораздо лучше меня. У нее для этого есть все необходимые условия.

Миссис Клоуд отмахнулась от полиции, как раньше от католической церкви.

— Нет, мосье Пуаро, именно к вам я была направлена теми, кто скрыт от нашего взора. Теперь послушайте Брат моего мужа, Гордон, женился за несколько недель до смерти на молодой вдове, некой миссис Андерхей Ее первый муж (бедняжка, какое это было горе для нее) погиб, как сообщили, в Африке. Таинственная страна — Африка…

— Таинственный континент, — поправил Пуаро. — Возможно. А в какой части..

— Центральная Африка, — ринулась дальше миссис Клоуд. — Родина вуду[12] и зомби[13].

— Но зомби можно встретить скорее в Западной Индии.

Миссис Клоуд, не слыша, вдохновенно продолжала:

— Там, где черная магия[14]. Странные и тайные обычаи… Страна, где человек может исчезнуть, так что о нем больше и не услышишь.

— Очень возможно, — сказал Пуаро. — Но то же самое относится и к площади Пикадилли-Серкус[15]…

Миссис Клоуд отмахнулась от Пикадилли-Серкус.

— За последнее время, мосье Пуаро, было дважды получено сообщение от духа, который передал, что его имя Роберт. Сообщение оба раза было одинаковым: «Не умер…» Мы были озадачены, мы не знали никакого Роберта. Попросили более подробных указаний и получили вот что: «Р. А. — Р. А. — Р. А.» А затем: «Скажите Р. Скажите Р.» — «Сказать Роберту?» — спросили мы. «Нет, от Роберта. От Роберта А.» — «А что означает это А?» И тогда, мосье Пуаро, пришел самый важный ответ: Андерхей. А мою невестку зовут Розалин, — заключила миссис Клоуд с торжеством. — Понимаете? Мы запутались с этими буквами Р. Но теперь их значение вполне ясно: «Скажите Розалин, что Роберт Андерхей не умер».

— Ах, вот что! И вы ей сказали?

Миссис Клоуд несколько смутилась:

— Э-э… нет. Видите ли, люди так недоверчивы. Я уверена, Розалин не поверила бы. И потом, это могло бы огорчить ее, бедняжку… Она стала бы беспокоиться, где он, что он делает…

— Кроме того, что подает голос через небесные сферы? Действительно, странный способ уведомлять о том, что ты жив и здоров.

— Ах, мосье Пуаро, видно, что вы человек непосвященный. Откуда вам знать, в каких он теперь обстоятельствах. Бедный капитан Андерхей (или, кажется, майор), может быть, находится в плену, где-нибудь в дебрях Африки. Если бы его можно было найти, мосье Пуаро! Если бы его можно было вернуть дорогой юной Розалин! Подумайте, как счастлива бы она была! О, мосье Пуаро, я послана к вам свыше, так не отказывайтесь выполнить повеление духов!

Пуаро смотрел на нее и размышлял.

— Мой гонорар очень высок, — мягко сказал он. — Чрезвычайно высок! И поручение, которое вы хотите на меня возложить, будет нелегким.

— О Боже… ну, конечно… очень жаль… Я и мой муж сейчас в очень стесненных обстоятельствах… Чрезвычайно стесненных. Мое собственное положение гораздо хуже, чем думает мой дорогой муж Я купила несколько акций… по внушению свыше… И пока они не дали никакой выгоды, оказались совершенно безнадежными… они сильно упали в цене, и сейчас, насколько я понимаю, их невозможно продать. — Она смотрела на него испуганными голубыми глазами. — Я не осмелилась сказать мужу. Я говорю вам об этом просто, чтобы объяснить, в каком я положении. Но, безусловно, дорогой мосье Пуаро, вновь соединить мужа и жену… Это такая благородная миссия…

— Благородство, chere madame[16], не оплатит издержки путешествия по суше, воде и воздуху. Не компенсирует оно и стоимости длинных телеграмм и каблограмм[17], и опросы свидетелей.

— Но если он будет найден… если капитан Андерхей будет найден живым и здоровым… Тогда… Ну, я думаю, я с уверенностью могу сказать, что когда дело будет завершено, тогда… тогда не останется препятствий к… к возмещению ваших затрат.

— А, так он богат, этот капитан Андерхей?

— Нет. Но… я уверяю вас… Я даю вам слово… что… что денежный вопрос будет тут же решен.

Пуаро медленно покачал головой:

— Весьма сожалею, мадам. Вынужден вам ответить «нет».

Потребовалось приложить некоторые усилия, чтобы она приняла этот ответ.

Когда она наконец ушла, он долго стоял нахмурясь, погруженный в размышления. Он вспомнил теперь, почему имя Клоудов было ему знакомо. Ему припомнился разговор в клубе в день воздушного налета, нудный, надоедливый голос майора Портера, бесконечно долго рассказывающий историю, которую никто не хотел слушать.

Он вспомнил, как зашуршала газета и как внезапно отвисла челюсть у майора Портера, вспомнил растерянное выражение его лица.

Занимало его сейчас другое: он старался понять, что представляет собой энергичная леди средних лет, которая только что ушла от него. Бойкая болтовня о спиритизме, развевающийся шарф, цепи и амулеты, бренчащие на шее — и вдруг этот внезапный проницательный взгляд голубых глаз.

«А зачем все-таки она приходила ко мне? — задал он себе вопрос. — И хотел бы я знать, что сейчас происходит в… — он взглянул на визитную карточку на своем столе, — в Вормсли Вейл?»

Ровно через пять дней он увидел в одной из вечерних газет короткое сообщение о смерти человека по имени Инок Арден — в Вормсли Вейл, маленькой старинной деревне примерно в трех милях от очень популярной Вормсли Хит, куда обычно съезжались игроки в гольф[18].

И снова Пуаро повторил про себя: «Хотел бы я знать, что происходит сейчас в Вормсли Вейл…»

Часть первая

Глава 1

Вормсли Хит состоит из площадок для игры в гольф, двух отелей, нескольких очень дорогих вилл современной архитектуры с окнами на площадки для гольфа, длинного ряда магазинов, которые до войны были просто роскошными, и железнодорожной станции.

Сразу влево от вокзала тянется главная дорога, по которой с грохотом мчится транспорт на Лондон, а вправо — вьется через поля тропинка с дорожным указателем «Пешеходная дорога на Вормсли Вейл».

Поселок Вормсли Вейл, затерявшийся среди местных холмов, совершенно не похож на Вормсли Хит. Это, в сущности, очень маленький старинный рыночный городок, выродившийся в деревушку. Здесь только и есть, что главная улица с домами в георгианском стиле[19], несколько кабачков и небольших, допотопных магазинов, словом, кажется, будто Вормсли Вейл находится не в двадцати восьми, а в ста пятидесяти милях от Лондона. Все жители деревушки единодушно презирают Вормсли Хит, разросшийся как гриб после дождя. На окраине есть несколько прелестных домов с очаровательными старыми садами. В один из них, известный под названием «Белая вилла», и вернулась в начале весны 1946 года Лин Марчмонт, демобилизовавшаяся из Женского вспомогательного корпуса содействия флоту.

На третий день по возвращении она посмотрела из окна своей спальни на лужайку с некошеной травой, на вязы на лугу и радостно вдохнула воздух родных краев. Было тихое серое пасмурное утро с запахом мягкой влажной земли. Именно этого запаха ей не хватало последние два с половиной года.

Чудесно быть снова дома, чудесно быть в своей собственной спаленке, о которой она вспоминала так часто и с такой тоской, когда была за морем. Чудесно снять военную форму, надеть твидовую юбку и джемпер, даже если за годы войны их порядком побила моль.

Как хорошо было покинуть армию и снова ощущать себя свободной женщиной, хотя служба за морем ей очень нравилась. Работа оказалась довольно интересной, часто устраивались вечеринки, было много развлечений, но была также надоевшая рутина повседневных обязанностей и ощущение принадлежности к толпе, что иногда заставляло ее страстно мечтать о демобилизации.

И вот там, во время долгого палящего лета на Востоке, она мечтала о Вормсли Вейл, о стареньком прохладном уютном доме и о мамочке.

Лин любила мать, и в то же время та ее раздражала. Вдали от дома любовь оставалась, а раздражение куда-то уходило. Дорогая мамочка, она может довести до белого каления… Чего бы не дала тогда Лин, чтобы только услышать хотя бы одну из тех банальностей, которые мать произносила своим нежным, жалобным голоском! О, быть снова дома и знать, что никогда, никогда больше не придется его покинуть!

И вот она свободна — в своей «Белой вилле»… Вернулась три дня назад. И уже подкрадывалось к ней странное ощущение неудовлетворенности и беспокойства. Все было таким же, как прежде, слишком таким же: и дом, и мамочка, и Роули, и ферма, и семья. Единственно, кто изменился и кому лучше было бы не меняться, — это она сама…

— Дорогая, — донесся с лестницы тоненький голосок миссис Марчмонт. — Не принести ли моей девочке завтрак в постель?

Лин резко крикнула в ответ:

— Ни в коем случае. Я сейчас же спускаюсь.

«Зачем, — подумала она, — мама называет меня девочкой? Это глупо!»

Она сбежала вниз и вошла в столовую. Завтрак был не слишком хорош. Лин уже успела заметить, как много времени и усилий уходило на поиски продуктов питания.

Если не считать довольно ненадежной женщины, которая приходила четыре раза в неделю по утрам, миссис Марчмонт приходилось все делать самой — готовить и убирать. Ей было около сорока лет, когда родилась Лин, и уже тогда она не отличалась здоровьем. Лин также заметила с некоторым испугом, насколько изменилось их материальное положение. Небольшая, но поступавшая регулярно сумма, обеспечивавшая им вполне комфортабельную жизнь до войны, теперь почти наполовину уходила на уплату налогов. А цены возросли.

«Вот он каков, этот хваленый новый мир!» — мрачно размышляла Лин. Ее глаза скользили по колонкам свежей газеты: «Бывшая военнослужащая ищет место, где будут ценить инициативу и энергию», «Бывшая служащая Женского вспомогательного корпуса содействия флоту ищет место, где нужны организаторские способности»…

Предприимчивость, инициатива, умение командовать — вот что предлагалось. А что требовалось? Умение стряпать, стирать и убирать или хорошо владеть стенографией. Нужны были люди, знающие ремесло, привыкшие к повседневному труду. Ее все это не касалось. Ее путь ясен. Брак с кузеном Роули Клоудом. Они были помолвлены семь лет назад, как раз перед началом войны. Всегда, сколько она себя помнила, Роули был ее женихом. Она быстро примирилась с тем, что он выбрал занятие сельским хозяйством. Хорошая жизнь — быть может, не очень интересная и в постоянной тяжелой работе, но они оба любят труд на открытом воздухе и домашних животных.

Конечно, теперь перспективы не те, что раньше… Дядюшка Гордон всегда обещал…

Голос миссис Марчмонт прервал ее размышления. Мать будто услышала ее мысли.

— Это был ужасный удар для всех нас, дорогая. Я тебе писала. Гордон пробыл в Англии только два дня. Мы даже не видели его. Если бы он не останавливался в Лондоне! Если бы прямо приехал сюда!

Да, если бы…

Тогда Лин была поражена и опечалена известием о смерти дяди, но только сейчас она начала полностью сознавать, что значит для них эта потеря. Ведь с тех пор, как она себя помнила, ее жизнь, жизнь каждого из них зависела от Гордона Клоуда. Богатый и бездетный, он принял под крыло всех своих родственников.

Даже Роули… Роули и его друг Джонни Вэвасаур начинали на ферме вместе. Денег у них было мало, но зато много надежд и энергии. И Гордон Клоуд одобрил их начинание.

Ей же он сказал: «В сельском хозяйстве без капитала мало чего добьешься. Но прежде чем дать им денег, я хочу выяснить, действительно ли у этих мальчиков достаточно способностей и силы воли, чтобы раскрутить дело. Если я помогу им сейчас, я этого могу не узнать очень долго. Так что лучше я пока к ним пригляжусь, и если увижу, что у них хорошая закваска, что они способны добиться успеха, тогда, Лин, тебе не о чем беспокоиться. Я дам им столько денег, сколько понадобится. Так что не бойся за свое будущее, девочка. Роули нужна именно такая жена, как ты. Только никому не рассказывай о нашем разговоре».

Она держала все это в секрете, но Роули и сам ощущал благожелательный интерес дядюшки. Он должен был доказать дяде Гордону, что в предприятие Роули и Джонни стоит поместить деньги.

Да, все они зависели от Гордона Клоуда. Хотя никого из них нельзя было назвать приживальщиком или бездельником — Джереми Клоуд был старшим компаньоном в конторе стряпчих, Лайонел Клоуд — врачом.

Но вся повседневная жизнь проходила под сенью утешительной уверенности, что у них есть деньги. Никогда не возникало необходимости отказывать себе в чем-нибудь или откладывать на черный день. Будущее было обеспечено. Гордон Клоуд, бездетный вдовец, конечно, принял бы для этого все необходимые меры. Так он им говорил, и притом неоднократно.

Его овдовевшая сестра, Эдела Марчмонт, продолжала жить в «Белой вилле», хотя могла, вероятно, переехать в меньший дом, который было бы легче содержать в порядке. Лин училась в лучших учебных заведениях. Если бы не война, она смогла бы получить образование в самом дорогом из университетов. Чеки от дяди Гордона поступали с приятной регулярностью и иногда давали возможность даже предаваться роскоши.

Все было так налажено, так надежно. И вдруг — совершенно неожиданная женитьба Гордона Клоуда.

— Конечно, родная, — продолжала Эдела, — мы были буквально потрясены. Ведь не было и тени сомнения в том, что Гордон никогда не женится. У него и без того предостаточно родственников.

Да, думала Лин, множество родственников. Быть может, даже слишком много?

— Он был всегда так добр, — продолжала миссис Марчмонт. — Хотя временами чуточку деспотичен. Терпеть не мог обычай ставить приборы за обедом прямо на полированный стол без скатерти. Всегда настаивал, чтобы я стелила скатерть, как в старину. Он даже прислал мне однажды (когда был в Италии) несколько очень красивых скатертей венецианского кружева.

— Безусловно, уже этим одним он заслужил, чтобы считались с его желаниями, — сухо сказала Лин. И с некоторым любопытством спросила: — Где он встретил эту… вторую жену? Ты никогда не писала мне об этом.

— О дорогая, то ли на пароходе, то ли на самолете… Кажется, по пути из Южной Америки в Нью-Йорк. После стольких лет! И после всех этих секретарш, машинисток, экономок и прочих дам!..

Лин улыбнулась. С тех пор как она себя помнила, секретарши, экономки и служащие Гордона Клоуда всегда были объектами пристального внимания и неустанных подозрений. Она спросила:

— Наверное, она хорошенькая?

— Знаешь, дорогая, — ответила Эдела, — я лично считаю, что у нее глупое лицо.

— Ну, ты не мужчина, мамочка.

— Разумеется, — продолжала миссис Марчмонт, — бедная девочка попала под бомбежку, получила шок при взрыве, долго и тяжело болела. Но если хочешь знать мое мнение, до конца она так и не оправилась. Она — комок нервов. Ты понимаешь, о чем я говорю. Иногда она выглядит совсем полоумной. Не думаю, чтобы она могла быть подходящей собеседницей для Гордона Клоуда.

Лин улыбнулась. Она не была уверена, что Гордон Клоуд выбрал в жены женщину много моложе себя для того, чтобы вести с ней интеллектуальные беседы.

— А кроме того, дорогая, — миссис Марчмонт понизила голос, — мне неприятно говорить об этом, но она безусловно не леди!

— Что за выражение, мамочка! Какое это имеет значение в наше время?

— В деревне это еще имеет значение, дорогая, — невозмутимо ответила Эдела. — Я только хочу сказать, что она не нашего круга.

— Бедняжка!

— Лин, я не понимаю, что ты имеешь в виду. Мы все очень старались проявить к ней внимание и приняли ее как родную ради Гордона.

— Так, значит, она в Фэрроубэнке? — снова с любопытством спросила Лин.

— Да, разумеется. Куда же ей еще было ехать после больницы? Доктора сказали, что ей надо оставить Лондон. Она в Фэрроубэнке вместе со своим братом.

— А он что собой представляет?

— Ужасный молодой человек! — Миссис Марчмонт сделала паузу и затем с силой договорила: — Грубиян!

Лин почувствовала вспышку симпатии. Она подумала: «На его месте я наверняка тоже была бы грубиянкой!»

— Как его зовут?

— Хантер. Дэвид Хантер. Кажется, он ирландец. Они не принадлежат к тем, о ком слышишь в нашем круге. Она была вдовой какого-то Андерхея. Как ни пытаешься быть снисходительной, все же невольно задаешь себе вопрос: какая это вдова будет во время войны путешествовать, уехав из Южной Америки? Невольно напрашивается мысль, что она просто высматривала богатого мужа.

— В таком случае она не даром потратила время, — заметила Лин.

Миссис Марчмонт вздохнула.

— Это кажется просто невероятным. Гордон всегда был таким проницательным. Ведь и прежде находились женщины, которые пытались… Скажем, эта его предпоследняя секретарша. Крикливая такая и вульгарная. Как секретарша она его очень устраивала, насколько я знаю, но ему пришлось избавиться от нее.

Лин сказала неопределенно:

— Наверное, у каждого бывает свое Ватерлоо[20].

— Шестьдесят два, — сказала миссис Марчмонт. — Очень опасный возраст. И война тоже, вероятно, действует на психику. Не могу тебе передать, как мы были потрясены, когда получили это письмо из Нью-Йорка.

— Что говорилось в письме?

— Он написал Фрэнсис. Даже не понимаю, почему ей… Быть может, он полагал, что благодаря своему воспитанию она отнесется к этому с большим сочувствием. Он писал, что, наверное, мы будем очень удивлены, когда узнаем, что он женился. Это произошло несколько неожиданно, но он уверен, что все мы скоро полюбим Розалин. Театральное имя, не правда ли, дорогая? Какое-то ненастоящее. У нее была очень трудная жизнь, писал он, ей много пришлось испытать, несмотря на молодость.

— Совершенно типичная ситуация, — пробормотала Лин.

— Да, согласна с тобой. Столько раз мы слышали о таких случаях. Но уж от Гордона можно было ожидать, что он, с его опытом… Но вот так получилось. У нее необыкновенные глаза, совершенно синие и, как говорится, с поволокой.

— Привлекательна?

— О да, она безусловно очень хорошенькая. Хотя, конечно, я лично предпочитаю иной тип красоты.

— Это ты обо всех говоришь, — усмехнулась Лин.

— Нет, дорогая. Конечно, мужчины… но что говорить о мужчинах! Даже самые уравновешенные из них совершают невероятно глупые поступки! Дальше в письме Гордона говорилось, что мы вовсе не должны думать, будто бы брак приведет к какому-либо ослаблению родственных уз. Он по-прежнему чувствует себя обязанным всем нам помогать.

— Но он не составил завещания после женитьбы?

Миссис Марчмонт покачала головой.

— Свое последнее завещание он составил в тысяча девятьсот сороковом году. Я не знаю подробностей, но он дал мне тогда понять, что позаботился обо всех на случай, если с ним что-нибудь произойдет. Это завещание, конечно, потеряло силу после его женитьбы. Думаю, что он собирался составить новое, когда приедет домой, но не успел. Он погиб буквально на следующий день после возвращения в Англию.

— И таким образом она, Розалин, получила все?

— Да. Старое завещание потеряло силу после женитьбы.

Лин ничего не сказала. Она была не более меркантильна, чем большинство людей, но, как и любой на ее месте, не могла остаться равнодушной к новому положению вещей. Она была уверена, что и сам Гордон Клоуд решил бы этот вопрос совсем иначе. Может быть, он оставил бы молодой жене основную часть своего состояния, но безусловно как-то обеспечил бы и родственников, которых сам приучил к своей поддержке. Сколько раз он убеждал их не откладывать деньги, не заботиться о будущем. Она слышала, как он говорил дяде Джереми: «Ты будешь богатым человеком после моей смерти». А ее матери он часто повторял: «Не беспокойся, Эдела. Я позабочусь о Лин, ты это знаешь. И я не допущу, чтобы ты переехала из „Белой виллы“ — это твой дом. Посылай мне все счета за ремонт и содержание». А Роули он посоветовал заняться сельским хозяйством. Он настоял, чтобы сын Джереми, Энтони, пошел в гвардию, и всегда посылал ему солидную сумму. Лайонела Клоуда он убедил избрать для занятий определенную отрасль медицинских исследований, которая пока не приносила дохода, и сократить врачебную практику…

Размышления Лин были прерваны драматическим жестом матери. С дрожащими губами миссис Марчмонт протягивала ей пару неоплаченных счетов.

— Посмотри, Лин, — причитала она. — Что мне делать? Что же мне делать, Лин? Сегодня утром управляющий банком написал мне, что я превысила свой кредит. Не понимаю, как это могло случиться. Я была так осторожна. Видимо, мои бумаги не приносят такого дохода, как обычно. Он говорит — увеличились налоги. И все эти желтые бумажки, страховка от военных разрушений — за них, хочешь не хочешь, приходится платить.

Лин взяла счета и стала их просматривать. Тут не было никаких излишеств. Черепица на починку крыши; ремонт изгороди; замена прохудившегося котла отопления в кухне. Сумма получалась солидная.

Миссис Марчмонт жалобно сказала:

— Думаю, нам придется переехать. Но куда? Маленьких домиков нет — здесь их просто не существует. Я не хочу расстраивать тебя всем этим, Лин, сразу после твоего возвращения. Но я не знаю, что делать. Просто не знаю…

Лин посмотрела на мать. Ей было за шестьдесят. Она никогда не отличалась здоровьем. Во время войны у нее жили эвакуированные из Лондона, она готовила для них и убирала, работала в Женской организации помощи фронту, варила варенье, помогала организовать горячие завтраки в школе. Она трудилась по четырнадцать часов в день, и это после той легкой жизни, которую она вела до войны. Лин видела, что мать держится из последних сил. Она измотана и полна страха перед будущим.

В душе Лин закипал гнев. Она неуверенно проговорила:

— А не могла бы эта… Розалин… помочь?

Миссис Марчмонт покачала головой.

— Мы не имеем права, никакого права.

Лин возразила:

— Я думаю, ты имеешь моральное право. Дядя Гордон всегда помогал нам.

Миссис Марчмонт покачала головой.

— Не очень красиво, дорогая, просить милости у того, кого не слишком жалуешь. Да к тому же этот ее братец никогда не разрешит ей дать ни пенни[21]. — Затем героизм уступил место чисто женской язвительности, и она добавила: — Если только он вообще ей брат!

Глава 2

Фрэнсис Клоуд в задумчивости смотрела на мужа, сидящего напротив нее за обеденным столом.

Фрэнсис было сорок восемь лет. Она принадлежала к числу тех худых, подвижных женщин, которым идет одежда из твида. Ее лицо, не знавшее косметики, кроме легкой полоски помады на губах, носило следы былой высокомерной красоты.

Джереми Клоуд был худощавый, седой шестидесятитрехлетний мужчина с замкнутым и бесстрастным лицом. В этот вечер его лицо казалось даже более бесстрастным, чем обычно.

Жене было достаточно одного взгляда, чтобы заметить это.

Пятнадцатилетняя девочка сновала вокруг стола, подавая блюда. Она не отрывала пытливых глаз от Фрэнсис. Если та хмурилась, у горничной все чуть ли не из рук валилось, а при одобрительном взгляде она расплывалась в улыбке.

В Вормсли Вейл давно с завистью отметили, что уж если у кого хорошие слуги, так это у Фрэнсис Клоуд. Она не подкупала их чрезмерной платой и была очень требовательна, но охотно одобряла всякую удачу и так заражала примером собственной энергии и трудолюбия, что обыкновенная работа по дому воспринималась ими как увлекательное и творческое занятие. Фрэнсис сызмальства привыкла, что ее обслуживают, и воспринимала это как должное; она так же ценила хорошую кухарку или хорошую горничную, как ценила бы хорошего пианиста.

Фрэнсис Клоуд была единственной дочерью лорда Эдварда Трентона, который разводил племенных лошадей по соседству с Вормсли Хит. Те, кто знал обстоятельства дела, расценили полное банкротство лорда Эдварда как наилучший способ избежать худших последствий Ходили слухи о странных происшествиях с его лошадьми, о каком-то расследовании Правления клуба жокеев. Но лорд Эдвард уладил все дела, лишь слегка подпортив свою репутацию, и достиг соглашения с кредиторами, которое давало ему возможность вести чрезвычайно комфортабельную жизнь где-то на юге Франции. Всеми этими благодеяниями он был обязан хитроумию и недюжинной энергии своего поверенного, Джереми Клоуда. Клоуд сделал гораздо больше того, что обычно делает поверенный для своего клиента, даже предложил собственные гарантии. Он ясно дал понять, что испытывает глубокое чувство к Фрэнсис Трентон, и по истечении некоторого времени, когда дела ее отца были благополучно устроены, Фрэнсис стала миссис Джереми Клоуд.

Каковы были ее собственные чувства, никто не знал. Можно было только с уверенностью сказать, что она честно выполняла свою часть договора. Она была хорошей и верной женой для Джереми, заботливой матерью их сына, всячески соблюдала интересы Джереми и никогда ни словом, ни делом не давала основания думать, что этот брак был вызван чем-либо иным, кроме ее собственной доброй воли.

За это семья Клоудов чрезвычайно уважала и почитала Фрэнсис. Клоуды гордились ею, считались с ее мнением, но никогда не испытывали к ней нежных чувств.

Что думал о своей женитьбе сам Джереми Клоуд — никто не знал, ибо никто вообще не знал, что думал или чувствовал Джереми Клоуд. «Сухарь» — таким его считали. Мнение о нем как о юристе и порядочном человеке было очень высоко. Контора «Клоуд и Брунскил» никогда не бралась за сомнительные дела. Она слыла не то чтобы блестящей, но вполне надежной. Фирма процветала, и Джереми Клоуд жил в красивом доме георгианского стиля, рядом с базарной площадью. За домом тянулся большой старинный сад, окруженный стеной, и по весне, когда цвели груши, в этом саду бушевало море белых цветов…

Покончив с обедом, муж и жена перешли в комнату, окна которой выходили в этот сад. Служанка Эдна принесла кофе. Она взволнованно дышала открытым ртом: у нее были полипы. Фрэнсис налила немного кофе в чашечку, попробовала — кофе оказался крепким и горячим. Она коротко одобрила:

— Отлично, Эдна.

Эдна покраснела от удовольствия и вышла из комнаты, удивляясь, однако, про себя, как это люди могут пить такой кофе. По мнению Эдны, кофе должен быть бледно-кремового цвета, очень сладкий и с большим количеством молока!

Клоуды пили свой черный, без сахара, кофе в комнате, выходящей в сад. Во время обеда они говорили о самых разных вещах: о знакомых, о возвращении Лин, о видах на урожай. Но сейчас, оставшись наедине, они молчали.

Фрэнсис откинулась в кресле, наблюдая за мужем. Он совершенно забыл о ее присутствии. Правой рукой он поглаживал верхнюю губу. Хотя Джереми Клоуд и сам не подозревал этого, такой жест был характерен для него и выражал тайное и глубокое волнение. Фрэнсис не часто приходилось видеть этот жест. Однажды — в раннем детстве Энтони, их сына, когда тот был тяжело болен. Другой раз — в ожидании вердикта присяжных. Потом — в начале войны, когда должны были прозвучать решающие слова по радио. И еще — накануне ухода Энтони в армию после отпуска.

Перед тем как заговорить, Фрэнсис задумалась.

Ее замужняя жизнь была счастливой, но ей не хватало теплоты, ласковых слов. Фрэнсис всегда уважала право мужа быть сдержанным. Он платил ей тем же.

Даже когда пришла телеграмма о гибели Энтони на фронте, ни один из них не позволил себе распуститься.

Он тогда вскрыл телеграмму, затем поднял на нее глаза. Она сказала: «Это оттуда?..» Он наклонил голову, подошел и вложил телеграмму ей в руку. Некоторое время они совершенно молча стояли рядом. Затем Джереми сказал: «Как бы я хотел помочь тебе, дорогая». А она ответила твердым голосом, в котором не было слез, ощущая только ужасную пустоту и боль: «Тебе ведь так же трудно, как и мне». Он погладил ее по плечу. «Да, — сказал он. — Да…» И пошел к двери, ступая немного неверно, но с поднятой головой. Как-то сразу он постарел и повторял только: «Что же тут говорить… Что же…»

Она была благодарна ему, бесконечно благодарна за эту душевную чуткость. Сердце ее разрывалось от жалости при виде его внезапно постаревшего лица. Со смертью ее мальчика в ней самой что-то оледенело, исчезло обычное человеческое тепло. Она стала еще более энергична и деятельна. Ее безжалостный здравый смысл порой вызывал почти страх.

Джереми Клоуд снова провел пальцем по верхней губе — нерешительно, будто никак не мог найти на что-то ответ. И Фрэнсис заговорила, спокойно и четко:

— Что-нибудь случилось, Джереми?

Он вздрогнул. Кофейная чашка чуть не выскользнула у него из рук. Он тут же овладел собой, уверенным жестом поставил чашку на поднос. Затем поднял взгляд на жену.

— Что ты имеешь в виду, Фрэнсис?

— Я спрашиваю тебя: случилось что-нибудь?

— Что могло-случиться?

— Глупо было бы гадать. Лучше скажи мне сам.

Она говорила без видимого волнения, деловым тоном.

Он сказал неуверенно:

— Ничего не случилось.

Она не ответила. Она просто ждала, не придав, казалось, никакого значения его словам. Он посмотрел на нее.

И вдруг на мгновение непроницаемая маска соскользнула с его сурового лица, и Фрэнсис поймала взгляд, полный такого мучительного страдания, что едва не вскрикнула. Это продолжалось только мгновение, но она не сомневалась в том, что не ошиблась.

Она сказала спокойно, ровным голосом:

— Я думаю, тебе лучше рассказать мне…

Он вздохнул — глубоко и тяжело.

— Да. Все равно рано или поздно тебе придется об этом узнать. — И неожиданно прибавил: — Боюсь, что ты заключила невыгодную сделку, Фрэнсис.

Она не стала вникать в скрытый смысл этой фразы, чтобы скорее узнать факты.

— В чем дело? — спросила она. — В деньгах?

Она сама не знала, почему это было первое, что пришло ей на ум. Никаких особых признаков финансовых затруднений, кроме обычных для послевоенных лет, она не ощущала. Он мог скрывать от нее какую-нибудь болезнь — последнее время он плохо выглядел, очень уставал и слишком много работал. Тем не менее инстинкт подсказывал ей, что дело в деньгах, и, кажется, она оказалась права.

Муж кивнул.

Понятно. Она молчала, обдумывая новость. Ее лично денежные вопросы совершенно не волновали, но она знала, что Джереми этого не понять. Для него деньги означали все: твердое положение, определенные обязательства, место в обществе, наконец, престиж. Для нее же деньги были игрушкой, средством получать удовольствия. Она родилась и выросла в атмосфере финансовой неустойчивости. Бывали чудесные времена, когда лошади делали то, что от них ожидали. Бывали трудные времена, когда торговцы отказывали в кредите, и лорду Эдварду приходилось прибегать к весьма неблаговидным уловкам, чтобы избежать встреч с судебными исполнителями в передней своего же дома. Однажды они целую неделю прожили на сухом хлебе и рассчитали всех слуг. Был случай, когда судебный исполнитель не уходил от них целых три недели. Он оказался славным малым; с ним было весело играть и интересно слушать рассказы о его маленькой дочке. Когда нет денег, их надо у кого-нибудь попросить, или поехать за границу, или жить некоторое время за счет друзей и родственников. Или взять у кого-нибудь взаймы.

Но, глядя на мужа, Фрэнсис понимала, что в мире Клоудов так не поступают. Здесь не просят, не берут в долг и не живут за чужой счет (и, соответственно, предполагается, что у вас не будут просить, брать у вас в долг или жить за ваш счет).

Фрэнсис от души жалела Джереми и чувствовала себя немного виноватой в том, что ее самое все это нисколько не волнует. Как всегда, она стала искать спасения в практическом действии.

— Нам придется все продать? Фирма лопнет?

Джереми вздрогнул, и она поняла, что попала в точку.

— Дорогой мой, — мягко сказала она. — Ну, скажи мне. Я не могу больше гадать.

Клоуд как бы через силу сказал:

— Два года назад у нас были очень серьезные трудности. Ты помнишь, молодой Вильямс бежал с деньгами. Нам было трудно снова стать на ноги. Затем были некоторые затруднения, возникшие в результате положения на Дальнем Востоке после Сингапура[22].

Она прервала его:

— Не важно, в конце концов, почему. Бог с ними, с причинами. Вы попали в сложный переплет и не сумели выбраться.

Он сказал:

— Я надеялся на Гордона. Гордон поправил бы дела.

Она нетерпеливо вздохнула.

— Я не хочу обвинять беднягу. В конце концов, это так естественно — потерять голову из-за хорошенькой женщины. И почему бы ему было не жениться, если захотелось? Просто ужасно не повезло, что он был убит во время первого же воздушного налета, не успев уладить дела или составить новое завещание. Беда в том, что никто никогда почему-то не верит, что убьет именно его. Бомба всегда попадает в соседа. Я очень любил Гордона и гордился им, — добавил Джереми, — и все же его смерть была для меня не только потерей, но и катастрофой. Он умер в тот момент…

Он замолчал.

— Мы обанкротимся? — со спокойной деловитостью спросила Фрэнсис.

Джереми Клоуд глядел на нее почти с отчаянием. Ему было бы легче перенести ее слезы, волнение. Но этот холодный чисто умозрительный интерес совершенно убивал его.

Он хрипло сказал:

— Дело обстоит гораздо хуже…

Он наблюдал за ней: она сидела неподвижно, обдумывая его слова. Он говорил себе: «Сейчас я должен буду сказать ей… Сейчас она узнает, кто я такой… Может быть, она сначала и не поверит».

Фрэнсис Клоуд вздохнула и выпрямилась в кресле.

— Понятно, — сказала она. — Растрата чужих денег.

Или, если это неточное слово, нечто в этом роде. В общем как молодой Вильямс.

— Да, но на этот раз… Ты не понимаешь… ответственность несу я. Я пустил в дело фонды, которые были доверены мне на хранение. До сих пор мне удавалось заметать следы…

— Но теперь все должно выйти наружу?

— Если только я не смогу найти необходимые деньги, и притом быстро.

Никогда в жизни он не испытывал подобного позора. Как она это примет?

В данный момент она принимала это очень спокойно. Но, впрочем, подумал он, Фрэнсис никогда не устраивает сцен. Никогда не упрекает, не бросает обвинений.

Подперев рукой щеку, она в задумчивости хмурила брови.

— Как глупо, что у меня нет своих денег.

Он сказал:

— Существует твоя брачная дарственная запись, но…

Она отмахнулась:

— Я думаю, этих денег уже нет.

Он промолчал. Затем сказал, с трудом подбирая слова, своим бесцветным голосом:

— Мне очень жаль, Фрэнсис. Не могу выразить, как жаль. Ты заключила невыгодную сделку.

Она посмотрела на него в упор.

— Ты уже говорил это. Что ты имеешь в виду?

Джереми сказал, преодолевая волнение:

— Когда ты была так добра, что согласилась выйти за меня замуж, ты была вправе ожидать… ну, честности… жизни без забот.

Она смотрела на него в полном изумлении.

— Постой, Джереми. Как ты думаешь, почему я вышла за тебя замуж?

Он слегка улыбнулся:

— Ты всегда была верной и преданной женой, дорогая. Но едва ли я могу льстить себе мыслью, что ты приняла бы мое предложение при… м-м-м… других обстоятельствах.

Она с удивлением посмотрела на него и вдруг разразилась смехом:

— Ты глупый старый сухарь! Так вот какие романтические бредни скрываются за твоей внешностью невозмутимого законника! Так ты в самом деле считаешь, что я вышла за тебя в благодарность за спасение отца от этой волчьей стаи — or руководителей Клуба жокеев et cetera?[23]

— Ты так сильно любила отца, Фрэнсис…

— Я была предана папе! Он был ужасно мил, и с ним было так забавно жить! Но если ты думаешь, что я могла продать себя семейному поверенному, чтобы спасти отца от того, что ему всю жизнь угрожало, значит, ты никогда меня по-настоящему не знал. Никогда.

Она не отрываясь глядела на него. «Невероятно! — думала она. — Прожить в браке более двадцати лет и не знать, о чем думает твой муж! Да и как это можно узнать, если у него совершенно иной склад ума, совсем не похожий на мой собственный. Он романтик, глубоко прячущий свой романтизм, но все-таки романтик. Все эти книги Стенли Уэймана[24] у него в спальне. Хоть они должны были надоумить меня. Дорогой мой глупыш!»

Она сказала:

— Я вышла за тебя потому, что, разумеется, любила тебя.

— Любила? Но что ты могла найти во мне?

— На этот вопрос я, право, затрудняюсь ответить. Ты был таким непохожим, так сильно отличался от всей папиной компании. Уж одно то, что ты никогда не говорил о лошадях. Ты и представить себе не можешь, до чего мне надоели эти лошади и разговоры о шансах на выигрыш кубка в Ньюмаркете[25]. Ты пришел к обеду однажды вечером — помнишь? И я сидела рядом с тобой, и спросила у тебя, что такое биметаллизм[26], и ты рассказал мне — объяснил что это такое! Это заняло все время обеда. (Обеда из шести блюд — мы в это время были при деньгах и держали французского повара!)

— Это, наверное, было ужасно скучно, — сказал Джереми.

— Это было захватывающе интересно! Никогда никто до этого не разговаривал со мной всерьез. Ты был так вежлив, но, казалось, тебе было все равно, хорошенькая я или нет. Это задело меня за живое. Я поклялась себе, что ты обратишь на меня внимание.

Джереми Клоуд сказал угрюмо:

— Я-то обратил на тебя внимание сразу. Придя после того обеда домой, я долго не мог уснуть… На тебе тогда было голубое платье с васильками…

Некоторое время они молчали. Затем Джереми сказал:

— Ах, это было так давно…

Она быстро пришла к нему на помощь:

— А теперь мы — немолодые супруги, находящиеся в затруднительном положении.

— После того, что ты мне только что сказала, Фрэнсис, мне в тысячу раз труднее. Этот позор…

Она прервала его:

— Давай сразу поставим точки над i. Тебя могут обвинить, посадить в тюрьму… (Он вздрогнул.) Я не хочу этого. Я сделаю все, чтобы этого не случилось. Но не приписывай мне моральных переживаний и гражданского гнева. Моя семья далеко не безупречна, не забывай этого. Отец, хоть он и был милый человек, не считал за грех смошенничать. А Чарлз, мой кузен? Дело замолчали, его не отдали под суд и сплавили за океан, в колонии. А мой кузен Джеральд? Этот подделал чек в Оксфорде[27]. Но он отправился на фронт и был награжден Крестом Виктории[28] за беспримерную отвагу, преданность своим соратникам и нечеловеческую выносливость. Я хочу сказать, что таковы люди — нет отвратительно плохих и ангельски хороших. Не думаю, что и сама я безупречна — я вела себя безупречно потому, что у меня не было соблазнов, не было искушений. Но есть у меня одно хорошее качество — мужество. И еще, — она улыбнулась ему, — я верный товарищ!

— Дорогая моя!

Он встал, подошел к ней и, нагнувшись, коснулся губами ее волос.

— А теперь, — сказала дочь лорда Трентона, улыбаясь, — давай обсудим, что же нам предпринять? Надо добывать деньги.

Лицо Джереми снова окаменело.

— Не вижу, как и где.

— Закладная на этот дом… О, понимаю, — быстро добавила она, — дом уже заложен. Как я глупа! Разумеется, ты уже сделал все, что было возможно. Значит, вопрос в том, у кого можно взять в долг. Я думаю, остался только один вариант: занять у жены Гордона — черноволосой Розалин.

Джереми с сомнением покачал головой.

— Нужна большая сумма… А трогать капитал Розалин не может. Она имеет право только пожизненно пользоваться процентами.

— Этого я не знала. Я думала, что деньги принадлежат ей без оговорок. Что же будет с капиталом после ее смерти?

— Деньги перейдут к ближайшим родственникам Гордона. То есть они будут разделены между мною, Лайонелом, Эделой и сыном Мориса — Роули.

— Вот как, перейдут к нам… — медленно сказала Фрэнсис.

Казалось, какая-то тень пронеслась по комнате… Как порыв холодного ветра, как смутная мысль.

Фрэнсис сказала:

— Ты мне об этом не говорил… Я думала, она получила их навсегда… и сможет оставить кому захочет…

— Нет, по закону двадцать шестого года о наследовании имущества, оставленного без завещания…

Фрэнсис вряд ли слушала его объяснения. Когда он кончил, она сказала:

— Едва ли это имеет для нас какое-нибудь значение. Мы умрем задолго до того, как она станет дамой средних лет. Сколько ей? Двадцать пять? Двадцать шесть? Она может прожить до семидесяти.

Джереми Клоуд неуверенно сказал:

— Мы могли бы попросить у нее взаймы — как у родственницы. Возможно, она щедрая, добрая девочка. Мы ведь так мало о ней знаем…

Фрэнсис сказала:

— Во всяком случае, мы отнеслись к ней довольно тепло и не язвили, как Эдела. Быть может, она захочет ответить нам тем же.

Муж предупредил ее:

— Но не должно быть ни малейшего намека на… э-э-э., то, зачем нужны эти деньги.

Фрэнсис нетерпеливо его перебила:

— Ну, разумеется. Но беда в том, что придется иметь дело не с самой Розалин. Она всецело под влиянием своего брата.

— Отвратный молодой человек! — сказал Джереми.

Фрэнсис внезапно улыбнулась.

— О нет, — сказала она. — Наоборот, привлекательный. Очень привлекательный. Полагаю, что при этом он не слишком разборчив в средствах. Но если на то пошло, я тоже не чересчур щепетильна!

Ее улыбка стала жесткой. Она посмотрела на мужа.

— Мы не поддадимся, Джереми, — сказала она. — Мы найдем выход из положения, даже если мне придется для этого ограбить банк!

Глава 3

— Деньги! — сказала Лин.

Роули Клоуд. Это был коренастый молодой человек, загорелый, с задумчивыми голубыми глазами и очень светлыми волосами. Он отличался крайней медлительностью, которая казалась не врожденной, а нарочитой.

— Да, — сказал он. — Сейчас, кажется, все сводится к деньгам.

— А я думала, что у фермеров во время войны дела шли превосходно.

— Да, конечно, но этого не хватит надолго. Через год мы сползем на прежний уровень. Рабочих не найти, платить надо больше, все недовольны, никто не знает, чего, собственно, хочет. Только если ведешь хозяйство на широкую ногу — тогда, конечно, ничто не страшно. Старый Гордон это понимал. Именно так он хотел поставить дело, когда собирался в нем участвовать.

— А теперь?.. — спросила Лин.

Роули усмехнулся:

— А теперь миссис Гордон едет в Лондон и выбрасывает пару тысяч фунтов на норковую шубку.

— Но это… это грешно!

— О нет. — Он помолчал и сказал: — Мне бы хотелось купить норковую шубку тебе, Лин…

— Что представляет собой Розалин, Роули? — Лин хотелось знать мнение сверстника.

— Ты увидишь ее сегодня. На вечеринке у дяди Лайонела и тети Кэтти.

— Да, знаю. Но мне интересно твое мнение. Мама говорит, что она полоумная.

Роули задумался.

— Ну, я бы тоже не сказал, что интеллект — ее сильное место. Но думаю, что она только кажется полоумной — из-за того, что слишком следит за собой.

— В чем же?

— О, во всем. Главным образом, следит за своим выговором — у нее, знаешь, сильный ирландский акцент. И еще — при выборе вилки. И при возникающих в разговоре литературных ассоциациях.

— Так она в самом деле совсем… необразованна?

Роули усмехнулся:

— Да она не леди, если ты это имеешь в виду. У нее прелестные глаза и прекрасный цвет лица — я полагаю на это и попался старый Гордон. Да к тому же у нее трогательно наивный вид. Не думаю, что это притворство, хотя, конечно, трудно сказать. Она всегда какая-то потерянная и предоставляет Дэвиду собой руководить.

— Дэвиду?

— Это ее братец. Уж он-то далеко не наивен… Могу поклясться. — И добавил: — Он не слишком жалует нас.

— А с чего бы ему нас любить? — резко спросила Лин и добавила, поймав удивленный взгляд Роули: — Я имею в виду, что и ты не любишь его.

— Разумеется, не люблю. Да и тебе он не понравится. Он не нашего круга.

— Ты не знаешь, Роули, кто мне нравится и кто не нравится. Я немало повидала за последние три года. Думаю, что мой кругозор расширился.

— Ты больше видела, чем я, это правда.

Он сказал это спокойно, но Лин внимательно взглянула на него. Что-то скрывалось за этим ровным тоном.

Он ответил ей твердым взглядом, лицо его не выражало никакого волнения. Лин вспомнила, что всегда было нелегко узнать, о чем думает Роули.

Все в этом мире стало шиворот-навыворот, думала Лин. Раньше мужчина шел на войну, а женщина оставалась дома. А теперь получилось наоборот.

Из двух молодых людей, Роули и Джонни, один должен был остаться на ферме. Они бросили жребий — и Джонни Вэвасаур пошел в армию. Он погиб почти сразу, в Норвегии. За всю войну Роули не уезжал от дому дальше, чем за две мили.

А она, Лин, побывала в Египте, в Северной Африке, на Сицилии. Не раз ей пришлось бывать под огнем.

И вот теперь они встретились — Лин, вернувшаяся с войны, и Роули, оставшийся дома.

Она вдруг подумала: быть может, это ему неприятно. Нервно кашлянув, она сказала:

— Иногда кажется, что все идет как-то кувырком. Верно?

— Не знаю… — Роули бессмысленным взглядом смотрел на расстилавшееся впереди поле. — Зависит от обстоятельств.

— Роули… Она заколебалась. — Тебя не огорчал о… Я хочу сказать… Джонни…

Его холодный взгляд заставил ее остановиться.

— Оставь Джонни в покое! Война окончена — мне посчастливилось.

— Ты хочешь сказать: посчастливилось, что… — она в сомнении остановилась, — что тебе не пришлось… идти?

— Ужасное везение, не правда ли?

Она не знала, как понять эти слова. В его голосе звучало сдерживаемое волнение. Он прибавил с улыбкой:

— Но, конечно, девушкам из армии будет трудно снова привыкнуть к дому.

Она с заметным раздражением сказала:

— Не говори глупостей, Роули. Не надо.

(Но с чего бы ей раздражаться? Не с чего, если только его слова не задели ее за живое.)

— Ну ладно, — сказал Роули. — Я думаю, нам лучше поговорить о нашей свадьбе. Если только ты не передумала.

— Конечно, не передумала. С чего ты взял?

Он ответил неопределенно:

— Почем знать…

— Ты хочешь сказать… ты думаешь, что я… что я изменилась?

— Не особенно.

— Может, ты сам передумал? Скажи мне.

— О нет, я-то не передумал. Тут, на ферме, какие уж перемены… Никаких…

— Ну, тогда все в порядке, — сказала Лин, чувствуя какую-то неудовлетворенность. — Когда ты хочешь назначить свадьбу?

— Где-нибудь в июне.

— Согласна…

Они молчали. Все было решено. Но помимо воли Лин чувствовала страшную подавленность. Роули был Роули — такой же, как всегда. Любящий, спокойный, ненавидящий громкие слова.

Они любят друг друга. Они всегда любили друг друга и не говорили о своей любви — зачем говорить о ней сейчас?

Они поженятся в июне. Будут жить на ферме «Высокие ивы» (ей всегда нравилось это название), и она никогда больше не уедет. Не уедет — то есть в том смысле, какой приобрели для нее теперь эти слова. Волнение той минуты, когда подымают трап, беготня команды… Трепет, когда самолет отрывается от земли и парит в воздухе. Очертания незнакомого берега… Запах горячей пыли, нефти и чеснока, бормотание и трескотня чужой речи… Незнакомые цветы, гордо высящиеся в пыльных садах… Упаковка вещей — где-то будем распаковывать их в следующий раз?

Все это кончилось. Война кончилась. Лин Марчмонт приехала домой. Она дома. «С моря вернулся, пришел моряк…»![29]

«Но я уже не та Лин, которая уезжала», — думала она.

Она подняла глаза и увидела, что Роули наблюдает за ней…

Глава 4

Вечеринки у тети Кэтти всегда были похожи одна на другую. Они оставляли впечатление той же неумелости, того же художественного беспорядка, что и сама хозяйка.

Доктор Клоуд с трудом сдерживал раздражение Неизменно вежливый с гостями, он в то же время не оставлял сомнения в том, что вежливость дается ему с большим трудом.

По внешнему виду Лайонел Клоуд был чем-то похож на своего брата Джереми. Тоже худощавый и седой, он, однако, не отличался невозмутимостью, присущей его брату-адвокату. Он был нетерпелив и резок — его раздражительность восстановила против него многих пациентов, которые за ней не замечали его большого врачебного опыта и человеческой доброты. Но по-настоящему интересовали его только научные исследования, своим «хобби» он считал изыскания по фитотерапии[30]. Человек рациональный и умный, он с трудом терпел причуды жены.

Лин и Роули всегда называли миссис Джереми Клоуд только Фрэнсис. А вот миссис Лайонел Клоуд именовалась не иначе, как тетя Кэтти. Они любили ее, но считали во многом смешной.

Эта вечеринка, устроенная в честь возвращения Лин домой, была чисто семейной.

Тетя Кэтти нежно приветствовала племянницу:

— Какая ты хорошенькая и загорелая! Это все Египет, я уверена. Ты прочла книгу об оракулах[31] страны пирамид[32], которую я послала тебе? Очень интересно!.. Все становится так понятно, не правда ли?

От необходимости отвечать Лин была избавлена приходом миссис Гордон Клоуд и ее брата Дэвида.

— Это моя племянница Лин Марчмонт, Розалин.

Лин, насколько это позволяли приличия, с любопытством осмотрела вдову Гордона Клоуда.

Да, она хороша, эта девочка, которая вышла за старого Гордона Клоуда из-за его денег. Справедливы были и слова Роули о том, что у нее вид воплощенной невинности. Черные волосы, ниспадающие крупными волнами, ирландские синие глаза с поволокой, полураскрытые губы.

Все остальное в ней свидетельствовало о богатстве. Платье, драгоценности, маникюр, меховая пелерина. Фигура хорошая, но носить дорогую одежду, носить ее так, как носила бы Лин Марчмонт, если бы ей дали хоть половину таких средств, она не умеет. («Но у тебя никогда не будет этих средств», — сказал ей тут же внутренний голос.)

— Здравствуйте, как поживаете? — сказала Розалин Клоуд. — И, повернувшись в нерешительности к мужчине, стоявшему за ней: — Это… Это мой брат.

— Как поживаете? — сказал Дэвид Хантер.

Это был стройный молодой человек с темными волосами и темными глазами. Он отнюдь не выглядел счастливым скорее, излишне дерзким и готовым постоять за себя.

Лин сразу поняла, почему он так не нравился всем Клоудам. Она встречала за границей людей такого типа — бесстрашных и чуточку опасных. Людей, на которых нельзя положиться, готовых на подвиг в состоянии экзальтации и способных довести своих боевых командиров до исступления полным отсутствием дисциплины.

Лин спросила у Розалин, чтоб поддержать разговор:

— Как вам нравится Фэрроубэнк?

— Чудесный дом, — сказала Розалин.

Дэвид Хантер усмехнулся:

— Бедняга Гордон неплохо устроился. Не пожалел затрат.

Это вполне соответствовало истине. Когда Гордон решил поселиться в Вормсли Вейл — или, вернее, проводить там часть своего времени, — он счел необходимым построить дом. Он был слишком большим индивидуалистом, чтобы согласиться жить в доме, пропитанном историями других людей. Гордон пригласил молодого архитектора современного направления и предоставил ему полную свободу. Половина жителей Вормсли Вейл считала Фэрроубэнк чудовищным жилищем: его прямоугольные формы, его встроенная мебель, скользящие двери, стеклянные столы и стулья — все это вызывало неодобрение. Единственное, что нравилось всем, — это ванные комнаты.

В словах Розалин «чудесный дом» прозвучал благоговейный восторг. Смешок Дэвида заставил ее вспыхнуть…

— Это вы вернулись из армии? — спросил Дэвид.

— Да.

Он оценивающе скользнул по ней глазами, и она почему-то покраснела.

Снова внезапно появилась тетя Кэтти. Она умела появляться будто из-под земли. Быть может, она научилась этому на многочисленных спиритических сеансах, в которых участвовала.

— Ужин, — сказала она и как бы в скобках добавила: — Я думаю, лучше назвать это ужином, чем обедом. От ужина не так мною ждут. Ужасно трудно доставать продукты. Мэри Льюис сказала мне, что раз в две недели оставляет хозяину рыбной лавки десять шиллингов. По-моему, это безнравственно. Вы согласны?

Доктор Клоуд беседовал с Фрэнсис, прерывая свои слова нервным смешком:

— Будет вам, Фрэнсис. Никогда не поверю, что вы это всерьез…

Все вошли в запущенную и довольно безобразную столовую. Джереми с Фрэнсис, Лайонел с Кэтрин, Эдела, Лин и Роули. Все Клоуды — и двое чужих. Ибо хотя Розалин и носила имя Клоуд, она не стала настоящей Клоуд, как Фрэнсис и Кэтрин. Она была чужой — чувствовала себя неловко, нервничала. А Дэвид… Дэвид был отщепенцем — и в силу обстоятельств, и по собственной воле. Об этом думала Лин, занимая свое место за столом.

В столовой ощущался накал каких-то эмоций. Каких? Ненависти? Неужели это действительно ненависть? Во всяком случае, нечто разрушительное.

Лин вдруг подумала: «Так вот в чем дело! Я заметила это, как только вернулась домой. Последствия войны. Недоброжелательность, злоба. И это всюду — в поездах, в автобусах, в магазинах; среди рабочих, клерков и даже работников на фермах; на шахтах и на заводах — тоже… Но здесь, в Вормсли Вейл, это еще страшнее. Здесь эта злоба небеспричинна я… Неужели мы так их ненавидим, этих чужих, взявших то, что мы считали своим?.. Нет, еще нет. Это могло бы случиться, но пока мы не испытываем к ним ненависти. Наоборот, это они ненавидят нас…»

Открытие показалось ей таким ошеломляющим, что она молчала, погруженная в свои мысли, совершенно забыв о Дэвиде, который сидел рядом.

Он заговорил сам:

— Что-нибудь обдумываете?

У него был очень приятный голос, звучавший слегка насмешливо. Она смутилась: Дэвид мог решить, что она нарочно демонстрирует свое пренебрежение.

— Извините. Я думала о том, какой стала наша страна после войны.

Дэвид холодно сказал:

— Как это неоригинально!..

— Да, пожалуй. Мы все теперь так серьезны. Похоже, что это не приведет к добру.

— Обычно более разумно стремиться к злу. За последние годы мы придумали пару довольно практичных приспособлений для этого, в том числе piece de resistance[33] — атомную бомбу.

— Я как раз об этом думала — то есть не об атомной бомбе, а о злой воле. Целенаправленной, практичной злой воле…

— Да, злая воля, конечно… — холодно заметил Дэвид. — Но вот насчет ее «практичности» не согласен. В средние века она находила больше практического применения.

— Что вы имеете в виду?

— Черную магию прежде всего: колдовство, восковые фигуры, заговоры при луне, умерщвление скота у соседа, убийство самого соседа…

— Не может быть, чтобы вы всерьез верили в черную магию, — недоверчиво сказала Лин.

— Наверное, вы правы. Но, во всяком случае, люди действительно пытались делать зло. А в наше время… — Он пожал плечами. — Призовите вы на помощь хоть все злые силы на свете, вы не многим можете повредить мне и Розалин. Ведь верно?

Лин вздрогнула. Внезапно ей стало весело.

— Признаться, мы несколько опоздали, — небрежно заметила она.

Дэвид Хантер рассмеялся. Казалось, он тоже развеселился.

— Хотите сказать, что мы уже унесли добычу? Да, теперь с нас взятки гладки.

— И вам это очень нравится?

— Деньги? Да, пожалуй…

— Я имею в виду не только деньги. Я говорю о том, как вы обошли нас.

— Нравится ли мне, что мы обошли вас? Скорее, да. Вы ведь все уже считали, что денежки старого Гордона у вас в кармане. Были на этот счет вполне уверены…

Лин сказала:

— Вы должны иметь в виду, что нас много лет приучали так считать. Приучали не экономить, не откладывать деньги, не думать о будущем… Поощряли наши смелые начинания…

«Роули, — подумала она, — Роули и его ферма».

— Только к одной мысли вас не приучили, — любезно сказал Дэвид.

— К какой?

— Что в мире нет ничего постоянного.

— Лин! — закричала в это время тетя Кэтти с другого конца стола. — Один из вызванных миссис Лестер духов является священником в четвертом поколении. Он нам рассказал так много чудесного!.. Я уверена, что Египет должен был повлиять на твой психический склад.

Доктор Клоуд резко сказал:

— У Лин были дела поважнее, чем возиться с этими глупыми суевериями.

— Ты просто предубежден, Лайонел, — ответила ему жена.

Лин улыбнулась тетушке. Она сидела молча. В ушах у нее все еще звучали слова Дэвида: «В мире нет ничего постоянного…»

Дэвид тихо сказал тем же чуть насмешливым тоном:

— Мы еще не поссорились? Можем разговаривать?

— Да, конечно.

— Хорошо. Вы все еще сердитесь на меня и Розалин за наш неправедный путь к богатству?

— Да, — сказала Лин с силой.

— Чудесно. И что же вы собираетесь делать?

— Купить воск и заняться черной магией!

Он рассмеялся:

— О нет! Этого вы делать не станете. Вы не из тех людей, которые полагаются на старые, вышедшие из моды, средства. Ваши методы будут современными и, наверное, весьма эффективными. Но вы не добьетесь своего.

— Почему вы думаете, что будет бой? Разве мы все уже не примирились с неизбежным?

— Все вы держитесь превосходно. Это очень забавно.

— За что, — тихим голосом спросила Лин, — за что вы ненавидите нас?

Что-то промелькнуло в его темных бездонных глазах.

— Боюсь, что не сумею объяснить вам.

— Попробуйте.

Однако вместо того, чтобы объяснять, Дэвид небрежно спросил:

— Почему вы собираетесь замуж за Роули Клоуда? Он олух.

— Не вам судить об этом! — отрезала она резко. — Вы его совершенно не знаете!

Никак не отреагировав на ее резкость, Дэвид спросил:

— Что вы думаете о Розалин?

— Она очень хороша.

— Еще что?

— Мне кажется, что она… довольна жизнью.

— Совершенно верно, — сказал Дэвид. — Розалин не очень умна. Она напугана. Всегда всего боялась. Плывет по течению, а потом не знает, как ей быть. Рассказать вам о Розалин?

— Если хотите, — вежливо согласилась Лин.

— Хочу… Она начала с того, что бредила сценой и стала актрисой. Конечно, хорошей актрисы из нее не вышло. Вступила в третьесортную труппу, которая ехала в Южную Африку. Ей нравилось, как это звучит — Южная Африка. Труппа застряла в Кейптауне. Судьба столкнула ее с одним правительственным чиновником из Нигерии, она вышла за него замуж. Нигерию она не любила — не думаю, чтоб и мужа она сильно любила. Если бы он был простецкий малый, мастер выпить и поколотить под горячую руку жену, все было бы в порядке. Но он был довольно интеллектуален, завел в глуши большую библиотеку, любил поговорить о метафизике[34]. И судьба снова занесла ее в Кейптаун. Этот парень вел себя безукоризненно, платил ей достаточное содержание. Может, он дал бы ей развод, а может, и не дал бы — он был католиком. Как бы то ни было, он, к счастью, умер от лихорадки, и Розалин получила небольшую пенсию. Затем началась война, и ее занесло на пароход, идущий в Южную Америку. Ей не особенно понравилась Южная Америка, и ее занесло на другой пароход — на нем она и встретила Гордона Клоуда и рассказала ему о своей печальной жизни. В итоге они поженились в Нью-Йорке и были счастливы две недели; затем он был убит бомбой, а ей остался большой дом, множество драгоценностей и огромный доход…

— Хорошо, что у этой грустной истории такой счастливый конец, — сказала Лин.

— Да, — сказал Дэвид Хантер. — Хотя Розалин отнюдь не отличается умом, ей всегда везло, что стоит одно другого. Гордон Клоуд был крепким стариком. Ему было шестьдесят два года. Он вполне мог прожить еще лет двадцать и даже больше. Не велико счастье для Розалин.

Верно? Ей было двадцать четыре, когда они поженились. Сейчас ей только двадцать шесть.

— Она выглядит еще моложе, — сказала Лин.

Дэвид посмотрел на другой конец стола. Розалин Клоуд крошила кусочек хлеба. Она была похожа на испуганную девочку.

— Да, — сказал Дэвид задумчиво. — Выглядит моложе. Я думаю, дело в полном отсутствии ума.

— Бедняжка, — внезапно сказала Лин.

Дэвид нахмурился.

— С чего эта жалость? — резко сказал он. — Я позабочусь о Розалин.

— Не сомневаюсь.

— Каждый, кто попробует обидеть Розалин, будет иметь дело со мной! А я знаю много способов вести войну. Некоторые из них не вполне соответствуют правилам…

— Мне предстоит теперь выслушать историю вашей жизни? — холодно спросила Лин.

— Сильно сокращенный вариант, — улыбнулся он. — Когда началась война, лично я не видел причин сражаться за Англию. Я — ирландец. Но, как все ирландцы, я люблю воевать. Служба в десантных отрядах «коммандос» очень привлекала меня. Многого удалось достичь, но тяжелое ранение ноги вывело меня из строя. Излечившись, я поехал в Канаду и обучал там военному делу новобранцев… Я был без определенных занятий, когда получил телеграмму из Нью-Йорка от Розалин, в которой она сообщала, что выходит замуж. Она не писала прямо, что будет чем поживиться, но я умею читать между строк. Я полетел туда, присоединился к счастливой паре и с ними вернулся в Лондон… А теперь… — Он дерзко улыбнулся ей. — «С моря вернулся, пришел моряк…» — это вы. «И охотник вернулся с холмов»[35] — это я… Что с вами?

— Ничего, — сказала Лин.

Она поднялась из-за стола вместе со всеми. Когда они шли в гостиную, Роули сказал ей:

— Ты, кажется, вполне поладила с Дэвидом Хантером. О чем вы говорили?

— Так, о пустяках, — ответила Лин.

Глава 5

— Дэвид, когда мы вернемся в Лондон? Когда уедем в Америку?

Дэвид, сидевший по другую сторону накрытого к завтраку стола, с удивлением взглянул на Розалин.

— А куда, собственно, спешить? Чем тебе плохо здесь? — И он окинул одобрительным взглядом комнату, в которой они завтракали.

Фэрроубэнк был построен на склоне холма, из окна открывался меланхоличный, истинно английский пейзаж. На лужайке цвели тысячи нарциссов. Они почти отцвели, но широкая золотистая полоса еще радовала глаз.

Кроша на тарелке поджаренный хлеб, Розалин пробормотала:

— Ты говорил, что мы уедем в Америку… скоро уедем. Как только ты закончишь дела.

— Да, но не так-то легко уладить эти дела. Существует очередность. Ни у тебя, ни у меня нет оснований требовать срочного урегулирования. После войны всегда возникают трудности…

Собственные слова его почему-то раздражали. Причины, которые он привел, вполне основательные причины, звучат скорее как оправдание. «Любопытно, — подумал он, — догадывается ли она об этом? И почему ей вдруг так приспичила Америка?..»

Розалин пробормотала:

— Ты говорил, что мы пробудем здесь недолго. Ты не сказал, что мы останемся здесь жить.

— А чем тебе не нравится Вормсли Вейл и Фэрроубэнк? В чем дело?

— Ни в чем. Это из-за них, все из-за них…

— Из-за Клоудов?

— Да.

— А меня они забавляют, — сказал Дэвид. — Мне нравится видеть их надутые физиономии, зеленые от зависти и злобы. Не отбирай у меня моей забавы, Розалин…

Она сказала с беспокойством:

— Не говори так, Дэвид. Мне это не нравится.

— Веселее, девочка! Мы с тобой испытали достаточно нужды. А Клоуды всегда жили в свое удовольствие. Жили за счет старшего брата Гордона. Маленькие паразиты сосали большого паразита. Ненавижу таких людей, всегда их ненавидел…

Розалин вздрогнула:

— Не надо ненавидеть. Это грешно.

— А ты не понимаешь, что они ненавидят тебя? Разве они добры к тебе, дружелюбны?

Она с некоторым сомнением произнесла:

— Но и злы ко мне они не были. Не сделали мне ничего дурного…

— Но рады бы сделать, глупышка. Рады бы. — Он беззаботно рассмеялся. — Не дорожи они так собственной шкурой, тебя нашли бы в одно прекрасное утро с ножом между лопатками.

Она содрогнулась:

— Не говори таких ужасов.

— Ну, может, это был бы не нож. Стрихнин[36] в супе.

Она глядела на него во все глаза. Губы ее дрожали.

— Ты шутишь…

Он снова стал серьезным.

— Не беспокойся, Розалин. Я позабочусь о тебе. Им придется иметь дело со мной.

Она снова заговорила, будто подбирая слова:

— Если это правда, то, что ты говоришь… если они ненавидят нас… ненавидят меня… то почему же мы не едем в Лондон? Там мы будем в безопасности… Вдали от них…

— Тебе полезен деревенский воздух, девочка. Ведь в Лондоне ты заболеешь.

— Это когда там бомбили… эти бомбы… — Она задрожала, закрыла глаза. — Я никогда не забуду… никогда…

— Нет, забудешь. — Он мягко взял ее за плечи, слегка встряхнул. — Забудь это, Розалин. Ты была сильно контужена, но теперь все это позади. Больше нет бомб. Не думай об этом. Не вспоминай. Доктор сказал: нужен деревенский воздух и спокойный деревенский образ жизни. Поэтому я и держу тебя вне Лондона.

— Это правда? Поэтому? А я думала… может быть…

— Что ты думала?

— Я думала, может быть, это из-за нее ты хочешь быть здесь… — неторопливо проговорила Розалин.

— Из-за кого?

— Ты знаешь, о ком я говорю… Та девушка. Та, что была в армии…

Он помрачнел, лицо его стало суровым.

— Лин? Лин Марчмонт?

— Она тебя очень заинтересовала. Верно, Дэвид?

— Лин Марчмонт? Она невеста Роули. Старого доброго Роули, который просидел войну дома. Тупого, медлительного красивого быка…

— Я видела, как ты тогда без умолку с ней болтал.

— О, ради Бога, Розалин!..

— И вы опять виделись, да?

— Я встретил ее вчера возле фермы, когда утром ездил верхом.

— Ты будешь еще встречаться с ней, я знаю.

— Конечно, я буду встречать ее! Вормсли Вейл — крошечный поселок. Здесь и шагу не пройдешь, чтобы не натолкнуться на кого-нибудь из Клоудов. Но если ты думаешь, что я влюбился в Лин Марчмонт, ты ошибаешься. Для меня она всего лишь — высокомерная и самодовольная девица со злым язычком. Желаю старине Роули счастья с ней. Нет, милая Розалин, она не в моем вкусе.

Розалин переспросила с сомнением:

— Это правда, Дэвид?

— Разумеется, правда.

Почти робко она заговорила вновь:

— Я знаю, ты не любишь, когда я гадаю на картах… Но они часто говорят правду — да, да. И вот вчера карты сказали мне о девушке, которая принесет нам несчастье. Она приедет из-за моря. И еще я нагадала, что в нашу жизнь вторгнется незнакомый брюнет, из-за него нам грозит опасность. Карты еще предвещали смерть…

— Уж эти мне твои незнакомые брюнеты! — рассмеялся Дэвид. — Ты полна предрассудков. Не имей дел с незнакомыми брюнетами, вот мой тебе совет…

И он ушел из дому, продолжая смеяться. Но когда Розалин больше не могла видеть его липа, он нахмурился, глаза его затуманились, и он пробормотал:

— Будь ты неладна, Лин! Вернулась из-за моря и сразу наделала переполох…

Он вдруг осознал, что выбирает дорогу, на которой лете всего встретить девушку, только что получившую из его уст столь нелестную оценку.

Розалин видела, как он шел через сад, к калитке, которая вела к дороге через поле. Она поднялась в свою спальню и стала рассматривать одежду в шкафу. Ей очень нравилось новое манто из норки. Подумать только, это манго принадлежит ей! Ей все еще не верилось.

В спальню вошла горничная и сказала, что ее ждет миссис Марчмонт.

Эдела сидела в гостиной, плотно сжав губы. Сердце ее готово было выскочить из груди. Она уже несколько дней собиралась к Розалин, но, по своему обыкновению, откладывала этот визит. Она не решалась идти еще и потому, что мнение Лин внезапно изменилось. Теперь она была решительно против того, чтобы мать просила денег взаймы у вдовы Гордона.

Однако очередное письмо от директора банка, полученное сегодня утром, побудило миссис Марчмонт к решительным действиям. Она больше не могла откладывать. Лин ушла с самого утра, Дэвида Хантера миссис Марчмонт видела на дороге, ведущей из Ферроубэнка. Итак, путь был свободен. Ей хотелось застать Розалин одну, без Дэвида. Она правильно рассчитывала, что с одной Розалин будет гораздо легче иметь дело.

Тем не менее она ужасно нервничала, ожидая в залитой солнцем гостиной. Но когда Розалин вошла, она почувствовала себя несколько лучше: молодая женщина выглядела еще более полоумной, как она это называла, чем обычно.

«Интересно, — подумала Эдела, — это — последствия бомбежки или она всегда была такая?»

Розалин сказала запинаясь:

— О, д-доброе утро! Что-нибудь случилось? Садитесь, пожалуйста.

— Какое прекрасное утро! — безмятежно заговорила миссис Марчмонт. — Все мои ранние тюльпаны взошли. А ваши?

Розалин смотрела на нее, не понимая.

— Не знаю…

«О чем же говорить, — думала Эдела, — с человеком, который не хочет ничего знать ни о садоводстве, ни о собаках? А между тем это самые испытанные темы светской беседы в сельских условиях…» Вслух она сказала, не сумев подавить язвительную нотку в голосе:

— Конечно, у вас так много садовников… К чему вам вмешиваться в их дела.

— Наш старый садовник сказал, что ему нужны еще два помощника. Но ведь все еще не хватает рабочих рук…

Она произнесла это так, как говорит ребенок, повторяющий слова взрослых.

«Да, она похожа на ребенка. Возможно, в этом и заключается ее очарование, — подумала Эдела. — Возможно, именно это так сильно привлекло сурового Гордона Клоуда, человека с острым умом и деловой хваткой, что он не заметил ее глупости и недостатков воспитания. Не может ведь быть, что все дело в ее наружности. Множество хорошеньких женщин безуспешно пытались завлечь его.

А эта детскость — наверно, для человека шестидесяти двух лет она особенно привлекательна. Интересно, такова ее истинная натура или это поза — поза, которая оказалась выгодной и потому стала второй натурой?..»

Розалин сказала:

— К сожалению, Дэвида нет дома…

Эти слова вернули миссис Марчмонт к действительности. Дэвид мог вернуться каждую минуту. Надо сделать попытку сейчас, не упуская случая. Слова застревали у нее в горле, но она заставила себя говорить.

— Вы… вы не могли бы помочь мне?

— Помочь вам?

Розалин смотрела удивленно, непонимающе.

— Я… сейчас все так трудно… Видите ли, со смертью Гордона наше положение сильно изменилось…

«Безмозглая идиотка! — думала она. — Долго еще ты будешь так оторопело пялиться на меня? Ты отлично знаешь, что я имею в виду! Должна знать. В конце концов, ты сама была бедной…»

В эту минуту она ненавидела Розалин. Ненавидела за то, что она, Эдела Марчмонт, вынуждена сидеть здесь и выклянчивать деньги. Как это трудно! Как бесконечно трудно! За эти короткие мгновения ей вспомнились долгие часы дум и забот, все ее планы…

Продать дом? Но куда переехать? В продаже совсем нет маленьких домов, во всяком случае — дешевых. Взять квартирантов? Но сейчас не достать прислугу, а сама она просто не справится со стряпней и уборкой. Если поможет Лин… Но ведь Лин собирается замуж за Роули. Жить с Роули и Лин? Нет, ни за что! Найти работу? Какую работу? Кому нужна немолодая, усталая женщина без специальности?

Она услышала свой голос. Он звучал враждебно, потому что она презирала себя.

— Я имею в виду деньги, — сказала она.

— Деньги?..

Розалин казалась искренне изумленной, будто меньше всего ожидала, что речь пойдет о деньгах.

Эдела продолжала, с трудом выдавливая из себя слова.

— Я превысила свой кредит в банке, задолжала по счетам… за ремонт дома… а проценты мы еще не выплатили. Ведь все уменьшилось вдвое… Я имею в виду доходы. Дело, очевидно, в налогах. Гордон всегда нам помогал, Помогал содержать дом. Он брал на себя все расходы по текущему ремонту, окраске и прочее. Да и на расходы давал. Вносил в банк определенную сумму каждый квартал. Всегда говорил, чтобы я не беспокоилась. Я и не беспокоилась. То есть пока он был жив, а теперь…

Она замолчала. Ей было стыдно, но в то же время она испытывала и облегчение. В конце концов, худшее теперь позади. Если Розалин откажет, то откажет — и все…

Розалин чувствовала себя очень неловко.

— О Боже! — сказала она. — Я не знала… не думала Я… Ну конечно, я спрошу у Дэвида…

Стиснув ручки кресла, Эдела сказала с отчаянием:

— Не можете ли вы дать мне чек сейчас?

— Да, да, кажется, могу.

Розалин с испуганным видом вскочила, подошла к письменному столу. Поискала в разных ящиках и наконец вытащила чековую книжку.

— Написать… на сколько?

— Если можно… пятьсот фунтов…

«Пятьсот фунтов», — послушно написала Розалин.

У Эделы камень свалился с плеч. В конце концов, это оказалось не так трудно. Она ужаснулась при мысли, что сейчас ощущает не столько благодарность, сколько разочарование от легкости, с какой ей досталась победа Розалин, безусловно, до странности проста.

Молодая женщина встала из-за стола и подошла к Эделе. Неловко протянула чек. Казалось, теперь неловкость испытывала только она.

— Надеюсь, теперь все в порядке. Мне, право, очень жаль…

Эдела взяла чек. Несформировавшимся детским почерком на розовом бланке было написано: «Миссис Марчмонт. Пятьсот фунтов (500). Розалин Клоуд».

— Очень мило с вашей стороны, Розалин. Благодарю.

— О, пожалуйста. Мне следовало самой подумать…

— Очень любезно с вашей стороны, дорогая.

Теперь, с чеком в сумочке, Эдела Марчмонт чувствовала себя другим человеком. Розалин повела себя очень мило. Было бы неловко затягивать визит. Она попрощалась и ушла. У входа в дом она встретила Дэвида, любезно сказала «доброе утро» и поспешила прочь.

Глава 6

— Что здесь делала эта Марчмонт? — спросил Дэвид, как только вошел.

— О Дэвид! Ей были ужасно нужны деньги. Я никогда не думала…

— И ты их ей, по-видимому, дала. — Он смотрел на нее с отчаянием, смешанным с иронией. — Тебя нельзя оставлять одну, Розалин.

— О Дэвид, я не могла отказать. В конце концов…

— Что — в конце концов? И сколько ты дала ей?

Совсем тихо Розалин прошептала:

— Пятьсот фунтов…

К ее облегчению, Дэвид рассмеялся:

— Легкий блошиный укус!

— О Дэвид, это уйма денег!..

— В данный момент для нас это пустяк… Ты все еще не можешь понять, что стала очень богатой женщиной. Но все равно: раз юна просила пятьсот фунтов, она была бы вполне довольна, получив двести пятьдесят. Ты должна научиться языку займов.

Она пробормотала:

— Мне очень жаль, Дэвид…

— Милая моя девочка! В конце концов, это твои деньги.

— Вовсе нет, то есть не совсем…

— Ну, не начинай все сначала. Гордон Клоуд умер прежде, чем успел составить завещание. Это называется удачей в игре. Мы выиграли — ты и я. Остальные проиграли.

— Но это не кажется мне… справедливым.

— Послушай, прелестная моя сестрица! Разве тебе не нравится все это? Большой дом, слуги, драгоценности? Разве тебе это не кажется сном наяву? Благодарение Богу, мы так живем, что иногда мне кажется, будто я проснусь и увижу, что все это мне приснилось…

Она рассмеялась вместе с ним, и, пристально наблюдая за ней, он остался доволен. Он умеет обращаться со своей Розалин. Очень неудобно, что у нее такая чувствительная совесть, но ничего не поделаешь…

— Да, правда, Дэвид, это похоже на сон или на кино. Мне это очень нравится. Правда, очень нравится.

— Но то, что мы имеем, надо уметь хранить, — предостерег он. — Больше никаких подачек Клоудам, Розалин. У каждого из них гораздо больше денег, чем было раньше у тебя или у меня.

— Да, наверное, ты прав…

«Интересно, — думал Дэвид, — где была Лин, когда ее мамаша клянчила здесь деньги? Наверное, ходила на ферму „Лонг Уиллоуз“. На ферму… Повидаться с этим олухом, с этим деревенщиной Роули! Видно, Лин твердо решила выйти за Роули замуж».

Мрачный, он вышел из дому, прошел мимо зарослей азалий и вышел из калитки на вершине холма. Отсюда дорога шла вниз, мимо фермы Роули.

Стоя здесь, он увидел Лин Марчмонт. Она поднималась вверх с фермы. С минуту он колебался, затем стиснул зубы и пошел вниз, ей навстречу. Они встретились у перелаза, как раз на полдороге.

— Доброе утро, — сказал Дэвид. — Когда свадьба?

— Вы уже спрашивали об этом, — отрезала она. — Вы отлично знаете. В июне.

— Вы собираетесь довести это дело до конца?

— Не знаю, что вы хотите этим сказать, Дэвид.

— О нет! Отлично знаете. — Он презрительно засмеялся. — Роули. Кто такой Роули?

— Человек, который лучше вас. Попробуйте задеть его, если осмелитесь, — сказала она с легкостью.

— Не сомневаюсь, что он лучше меня, но все-таки осмелюсь. Я бы осмелился на что угодно ради вас, Лин…

Она довольно долго молчала. Наконец сказала:

— Вы просто не понимаете, что я люблю Роули.

— Сомневаюсь.

— Говорю вам, что люблю, люблю, — повторяла она с силой.

Дэвид испытующе посмотрел на нее.

— Все мы видим себя такими, какими хотели бы быть. Вы видите себя влюбленной в Роули, живущей спокойно и не помышляющей об отъезде. Но ведь это не вы, не настоящая Лин.

— А что такое настоящая Лин? А вы сами, если уж на то пошло? Вы-то чего хотите?

— Я мог бы сказать, что хочу надежности, спокойствия после бури, штиля после волнения на море. Но я в сомнении. Иногда мне кажется, Лин, что мы оба хотим бури. — И он добавил мрачно: — Лучше бы я вас не встречал. Я был здесь вполне счастлив, пока не приехали вы.

— Разве сейчас вы не счастливы?

Он взглянул на нее. Она почувствовала, как ее переполняет волнение. Дыхание ее участилось. Никогда еще она не ощущала так сильно странную и мрачную притягательную силу Дэвида. Он поднял руку, схватил ее за плечо, повернул к себе…

Затем так же внезапно она почувствовала, что пальцы его ослабели. Он пристально глядел через ее плечо на вершину холма. Она повернула голову, чтобы посмотреть, что так его заинтересовало.

Какая-то женщина входила в верхнюю калитку Фэрроубэнка. Дэвид резко спросил:

— Кто это?

— Похоже, что это Фрэнсис.

— Фрэнсис? — Он нахмурился. — Что нужно Фрэнсис?

— Может быть, она просто зашла к Розалин.

— Милая Лин! К Розалин заходят только те, кому что-нибудь нужно. Ваша матушка уже побывала у нее утром.

— Мама? — Лин отпрянула, нахмурясь. — Что ей было нужно?

— Вы не знаете? Деньги.

— Деньги? — Лин будто окаменела.

— Она их благополучно получила, — сказал Дэвид.

Теперь он улыбнулся холодной, жесткой улыбкой, которая так шла ему.

Они были очень близки всего минуту или две назад, теперь они были бесконечно далеки друг от друга, разделенные враждебностью, чуть ли не ненавистью.

Лин воскликнула:

— О нет, нет, нет!

Он передразнил ее:

— О да, да, да!

— Не верю!.. Сколько?

— Пятьсот фунтов.

Она судорожно вздохнула.

Дэвид же задумчиво добавил:

— Интересно, сколько собирается попросить Фрэнсис? Розалин нельзя оставить одну даже на пять минут. Бедная девочка не умеет отказывать.

— Кто… Кто еще приходил?

Дэвид насмешливо улыбнулся:

— Тетя Кэтти наделала долгов. О, немного, всего двести пятьдесят фунтов, но она боится, что это может дойти до ушей доктора. Поскольку деньги ушли на медиумов[37], это может ему не понравиться. Она не знала, конечно, — прибавил Дэвид, — что доктор и сам еще раньше обращался за помощью.

Лин тихо сказала:

— Что вы должны думать о нас? Что вы должны думать?

И затем, к его удивлению, она повернулась и сломя голову побежала вниз с холма, к ферме.

Глядя, как она бежит, он нахмурился. Она побежала к Роули, как мчится домой домашний голубь, и это опечалило его больше, чем он хотел себе признаться.

Он снова посмотрел на вершину холма и нахмурился.

«Нет, Фрэнсис, — сказал он про себя. — Не думаю, что это вам удастся. Вы выбрали плохой день». И он устремился вверх, к дому.

Он открыл калитку, прошел мимо азалий, пересек лужайку и шагнул в гостиную со стороны террасы, как раз в тот момент, когда Фрэнсис Клоуд говорила:

— Я хотела бы объяснить вам это детальнее. Но, видите ли, Розалин, это все ужасно сложно…

Голос за ее спиной произнес:

— Неужели?

Фрэнсис Клоуд резко обернулась. В отличие от Эделы Марчмонт, она не имела целью застать Розалин одну. Требуемая сумма была так велика, что вряд ли Розалин решилась бы дать ее, не посоветовавшись с братом. Фрэнсис даже предпочла бы обсуждать это дело при Дэвиде, чтобы он не подумал, будто они пытались выпросить деньги у Розалин, пользуясь его отсутствием.

Она не слышала, как он вошел, так как была поглощена разговором, подбирая убедительные аргументы.

Когда ее прервали, она вздрогнула и, сразу оценив обстановку, заметила, что по какой-то причине Дэвид Хантер сегодня в отвратительном настроении.

— О, Дэвид, — произнесла она без всякого замешательства. — Я рада, что вы пришли. Я только что говорила Розалин. Смерть Гордона оставила Джереми в исключительно тяжелом положении, и я пришла просить ее прийти на помощь. Дело обстоит так…

Она быстро и четко изложила суть: речь идет о большой сумме. Гордон обещал помочь, обещал определенно, правда, на словах… правительственные ограничения… закладные…

В глубине души у Дэвида шевельнулось что-то похожее на восхищение. Черт возьми, как ловко лжет эта женщина! Ведь ее рассказ звучит вполне правдоподобно. Но это неправда. Он готов поклясться, что все — ложь! В чем же загвоздка на самом деле? Джереми пошел по скользкой дорожке? Наверно, он в совершенно отчаянном положении, если позволил Фрэнсис прийти сюда. Да и сама она гордячка…

Он переспросил:

— Десять тысяч?

Розалин пробормотала испуганно:

— Это куча денег…

Фрэнсис поспешно сказала:

— Да, да, я знаю. Я бы не пришла к вам, если бы такую сумму было просто достать. Но Джереми никогда не вошел бы в это дело, если бы не поддержка Гордона. Какое ужасное несчастье, что Гордон умер так внезапно.

— Оставив вас всех на произвол судьбы? — Голос Дэвида не предвещал ничего хорошего. — После того как вы жили у него под крылышком?

В глазах Фрэнсис что-то промелькнуло, когда она сказала:

— Вы облекаете это в такие образные выражения…

— Розалин не может трогать основной капитал, вы это знаете. Только проценты. И она платит огромный подоходный налог!

— Да, конечно, налоги просто чудовищные. Но ведь это можно как-то устроить. Мы все возвратим…

Он прервал ее:

— Это можно как-то устроить, но мы не станем стараться.

Фрэнсис быстро обернулась к Розалин.

— Розалин, вы такая добрая, великодушная…

Дэвид снова прервал ее:

— За кого, в самом деле, вы, Клоуды, принимаете Розалин — за дойную корову? Все вы лезете к ней: намекаете, просите, клянчите. А за ее спиной? Смеетесь над ней, снисходите, не принимаете ее, ненавидите, даже мечтаете о ее смерти…

— Это неправда! — воскликнула Фрэнсис.

— Неправда? Вы все мне осточертели! И ей тоже… Вы не получите денег, поэтому перестаньте ходить сюда и клянчить. Понятно?

Он почернел от гнева.

Фрэнсис поднялась. Лицо ее окаменело, будто замкнулось. Машинально, с отсутствующим видом она натягивала перчатку так тщательно, словно от этого многое зависело.

— Вы высказались вполне ясно, Дэвид, — сказала она.

Розалин пробормотала:

— Мне жаль. Мне очень жаль…

Фрэнсис не обратила на нее внимания, будто Розалин не было в комнате. Она шагнула к двери на террасу, остановилась и обернулась к Дэвиду.

— Вы сказали, что я презираю Розалин. Это неправда. Я не испытывала ничего плохого к Розалин. Вот вас я действительно презираю.

— Это еще почему? — Он бросил на нее угрожающий взгляд.

— Женщинам надо как-то устраиваться. Розалин вышла замуж за очень богатого человека, на много лет старше себя. Почему бы и нет? Но вы! Вы живете за счет сестры, живете роскошно, живете удобно — за ее счет!

— Я стою между нею и хищниками!

Они глядели прямо в глаза друг другу. Он чувствовал, в какой она ярости. У него мелькнула мысль, что Фрэнсис Клоуд — опасный враг, враг беспощадный и, если нужно, — неразборчивый в средствах.

— Я запомню все, что вы сказали, Дэвид!

Минуя его, она вышла в сад.

Он сам не понимал, почему на него так сильно подействовала эта угроза.

Розалин плакала.

— О Дэвид, Дэвид! Тебе не следовало так говорить с ней. Она одна из всех Клоудов была добра ко мне.

Он прервал ее в ярости:

— Замолчи, глупая! Ты хочешь, чтобы они навалились и выжали из тебя все до последнего пенни?

— Но эти деньги… Если они и правда не мои… — Под его взглядом она сжалась. — Я… Я не то хотела сказать, Дэвид.

— Надеюсь.

«Совесть, — подумал он, — ужасная вещь». Да, он не учел, насколько совестлива Розалин. В будущем это, очевидно, может превратиться в проблему.

В будущем? Он нахмурился, глядя на нее, и устремился мыслями вперед. Будущее Розалин… Его собственное будущее… Он всегда знал, чего хочет… Знает и сейчас… Но Розалин? Что ждет Розалин?

Он нахмурился.

Она внезапно вскрикнула:

— Мне страшно! Я, наверно, скоро умру!

Он сказал, глядя на нее с любопытством:

— Так ты понимаешь, что может дойти до этого?

— Что ты хочешь сказать, Дэвид?

— Я хочу сказать, что пять, шесть, семь человек хотели бы свести тебя в могилу как можно скорее.

— Но ведь не думаешь же ты об… убийстве? — В ее голосе прозвучал ужас. — Ты считаешь, что они могли бы совершить убийство? Нет, нет, только не такие порядочные люди, как Клоуды!

— Вполне возможно, что убийство совершают именно такие порядочные люди, как Клоуды. Но им не удастся погубить тебя, пока я рядом с тобой. Им пришлось бы сначала убрать с дороги меня. Но если это у них получится, тогда сама будь начеку.

— Дэвид! Не говори таких ужасов!

— Послушай. — Он сжал ее руку. — Если случится так, что меня здесь не будет, будь осторожна, Розалин. Жизнь — опасная штука, помни это. Чертовски опасная. И, сдается мне, особенно опасная для тебя…

Глава 7

— Роули, ты не можешь достать для меня пятьсот фунтов?

Роули пристально посмотрел на Лин. Она стояла перед ним, запыхавшаяся от бега, бледная, со сжатыми губами.

Он сказал, успокаивая ее так, как будто обращался к лошади:

— Ну, ну, спокойнее, старушка. В чем дело?

— Мне нужно пятьсот фунтов.

— Мне и самому они пригодились бы.

— Но, Роули, я говорю серьезно. Ты не можешь одолжить мне пятьсот фунтов?

— Я очень стеснен в средствах. Новый трактор…

— Да, да. — Она не интересовалась подробностями работы на ферме. — Но ты бы смог достать деньги, если бы тебе было очень нужно?

— Зачем они тебе, Лин? У тебя какие-нибудь неприятности?

— Они мне нужны для него… — Она указала кивком на большой прямоугольный дом на холме.

— Для Хантера? Чего ради?..

— Это все мама. Она взяла у него взаймы. У нее какие-то затруднения с платежами.

— Да, ей нелегко. — Голос Роули звучал сочувственно. — Я очень хотел бы помочь, да нечем.

— Не могу я, чтобы она брала в долг у него!

— Не кипятись. Деньги дает не он, а Розалин. А почему бы и нет, в конце концов?

— Почему бы и нет? И это говоришь ты, Роули?

— Не вижу, почему бы Розалин и не прийти на выручку хоть разок. Старый Гордон всех нас подкузьмил тем, что покинул этот мир без завещания. Если Розалин толково объяснить положение вещей, она сама поймет, что должна помогать.

— Ты-то не брал у нее?

— Нет. Ну, тут другое дело. Я не могу просить денег у женщины. Мужчине это не подобает.

— Неужели ты не понимаешь, что я не хочу быть… обязанной Дэвиду Хантеру?

— А ты ему вовсе не обязана. Это не его деньги.

— Но фактически все равно что его. Розалин полностью у него под каблуком.

— Да, еще бы! Но по закону деньги не его.

— Так ты не одолжишь, не можешь одолжить мне денег?

— Послушай, Лин. Если бы ты попала в настоящий переплет… шантаж или долги… я мог бы продать землю или скот. Но это было бы уже с отчаяния. Я и так только-только становлюсь на ноги. Да еще никогда не знаешь, чего ждать от этого чертова правительства. Все у него через пень колода, заваливает нас вопросниками и анкетами. Приходится иной раз заполнять их до глубокой ночи.

Лин повернулась и медленно пошла к «Белой вилле».

— Ты не можешь вернуть их, мамочка?

— Ну что ты, Лин, дорогая моя! Я пошла с ними прямо в банк. Потом я заплатила Артуру Бодгхему и Кнебуорту. Кнебуорт уже стал просто невежлив. Какое облегчение, дорогая! Я уже много ночей не спала. Поверь, Розалин проявила полное понимание и была очень мила.

Лин сказала с горечью:

— Ну теперь, я думаю, ты будешь обращаться к ней часто.

— Надеюсь, что в этом не будет необходимости, дорогая. Я постараюсь быть очень экономной. Но, конечно, теперь все так дорого. Жизнь все хуже и хуже.

— А с нею и мы становимся все хуже. Делаемся попрошайками.

Эдела вспыхнула:

— Ты не выбираешь выражений, Лин! Я объяснила Розалин, что Гордон всегда нам помогал.

— Мы не должны были пользоваться его помощью. Это нехорошо. Он имеет все основания презирать нас.

— Кто презирает нас?

— Этот отвратительный Дэвид Хантер.

— Право, — сказала с достоинством миссис Марчмонт, — я не понимаю, какое может иметь значение, что именно думает Дэвид Хантер. К счастью, сегодня утром его не было дома, иначе, пожалуй, он повлиял бы на Розалин. Она совершенно у него под каблуком.

Лин переменила разговор.

— Что ты имела в виду, мама, когда сказала — помнишь, на другое утро после моего возвращения: «Если только он ее брат»?

— Ах, это!.. — Миссис Марчмонт слегка смутилась. — Да, знаешь ли, были кое-какие сплетни…

Лин молча ожидала продолжения. Миссис Марчмонт кашлянула.

— У молодых женщин такого типа — искательниц приключений — обыкновенно бывает в запасе молодой поклонник. Предположим, она говорит Гордону, что у нее есть брат, телеграфирует тому в Канаду или еще куда-нибудь. Этот молодой человек появляется. Откуда Гордону знать, брат он ей или не брат? Бедный Гордон, без сомнения, совершенно потерял голову и верил всему, что она говорила. И вот ее «брат» приезжает с ними в Англию — и бедный Гордон ничего не подозревает…

Лин упрямо сказала:

— Я не верю этому. Не верю!

Миссис Марчмонт удивленно подняла брови.

— Право, дорогая…

— Он не такой! И она — и она не такая. Может быть, она глупа, но она хорошая. Да, она хорошая. Эти сплетники выдают за истину собственные грязные мысли. Я не верю, говорю тебе!

Миссис Марчмонт с достоинством сказала:

— Хорошо, дорогая, но, право же, я не вижу необходимости кричать…

Глава 8

А неделю спустя с поезда пять двадцать на станции Вормсли сошел высокий человек, бронзовый от загара, с рюкзаком за плечами.

На противоположной платформе группа игроков в гольф ожидала поезда в Лондон. Высокий человек с рюкзаком отдал контролеру билет и сошел с перрона. Он нерешительно огляделся, затем, увидев указатель «Пешеходная дорога на Вормсли Вейл», уверенным шагом направился по этой дороге.

В усадьбе «Лонг Уиллоуз» Роули Клоуд только что приготовил себе чашку чаю. Тень, упавшая на кухонный стол, заставила его поднять глаза.

На мгновение он подумал, что девушка, стоявшая в дверях, — Лин, но его разочарование сменилось удивлением, когда он узнал Розалин Клоуд.

На ней было платье из какой-то домотканой материи в яркую широкую полоску, зеленую и оранжевую. Искусственная простота эта обошлась гораздо дороже, чем мог себе представить Роули.

До сих пор он видел ее одетой в дорогие городские платья; она носила их чуточку неловко — так, думал он, как манекенщица носит платья, которые принадлежат не ей, а фирме, где она работает.

Сегодня, в своем ярком полосатом платье, она показалась ему совсем другой. Стало заметнее ее ирландское происхождение — ее темные вьющиеся волосы и прелестные синие глаза с поволокой. Слова она тоже произносила с ирландским акцентом — певуче и мягко, а не тщательно и несколько манерно, как обычно.

— Такая чудная погода! — сказала она. — Мне захотелось погулять. И прибавила: — Дэвид уехал в Лондон…

Розалин сказала это почти виновато, щеки ее вспыхнули. В смущении она достала из сумочки портсигар и предложила сигарету Роули, но тот покачал головой и стал искать спичку для Розалин. Молодая женщина безуспешно пыталась высечь огонь из маленькой золотой зажигалки. Роули взял вещицу из ее рук и одним резким движением высек огонь. Когда она склонилась к нему, чтоб прикурить, он заметил, какие у нее длинные и темные ресницы, и подумал: «Старый Гордон знал, что делает…»

Розалин отошла на шаг и восхищенно сказала:

— Какая прекрасная телка пасется у вас на верхнем поле!

Удивленный тем, что это ей интересно, Роули стал рассказывать Розалин о ферме. Этот интерес, как ни поразил он Роули, был явно искренним. Роули еще больше удивился, когда обнаружил, что Розалин хорошо знакома с сельским хозяйством. О сбивании масла и производстве сыра и сливок она говорила с полным знанием дела.

— Можно подумать, что вы жена фермера, Розалин, — сказал он с улыбкой.

Воодушевление сошло с ее лица. Она сказала:

— У нас была ферма в Ирландии, прежде чем я переехала сюда… до того, как…

— До того, как вы поступили на сцену?

Она сказала грустно и слегка, как ему показалось, виновато:

— Это было не так уж давно… Я все очень хорошо помню. — И прибавила с новой вспышкой воодушевления: — Я бы могла сейчас подоить ваших коров, Роули…

Это была совсем новая Розалин. Одобрил бы Дэвид эти случайные воспоминания о крестьянском прошлом? Роули думал, что хотя Дэвид Хантер и пытался создать впечатление, будто они из старинного ирландского дворянского рода, воспоминания Розалин больше походили на правду. Простая фермерская жизнь, потом соблазн сцены, гастроли в Южной Африке, замужество, одиночество в Центральной Африке, бегство, опустошенность и, наконец, — новый брак с миллионером в Нью-Йорке…

Да, Розалин Хантер прошла немалый путь с тех пор, как перестала доить свою корову. Однако, глядя на нее, он с трудом мог в это поверить. Лицо ее казалось ему невинным, даже чуточку придурковатым — лицом человека без прошлого. Она при этом очень молодо выглядела, гораздо моложе своих двадцати шести лет.

В ней было что-то трогательное, что-то напоминающее тех телят, которых он утром гнал к мяснику. Он смотрел на нее так же, как сегодня смотрел на этих телят. Бедняжки,4 думал он тогда, как жаль, что их придется зарезать…

В глазах Розалин мелькнула тревога. Она спросила с беспокойством:

— О чем вы думаете, Роули?

— Не хотите ли осмотреть хозяйство и молочную ферму?

— Конечно, хочу.

Он провел Розалин по всей ферме, забавляясь тем, с каким интересом она ее осматривала. Но когда он предложил ей чашку чаю, в глазах ее снова появилось тревожное выражение.

— О нет, благодарю вас, Роули! Я лучше пойду домой. — Она взглянула на часы. — Ох, как поздно! Дэвид вернется поездом пять двадцать. Он будет тревожиться, не зная, где я. Мне… мне надо спешить. — И прибавила застенчиво: — Я получила большое удовольствие, Роули…

«Так оно и есть, — подумал он. — Розалин получила большое удовольствие. Она имела возможность быть самой собой — простой, даже примитивной женщиной. Она боится своего брата Дэвида, это ясно, — Дэвид — мозг семьи. Сегодня она полдня была свободна, да, именно так: полдня свободна, как прислуга, взявшая выходной. Богатая миссис Гордон Клоуд!..»

Он мрачно улыбнулся, стоя у калитки и глядя, как она спешила вверх по холму в Фэрроубэнк. Она почти дошла до перелаза, когда через него перешел какой-то мужчина. Роули подумал, не Дэвид ли это, но тот человек был крупнее, массивнее, Розалин отпрянула, чтобы дать ему пройти, потом грациозно перешагнула через изгородь, и ее легкий шаг почти перешел в бег.

Да, она взяла выходной, а он, Роули, потратил больше часа совершенно зря! Впрочем, быть может, не совсем зря. Кажется, он нравится Розалин! Это может оказаться полезным. Славненькая она, да и телята утром были прехорошенькие, бедняжки…

Он стоял, погруженный в эти мысли. Голос, раздавшийся рядом, заставил его вздрогнуть и поднять голову.

Высокий человек в фетровой шляпе с широкими полями, с рюкзаком за спиной стоял за калиткой.

— Эта дорога ведет в Вормсли Вейл?

Ему пришлось повторить вопрос, так как Роули ничего ему не отвечал. С некоторым усилием Роули вернулся к действительности и ответил:

— Да. Идите по этой дороге, через соседнее поле. Когда дойдете до большой дороги, сверните налево, и в трех минутах ходьбы будет поселок…

Ему уже сотни раз приходилось отвечать на такой вопрос теми же словами. Приезжие шли со станции по пешеходной дороге, перебирались через холм и начинали сомневаться, правильно ли они идут — блэкуэлская роща скрывала из виду Вормсли Вейл. Поселок был не виден, торчала только верхушка колокольни.

Следующий вопрос был несколько необычен, но Роули не задумываясь ответил и на него:

— Гостиницы «Олень» или «Колпак и бубенцы». Называю обе, чтобы вы могли выбрать. Обе одинаково хороши или плохи. Думаю, вы без труда устроитесь…

Второй вопрос заставил Роули внимательно приглядеться к собеседнику. В наше время люди обычно заранее заказывают номер в гостинице, куда бы они ни ехали…

Незнакомец был высок ростом, сильно загорел, носил бороду. Лет сорока, с ярко-голубыми глазами, он обладал довольно привлекательной, что называется, бесшабашной внешностью. Впрочем, лицо его, если приглядеться, не казалось особенно приятным.

«Откуда-то из-за моря», — подумал Роули. Пожалуй, в его говоре слышится слабый колониальный акцент. Или показалось? Странно, его лицо почему-то кажется знакомым…

Где он раньше видел это лицо или лицо, очень похожее на это?

Пока он безуспешно искал ответа на свой вопрос, незнакомец ошарашил его новым:

— Не можете ли вы сказать, нет ли тут поблизости усадьбы под названием Фэрроубэнк?

Роули медленно ответил:

— Да, есть. Вон там, на холме. Вы, очевидно, прошли совсем близко от нее, если идете по этой дорожке с самой станции.

— Да, я иду оттуда! — Он обернулся и пристально посмотрел на вершину холма. — Так это он и есть — большой белый дом?

— Да, это Фэрроубэнк.

— Солидный дом, — сказал человек. — Должно быть, содержать его стоит уйму денег…

«Чертову уйму, — подумал Роули. — И притом — наших денег…» Закипавшая ярость заставила его на мгновение забыть, где он находится.

Вздрогнув, он пришел в себя и увидел, что незнакомец в раздумье смотрит на холм со странным выражением в глазах.

— Кто там живет? — спросил он. — Некая миссис Клоуд?

— Правильно, — сказал Роули. — Миссис Гордон Клоуд.

Незнакомец поднял брови. Казалось, ответ чем-то позабавил его.

— Ах, вот как! — сказал он. — Миссис Гордон Клоуд. Очень за нее рад.

Затем он кивнул Роули:

— Спасибо, дружище!

И, вскинув поклажу за плечо, зашагал к Вормсли Вейл.

Роули медленно направился во двор фермы. Он все еще не мог отделаться от мысли о том, что где-то, черт возьми, он прежде видел этого парня…

В этот же вечер, в половине десятого, Роули, отодвинув кипу бланков, которые ему предстояло заполнить, встал из-за стола. Бросив рассеянный взгляд на фотографию Лин, стоящую на камине, он нахмурил брови и вышел из дому.

Через десять минут он оказался в баре гостиницы «Олень». Беатрис Липинкот приветливо улыбнулась ему из-за стойки. «Мистер Роули Клоуд, — подумала она, — выглядит настоящим мужчиной».

За кружкой пива Роули обменялся с присутствующими обычными критическими замечаниями по поводу политики правительства, погоды и видов на урожай.

Затем, немного подвинувшись, Роули смог негромко спросить Беатрис:

— У вас остановился новый приезжий? Высокий. В шляпе с широкими полями.

— Да, мистер Роули. Пришел часов в шесть. Этого вы имеете в виду?

Роули кивнул:

— Он проходил мимо моей фермы. Спросил дорогу. Наверное, не из наших краев. Интересно, кто он такой.

Он посмотрел на Беатрис и улыбнулся. Она улыбнулась в ответ.

— Это нетрудно узнать, мистер Роули, если вы желаете. Она нырнула за стойку, достала оттуда толстую книгу в кожаном переплете, в которой регистрировались приезжие, и открыла ее на странице, где были сделаны новые записи. Самая последняя гласила:

«Инок Арден. Из Кейптауна. Английский подданный».

Глава 9

Было чудесное утро, пели птицы, и Розалин, спустившаяся к завтраку в своем дорогом крестьянском платье, чувствовала себя счастливой.

Сомнения и страхи, которые недавно тревожили ее, казалось, рассеялись. Дэвид был в хорошем настроении, смеялся и поддразнивал ее. Его поездка в Лондон накануне прошла успешно. Завтрак был вкусно приготовлен и красиво сервирован. Они только что кончили есть, когда принесли почту.

На имя Розалин было семь или восемь писем. Счета, просьбы пожертвовать денег на благотворительные цели, несколько приглашений от соседей — словом, ничего интересного.

Дэвид отложил пару мелких счетов и вскрыл третий конверт. Письмо, как и адрес на конверте, было написано печатными буквами.

«Уважаемый мистер Хантер!

Я думаю, лучше обратиться к Вам, чем к Вашей сестре, „миссис Клоуд“, так как содержание этого письма может оказаться для нее ударом. Говоря коротко, я имею новые сведения о капитане Роберте Андерхее, которые она, может быть, будет рада узнать. Я остановился в „Олене“ и, если Вы зайдете туда сегодня вечером, буду рад обсудить с Вами этот вопрос.

Искренне Ваш

Инок Арден».

У Дэвида вырвалось сдавленное восклицание: Розалин с улыбкой взглянула на него, но улыбка тут же сменилась тревогой. Молча он протянул ей письмо. Она взяла и прочла его.

— Но… Дэвид… Я не понимаю — что это значит?

— Ты ведь умеешь читать…

Она взглянула на него пугливо.

— Дэвид, значит ли это… Что нам теперь делать?

Он, нахмурившись, быстро прикидывал что-то в уме.

— Все хорошо, Розалин. Не надо ни о чем тревожиться. Я улажу это дело…

— Но значит ли это, что…

— Не тревожься, моя дорогая. Предоставь дело мне. Слушай, вот как мы поступим. Ты сейчас уложишь чемодан и поедешь в Лондон. Пойдешь в ту квартиру и останешься там до тех пор, пока я не сообщу тебе, что делать дальше. Поняла?

— Да, да, конечно, я поняла, но, Дэвид…

— Делай то, что я говорю, Розалин. — Он улыбнулся ей и повторил ласково и настойчиво: — Иди и укладывайся. Я отвезу тебя на станцию. Ты можешь успеть на десять тридцать две. Скажи швейцару, что никого не хочешь принимать. Если кто-нибудь зайдет и спросит тебя, швейцар должен говорить, что тебя нет в городе. Дашь ему фунт. Поняла? Он не должен никого пускать к тебе, кроме меня.

— О! — Она подняла руки к лицу и смотрела на него прелестными испуганными глазами.

— Все в порядке, Розалин, но нужна осторожность. Ты не очень опытна в делах, где нужна ловкость, не так ли? Тут ухе я должен быть на страже. Я хочу, чтобы ты уехала отсюда, чтобы у меня были свободны руки, только и всего.

— А мне нельзя остаться здесь, Дэвид?

— Нет, конечно, нельзя, Розалин. Будь разумна. У меня должны быть развязаны руки, чтобы иметь дело с этим человеком, кто бы он ни был…

— А ты думаешь, что он… что он…

Он сказал, подчеркивая каждое слово:

— Я сейчас ничего не думаю. Прежде всего ты должна уехать. Потом уж я буду выяснять, как обстоят дела. Иди же, будь хорошей девочкой, не спорь.

Она повернулась и вышла из комнаты.

Дэвид снова, нахмурившись, склонился над письмом Никаких прямых угроз. Вежливые гладкие фразы. Может означать что угодно: искреннюю заботу человека, обеспокоенного создавшимся затруднительным положением, скрытую угрозу. Он снова и снова перечитывая письмо: «Я имею новые сведения о капитане Роберте Андерхее…», «Лучше обратиться к Вам…», «Буду рад обсудить с Вами этот вопрос…»; «Миссис Клоуд…». Черт возьми, ему не нравились эти кавычки… «миссис Клоуд».

Он посмотрел на подпись. Инок Арден. Что-то промелькнуло в памяти — какие-то стихи…

Когда в тот же вечер Дэвид вошел в гостиницу «Олень», в холле, как обычно, никого не было. На двери, расположенной слева, было написано: «Кофейная», на двери справа — «Гостиная». На двери в глубине строгая надпись предупреждала: «Только для постоянных жильцов». Коридор налево вел в бар, оттуда слышался гул голосов. Маленькая стеклянная конторка со скользящим окошком и с висячим звонком именовалась «Приемной».

Дэвид знал по опыту, что нередко приходится звонить четыре-пять раз, пока кто-нибудь снизойдет до ответа. Все время, кроме коротких часов обеда, завтрака и ужина, холл «Оленя» бывал безлюден, как остров Робинзона[38].

На этот раз третий звонок Дэвида вызвал мисс Беатрис Липинкот. Она прошла по коридору из бара, поправляя свою пышную золотистую шевелюру, открыла дверь стеклянной конторки и приветствовала Дэвида жеманной улыбкой.

— Добрый вечер, мистер Хантер. Довольно холодно сегодня для мая месяца, не правда ли?

— Да, очень холодно. Не у вас ли остановился некий мистер Арден?

— Дайте вспомнить, — сказала мисс Липинкот, делая вид, что не помнит точно. Она всегда прибегала к этому приему, чтобы подчеркнуть значительность «Оленя». — О да. Мистер Инок Арден. В пятом номере. На втором этаже. Вы легко найдете этот номер, мистер Хантер. Вверх по лестнице, но затем не по коридору, а налево и три ступеньки вниз.

Точно выполнив эти сложные инструкции, Дэвид вскоре постучал в дверь пятого номера и услышал: «Войдите».

Он вошел и прикрыл за собой дверь.

Выйдя из конторки, Беатрис Липинкот позвала: «Лили!» На ее зов явилась девица с полуоткрытым ртом и с глазами цвета вареной черники.

— Не можешь ли ты побыть здесь, Лили? Я должна пойти посмотреть, как у нас с бельем.

— Конечно, мисс Липинкот, — ответила Лили. Она хихикнула и, сопя, прибавила: — Какой мистер Хантер красавчик, правда?

— А, навидалась я таких во время войны, — ответила мисс Липинкот усталым тоном светской львицы. — Молодые летчики и разные там механики с военных аэродромов. Того и гляди, что всучат тебе фальшивый чек. Зато гонору столько, что попробуй не возьми их бумажки, хоть и знаешь, что дело нечисто. Но ведь у меня, Лили, свой взгляд на эти вещи. Мне подавай настоящего джентльмена. И уж если я скажу про кого-нибудь, что это джентльмен, — так оно и есть, хоть и сидит человек за баранкой трактора…

Произнеся это загадочное изречение, Беатрис покинула Лили и направилась вверх по лестнице.

Переступив порог пятого номера, Дэвид Хантер остановился и посмотрел на человека, который подписывался как Инок Арден.

Лет сорока, изрядно потрепанный жизнью, но знававший, видимо, лучшие времена. С ним нелегко будет иметь дело, решил Дэвид. И раскусить его будет непросто. Темная лошадка.

Арден сказал:

— Хэлло! Вы Хантер? Вот и ладно. Садитесь. Что будете пить? Виски?

Уютно устроился, отметил Дэвид. Несколько бутылок, огонь в камине — весьма кстати в промозглый весенний вечер. Одежда не английского покроя, но он ее носит как истый англичанин.

И возраст тоже… самое то.

— Благодарю, — сказал Дэвид. — Немного виски.

— Скажите, когда будет достаточно.

— Достаточно. И содовой немного.

Они были чем-то похожи на собак, которые кружат одна вокруг другой, взъерошив шерсть и принюхиваясь, готовые или дружески сойтись, или начать драку.

— Ваше здоровье!.. — сказал Арден.

— Взаимно…

Они поставили стаканы. Первый раунд был закончен.

Человек, называвший себя Иноком Арденом, спросил:

— Вас удивило мое письмо?

— Честно говоря, — сказал Дэвид, — я не понял, о чем оно.

— Ну, не может того быть. Хотя…

— Как я понимаю, вы знали первого мужа моей сестры, Роберта Андерхея.

— Да, я знал Роберта очень хорошо… — Арден улыбался, не спеша пуская клубы дыма. — Так хорошо, как, наверное, никто другой его не знал… Вы ведь никогда его не видели, Хантер?

— Нет, не видел.

— Может быть, это и к лучшему.

— Что вы хотите этим сказать? — резко спросил Дэвид.

Арден ответил небрежно:

— Дорогой мой, это упрощает дело, только и всего. Я прошу извинения за то, что просил вас прийти сюда, но я подумал, что лучше держать… — он помедлил, — Розалин подальше от этого. Нет необходимости причинять ей напрасную боль.

— Может быть, вы перейдете к сути дела?

— Конечно, конечно… Так вот: подозревали ли вы когда-нибудь — как бы это выразить… что было что-то, ну — сомнительное… в смерти Андерхея?

— Что, черт возьми, вы имеете в виду?

— Видите ли, у Андерхея были довольно странные идеи. Может, это было благородство, а может, совсем наоборот… Ну, скажем, по некоторым причинам в определенный момент Андерхею потребовалось, чтобы его считали умершим. Он был в хороших отношениях с туземцами, всегда умел с ними ладить. Ему не составило бы труда распустить соответствующий слух, со всеми необходимыми убедительными подробностями. А на самом деле ему только и надо было очутиться за тысячу миль от Африки, под новым именем.

— Эти ваши домыслы, по-моему, — совершенная чушь, — сказал Дэвид.

— Да ну? Правда? — Арден улыбнулся и, наклонившись, похлопал Дэвида по колену. — Но предположим, что это — истина, Хантер. Предположим, что так оно и есть…

— Я бы потребовал вполне определенных доказательств.

— Доказательств? Существует одно более чем определенное доказательство: Андерхей мог бы сам оказаться здесь, в Вормсли Вейл… Как бы вы приняли такое доказательство?

— По крайней мере, это было бы убедительно, — сухо сказал Дэвид.

— О да, убедительно! Но несколько неприятно… неприятно… для миссис Гордон Клоуд. Потому что тогда она уже не будет миссис Гордон Клоуд. Щекотливое положение… Вы должны согласиться, что положение сложится действительно несколько щекотливое…

— Моя сестра, — сказал Дэвид, — вышла замуж, будучи твердо уверена, что она свободна.

— О, разумеется, дорогой мой. Разумеется. Я ни на минуту не ставлю это под сомнение. Любой судья скажет то же самое. Ей не может быть предъявлено никакого обвинения.

— Судья? — повторил Дэвид резко.

Арден ответил извиняющимся тоном:

— Ну, если дело дойдет до вопроса о двоемужестве…

— К чему вы, собственно, клоните? — раздраженно спросил Дэвид.

— Не выходите из себя, старина. Нам сейчас просто следует вместе подумать и решить, как лучше поступить — лучше для вашей сестры, хочу я сказать. Я вовсе не намерен предавать это дело огласке… Что ж, Андерхей всегда был человеком благородным. — Арден сделал паузу. — Таков он и сейчас.

— Сейчас?

— Да, именно так.

— Вы говорите, что Роберт Андерхей жив? Где он?

Арден подался вперед, голос его звучал доверительно:

— Вы действительно хотите подробностей, Хантер? Не лучше ли вам их не знать? Давайте считать так: вам известно, и Розалин тоже убеждена, что Андерхей умер в Африке. Очень хорошо. А если все же Андерхей жив, то он понятая не имеет, что его жена вторично вышла замуж, он не имеет об этом ни малейшего представления. Ведь, разумеется, если бы он знал, он заявил бы о себе… Розалин получила в наследство после второго мужа порядочную сумму денег. Но если этот второй муж по закону не был ее мужем, тогда, естественно, она не имеет никакого права на эти деньги… Андерхей — человек с сильно развитым, чувством чести. Он не допустит, чтобы его жена получила деньги в обход закона… — Арден помолчал. — Но возможно, что Андерхей вовсе ничего не знает о ее вторичном замужестве… Он в плохом состоянии, бедняга, в очень плохом состоянии…

— Что вы имеете в виду?

Арден скорбно покачал головой.

— Здоровье его подорвано. Он нуждается в особом лечении… К сожалению, это требует больших денег…

Последнее слово прозвучало как случайное замечание, возникшее в ходе разговора. Но именно его подсознательно ждал Дэвид. Он повторил:

— Денег?

— Да, к сожалению, все стоит денег! Андерхей, бедняга, сильно нуждается. Он имеет только то, что на нем.

Дэвид окинул взглядом комнату и увидел только рюкзак, висящий на спинке стула. Никаких признаков другого багажа.

— Что-то не верится, — жестко сказал он, — что Роберт Андерхей настолько благороден, как вы его тут расписываете.

— Он был таким, — ответил Арден. — Но жизнь, знаете ли, делает человека циничным… — Он помолчал и мягко добавил: — Гордон Клоуд был невероятно богат. Зрелище слишком большого богатства пробуждает самые низменные инстинкты…

Дэвид Хантер поднялся.

— У меня готов ответ для вас. Убирайтесь к черту.

Без тени обиды Арден сказал с улыбкой:

— Да, я так и думал, что вы скажете это.

— Вы подлый шантажист, не более и не менее. Я намерен раскрыть ваши крапленые карты.

— Раскрыть и погибнуть? Благородное намерение… Но вам не понравится, если разоблачениями займусь я. Впрочем, я вовсе не собираюсь этого делать. Если вам мой товар не по вкусу — у меня есть другой рынок.

— А именно?

— Клоуды. Скажем, я пойду к ним. «Простите, не будет ли вам интересно узнать, что покойный Роберт Андерхей благополучно живет и здравствует?» Они клюнут немедленно.

Дэвид сказал презрительно:

— С них вы ничего не получите. Они все до единого сидят без денег.

— Да, но существует такая штука, как соглашение. Столько-то наличными в тот день, когда будет доказано, что Андерхей жив, а миссис Гордон Клоуд на самом деле все еще миссис Роберт Андерхей, и, следовательно, завещание Гордона Клоуда, составленное до его женитьбы, остается в полной силе.

Несколько минут Дэвид сидел молча, затем спросил напрямик:

— Сколько?

Ответ прозвучал столь же прямо:

— Двадцать тысяч.

— Исключено! Моя сестра не может трогать капитал. Она имеет только проценты.

— В таком случае — десять тысяч. Это она достанет с легкостью. Ведь имеются драгоценности, верно?

Дэвид тянул с ответом, затем неожиданно сказал:

— Ладно.

На мгновение его собеседник растерялся. Его, казалось, удивила легкость победы.

— Никаких чеков, — сказал он. — Платить наличными.

— Вы должны дать нам время достать деньги.

— Пожалуйста: сорок восемь часов.

— Давайте до вторника.

— Хорошо. Вы принесете деньги сюда. — И, прежде чем Дэвид успел ответить, добавил: — Я не назначаю встречу в уединенной роще или на пустынном берегу реки, не думайте. Вы принесете деньги сюда, в «Олень», в девять часов вечера, во вторник.

— А вы, как я погляжу, предусмотрительны.

— Я знаю, что делаю. И знаю таких, как вы.

— Значит, договорились…

Когда Дэвид спускался по лестнице, его лицо пылало от гнева.

Беатрис Липинкот вышла из комнаты, на которой стояла цифра четыре. Между номерами четыре и пять находилась дверь, которую очень трудно было заметить, так как ее скрывал большой шкаф.

Щеки мисс Липинкот горели, и глаза блестели от приятного возбуждения. Она поправила свою пышную прическу чуть-чуть дрожащей рукой.

Глава 10

«Шепердс-Корт» представлял собой большое здание с роскошно обставленными квартирами и сравнительно неплохим обслуживанием. Не пострадавшая от вражеских налетов, эта своеобразная гостиница тем не менее несколько снизила свой уровень в сравнении с довоенным. Обслуживание, которое предоставлялось постояльцам, уже не было прежним. Там, где раньше было два носильщика в униформе, теперь работал один. В ресторане по-прежнему сервировали обеды, завтраки и ужины, но наверх, в квартиры, подавались только завтраки.

Квартира, которую снимала миссис Гордон Клоуд, находилась на третьем этаже. Она состояла из гостиной со встроенным буфетом, двух спален со стенными шкафами и ванной комнаты, сияющей кафелем и хромом.

По гостиной метался Дэвид, а Розалин сидела на диване и водила за ним глазами. Она была бледна и казалась испуганной.

— Шантаж! — бормотал он. — Шантаж! Боже мой, разве я похож на человека, который позволяет себя шантажировать?

Она покачала головой — растерянная, обеспокоенная.

— Если бы я знал! — говорил Дэвид. — Если бы я только знал!..

Розалин жалобно всхлипнула.

Он продолжал:

— Приходится действовать в темноте, с завязанными глазами! — Вдруг он круто повернулся: — Ты носила те изумруды к старому Грейторексу?

— Да.

— Сколько он дает?

— Четыре тысячи фунтов. Он сказал, что, если я их сейчас не продам, их надо снова застраховать.

— Да, цены на драгоценные камни подскочили вдвое. Конечно, мы можем достать эти деньги. Но ведь это будет только начало, из нас будут сосать кровь до тех пор, пока не высосут все до последней капли.

— Давай уедем из Англии, — плакала она. — Давай уедем. Разве мы не могли бы уехать в Ирландию, в Америку… куда угодно.

Он обернулся и посмотрел на нее.

— Ты не борец, Розалин. Твой девиз — рубить концы и спасаться.

Она причитала:

— Мы поступили дурно… Все это… очень дурно… богопротивно.

— Как раз благочестия мне сейчас и не хватает! Довольно. Мы хорошо устроились, Розалин. Первый раз в жизни я хорошо устроился и не собираюсь все это терять. Слышишь, Розалин? Если б только не приходилось драться вслепую, черт возьми! Ведь ты понимаешь, все это может быть обманом, блефом. Возможно, что Андерхей лежит себе в могилке, где-нибудь в Африке, как мы с тобой и думали.

Она содрогнулась.

— Не надо так, Дэвид. Ты пугаешь меня.

Он взглянул на нее, увидел страх в ее глазах и сразу же переменил тон. Подсев к ней, он взял ее холодные руки в свои.

— Перестань беспокоиться, — сказал он, — предоставь все мне и делай то, что я говорю. Ведь тебе это нетрудно, правда? Только поступай в точности так, как я говорю.

— Я всегда так и делаю, Дэвид.

— Ну да, — засмеялся он, — ты так и делаешь. Мы еще выкарабкаемся, не бойся. Я найду способ прищемить этого мистера Инока Ардена.

— Кажется, было такое стихотворение, Дэвид; что-то о человеке, вернувшемся обратно…

— Да. — Он оборвал ее. — Как раз это меня и беспокоит. Но я доберусь до сути, не бойся.

Она сказала:

— Ты повезешь ему деньги во вторник вечером?

Он кивнул.

— Пять тысяч. И скажу, что не могу достать сразу остальные. Но я должен помешать ему пойти к Клоудам Думаю, что это была просто угроза, но почем знать…

Дэвид замолчал, его глаза стали задумчивыми, и мозг продолжал напряженно работать, строя и отвергая различные гипотезы.

Потом он рассмеялся веселым, разудалым смехом. Были когда-то люди, ныне покойные, которые узнали бы этот смех, смех человека, приготовившегося к рискованному и опасному делу. В нем звучали вызов и радость предстоящей борьбы.

— Я могу довериться тебе, Розалин, — сказал Дэвид. — Слава Богу, тебе я могу довериться безоговорочно…

— Довериться мне? — Она вопросительно посмотрела на него своими большими глазами. — В чем же?

Он снова улыбнулся.

— Довериться в том, что ты поступишь в точности так, как я тебе скажу. В этом, Розалин, секрет успеха нашей операции. — Он засмеялся. — Операции под кодовым названием «Инок Арден».

Глава 11

С некоторым удивлением Роули вскрыл большой розовый конверт. Кто, черт возьми, мог писать ему, употребляя подобные почтовые принадлежности, и как им удалось достать такую бумагу — теперь после войны она исчезла напрочь.

«Дорогой мистер Роули!

Я надеюсь, что Вы не сочтете это письмо вольностью с моей стороны. Прошу извинить меня, но я думаю, что происходит нечто, о чем Вы должны знать. (С удивлением он отметил подчеркнутые слова.)

Дело касается нашего разговора, на днях вечером, когда Вы пришли и спросили о некоей особе. Если Вы сможете зайти в „Олень“, я буду очень рада Вам все рассказать. Мы все здесь говорили, как ужасно несправедливо, что Ваш дядюшка умер и его деньги достались тому, у кого они сейчас.

В надежде, что Вы не будете сердиться на меня, по я просто уверена, что Вам обязательно нужно знать.

Всегда ваша Беатрис Липинкот».

Роули разглядывал послание, и мозг его лихорадочно работал. В чем, черт возьми, здесь дело?

Милая добрая Беатрис! Он знал ее всю свою жизнь. Покупал табак в лавочке ее отца и проводил свободное время в баре, где она стояла за стойкой. Она была хорошенькой девушкой. Когда он был еще ребенком, ходили разные слухи о причине ее внезапного отъезда — Беатрис отсутствовала в Вормсли Вейл больше года. Говорили, что она уезжала рожать внебрачного младенца. Может, было и так, может, и нет.

Но зато сейчас Беатрис бесспорно вполне респектабельная, добропорядочная дама. Все та же смешливая болтушка, но на людях — воплощенное достоинство…

Роули взглянул на часы. Он пойдет в «Олень» тотчас же. К черту все эти анкеты. Он хочет знать, что же такое жаждет поведать ему Беатрис.

Было чуть больше восьми, когда он открыл дверь бара. Раздались обычные приветствия, возгласы, кивки и «добрый вечер, сэр». Роули прошел к стойке, спросил пива. Беатрис просияла.

— Рада вас видеть, мистер Роули.

— Добрый вечер, Беатрис. Спасибо за письмо.

Она бросила на него быстрый взгляд.

— Я буду к вашим услугам через минуту, мистер Роули.

Он кивнул и задумчиво тянул пиво, наблюдая, как Беатрис заканчивает дела. Она позвала Лили и оставила ее за стойкой. Потом сказала тихо:

— Будьте любезны пройти со мной, мистер Роули.

Она провела его по коридору, через дверь с надписью «Частная квартира». Это была маленькая комнатка, заставленная плюшевыми креслами и множеством фарфоровых безделушек. Около радио через спинку стула свисала довольно потрепанного вида кукла — Пьеро[39]. Беатрис выключила радио и указала на плюшевое кресло.

— Я так рада, что вы пришли, мистер Роули, и, надеюсь, вы не сердитесь, что я написала вам… Но я уже несколько дней все думала об этом деле и твердо решила поставить вас в известность о том, что здесь происходит…

У нее был счастливый и значительный вид, она была явно довольна собой.

Роули спросил без особого любопытства:

— И что же здесь происходит?

— Вы помните, мистер Роули, того джентльмена, который остановился здесь, мистера Ардена? Того, про которого вы спрашивали.

— Да. И что же?

— На следующий вечер сюда пришел мистер Хантер и тоже спросил его.

— Мистер Хантер? — Роуш посмотрел на нее с интересом.

— Да, мистер Роули. Номер пять, сказала я, мистер Хантер кивнул и сразу пошел наверх. Я была удивлена, должна сознаться, потому что этот мистер Арден не говорил, что знает кого-нибудь в Вормсли Вейл, и я считала, что он здесь чужой и никого не знает. Мистер Хантер был в очень дурном настроении, будто случилось что-то, расстроившее его, но, конечно, тогда я еще ни о чем не догадывалась…

Она остановилась, чтобы перевести дыхание. Роули ничего не сказал, он только слушал. Он никогда не торопил собеседников. Если они не хотели торопиться, его это вполне устраивало.

Беатрис продолжала с достоинством:

— Несколько минут спустя мне понадобилось подняться в номер четыре, чтобы позаботиться о полотенцах и постельном белье. Это рядом с номером пять, и случилось так, что между этими комнатами есть дверь, но ее нельзя заметить, потому что как раз перед ней стоит большой гардероб. Конечно, эта дверь всегда заперта, но случайно на этот раз она была слегка приоткрыта, хотя я понятия не имею, кто мог ее открыть…

И снова Роули ничего не сказал, только кивнул. «Это Беатрис открыла дверь, — подумал он. — Ей стало любопытно, и она специально поднялась в номер четыре, чтобы разузнать все, что можно…»

— И понимаете, мистер Роули, я невольно услышала, о чем там говорят. Право, я была в таком состоянии, что едва не рухнула на пол.

«Хорошо, что здесь прочные полы», — подумал Роули.

С бесстрастным, почти тупым выражением он выслушал взволнованный рассказ Беатрис о подслушанном ею разговоре. Окончив, она жадно ждала реакции Роули.

Прошла не одна минута, прежде чем тот очнулся. Затем встал.

— Спасибо, Беатрис, — сказал он. — Я очень тебе благодарен…

С этими словами он вышел из комнаты. Беатрис почувствовала себя слегка разочарованной. «Право, мистер Роули мог бы сказать что-нибудь большее», — подумала она.

Глава 12

Выйдя из «Оленя», Роули машинально пошел по направлению к дому, но, пройдя несколько сот ярдов[40], остановился и решительно повернул назад.

Медлительный ум Роули не сразу мог уловить суть. Сначала он был только удивлен и лишь теперь начал осознавать действительное значение новости, которую ему сообщила Беатрис. Если ее рассказ соответствовал действительности, — а он в этом не сомневался, — то возникла ситуация, которая кровно касалась всех Клоудов. Лучше всего в ней мог бы разобраться Джереми Клоуд. Он юрист и сумеет решить, как наилучшим образом использовать эту удивительную новость и какие шаги предпринять.

Роули предпочел бы действовать самостоятельно, но он понимал, что, как это ни жаль, гораздо разумней предоставить дело проницательному и опытному юристу. Чем скорее Джереми узнает, что происходит, тем лучше. Придя к этой мысли, Роули направил шаги к дому Джереми Клоуда на Хай-стрит[41].

Маленькая служанка, открывшая дверь, сообщила ему, что мистер и миссис Клоуд обедают. Она собиралась провести его в столовую, но Роули сказал, что подождет в кабинете Джереми, пока они кончат обедать. Ему не особенно хотелось, чтобы при разговоре присутствовала Фрэнсис. Пока не выработан план действий, чем меньше людей будет знать об этом, тем лучше.

Он беспокойно шагал взад и вперед по кабинету.

На конторке стояла металлическая коробка с надписью: «Дело покойного сэра Вильямса Джессами». Полки были заставлены толстыми томами по юриспруденции. Висели старые фотографии — Фрэнсис в вечернем платье и ее отца, лорда Эдварда Трентона, в костюме для верховой езды. На одном из столов стоял портрет молодого человека в военной форме: это был Энтони, сын Джереми, убитый на войне.

Роули отвернулся. Он сел в кресло и перевел взгляд на лорда Трентона.

В столовой Фрэнсис говорила мужу:

— Интересно, что нужно Роули?

— Возможно, запутался с правительственными анкетами, — устало ответил Джереми. — Никто из фермеров не способен понять даже малую долю всех вопросников, какие им теперь приходится заполнять. Роули добросовестный парень. Его это беспокоит.

— Он мил, — сказала Фрэнсис, — но ужасно медлителен. И знаешь, мне кажется, что у них с Лин не все ладно.

Джереми рассеянно пробормотал:

— Лин… О да, конечно. Извини, я… я, кажется, не в состоянии сосредоточиться. Напряжение…

Фрэнсис поспешно сказала:

— Не думай об этом. Все будет хорошо, уверяю тебя.

— Иногда ты пугаешь меня, Фрэнсис. Ты удивительно бесстрашна. И ты не отдаешь себе отчета…

— Я отдаю себе полный отчет во всем. Я не боюсь. Если хочешь, Джереми, все это даже доставляет мне удовольствие.

— Именно это, дорогая, — сказал Джереми, — вызывает у меня беспокойство.

Она улыбнулась.

— Иди, — сказала она. — Не заставляй этого сельского джентльмена слишком долго ждать. Иди помоги ему заполнить форму номер одиннадцать два ноля девяносто девять или еще какую-нибудь.

Но когда они вышли из столовой, внизу хлопнула дверь. Появилась служанка Эдна и передала: мистер Роули сказал, что не будет ждать, никакого особо важного дела у него нет.

Глава 13

В тот вторник Лин Марчмонт предприняла большую прогулку. Глухое недовольство собой и беспокойство вызывали в ней потребность обдумать наедине все происходящее.

Несколько дней она не видела Роули. После их довольно бурного расставания в то утро, когда она просила одолжить ей пятьсот фунтов, они уже встречались, как обычно. Лин поняла, что ее требование было неразумно и что Роули имел полное моральное право отказать ей. Но благоразумие никогда не принадлежало к числу качеств, которые нравятся влюбленным.

Внешне между ней и Роули все шло по-прежнему, но внутренне она не была уверена, что все в порядке. Последние дни показались ей ужасно длинными и скучными, однако даже себе самой она не решалась признаться, что это как-то связано с внезапным отъездом в Лондон Дэвида Хантера и его сестры.

Что до родственников, то они в эти дни были попросту невыносимы. За завтраком мать была в наилучшем настроении и вывела Лин из себя, заявив, что попробует найти второго садовника: «Старому Тому никак не справиться со всеми делами…»

— Но, мамочка, нам это не по средствам! — воскликнула Лин.

— Чепуха. Я убеждена, Лин, что Гордон был бы очень расстроен, если бы увидел, в каком запустении наш сад. Он всегда требовал, чтобы зеленая изгородь содержалась в порядке, газон был подстрижен, дорожки расчищены. А погляди, на что сад похож сейчас. Не сомневаюсь, что Гордон захотел бы навести здесь порядок…

— Даже если бы для этого пришлось занять денег у его вдовы?

— Я же говорила тебе, девочка, Розалин была чрезвычайно мила. Я уверена, она вполне меня поняла. Сейчас, после того как я оплатила все счета, у меня хороший баланс в банке. Если хочешь знать, второй садовник даже поможет нам навести экономию, мы сможем вырастить больше овощей.

— Мы можем купить целую кучу овощей, потратив значительно меньше, чем три фунта в неделю.

— Мы найдем садовника за меньшую плату, дорогая. Сейчас много демобилизованных, они ищут работу. Так пишут в газетах.

Лин сухо сказала:

— Сомневаюсь, что ты их найдешь в Вормсли Вейл. Или в Вормсли Хит…

И хотя разговор на этом закончился, Лин угнетала мысль, что мать рассчитывает на Розалин как на постоянный источник денег. Это вызывало в памяти насмешки Дэвида.

Она вышла погулять, чтобы избавиться от этого раздражения и подавленности. Настроение ее не улучшилось от встречи у почты с тетушкой Кэтти. Тетушка Кэтти, напротив, была полна воодушевления.

— Думаю, Лин, дорогая, что нас ждут прекрасные новости.

— Что вы имеете в виду, тетушка Кэтти?

— Я получила удивительное указание свыше… Просто необычайное… Перед нами выход из всех наших бед. Я столкнулась с препятствием, но снова получила указание: «Пытайся, пытайся и снова пытайся. Если сначала ничего не получится, все равно пытайся…» Я не собираюсь выдавать секреты, Лин, дорогая, и менее всего хотела бы вызывать преждевременные или необоснованные надежды, но я твердо уверена, что скоро наши дела совершенно поправятся. Давно пора. Я очень обеспокоена состоянием твоего дяди. Он слишком много работал во время войны. Ему необходимо оставить практику и посвятить себя исследованиям, но, конечно, без солидного дохода он не сможет этого сделать. Иногда у него бывают такие странные нервные припадки, меня это ужасно беспокоит. Он такой странный…

Лин задумчиво кивнула. Перемена в Лайонеле Клоуде не ускользнула от нее, так же, как и странные переходы в его настроении. Она подозревала, что время от времени он прибегал к наркотикам, чтобы взбодрить себя, и опасалась, не стал ли он наркоманом. Это могло быть причиной его необычайной нервной возбудимости. «Интересно, — думала она, — догадывается ли об этом тетушка Кэтти? Она ведь вовсе не так глупа, как кажется…»

Пройдя дальше по Хай-стрит, Лин мельком увидела дядю Джереми, входившего в свой дом. Лин подумала, что за последние три недели он сильно постарел.

Она ускорила шаг. Ей хотелось уйти из Вормсли Вейл к холмам, на открытое поле. Идя быстрее, она вскоре почувствовала себя более спокойно. Надо пройти шесть-семь миль и как следует все обдумать. Всегда, всю свою жизнь, она была решительной, здравомыслящей девушкой. Всегда знала, чего она хочет и чего не хочет. Никогда до сих пор она не плыла по течению…

Да, а сейчас она подчинилась ходу событий. Она плывет по воле волн. Бесцельное, бессмысленное существование. С тех самых пор, как она демобилизовалась. Ее охватила болезненная тоска по ушедшим военным дням, когда четко были определены обязанности, жизнь — распланирована и упорядочена, а решения за тебя принимал кто-то другой.

Но, едва доведя эту мысль до конца, Лин ужаснулась. Неужели не она одна испытывает это? Неужели и это — отголосок войны? Верно, здесь нет непосредственной опасности — подводных мин, падающих бомб, свиста пуль, догоняющих машину на пустынной дороге. Но есть другое, и оно еще страшнее — опасность поверить, что жизнь будет легче, если перестанешь думать…

Она, Лин Марчмонт, уже не та решительная, неглупая девушка, которая вступала в армию. Там ее мысли были поставлены на службу определенному делу. Теперь она снова себе хозяйка, и ей страшно… ум ее отказывается решать задачи, которые ставит перед ней ее собственная жизнь…

…Люди, которые оставались здесь, не испытывали ничего подобного. Например, Роули…

И сразу же мысли Лин обратились от абстрактных обобщений к вопросу, который нужно было решать сегодня же: это главный вопрос, по существу — единственный.

Действительно, хочет ли она выйти замуж за Роули?..

Тени медленно удлинялись. Наползали сумерки. Лин сидела без движения, подперев подбородок руками, на опушке маленькой рощи на склоне холма и глядела вниз, где расстилалась долина. Она потеряла счет времени, но чувствовала, что ей почему-то не хочется идти домой, в Вормсли Вейл.

Ниже по склону, налево, виднелась усадьба «Лонг Уиллоуз». Там будет ее дом, если она выйдет замуж за Роули.

Если! Значит, дошло до этого: если? если? если?

Какая-то птица вылетела из лесу с испуганным криком, похожим на крик рассерженного ребенка. Дым от проходящего поезда поднялся в воздух и, рассеиваясь, образовал в небе гигантский вопросительный знак.

«Идти ли мне замуж за Роули? Хочу ли я замуж за Роули? Могу ли я отказаться от брака с Роули?»

Поезд, пыхтя, скрылся в долине, дым медленно рассеялся. Но вопросительный знак остался перед мысленным взором Лин.

До отъезда она любила Роули. «Но домой я вернулась другой, — думала она. — Я уже не прежняя Лин».

В ушах зазвенела стихотворная строка:

И жизнь, и мир, и я сама

Совсем переменились.

А Роули? Вот Роули не изменился.

Да. В этом все дело. Роули не изменился. Роули такой же, каким она оставила его четыре года назад.

Хочет ли она выйти замуж за Роули? Если нет, то чего же она хочет?

В роще, у нее за спиной, затрещали ветки. Кто-то прокладывал себе дорогу. Мужской голос чертыхнулся.

Она вскрикнула:

— Дэвид!

— Лин! — Продираясь сквозь кустарник, он удивленно глядел на нее. — Что вы здесь делаете?

До этого он бежал и слегка запыхался.

— Не знаю. Просто думаю. Сижу и думаю. — Она смущенно засмеялась. — Кажется, уже поздно.

— Вы не знаете, который час?

Она мельком взглянула на свои ручные часы.

— Опять стоят. Я действую парализующе на все часы.

— Не только на часы, — сказал Дэвид. — Это действует ваш электрический заряд. Жизненная сила. Вы — сама жизнь.

Он подошел к ней, и с чувством неясного беспокойства она поднялась на ноги.

— Становится совсем темно. Мне нужно спешить домой. Который час, Дэвид?

— Четверть десятого. Я должен бежать со всех ног. Мне необходимо поспеть на лондонский поезд девять двадцать.

— Я не знала, что вы вернулись из города.

— Мне надо было взять кое-что из Фэрроубэнка. Но я обязательно должен поспеть на этот поезд. Розалин одна, а она сама не своя, когда остается в Лондоне ночью одна.

— В гостинице? — В голосе Лин прозвучало презрение.

Дэвид резко сказал:

— Страх не знает логики. Когда переживешь бомбежку…

Лин стало стыдно. С раскаянием в голосе она сказала:

— Извините, я забыла.

С внезапной горечью Дэвид воскликнул:

— Да, это скоро забывается, все забывается. Снова нам ничто не угрожает. Мы опять ручные, опять там, где были, когда заваривалась кровавая каша. Прячемся в своих вонючих норках, ищем безопасности. И вы, Лин, вы совершенно такая же, как и все!

Она воскликнула:

— Нет! Я не такая, Дэвид. Я только что думала…

— Обо мне?

Его порыв потряс ее. Он обнял ее, прижал к себе, яростно целовал горячими губами.

— Роули Клоуд? — прошептал он. — Этот олух. Да нет же, Лин, ты — моя!

Вдруг так же внезапно, как обнял, он отпустил, почти оттолкнул Лин от себя.

— Я опоздал на поезд.

Он опрометью бросился бежать вниз по склону.

— Дэвид!..

Он повернул голову и крикнул ей:

— Я позвоню тебе, когда доберусь до Лондона…

Она смотрела, как он бежал в сгущающихся сумерках — сильный, мускулистый, легкий.

Выбитая из колеи, со страшно стесненным сердцем, не в силах собраться с мыслями, она направилась к дому.

Прежде чем переступить порог, она помедлила… ей хотелось избежать нежностей матери, ее вопросов… матери, способной занять пятьсот фунтов у людей, которых презирает.

«Мы не имеем права презирать Розалин и Дэвида, — думала Лин, тихо пробираясь к себе наверх. — Мы такие же, как они. Готовы сделать все что угодно, абсолютно все ради денег».

Она постояла в своей комнате, с любопытством разглядывая свое лицо в зеркале. «Совершенно чужое лицо», — думала она.

Внезапно ее охватил приступ гнева.

«Если бы Роули действительно любил меня, — пронеслось в голове, — он сумел бы достать эти пятьсот фунтов. Сумел бы, непременно сумел. Он не позволил бы мне чувствовать себя униженной перед Дэвидом… Дэвид сказал, что позвонит мне, когда приедет в Лондон…»

Она сошла вниз как во сне. «Сны, — думала она, — бывают очень опасными…»

Глава 14

— Наконец-то ты вернулась, Лин, — с облегчением произнесла Эдела. — А я и не слышала, как ты вошла. Давно ты уже дома?

— Целую вечность. Я была наверху.

— Лучше говори мне, когда возвращаешься. Я беспокоюсь, если ты гуляешь одна в темноте.

— Ну что ты, мамочка, разве я не смогу, в случае чего, за себя постоять?

— В последнее время в газетах сообщалось о таких ужасах. Эти демобилизованные пристают к девушкам.

— Наверно, девушки сами хотят, чтобы к ним приставали.

Она улыбнулась довольно грустной улыбкой. Да, девушки хотят острых ощущений. Кому, в конце концов, нужна безопасность?..

— Лин, дорогая, ты не слушаешь меня?

Усилием воли Лин заставила себя вернуться к действительности. Мать все это время о чем-то говорила…

— Что ты сказала, мамочка?

— Я говорила, дорогая, о подружках на твоей свадьбе. Надеюсь, они смогут сшить себе платья на свои талоны. Хорошо, что и ты получила эти спецталоны при демобилизации. Мне ужасно жаль тех девушек, которые выходят замуж, ничего не имея, кроме обычных карточек. Им, бедняжкам, приходится довольствоваться своими старыми вещами и теми пустяками, которые можно купить по карточкам. А ты, Лин, право, счастливая. Если учесть, что у всех нас почти не осталось приличного белья, то тебе, конечно, повезло.

— О да, очень повезло…

Она беспокойно ходила по комнате, брала в руки какие-то предметы, снова ставила их на место.

— Почему ты так нервничаешь, дорогая? Мне делается как-то не по себе.

— Извини, мамочка.

— Что-нибудь случилось?

— Что могло случиться? — резко ответила Лин.

— Ну не кидайся на меня, дорогая. Так вот, о подружках невесты. Думаю, тебе следует пригласить Мейкри. Ее мать была моей ближайшей подругой, она, безусловно, обидится, если…

— Терпеть не могу Джоан Мейкри и всегда не могла терпеть.

— Знаю, дорогая, но какое это имеет значение? Ее мать обидится, я уверена…

— Мамочка, ведь это моя свадьба.

— Конечно, дорогая, но…

— Если свадьба вообще состоится.

Она не собиралась этого говорить. Слова сами слетели у нее с языка. Она была бы рада их вернуть, но было поздно. Миссис Марчмонт с тревогой смотрела на дочь.

— Лин, дорогая, что это значит?

— О, ничего, мамочка.

— Ты не поссорилась с Роули?

— Нет, разумеется, нет. Не волнуйся, мамочка, все в порядке.

Но Эдела смотрела на дочь в глубокой тревоге, по-матерински уловив смятение в ее глазах под нахмуренными бровями.

— Я всегда считала, что тебе будет так спокойно с Роули.

— Кому нужно это спокойствие? — презрительно спросила Лин. И тут же резко повернулась: — Что это? Телефон?

— Нет. А что? Ты ждешь звонка?

Лин покачала головой. Унизительно ждать телефонного звонка. Он сказал, что позвонит ей сегодня. Значит, позвонит непременно. «Ты не в своем уме, — говорила она себе. — Не в своем уме».

…Почему этот человек так притягивает ее? Перед ее глазами возникло его мрачное, нахмуренное лицо. Она попыталась отогнать это воспоминание, попыталась вызвать вместо него в своем воображении широкое добродушное лицо Роули. Его сдержанную улыбку, его любящий взгляд. «Но разве Роули действительно любит меня?» — думала она. Если бы действительно любил, то понял бы ее в тот день, когда она пришла и умоляла его достать пятьсот фунтов. Он не был бы тогда так ужасно благоразумен и деловит.

Выйти замуж за Роули, жить на ферме, никогда больше не уезжать, не видеть чужого неба, не вдыхать незнакомые запахи… больше не быть свободной…

Резко зазвонил телефон. Лин глубоко вздохнула, прошла через зал и взяла трубку.

— Лин? Это ты? О, я так рада. Я боюсь, дорогая, что я спутала число… день собрания в институте…

Из трубки продолжал звучать еле слышный сбивчивый голос. Лин слушала, вставляла реплики, разуверяла, получала благодарности.

— Мое счастье, дорогая Лин, что ты так добра и всегда все помнишь. Понять не могу, почему я всегда все путаю…

Лин тоже не могла этого понять. Способность тетушки Кэтти путать простейшие вещи была поистине гениальной…

— Но я всегда говорила, — заключила тетушка Кэтти, — что беда не приходит одна. У нас испортился телефон, и мне пришлось идти звонить по автомату. Когда я вошла в будку, у меня не оказалось двухпенсовой монеты, только полшиллинга… и мне пришлось идти и просить…

Наконец все переживания были исчерпаны. Лин по-весила трубку и вернулась в гостиную. Эдела настороженно спросила:

— Кто?

— Тетушка Кэтти, — быстро ответила Лин.

— Что ей было нужно?

— О, как обычно, она все перепутала…

Лин снова села с книгой, поглядывая на часы. Да, так рано он не мог еще звонить. В пять минут двенадцатого телефон зазвонил снова. На этот раз она не будет зря надеяться, возможно, это снова тетушка Кэтти…

Но нет. «Вормсли Вейл, тридцать четыре? Лондон вызывает мисс Лин Марчмонт».

У нее замерло сердце.

— Мисс Марчмонт у телефона.

— Не кладите трубку.

Она ждала. Шум в трубке. Затем — тишина. Телефонная сеть работает все хуже. Она ждала, потом раздраженно постучала по рычагу. Снова ждала. Другой женский голос без всякого выражения равнодушно произнес: «Повесьте трубку, пожалуйста. Вас вызовут позднее».

Она повесила трубку, пошла обратно в гостиную… Как только взялась за ручку двери, опять раздался звонок. Она поспешила обратно к телефону.

— Алло?

Мужской голос сказал: «Вормсли Вейл, тридцать четыре? Лондон вызывает мисс Лин Марчмонт».

— У телефона.

— Одну минуту, пожалуйста! — Потом, едва слышно: — Говорите, Лондон, абонент у телефона. — И затем, внезапно, голос Дэвида:

— Лин, это вы?

— Дэвид!

— Я должен поговорить с вами.

— Да.

— Послушайте, Лин, мне лучше уйти с вашей дороги…

— Что вы хотите сказать?

— Совсем уехать из Англии. О, что тут сложного? Я уверял Розалин, будто это трудно просто потому, что не хотел уезжать из Вормсли Вейл. Ну, что хорошего из этого выйдет? Вы и я — ничего не получится. Вы прекрасная девушка, Лин, а я… Что касается меня, я отнюдь не праведник, никогда им не был. И не льстите себя надеждой, что стану им ради вас. Я, может быть, и хотел бы, но не получится… Нет, лучше выходите за этого работягу Роули. С ним вы не будете знать ни одного тревожного дня. Со мной вы узнаете ад…

Она все стояла, прижимая трубку и ничего не говоря.

— Лин, вы еще слушаете?

— Да, я слушаю.

— Вы ничего не говорите.

— А что говорить?

— Лин!..

— Да?..

Странно, как ясно она ощущала, несмотря на расстояние, его волнение, его необычное состояние…

Он тихо чертыхнулся: «Черт побери все на свете!» — и повесил трубку.

Миссис Марчмонт появилась в гостиной и спросила:

— Кто это был?..

— Ошиблись номером, — ответила Лин и поспешно пошла к себе наверх.

Глава 15

Способ, которым будили постояльцев в «Олене» в назначенное ими время, был очень прост. Для этого просто колотили в дверь и громко сообщали, что сейчас «Полдевятого, сэр», или: «Восемь часов» — в зависимости от обстоятельств. Утренний чай приносили только в тех случаях, когда постоялец очень на этом настаивал. Поднос, бренча посудой, ставили на коврик перед дверью.

В ту среду утром юная Глэдис проделала обычную процедуру перед дверью комнаты номер пять. Она выкрикнула: «Четверть девятого, сэр», — и с такой силой опустила поднос, что молоко выплеснулось из кувшинчика. Затем она пошла дальше — будить других и исполнять прочие обязанности.

Только в десять часов она обратила внимание на то, что чай номера пятого еще не тронут.

Она несколько раз сильно постучала в дверь, не получила ответа и вошла в комнату.

Постоялец номера пятого был не из тех джентльменов, которые привыкли долго спать; кроме того, она вспомнила, что перед окном этой комнаты удобная плоская крыша. Глэдис подумала, что, возможно, «пятый» дал деру, не заплатив по счету.

Но человек, записавшийся под именем Инока Ардена, не дал деру. Он лежал посреди комнаты лицом вниз, и, хотя Глэдис не имела ни малейших медицинских познаний, она сразу поняла, что он мертв.

Глэдис в ужасе отшатнулась, закричала, выбежала из комнаты и с криком помчалась вниз по лестнице.

— Мисс Липинкот! Ой, мисс Липинкот!..

Мисс Липинкот находилась у себя в комнате, доктор Лайонел Клоуд бинтовал ей порезанную руку. Когда в комнату с криком ворвалась девушка, доктор раздраженно обернулся и уронил бинт.

— Ой, мисс!..

— Ну, в чем дело? — резко спросил доктор.

— В чем дело, Глэдис? — повторила за ним Беатрис.

— О мисс! Джентльмен из пятого номера… Он лежит там, на полу, мертвый!..

Доктор пристально посмотрел на девушку, потом на мисс Липинкот. Беатрис, в свою очередь, переводила взгляд с доктора на Глэдис.

— Чепуха, — неуверенно сказал доктор Клоуд.

— Мертвый, как кочерыжка, — сказала Глэдис и добавила со вкусом: — Голова совсем разбита.

— Может быть, мне…

— Да, пожалуйста, доктор, но, по правде говоря, я как-то не верю…

Все трое, во главе с Глэдис, поспешили наверх. Войдя в номер, доктор Клоуд опустился на колени перед распростертой фигурой. Затем он поднял голову и посмотрел на Беатрис. Совсем другим, деловым тоном он сказал:

— Вам следует позвонить в полицейский участок.

Беатрис Липинкот вышла. Глэдис последовала за ней и спросила испуганным шепотом:

— О мисс, вы думаете, что это убийство?

— Держи язык за зубами, Глэдис, — резко сказала Беатрис, взволнованно поправляя прическу. — Если ты будешь называть это убийством, не зная, так ли оно на самом деле, ты можешь попасть под суд за клевету. Да и «Оленю» повредит, если об этом будут много болтать… Можешь приготовить себе чашку крепкого чая, тебе надо подкрепиться.

— Да, конечно, мисс. Я никак не опомнюсь. Вам я тоже принесу чаю. Вы тоже сами не своя…

Глава 16

Инспектор Спенс задумчиво смотрел на Беатрис Липинкот, которая сидела против него, плотно сжав губы.

— Благодарю вас, мисс Липинкот, — сказал он. — Это все, что вы можете припомнить? Я отдал перепечатать на машинке ваши показания, чтобы вы могли прочитать их и, если не возражаете, подписать.

— О Боже! Надеюсь, мне не придется давать показания в суде?

Инспектор Спенс ободряюще улыбнулся.

— Ну, ну, может быть, до этого не дойдет, — сказал он не вполне искренне.

— Возможно, это самоубийство, — с надеждой предположила Беатрис.

Инспектор Спенс воздержался от замечания, хотя сознавал, что вряд ли можно совершить самоубийство, размозжив себе затылок каминными щипцами. Вместо этого он сказал все тем же сдержанным тоном:

— Никогда не следует торопиться с выводами. Благодарю вас, мисс Липинкот. Очень любезно с вашей стороны, что вы помогли нам вашими своевременными показаниями…

Когда она ушла, он мысленно подытожил эти показания. Он знал все о Беатрис Липинкот и вполне отдавал себе отчет в том, насколько можно полагаться на достоверность ее заявлений. Особенно когда‘речь идет о подслушанном разговоре. Несколько лишних подробностей для занимательности; еще несколько — из-за того, что в номере пятом было совершено убийство. Но если убрать все лишнее, то оставшееся само по себе достаточно подозрительно и неприглядно.

Инспектор Спенс посмотрел на стол, за которым сидел: наручные часы с разбитым стеклом, маленькая золотая зажигалка с инициалами, губная помада в золоченом футляре и тяжелые каминные щипцы, на массивной головке которых видны ржаво-коричневые пятна.

В дверь заглянул сержант Грейвс. Он сообщил, что инспектора хочет видеть мистер Роули Клоуд. Спенс кивнул, и сержант ввел Роули.

Инспектор Спенс знал Роули не хуже, чем Беатрис Липинкот. Если Роули пришел в полицейский участок, значит, ему есть что сказать, и то, что он скажет, будет солидно, надежно и не прикрашено никакими выдумками. Одним словом, сообщение Роули будет стоить того, чтобы его выслушали. В то же время, поскольку Роули человек неторопливый, ему понадобится немало времени, чтобы высказаться. Таких людей, как Роули Клоуд, нельзя торопить. Если их торопить, они начнут запинаться, повторяться и займут в два раза больше времени…

— Доброе утро, мистер Роули. Рад вас видеть. Можете вы пролить свет на дело, которым мы занимаемся? Я имею в виду убийство в «Олене».

К некоторому удивлению Спенса, Роули начал с вопроса:

— Вы установили личность убитого?

— Нет, — не сразу ответил Спенс. — Не могу этого сказать. Он записался в книге постояльцев — Инок Арден. Но при нем не найдено ничего, что подтвердило бы, что он действительно Инок Арден.

Роули нахмурился:

— Не кажется ли это вам несколько… странным?

Инспектору это показалось чрезвычайно странным, но он не собирался обсуждать это с Роули Клоудом. Он просто сказал любезным тоном:

— Ну, мистер Клоуд, здесь задаю вопросы я. Вчера вечером вы приходили к покойнику. Зачем?

— Вы знаете Беатрис Липинкот, инспектор? Из «Оленя».

— Да, разумеется, — сказал инспектор, надеясь избежать длительного выяснения подробностей. — И уже выслушал ее. Она приходила ко мне с показаниями.

Роули вздохнул с облегчением.

— Хорошо. Я боялся, что она не захочет быть замешанной в полицейском расследовании. Такие люди, как она, иногда боятся этого. — Инспектор кивнул. — Так вот. Беатрис рассказала мне о разговоре, который подслушала, и мне это показалось… я не знаю, согласитесь ли вы со мной… чрезвычайно подозрительным. Ведь мы… ну… мы — заинтересованная сторона…

Инспектор опять кивнул. В свое время он тоже не был в стороне от пересудов в связи со смертью Гордона Клоуда и, как большинство местных жителей, считал, что с семьей Клоудов обошлись несправедливо. Он разделял общее мнение, что миссис Гордон — «не леди» и что брат миссис Гордон Клоуд — из тех молодых людей, которые были очень полезны в рядах «коммандос» во время войны, но в мирное время от них следует держаться подальше…

— Я полагаю, мне не надо объяснять вам, инспектор, что если первый муж миссис Гордон жив, положение нашей семьи меняется коренным образом. Рассказ Беатрис впервые натолкнул меня на мысль, что такое стечение обстоятельств возможно. Мне это никогда и в голову не приходило. Считал ее вдовой дяди. Должен сказать, что эти новые обстоятельства порядком взволновали меня. Потребовалось время, пока я полностью осмыслил их. Я всегда сначала должен подумать…

Спенс снова кивнул. Он ясно себе представлял, как Роули медленно обдумывает вопрос, снова и снова ворочая его в уме.

— Сначала я решил, что мне лучше посвятить в это дело своего дядю — того, который адвокат.

— Мистера Джереми Клоуда?

— Да, поэтому я отправился к нему. Где-то в самом начале девятого. Они еще обедали, и я пошел в кабинет Джереми, чтобы подождать его. И все обдумывал это дело…

— Да?

— …И пришел к заключению, что сам должен кое-что сделать, прежде чем посвящать его в дело. Адвокаты, инспектор, все одинаковы, я убедился. Очень медлительны, очень осторожны и должны быть абсолютно уверены в фактах, прежде чем сделают хотя бы шаг. Информация, которую я имел, получена неофициальным путем, и я побоялся, что Джереми, наверное, будет долго все выяснять, прежде чем начнет действовать. Я решил, что лучше пойти в «Олень» и самому встретиться с этим парнем.

— Так вы и сделали?

— Да. Я сразу пошел обратно в «Олень»…

— В котором часу это было?

Роули помедлил.

— Дайте подумать… Я пришел к дому дяди минут в двадцать девятого или около этого… могу ошибаться на пять мину г… А в гостиницу — после половины девятого… Ну, точно не могу сказать… может, без двадцати девять…

— Итак, мистер Клоуд?..

— Я знал, где он находится: Беа называла номер комнаты. Потому я сразу поднялся на второй этаж и постучал в дверь, тот сказал «Войдите», и я вошел.

Роули помолчал.

— Не думаю, чтоб я хорошо справился с этим делом. Когда я шел туда, я думал, что нахожусь на высоте положения. Но этот парень был довольно-таки умен. Я не сумел выудить из него ничего определенного. Думал, что он испугается, когда я сказал, что он занимается шантажом, но мое замечание, казалось, лишь позабавило его. Он спросил меня, этот нахал, не собираюсь ли я сам участвовать в сделке. «Вам не удастся вести вашу грязную игру со мной, — сказал я. — Мне-то нечего скрывать». А он нагло ответил, что у него есть кое-что на продажу, так не хочу ли я стать покупателем? «Что вы имеете в виду?» — спросил я. Он ответил: «Сколько заплатите вы или ваша семья, если я передам вам надежные доказательства того, что Роберт Андерхей, по имеющимся сведениям умерший в Африке, на самом деле живет себе и здравствует?» Я спросил его, на кой дьявол нам вообще за это платить? Он засмеялся и сказал: «Потому что сегодня вечером у меня будет клиент, который охотно заплатит весьма солидную сумму за доказательство того, что Роберт Андерхей действительно умер». Потом… потом я несколько вышел из себя и сказал ему, что наша семья не занимается такого рода грязными сделками. Если Андерхей действительно жив, сказал я, это можно легко установить. Я уже уходил, но тут он опять засмеялся и сказал таким странным тоном: «Не думаю, что вам удастся доказать это без моей помощи». Очень странно он это сказал…

— А потом?

— Честно говоря, я был здорово расстроен. Мне казалось, что я только запутал дело. Пожалел, что не предоставил старому Джереми самому разбираться в этом. Ведь адвокаты привыкли иметь дело со скользкими типами.

— В котором часу вы вышли из «Оленя»?

— Понятия не имею. Хотя нет, подождите. Наверно, было почти девять, потому что я слышал позывные перед передачей новостей, когда шел по поселку, — слышал из одного окна…

— А не говорил Арден, кого именно он ждал? Какого «клиента»?

— Нет, не говорил. Я считал, что Дэвида Хантера. Кого же еще?

— Вам не показалось, что он встревожен предстоящей встречей?

— Говорю вам, парень был абсолютно доволен собой и чувствовал себя господином положения.

Спенс как бы между прочим указал на тяжелые каминные щипцы.

— Вы не заметили их на каминной решетке?

— Щипцы? Нет… по-моему. Огонь не горел…

Он нахмурился, стараясь воспроизвести в памяти обстановку в комнате.

— На каминной решетке были щипцы — это я помню, но не знаю, какие именно. — Он спросил: — Так это ими?..

Спенс кивнул.

Роули снова нахмурился.

— Занятно, Хантер легковес, а Арден был крупным мужчиной и, наверное, сильным…

Инспектор сказал бесстрастно:

— Медицинское заключение гласит, что его ударили сзади и что удары каминными щипцами были нанесены сверху.

— Конечно, он был очень самоуверен, — задумчиво сказал Роули, — но я бы на его месте не поворачивался спиной к человеку, из которого собираюсь выкачать деньги, если к тому же этот человек отважно сражался на войне… Арден, видимо, не любил осторожничать.

— Будь он поосторожнее, весьма вероятно, он бы был сейчас жив, — сухо заметил инспектор.

— Это было бы здорово! — воскликнул Роули. — Я чувствую, что порядком запутал дело. Нечего было изображать из себя оскорбленную невинность, глядишь, что-нибудь и выудил у него. Надо было притвориться, что сделка меня заинтересовала, но очень уж все это глупо. Кто мы такие, чтобы бороться против Розалин и Дэвида? У них есть деньги. А мы все вместе не собрали бы и пятисот фунтов.

Инспектор взял в руки золотую зажигалку.

— Вам знаком этот предмет?

Роули сдвинул брови. Потом медленно произнес:

— Где-то я ее видел, но не могу вспомнить где. Не очень давно. Нет, не могу вспомнить…

Спенс положил зажигалку на стол, минуя протянутую Роули руку, взял губную помаду, раскрыл ее.

— А это?

Роули усмехнулся.

— Ну! Это уж не по моей части, инспектор…

Спенс с задумчивым видом мазнул помадой по тыльной стороне ладони и чуть склонил голову набок, внимательно рассматривая полоску.

— Цвет, который обычно употребляют брюнетки, — заметил он.

— Странные вещи известны вам, полицейским, — сказал Роули и поднялся. — Так вы не знаете, решительно не знаете, кто такой этот покойник?

— А у вас самого есть какие-нибудь догадки, мистер Клоуд?

— У меня только одно соображение, — медленно сказал Роули. — Этот парень был нашим единственным ключом к Андерхею. Теперь, когда он мертв… ну, теперь уж искать Андерхея — все равно что иголку в стоге сена.

— Дело будет предано огласке, мистер Клоуд, — сказал Спенс. — В свое время информацию напечатают. Если Андерхей жив и ему удастся увидеть газету, он, может быть, и объявится.

— Да, — с сомнением сказал Роули. — Может быть.

— Но вы так не думаете?

— Я думаю, — ответил Роули, — что первый раунд выиграл Дэвид Хантер.

— Не уверен, — сказал Спенс.

Когда Роули вышел, Спенс снова взял в руки зажигалку и посмотрел на инициалы «Д. X.», выгравированные на ней.

— Дорогая работа, — сказал он сержанту Грэйвсу. — Не массовое производство. Очень легко установить, где она куплена. Грейторекс или одно из этих роскошных заведений на Бонд-стрит[42]. Разузнайте.

— Слушаюсь, сэр…

Затем инспектор осмотрел ручные часы. Стекло было раздроблено, стрелки остановились на девяти часах и десяти минутах.

Он взглянул на сержанта.

— Давали на экспертизу, Грэйвс?

— Так точно, сэр. Главная пружина сломана.

— А механизм стрелок?

— В полном порядке, сэр.

— О чем, по вашему мнению, говорят эти часы, Грэйвс?

Грэйвс сказал осторожно:

— Видимо, часы могут указать время, когда было совершено преступление…

— Когда вы прослужите в полиции с мое, — сказал Спенс, — вы будете относиться с некоторым подозрением к таким удобным уликам, как разбитые часы. Может быть, на этот раз и есть улика, а может быть — старый трюк. Переведите стрелки на то время, какое вам нужно, разбейте часы — и вы имеете превосходное алиби. Но такого стреляного воробья, как я, вы на это не поймаете. Я считаю, что время преступления точно не установлено. Медицинское заключение гласит: между восемью и одиннадцатью часами вечера…

Сержант Грэйвс кашлянул.

— Эдвард, младший садовник в Фэрроубэнке, говорит, что видел, как Дэвид Хантер выходил из боковой двери в семь часов тридцать минут вечера. Служанки не знали, что он здесь. Они думали, что он в Лондоне с миссис Гордон. Из показаний Эдварда явствует, что Хантер был здесь поблизости.

— Да, — сказал Спенс. — Интересно услышать, что поведает нам сам Хантер о том, что он делал вчера вечером.

— Мне кажется, случай бесспорный, сэр, — сказал Грэйвс, разглядывая инициалы на зажигалке.

— Гм, — промычал инспектор. — Но надо еще объяснить это. — И он показал на губную помаду.

— Она закатилась под комод, сэр. Может быть, она уже давно была там.

— Я проверял, — сказал Спенс. — В последний раз женщина занимала этот номер три недели назад. Я знаю, что обслуживание в гостиницах сейчас далеко не блестящее, но все же, я думаю, хоть раз в три недели пол под мебелью протирают шваброй. «Олень», в общем, содержится в чистоте и порядке…

— Но ведь нет никаких данных о том, что Арден связан с какой-то женщиной.

— Я знаю, — сказал инспектор. — Поэтому эту помаду я отношу к тому, что называю «неизвестными величинами».

Сержант Грэйвс воздержался от сакраментального «cherchez la femme»[43]. У него было прекрасное французское произношение, и он не хотел раздражать этим инспектора Спенса. Сержант Грэйвс был тактичным молодым человеком.

Глава 17

Инспектор Спенс окинул взглядом Шепердс-Корт, прежде чем переступить его гостеприимный порог. Это солидное, богатое здание скромно стояло по соседству с Шепердс-маркет.

В холле ноги Спенса утонули в мягком ворсе ковра. Крытый бархатом диванчик, жардиньерка[44], полная цветущих растений… Прямо перед Спенсом — маленький автоматический лифт, а сбоку — пролет лестницы. Справа в холле была дверь с надписью «Контора». Спенс толкнул ее и вошел.

Он очутился в маленькой комнате, разделенной надвое стойкой из красного дерева, за которой стояли стол с машинкой и два стула. В конторе никого не было.

Заметив кнопку звонка в стойке, Спенс нажал ее. Никто не появился, и он снова позвонил.

Через минуту-две открылась дальняя дверь, и вошел некто в пышной униформе. По виду этого человека можно было принять за иностранного генерала или маршала, но его речь выдавала лондонца, причем — лондонца необразованного.

— Да, сэр?

— Мне нужна миссис Гордон Клоуд.

— Третий этаж, сэр. Может, сначала позвонить?

— Так она здесь? — сказал Спенс. — Я думал, что она за городом.

— Нет, сэр, она здесь с прошлой субботы.

— А мистер Дэвид Хантер?

— Мистер Хантер тоже здесь.

— Он не уезжал?

— Нет, сэр.

— А прошлую ночь он был здесь?

— Послушайте, — внезапно рассвирепел «генерал». — В чем дело? Хотите узнать биографии всех наших постояльцев?

Спенс молча предъявил служебное удостоверение. «Генерал» моментально присмирел и даже проявил желание помочь.

— Прошу прощения, — сказал он. — Но я ведь не мог знать, правда?

— Итак, мистер Хантер прошлую ночь был здесь?

— Да, сэр, здесь. По крайней мере, насколько мне известно. То есть он не говорил, что уходит…

— Вам было бы известно, если бы его не было дома?

— Вообще говоря, необязательно. Хотя джентльмены и дамы обычно говорят, если собираются уходить. Оставляют распоряжения относительно писем и что отвечать, если им будут звонить.

— Телефонные разговоры ведутся из вашей конторы?

— Нет, в большинстве квартир имеются свои телефоны. Но кое-кто предпочитает не иметь телефона. В таких случаях мы их извещаем по внутреннему аппарату, и они спускаются и говорят из телефонной будки в холле.

— Но в номере миссис Клоуд есть телефон?

— Да, сэр.

— Значит, по вашим сведениям, прошлой ночью они оба были дома?

— Совершенно верно.

— А где питаются ваши постояльцы?

— У нас есть ресторан, но миссис Клоуд и мистер Хантер не очень часто пользуются им. Обычно они обедают в городе.

— А завтрак?

— Он подается в номера.

— Можете вы установить, был ли им подан завтрак сегодня утром?

— Да, сэр, я это могу узнать у горничной.

Спенс кивнул.

— Я сейчас пойду наверх. Вы сообщите мне об этом, когда я спущусь.

— Хорошо, сэр…

Спенс вошел в лифт и нажал кнопку третьего этажа. На каждой площадке было только по две квартиры. Спенс позвонил у номера девять.

Дэвид Хантер открыл дверь. Он не знал инспектора и резко спросил:

— Ну — что такое?

— Мистер Хантер?

— Да.

— Инспектор Спенс из Остширской полиции. Могу я поговорить с вами?

— Прошу прощения, инспектор, — ухмыльнулся тот. — Я думал, что вы коммивояжер[45]. Войдите.

Он провел инспектора в очень современную очаровательную комнату. Розалин Клоуд стояла у окна. Она обернулась при их появлении.

— Розалин, это инспектор Спенс, — сказал Хантер. — Садитесь, инспектор. Выпьете?

— Нет, спасибо, мистер Хантер.

Розалин слегка наклонила голову. Теперь она сидела спиной к окну, крепко сцепив лежащие на коленях руки.

— Курите? — Дэвид предложил сигареты.

— Спасибо. — Спенс взял сигарету, подождал…

Дэвид опустил руку в карман, но, нахмурившись, вынул ее и поискал взглядом коробок со спичками. Найдя, зажег спичку и дал прикурить инспектору.

— Спасибо, сэр.

— Ну, — непринужденно сказал Дэвид, закуривая сам. — Что же приключилось в Вормсли Вейл? Может быть, наша кухарка орудует на черном рынке? Она достает нам отличные продукты, и я всегда опасался, не кроется ли за этим какая-нибудь зловещая тайна.

— Дело гораздо серьезнее, — сказал инспектор. — В гостинице «Олень» прошлой ночью умер человек. Быть может, вы видели сообщение в газете?

Дэвид покачал головой.

— Нет, не заметил. А что с ним?

— Он не просто умер. Его убили. Точнее, ему проломили череп…

Приглушенное восклицание вырвалось у Розалин. Дэвид быстро сказал:

— Прошу вас, инспектор, не вдавайтесь в подробности. Моя сестра очень чувствительна. Если вы будете упоминать о крови и прочих ужасах, она может потерять сознание.

— О, весьма сожалею, — сказал инспектор. — Но там и не было особенных ужасов, и, однако, это безусловно убийство…

Он помолчал. Дэвид поднял брови и спокойно сказал:

— Вы заинтересовали меня… Но к нам-то какое это имеет отношение?

— Мы надеялись, что вы сможете рассказать нам что-либо об этом человеке, мистер Хантер.

— Я?

— Вы заходили к нему в прошлую субботу вечером. Его имя или имя, под которым он зарегистрировался в гостинице, — Инок Арден.

— Да, конечно. Теперь я вспоминаю.

Дэвид говорил спокойно, без смущения.

— Так как же, мистер Хантер?

— Боюсь, — инспектор, что не смогу помочь вам. Я почти ничего не знаю об этом человеке.

— Его действительно звали Инок Арден?

— Весьма сомнительно.

— Что он рассказал вам?

— Обычная история из жизни неудачника. Он упоминал некоторые места, военные эпизоды, называл имена… — Дэвид пожал плечами. — Заурядное мошенничество. Вся его история кажется выдумкой.

— Вы дали ему денег, сэр?

Наступила короткая пауза, затем Дэвид сказал:

— Только одну бумажку, пять фунтов, просто на счастье. Он все-таки был на войне…

— Он называл некоторые имена, вам… известные? — Да.

— И одно из этих имен — капитан Роберт Андерхей?

Наконец он добился ожидаемого эффекта. Дэвид запнулся. Розалин испуганно вскрикнула.

— Что заставляет вас так думать, инспектор? — спросил, помолчав, Дэвид. Его глаза смотрели настороженно, испытующе.

— Полученная информация, — бесстрастно ответил инспектор.

Снова последовало недолгое молчание. Инспектор чувствовал, что глаза Дэвида изучают его, стараются оценить…

Он спокойно ждал.

— Вы имеете представление, инспектор, кем был Роберт Андерхей?

— Полагаю, что вы скажете мне, сэр.

— Роберт Андерхей был первым мужем моей сестры. Он умер в Африке несколько лет тому назад.

— Вы вполне в этом уверены, мистер Хантер? — быстро спросил инспектор.

— Вполне уверен. Ведь это так, правда, Розалин? — Он обернулся к ней.

— О да. — Она говорила быстро, не переводя дыхания. — Роберт умер от лихорадки, тропической лихорадки. Это было так грустно…

— Иногда распространяются слухи, которые не вполне соответствуют действительности, миссис Клоуд.

Она ничего не ответила и смотрела не на него, а на брата. Затем, через мгновение, она повторила:

— Роберт умер.

— Из информации, имеющейся в моем распоряжении, следует, что этот человек, Инок Арден, называл себя другом покойного Андерхея и сообщил вам, мистер Хантер, что Роберт Андерхей жив.

Дэвид покачал головой.

— Ерунда, — сказал он. — Абсолютная ерунда.

— Вы решительно утверждаете, что имя Роберта Андерхея не упоминалось?

— О! — чарующе улыбнулся Дэвид. — Почему же? Конечно, упоминалось. Бедняга был знаком с Андерхеем…

— Не было здесь шантажа, мистер Хантер?

— Шантажа? Я вас не понимаю, инспектор.

— Неужели не понимаете, мистер Хантер? Между прочим, я обязан… это чистая проформа… где вы были вчера… скажем, между семью и одиннадцатью вечера?

— Предположим — и это тоже чистая проформа, инспектор, — что я откажусь отвечать?

— Не кажется ли вам, что вы ведете себя по-детски, мистер Хантер?

— Не думаю. Я не люблю, никогда не любил, чтобы меня запугивали…

Инспектор подумал, что это, по всей вероятности, правда. Он и раньше встречал свидетелей типа Дэвида Хантера. Свидетелей, которые молчали из упрямства, а совсем не потому, что им надо было что-то скрывать. Казалось, сам факт, что их вынуждают отчитываться в том, куда они ходили и что делали, пробуждал в них мрачное упорство и замкнутость. Они как будто задавались целью доставить следствию как можно больше затруднений.

Инспектор Спенс, очень гордившийся своей непредвзятостью, на сей раз пришел в Шепердс-Корт с весьма твердой уверенностью, что Дэвид Хантер — убийца. И сейчас он в первый раз усомнился в этом. Эта ребячливая строптивость Дэвида вызывала у него сомнения.

Спенс посмотрел на Розалин Клоуд. Она отозвалась тотчас же:

— Дэвид, почему ты не хочешь сказать?

— Правильно, миссис Клоуд. Мы ведь только хотим все выяснить…

Дэвид яростно прервал его:

— Перестаньте запугивать мою сестру, слышите? Какое вам дело, где я был — здесь, в Вормсли Вейл или в Тимбукту?[46]

Спенс сказал предостерегающе:

— Вы будете вызваны на судебное дознание, мистер Хантер, и там уж вам волей-неволей придется отвечать на вопросы.

— Что ж, придется так придется… А теперь, инспектор, будьте любезны убраться отсюда.

— Очень хорошо, сэр. — Инспектор невозмутимо поднялся: — Но сначала я обязан кое о чем попросить миссис Клоуд.

— Я не желаю, чтобы беспокоили мою сестру.

— Понятно. Но я должен попросить ее посмотреть на тело и попробовать опознать его. Я вправе требовать это. Миссис Клоуд все равно рано или поздно придется через это пройти. Так почему бы ей не спуститься со мной сейчас и не покончить с этим сразу? Один из свидетелей слышал из уст покойного мистера Ардена, что тот знал Роберта Андерхея, следовательно, он мог знать и миссис Андерхей, и потому миссис Андерхей могла знать его. Если его имя не Инок Арден, мы должны установить, как его звали на самом деле…

Неожиданно для инспектора Розалин Клоуд поднялась.

— Конечно, я пойду, — сказала она.

Спенс ожидал новой вспышки от Дэвида, но, к его удивлению, тот усмехнулся.

— Браво, Розалин! — сказал он. — Должен сознаться, мне и самому любопытно. В конце концов, может, ты и установишь настоящее имя этого малого.

Спенс спросил:

— В Вормсли Вейл вы его не видели?

Она покачала головой.

— Я в Лондоне с прошлой субботы.

— Арден приехал в пятницу вечером.

Розалин спросила:

— Вы хотите, чтобы я поехала с вами сейчас же?

Она задала этот вопрос с покорностью послушной маленькой девочки. Инспектор был невольно тронут. Он не ожидал такого послушания и готовности.

— Это было бы очень любезно с вашей стороны, миссис Клоуд, — сказал он. — Чем скорее мы установим некоторые факты, тем лучше. К сожалению, у меня здесь нет служебного автомобиля.

Дэвид подошел к телефону.

— Я вызову такси. Это превысит установленные расходы, но вы, я полагаю, выдержите, инспектор.

— Думаю, что все уладится, мистер Хантер. Я жду вас внизу…

Спенс спустился в лифте и еще раз открыл дверь конторы. «Генерал» уже ждал его.

— Ну?

— В обеих постелях прошлой ночью спали, сэр. Ванными полотенцами пользовались. Завтрак был подан в номер в девять тридцать.

— А вы не знаете, в какое время вернулся вчера вечером мистер Хантер?

— Боюсь, что больше ничего не могу сообщить вам, сэр.

«Ну, с этим покончено», — подумал Спенс. Он пытался понять, скрывалось ли за отказом Дэвида говорить что-нибудь еще, кроме чисто ребяческого упрямства. Хантер не может не видеть, что над ним нависла угроза обвинения в убийстве. Он, безусловно, должен понимать, что чем скорее все расскажет, тем лучше. Противодействие полиции всегда опасно. «Но именно поэтому оно должно нравиться Дэвиду Хантеру», — уныло подумал Спенс.

По дороге они почти не разговаривали. Когда прибыли в морг, Розалин Клоуд была очень бледна. Руки ее дрожали. Дэвид, видимо, беспокоился за нее. Он говорил с ней, как с маленьким ребенком.

— Это всего минута-две, глупышка. Это пустяки, совсем пустяки. Не беспокойся. Ты войдешь с инспектором, а я подожду тебя. И совсем нечего бояться. Он будет выглядеть так, как будто просто уснул…

Она слегка кивнула ему и протянула руку. Он пожал ее.

— Ну, теперь будь храброй девочкой…

Следуя за инспектором, она сказала своим кротким голосом:

— Вы, должно быть, думаете, инспектор, что я ужасная трусиха. Но когда все в доме мертвы — все мертвы, кроме вас — в ту ужасную ночь в Лондоне…

Он мягко сказал:

— Я понимаю, миссис Клоуд. Я знаю, что вы пережили тяжелое потрясение во время бомбежки, когда был убит ваш муж. Но и в самом деле, это займет только одну-две минуты…

По знаку Спенса простыню отвернули. Розалин Клоуд стояла, глядя вниз на человека, который называл себя Инок Арден. Спенс, скромно отступив в сторону, внимательно наблюдал за ней.

Она смотрела на мертвеца пристально и как бы удивленно. Она не вздрогнула, не проявила никакого волнения, никакого признака того, что узнала его, — просто долгим удивленным взглядом посмотрела на него. Потом очень спокойно, будто делает нечто само собой разумеющееся, она перекрестилась.

— Господи, упокой душу его, — произнесла она. — Я никогда в жизни не видела этого человека. Я не знаю, кто он.

Спенс подумал: «Ты или одна из лучших актрис, каких я только видел, или говоришь правду…»

Позднее Спенс позвонил Роули Клоуду.

— Я водил туда вдову, — сказал он. — Она утверждает, что это не Роберт Андерхей и что она никогда прежде не видела его. Этот вопрос закрыт…

Последовала пауза. Затем Роули с расстановкой произнес:

— Закрыт ли?

— Я думаю, присяжные поверят ей. Конечно, при отсутствии прямых доказательств обратного.

— Да… — ответил Роули и повесил трубку.

Нахмурившись, он достал телефонную книгу — не местную, а лондонскую. Его указательный палец методически проследовал вниз от буквы «П». Вскоре он нашел то, что искал.

Часть вторая

Глава 1

Эркюль Пуаро аккуратно сложил последнюю из газет, за которыми посылал своего Джорджа. Они дали довольно скудную информацию. Медицинская экспертиза показала, что череп был проломлен рядом тяжелых ударов. Судебное дознание отложено на две недели. Всех, кто может дать какие-либо сведения о человеке по имени Инок Арден, недавно прибывшем, как предполагается, из Кейптауна, просят связаться с главным констеблем в Остшире.

Пуаро сложил газеты аккуратной стопкой и предался размышлениям. Дело заинтересовало его. Возможно, он не обратил бы внимания на первое маленькое сообщение об этом убийстве, если бы не визит миссис Лайонел Клоуд. Этот визит очень ярко напомнил ему события того дня в клубе во время воздушного налета. Он отчетливо вспомнил, как голос майора Портера сказал: «Быть может, некий Инок Арден появится где-нибудь в тысяче миль отсюда и начнет новую жизнь». И теперь Пуаро мучительно хотелось узнать побольше об этом человеке по имени Инок Арден, который умер насильственной смертью в Вормсли Вейл.

Он припомнил, что немного знаком с инспектором Спенсом из Остширской полиции, а также что молодой Мелон живет не очень далеко от Вормсли Хит и этот Мелон знает Джереми Клоуда.

Пока он обдумывал, позвонить ли ему молодому Мелону, вошел Джордж и объявил, что какой-то мистер Роули Клоуд хотел бы его видеть.

— Ага, — сказал Эркюль Пуаро с удовлетворением. — Проводите его сюда.

Вошел красивый молодой человек. Он явно волновался и, казалось, не знал, с чего начать.

— Ну, мистер Клоуд, — пришел ему на помощь Пуаро, — чем могу быть вам полезен?

Роули Клоуд с некоторым сомнением оглядел Пуаро. Пышные усы, безукоризненный костюм, белые гетры, остроконечные лакированные ботинки — все это заметно вызывало недоверие сдержанного молодого человека.

Пуаро прекрасно понимал его чувства и забавлялся.

Роули начал довольно тяжеловесно.

— Боюсь, что я должен объяснить, кто я и все такое. Вам незнакомо мое имя…

Пуаро прервал его:

— О нет, я прекрасно знаю ваше имя. Видите ли, на прошлой неделе у меня была ваша тетушка.

— Моя тетка?

Роули открыл рот. Он смотрел на Пуаро с безграничным изумлением. Было ясно, что это для него новость, и Пуаро понял, что напрасно он заподозрил некую связь между этими двумя визитами. Сперва ему показалось примечательным, что за такой короткий срок два члена семьи Клоудов выбрали именно его для консультации, но секундой позже он сообразил, что здесь не совпадение, просто их поступки продиктованы одними и теми же обстоятельствами. Вслух он сказал:

— Насколько я понимаю, миссис Лайонел Клоуд — ваша тетушка.

Пожалуй, Роули удивился еще больше. Он переспросил крайне недоверчиво:

— Тетушка Кэтти?.. Но… Может, вы хотите сказать, миссис Джереми Клоуд?

Пуаро покачал головой.

— Но какого черта тетушка Кэтти?..

Пуаро сдержанно ответил:

— Насколько я понял, ее послало ко мне Провидение.

— О Господи!.. — вздохнул Роули. Казалось, ответ Пуаро доставил ему облегчение и позабавил его. Он сказал, как бы успокаивая Пуаро: — Она вполне безобидна, уверяю вас.

— Как знать, — ответил Пуаро.

— Что вы имеете в виду?

— Да разве кто-нибудь бывает вполне безобидным?

Роули широко открыл глаза. Пуаро вздохнул.

— Вы пришли попросить меня о чем-то? Да? — мягко напомнил он.

Лицо Роули снова приняло озабоченное выражение.

— Боюсь, это довольно длинная история…

Пуаро тоже боялся этого. Он сильно подозревал, что Роули не такой человек, который быстро дойдет до сути дела. Он откинулся в кресле и полузакрыл глаза, когда Роули начал:

— Мой дядя, покойный Гордон Клоуд…

— Я все знаю о Гордоне Клоуде, — пришел ему на помощь Пуаро.

— Хорошо. Тогда мне не надо объяснять. За несколько недель до смерти он женился на молодой вдове — Розалин Андерхей. После смерти дяди она поселилась в Вормсли Вейл — она и ее брат. Мы все считали, что ее первый муж умер от лихорадки в Африке. Но теперь выясняется, что, возможно, это и не так.

— А, — выпрямился в кресле Пуаро. — А что привело вас к этому предположению?

Роули описал появление мистера Инока Ардена в Вормсли Вейл.

— Быть может, вы видели в газетах…

— Да, видел, — снова помог ему Пуаро.

Роули продолжал. Он описал свое первое впечатление от этого Ардена, свое посещение «Оленя», письмо, которое он получил от Беатрис Липинкот, и, наконец, разговор, который подслушала Беатрис.

— Конечно, — сказал Роули, — нельзя быть вполне уверенным в том, что именно это она и слышала. Может, она слегка преувеличивает или даже не так поняла.

— Она рассказала об этом полиции?

Роули кивнул:

— Я ей посоветовал это сделать.

— Я не совсем понимаю, простите меня, почему вы пришли ко мне, мистер Клоуд? Вы хотите, чтобы я расследовал это… убийство? Ибо я полагаю, что это убийство.

— О Боже! Нет, я вовсе не этого хочу, — сказал Роули. — Это дело полиции. Он, безусловно, убит. Нет, я хочу вот чего: чтобы вы узнали, кто был этот парень.

Глаза Пуаро сузились:

— А вы как думаете, кто он был?

— Я думаю… Инок Арден — ненастоящее имя. Ну конечно, это же просто цитата. Теннисон. Я все выяснил: Инок Арден — это парень, который возвращается и видит, что его жена вышла замуж за другого.

— Так вы думаете, — спокойно спросил Пуаро, — что Инок Арден был сам Роберт Андерхей?

— Он мог бы им быть, — раздумчиво сказал Роули. — Примерно тот же возраст, внешность… этот загар… Я перебирал в уме снова и снова. Все, что слышала Беатрис. Конечно, она не может помнить в точности, что они говорили. Парень сказал, что дела у Роберта Андерхея плохи, здоровье его расстроено и ему нужны деньги Может быть, он говорил о себе? Он, кажется, намекнул, что Дэвиду Хантеру не понравилось бы, если бы Андерхей оказался в Вормсли Вейл. Не правда ли, наводит на мысль, что Андерхей уже здесь и скорее всего под вымышленным именем.

— А какие свидетельские показания имеются у следствия относительно личности покойного?

— Ничего определенного. Только заявление служащих «Оленя», что это тот самый человек, который прибыл и зарегистрировался как Инок Арден.

— А документы?

— У него не было документов.

— Не было! — Пуаро выпрямился в изумлении. — Совсем никаких бумаг?

— Никаких. Несколько пар носков, рубашка, зубная щетка и прочее, но бумаг никаких.

— Ни паспорта? Ни писем? Не было даже продовольственных карточек?

— Совсем ничего.

— Это очень интересно, — сказал Пуаро. — Да, очень интересно.

Роули продолжал:

— Дэвид Хантер, брат Розалин, приходил к нему на следующий день после его приезда. Он рассказал полиции, будто получил от этого человека письмо, в котором тот утверждал, что он друг Роберта Андерхея и сейчас находится в затруднительном положении. По просьбе сестры Хантер пошел в «Олень», повидался с этим человеком и дал ему пять фунтов. Так говорит он, и можете побиться об заклад, что он будет придерживаться этой версии. Разумеется, полиция держит в секрете то, что подслушала Беатрис.

— Дэвид Хантер говорит, что раньше не был знаком с этим человеком?

— Так он говорит. Во всяком случае, насколько я понимаю, Хантер никогда не встречался с Андерхеем.

— А как Розалин Клоуд?

— Полиция попросила ее опознать убитого. Розалин утверждает, что он ей совершенно не знаком.

— Eh bien, — сказал Пуаро. — Вот он, ответ на ваш вопрос.

— Не думаю, — возразил Роули резко. — Если мертвец — Андерхей, это значит, что Розалин никогда не была законной женой моего дяди и не имеет права ни на один пенни из его денег. Вы думаете, при этих обстоятельствах она опознала бы Андерхея?

— Так вы не верите ей?

— Я вообще этой парочке не верю.

— Но наверняка есть множество других людей, которые могли бы сказать, Андерхей это или нет.

— Оказывается, разыскать их не так уж просто. Потому-то я и хочу, чтоб вы этим занялись. Найдите кого-нибудь, кто знал Андерхея. Видимо, у него не осталось родственников в Англии, он всегда был нелюдимым, одиноким человеком. Я полагаю, что могут быть старые слуги… друзья… ведь кто-нибудь да есть, но война разбросала людей. Я не знаю, с какого боку приняться за это дело… И кроме того, у меня нет времени. Я фермер, у меня не хватает рабочих рук.

— Почему вы избрали именно меня? — спросил Эркюль Пуаро.

Казалось, Роули затрудняется дать ответ.

Слабая усмешка промелькнула в глазах Пуаро.

— Указание Провидения? — пробормотал он.

— О Господи, нет! — пришел в ужас Роули. — Дело в том, что… — Он колебался. — Я слышал, как один знакомый говорил о вас, что вы волшебник, творите чудеса в делах такого рода. Я не знаю, сколько вы берете… Думаю, что дорого… Мы довольно-таки бедны… Но это мы как-нибудь осилим. То есть если вы возьметесь помочь нам.

— Да, думаю, что смогу помочь вам, — задумчиво произнес Пуаро.

Его память, очень точная и ясная, вернула его к прошлому. Клуб. Человек, который всем надоел своими рассказами. Шуршащие газеты. Монотонный голос.

Имя… Он тогда слышал это имя… Сейчас он вспомнит его… Если нет, он сможет спросить у Мелона… Нет, он вспомнил. Портер. Майор Портер.

Эркюль Пуаро поднялся на ноги:

— Не придете ко мне сегодня еще-раз, к вечеру, мистер Клоуд?

— Право… не знаю. Попытаюсь. Но ведь вы же не успеете ничего сделать за такое короткое время?

Он смотрел на Пуаро со священным ужасом и недоверием. Пуаро не было чуждо ничто человеческое, и он не мог упустить случая порисоваться. Вспомнив своего блестящего предшественника, он торжественно сказал:

— У меня свой метод[47], мистер Клоуд.

Эти слова произвели впечатление. Лицо Роули выражало крайнее почтение.

— Да… Конечно… В самом деле… Я ведь не знаю, как делаются такие дела.

Пуаро не стал его просвещать. Когда Роули ушел, он сел и написал короткую записку. Отдав ее Джорджу, он велел отнести ее в клуб «Коронэйшн» и подождать ответа.

Ответ был вполне удовлетворительным. Майор Портер свидетельствует свое почтение мосье Эркюлю Пуаро и будет счастлив видеть его и его друга в пять часов пополудни в Кэмпден-Хилл, на улице Эджвей, 79.

В половине пятого снова появился Роули Клоуд.

— Есть успехи, мосье Пуаро?

— О да, мистер Клоуд. Сейчас мы с вами пойдем к одному старому другу капитана Роберта Андерхея.

— Что? — раскрыл рот Роули. Он глядел на Пуаро с таким изумлением, с каким маленький мальчик смотрит на фокусника, достающего кролика из шляпы. — Но это невероятно! Как вам это удалось? Ведь прошло всего несколько часов!

Пуаро снисходительно махнул рукой и сделал попытку казаться скромным. В его намерения не входило открывать Роули, каким простым путем он совершил этот фокус, а его тщеславию льстило, что он так поразил простоволосого Роули.

Они вышли вдвоем, окликнули такси и поехали в Кэмпден-Хилл.

Майор Портер занимал второй этаж маленького обветшалого домика. Веселая, цветущего вида женщина открыла им и провела наверх. Они очутились в квадратной комнате с книжными полками по стенам и несколькими довольно плохими гравюрами на спортивные сюжеты. На полу лежали два ковра, хорошие, приятной блеклой расцветки, но очень потертые. Пуаро заметил, что в центре комнаты пол как бы заново окрашен, в то время как по краям краска на полу стерлась. Он понял, что до недавнего времени здесь были другие, лучшие ковры, теперь проданные. Он поднял глаза и увидел человека, стоявшего навытяжку у камина в прекрасно сшитом, но поношенном костюме. Пуаро догадался, что майору Портеру, офицеру в отставке, живется нелегко. Налоги и все повышающиеся цены тяжело били по карману старого служаки. Но есть вещи, понял Пуаро, к которым майор так привык, что ни за что от них не откажется. Например, от своего клуба.

Майор Портер отрывисто сказал:

— Боюсь, не могу припомнить, где я встречал вас, мосье Пуаро. В клубе, говорите? Года два назад? Имя ваше, разумеется, знаю.

— А это, — сказал Пуаро, — мистер Роули Клоуд.

Майор Портер коротко кивнул в знак приветствия.

— Здравствуйте, сэр, — сказал он. — К сожалению, не могу предложить вам хереса. Дело в том, что мой поставщик вина потерял свои погреба во время налетов. Есть джин. Отвратительная штука, я считаю. Или, может, пива?

Они согласились выпить пива. Майор Портер достал портсигар.

— Курите?

Пуаро взял сигарету. Майор чиркнул спичкой и дал ему прикурить.

— А вы ведь не курите, — сказал он Роули. — Не возражаете, если я закурю трубку? — И он закурил, сильно затягиваясь и выпуская густые клубы дыма. — Итак, в чем же дело? — спросил майор, когда все эти приготовления к беседе были закончены.

Он перевел взгляд с одного на другого.

— Вы, быть может, читали в газете о смерти некоего мужчины в Вормсли Вейл? — начал Пуаро.

Портер покачал головой.

— Что-то не припомню.

— Его звали Арден. Инок Арден.

Портер снова покачал головой.

— Его нашли в гостинице «Олень» с размозженным затылком.

Портер нахмурился.

— Дайте подумать… Вроде я читал об этом, кажется… несколько дней назад.

— Да, да, здесь у меня фотография — газетная фотография… и, боюсь, не очень четкая… Мы хотели бы знать, не видели ли вы этого человека когда-нибудь раньше?

Он передал в руки Портера лучшую из всех фотографий умершего, которую ему удалось найти.

Майор Портер, сощурившись, стал ее разглядывать.

— Минуточку…

Майор достал очки, надел их и посмотрел на фотографию более пристально. Внезапно он вздрогнул:

— Господи помилуй! Черт меня возьми!

— Вы знаете этого человека, майор?

— Конечно, знаю. Это Андерхей. Роберт Андерхей!

— Вы уверены в этом? — В голосе Роули звучало торжество.

— Конечно, уверен. Роберт Андерхей! Могу поклясться!

Глава 2

Зазвонил телефон, и Лин взяла трубку.

— Лин?

— Роули? — Ее голос звучал печально.

— Куда ты пропала? Я ни разу не видел тебя за эти дни.

— Да знаешь… все домашние хлопоты. Бегаешь с корзинкой, стоишь в очередях то за рыбой, то за каким-нибудь отвратительным печеньем. Все в этом роде. Домашний уют!

— Я хочу повидать тебя. У меня есть новости.

— Насчет чего?

Он усмехнулся.

— Хорошие новости. Приходи к роще. Мы там пашем.

Хорошие новости? Лин положила трубку. Какие могут быть хорошие новости у Роули? Денежные? Выручил за бычка больше, чем ожидал? Нет, подумала она, наверно, что-нибудь более серьезное.

Когда она полем подходила к роще, Роули вышел из трактора и двинулся ей навстречу.

— Хэлло, Лин!

— Роули, ты выглядишь как-то… по-новому!

Он довольно засмеялся:

— Я думаю! Еще бы! Наши дела приняли хороший оборот, Лин!

— Какие дела? Что такое?

— Ты помнишь, старый Джереми упоминал человека по имени Эркюль Пуаро?

— Эркюль Пуаро? — Лин наморщила лоб. — Да, что-то вспоминаю…

— Очень давно, еще во время войны. Они были в этом его старомодном клубе во время воздушного налета.

— Ну? — нетерпеливо спросила Лин.

— Этот человек был странно одет и довольно эксцентричен. Француз или бельгиец. Забавный малый, но очень и очень дельный.

Лин подняла брови:

— Но ведь он… сыщик?

— Верно. Ну, так знаешь, тот парень, которого прикончили в «Олене»… Я тебе не говорил, но возникли подозрения, что, может быть, он — первый муж Розалин Клоуд.

Лин засмеялась:

— Только потому, что он назвал себя Инок Арден? Нелепая мысль!

— Не такая уж нелепая, девочка моя. Старик Спенс водил Розалин взглянуть на него. И она без колебания поклялась, что это не ее муж.

— Значит, с этим покончено?

— Было бы покончено, — сказал Роули, — если бы не я!

— Ты? А что сделал ты?

— Я пошел к этому Эркюлю Пуаро. Все ему выложил и сказал, что нам нужно еще одно свидетельство. Не мог бы он раздобыть кого-нибудь, кто лично знал Роберта Андерхея? Честное слово, он просто фокусник, этот малый. Точно кролика из шляпы, он вытащил откуда-то человека, который был лучшим другом Андерхея. Разыскал его буквально за несколько часов. Старика зовут Портер… — Роули остановился, затем снова засмеялся тем же возбужденным смехом, который так удивил и испугал Лин. — Теперь выслушай большой секрет, Лин. Инспектор взял с меня клятву молчать, но мне хотелось, чтобы ты знала. Этот убитый — Роберт Андерхей.

— Что? — Лин отшатнулась. Она тупо уставилась на Роули.

— Роберт Андерхей собственной персоной. Портер ничуть не сомневался. Теперь понимаешь, Лин, — голос Роули зазвенел, — мы взяли верх! В конце концов мы взяли верх! Мы победили этих проклятых обманщиков!

— Каких проклятых обманщиков?

— Хантера и его сестру. Они уберутся отсюда. Розалин не получит деньги Гордона. Их получим мы. Они наши! Остается в силе завещание Гордона, которое он составил до женитьбы на Розалин, и по этому завещанию все будет разделено между нами. Я получу четвертую часть. Понимаешь? Если ее первый муж был жив, когда она вышла замуж за Гордона, то, значит, она вовсе и не выходила замуж за Гордона.

— А ты… Ты уверен в том, что все это так?

Он пристально посмотрел на нее и, казалось, впервые был слегка озадачен.

— Конечно, уверен! Это очень просто. Теперь все в порядке: так, как хотел Гордон, так, будто эта чудная парочка никогда не вмешивалась в нашу жизнь.

«Все так… Но нельзя же, — подумала Лин, — зачеркнул) то, что случилось. Нельзя притворяться, что этого никогда не было».

— Что они будут делать? — тихо спросила она.

— Они?

Она видела, что до этой минуты такой вопрос и в голову не приходил Роули.

— Я не знаю. Полагаю, вернутся туда, откуда приехали. Я думаю, знаешь… — Она видела, как он медленно обдумывает этот вопрос. — Да, я думаю, нам следует что-нибудь для нее сделать. Верно, она ведь вышла за Гордона, ничего не зная. Насколько я понимаю, она действительно считала, что ее первый муж умер. Это не ее вина. Да, мы должны что-нибудь сделать для нее — дать ей приличное годовое содержание. Мы все должны договориться между собой.

— Она тебе нравится, да? — спросила Лин.

— Пожалуй. — Он подумал. — Чем-то нравится. Она славная девочка. И понимает толк в коровах.

— А я нет, — сказала Лин.

— О, ты научишься, — великодушно сказал Роули.

— А что будет с Дэвидом? — спросила Лин.

Роули нахмурился.

— К черту Дэвида! Он тут вообще ни при чем. Он просто бесцеремонно жил за счет своей сестры.

— Нет, Роули. Не так, не так. Он не приживальщик. Он… он, может быть, искатель приключений…

— И гнусный убийца!

У нее захватило дух.

— Что это значит?

— Ну, а кто же, ты думаешь, убил Андерхея?

Она воскликнула:

— Я не верю этому! Не верю!

— Конечно, он убил Андерхея! Кто еще мог это сделать? Он был здесь в тот день. Приехал из Лондона поездом в пять тридцать. Я встречал груз на станции и видел его мельком издали.

Лин резко сказала:

— Он вернулся вечером в Лондон.

— После того, как убил Андерхея, — с торжеством ответил Роули.

— Не говори так, Роули. В котором часу был убит Андерхей?

— Сейчас… Я точно не знаю. — Роули помедлил, подумал. — Мы не узнаем этого раньше завтрашнего дня, когда начнется судебное дознание. Между девятью и десятью, мне кажется.

— Дэвид уехал обратно в Лондон поездом в девять двадцать.

— Послушай, Лин, откуда ты это знаешь?

— Я… Я встретила его… Он бежал на этот поезд.

— Откуда ты знаешь, что он поспел на него?

— Потому что позднее он звонил мне из Лондона по телефону.

Роули сердито нахмурился.

— Какого дьявола ему было звонить тебе? Послушай, Лин, будь я проклят, если…

— О, какое это имеет значение, Роули? Во всяком случае, это доказывает, что он попал на поезд.

— Вполне мог успеть убить Андерхея и прибежать на поезд.

— Нет, не мог, если тот был убит после девяти.

— Но, возможно, он убит незадолго до девяти.

Однако в голосе его прозвучало сомнение.

Лин полузакрыла глаза. Неужели это правда? Когда, задыхаясь и чертыхаясь, Дэвид выбежал из рощи — неужели это был убийца, только что совершивший преступление? Ее обнимал убийца?..

Она вспомнила его странное возбуждение, какую-то безрассудную удаль. Могло убийство так подействовать на него? Могло. Ей приходилось признать это. Разве Дэвид и убийство так уж несовместимы? Мог бы он убить человека, который никогда ему не делал зла, выходца из прошлого? Человека, единственное преступление которого состояло в том, что он стоял между Розалин и большим наследством — между Дэвидом и возможностью пользоваться деньгами Розалин.

Она пробормотала:

— С чего бы ему убивать Андерхея?

— Боже, Лин, как ты можешь спрашивать? Я только что объяснил тебе! Если Андерхей жив, деньги Гордона получаем мы! К тому же Андерхей шантажировал его.

А, вот это больше похоже на правду. Дэвид мог убить шантажиста. Пожалуй, он именно так поступил бы с шантажистом. Да, это похоже на правду. Спешка Дэвида, его возбуждение, его яростное, почти гневное объятие. И, позднее, его отречение от нее: «Мне лучше убраться с вашей дороги». Да, все сходилось…

Откуда-то издалека до нее донесся голос Роули:

— Что с тобой, Лин? Ты здорова?

— Да, конечно.

— Ради Бога, не глади так мрачно. — Он повернулся, посмотрел вниз с холма на ферму «Лонг Уиллоуз». — Слава Богу, теперь мы сможем немного приукрасить это место, ввести некоторые приспособления, облегчающие труд, подготовить его для тебя. Я не хочу, чтобы ты жила в грязи, Лин.

Да, этот дом должен стать ее домом. Их с Роули домом…

А однажды утром, ровно в восемь[48]. Дэвид будет предан смерти через повешение…

Глава 3

Дэвид, с бледным решительным лицом и настороженными глазами, положил руки на плечи Розалин.

— Все будет хорошо. Говорю тебе, все будет хорошо. Но ты должна не терять голову и поступать в точности так, как я тебе велел.

— А если тебя арестуют? Ты ведь говорил. Ты говорил, что тебя могут взять.

— Да, такое возможно. Но ненадолго. Ненадолго, если ты не потеряешь голову.

— Я сделаю все, что ты скажешь, Дэвид.

— Вот и хорошо! Тебе надо только стоять на своем. Продолжай говорить, что этот человек не твой муж, Роберт Андерхей.

— Они поймают меня, заставят сказать то, чего я не хочу.

— Нет, им это не удастся. Все хорошо, говорю тебе.

— Нет, все плохо. Все было плохо с самого начала. Взять деньги, которые нам не принадлежат. Я ночами лежу без сна, думая об этом, Дэвид. Взять то, что не принадлежит нам… Господь наказывает нас за наши грехи..

Он глядел на нее, нахмурясь. Она сломалась, да, определенно, она сломалась. Она всегда отличалась непомерной набожностью. И совестливостью. А теперь и вовсе расклеится, разве что этому помешает какое-то чудо. Остается только одно: припугнуть.

— Послушай, Розалин, — мягко сказал он. — Ты хочешь, чтобы меня повесили?

Ее глаза расширились от ужаса.

— О Дэвид! Нет… Они не смогут…

— Лишь один человек может довести меня до петли — это ты. Если ты хоть единым словом или жестом выдашь себя, считай, что петля у меня на шее. Тебе это понятно?

Да, это дошло до нее. Она глядела на него огромными испуганными глазами.

— Я такая глупенькая, Дэвид.

— Нет, вовсе нет. Во всяком случае, здесь тебе особого ума не потребуется. Только повтори под присягой, будто покойный — не твой муж. Ты ведь сможешь это сделать?

Она кивнула.

— Если хочешь, изобрази из себя дурочку. Делай вид, будто ты не совсем понимаешь, о чем тебя спрашивают. Это не повредит. Но твердо стой на том, о чем мы с тобой условились. Гейторн позаботится о тебе. Он очень хороший адвокат, поэтому я и пригласил его. Он будет присутствовать на дознании и защитит тебя от всех лишних вопросов. Но даже ему говори то же самое. Ради Бога, не пытайся быть умной и не думай, что сможешь помочь мне каким-нибудь своим способом.

— Я все сделаю, Дэвид. Сделаю в точности так, как ты говоришь.

— Умница. Когда все это кончится, мы уедем… на юг Франции или в Америку… А пока позаботься о своем здоровье. Не лежи по ночам без сна, изматывая себя. Принимай то снотворное, которое прописал тебе доктор Клоуд, бромид или что там. Принимай каждый вечер по порошку, гляди веселее и помни, что скоро настанут лучшие времена. А теперь, — он посмотрел на часы, — пора идти на дознание. Оно начнется в одиннадцать.

Он еще раз оглянулся на прекрасную просторную гостиную. Красота, комфорт, богатство… Он пользовался всем этим. Прекрасный дом, этот Фэрроубэнк. Быть может, он видит его в последний раз…

Он влип в историю, это ясно. Но даже теперь он ни о чем не жалеет. И в будущем он тоже будет ловить удачу. «Прилив бывает и в делах людей…»

Дэвид взглянул на Розалин. Та следила за ним большими умоляющими глазами. Инстинктивно он понял, чего она ждет.

— Я не убивал его, Розалин, — мягко сказал Дэвид. — Клянусь тебе в этом каждым святым в твоем календаре!

Глава 4

Судебное дознание проходило в Корн-маркет.

Коронер[49], мистер Пэбмарт, маленький суетливый человек в очках, был абсолютно уверен, что он — самое важное лицо.

Рядом с ним высился тучный торс инспектора Спенса. В отдалении от них скромненько сидел маленький человечек, по виду иностранец, с пышными черными усами. Все Клоуды — мистер и миссис Джереми Клоуд, мистер и миссис Лайонел Клоуд, Роули Клоуд, миссис Марчмонт и Лин, были здесь. Майор Портер сидел отдельно. Он беспокойно ерзал, ему было явно не по себе. Дэвид и Розалин прибыли последними и сели отдельно.

Коронер Пэбмарт откашлялся и, взглянув на присяжных (девять уважаемых местных граждан), начал процедуру. Констебль Пикок. Сержант Вейн. И наконец:

— Доктор Лайонел Клоуд… Вы были у больной в «Олене», когда за вами пришла Глэдис Айткин. Что она сказала?

— Она сообщила мне, что жилец из номера пять лежит на полу мертвый…

— И поэтому вы пошли в номер пять?

— Да.

— Пожалуйста, опишите, что вы там увидели.

Доктор Клоуд описал. Труп мужчины… вниз лицом… повреждение черепа… затылок… каминные щипцы.

— Вы пришли к выводу, что повреждения были нанесены этими каминными щипцами?

— Некоторые из них — без сомнения, щипцами.

— И что было нанесено несколько ударов?

— Да. Я не произвел детального осмотра, считая, что следует позвать полицию до того, как кто-либо притронется к трупу или изменит его положение.

— Вы поступили очень разумно. Мужчина был мертв?

— Да. Он был мертв уже несколько часов.

— Сколько времени, по вашему мнению, прошло с момента наступления смерти?

— Я затрудняюсь дать точный ответ, но, по крайней мере, одиннадцать часов… Впрочем, вполне вероятно, что тринадцать или четырнадцать… Ну, скажем, это могло произойти между семью тридцатью и девятью тридцатью предшествующего вечера.

— Благодарю вас, мистер Клоуд.

Затем вышел полицейский хирург, давший полное и квалифицированное описание ран. На нижней челюсти была ссадина и опухоль, а по затылочной кости нанесено пять или шесть ударов, причем некоторые из них уже после смерти.

— Напавший на Ардена убийца, очевидно, был в ярости?

— Безусловно.

— Большая ли сила требовалась, чтобы нанести подобные удары?

— Н-нет, не то чтобы сила. Можно было без большого напряжения замахнуться щипцами, если схватить их за концы. Тяжелый стальной шар, составляющий головку щипцов, превращает их в грозное оружие. Даже очень слабый человек мог бы нанести эти повреждения, если бы действовал в припадке ярости.

— Благодарю вас, доктор.

Последовал отчет о результатах исследования тела убитого: довольно упитан, здоров, около сорока пяти лет. Никаких признаков недомогания или болезни — сердце, легкие и все остальное в хорошем состоянии.

Беатрис Липинкот дала показания о прибытии покойного в гостиницу. Он зарегистрировался как Инок Арден из Кейптауна.

— Покойный предъявил продовольственную карточку?

— Нет, сэр.

— А вы ее у него просили?

— Не сразу. Я не знала, на сколько дней он остановился.

— Но впоследствии вы попросили ее?

— Да, сэр. Он прибыл в пятницу, а в субботу я сказала, что если он пробудет больше пяти дней, то пусть, пожалуйста, даст мне свою продовольственную карточку.

— Что он ответил?

— Он сказал, что даст ее.

— Но на самом деле не дал?

— Нет.

— Он не говорил, что потерял ее? Или что у него ее нет?

— О нет. Он только сказал: «Я разыщу и принесу ее вам».

— Мисс Липинкот, слышали вы в субботу вечером какой-нибудь разговор?

С пространным объяснением того, почему ей было столь необходимо посетить комнату номер четыре, Беатрис Липинкот рассказала свою историю. Коронер ловко направлял ее показания.

— Благодарю вас. Вы кому-нибудь говорили об этом подслушанном разговоре?

— Да, я рассказала мистеру Роули Клоуду.

— Почему вы рассказали это мистеру Роули Клоуду?

— Я думала, что ему следует знать.

Беатрис покраснела.

Поднялся высокий худой человек — мистер Гейторн — и попросил разрешения задать вопрос.

— Во время этого разговора между покойным и мистером Дэвидом Хантером упомянул ли хоть раз покойный, что он сам и есть Роберт Андерхей?

— Нет, нет, этого он не говорил.

— Значит, он говорил о Роберте Андерхее так, как будто Роберт Андерхей был другое лицо?

— Д-да…

— Благодарю вас, мистер коронер, это все, что я хотел выяснить.

Беатрис Липинкот села, и вызвали Роули Клоуда.

Он подтвердил, что Беатрис все ему рассказала, и сообщил о своем разговоре с покойным.

— Так его последние слова были: «Не думаю, чтобы вам удалось доказать это без моей помощи»? И под словом «это» подразумевался тот факт, что Роберт Андерхей жив?

— Так он сказал. И засмеялся.

— Он засмеялся? А как вы поняли его слова?

— Ну… Я подумал, что он пытался заставить меня предложить ему что-то, но… позднее… мне показалось.

— Ну, мистер Клоуд, что вам показалось позднее — едва ли существенно. Верно ли, что в результате этого разговора вы решили попытаться найти человека, который бы знал покойного Роберта Андерхея? И что при помощи некоторого лица вам это удалось?

Роули кивнул:

— Это верно.

— В котором часу вы ушли от покойного?

— Думаю, примерно без пяти девять.

— А почему вы так думаете?

— Когда я шел по улице, я слышал в открытое окно позывные девятичасовой передачи новостей.

— Покойный упоминал, в котором часу он ожидает посетителя?

— Он сказал: «С минуты на минуту».

— Он не называл никаких имен?

— Нет…

— Вы свободны, свидетель Клоуд. Дэвид Хантер!

По залу прошел легкий шум. Все обитатели Вормсли Вейл вытянули шеи, чтобы взглянуть на высокого, стройного, резкого в движениях молодого человека, который с вызывающим видом стоял перед коронером.

С предварительными вопросами было покончено быстро. Затем коронер продолжал:

— Вы пошли к покойному в субботу?

— Да. Я получил от него письмо с просьбой о помощи и с упоминанием, что он знал в Африке первого мужа моей сестры.

— У вас есть это письмо?

— Нет. Я не храню писем.

— Вы слышали показания, данные Беатрис Липинкот о вашем разговоре с покойным. Это верные показания?

— Абсолютно неверные. Покойный говорил о том, что знал моего первого шурина, жаловался на свои собственные неудачи и просил денег, которые, как это обычно бывает, он обещал вернуть.

— Он говорил вам, что Роберт Андерхей еще жив?

Дэвид улыбнулся:

— Конечно нет. Он сказал: «Будь Роберт Андерхей еще жив, я знаю, что он помог бы мне».

— Но это совершенно не то, что говорит нам Беатрис Липинкот.

— Те, кто подслушивают, — сказал Дэвид, — обычно слышат только часть того, что происходит, и часто все в целом понимают неверно, благодаря тому, что восстанавливают недостающие детали с помощью собственного богатого воображения…

Беатрис, привстав, негодующе воскликнула:

— Ну уж!..

Коронер повелительно сказал.

— Соблюдайте тишину!.. Итак, мистер Хантер, вы были у покойного еще раз, во вторник вечером?

— Нет, не был.

— Вы слышали, мистер Клоуд сказал, что покойный кого-то ждал.

— Возможно, он действительно ждал посетителя. Но если это так, значит, он ждал кого-то другого. Я уже раньше дал ему пятифунтовую бумажку и считал, что этого вполне достаточно. Доказательств того, что он когда-либо был знаком с Робертом Андерхеем, нет. А мою сестру после того, как она наследовала после мужа большое состояние, одолевают любители писать жалобные письма с просьбами и все местные попрошайки.

И он с нарочитой медлительностью обвел глазами присутствующих Клоудов.

— Мистер Хантер, не скажете ли вы нам, где вы были во вторник вечером?

— Разузнайте сами! — сказал Дэвид.

— Мистер Хантер! — Коронер постучал по столу. — Так говорить в высшей степени глупо и безрассудно.

— Зачем я буду говорить вам, где я был и что делал? У меня будет для этого достаточно времени после того, как вы обвините меня в убийстве этого человека.

— Если вы будете упорствовать, это может случиться раньше, чем вы думаете. Вы узнаете это, мистер Хантер?

Наклонившись, Дэвид взял в руку золотую зажигалку. Его лицо приняло озадаченное выражение. Возвращая ее, он признал:

— Да, это моя.

— Когда вы пользовались ею в последний раз?

— Я потерял ее… — Он замолчал.

— Да, мистер Хантер? — Голос коронера звучал вкрадчиво.

Гейторн беспокойно зашевелился, будто собираясь заговорить. Но Дэвид опередил его:

— В последний раз она была у меня в пятницу, в пятницу утром. Не помню, чтобы я видел ее с тех пор.

Мистер Гейторн поднялся:

— С вашего позволения, коронер. Мистер Хантер, вы посетили покойного в субботу вечером. Не могло ли случиться, что вы тогда и оставили у него эту зажигалку?

— Вполне вероятно, — ответил Дэвид медленно. — Но у меня такое ощущение, что я не видел ее с пятницы… А где ее нашли? — прибавил он.

— Мы поговорим об этом позднее, — сказал коронер. — Теперь вы можете сесть, мистер Хантер.

Дэвид медленно вернулся к своему месту. Он наклонился и шепотом заговорил с Розалин.

— Майор Портер!

Что-то бормоча и покашливая, майор Портер занял свидетельское место. Он стоял вытянувшись во фрунт[50]как на параде. И лишь только то, что он поминутно облизывал губы, выдавало его волнение.

— Вы Джордж Дуглас Портер, отставной майор королевской африканской пехоты?

— Да.

— Хорошо ли вы знали Роберта Андерхея?

Голосом, годным для плац-парада, майор Портер перечислил места и даты встреч.

— Вы видели тело покойного?

— Да.

— Вы можете опознать это тело?

— Да. Это тело Роберта Андерхея.

Взволнованный гул пронесся по залу.

— Вы положительно утверждаете это, без малейшего колебания?

— Да.

— Вы не могли ошибиться?

— Нет, не мог.

— Благодарю вас, майор Портер. Миссис Гордон Клоуд.

Розалин поднялась. Она прошла мимо майора Портера. Он посмотрел на нее с некоторым любопытством. Она даже не взглянула на него.

— Миссис Клоуд, полиция показывала вам тело покойного?

Она содрогнулась:

— Да.

— Вы утверждаете, что это тело совершенно незнакомого вам человека?

— Да.

— Принимая во внимание только что сделанное мистером Портером заявление, не хотите ли взять обратно или изменить ваше собственное заявление?

— Нет.

— Вы по-прежнему утверждаете, что убитый не ваш муж, не Роберт Андерхей?

— Да, это не он. Этого человека я не видела никогда в жизни.

— Но, послушайте, миссис Клоуд, майор Портер определенно опознал тело своего друга Роберта Андерхея.

Розалин тусклым голосом произнесла:

— Майор Портер ошибается.

— В этом суде вы даете показания не под присягой, миссис Клоуд. Но, по всей вероятности, в скором времени вам придется давать показания под присягой в другом суде. Готовы ли вы там поклясться, что это тело неизвестного вам человека, а не вашего мужа, Роберта Андерхея?

— Я готова поклясться, что это тело совершенно неизвестного мне человека, а не моего мужа.

Голос ее не дрогнул и звучал ясно. Глаза твердо встретили взгляд коронера.

Он пробормотал:

— Вы можете сесть.

Затем, сняв пенсне, он обратился к присяжным: они здесь для того, чтобы установить, как умер этот человек. Впрочем, вопрос довольно ясен: не может быть и речи о несчастном случае или о самоубийстве. Нет также указаний на непреднамеренное убийство. Остается только одно решение — преднамеренное убийство. Что же касается личности убитого, ясности добиться не удалось.

Они слышали, как один свидетель, человек прямой и честный, на слова которого можно положиться, утверждает, что это тело его друга, Роберта Андерхея. С другой стороны, смерть Роберта Андерхея от лихорадки была зафиксирована в 1945 году, и в то время у местных властей этот случай не вызвал никаких сомнений. В противовес заявлению майора Портера вдова Роберта Андерхея, ныне миссис Гордон Клоуд, твердо заявляет, что это тело не Роберта Андерхея. Это два взаимоисключающих утверждения. Исходя из вопроса об установлении личности, они должны решить, нет ли какой-либо улики против того, чьей рукой совершено это убийство. Они могут считать, что ряд улик указывает на одно лицо, но потребуется еще множество доказательств, прежде чем можно будет возбудить уголовное дело: доказательства, мотивы и обстоятельства преступления. Нужно будет установить, видел ли кто-нибудь этого человека вблизи места преступления в соответствующее время. Если этих данных нет, наилучшим решением будет: «Преднамеренное убийство. Убийца не установлен за отсутствием достаточных улик».4 Такое решение позволит полиции провести необходимые допросы.

Затем он отпустил присяжных обдумать решение.

Они затратили на это три четверти часа.

Они вернулись с решением: «Преднамеренное убийство, в котором обвиняется Дэвид Хантер».

Глава 5

— Я боялся, что они вынесут такой приговор, — неодобрительно произнес коронер. — Предубеждение местных жителей. Чувство преобладает над логикой!

Коронер, главный констебль, инспектор Спенс и Эркюль Пуаро совещались после судебного дознания.

— Вы сделали все, что могли, — сказал главный констебль.

— Такое решение, мягко выражаясь, преждевременно, — сказал нахмурясь Спенс. — И это затруднит наши действия. Вы знакомы с мосье Эркюлем Пуаро, господа? Он помог отыскать Портера.

— Я слышал о вас, мосье Пуаро, — любезно сказал коронер.

Пуаро сделал безуспешную попытку состроить скромную мину.

— Мосье Пуаро заинтересовался этим делом, — сказал с усмешкой Спенс.

— Да, правда, — подтвердил Пуаро. — Я был замешан в него, можно сказать, когда еще и дела-то не было.

И в ответ на их полные любопытства взгляды он рассказал о странной сцене в клубе, когда он впервые услышал имя Роберта Андерхея.

— Это подкрепит показание Портера, когда дело дойдет до суда, — задумчиво сказал главный констебль. — Это означает, что Андерхей действительно замышлял симулировать смерть и действительно говорил, что думает использовать имя Инок Арден.

Инспектор Спенс пробормотал:

— Да, но будет ли это считаться достаточно веским доказательством? Слова, сказанные человеком, которого уже нет в живых.

— Возможно, это и не будет считаться веским доказательством, — ответил Пуаро, — но наверняка вызывает очень интересные соображения.

— Нам-то нужны не соображения, а вполне конкретные факты, — сказал Спенс. — Нужно найти кого-нибудь, кто видел Дэвида Хантера в «Олене» или вблизи от него в субботу вечером.

— Это-то несложно, — угрюмо заметил главный констебль.

— В моей стране это было бы несложно, — сказал Пуаро. — Там на каждом углу маленькое кафе, где кто-то постоянно пьет по вечерам кофе. Но в провинциальной Англии!.. — Он развел руками.

Инспектор кивнул.

— Часть людей сидят в трактире и не выйдут оттуда до закрытия, а остальные у себя дома слушают девятичасовую передачу новостей. Если вы пройдетесь по главной улице между восемью тридцатью и девятью часами, не встретите ни души.

— Убийца на это рассчитывал? — предположил констебль.

— Может быть, — ответил Спенс, у которого был довольно несчастный вид.

Главный констебль и коронер ушли. Спенс и Пуаро остались вдвоем.

— Вам не нравится это дело, не правда ли? — с сочувствием спросил Пуаро.

— Этот молодой человек раздражает меня, — сказал Спенс. — С такими людьми ни в чем нельзя быть уверенным. Когда они невиновны, держатся так, что никто не сомневается в их причастности к преступлению. А когда виновны — вы могли бы поклясться, что они чисты как ангелы.

— Вы думаете, что он виновен? — спросил Пуаро.

— А вы? — ответил вопросом Спенс.

Пуаро развел руками.

Хотел бы я знать, — сказал он, — какие именно факты говорят против него.

— Вы имеете в виду не точные улики, а все факты, которые дают возможность строить предположения?

Пуаро кивнул.

— Зажигалка, — сказал Спенс.

— Где вы ее нашли?

— Под телом.

— Отпечатки пальцев?

— Никаких.

— А, — сказал Пуаро.

— Да, — сказал Спенс. — Мне это и самому не очень нравится. Затем — часы этого человека остановились на девяти часах десяти минутах. Это вполне соответствует медицинскому заключению и показанию Роули Клоуда, что Андерхей с минуты на минуту ждал посетителя.

Пуаро кивнул:

— Да, все очень точно сходится.

— По-моему, мосье Пуаро, нельзя не принимать во внимание, — продолжал Спенс, — что Дэвид — единственный человек (точнее говоря, он и его сестра), у которого есть хоть какой-то мотив. Или Дэвид Хантер убил Андерхея, или же Андерхей был убит неким приезжим, который следовал за ним по каким-то причинам, о которых мы ничего не знаем. Второй вариант кажется совершенно неправдоподобным.

— О, с этим я согласен.

— Видите ли, в Вормсли Вейл нет никого, кто был бы заинтересован в этом убийстве, разве что по воле судьбы здесь живет кто-то, кроме Хантера, кто был связан с убитым в прошлом. Я никогда не исключаю возможности таких совпадений, но в данном случае нет ни намека на что-нибудь подобное. Роберт Андерхей был чужим для всех, кроме Розалин Клоуд и Дэвида Хантера.

Пуаро кивнул.

— Семья Клоудов должна была бы беречь Роберта Андерхея как зеницу ока. Будь он жив и здоров, им бы обломилось огромное состояние, которое они поделили бы между собой.

— И снова, mon ami, не могу с вами не согласиться. Роберт Андерхей, живой и здоровый, — это как раз то, что им было нужно.

— Итак, наш вывод остается прежним: Розалин и Дэвид Хантер — только у них двоих есть мотивы к преступлению. Розалин была в Лондоне. Но Дэвид, как мы знаем, в тот день был в Вормсли Вейл. Он прибыл на станцию Вормсли Хит в пять тридцать.

— Итак, мы имеем мотив (записываем это крупными буквами) и тот факт, что с пяти тридцати и до какою-то не установленного времени Хантер был здесь.

— Точно. Теперь возьмем рассказ Беатрис Липинкот. Я ей верю. Она действительно слышала то, о чем рассказывает, хотя, возможно, несколько все приукрасила — ведь это так свойственно человеческой натуре.

— Еще как свойственно, вы правы!

— Помимо того, что я хорошо знаю эту девушку, я верю ей и потому, что некоторые вещи она просто не могла бы выдумать. Например, она никогда прежде не слышала о Роберте Андерхее. Поэтому я верю ей, а не тому, что рассказал Хантер.

— Я тоже, — сказал Пуаро. — Она произвела на меня впечатление необыкновенно правдивой свидетельницы.

— И у нас есть подтверждение, что ее рассказ правдив. Как вы думаете, для чего брат и сестра отправились в Лондон?

— Это один из самых интересных для меня вопросов.

— Видите ли, финансовое положение таково: Розалин имеет только пожизненный доход с собственности Гордона Клоуда. Она не может касаться капитала, не считая, кажется, тысячи фунтов. Но драгоценности принадлежат ей. Так вот: первое, что она сделала в городе, — это отнесла несколько наиболее ценных вещей на Бонд-стрит и продала их. Ей срочно нужна была большая сумма денег — иными словами, ей надо было заплатить шантажисту.

— Вы называете это уликой против Дэвида Хантера?

— А вы нет?

Пуаро покачал головой:

— Безусловно, это можно считать доказательством того, что Хантера шантажировали, но доказательством намерения совершить убийство — нет. Это несомненно, mon cher. Или молодой человек собирался платить, или же он задумал убийство. Вы нашли доказательство того, что он собирался заплатить.

— Да, да… Может быть, и так. Но ведь он мог и изменить свое решение.

Пуаро пожал плечами.

— Я знаю людей такого типа, — задумчиво продолжал инспектор. — Это люди, которые хорошо проявили себя во время войны. Колоссальная отвага. Дерзость. Безрассудное пренебрежение собственной безопасностью. Эти люди пойдут на что угодно. Обычно они получают ордена, но заметьте: чаще посмертно. Да, во время войны такой человек — герой. Но в мирное время… в мирное время эти люди часто кончают тюрьмой. Они любят риск, не умеют идти проторенной дорожкой и им наплевать на общество… И наконец, они ни во что не ставят человеческую жизнь.

Пуаро кивнул.

— Говорю вам, — повторил инспектор, — я знаю людей такого типа.

Наступило долгое молчание.

— Eh bien, — сказал наконец Пуаро. — Мы пришли к выводу, что перед нами тип человека, способного на убийство. Но это все. Мы не продвинулись ни на йоту.

Спенс взглянул на него с любопытством.

— Вы сильно заинтересовались этим делом, мосье Пуаро?

— Да.

— А почему, разрешите спросить?

— Честно говоря, я и сам не понимаю почему, — развел руками Пуаро. — Может быть, потому, что когда два года назад я сидел в клубе одного моего приятеля и очень неважно себя чувствовал (я не люблю воздушных налетов, я не смельчак, хотя мне и удается скрывать это), так вот, я говорю, когда я сидел в курительной клуба моего приятеля с отвратительным чувством вот здесь, — Пуаро выразительно погладил свой желудок, — там что-то бубнил клубный надоеда, добрейший майор Портер. Он рассказывал длинную историю, которую никто не слушал, кроме меня. А я слушал потому, что хотел отвлечься от мыслей о бомбах, и потому, что факты, о которых он рассказывал, показались мне интересными и наводящими на размышления… И я еще тогда подумал о возможных последствиях той ситуации, о которой рассказывал майор. И теперь действительно кое-что произошло.

— Но нечто неожиданное, да?

— Наоборот, — возразил Пуаро. — Произошло именно то, чего можно было ожидать, и это само по себе является примечательным.

— Вы ожидали, что произойдет убийство? — недоверчиво спросил Спенс.

— Нет, нет, нет!.. Но жена вторично выходит замуж. Существует возможность, что первый муж жив? Да, он Жив. Он может появиться? Да, он появляется. Значит, вероятен шантаж. Он и имел место. Есть возможность заставить шантажиста молчать? Ма foi[51], его заставили замолчать!

— Ну, — сказал Спенс, с некоторым недоумением глядя на Пуаро, — я полагаю, все эти дела происходят примерно одинаково. Это обычный вид преступления — шантаж, приведший к убийству.

— Вы хотите сказать — банальный? В общем-то вы правы. Но данный случай интересен, потому что, видите ли, — безмятежно сказал Пуаро, — в нем все как-то… нетипично.

— Нетипично? Я не понимаю, почему вы так считаете.

— Потому что в нем нет ничего… как бы это сказать… ничего такого, что имело бы правильные очертания…

Спенс удивленно смотрел на Пуаро.

— Старший инспектор Джепп, — заметил он, — всегда говорил, что у вас уклончивые суждения. Дайте мне хоть один пример того, что вы называете неправильным.

— Ну, умерший человек, например. Он совершенно не-правильный. Разве вы этого не чувствуете? Ну да, может быть, у меня богатое воображение. Тогда возьмем такой пункт: Андерхей прибывает в «Олень». Он пишет Дэвиду Хантеру, Хантер получает письмо на следующий день… наверно, за завтраком.

— Да, это так. Он говорил, что получил письмо от Ардена в это время.

— Это было первое сообщение — не правда ли? — о прибытии Андерхея в Вормсли Вейл. И что же он делает прежде всего? Спроваживает сестру в Лондон…

— Это вполне понятно, — сказал Спенс. — Он хочет развязать себе руки, чтобы направить события в нужное ему русло. Он опасается, что женщина проявит слабость. Он верховодит в семье. Миссис Клоуд у него совершенно под каблуком.

— О да, это сразу видно… Итак, он посылает ее в Лондон и навещает этого Инока Ардена. Мы имеем довольно ясное представление об их разговоре благодаря Беатрис Липинкот, и, что сразу бросается в глаза, Дэвид Хантер не уверен, был ли человек, с которым он разговаривал, Робертом Андерхеем или нет. Он подозревал, что это так, но не знал точно.

— Но в этом нет ничего странного, мосье Пуаро. Розалин Хантер вышла замуж за Андерхея в Кейптауне и поехала с ним прямо в Нигерию. Хантер и Андерхей никогда не встречались. Поэтому, хотя, как вы говорите, Хантер подозревал, что Арден — это Андерхей, он не мог знать этого наверняка, потому что никогда не встречал этого человека.

Пуаро задумчиво посмотрел на инспектора Спенса.

— Так, значит, вы не видите в этом ничего… странного? — спросил он.

— Я знаю, к чему вы клоните. Почему Андерхей не сказал прямо, что он Андерхей? Ну, я думаю, это тоже объяснимо. Респектабельные люди, когда они совершают что-нибудь нечестное, любят сохранять видимость респектабельности. Они предпочитают по возможности скрыться в тени, чтоб остаться, так сказать, незапятнанными… Нет, я не думаю, что в этом есть что-то странное. Нужно учитывать особенности человеческой натуры.

— Да, — сказал Пуаро. — Человеческая натура. Вот, по-видимому, настоящий ответ на вопрос, почему я так заинтересовался этим делом. На судебном дознании я присматривался ко всем присутствующим — особенно к Клоудам. Их так много, все они связаны общими интересами и при этом так различны по своим характерам мыслям и чувствам. Все они много лет зависели от одного сильного человека, главы семьи, от Гордона Клоуда! Я не хочу сказать — действительно зависели. У всех у них есть свои средства к существованию. Но все они, сознательно или бессознательно, тянулись к Гордону, искали в нем опору. А что происходит, спрошу я вас, инспектор, что происходит с плющом, когда дуб, вокруг которого он вился, рухнет?

— Ну, этот вопрос едва ли по моей части, — сказал Спенс.

— Не по вашей? А я думаю — по вашей. Характер человека, mon cher, не остается неизменным. Он может стать крепче. А может и вырождаться. Каков человек на самом деле, становится видно только тогда, когда приходит испытание: он или устоит на собственных ногах, или рухнет.

— Не знаю, право, к чему вы клоните, мосье Пуаро. — Спенс был явно сбит с толку. — Во всяком случае, теперь у Клоудов все в порядке. Иди будет все в порядке, когда останутся позади все формальности.

На ото, напомнил ему Пуаро, может уйти много времени. Еще надо опровергнуть показания миссис Гордон Клоуд. В конце концов, должна ведь женщина узнать своего мужа, увидев его.

Он, задрав голову, вопросительно смотрел на рослого инспектора.

— А разве два миллиона фунтов не стоят того, чтобы ради них не узнать собственного мужа? — цинично спросил инспектор. — И кроме того, если он не был Робертом Андерхеем, почему же он убит?

— Да, — пробормотал Пуаро, — вот в чем действительно вопрос[52].

Глава 6

Пуаро вышел из полицейского участка, погруженный в мрачные размышления. Его шаги все замедлялись. На базарной площади он остановился и огляделся. Рядом был дом доктора Клоуда со старой латунной вывеской. Немного дальше — почтовое отделение. На другой стороне — дом Джереми Клоуда. Прямо перед Пуаро, несколько в глубине, стояла католическая церковь — скромное, небольшое здание, казавшееся увядшей фиалкой по сравнению с внушительным храмом Святой Марии, который высился посреди площади, символизируя господство протестантской религии.

Повинуясь какому-то импульсу, Пуаро вошел в ворота католической церкви и, миновав паперть, оказался внутри. Он снял шляпу и опустился на скамью. Его мысли были прерваны звуком подавленных горестных рыданий.

Пуаро повернул голову. По другую сторону прохода, закрыв лицо руками, стояла коленопреклоненная женщина в темном платье. Вот она поднялась и, все еще всхлипывая, пошла к двери. Пуаро, глаза которого расширились от любопытства, последовал за ней. Он узнал Розалин Клоуд.

Она остановилась под аркой, стараясь успокоиться. И тут Пуаро очень мягко заговорил с ней.

— Мадам, не могу ли я чем-нибудь помочь вам?

Она не удивилась и ответила с наивной простотой огорченного ребенка:

— Нет. Никто, никто не может помочь мне.

— Вы в большой беде, не так ли?

— Дэвида забрали, — сказала она. — Я совсем одна. Они говорят, что он убил… Но он не убивал! Нет!

Она посмотрела на Пуаро и проговорила:

— Вы были там сегодня? На судебном дознании. Я видела вас.

— Да. Буду рад, если сумею помочь вам, мадам.

— Я боюсь. Дэвид говорил, что со мной ничего не случится, пока он будет рядом. Но теперь, когда его посадили, я боюсь. Он сказал — они все хотят моей смерти. Это страшно даже произносить. Но, наверно, так оно и есть.

— Позвольте мне помочь вам, мадам.

Она покачала головой.

— Нет, — сказала она. — Никто не может мне помочь. Я даже не могу пойти к исповеди. Я должна нести всю тяжесть своего греха совсем одна. Господь отвернулся от меня. Я не могу надеяться на милосердие Божие. — Она взглянула на него загнанным печальным взглядом. — Я должна была бы исповедаться в своих грехах, исповедаться. Если бы я могла исповедаться!..

— Почему вы не можете исповедаться? Вы ведь для этого пришли в церковь, правда?

— Я пришла найти утешение… Но какое может быть утешение для меня? Я грешница.

— Мы все грешники.

— Но вы могли бы раскаяться… Я хотела сказать… рассказать… — Она снова закрыла лицо руками. — О, сколько лжи, сколько лжи на моей совести.

— Вы солгали о своем муже? Роберте Андерхее? Так это был Роберт Андерхей, тот убитый?

Она резко повернулась к нему. Ее глаза приняли подозрительное, настороженное выражение. Она резко выпалила:

— Говорю вам, это не был мой муж. И нисколько не похож на него!

— Умерший вовсе не был похож на вашего мужа?

— Нет! — сказала она упрямо.

— Скажите мне, — сказал Пуаро, — как же выглядел ваш муж?

Ее глаза пристально взглянули на него. Затем лицо ее тревожно застыло, а глаза потемнели от страха. Она выкрикнула:

— Я не хочу говорить с вами!

Быстро пройдя мимо него, она побежала вниз по тропинке и вышла через ворота на базарную площадь.

Пуаро не пытался следовать за ней и только удовлетворенно кивнул головой. «Ага, — сказал он себе. — Значит, вот оно что!» И медленно вышел на площадь.

После некоторого колебания он двинулся по Хай-стрит к гостинице «Олень», которая была последним зданием перед открытым полем.

В дверях «Оленя» он столкнулся с Роули Клоудом и Лин Марчмонт.

Пуаро с интересом взглянул на Лин. Красивая девушка, подумал он, и притом умная. Лично его этот тип не восхищает. Он предпочитает что-нибудь более мягкое, женственное. «Лин Марчмонт, — подумал он, — очень уж современный типаж, впрочем, с таким же успехом его можно назвать и елизаветинским[53]. Такие женщины сами решают свою судьбу, они не стесняются в выражениях, и в мужчинах им нравится предприимчивость и дерзость…»

— Мы очень благодарны вам, мосье Пуаро, — сказал Роули. — Ей-богу, это было похоже на фокус.

«Да это так и было», — подумал Пуаро. Если задают вопрос, ответ на который знаешь заранее, то вовсе нетрудно представить его в виде фокуса. Ему очень нравилось, что простаку Роули появление майора Портера-как бы из небытия — казалось таким же загадочным, как появление кроликов из шляпы фокусника.

— Ума не приложу, как вы это делаете, — продолжал Роули.

Пуаро предпочел промолчать — может же он позволить себе такую слабость. Ведь фокусник не раскрывает перед зрителями секреты своего искусства.

— Во всяком случае, Лин и я бесконечно вам благодарны.

«Лин Марчмонт, — подумал Пуаро, — не выглядит особенно благодарной. Вокруг глаз у нее тени, пальцы нервно сжимаются».

— Это внесет огромные изменения в нашу будущую семейную жизнь, — сказал Роули.

— Откуда ты знаешь? — резко перебила его Лин. — Я уверена, что потребуется множество всяких формальностей. Да и вообще, ничего пока не известно.

— Так вы женитесь? И когда? — вежливо спросил Пуаро.

— В июне.

— А давно вы помолвлены?

— Почти семь лет, — сказал Роули. — Лин только что вернулась из армии. Она была в Женских вспомогательных частях содействия флоту.

— А военнослужащим запрещено выходить замуж?

Лин коротко сказала:

— Я была за морем.

Пуаро заметил недовольный взгляд Роули. Затем Роули сказал:

— Пошли, Лин. Я думаю, мосье Пуаро торопится вернуться в город.

Пуаро с улыбкой сказал:

— Я не возвращаюсь в город.

— Что? — Роули остановился как вкопанный.

— Я ненадолго остаюсь здесь, в «Олене».

— Но… Но почему?

— C'est un beau paysage[54], — ответил Пуаро безмятежно.

— Да, конечно. Здесь очень красиво… — неуверенно пробормотал Роули, — Но разве вы… Разве вас не ждут дела?

— Я кое-что скопил, — сказал Пуаро, улыбаясь. — Мне не приходится чрезмерно много работать. Нет, я могу наслаждаться бездельем и проводить время там, где вздумается. А сейчас мне вздумалось пожить в Вормсли Вейл.

Он заметил, что Лин Марчмонт подняла голову и пристально посмотрела на него. А Роули, показалось ему, был слегка раздражен.

— Вы, наверно, играете в гольф? — спросил он. — В Вормсли Хит отели гораздо лучше. Совершенно изумительное место.

— Меня сейчас интересует только Вормсли Вейл, — ответил Пуаро.

— Пойдем, Роули, — сказала Лин, Роули неохотно последовал за ней. В дверях Лин остановилась и затем быстро вернулась. Она тихо заговорила с Пуаро:

— Дэвида Хантера арестовали после дознания. А вы… вы думаете, на это есть основания?

— Мадемуазель, они не могли поступить иначе после такого решения присяжных.

— Меня интересует, считаете ли вы, что это сделал он?

— А вы что думаете? — спросил Пуаро.

Но Роули уже вернулся за ней. Ее лицо окаменело. Она сказала:

— До свидания, мосье Пуаро. Я… я надеюсь, мы еще увидимся.

— Что ж, вероятно, увидимся, — пробормотал Пуаро.

Договорившись с Беатрис Липинкот о комнате, он снова вышел. И теперь направился к дому доктора Лайонела Клоуда.

Дверь открыла тетушка Кэтти.

— О! — сказала она, отступая. — Мосье Пуаро!

— К вашим услугам, мадам, — поклонился Пуаро. — Я пришел засвидетельствовать вам свое почтение.

— Это очень мило с вашей стороны, конечно. Да… Ну… Войдите, пожалуйста. Садитесь, сейчас я уберу томик мадам Блавацкой…[55] И, может быть, чашечку чаю?.. Только бисквит ужасно черствый. Я хотела пойти к булочнику за свежим, иногда по средам у них бывает рулет с вареньем, но дознание спутало все мои планы.

Пуаро сказал, что вполне ей сочувствует.

Как ему показалось, известие о том, что он остается в Вормсли Вейл, привело в раздражение Роули Клоуда, да и тетушка Кэтти явно не была этому рада. Она смотрела на него почти с ужасом. Наклонившись вперед, она с заговорщицким видом прошептала:

— Ни слова моему мужу, прошу вас, о том, что я была у вас и советовалась с вами насчет… насчет… ну, вы знаете о чем.

— Ни звука не пророню.

— Я имею в виду… Конечно, в то время я и понятия не имела… что Роберт Андерхей, бедняга, — это так трагично — был в Вормсли Вейл. Это все кажется мне совершенно невероятным совпадением!

— Все было бы гораздо проще, — согласился Пуаро, — если бы спиритический столик направил вас не ко мне, а прямо к «Оленю».

Тетушка Кэтти немного повеселела при упоминании о спиритическом столике.

— Пути, по которым все движется в потустороннем мире, неисповедимы, — сказала она. — Но я ощущаю, мосье Пуаро, что во всем этом есть особое значение. А вы не чувствуете этого? Что все в жизни имеет значение?

— Да, разумеется, мадам. Даже в том, что я сижу сейчас здесь, в вашей гостиной, и в этом есть особое значение.

— О, в самом деле? — Миссис Клоуд выглядела несколько ошарашенной. — В самом деле есть? Да, наверно, это так… Вы возвращаетесь в Лондон, конечно?

— Не сразу. Я остаюсь на несколько дней в «Олене».

— В «Олене»? Ах да, в «Олене»! Но это там, где… О, мосье Пуаро, вы думаете, что это благоразумно?

— Я был направлен к «Оленю», — сказал Пуаро торжественно.

— Направлены? Что вы хотите сказать?

— Направлен вами.

— Но я никогда не хотела… Я хочу сказать, не имела ни малейшего понятия. Это все так ужасно, вы не находите?

Пуаро печально покачал головой и сказан:

— Я только что разговаривал с мистером Роули Клоу-Дом и мисс Марчмонт. Я слышал, они женятся. И довольно скоро.

Тетушка Кэтти немедленно повеселела.

— Милая Лин, она такая прелестная, и у нее такая хорошая память на цифры. А у меня совсем нет памяти на цифры, никогда их не могу запомнить. То, что Лин дома, — просто благодать Божия. Когда я запутываюсь, она Всегда выручает меня. Милая девочка, надеюсь, она будет счастлива. Роули, конечно, замечательный молодой человек, но, знаете ли, несколько скучноват. Я хочу сказать — скучноват для такой девушки, как Лин, которая столько поездила по свету. А Роули, понимаете, всю войну был здесь, на ферме. О, вполне законно, конечно… Правительство хотело, чтобы он был здесь… С этой стороны все в порядке… Никакой трусости или увиливания, как это случалось в Бурскую войну[56]. Но я хочу сказать, что это сделало его чуть-чуть ограниченным.

— Семь лет помолвки — хорошая проверка чувств.

— О да! Но я думаю, что эти девушки возвращаются домой какими-то беспокойными… И если встречается кто-либо иной… кто-нибудь, кто вел, быть может, жизнь, полную приключений…

— Кто-нибудь вроде Дэвида Хантера?

— Между ними ничего нет, — взволнованно сказала тетушка Кэтти. — Совершенно ничего. Я в этом твердо уверена! Было бы ужасно, если бы что-нибудь было, не правда ли, раз он оказался убийцей… Да еще своего собственного шурина! О нет, мосье Пуаро, пожалуйста, не покидайте нас с мыслью, что между Лин и Дэвидом существует какая-то привязанность. Наоборот, они даже ссорились каждый раз, как встречались… Я чувствую только, что… О Господи, кажется, идет мой муж! И помните, что вы мне только что обещали, — ни слова о нашей первой встрече! Мой бедный муженек так рассердится, если подумает, что… О, Лайонел, дорогой, это мосье Пуаро, который так кстати привел майора опознать убитого.

Доктор Клоуд выглядел усталым и измученным. Его глаза, светло-голубые, с крошечными зрачками, бесцельно блуждали по комнате.

— Как поживаете, мосье Пуаро? Возвращаетесь в город?

«Воп Dieu![57] Еще один выпроваживает меня обратно в Лондон», — подумал Пуаро.

Вслух он сказал:

— Нет, я остаюсь на день-другой в «Олене».

— В «Олене»? — Доктор Клоуд нахмурился. — Так полиция хочет, чтобы вы здесь немного побыли?

— Нет, я сам этого хочу.

— В самом деле? — Доктор вдруг метнул на него быстрый острый взгляд. — Значит, вы не удовлетворены дознанием?

— Почему вы так думаете, доктор Клоуд?

— А разве не так?

Хлопоча о чае, миссис Клоуд вышла из комнаты.

Доктор продолжал:

— Очевидно, вы чувствуете что-то неладное?

Пуаро был поражен.

— Странно, что вы говорите об этом. Значит, вы сами это ощущаете?

Клоуд помолчал, потом нерешительно произнес:

— Н-нет. Скорее… Возможно, это просто ощущение некой театральности. В романах шантажистов всегда убивают. А как в действительной жизни — да или нет? По логике — да. Но это как-то неправдоподобно.

— С медицинской точки зрения? Я спрашиваю неофициально, конечно.

Доктор Клоуд задумчиво сказал:

— Нет, не думаю.

— И все-таки что-то есть. Я же вижу.

Когда Пуаро хотел, его голос приобретал почти гипнотическую силу. Доктор Клоуд нахмурился, а затем сказал с некоторым колебанием:

— Конечно, у меня нет опыта в уголовных делах. Но одно я знаю точно: медицинское свидетельство не есть нечто абсолютно бесспорное, как думают профаны и писатели. Мы можем ошибаться — медицина может ошибаться. Что такое диагноз? Догадка, основанная на очень немногих фактах и на неясных предположениях, которые указывают не одно, а несколько решений. Я вполне уверенно произношу диагноз «корь», так как за свою жизнь видел сотни случаев кори и знаю все ее многочисленные признаки и симптомы. Чрезвычайно редко встречается то, что учебники называют «типичный случай кори». В моей практике мне попадались странные случаи. Я видел женщину уже на операционном столе, приготовленную к удалению аппендикса, а в последнюю минуту у нее распознали паратиф![58] Я видел, как ребенку с кожным заболеванием серьезный и знающий молодой врач поставил диагноз тяжелого случая авитаминоза, а пришел местный ветеринар и разъяснил матери, что у кошки, с которой возится ребенок, глисты и что ребенок подхватил их! Доктора, как и все другие, могут быть жертвами предвзятой идеи. Вот мы видим человека, по всей вероятности убитого, а радом каминные щипцы со следами крови. Было бы бессмысленно говорить, что его убили чем-то иным, а не щипцами. И все же, хотя я впервые сталкиваюсь с таким случаем, я предположил бы, что это сделано чем-то иным… О, я не знаю — чем иным, но чем-то не таким гладким и круглым, с более острыми гранями… чем-то вроде кирпича.

— Но вы об этом не говорили на дознании!

— Нет, потому что я не уверен. Дженкинс, судебный врач, не сомневался в выводах, а с его мнением здесь очень считаются. Но это была предвзятая идея — оружие, лежащее радом с телом. Может ли быть, что рана была нанесена этими щипцами? Да, может быть. Но если бы вам показали только рану и спросили, чем она нанесена… Ну, я не знаю, быть может, вы не сказали бы этого вслух, так как это звучит бессмысленно, но… можно было бы предположить, что их было двое: один стукнул его кирпичом, а другой — щипцами… — Доктор покачал головой. — Какая-то нелепость, да?

— А не мог он упасть на что-нибудь острое?

Доктор Клоуд опять покачал головой:

— Он лежал вниз лицом посреди пола, на толстом старом ковре. — Доктор замолчал, так как вошла жена. — А вот и Кэтти с бурдой, — сказал он после паузы.

Тетушка Кэтти несла поднос, на котором была посуда, половина хлебца и немного варенья на дне вазочки.

— Я думаю, чайник кипел, — с сомнением заметила она, поднимая крышку и заглядывая внутрь.

Доктор Клоуд снова фыркнул, пробормотав: «Бурда!» — и вышел из комнаты. Тетушка Кэтти сказала:

— Бедный Лайонел, его нервы ужасно расшатаны после войны. Он слишком много работал. Так много врачей тогда уехало. Он не давал себе отдыха. Выезжал к больным днем и ночью. Удивительно, как он совсем не свалился. Конечно, он рассчитывал уйти на покой сразу по окончании войны. Это было условлено с Гордоном. Вы знаете, мой муж очень увлечен ботаникой, и особенно лечебными травами, применявшимися в средневековье. Он пишет об этом книгу. Он так мечтал о спокойной жизни, возможности заняться исследованиями. Но затем, когда Гордон погиб при таких обстоятельствах… Ну, вы знаете, каковы сейчас у всех у нас дела. Налоги и прочие расходы. Он не может оставить практику, и поэтому стал очень раздражителен. И в самом деле, это несправедливо. То, что Гордон умер, не оставив завещания, пошатнуло мою веру. Я хочу сказать, я не вижу в этом какого-то Высшего Промысла. Ничего не могу поделать, но мне это кажется ошибкой. — Она вздохнула. Затем немного оживилась: — Но, с другой стороны, я получила отрадное заверение из потустороннего мира:-«Мужество и терпение — и будет найден выход». И в самом деле, когда сегодня этот милый майор Портер встал и сказал таким твердым, мужественным голосом, что бедняга убитый — Роберт Андерхей, тут я увидела, что выгод найден! Удивительно, не правда ли, мосье Пуаро, что все оборачивается к лучшему?

— Даже убийство! — сказал Эркюль Пуаро.

Глава 7

Пуаро вошел в гостиницу «Олень» в задумчивом настроении. Он слегка поеживался, так как дул резкий восточный ветер. Холл был пуст. Он открыл дверь малой гостиной. В комнате сильно пахло дымом, и огонь почти потух. Пуаро на цыпочках прошел дальше, к двери, на которой была надпись «Только для постоянных — жильцов». Здесь камин не чадил, но зато в большом кресле, уютно грея ноги у огня, сидела монументальная старая леди, которая так взглянула на Пуаро, что он с извинениями ретировался.

Некоторое время он стоял в холле, глядя то на застекленную дверь пустой конторы, то на дверь с надписью «Кофейная». По собственному опыту Пуаро хорошо знал, что кофе в деревенских гостиницах подается неохотно и только к завтраку, и даже тогда его разбавляют водянистым шоком. Маленькие чашечки мутной жидкости, именует черным кофе, подавались не в кофейной, а в гостиной. Виндзорский суп[59], бифштекс по-венски и паровой пудинг, составлявшие обед, можно было получить в кофейной ровно в семь. А до тех пор в просторных помещениях «Оленя» царила полнейшая тишина.

Погрузившись в размышления, Пуаро пошел вверх по лестнице. Вместо того чтобы свернуть налево, где была его собственная комната номер одиннадцать, он свернул направо и остановился перед дверью номера пятого.

Огляделся, Тишина и пустота Пуаро открыл дверь и вошел.

Полиция в комнате больше не появлялась. Видно было, что здесь недавно сделали уборку. На полу не было ковра. Очевидно, старый толстый ковер пошел в чистку. Одеяла были сложены на кровати аккуратной стопкой.

Прикрыв за собой дверь, Пуаро обошел комнату и осмотрел мебель: письменный стол, старомодный, хорошего красного дерева комод, высокий гардероб из того же материала (вероятно, тот, который маскировал дверь в номер четвертый), большая металлическая двуспальная кровать, умывальник с холодной и горячей водой — дань современности и недостатку прислуги, большое, но довольно неудобное кресло, два стула, тяжелый мраморный камин с прямыми углами и старомодной викторианской решеткой, кочерга и совок, принадлежащие к тому же набору, что и каминные щипцы.

Пуаро наклонился и стал осматривать камин. Послюнив палец, он провел им по правому углу камина. Палец слегка почернел. Он повторит эту операцию у левого угла камина. На этот раз палец был совершенно чист.

«Так», — сказал себе Пуаро.

Он осмотрел умывальник. Затем подошел к окну. Оно выходило на какую-то плоскую кровлю (крыша гаража, догадался он) и на маленькую улочку. Отсюда нетрудно выбраться наружу и уйти незамеченным. Впрочем, пройти сюда незаметно можно и по лестнице из холла. Он только что сам это проделал.

Пуаро неспешно удалился, бесшумно закрыв за собой дверь. Он пошел к себе, но в его комнате было очень холодно. Он снова спустился в холл и после недолгого колебания, подгоняемый вечерним холодом, твердым шагом вошел в комнату «только для постоянных жильцов», придвинул к огню второе кресло и сел.

Монументальная старая леди вблизи выглядела еще более устрашающей. У нее были серо-стальные волосы и обильно растущие усы, и, когда она заговорила, выяснилось, что у нее глубокий, внушающий ужас голос.

— Эта гостиная, — сказала она, — предназначена только для лиц, проживающих в отеле.

— Я проживаю в этом отеле, — ответил Эркюль Пуаро.

Прежде чем возобновить атаку, старая леди некоторое время размышляла, затем обличительным тоном изрекла:

— Вы иностранец.

— Да, — ответил Эркюль Пуаро.

— По моему мнению, — сказала старая леди, — вы все должны вернуться.

— Куда вернуться? — спросил Пуаро.

— Туда, откуда и приехали, — твердо заявила старая леди и, как бы подводя итог, прибавила: — Иностранцы! — и фыркнула.

— Это сделать не так просто, — мягко сказал Пуаро.

— Чепуха, — отрезала старая леди. — А за что же мы сражались в этой войне? За то, чтобы все могли вернуться на свои места и жить там.

Пуаро не стал спорить. Он уже знал, что у каждого человека существует своя версия того, «за что мы сражались в этой войне».

Воцарилась враждебная тишина.

— Я не знаю, что за времена теперь наступают, — сказала старая леди. — Просто не знаю. Каждый год я здесь останавливаюсь. Мой муж умер здесь шестнадцать лет назад. Он похоронен здесь. Я каждый год приезжаю на месяц.

— Благочестивое паломничество, — сказал Пуаро вежливо.

— И каждый год дела обстоят все хуже и хуже. Никакого обслуживания. Несъедобная пища. Бифштекс по-венски, как бы не так! Бифштексы делают из огузка или из филея, а не из тощей конины…

Пуаро печально покачал головой.

— Одно хорошо: они закрыли этот аэродром, — сказала старая леди. — Такой был позор, когда молодые летчики приходили сюда с этими ужасными девицами. Ну и девицы! Не знаю, о чем только думают их матери. Разрешить им так шляться! Куда смотрит правительство: матерей посылают работать на заводах, освобождают только тех, у кого маленькие дети. Получается ерунда! За маленьким ребенком каждый может присмотреть. Младенец не побежит за солдатами. А за девушками от четырнадцати до восемнадцати лет действительно надо смотреть. Им нужны матери. Только они могут знать, что у дочек на уме. Солдаты! Летчики! Только об этом девчонки и думают… Американцы! Негры! Поляки…

Возмущение старой леди было так велико, что она закашлялась. Когда кашель прошел, она продолжала, все больше распаляясь:

— Почему вокруг их лагерей колючая проволока? Чтобы солдаты не приставали к девушкам? Нет, чтобы девушки не приставали к солдатам! Они просто помешаны на мужчинах. Посмотрите, как они одеваются. Брюки! А некоторые дуры носят шорты! Они не делали бы этого, если бы знали, как это выглядит сзади!

— Я согласен с вами, мадам…

— А что они носят на головах? Шляпы? Нет, скрученный кусок материи, а лица покрывают краской и пудрой. Помада размазана! Красные ногти — и не только на руках, но и на ногах!..

Старая леди сделала передышку и выжидательно посмотрела на Пуаро. Он вздохнул и покачал головой.

— Даже в церкви, — продолжала старая леди, — без шляпы даже в церковь являются. Некоторые и свои дурацкие шарфики не повязывают на голову. Выставляют напоказ безобразные, завитые перманентом волосы. Волосы? Никто сейчас и не знает, что такое настоящие волосы. Когда я была молода, я могла сидеть на своих волосах!.. Такими они были длинными.

Пуаро бросил украдкой взгляд на серо-стальные букли. Казалось невероятным, что эта свирепая старуха когда-то была молода.

— На днях одна такая заглянула сюда, — продолжала старая леди. — Повязанная оранжевым шарфом, накрашенная и напудренная. Я посмотрела на нее. Я только посмотрела на нее! И она тут же сбежала!.. Она не из постоянных жильцов, — продолжала старая леди. — Подобные особы здесь не останавливаются, слава Богу. Спрашивается, что же понадобилось ей в спальне мужчины? Отвратительно, иначе не назовешь. Я сказала об этой девице хозяйке, этой Липинкот, но она так же испорчена, как и все, — готова бежать на край света ради любого, кто носит брюки.

У Пуаро пробудился к рассказу интерес.

— Та женщина вышла из спальни мужчины? — переспросил он.

Старая леди с жаром ухватилась за эту тему.

— Вот именно. Я видела это своими собственными глазами. Из номера пятого.

— А в какой день это было?

— Накануне того дня, когда поднялся весь этот шум с убитым мужчиной. Какой позор, что все это случилось здесь. Раньше это было очень приличное старомодное местечко. А теперь…

— А в котором часу дня вы ее видели?

— Дня? Был вечер. Причем поздний вечер. Неслыханная наглость. После десяти. Я ложусь спать в четверть одиннадцатого. И тут из номера пятого выходит эта бесстыдница и пялится на меня, затем снова скрывается в номере, смеясь и болтая с тем мужчиной.

— Вы слышали его голос?

— Я же говорю вам. Она исчезает за дверью, а он кричит: «Убирайся отсюда, я уже сыт по горло!» Чтобы мужчина так разговаривал с девушкой! Но они сами виноваты. Нахалки!..

— Вы этого не рассказывали полиции? — спросил Пуаро.

Она пронзила его взглядом василиска[60] и, шатаясь, поднялась с кресла. Возвышаясь над ним и глядя сверху вниз, она произнесла:

— У меня никогда никаких дел с полицией не было. С полицией! Вот еще! Чтобы я пошла в полицию.

Бросив на Пуаро последний злобный взгляд и дрожа от ярости, она удалилась прочь.

Несколько минут Пуаро сидел, задумчиво поглаживая усы, а затем пошел искать Беатрис Липинкот.

— О да, мосье Пуаро, вы имеете в виду старую миссис Лидбеттер? Вдова каноника[61] Лидбеттера, она каждый год приезжает сюда. Между нами говоря, она — сущее наказание. Иногда она ужасно груба с людьми и, кажется, не понимает, что в наше время многое изменилось. Правда, ей почти восемьдесят.

— Но она в ясном уме? Она сознает, что говорит?

— О да! Она весьма проницательная старая леди. Иногда даже слишком.

— Вы не знаете, что за молодая женщина приходила к убитому во вторник вечером?

Лицо Беатрис выразило удивление.

— Молодая женщина? К нему? Что-то я не помню ее. Как она выглядела?

— На голове оранжевый шарф, лицо, насколько я понял, сильно накрашено. Она была в номере Ардена во вторник в десять пятнадцать вечера.

— Честное слово, мосье Пуаро, понятия не имею!

Задумавшись, Пуаро отправился искать инспектора Спенса.

Спенс молча выслушал рассказ Пуаро Затем он откинулся в кресле и слегка кивнул.

— Странно, не правда ли? — сказал он. — Как часто нам приходится возвращаться к той же старой формуле: «Cherchez la femme».

Французское произношение инспектора было не так изящно, как у сержанта Грэйвса, но он гордился им. Он встал и пересек комнату. Затем вернулся, держа что-то в руке. Эта была губная помада в золоченом картонном футлярчике.

— У нас с самого начала имелось свидетельство того, что в деле, возможно, замешана женщина, — сказал он.

Пуаро взял помаду и слегка мазнул ею по тыльной стороне ладони.

— Хорошего качества, — сказал он. — Темно-вишневый цвет, обычно употребляемый брюнетками.

— Да. Она была найдена на полу в номере пятом. Закатилась под комод и, что вполне допустимо, пролежала там некоторое время. Никаких отпечатков пальцев. Но теперь ведь нет такого разнообразия губной помады, как раньше. Всего несколько сортов.

— И, разумеется, вы уже провели расследование?

Спенс улыбнулся.

— Да, — сказал он, — мы уже провели расследование, как вы это называете. Розалин Клоуд употребляет именно такую помаду. И Лин Марчмонт. Фрэнсис Клоуд употребляет более мягкий оттенок. Миссис Лайонел Клоуд совсем не красит губы. Миссис Марчмонт употребляет бледно-розовый цвет. Беатрис Липинкот, скорее всего, такой дорогой помады не употребляет, ее служанка Глэдис — тоже…

Он остановился.

— Вы все досконально разузнали, — сказал Пуаро.

— Выходит, недостаточно досконально. Ведь, похоже, в деле замешан кто-то посторонний — быть может, какая-нибудь женщина, которую Андерхей знал раньше.

— И которая была у него во вторник в десять пятнадцать вечера?

— Да, — сказал Спенс и прибавил со вздохом: — Это снимает подозрение с Дэвида Хантера.

— Вы уверены?

— Да. Их светлость наконец соизволили дать показания. Его поверенному пришлось долго его вразумлять. Вот его собственный отчет о том, где он был.

Пуаро читал аккуратно отпечатанную записку:

«Выехал из Лондона в Вормсли Хит поездом в четыре шестнадцать. Прибыл туда в пять тридцать. Пошел в Фэрроубэнк пешеходной тропой».

— Приехал по необходимости, — вставил инспектор, — по его словам — взять некоторые вещи, оставшиеся здесь, письма и бумаги, чековую книжку, а также посмотреть, не вернулись ли рубашки из стирки. Разумеется, рубашек еще не было. Честное слово, стирка в наши дни превращается в целую проблему. Уже четыре недели, как у нас забрали белье, в доме не осталось ни одного чистого полотенца, и теперь моя жена сама стирает все мои вещи…

После этого по-человечески очень понятного отступления инспектор вернулся к показаниям Дэвида.

«Ушел из Фэрроубэнка в девятнадцать двадцать пять и, опоздав на поезд девятнадцать тридцать, пошел погулять, потому что до девяти двадцати поезда нет…»

— В каком направлении он отправился гулять?

Инспектор посмотрел на свои записи.

— Говорит, что к Даунас Копе, Бэтс Хилл и Лонг Ридж.

— То есть полный круг в обход «Белой виллы».

— Честное слово, вы на лету усваиваете местную географию, мосье Пуаро!

Пуаро улыбнулся и покачал головой.

— Нет, я не знаю перечисленных вами мест. Я просто угадал.

— Ах так — просто угадали? — Инспектор покосился на Пуаро. — Затем, по его словам, когда он поднялся на Лонг Ридж, он понял, что должен поторапливаться, и помчался прямиком к станции Вормсли Хит. Он едва поспел на поезд, прибыл на вокзал Виктория[62] в двадцать два сорок пять, пошел в Шепердс-Корт, прибыл туда в двадцать три ноль-ноль. Последнее подтверждает миссис Гордон Клоуд.

— А чем подтверждается все остальное?

— Подтверждения есть, хотя их крайне мало. Роули Клоуд и другие видели, как он приехал в Вормсли Хит. Служанок не было дома (у Дэвида, конечно, есть свой ключ), так что они его не видели, но нашли в библиотеке окурок папиросы, весьма их заинтриговавший, а также обнаружили беспорядок в бельевом шкафу. Один из садовников, работавший допоздна — когда закрывал теплицы, кажется, — тоже заметил его. Мисс Марчмонт встретила его у Мардонского леса, когда он бежал к поезду.

— Кто-нибудь видел, успел ли он на поезд?

— Нет, но он позвонил по телефону из Лондона мисс Марчмонт в двадцать три ноль пять.

— Это проверено?

— Да, мы уже получили подтверждение на запрос о звонках по этому номеру. Был телефонный разговор в кредит в двадцать три ноль четыре, с Вормсли Вейл, номер тридцать четыре. Это номер мисс Марчмонт.

— Очень, очень интересно, — пробормотал Пуаро.

Но Спенс его реплики не услышал и методично продолжал:

— Роули Клоуд ушел от Ардена без пяти девять. Он совершенно уверен, что не раньше. Примерно в девять десять Лин Марчмонт видит Дэвида Хантера у Мардонского леса. Предположим даже, что он пробежал всю дорогу от «Оленя», — было ли у него время встретиться с Арденом, поссориться с ним, убить его и добраться до леса? Мы тщательно рассчитали все, это вряд ли возможно. Однако теперь мы начинаем сначала. Арден вовсе не был убит в девять часов, он еще был жив в четверть одиннадцатого, если только это не приснилось вашей старой леди. Он был убит или той женщиной, которая обронила свою губную помаду, женщиной в оранжевом шарфе, или кем-то, кто был у него после этой женщины. И тот, кто совершил убийство, предусмотрительно перевел стрелки часов назад, на девять десять…

— Что сильно осложнило бы положение Хантера, если бы он не встретил случайно Лин Марчмонт в том месте, где он вряд ли рассчитывал кого-нибудь встретить, — сказал Пуаро.

— Да, осложнило бы. Поезд в двадцать один двадцать — последний из Вормсли Хит. Уже темнело. Этим поездом всегда едут игроки в гольф. Никто не заметил бы Дэвида, да и станционные служащие никогда раньше его не видели. А в Лондоне он не взял такси. Так что в этом случае только слова его сестры подтверждали бы, что он действительно вернулся в Шепердс-Корт в названное им время.

Пуаро молчал, и Спенс спросил:

— О чем вы думаете, мосье Пуаро?

— Продолжительная прогулка вокруг «Белой виллы». Встреча в Мардонском лесу. Позднее — телефонный звонок… А Лин Марчмонт помолвлена с Роули Клоудом. Очень бы мне хотелось знать, о чем они тогда говорили по телефону?

— Вами движет свойственное людям любопытство.

— О да! — ответил Пуаро. — Мною всегда движет именно такого рода любопытство.

Глава 8

Был уже довольно поздний час, но Пуаро был необходим еще один визит. Он подошел к дому Джереми Клоуда. Маленькая, смышленая на вид служанка провела его в кабинет. Хозяина не было.

Оставшись один, Пуаро с интересом огляделся. Даже дома у Джереми все очень размеренно и сухо, подумалось ему. На письменном столе стоял большой портрет Гордона Клоуда. Другая выцветшая фотография изображала лорда Эдварда Трентона верхом на коне. Пуаро рассматривал этот портрет, когда вошел Джереми Клоуд.

— А, простите. — В некотором смущении Пуаро поставил назад фотографию.

— Отец моей жены, — сказал Джереми с горделивом ноткой в голосе. — И одна из его лучших лошадей Честная. Пришла второй на дерби[63] тысяча девятьсот двадцать четвертого года. Вы интересуетесь скачками?

— Увы, нет.

— Поглощает массу денег, — сухо заметил Джереми. — Лорд Эдвард обанкротился из-за них, был вынужден уехать за границу. Да, этот спорт — дорогое довольствие.

Но все же в его голосе по-прежнему звучала та же горделивая нотка.

Пуаро решил, что сам Джереми скорее выбросил бы деньги на улицу, чем вложил в лошадей, но люди, поступающие так, вызывают у него тайное восхищение. Клоуд продолжал:

— Чем могу быть полезен, мосье Пуаро? Вся наша семья в долгу перед вами за то, что вы разыскали майора Портера, который опознал убитого.

— Кажется, вся семья ликует по этому поводу, — сказал Пуаро.

— О, это несколько преждевременная радость, — сухо заметил Джереми. — Еще много воды утечет, прежде чем что-то изменится. Ведь смерть Андерхея в Африке была установлена. Нужны годы, чтобы опровергнуть такого рода факт. К тому же показания Розалин были очень определенны, очень определенны. Она произвела хорошее впечатление на суд…

Похоже, Джереми Клоуд вовсе не рассчитывал на какое-либо улучшение в своем ближайшем будущем.

Затем, раздраженным и усталым жестом отодвинув какие-то бумаги, он сказал:

— Но вы хотели видеть меня.

— Я хотел спросить вас, мистер Клоуд, вполне ли вы уверены, что ваш брат не оставил завещания? Я имею в виду — завещания, сделанного после женитьбы…

На лице Джереми отразилось удивление.

— Не думаю, чтобы эта мысль приходила кому-нибудь в голову. Знаю только, что до отъезда из Нью-Йорка он, безусловно, не делал завещания.

— Он мог его составить за два дня пребывания в Лондоне.

— У юриста?

— Или написать самолично.

— И заверить? А кто бы мог заверить?

— В доме было трое слуг, — напомнил ему Пуаро. — Трое слуг, которые погибли в ту же ночь, что и он.

— Гм… Да… Но даже в том случае, если он поступил, как вы предполагаете, завещание тоже погибло при бомбежке.

— Ну, это еще вопрос. Недавно множество документов, которые считались полностью утраченными, было расшифровано новым способом. Например, документы, испепеленные внутри домашних сейфов, но не настолько поврежденные, чтобы их не удалось прочитать.

— В самом деле, мосье Пуаро, ваша идея чрезвычайно интересна. Чрезвычайно интересна. Но я не думаю… Нет, я просто не верю, чтобы из этого что-нибудь вышло… Насколько мне известно, в доме на Шеффилд-Террас не было сейфа. Гордон все ценные бумаги держал в своей конторе, а там завещания, безусловно, не было.

— Но ведь можно сделать запрос, — настаивал Пуаро. — Навести справки. Вы можете уполномочить меня сделать это?

— О, конечно, конечно. Было бы очень любезно с вашей стороны заняться этим. Но, признаться, у меня нет никакой веры в успех этой затеи. Разве что случайно… Так вы, значит, сразу возвращаетесь в Лондон?

Глаза Пуаро сузились: в тоне Джереми прозвучало явное нетерпение. «Возвращаетесь в Лондон»… Неужели они все хотят, чтобы он ушел с дороги?

Прежде чем он смог ответить, открылась дверь и вошла Фрэнсис Клоуд.

Пуаро поразили два обстоятельства. Во-первых, то, что она выглядела совершенно больной. Во-вторых, очень сильное ее сходство с фотографией отца.

— Мосье Пуаро пришел навестить нас, дорогая, — сказал без всякой необходимости Джереми.

Она пожала гостю руку, и Джереми Клоуд немедленно сообщил ей предложение Пуаро поискать завещание.

Фрэнсис выразила сомнение:

— Очень мало шансов, мне кажется.

— Мосье Пуаро возвращается в Лондон и любезно предложил навести справки.

— Насколько я знаю, майор Портер возглавлял противовоздушную оборону в этом районе, — сказал Пуаро.

Странное выражение мелькнуло на лице миссис Клоуд.

— А кто такой этот майор Портер?

Пуаро пожал плечами:

— Офицер в отставке, живущий на пенсию.

— Он действительно был в Африке?

Пуаро с любопытством посмотрел на нее:

— Конечно, мадам. А почему бы и нет?

Она сказала с почти отсутствующим видом:

— Не знаю. Он изумил меня.

— Да, миссис Клоуд, — произнес Пуаро. — Это мне понятно.

Она быстро взглянула на него. Выражение, похожее на страх, промелькнуло в ее глазах.

Повернувшись к мужу, она сказала:

— Джереми, мне очень жаль Розалин. Она совсем одна в Фэрроубэнке и, наверно, жутко подавлена арестом Дэвида. Ты не будешь возражать, если я приглашу ее пажить пока здесь, у нас?

— А ты думаешь, что это было бы разумно, дорогая? — спросил Джереми с сомнением в голосе.

— О, разумно? Я не знаю! Но нужно быть гуманным. Она так беспомощна.

— Вряд ли она согласится.

— Но, во всяком случае, я могу пригласить ее?

Адвокат спокойно сказал:

— Ну, сделай так, если от этого почувствуешь себя счастливее.

— Счастливее?

Это слово вырвалось у нее со странной горечью. Затем она быстро взглянула на Пуаро.

Пуаро вежливо пробормотал:

— Разрешите откланяться.

Она проводила его в переднюю.

— Вы возвращаетесь в Лондон?

— Я поеду туда завтра, но самое большее — на сутки. А потом вернусь в гостиницу «Олень», если я вам понадоблюсь, ищите меня там, миледи.

— Зачем вы можете мне понадобиться? — резко спросила она.

Пуаро ничего ей не ответил и еще раз повторил:

— Я буду в «Олене»…

Позже, в ту же ночь, Фрэнсис Клоуд говорила мужу:

— Я не верю, что этот человек едет в Лондон по той причине, которую называет. Я не верю всем этим разговорам о том, что Гордон составил завещание. А ты веришь этому, Джереми?

Безнадежный, усталый голос ответил ей:

— Нет, Фрэнсис, нет, он едет по какой-то другой причине.

— По какой?

— Понятия не имею.

— А что мы будем делать, Джереми? — спросила она. — Что нам теперь делать?

Помолчав, он ответил:

— Я думаю, Фрэнсис, остается только одно…

Глава 9

Испросив у Джереми Клоуда необходимые полномочия и документы, Пуаро быстро получил ответы на все свои вопросы. Ответы были вполне определенны. Дом был разрушен до основания. Участок был расчищен только совсем недавно, при подготовке к новой стройке. Никого не осталось в живых, кроме Дэвида Хантера и миссис Клоуд. В доме находилось трое слуг: Фредерик Гейм, Элизабет Гейм и Эйлин Карриган. Все трое погибли сразу. Гордон был вынесен живым, но скончался по дороге в больницу, не приходя в сознание.

Пуаро записал фамилии и адреса родственников слуг. «Возможно, — объяснил он, — что слуги сообщали своим друзьям какие-нибудь сплетни или пересуды, и это может дать мне ключ к некоторым крайне необходимым сведениям…»

Чиновник, с которым он говорил, был настроен весьма скептически. Геймы были родом из Дорсета, а Эйлин Карриган — из графства Корк.

Затем Пуаро направил стопы к квартире майора Портера. Он помнил, как Портер сказал, будто прежде возглавлял противовоздушную оборону, и надеялся, что майор мог быть на дежурстве в ту самую ночь и видеть что-либо из происшедшего на Шеффилд-Террас.

Имелись у Пуаро и иные причины побеседовать с майором Портером.

Свернув за угол улицы Эджвей, он с удивлением увидел, что у дома Портера прохаживается полицейский. Какой-то мальчишка и еще несколько зевак стояли кольцом, глазея на окна дома.

Сердце Пуаро упало: он сразу понял, что произошло.

Констебль преградил Пуаро путь.

— Туда нельзя, сэр, — сказал он.

— Что случилось?

— Вы ведь не живете в этом доме, сэр?

Пуаро покачал головой.

— К кому вы шли?

— Я хотел видеть майора Портера.

— Вы его друг, сэр?

— Не могу претендовать на звание его друга. А что случилось?

— Джентльмен застрелился, насколько я понимаю. А, вот и инспектор.

Дверь открылась, и вышли двое. Один из них был Местный инспектор, а в другом Пуаро узнал сержанта Грэйвса из Вормсли Вейл. Сержант тоже узнал Пуаро и познакомил его с инспектором.

— Лучше войдем, — сказал инспектор.

Все трое вошли в дом.

— Они телефонировали в Вормсли Вейл, — объяснил Грэйвс. — И инспектор Спенс послал меня сюда.

— Самоубийство?

Инспектор ответил:

— Да. Тут сомнений нет. Может, на него подействовало то, что ему пришлось давать показания на дознании? Иногда это странно действует на людей. Но он, насколько я понял, последнее время вообще был в подавленном настроении. Финансовые трудности, то одно, то другое. Застрелился из собственного револьвера.

— Вы разрешите мне пройти наверх? — спросил Пуаро.

— Как вам угодно, мосье Пуаро, Проведите, сержант.

— Да, сэр.

Грэйвс повел Пуаро в комнату на втором этаже. Комната выглядела так же, как ее помнил Пуаро: выцветшие старые ковры, книги. Майор Портер сидел в большом кресле. Его поза была почти естественной, только голова упала на грудь. Правая рука бессильно повисла, и под ней, на ковре, лежал револьвер. В воздухе до сих пор ощущался слабый запах пороха.

— Считаю, что это произошло часа два назад, — сказал Грэйвс. — Никто не слышал выстрела. Хозяйка ходила за покупками.

Пуаро хмуро смотрел на неподвижную фигуру Портера, на маленькую опаленную ранку на правом виске.

— Почему он это сделал, у вас есть какие-нибудь соображения, мосье Пуаро? — спросил Грэйвс.

Он относился к Пуаро почтительно, потому что видел почтительное отношение к нему инспектора Спенса. По его же личному мнению, Пуаро был просто одним из этих кошмарных старых отставников.

Пуаро с отсутствующим видом ответил:

— Да, да, причина была очень основательная. Трудность не в этом.

Его взгляд упал на маленький столик слева от майора Портера. На нем стояла большая, тяжелая стеклянная пепельница, лежали трубка и коробка спичек. Ничего больше. Он обвел комнату глазами. Затем подошел к бюро, крышка которого была открыта.

Здесь все было очень аккуратно. Бумаги тщательно сложены. В центре — маленькое пресс-папье, письменный прибор с ручкой и двумя карандашами, пачка чистой бумаги и марки. Все в полном порядке. Упорядоченная жизнь и упорядоченная смерть… Ну, конечно… в этом все дело… вот чего не хватает!

Он спросил у Грэйвса:

— Он не оставил никакой записки? Никакого письма к коронеру?

Грэйвс покачал головой.

— Нет, не оставил. Странно, все-таки бывший военный — и не оставил.

— Да, это очень странно…

Пунктуальный в жизни, майор Портер оказался не пунктуальным в смерти. «То, что Портер не оставил записки, было очень нетипично», — подумал Пуаро.

— Это будет удар для Клоудов, — сказал Грэйвс. — Для них это означает потерю позиций. Им придется выискивать еще кого-нибудь, кто близко знал Андерхея… — Он в нетерпении переступил с ноги на ногу. — Хотите еще что-нибудь посмотреть, мосье Пуаро?

Пуаро покачал головой и вслед за Грэйвсом вышел из комнаты.

На лестнице они встретили хозяйку. Она явно наслаждалась своей причастностью к волнующему событию и сразу начала тараторить. Грэйвс проворно удалился, предоставив одному Пуаро выслушивать ее болтовню.

— Просто не могу перевести дыхания. Сердце, вот это что. Грудная жаба. От нее умерла моя мать, упала замертво, идя по рынку. Я сама чуть не упала, когда нашла его… О, во мне все перевернулось! Никогда ничего подобного не ожидала, хотя он уже давно был в подавленном настроении. Беспокоился из-за денег, я думаю, и питался впроголодь. И это при том, что не позволял себе и самых: скромных излишеств. И потом, вчера ему пришлось ехать в Остшир, в Вормсли Вейл, давать показания в суде. Это наверняка подействовало на его рассудок. Он выглядел ужасно, когда вернулся. Шагал по комнате всю ночь. Взад и вперед, взад и вперед. Там человек был убит, и его большой друг, как говорят. Бедняга, это потрясло его. Взад и вперед, взад и вперед. А потом я пошла за покупками, мне пришлось долго простоять в очереди за рыбой, и я поднялась спросить, не выпьет ли он чашку чаю, а он сидит, несчастный, револьвер выпал из руки, а сам откинулся в кресле. Это ужасно на меня подействовало, честное слово. Пришлось звать полицию… И испрашиваю: каким же становится мир?!

— Мир становится трудным для жизни, — в тон ей ответил Пуаро, — и это касается всех, кроме сильных…

Глава 10

Пуаро вернулся в «Олень» в девятом часу. Его ждала записка от Фрэнсис Клоуд с просьбой прийти к ней. Он пошел тотчас же.

Фрэнсис ждала его в гостиной. Этой комнаты он раньше не видел. Открытые окна выходили в обнесенный высоким забором сад, где в полном цвету стояли груши. На столах — вазы с тюльпанами. Навощенная старая мебель сияла, медь решетки и угольные щипцы весело поблескивали. В камине горел яркий огонь.

«Очень красивая комната», — подумал Пуаро.

— Вы сказали, что я захочу вас снова увидеть, мосье Пуаро. Вы были совершенно правы. Мне надо кое-что рассказать. Я думаю, лучше всего рассказать это вам.

— Всегда легче, мадам, рассказывать новость тому, кто уже знает, в чем она заключается.

— Вы знаете, о чем я собираюсь рассказать?

Пуаро кивнул.

— С каких пор?.. — только и сказала она.

Но он поспешно ответил;

— С того момента, как я увидел фотографию вашего отца. В вашей семье очень сильны черты фамильного сходства. Нельзя было бы сомневаться в том, что вы и он — родственники. И так же сильно это сходство с вами было у человека, который пришел сюда под именем Инока Ардена.

Она вздохнула — глубокий, печальный вздох.

— Да, да, вы правы, хотя у бедного Чарлза была борода. Это был мой двоюродный брат, мосье Пуаро. Я никогда хорошо его не знала, но когда мы были маленькими детьми, мы играли вместе… это из-за меня его настигла смерть — отвратительная жалкая смерть…

Они долго молчали. Затем Пуаро мягко сказал:

— Вы расскажете мне…

Она очнулась.

— Да, придется рассказать. Мы были в отчаянном положении — с этого все и началось. Мой муж… у моего мужа были серьезные неприятности… самые скверные неприятности. Ему угрожало бесчестие, быть может — тюрьма… Да, собственно, и сейчас еще угрожает… Поверьте, мосье Пуаро, тот план, который я составила и осуществила, — это мой план, муж не имеет к нему ни малейшего отношения. Подобное вообще ему не свойственно — для него это слишком рискованно. Я же никогда не боялась риска. И должно быть, всегда была неразборчива в средствах. Например, не постеснялась попросить в долг у Розалин Клоуд. Не знаю, дала бы она мне денег или нет, будь она одна. Но вмешался ее брат. Он был в отвратительном настроении и нанес мне — так я считаю — незаслуженное оскорбление. Поэтому, обдумывая свой план, я не испытывала никаких угрызений совести. Надо вам сказать, что в прошлом году мой муж пересказал мне довольно интересный разговор, который он слышал в клубе. Насколько я знаю, вы присутствовали при этом разговоре, поэтому я не буду вдаваться в подробности. Он позволял предположить, что первый муж Розалин не умер — и в таком случае, разумеется, у нее не было бы никаких прав на деньги Гордона. Конечно, это было весьма маловероятное предположение, но оно засело в нашем сознании как некий слабый шанс, который мог бы осуществиться. И мне внезапно пришло в голову, что можно кое-что сделать, используя это предположение. Чарлз, мой кузен, жил в деревне, в очень бедственном положении. Он побывал в тюрьме и был совершенно беспринципен, но на войне держался хорошо. Я попросила его помочь нам… Конечно, это был шантаж, ни более и ни менее. Но мы думали, что у нас хорошие шансы на успешное завершение этого дела. В худшем случае, думала я, Дэвид Хантер откажется платить. Я не думала, что он мог бы обратиться в полицию: люди, подобные ему, не любят полиции… — Ее голос зазвучал глуше. — Наш план как будто бы удался. Обмануть Дэвида оказалось легче, чем мы думали. Конечно, Чарлз не мог прямо выдавать себя за Роберта Андерхея. Розалин в один момент разоблачила бы его. Но, к счастью, она переехала в Лондон, и это дало Чарлзу возможность, по крайней мере, намекнуть, что, может быть, он сам и есть Роберт Андерхей. Итак, как я уже говорила, Дэвид, казалось, попался на нашу удочку. А вместо этого… — Голос ее теперь задрожал. — Нам следовало знать, что Дэвид — опасный человек. Чарлз умер… убит… А если бы не я, он был бы жив. Я послала его на смерть…

Спустя некоторое время она продолжала сухим тоном:

— Вы можете представить себе, что я испытываю с тех пор.

— Тем не менее, — сказал Пуаро, — вы быстро сообразили, как действовать дальше. Это вы подговорили майора Портера опознать в вашем кузене Роберта Андерхея?

Но она прервала его.

— Нет, клянусь вам, нет! — повторяла она со страстью. — Только не это! Никто не был удивлен больше меня… Удивлен? Да нет, я была просто ошарашена, когда этот майор Портер вышел и заявил, что Чарлз — наш Чарлз! — это Роберт Андерхей. Я этого не могла понять… и до сих пор не понимаю.

— Но кто-то ходил к майору Портеру. Кто-то уговорил его или подкупил, чтобы он опознал в убитом Андерхея…

Фрэнсис решительно сказала:

— Только не я. И не Джереми. Ни он, ни я не способны на это. О, я понимаю, для вас это звучит абсурдно! Вы считаете, что раз я способна на шантаж, то так же легко пошла бы и на мошенничество. Но для меня между шантажом и мошенничеством целая пропасть. Вы должны понять: я была внутренне убеждена — я и сейчас убеждена, — что мы имеем право на часть денег Гордона. Я была готова добыть обманом то, что мне не удалось получить честным путем. Но сознательно, обдуманно лишить Розалин всего, ложно показав, что она вовсе не жена Гордона… О нет, уверяю вас, мосье Пуаро, этого я не могла бы сделать. Прошу вас, прошу — верьте мне.

— Я считаю, — убежденно сказал Пуаро, — что у каждого есть свой предел недозволенного. Я верю вам.

Затем он пристально взглянул на нее.

— Вам известно, миссис Клоуд, что майор Портер сегодня днем застрелился?

Она отпрянула. В ее широко раскрытых глазах застыл ужас.

— О нет, мосье Пуаро, не может быть!

— Да, мадам. Видите ли, майор Портер был честным человеком. Он оказался в тяжелом материальном положении, и, когда пришло искушение, он, как и многие другие, не смог устоять. Ему могло показаться, он мог убедить себя, что его ложь морально оправдана. Он уже давно имел глубокое предубеждение против женщины, на которой женился его друг Андерхей. Он считал, что она низко поступила с его другом. А затем эта бессердечная маленькая авантюристка вышла замуж за миллионера и завладела состоянием своего второго мужа, в ущерб его собственной родне. Портеру, наверно, казалось заманчивым вставлять ей палки в колеса. Ему казалось, она заслужила это. И кроме того, дав ложное свидетельство, он обеспечил бы себе будущее. Когда Клоудов восстановили бы в правах, он, Портер, получил бы свою долю… Да, я вижу, как велико было искушение. Но, как и многим людям его типа, ему не хватало воображения. Он никогда не предполагал, что будет чувствовать себя так ужасно во время дознания. Это было заметно. А в ближайшем будущем ему предстояло повторить ту же ложь под присягой. И не только это: был арестован человек, обвиненный в убийстве, а ложное опознание убитого дало очень весомое подтверждение этому обвинению. Майор вернулся домой, честно посмотрел фактам в лицо и избрал тот выход, который казался ему наилучшим.

— Он застрелился?

— Да.

— Он не сказал, кто… Кто? — пробормотала Фрэнсис.

Пуаро медленно покачал головой:

— Нет. У него был свой кодекс чести. Никаких указаний на того, кто подстрекнул его совершить клятвопреступление.

Пуаро пристально смотрел на женщину. Да, несомненно, она испытала облегчение при этом известии. Но это было естественно в любом случае…

Она встала и подошла к окну, потом сказала:

— Итак, мы в том же положении, что были вначале…

Хотел бы знать Пуаро, о чем она сейчас думала.

Глава 11

На следующее утро инспектор Спенс употребил почти то же выражение, что и Фрэнсис.

— Итак, мы снова там, где начинали, — сказал он со вздохом. — Мы должны узнать, кто же на самом деле был этот Инок Арден.

— Это я вам могу сказать, инспектор, — сказал Пуаро. — Его настоящее имя Чарлз Трентон.

— Чарлз Третон! — Инспектор свистнул. — Гм, один из Этих Трентонов… Так, надо думать, что она его подтолкнула… то есть миссис Джереми… Однако мы вряд ли сможем доказать ее связь с этим делом. Чарлз Трентон. Мне кажется, я припоминаю…

Пуаро кивнул:

— Да. Он был под судом.

— Помню. Если не ошибаюсь, мошенничество в отелях. Являлся обычно в «Ритц»[64], выходил оттуда, как будто живет там, покупал «роллс-ройс»[65] при условии, что будет его испытывать все утро, объезжал самые дорогие магазины и делал покупки. Могу вас заверить, что чеки, данные человеком, которого у входа ждет «роллс», чтоб отвезти его покупки в «Ритц», не будут подвергаться сомнению. Кроме того, у него прекрасные манеры, он отлично воспитан. Он действительно живет в отеле неделю, другую, а затем, как только начинают возникать подозрения, спокойно удаляется, распродавая по дешевке различные предметы приятелям, у которых останавливается. Чарлз Трентон… Гм… — Инспектор посмотрел на Пуаро. — Так вы все это разузнали, да?

— Каковы успехи в деле Дэвида Хантера?

— Нам придется освободить его. В тот вечер у Ардена была женщина. Мы основываемся не только на рассказе этой старой ведьмы. Джимми Пирс шел домой, его выставили из «Стога сена» — он становится задирой после двух стаканов, — так вот, он видел, как какая-то женщина вышла из «Оленя» и вошла в телефонную будку около почты. Это было сразу после десяти часов. Говорит, что это была совсем незнакомая ему женщина, которая, как он думает, останавливалась в «Олене». «Потаскушка из Лондона», — вот как он ее назвал.

— Он близко видел ее?

— Нет, с другой стороны улицы. Кто же она на самом деле, мосье Пуаро?

— Он не говорил, как она была одета?

— Твидовое пальто, оранжевый шарф на голове, в брюках и сильно намазана. Совпадает с описанием старой леди.

— Да, совпадает. — Пуаро нахмурился.

— Так кто же она? — спросил Спенс. — Откуда взялась, куда исчезла? Вы знаете наше железнодорожное расписание. Поезд в двадцать один двадцать — последний на Лондон. А в обратном направлении двадцать два ноль три. Может, эта женщина околачивалась тут всю ночь и уехала в Лондон на поезде в шесть восемнадцать? Может, у нее была своя машина? Может, она уехала с попутной?.. Мы разослали запросы по всем окрестностям — никакого результата.

— А как насчет поезда в шесть восемнадцать?

— Он всегда переполнен и, кстати, большей частью мужчинами. Я думаю, что женщина была бы замечена — женщина такой наружности. Конечно, она могла приехать и уехать на машине, но на машину в Вормсли Вейл в нынешние времена сразу обращают внимание. Мы ведь в стороне от магистрали.

— В ту ночь не было замечено никаких машин?

— Только машина доктора Клоуда. Он выезжал к больному. Надо думать, кто-нибудь обратил бы внимание на неизвестную женщину в машине.

— Почему же обязательно неизвестную, — задумчиво сказал Пуаро. — Человек слегка пьяный, да еще на расстоянии сотни ярдов мог не признать и местную жительницу, не очень хорошо ему знакомую. Особенно если она оделась иначе, чем здесь принято…

Спенс посмотрел на него вопросительно.

— Узнал бы этот молодой Пирс, например, Лин Марчмонт? Она уезжала на несколько лет.

— Лин Марчмонт была в это время в «Белой вилле» со своей матерью, — сказал Спенс.

— Вы уверены?

— Миссис Лайонел Клоуд — эта угорелая, жена доктора — говорит, что она звонила ей туда по телефону в десять минут одиннадцатого. Розалин Клоуд была в Лондоне. Миссис Джереми… Ну, ее я никогда не видел в брюках, да она почти и не красится. И ее никак нельзя назвать молодой.

— О, mon cher. — Пуаро наклонился вперед. — В темную ночь, при тусклом свете уличных фонарей, разве узнаешь возраст женщины, к тому же еще накрашенной?

— Послушайте, Пуаро, — спросит Спенс, — к чему вы клоните?

Пуаро снова откинулся на стуле и сощурил глаза.

— Брюки, твидовое пальто, оранжевый шарф, закутывающий голову, много краски, потерянная помада. Это наводит на размышления…

— Можно подумать, что вы дельфийский оракул[66], — проворчал инспектор. — Хотя я понятия не имею, что это означает. Молодой Грэйвс тоже любит щеголять подобными словечками, которые, впрочем, ничуть не помогают ему в сыскной деятельности. Еще будут какие-нибудь таинственные заявления, мосье Пуаро?

— Я уже говорил вам, — сказал Пуаро, — что это дело очень нетипичное. В качестве примера я привел мертвеца, который заведомо не мог быть Андерхеем. Ясно, что Андерхей был чудаком с рыцарскими убеждениями, старомодным и консервативным. Человек в «Олене» был шантажистом; в нем не было ничего ни рыцарского, ни старомодного, ни консервативного, да и особенно чудаковатым его не назовешь — поэтому ясно, что он не был Андерхеем. Он не мог быть Андерхеем, потому что люди не меняются. И я был поражен, когда Портер назвал его Андерхеем.

— Это и привело вас к миссис Джереми?

— К миссис Джереми меня привело сходство. Очень характерные черты лица. Трентоновский профиль. Если бы в нынешних обстоятельствах были бы уместны шутки, я бы сказал, что Чарлз Трен гон вполне вписывается в картину — именно в качестве мертвеца, но есть еще много вопросов, на которые нам нужны ответы. Почему Дэвид Хантер так легко позволил себя шантажировать? Можно с уверенностью ответить? Нет. Итак, он тоже действует не в соответствии со своим характером. Затем Розалин Клоуд. Все ее поведение необъяснимо, но одно мне особенно хотелось бы знать: чего она так боится? Почему она думает, что с ней обязательно случится что-нибудь дурное теперь, когда рядом нет больше ее защитника — брата? Кто-то… или что-то является причиной этого страха. И ведь это не страх потерять состояние, нет, возможно, тут все гораздо серьезнее… она боится за свою жизнь…

— Боже милостивый! Мосье Пуаро, не думаете же вы…

— Вспомните, Спенс, вы только что сказали, что мы снова там, где начинали. Это значит, что и семья Клоудов снова оказалась в прежних своих обстоятельствах.

Роберт Андерхей умер в Африке. И между ними и деньгами Гордона Клоуда прежняя преграда — Розалин…

— Вы в самом деле думаете, что кто-нибудь из них способен на это?

— Да, думаю. Розалин Клоуд двадцать шесть лет, и хотя психически она неустойчива, но физически вполне сильна и здорова. Она может прожить до семидесяти, может — еще дольше. Но пусть хотя бы еще только сорок четыре года Не находите ли вы, инспектор, что кое-кому сорок четыре года могут показаться слишком большим сроком?

Глава 12

Когда Пуаро вышел из полицейского участка, с ним почти сразу поздоровалась тетушка Кэтти. Она несла множество покупок и, несмотря на их тяжесть, подошла к нему, задыхаясь от нетерпения.

— Это так ужасно — то, что произошло с майором Портером, — сказала она. — Я знаю, его взгляд на жизнь был слишком материалистический. Армейская рутина, знаете ли, так ограничивает кругозор, и, хотя он столько времени провел в Индии, боюсь, что он не воспринял тамошние духовные ценности. Ах, мосье Пуаро, упущенные возможности! Как это всегда печально!..

Во время этой взволнованной речи тетушка Кэтти, видимо, совсем забыла о своих покупках. Один из пакетов внезапно выпал у нее из рук, и из него вывалилась в грязь тощая треска. Тетушка Кэтти так засуетилась, что, пока Пуаро спасал треску, выпустила из рук второй пакет — и банка с патокой весело покатилась по Хай-стрит.

— Большое спасибо, мосье Пуаро! — Тетушка Кэтти приняла в объятия треску, и Пуаро побежал за патокой. — О, благодарю вас… я такая неловкая… но уж очень я расстроилась. Этот несчастный человек… Да, она липкая, но мне, право, неловко воспользоваться вашим носовым платком… Ну, это очень любезно с вашей стороны… Так вот, я говорю, что в жизни мы умираем, а в смерти мы обретаем жизнь… Я нисколько не удивлюсь, если увижу астральное тело[67] кого-нибудь из моих дорогих умерших друзей. Можно, знаете ли, даже встретить их на улице. Да вот совсем недавно вечером я…

— Вы позволите? — Пуаро засунул треску поглубже в сумку. — Да, так что вы сказали?..

— Астральные тела, — повторила тетушка Кэтти. — Я попросила двухпенсовую монету, потому что у меня были только полупенсовые. Но в то же время я подумала, что это лицо мне знакомо. Я только не могла припомнить, чье он о… Да так и не припомнила… Но теперь я думаю, что, наверно, это кто-то, кто ушел в иной мир… может быть, уже давно… поэтому мое воспоминание было совсем смутным… Просто замечательно, что Провидение посылает нам людей, которые нужны, даже если мы нуждаемся только в монете для телефона. О Бог мой, какая очередь у булочника! Наверно, получили рулет с вареньем или пирожные. Надеюсь, я еще успею…

Миссис Лайонел пустилась бежать через дорогу и присоединилась к очереди угрюмых женщин, вытянувшейся около кондитерского магазина.

Пуаро пошел дальше по Хай-стрит. Он не свернул к «Оленю». Вместо этого он направился к «Белой вилле».

Ему очень хотелось поговорить с Лин Марчмонт, и он подозревал, что Лин Марчмонт не прочь будет побеседовать с ним.

Было чудесное утро, совсем летнее, но все еще с весенней свежестью, которая скоро исчезнет.

Пуаро свернул с дороги. Он увидел пешеходную тропу, ведущую вверх, мимо усадьбы «Лонг Уиллоуз», к склону холма над Фэрроубэнком. Этим путем шел Чарлз Трентон со станции в пятницу, незадолго до своей смерти. На пути вниз, по склону холма, он встретил поднимавшуюся Розалин Клоуд. Он не узнал ее, что было неудивительно, поскольку он не был Робертом Андерхеем, и она, естественно, по той же причине не узнала его. Но когда ей показали труп, она поклялась, что никогда прежде не видела этого человека. Сказала ли она так ради безопасности, или в тот день она настолько была погружена в свои мысли, что даже не взглянула в лицо человека, мимо которого прошла по тропе? Если так, то о чем она думала? Не думала ли она случайно о Роули Клоуде?

Пуаро свернул по боковой дорожке, которая вела к «Белой вилле». Сад «Белой виллы» выглядел чудесно. Он был весь в цвету — полно сирени и золотого дождя, а в центре лужайки — старая развесистая яблоня. Под этой яблоней в шезлонге сидела Лин Марчмонт.

Она нервно вскочила, когда Пуаро церемонно пожелал ей доброго утра.

— Как вы испугали меня, мосье Пуаро! Я не слышала, как вы подошли. Так вы еще здесь, в Вормсли Вейл?

— Я все еще здесь.

— Почему?

Пуаро пожал плечами.

— Это прелестное, уединенное место, где можно отдохнуть. Я отдыхаю.

— Я рада, что вы здесь, — сказала Лин.

— Так вы не скажете мне, как остальные ваши сородичи: «Когда вы вернетесь в Лондон, мосье Пуаро?» — и не будете с нетерпением ждать ответа?

— Они хотят, чтобы вы вернулись в Лондон?

— Кажется, так.

— Нет, я этого не хочу.

— Это я вижу. А почему, мадемуазель?

— Потому что это означает, что вы не успокоились. Не поверили, что это сделал Дэвид Хантер.

— А вам так хочется, чтобы он… оказался невиновным?

Он заметил, как слабый румянец разлился под ее бронзовым загаром.

— Естественно, я не хочу, чтобы человека повесили за преступление, которого он не совершал.

— Естественно… О да!

— А полицейские просто предубеждены против него, потому что он дразнит их. Это отвратительная его черта — дразнить людей.

— Полиция вовсе не так уж предубеждена против него, мисс Марчмонт. Предубеждены были присяжные. Они отказались последовать совету коронера. Они вынесли приговор о виновности Дэвида, поэтому полиция была вынуждена арестовать его. Но могу вам сообщить, что полиция далеко не удовлетворена имеющимися против него уликами.

— Так, значит, они могут отпустить его? — спросила она живо.

Пуаро пожал плечами.

— А кто же, по-вашему, совершил убийство, мосье Пуаро?

— В тот вечер в «Олене» была какая-то женщина, — вдруг заявил Пуаро.

— Я ничего не понимаю! — воскликнула Лин. — Когда мы думали, что этот человек Роберт Андерхей, все казалось так просто. Почему майор Портер сказал, что это Андерхей, если это не был Андерхей? Почему майор Портер застрелился? Мы снова там, где начинали.

— Вы — третий человек, произносящий эту фразу.

— Да? — удивилась она. — А что вы делаете теперь, мосье Пуаро?

— Разговариваю с людьми. Вот что я делаю. Просто разговариваю с людьми.

— И не спрашиваете их об убийстве?

Пуаро покачал головой.

— Нет, я только… как бы это сказать… собираю сплетни.

— И это помогает?

— Иногда — да. Вас удивило бы, как много я знаю о повседневной жизни в Вормсли Вейл за последние несколько недель. Я знаю, кто куда ходил гулять, кто кого встречал, а иногда — что они говорили. Например, я знаю, что этот Арден шел в деревню по тропе мимо усадьбы Фэрроубэнк и спросил мистера Роули Клоуда о дороге, что у него не было багажа, только рюкзак. Я знаю, что Розалин Клоуд перед тем провела больше часа на ферме с Роули Клоудом и что там чувствовала себя счастливой, а это так необычно для нее.

— Да, — подхватила Лин. — Роули говорил мне. Он сказал, что она была похожа на служанку, получившею выходной день.

— Ага, он так сказал? — Пуаро о чем-то задумался, затем продолжал: — Да, я знаю кучу историй о том, кто куда ходил. И я слышал кучу историй о людях, находящихся в затруднительном материальном положении. Например, о вас и о вашей матери.

— Это не секрет, — сказала Лин. — Мы все пытались выжать деньги из Розалин. Вы это имели в виду, да?

— Я этого не говорил.

— Но это правда! И я полагаю, вы слышали сплетни обо мне и Роули и Дэвиде.

— Но вы собираетесь выйти замуж за Роули Клоуда?

— Собираюсь ли? Если б я сама знала… Именно это я пыталась решить в тот день, когда Дэвид выбежал из лесу. Эта мысль была похожа на большой вопросительный знак в моем мозгу. Что мне делать? Что мне делать? Даже поезд в долине, казалось, задавал тот же вопрос.

Даже облако паровозного дыма как будто нарочно для меня изогнулось точно вопросительный знак.

На лице Пуаро появилось странное выражение.

Неверно поняв его, Лин воскликнула:

— О, неужели вы не видите, мосье Пуаро, как все это трудно? Вопрос вовсе не в Дэвиде. Дело во мне! Я изменилась. Я была в отъезде три… почти четыре года. Теперь я вернулась, но вернулась другим человеком. И это общая трагедия. Люди возвращаются домой изменившимися, должны снова приспосабливаться к прежней жизни. Узнав иную жизнь, нельзя не измениться.

— Вы не правы, — сказал Пуаро. — Трагедия жизни состоит в том, что люди не меняются.

Она изумленно посмотрела на него, покачала головой. Он настаивал:

— Да, да. Это так. Почему вы уехали одной из первых?

— Почему? Я ушла в армию, пошла служить.

— Да, да. Но почему вы вступили в армию в числе первых? Вы были помолвлены. Вы любили Роули Клоуда. Ведь вы могли бы работать на ферме, здесь, в Вормсли Вейл?

— Могла бы, наверно. Но я не хотела…

— Вы хотели уехать отсюда. Вы хотели побывать за границей, увидеть жизнь. Вы хотели, быть может, уехать от Роули Клоуда. И теперь вы неспокойны, вам все еще хочется… уехать! О нет, мадемуазель, люди не меняются!

— Когда я была на Востоке, я тосковала по дому! — воскликнула Лин, как бы защищаясь.

— Да, да. Вам хотелось быть там, где вас не было. И так, может быть, с вами будет всегда. Вы мысленно рисуете себе картину, например, как Лин Марчмонт возвращается домой… Но все оборачивается по-другому, поскольку та Лин Марчмонт, которую вы воображали, не настоящая. Это та Лин Марчмонт, которой вы хотели бы быть.

— Значит, по-вашему, я никогда и нигде не буду счастлива? — с горечью спросила Лин.

— Я этого не говорю. Но я утверждаю: когда вы уезжали, вы не были счастливы от своей помолвки с Роули, и теперь, когда вы вернулись, вы по-прежнему несчастливы.

Лин сорвала листок и задумчиво покусывала его.

— Вы чертовски здорово во всем разбираетесь, мосье Пуаро.

— Это мое ремесло, — скромно ответил Пуаро. — Я думаю, есть еще одна истина, которую вы пока не познали.

— Вы имеете в виду Дэвида? Вы думаете, я люблю Дэвида?

— Ну, это вам самой решать, — пробормотал Пуаро сдержанно.

— А я — не знаю! Что-то в нем есть такое, чего я боюсь. Но что-то и притягивает меня… — Она на мгновенье задумалась, затем продолжала: — Вчера я говорила с его бригадным генералом. Он как услышал, что Дэвид арестован, сразу приехал сюда — узнать, чем может помочь. Генерал рассказал мне, каким невероятно смелым был Дэвид. Он сказал, что Дэвид был одним из самых храбрых его солдат. И все же, знаете, мосье Пуаро, несмотря на все, что он говорил, на все его похвалы, у меня было такое чувство, будто он не совсем уверен… что у него есть сомнения в невиновности Дэвида.

— И вы тоже не уверены?

Лин криво и как-то жалко улыбнулась:

— Нет… Видите ли, я никогда не доверяла Дэвиду. А разве можно любить человека, которому не доверяешь?

— К несчастью, можно.

— Я всегда была несправедлива к Дэвиду, потому что никогда не доверяла ему… Я многому верила: многим грязным сплетням… Верила намекам, что Дэвид вовсе и не Дэвид Хантер, а просто дружок Розалин Клоуд… Мне стало стыдно, когда я встретила этого бригадного генерала и он рассказал мне, что знал Дэвида еще мальчиком, в Ирландии.

— C'est epatant[68], — пробормотал Пуаро, — как люди любят хватать палку не с того конца.

— Что вы хотите сказать?

— Только то, что сказал. Вспомните: в ту ночь, когда произошло убийство, звонила вам по телефону миссис Клоуд — я имею в виду жену доктора?

— Тетушка Кэтти? Да, звонила.

— О чем был разговор?

— Какая-то невероятная путаница с какими-то отчетами…

— Она говорила из своего дома?

— Да нет, ее телефон был как раз не в порядке. Ей пришлось идти в автомат.

— В десять минут одиннадцатого?

— Около этого. Наши часы никогда не показывают время точно.

— Около этого, — задумчиво повторил Пуаро и деликатно продолжал: — Это был не единственный ваш телефонный разговор в тот вечер?

— Нет, — коротко ответила Лин.

— Дэвид Хантер звонил вам из Лондона?

— Да. — Внезапно она вспыхнула, — Я полагаю, вы хотите знать, что он сказал?

— О, я бы не осмелился…

— Да, пожалуйста, можете это узнать! Он сказал, что уезжает… исчезает из моей жизни. Он сказал, что не даст мне счастья и что он никогда не стал бы праведником… даже ради меня.

— И поскольку это была, вероятно, правда, вам она не понравилась, — сказал Пуаро.

— Надеюсь, он уедет — то есть если его полностью оправдают… Я надеюсь, они оба уедут в Америку или еще куда-нибудь. Тогда, быть может, мы перестанем думать о них… Будем учиться стоять на собственных ногах… Мы перестанем источать недоброжелательство.

— Недоброжелательство?

— Да. Впервые я почувствовала это однажды вечером у тетушки Кэтти. Она устраивала вечеринку. Может быть, потому, что я недавно вернулась из-за границы и нервы у меня были напряжены. Я почувствовала, как это недоброжелательство клубится вокруг нас в воздухе. Против нее — против Розалин Клоуд. Разве вы не понимаете? Мы желали ее смерти — все мы! Желали, чтобы она умерла… А это ужасно — желать, чтобы кто-то, кто не причинил вам ни малейшего зла, умер…

— Ее смерть, разумеется единственное, что может принести пользу вашей семье. — Пуаро говорил бодрым тоном делового практичного человека.

— Вы хотели сказать, пользу с материальной точки зрения. Уже одно пребывание Розалин здесь причинило нам во всех отношениях много вреда. Завидовать человеку, негодовать на него, и у него же попрошайничать — не так-то просто такое пережить. И теперь она совсем одна здесь, в Фэрроубэнке. Она похожа на привидение, она перепугана насмерть, она выглядит… О! Она выглядит так, будто вот-вот лишится рассудка. И не разрешает нам помочь ей. Никому из нас, Мы все пытались. Мама приглашала погостить у нас, тетя Фрэнсис приглашала ее к себе. Даже тетушка Кэтти ходила к ней и предложила, что поживет у нее в Фэрроубэнке. Но она теперь не хочет иметь с нами ничего общего, и я не виню ее. Она даже не захотела повидаться с бригадным генералом Дэвида. Я думаю, она больна — больна от беспокойства, страха и горя. А мы ничего не делаем для нее, потому что она не разрешает нам.

— А вы пытались? Вы лично?

— Да, — сказала Лин. — Я ходила туда вчера. Я спросила, не могу ли сделать что-нибудь. Она посмотрела на меня… — Лин вдруг содрогнулась. — Мне кажется, она ненавидит меня. Она ответила: «От вас я и подавно не приму помощи». Дэвид, я думаю, сказал ей, чтобы она оставалась в Фэрроубэнке, а она всегда делает то, что скажет ей Дэвид. Роули носил ей яйца и масло из «Лонг Уиллоуз». По-моему, один только Роули из всех нас ей симпатичен. Она поблагодарила его и сказала, что он всегда к ней добр. И правда: Роули добрый.

— Есть люди, — сказал Пуаро, — к которым испытываешь большую симпатию, большую жалость, люди, которым приходится нести слишком большую тяжесть. Розалин Клоуд мне очень жаль. Если бы я мог, я бы помог ей. Даже сейчас, если бы она согласилась меня выслушать… — С внезапной решимостью он поднялся. — Послушайте, мадемуазель, — сказал он, — пойдемте в Фэрроубэнк.

— Вы хотите, чтобы и я пошла с вами?

— Если вы готовы быть великодушной и отзывчивой.

— Да, я готова! — воскликнула Лин. — Конечно, готова!

Глава 13

Минут через пять они уже подходили к усадьбе Фэрроубэнк. Подъездная аллея извивалась по склону между тщательно подобранными купами рододендронов. Ни забот, ни затрат не жалел Гордон Клоуд, чтобы сделать Фэрроубэнк нарядным и пышным.

Горничная, которая открыла им дверь, казалась удивленной и была очень не уверена, что миссис Клоуд их примет.

— Мадам еще не вставала, — сказала она.

Однако же ввела их в гостиную и пошла наверх сообщить о приходе гостей.

Пуаро оглянулся. Он сравнивал эту комнату с гостиной Фрэнсис Клоуд. Та была уютна и отражала характер хозяйки. А гостиная в Фэрроубэнке была безлика, говорила только-о богатстве, слегка облагороженном хорошим вкусом. Об этом позаботился Гордон Клоуд: все в комнате было превосходного качества и отлично выполнено, но ни в чем не проявлялся вкус самой хозяйки. Казалось, эта комната не принадлежит Розалин. Она жила здесь, в Фэрроубэнке, как мог жить иностранный турист в «Ритце» или «Савойе»[69].

«Любопытно, — подумал Пуаро, — а другая…»

Лин прервала нить его размышлений, спросив, о чем он думает и почему у него такой хмурый вид.

— Говорят, мадемуазель, что грех искупается смертью. Но мне кажется, иногда за грех можно расплачиваться и роскошью. И легче ли такое наказание — быть оторванной от привычной жизни? А когда она промелькнет вдали, путь к ней уже прегражден…

Он остановился. Горничная, отбросив всю свою чопорную сдержанность и став просто пожилой испуганной женщиной, вбежала в комнату и, заикаясь, давясь словами, проговорила:

— О мисс Марчмонт… о сэр… хозяйка… наверху… ей очень плохо… она не отвечает, я не могла разбудить ее, а рука ее совсем холодная…

Круто повернувшись, Пуаро выбежал из комнаты. Лин и служанка последовали за ним. Он мчался наверх, на второй этаж. Горничная указала на открытую дверь прямо перед лестницей.

Это была большая нарядная спальня. В открытые окна ярко светило солнце, освещая дорогие ковры на полу.

В широкой резной кровати лежала Розалин. Казалось, она спала… Ее длинные темные ресницы были опущены, голова очень естественно покоилась на подушке. В одной руке Розалин держала скомканный носовой платок. Она была похожа на опечаленного ребенка, который плакал до тех пор, пока не уснул.

Пуаро схватил ее холодную руку и пощупал пульс. Рука была холодна как лед и подтвердила ему то, о чем он уже догадался.

Он тихо сказал Лин:

— Она уже давно мертва. Она умерла во сне.

— О сэр! А что же мы будем делать? — Горничная расплакалась.

— Кто ее врач?

— Дядя Лайонел, — ответила Лин.

Пуаро приказал горничной вызвать по телефону доктора Клоуда, и она вышла из комнаты, все еще всхлипывая.

Пуаро взад и вперед шагал по комнате. На белой картонной коробочке, лежащей возле кровати, он увидел надпись: «По одному порошку перед сном». Обернув руку носовым платком, Пуаро открыл коробочку. Там оставалось еще три порошка. Он прошел через комнату к камину, затем — к письменному столу. Стул перед ним был отодвинут, бювар[70] открыт. В бюваре лежал лист бумаги со словами, нацарапанными детским неоформившимся почерком:

«Я не знаю, что делать… Я не могу больше… Я была так грешна. Я должна кому-нибудь рассказать и успокоиться… Я сначала не хотела быть такой дурной. Я не знала, что из этого произойдет. Я должна записать…»

Последние слова обрывались ровной чертой. Перо лежало отброшенное. Пуаро стоял и глядел на эту записку. Лин все еще стояла у кровати, глядя на мертвую молодую женщину.

Внезапно дверь распахнулась, и в комнату ворвался Дэвид.

— Дэвид, — кинулась к нему Лин. — Вас освободили? Я так рада…

Он отмахнулся от ее слов и от нее, почти грубо отстранив с дороги, и склонился над неподвижной белой фигурой.

— Роза! Розалин! — Он прикоснулся к ее руке, затем повернулся к Лин. Его лицо пылало от гнева, но слова прозвучали громко и неторопливо: — Итак, вы у били ее? В конце концов вы избавились от нее! Сначала избавились от меня, закатали меня в тюрьму по дутому обвинению, а потом, все вместе, вы убрали с дороги и ее! Все вместе или один из вас? Впрочем, мне это безразлично! Вы ее убили! Вам хотелось этих проклятых денег — теперь они ваши! Ее смерть дает вам эти деньги! Теперь вы вылезете из долгов! Вы все будете богаты — компания грязных убийц и воров, вот вы кто! Вы не осмеливались прикоснуться к ней, пока я был рядом. Я защищал свою сестру — она ведь сама никогда не умела постоять за себя. Но когда она осталась здесь одна, вы воспользовались случаем…

Он остановился, слегка покачнувшись, и произнес тихим дрожащим голосом.

— Убийцы!

Лин воскликнула:

— Нет, Дэвид! Нет, вы заблуждаетесь! Никто из нас не хотел убить ее. Мы не могли бы этого сделать.

— Лин Марчмонт, один из вас убил ее. И вы знаете это так же хорошо, как и я!

— Я клянусь, мы не делали этого, Дэвид! Клянусь, что мы не сделали ничего подобного!

Его дикий взгляд немного смягчился.

— Может, и не вы, Лин…

— Нет, Дэвид, клянусь вам, нет…

Эркюль Пуаро сделал шаг вперед и кашлянул. Дэвид стремительно обернулся к нему.

— По-моему, ваше предположение излишне драматично, — сказал Пуаро. — Зачем сразу делать вывод, что ваша сестра убита?

— Вы говорите, что она не убита? Вы называете это, — он указал на фигуру в кровати, — естественной смертью? У Розалин нервы были не в порядке, да, но у нее не было никаких органических заболевании. Сердце у нее было вполне здорово.

— Прошлой ночью, — сказал Пуаро, — прежде чем лечь спать, она сидела здесь и писала…

Дэвид шагнул за ним, наклонился над листом бумаги.

— Не дотрагивайтесь до записки, — предупредил его Пуаро.

Дэвид отдернул руку и, стоя неподвижно, прочел записку.

Затем быстро повернул голову и испытующе взглянул на Пуаро.

— Вы предполагаете самоубийство? С чего бы Розалин кончать с собой?

На этот вопрос ответил не голос Пуаро. Спокойный, с остширским выговором голос инспектора Спенса раздался из открытой двери:

— Предположим, что в прошлый вторник вечером миссис Клоуд была не в Лондоне, а в Вормсли Вейл… Предположим, что она пошла повидать человека, который шантажировал ее… Предположим, что в нервном припадке она убила его…

Дэвид круто обернулся к Спенсу. Взгляд его был тверд и гневен.

— Моя сестра была в Лондоне во вторник вечером. Она была в номере, когда я вернулся в одиннадцать часов.

— Да, — сказал инспектор, — так говорите вы. И могу сказать, вы твердо придерживаетесь своей версии. Но я не обязан верить вашим словам. И, во всяком случае, уже поздно спорить об этом. — Он жестом указал на кровать. — Ей уже никогда не придется предстать перед судом.

Глава 14

— Он не хочет признать это, — сказал Спенс. — Но думаю, он сам знает, что убийство совершила она.

Сидя в своем кабинете в полицейском участке, он через стол смотрел на Пуаро.

— Смешно, что мы так тщательно проверяли его алиби и совсем не думали о ней. А между тем нет никаких доказательств, что она в ту ночь была в своем номере в Лондоне. Мы основывались только на его словах, веря, что она была там. Все это время мы знали, что только два человека были заинтересованы в смерти Ардена — это Дэвид и Розалин Клоуд. И я очертя голову гнался за ними напрочь забыл о ней. Понимаете, она казалась такой кроткой… даже не совсем в своем уме… Но, быть может, в этом и заключается частичная разгадка. Весьма вероятно, что Дэвид Хантер поспешил отправить ее в Лондон именно по этой причине. Быть может, он понимал, что она способна потерять голову, и мог знать, что в этом состоянии она становится опасной. Забавно также то, что я часто видел ее в оранжевом полотняном платье — это был ее любимый цвет. Оранжевые шарфы, полосатое оранжевое платье, оранжевый берет. И однако, даже когда старая миссис Лидбеттер дала описание молодой женщины с оранжевым шарфом на голове, я не мог и подумать, что это могла быть сама миссис Гордон. Я все же полагаю, что она была не совсем в своем уме и не могла отвечать за себя. Судя по вашему рассказу об ее посещении церкви, она была вне себя от угрызений совести и сознания вины.

— Она сознавала свою вину, да, — сказал Пуаро.

Спенс продолжал задумчиво:

— Она, должно быть, напала на Ардена в припадке помешательства. Не думаю, чтобы у него были хоть какие-нибудь подозрения. Он, конечно, не опасался такой хрупкой девочки.

Некоторое время он раздумывал в молчании, потом сказал:

— Одно мне еще не вполне ясно. Кто подкупил Портера? Вы говорите, что не миссис Джереми. А я держу пари, что все-таки это сделала она.

— Нет, — возразил Пуаро, — не миссис Джереми. Она отрицает это, и я верю ей. Тут уж мой промах. Мне давно следовало знать, кто это был. Майор Портер сам сказал мне.

— Он сказал вам?

— О, конечно, не прямо. Он даже не знал, что проговорился.

— Ну, кто же это?

Пуаро склонил голову набок.

— Разрешите мне сначала задать вам пару вопросов?

Инспектор удивился.

— Спрашивайте все, что хотите.

— Что это были за снотворные порошки в коробочке у постели Розалин Клоуд?

— Эти порошки? — еще больше удивился инспектор. — О, они совершенно безвредны. Бромид. Успокоительное средство. Она принимала по одной упаковке каждый вечер. Мы взяли их на анализ, разумеется. С ними все в порядке.

— Кто прописал их?

— Доктор Клоуд.

— Когда он их прописал?

— О, уже давно.

— А какой яд убил ее?

— Ну, мы, собственно, еще не имеем результатов вскрытия, но я думаю, что тут можно не сомневаться. Морфий, и очень сильная доза.

— А у нее найден морфий?

Спенс с любопытством посмотрел на собеседника.

— Нет. К чему вы клоните, мосье Пуаро?

— Теперь я перейду ко второму вопросу, — не отвечая, продолжал Пуаро. — Дэвид Хантер звонил Лин Марчмонт из Лондона в одиннадцать ноль пять во вторник вечером. Вы говорите, что проверяли вызов. Это был единственный междугородный звонок из этой квартиры в Шеперде-Корт. А в эту квартиру никто не звонил в тот же вечер?

— Был один такой звонок. В десять пятнадцать. К тому же из Вормсли Вейл. Говорили из автомата.

— Понятно. — Пуаро замолчал.

— Какая-то гениальная догадка, мосье Пуаро?

— На этот звонок ответили? Я имею в виду — телефонистка получила ответ лондонского абонента?

— Я понимаю, что вы хотите сказать, — сказал Спенс задумчиво. — Кто-то, следовательно, был в квартире. Это не мог быть Дэвид Хантер: он еще был в поезде по пути домой. Тогда выходит, что это была Розалин Клоуд. А если это так, то Розалин Клоуд не могла быть в «Олене» за несколько минут до этого. Так вы клоните к тому, мосье Пуаро, что женщина в оранжевом шарфе была не Розалин Клоуд. А если это так, то не Розалин Клоуд убила Ардена. Но тогда почему же она покончила с собой?

— На этот вопрос ответить просто, — сказал Пуаро. — Она не покончила с собой. Розалин была убита.

— Что?!

— Она была обдуманно и хладнокровно убита.

— Но тогда кто убил Ардена? Мы уже сняли подозрения с Дэвида…

— Нет, Ардена убил не Дэвид.

— А теперь вы снимаете подозрения с Розалин? Но, черт побери, только у этих двух были какие-то мотивы…

— Да, — сказал Пуаро. — Мотивы. Именно это ввело нас в заблуждение. Если у А были мотивы убить С, а у В были мотивы убить Д, нам кажется нелепым, не правда ли, что А убил Д, а В убил С?

Спенс застонал:

— Проще, мосье Пуаро, проще. Я совершенно не понимаю, что вы хотите сказать этими вашими А, В и С…

— Это сложно, — согласился Пуаро. — Это очень сложно. Потому что, видите ли, здесь перед вами два различных вида преступления, и соответственно, у вас должно быть два убийцы. Входит Первый убийца, входит Второй убийца…[71]

— Не цитируйте Шекспира, — стонал Спенс. — Это не драма из эпохи Елизаветы[72].

— Да нет, это как раз по Шекспиру. Здесь налицо все чувства, человеческие чувства, которыми Шекспир упивался: ревность, ненависть, внезапные порывы страстей и непредсказуемые поступки. Есть стремление использовать счастливый случай: «Прилив бывает и в делах людей. Прилив, который — если не упустишь — к богатству приведет…»[73] Кто-то играл эту роль, инспектор. Схватить счастливую возможность и повернуть ее по-своему — все это было блистательно исполнено и, так сказать, под самым вашим носом.

Спенс с раздражением потер свой нос.

— Выражайтесь понятнее, мосье Пуаро, — взмолился он. — Если можете, скажите только, что вы думаете.

— Я буду ясен — предельно ясен. Перед нами три смерти, не так ли? Вы согласны? Трое людей умерли…

Спенс пытливо посмотрел на него:

— Да, я бы сказал, что это так. Не собираетесь ли вы меня уверить, что один из этих троих еще жив?

— Нет, нет, — сказал Пуаро. — Они мертвы. Но как они умерли? То есть как вы классифицировали их смерти?

— Ну, что касается этого, мосье Пуаро, то вам известны мои взгляды. Одно убийство и два самоубийства. Но, по-вашему, последнее самоубийство — не самоубийство, а второе убийство.

— По-моему, — сказал Пуаро, — здесь произошло одно самоубийство, один несчастный случай и одно убийство.

— Несчастный случай? Вы хотите сказать, что миссис Клоуд отравилась случайно? Или вы думаете, что майор Портер застрелился по трагической случайности?

— Нет, — сказал Пуаро. — Несчастной случайностью была смерть Чарлза Трентона, иначе Инока Ардена.

— Трагическая случайность! — Инспектор взорвался. — Случайность? И вы это говорите про исключительно зверское убийство, когда голова человека размозжена многими ударами?

Ничуть не задетый этим взрывом, Пуаро спокойно отвечал:

— Когда я сказал: несчастный случай, я имел в виду, что не было намерения убивать.

— Не было намерения убивать, когда голова человека измолочена! Может, вы хотите сказать, что на него напал невменяемый?

— Я думаю, что это близко к истине, однако не совсем в том смысле, какой имеете в виду вы.

— Миссис Гордон была единственной не вполне нормальной женщиной в нашем случае. Я замечал, что иногда она выглядела очень странно. Конечно, миссис Лайонел тоже не без странностей, но она никогда не впадает в неистовство… Ну, а уж у миссис Джереми голова работает получше, чем у кого бы то ни было. Между прочим, вы говорите, что не миссис Джереми подкупила Портера?

— Нет. Я знаю, кто это сделал. И, как я сказал, Портер сам проговорился об этом. Одно незначительное замечание… Ах, я готов высечь себя за то, что сразу это не заметил!..

— А затем ваш анонимный сумасшедший АВС убил Розалин Клоуд? — Голос Спенса звучал все более скептически.

Пуаро энергично замотал головой.

— Вовсе нет. Именно здесь удаляется Первый убийца и на сцену выходит Второй убийца. Здесь уже совершенно иной вид преступления, никакой горячности и страсти. Хладнокровное, тщательно обдуманное убийство, и я намерен, инспектор Спенс, добиться того, чтобы убийцу повесили.

С этими словами он поднялся и направился к двери.

— Послушайте, — воскликнул Спенс. — Вы должны назвать мне имена. Вы не можете так уйти.

— Да, очень скоро я назову вам имена. Но сейчас я жду кое-что… Могу даже сказать точнее: я жду письма из-за моря.

— Не выражайтесь как рыночный предсказатель судеб! Эй… Пуаро!

Но Пуаро уже выскользнул за дверь.

Он пересек площадь и позвонил у дома доктора Клоуд а. Дверь открыла миссис Клоуд и, как обычно, ахнула при виде Пуаро. Он не стал терять времени.

— Мадам, я должен поговорить с вами.

— О, конечно… Входите, пожалуйста… Боюсь, у меня не было времени вытереть пыль…

— Я хочу кое о чем спросить вас. Как давно ваш муж стал морфинистом?

Тетушка Кэтти немедленно разразилась слезами.

— О, Боже, Боже!.. А я так надеялась, что никто никогда не узнает… Он начал во время войны. У него было такое ужасное переутомление и такая ужасная невралгия.

С тех пор он все старается уменьшить дозу… Честное слово, старается. Это и приводит его по временам к такой раздражительности…

— И это одна из причин, по которой ему нужны деньги?

— Думаю, что да. О Боже, мосье Пуаро! Он обещал лечиться…

— Успокойтесь, мадам. И ответьте мне на другой вопрос. В тот вечер, когда вы звонили по телефону Лин Марчмонт, из дому вы пошли к телефону-автомату возле почты, не так ли? Вы кого-нибудь встретили на площади?

— О нет, мосье Пуаро, ни души.

— Но я понял так, что вам пришлось одолжить двухпенсовую монету, потому что у вас были только полупенсовики.

— О да, мне пришлось попросить ее у женщины, которая вышла из телефонной будки. Она дала мне двухпенсовик вместо моих полупенсовиков.

— Как она выглядела, эта женщина?

— Да похожа на артистку. Оранжевый шарф на голове… Забавно, но почти уверена, что где-то видела ее раньше. Ее лицо показалось мне очень знакомым. Я думаю, это была одна из тех, кто переселился в иной мир. Но я, знаете ли, так и не смогла вспомнить, как и когда я была с ней знакома…

— Благодарю вас, миссис Клоуд, — сказал Эркюль Пуаро.

Глава 15

Лин вышла из дому и взглянула на небо.

Солнце садилось. Небо было не красное, а сияло каким-то неестественным багряным светом. Тихий, безветренный вечер. «Будет буря», — подумала Лин.

Ну, время пришло. Она больше не может откладывать. Она должна пойти на ферму «Лонг Уиллоуз» и рассказать Роули. По крайней мере, на это он имеет право: она скажет ему сама… хотя, конечно, легче было бы написать письмо.

Решение принято, окончательно принято, говорила она себе и все же внутренне как-то странно противилась этому. Она огляделась вокруг и подумала: «Итак, прощай все — весь мой мирок, мой собственный образ жизни». Ибо у нее не было иллюзий. Жизнь с Дэвидом будет рискованной игрой, приключением, которое может обернуться и плохо и хорошо, Он сам раньше предупреждал ее…

В ночь убийства по телефону…

А теперь, несколько часов назад, он сказал: «Я намеревался уйти из твоей жизни. Я был глупцом, когда думал, что смогу оставить тебя, Мы поедем в Лондон и сразу поженимся. О да, я не собираюсь давать тебе возможность колебаться. Здесь у тебя корни — корни, которые держат тебя. Я должен вырвать тебя с корнями, — И добавил: — Мы сообщим об этом Роули, когда ты будешь уже настоящей миссис Дэвид Хантер. Бедняга. Лучше всего сообщить ему об этом именно так».

Но с этим она не была согласна, хотя ничего не возразила Дэвиду. Нет, она должна сообщить Роули.

И вот теперь она шла к Роули!

Буря уже начиналась, когда Лин постучала в дверь «Лонг Уиллоуз». Роули открыл и удивился, увидев ее.

— Хелло, Лин! Почему ты не позвонила мне и не сказала, что собираешься прийти. Ты могла не застать меня дома.

— Я хочу поговорить с тобой, Роули.

Он пропустил ее вперед и сам последовал за ней в большую кухню. На столе стояли остатки ужина.

— Я собираюсь установить здесь новую плиту, — сказал он, — Тебе будет легче хозяйничать. И новую раковину…

Она прервала его:

— Не строй планов, Роули.

— Ты хочешь сказать, пока эта бедняжка не похоронена? Да, это действительно довольно бессердечно. Но она, по-моему, никогда не была особенно счастливой. Была больна, наверно. Так и не смогла прийти в себя после того проклятого воздушного налета. Во всяком случае, она мертва и до нее мне нет дела… или, вернее, — нам с тобой…

Лин собралась с духом:

— Нет, Роули. Не говори «нам с тобой». Не говори о нас как об одном целом. Именно об этом я пришла сказать тебе…

Он пристально посмотрел на нее, Она сказала спокойно, ненавидя себя в эту минуту, но не колеблясь:

— Я выхожу замуж за Дэвида Хантера, Роули.

Она не совсем знала, чего именно ожидает — протеста, быть может, взрыва гнева, но уж конечно не того, как Роули воспринял это.

Некоторое время он пристально смотрел ей в лицо, затем круто повернулся, перешел в другой конец комнаты и долго возился с кочергой у печки.

Наконец он снова повернулся к ней с почти отсутствующим видом.

— Так, — сказал он. — Ну, давай объяснимся. Ты выходишь за Дэвида Хантера? Почему?

— Потому что люблю его.

— Ты любишь меня.

— Нет. Я любила тебя… давно, когда уезжала. Но я четыре года не была здесь… И я изменилась. Мы оба изменились.

— Нет, — сказал он спокойно. — Я не изменился.

— Ну, может быть, ты не так сильно изменился…

— Я совсем не изменился. У меня и возможности не было измениться. Я ведь продолжал здесь гнуть спину. Я не прыгал с парашютом, не высаживался ночью на прибрежные скалы и не закапывал людей под покровом темноты.

— Роули!

— Я не был на войне. Я не сражался. Я не знал, что это такое! Я вел здесь прекрасную, спокойную жизнь — в глуши, на ферме. Счастливчик Роули! Ты бы стыдилась такого мужа!

— Нет, Роули… О нет. Дело совсем не в этом!

— А я говорю тебе, что в этом!

Он подошел к ней ближе. Кровь прилила у него к голове, резко обозначились вены на лбу. А этот взгляд… Она однажды видела такой взгляд, когда проходила мимо быка в поле. Бык закидывал голову, рыл землю копытом, медленно наклонял лоб с огромными рогами… Доведенный до тупого бешенства, слепой ярости…

— Помолчи, Лин. Теперь ты выслушай меня. Я упустил то, что мог бы испытать. Я упустил шанс сразиться за свою страну. Я видел, как мой лучший друг ушел и не вернулся. Я видел, как моя любимая — моя любимая! — надела военную форму и уехала за море. А я был просто человеком, которого она оставила позади. Моя жизнь стала адом, разве ты не понимаешь, Лин? Сущим адом. Затем ты вернулась — и с тех пор жизнь моя хуже ада. С этого самого вечера у тетушки Кэтти, когда я увидел, как ты смотришь на Дэвида Хантера. Но он не получит тебя, ты слышишь? Если ты не для меня, то ни кому ты не достанешься. Как ты думаешь, кто я?

— Роули…

Она поднялась, отступила на шаг. Она была охвачена ужасом. Этот человек уже не был человеком, он был жестоким животным.

— Я убил двоих, — сказал Роули. — Ты думаешь, я остановлюсь перед третьим убийством?

— Роули…

Он уже склонился над ней, его руки схватили ее за горло…

— Я больше не вынесу, Лин…

Его руки стиснули ей горло, комната завертелась, потом все закрыла чернота, звенящая чернота и стало нечем дышать.

Но тут внезапно послышалось покашливание. Чопорное, слегка искусственное покашливание.

Роули прислушался. Его руки ослабили хватку, опустились. Лин упала на пол, как тряпичная кукла.

У самой двери, виновато покашливая, стоял Пуаро.

— Надеюсь, я не помешаю? — сказал он. — Я стучал. Да, право же, я стучал. Но никто не ответил. Я полагаю, вы были заняты?

Атмосфера была напряжена до крайности. Роули дико глядел на Пуаро. Казалось, сейчас он бросится на него, но через несколько мгновений он отвернулся и сказал бесцветным и вялым голосом:

— Вы появились в самый нужный момент. Еще мгновение, и все было бы кончено.

Глава 16

В грозовую, насыщенную опасностью атмосферу Пуаро внес разрядку, ощущение размеренности и покоя.

— Как чайник — кипит? — спросил он.

Роули тупо ответил:

— Да, кипит…

— Тогда вы не откажетесь приготовить кофе? Или чай, если это быстрее…

Роули повиновался, как автомат.

Эркюль Пуаро достал из кармана чистый носовой платок, намочил его в холодной воде, выжал и подошел к Лин.

— Вот, мадемуазель, если вы обвяжете его вокруг шеи… Вот так… Да, вот английская булавка. Увидите, это сразу облегчит боль…

Хриплым шепотом Лин поблагодарила его. Кухня в «Лонг Уиллоуз», Пуаро, хлопочущий вокруг нее, — все казалось ей кошмаром. Она чувствовала себя совсем разбитой, горло мучительно болело. Шатаясь, она поднялась на ноги, и Пуаро осторожно довел ее до кресла и усадил.

— Вот так, — сказал он и через плечо спросил: — Кофе?

— Готов, — ответил Роули.

Он принес кофе. Пуаро налил чашку и подал Лин.

— Послушайте, — сказал Роули. — Я думаю, вы не поняли. Я пытался задушить Лин.

— Ну-ну… — произнес Пуаро огорченно.

Казалось, его расстроила бестактность Роули.

— На моей совести две смерти, — сказал Роули. — Это была бы третья, если бы не появились вы.

— Давайте будем пить кофе, — предложил Пуаро, — и не говорить о смерти. Эта тема неприятна мадемуазель Лин.

— Бог мой! — Роули изумленно глядел на Пуаро.

Лин с трудом глотала кофе. Он был горячий и крепкий, и вскоре горло стало меньше болеть; кроме того, кофе подкрепил ее.

— Ну вот, теперь лучше, да? — спросил Пуаро.

Она кивнула.

— Теперь мы можем разговаривать, — продолжал он. — Я, впрочем, имею в виду, что говорить буду я.

— Что вам известно? — с трудом произнес Роули. — Вам известно, что я убил Чарлза Трентона?

— Да, — ответил Пуаро. — Я уже давно это знаю.

В это время дверь распахнулась. Это был Дэвид Хантер.

— Лин, — воскликнул он. — Ты не сказала мне…

Он остановился, озадаченно переводя взгляд с Лин на Роули и на Пуаро.

— Что с твоим горлом?

— Еще одну чашку, — сказал Пуаро.

Роули достал чашку из шкафа. Пуаро взял ее, налил кофе и протянул Дэвиду. Снова Пуаро был господином положения.

— Садитесь, — сказал он Дэвиду. — Мы будем сидеть здесь и пить кофе. И вы все трое будете слушать лекцию о преступлении, которую прочтет вам Эркюль Пуаро…

Лин подумала: «Это ночной кошмар. Это мне снится. Такого не может быть в действительности!»

Казалось, все трое были загипнотизированы нелепым маленьким человечком с большими усами. Все они послушно сидели здесь: Роули — убийца; она — жертва; Дэвид — человек, который любит ее; и все держали в рутах чашки с кофе, и все слушали этого маленького человечка, который неведомо почему взял власть над ними.

— Как возникает преступление? — начал Пуаро. — Да, это вопрос. Какие стимулы необходимы? Должно ли быть врожденное предрасположение? Всякий ли способен на преступление? И что происходит — об этом я спрашиваю себя с самого начала, — что происходит, когда люди, которые были защищены от настоящей жизни, от ее трудностей и унижений, внезапно лишаются своей защиты?

Я говорю, как вы видите, о Клоудах. Здесь присутствует только один Клоуд, и поэтому я говорю очень свободно. С самого начала эта проблема увлекла меня. Обстоятельства избавили целую семью от необходимости стоять на собственных ногах. Хотя каждый член семьи жил собственной жизнью, имел свою профессию, занятие, однако никто из них не выходил из-под сени благодетельной защиты. Они все были избавлены от трудностей. Они жили в безопасности, в безопасности ненатуральной, искусственной. Гордон Клоуд всегда оберегал их. Я хочу сказать вам следующее: никогда нельзя знать, каков характер человека, пока не наступит проверка. Для большинства из нас эта проверка наступает в начале жизни. Очень рано человек сталкивается с необходимостью стоять на собственных ногах, самому встречать лицом к лицу опасности и трудности и искать собственный путь их преодоления. Это может быть прямой путь и может быть путь извилистый, но, во всяком случае, человек обычно рано узнает, из какого теста он сделан.

Но у Клоудов все было иначе. У Клоудов не было возможности узнать свои собственные слабости до тех пор, пока они не были внезапно лишены своей опоры и не были вынуждены, совершенно не подготовленные, встретиться лицом к лицу с трудностями. Одно, только одно стояло между ними и восстановлением их спокойного существования — это жизнь Розалин Клоуд. Я совершенно уверен, что каждый из Клоудов без исключения в какой-то момент подумал: «Если бы Розалин умерла!..»

Лин вздрогнула. Пуаро помолчал, давая этим словам проникнуть в их сознание, а затем продолжал:

— Мысль о смерти, о ее смерти, приходила в голову каждому — я в этом уверен. Но приходила ли затем и следующая мысль — об убийстве? И не претворилась ли эта мысль — в одном конкретном случае — в реальность.

Не меняя голоса, он обернулся к Роули:

— Вы думали убить ее?

— Да, — сказал Роули. — Эта было в тот день, когда она пришла на ферму. Больше здесь никого не было. Я тогда подумал, что мог бы очень легко убить ее. Она казалась трогательной и очень хорошенькой… как телята, которых я отослал на рынок. Видишь, какие они трогательные, но все равно посылаешь их на убой. Я был даже удивлен, что она не боялась… Она бы боялась, если бы знала, что у меня на уме… Да, это было у меня на уме, когда я взял у нее зажигалку, чтобы зажечь ей сигарету…

— Розалин забыла зажигалку. Так вот каким образом она оказалась у вас!

Роули кивнул.

— Не знаю, почему я не убил ее тогда, — произнес он с удивлением. — Я думал об этом. Можно было бы выдать ее смерть за несчастный случай или что-нибудь в этом роде.

— Это был не ваш тип преступления, — объяснил Пуаро. — В этом все дело. Того человека, которого вы убили, вы убили в ярости — вы ведь в действительности не думали его убивать, мне кажется…

— Боже милостивый, конечно нет! Я ударил его в челюсть. Он упал назад и ударился головой об ту мраморную каминную доску. Я глазам своим не поверил, когда увидел, что он мертв.

Внезапно он бросил испуганный взгляд на Пуаро.

— Как вы узнали это?

— Думаю, — ответил Пуаро, — что я воссоздал довольно точную картину ваших действий. Вы поправите меня, если я ошибусь. Вы пошли в «Олень» — не так ли? — и Беатрис Липинкот рассказала вам о подслушанном разговоре. Затем вы пошли, как вы уже говорили, к вашему дяде, Джереми Клоуду, чтобы узнать его мнение о данной ситуации — он ведь юрист… И там что-то случилось, из-за чего вы раздумали советоваться с ним. Я, кажется, знаю, из-за чего. Вы увидели фотографию.

Роули кивнул.

— Да, она стояла на письменном столе. Я внезапно уловил сходство. И сразу понял, почему лицо этого парня казалось мне таким знакомым. Я уразумел, что Джереми и Фрэнсис подбили какого-то ее родственника на это дельце, чтобы выколотить денежки из Розалин. Это привело меня в ярость. Я немедленно пошел обратно в «Олень», поднялся в номер пятый и обвинил парня в том, что он жулик. Он засмеялся и признал это — сказал, что Дэвид Хантер как миленький придет с денежками в этот самый вечер. Я просто был вне себя, когда понял, что моя собственная семья оставляет меня в дураках. Я назвал его свиньей и ударил. Он упал на камин… Я уже говорил…

Последовала пауза. Затем Пуаро спросил:

— А потом?

— Зажигалка, — тихо сказал Роули. — Она выпала у меня из кармана. Я ее всюду носил с собой, думал вернуть Розалин, когда встречу ее. Зажигалка упала на труп, и я увидел инициалы на ней: «Д. X.». Она принадлежала Дэвиду, а не Розалин. Да, Дэвиду. Еще с того самого вечера у тетушки Кэтти я понял… Ну, да это не важно. Мне иногда казалось, что я схожу с ума… Может, я и правда немного сумасшедший. Сначала Джонни ушел… Потом эта война… Я… я не умею об этом говорить, но иногда я бываю слепым от бешенства… А теперь Лин и этот тип. Я вытащил мертвого на середину комнаты и повернул его лицом вниз. Затем я взял эти тяжелые каминные щипцы… Ну, да я не буду входить в детали. Я стер отпечатки пальцев, очистил мраморную каминную доску… Потом я перевел стрелки на девять часов десять минут и разбил их. Я унес его продовольственную карточку, его бумаги — подумал, что по ним можно опознать его. Затем я вышел. Мне казалось, что, когда Беатрис расскажет о подслушанном разговоре, Дэвид влипнет в историю…

— Спасибо, — вставил Дэвид.

— А затем, — сказал Пуаро, — вы пришли ко мне. Вы разыграли со мной хорошенькую комедию, ничего не скажешь. Просили меня найти какого-нибудь свидетеля, который знал бы Андерхея. Мне уже было ясно, что Джереми Клоуд поведал своей семье историю, которую рассказал майор Портер. Почти два года вся семья лелеяла тайную надежду, что Андерхен может появиться. Это желание оказывало влияние на миссис Лайонел Клоуд при ее манипуляциях со спиритическими столиками — конечно, подсознательно, — но этот инцидент очень характерен. Eh bien, я совершаю свой «трюк фокусника». Я доволен, что поразил вас, а на самом-то деле я был совершенным простофилей. Да, и затем в комнате у майора Портера… после того, как он предложил мне сигарету, вам он сказал: «А вы ведь не курите». Откуда он узнал, что вы не курите? Предполагается, что он только сейчас познакомился с вами. Даже дурак, каким я оказался, должен был в тот момент понять, что вы и майор Портер уже столковались между собой… Неудивительно, что он так нервничал в утро дознания. Да, я был простофилей, я привел майора Портера опознать труп. Но потом я исправился. Сейчас-то я уже не простофиля!..

Он сердито оглядел всех и продолжал:

— Но затем майор Портер нарушил это соглашение. Он не хотел давать ложные показания под присягой на процессе об убийстве. А сила обвинения против Дэвида Хантера в большей мере зависела от опознания личности убитого. И майор Портер ретировался…

— Он написал мне, что не сможет выдержать до конца, — хрипло сказал Роули. — Презренный глупец. Разве он не видел, что мы зашли слишком далеко, чтобы можно было остановиться? Я приехал к нему, чтобы попытаться урезонить его. Но опоздал. Он писал, что скорей застрелится, чем станет клятвопреступником в деле об убийстве. Входная дверь не была заперта — я вошел и увидел его мертвым. Не могу вам сказать, что я почувствовал. Мне казалось, что я уже дважды убийца. Если бы он только подождал… Если бы я только смог поговорить с ним…

— Он оставил записку?! — спросил Пуаро. — Вы уничтожили ее?

— Да… мне больше ничего не оставалось делать. Записка была к коронеру. В ней просто говорилось, что на дознании он, Портер, дал ложное показание. Умерший — не Андерхей. Я эту записку унес и уничтожил. — Роули ударил кулаком по столу. — Это было похоже на дурной сон, на ужасный ночной кошмар. Я начал эту историю и должен был продолжить ее до конца. Мне нужны были деньги, чтобы получить Лин, и я хотел, чтобы Хантера повесили. Но вдруг — я не мог этого понять — дело против него прекратили. Какая-то версия о женщине. О женщине, которая была в этом номере позже. Я не мог ничего понять, я и сейчас не понимаю. Какая женщина? Как могла какая-то женщина разговаривать с Арденом после того, как он умер?

— Женщины не было, — сказал Пуаро.

— Но, мосье Пуаро, — хрипло сказала Лин. — Эта старая леди. Она видела ее. И слышала.

— Ага, — сказал Пуаро. — Но что она видела?! И что именно она слышала? Она видела кого-то в брюках, в легком твидовом пальто. Она видела голову, совершенно закутанную оранжевым шарфом, лицо, покрытое гримом, и ярко накрашенный рот. Все это она видела при тусклом свете. А что она слышала? Она видела, как «потаскушка» вернулась в номер пятый, а из глубины комнаты услыхала мужской голос, сказавший: «Уходи отсюда, девочка». Eh bien, она видела мужчину и слышала мужчину! Да, это была гениальная идея, мистер Хантер, — прибавил Пуаро, спокойно повернувшись к Дэвиду.

— Что вы хотите сказать? — резко спросил Хантер.

— Теперь я буду рассказывать историю вам. Вы приходите в «Олень» в девять часов или около этого. Приходите не убивать, заплатить обещанные деньги. И что вы находите? Вы находите человека, который шантажировал вас, на полу, убитым жестоким, варварским способом. Вы умеете быстро соображать, мистер Хантер, и сразу поняли, что вы — в неминуемой опасности. Никто, насколько вам известно, не видел, как вы входили в гостиницу «Олень», и ваша первая мысль — убраться оттуда как можно скорее, поспеть на поезд девять двадцать, вернуться в Лондон и затем клясться, что вас не было вблизи Вормсли Вейл. Чтоб попасть на этот поезд, вам приходится бежать напрямик. При этом вы неожиданно натыкаетесь на Лин Марчмонт, и в то же время понимаете, что уже не успеете на поезд: вы видите в долине дым этого поезда. Она — чего вы не знаете — тоже видела этот дым, но не отдавала себе отчета в том, что это означает для вас невозможность поспеть на этот поезд, и когда вы говорите ей, что сейчас девять пятнадцать, она принимает это на веру без малейшего колебания.

Чтобы утвердить ее в сознании, что вы в самом деле поспели на этот поезд, вы придумываете весьма ловкий ход. Вы составляете совершенно новый план, как отвести от себя подозрения.

Вы возвращаетесь в Фэрроубэнк, преспокойно открыв дверь своим ключом, берете шарф своей сестры, ее губную помаду и принимаетесь гримировать свое лицо как для сцены.

В подходящее время вы возвращаетесь в «Олень», обращаете на себя внимание старой леди, которая сидит в гостиной «Только для постояльцев» и специальность которой разносить сплетни по этой гостинице. Затем вы поднимаетесь в номер пятый. Когда вы слышите, что старая леди идет ложиться спать, вы выходите в коридор, затем снова поспешно скрываетесь в комнате, и вам остается только громко сказать: «Лучше тебе убраться отсюда, девочка…» — Пуаро сделал паузу. — Очень талантливое представление, — заметил он.

— Это правда, Дэвид? — воскликнула Лин. — Это правда?

Дэвид широко усмехнулся.

— Я считаю, что из меня вышел бы прекрасный актер на женские роли. Боже, видели бы вы лицо этой старой мегеры!

— Но как вы могли быть здесь в десять часов и все-таки звонить мне из Лондона в одиннадцать? — с недоумением спросила Лин.

Дэвид поклонился в сторону Пуаро.

— Все объяснения дает Эркюль Пуаро, — ответил он, — человек, которому все известно. Так как же я это сделал?

— Очень просто, — сказал Пуаро. — Вы позвонили на квартиру вашей сестры из автомата и дали ей точные инструкции. Ровно в одиннадцать часов четыре минуты она должна была вызвать Вормсли Вейл, номер три-четыре. Когда мисс Марчмонт подошла к телефону, телефонистка проверила, тот ли это номер, затем, без сомнения, сказала: «Вызов из Лондона» или «Говорите с Лондоном», что-нибудь в этом роде. Так это было?

Лин кивнула.

— Затем Розалин Клоуд повесила трубку. Вы, — повернулся Пуаро к Дэвиду, — внимательно следя за временем, набрали телефон три-четыре и, соединившись, сказали: «Вас вызывает Лондон» (слегка измененным голосом), а затем стали говорить. То, что ваш разговор прервался — на минуту или две, — по нынешним временам не редкость, и Лин Марчмонт, естественно, ничего не заподозрила.

Лин спокойно сказала:

— Так вот для чего вы звонили мне, Дэвид…

Что-то в ее тоне, как он ни был спокоен, заставило Дэвида пристально взглянуть на нее. Потом он повернулся к Пуаро и поднял руки вверх.

— Сдаюсь. Никаких сомнений, вы действительно знаете все. Сказать по правде, я был здорово напуган. Мне необходимо было что-нибудь придумать. Ну, а после того, как я позвонил Лин, я прошел пешком пять миль до Дэслеби и приехал в Лондон первым утренним поездом. Проскользнул в квартиру как раз вовремя, чтобы успеть измять постель и позавтракать вместе с Розалин. А что полиция может ее заподозрить в убийстве, мне и в голову не приходило. И, разумеется, я не имел ни малейшего понятия, кто убил Ардена. Я просто не мог себе представить, кто мог желать его смерти. Абсолютно ни у кого, насколько я знаю, не было мотивов для этого преступления, кроме как у меня самого и у Розалин.

— Вот в этом и была вся сложность. Мотив. У вас и у вашей сестры был мотив для убийства Ардена. А у каждого члена семьи Клоуд был мотив убить Розалин…

Дэвид быстро спросил:

— Так она была убита? Это не было самоубийство?

— Нет. Это было тщательно продуманное, ловко осуществленное преступление. В одном из ее снотворных порошков на дне коробки бромид был заменен морфием.

— В порошках… — Дэвид нахмурился. — Вы подозреваете… Не может быть, что вы подозреваете Лайонела Клоуда!

— О нет, — сказал Пуаро. — Видите ли, практически любой из Клоудов мог подмешать морфий. Тетушка Кэтти могла бы самовольно заменить порошки, прежде чем они вышли из дома доктора. Роули приносил в Фэрроубэнк масло и яйца. Миссис Марчмонт приходила туда, и миссис Джереми Клоуд. Даже Лин Марчмонт приходила. И у каждого из них был мотив, чтобы совершить преступление…

— У Лин не было мотива! — воскликнул Дэвид.

— У нас у всех был мотив, — сказала Лин. — Вы это имеете в виду?

— Да, — подтвердил Пуаро. — И именно это делает случай трудным. Дэвид Хантер и Розалин Клоуд имели мотив убить Ардена — и они его не убивали. У всех Клоудов были мотивы убить Розалин Клоуд — и все-таки ни один из вас ее не убил. Эта история с самого начала не вписывалась в обычные стандарты. Розалин Клоуд убита человеком, который больше всех терял с ее смертью… — Он слегка повернул голову. — Вы убили ее, мистер Хантер!

— Я? — воскликнул Дэвид. — Какого лешего мне убивать собственную сестру?..

— Вы убили ее потому, что она не была вашей сестрой. Розалин Клоуд погибла при воздушном налете в Дондоне почти два года тому назад. Женщина, которую вы убили, была молодая ирландка-горничная Эйлин Карриган, фотографию которой я получил сегодня из Ирландии…

И с этими словами он достал из кармана фотографию. С быстротой молнии Дэвид выхватил ее из рук Пуаро, прыгнул к двери, выскочил из дома, захлопнув дверь, и исчез. С яростным ревом Роули бросился за ним. Пуаро и Лин остались вдвоем. Лин воскликнула:

— Это неправда! Это не может быть правдой!..

— О нет, это правда! И вы были близки к истине, когда предполагали, что Дэвид Хантер ей не брат. Попробуйте предположить, что она ему не сестра, — и все станет на свое место. Эта Розалин была католичкой (а жена Андерхея нет), она была совестлива и страстно предана Дэвиду. Представьте себе чувства Дэвида в ночь бомбежки, когда его сестра умерла, Гордон Клоуд — при смерти, вся эта новая жизнь, полная комфорта и денег, уплывала от Дэвида. И тут он увидел девушку, примерно того же возраста, единственную, кто остался в живых кроме него, контуженую и без сознания. Очевидно, они уже раньше были близки, и он не сомневался, что сможет заставить ее делать все, что захочет. Он умеет подойти к женщине, умеет нравиться, — добавил Пуаро, не глядя на Лин, которая покраснела. — Он из тех людей, которые всегда гонятся за удачей. И вот он опознает в Эйлин свою сестру. Когда Эйлин приходит в себя, она видит его у своей кровати. Он улещивает ее и убеждает принять на себя эту роль.

Но вообразите себе их смятение, когда приходит первое письмо. Все время я говорил себе: «Разве Хантер из тех, кого так легко шантажировать?» Казалось также, что он действительно был уверен, что человек, шантажирующий его, не Роберт Андерхей. Но почему же он оставался в неведении? Ведь Розалин Клоуд могла сразу сказать ему, был ли этот человек ее первым мужем. Зачем ему было так поспешно отправлять ее в Лондон, не дав ей возможности взглянуть на этого человека? Да потому что… тут могла быть только одна причина… Дэвид не мог рисковать, не мог допустить, чтобы этот человек взглянул на нее. Если этот человек — Андерхей, он не должен обнаружить, что Розалин Клоуд — вовсе не Розалин. Нет, здесь был только один выход: заплатить, чтобы заставить шантажиста молчать, а затем — бежать, переехать в Америку. Но тут неожиданно незнакомец-шантажист был убит, и майор Портер опознал в нем Андерхея! Никогда в жизни Дэвид не оказывался в таком переплете! К тому же — и это самое страшное — сама девушка начинает сдавать. Совесть все больше мучает ее. Она проявляет признаки умственного расстройства. Рано или поздно она сознается, все выдаст, и его привлекут к уголовной ответственности Кроме того, ее привязанность становится для него все более тягостной. Он полюбил вас. И решил порвать свои путы. Эйлин должна умереть. Он заменяет морфием один из порошков, прописанных доктором Лайонелом, настоятельно напоминает ей, что она должна принимать их каждый вечер, внушает ей страх перед Клоудами. Дэвид Хантер не будет заподозрен, поскольку смерть его сестры означает, что все ее деньги перейдут обратно к Клоудам. Это была его козырная карта: отсутствие мотива преступления. Как я говорил вам, это дело с самого начала приняло нетипичный оборот.

Дверь открылась, и вошел инспектор Спенс.

Пуаро быстро спросил:

— Eh bien?

— Все в порядке, — ответил Спенс. — Мы схватили молодчика.

Лин тихо спросила:

— Он… сказал что-нибудь?

— Сказал, что хорошо попользовался денежками Клоудов. Удивительно, — прибавил инспектор, — как у них язык развязывается в неподходящий момент. Мы, конечно, надели ему наручники. Но он сказал: «Бросьте, ребята. Я игрок и знаю, когда теряю последнюю ставку».

Пуаро пробормотал:

— «Прилив бывает и в делах людей. Прилив, который — если не упустишь — к богатству приведет…» Да, прилив выносит иногда на берег удачи, но ведь бывает и отлив, и он может унести вас в открытое бурное море…

Глава 17

В воскресенье утром, услышав, что кто-то постучал в дверь, Роули Клоуд вышел и увидел Лин.

Он отступил на шаг.

— Лин!

— Можно войти, Роули?

Он отодвинулся немного. Она прошла мимо него на кухню. Она возвращалась из церкви, на ней была шляпа. Медленно, с видом почти торжественным, она подняла руки, сняла шляпу и положила ее на подоконник.

— Я пришла домой, Роули…

— Что, Боже правый, ты хочешь сказать?

— То, что сказала. Я пришла домой. Это мой дом — наш с тобой дом. Я была идиоткой и не понимала этого раньше, не понимала, что это — конец странствий. А ты разве не понимаешь, Роули: я пришла домой!

— Ты сама не знаешь, что говоришь, Лин… я… я пытался убить тебя…

— Знаю. — Лин поморщилась и поднесла руку к горлу. — Но именно в тот момент, когда я подумала, что ты уже убил меня, я осознала, какой катастрофической идиоткой была!

— Не понимаю, — сказал Роули.

— О, не будь глупым. Я всегда хотела выйти замуж за тебя. Ты это знаешь. А затем я отошла от тебя — ты казался мне таким ручным… таким кротким… Я думала, что жизнь с тобой будет такой безопасной… такой скучной. Я почувствовала влечение к Дэвиду потому, что он был опасен и привлекателен и, честно говоря, еще потому, что он так хорошо знает женщин. Но все это было ненастоящее. Когда ты схватил меня за горло и сказал, что если я не достанусь тебе, то не достанусь никому… тогда я поняла, что создана для тебя! В тот момент казалось, что, к сожалению, я поняла это слишком поздно… Но Эркюль Пуаро вошел и спас меня… И теперь я твоя, Роули!

Роули покачал головой.

— Это невозможно, Лин. Я убил двоих… Погубил их…

— Вздор! — воскликнула Лин. — Не будь ослом, Роули, и не впадай в мелодраматизм. Если ты подрался с рослым парнем и ударил его, а он упал и разбил себе голову о каминную решетку, — это не убийство. Даже закон не считает это убийством.

— Непредумышленное убийство. За это сажают в тюрьму.

— Возможно. Если это так, я буду стоять на ступеньках, когда тебя выпустят.

— И еще — Портер. Я морально виновен в его смерти.

— Нет, не виновен. Он был вполне взрослым человеком, отвечающим за свои поступки. Он мог бы отвергнуть твое предложение. Человек не может возлагать вину на другого за решение, которое принимает сам, все прекрасно зная. Ты предложил ему совершить бесчестный поступок, он принял твое предложение, а потом раскаялся и прибегнул к самому легкому выходу. Он просто был слабым человеком.

Роули еще раз упрямо покачал головой:

— Из этого ничего хорошего не получится, девочка. Ты не можешь выйти замуж за уголовника.

— Я не думаю, что ты попадешь в тюрьму. Если бы это было так, полицейские уже давно пришли бы за тобой.

Роули посмотрел на нее с удивлением:

— Но, черт возьми, непредумышленное убийство… подкуп Портера…

— А почему ты думаешь, что полиции известно или будет известно что-либо об этом?

— Этот самый Пуаро знает все.

— Он — не полиция. Я скажу тебе, что думает полиция. Зная теперь, что в тот вечер Дэвид Хантер был в Вормсли Вейл, полиция считает, что он убил и Ардена и Розалин. Его не станут обвинять в смерти Ардена, потому что в этом нет надобности. Кроме того, если не ошибаюсь, нельзя дважды арестовать человека по одному и тому же обвинению. Но до тех пор, пока полиция думает, что это сделал он, она не будет искать другого виновника.

— Но этот Пуаро…

— Он сказал инспектору Спенсу, что это был несчастный случай, и, насколько я понимаю, инспектор только посмеялся над ним. Если хочешь знать мое мнение, думаю, что Пуаро никому ничего не скажет. Он такой славный…

— Нет, Лин, я не могу позволить тебе идти на риск. Кроме всего прочего, я… Могу ли я положиться на себя? Я хочу сказать, что жить со мной будет небезопасно.

— Может, ты и прав… Но знаешь, Роули, я ведь люблю тебя… и тебе пришлось пережить сущий ад… А о собственной безопасности я никогда не заботилась.

КРИВОЙ ДОМИШКО

Crooked House 1949 © Перевод Рахманова H., Ставиская А., 1991

Предисловие автора

Эта книга — одна из моих любимых. Я много лет готовилась к ней, думала о ней, размышляла, говорила себе: «В один прекрасный день, когда у меня будет много свободного времени и мне захочется доставить себе удовольствие, я ее начну!» Должна заметить, что из всего, что создает писатель, книг пять даются ему легко и радостно. К числу таких принадлежит и «Кривой домишко». Я часто задаюсь вопросом, знают ли люди, когда читают книгу, легко или с трудом она досталась ее сочинителю. Я нередко слышу: «Какое удовольствие вы, наверное, получили, пока писали этот или тот детектив!» И это о книге, которая упорно не желала появляться на свет божий, в которой с действующими лицами невозможно было договориться, фабула оказалась чересчур запутанной, а диалог выспренним? — во всяком случае, так считает сам автор. Но, быть может, он не способен быть беспристрастным судьей собственных книг. Однако «Кривой домишко» понравился практически всем читателям, поэтому мое мнение о том, что это одно из моих лучших сочинений, оправданно.

Не знаю, откуда у меня в мыслях возникла семья Леонидисов — появилась, и все. Потом я их заботливо выпестовала и старательно изложила события, случившиеся в жизни этой семьи.

Агата Кристи

Глава 1

Я познакомился с Софией Леонидис в Египте в конце войны. Она занимала там довольно высокую должность в одном из департаментов Министерства иностранных дел. Мне ее довелось узнать сначала как официальное лицо, и очень скоро я оценил ту необыкновенную толковость, которая и привела ее на этот пост, несмотря на крайнюю молодость — ей было всего двадцать два года.

Смотреть на нее было очень приятно, а сверх того она обладала ясным умом и довольно тонким юмором, который я находил восхитительным. Мы подружились. Разговаривать с нею было удивительно легко, и мы частенько с большим удовольствием вместе обедали и иногда танцевали.

Все это я прекрасно сознавал, но лишь в самом конце войны[74], когда меня решили перевести на Восток, я понял и кое-что другое — что люблю Софию и хочу на ней жениться.

Я сделал это открытие в то время, как мы обедали в «Шепарде». Я не испытал при этом потрясения, открытие пришло скорее как осознание факта, с которым я давно свыкся. Я взглянул на нее новыми глазами, но увидел то же, что видел раньше и что мне так нравилось: темные курчавые волосы, гордо поднимающиеся надо лбом, яркие голубые глаза, небольшой воинственно выдвинутый вперед подбородок, прямой нос. Мне нравился ее элегантный светло-серый костюм и сверкающе-белая блузка. В Софии было что-то подкупающе английское, и мне, три года не видавшему родину, это казалось необычайно привлекательным. Англичанка до мозга костей, подумал я, и в ту же минуту мне вдруг пришло в голову: «А так ли это, возможно ли такое на самом деле? Может ли реальность обладать совершенством театрального воплощения?»

Я припомнил, что во время всех наших долгих и непринужденных разговоров, когда мы обменивались мнениями, обсуждали наши симпатии и антипатии, а также будущее, близких друзей и знакомых, София ни словом не обмолвилась о своем доме или семье. Обо мне она знала все (как я уже упоминал, она была хорошей слушательницей), но о ней самой я не знал ничего. Скорее всего у нее, как и у всех людей, где-то был дом, была семья, и тем не менее она никогда о них не упоминала. И до этой минуты я как-то не осознавал этого.

София спросила, о чем я думаю.

— О вас, — сознался я.

— Понимаю, — сказала она.

И кажется, она действительно все поняла.

— Может быть, мы не увидимся ближайшие год или даже два, — продолжал я. — Не знаю, когда я попаду в Англию, но, как только вернусь, я сразу же явлюсь к вам и попрошу вас стать моей женой.

Она словно и не слыхала — продолжала молча курить, не глядя на меня.

Я испугался, что она меня не поняла.

— Знаете, София, — сказал я, — для себя я решил твердо — не делать вам предложения сейчас. Во-первых, сейчас вы мне можете отказать, я уеду и с горя свяжусь с какой-нибудь ужасной особой, просто чтобы облегчить себе муки самолюбия. А если и не откажете, то что нам делать? Пожениться и сразу расстаться? Или обручиться и обречь себя на долгое ожидание? На это я не пойду из-за вас. Вдруг вы кого-то встретите, но будете считать себя связанной обещанием со мной. Мы живем в странной лихорадочной атмосфере, девиз которой «спеши успеть». Вокруг заключаются и распадаются браки, расстраиваются романы. Будет лучше, если вы вернетесь домой свободная, независимая, оглядитесь и разберетесь в этом новом послевоенном мире и решите сами, чего вы хотите. То, что существует между нами, София, должно быть прочным. Иного брака я не мыслю.

— Я тоже, — отозвалась София.

— И в то же время, — заключил я, — мне думается, я имею право дать вам понять, как… я к вам отношусь.

— Но без лишних лирических излияний, — тихонько добавила София.

— Сокровище мое! Неужели вы не понимаете? Я изо всех сил старался не сказать, что люблю вас!..

Она остановила меня:

— Понимаю, Чарлз. Мне нравится ваш забавный подход к таким вещам. Вы можете прийти ко мне, когда вернетесь, — конечно, если вам еще захочется…

На этот раз прервал ее я:

— Вот уж тут сомнений быть не может.

— Сомнения всегда найдутся. Всегда может возникнуть какое-либо обстоятельство, которое спутает карты. Начать с того, что вы не очень-то много про меня знаете, правда?

— Я даже не знаю, где вы живете в Англии.

— В Суинли Дин.

Я кивнул — это был фешенебельный дальний лондонский пригород, славящийся тремя превосходными площадками для гольфа, предназначенными для толстосумов из Сити[75].

— В кривом домишке, — добавила она тихонько, как бы про себя.

Должно быть, у меня сделался оторопелый вид, во всяком случае, она улыбнулась и процитировала:

— «А за скрюченной рекой в скрюченном домишке жили летом и зимой скрюченные мышки»[76]. Это про нас. Дом, правда, домишком не назовешь, но что он весь косой-кривой — это точно. Сплошные фронтоны[77] и кирпич с деревом.

— У вас большая семья? Братья, сестры?

— Брат, сестра, мать, отец, дядя, тетка, дед, двоюродная бабушка и вторая жена деда.

— Ничего себе! — вырвалось у меня.

Я был несколько ошеломлен.

Она засмеялась.

— Вообще-то мы, как правило, не живем все вместе. Нас свела война, бомбежки… Но, мне кажется, — она задумчиво нахмурила брови, — внутренне семья не расставалась и всегда жила под присмотром и под крылом у деда. Мой дедушка — личность. Ему за восемьдесят, ростом он не выше полутора метров, но рядом с ним все остальные как-то тускнеют.

— По вашему описанию, он фигура любопытная.

— Так оно и есть. Он — грек из Смирны[78], Аристид Леонидис. — И с лукавым огоньком в глазах она добавила: — Несметно богат.

— Сохранит ли кто-нибудь свои богатства, когда война кончится?

— Мой дед, — с уверенностью ответила София. — Никакая политика выкачивания денег из богачей ему не страшна. Он сам выкачает деньги из кого угодно. Интересно, — прибавила она, — понравится ли он вам?

— А вам он нравится?

— Больше всех на свете, — услышал я в ответ.

Глава 2

Прошло два с лишним года, прежде чем я снова попал в Англию. Прожить их оказалось нелегко. Мы переписывались с Софией довольно часто. Ее письма, как и мои, не были любовными. Скорее переписка двух близких друзей — обмен мыслями и мнениями, соображения по поводу каждодневных событий. И все же, что касается меня, да, по-моему, и Софии тоже, чувство наше друг к другу становилось все глубже и сильнее.

Я возвратился в Англию пасмурным теплым сентябрьским днем. Листья на деревьях в вечернем свете отсвечивали золотом. Порывами налетал шаловливый ветерок. Прямо из аэропорта я послал телеграмму Софии:

«Только что прибыл. Согласны ли пообедать сегодня вечером Марио девять. Чарлз».

Часа два спустя, когда я просматривал «Таймс», в колонке «Рождения, браки, смерти» мне бросилась в глаза фамилия Леонидис:

«19 сентября в Трех Фронтонах, Сушли Дин, в возрасте 87 лет скончался Аристид Леонидис, возлюбленный супруг Бренды Леонидис. Она скорбит о нем».

Ниже, непосредственно под этим объявлением, стояло:

«Семья Леонидис. У себя дома в Трех Фронтонах, Сушли Дин, скоропостижно скончался Аристид Леонидис. Любящие дети и внуки искренне оплакивают его. Цветы посылать в церковь Св. Элдреда, Суинли Дин».

Два эти объявления меня весьма удивили. По-видимому, произошла какая-то редакционная ошибка, приведшая к повторному сообщению. Я в первую очередь подумал с тревогой о Софии и немедленно отправил вторую телеграмму:

«Только что прочел известие смерти вашего деда, Глубоко сочувствую. Дайте знать, когда смогу вас увидеть.

Чарлз».

Телеграмма от Софии застала меня в шесть часов в доме моего отца:

«Буду у Марио в девять. София».

Перспектива встречи с Софией привела меня в нервное возбуждение. Время ползло со сводящей с ума медлительностью. В «Марио» я заявился на двадцать минут раньше назначенного часа. София опоздала всего на пять минут.

Встреча с тем, кого не видел очень давно, но кто все время занимал твои мысли, всегда потрясение. И когда наконец София показалась в вертящихся дверях, все дальнейшее приобрело нереальный характер. Она была в черном, и это меня почему-то неприятно поразило. Многие женщины вокруг были в черном, но я понял, что это траур, а я не ожидал, чтобы София вообще стала бы надевать траур даже ради близкого родственника.

Мы стоя выпили по коктейлю, потом отыскали свой столик. Мы говорили быстро и лихорадочно, расспрашивая друг друга о прежних каирских знакомых. Разговор был какой-то неестественный, но он помог нам преодолеть первоначальную неловкость. Я выразил свои соболезнования по поводу смерти ее деда, София ответила очень сдержанно, что произошло это несколько неожиданно. Затем мы опять пустились в воспоминания. Меня охватило беспокойство — что-то идет не так, и дело совсем не в неловкости, которая вполне естественна после стольких лет разлуки. Нет, определенно что-то неладное творилось с самой Софией. Быть может, она собирается с духом и сейчас сообщит мне, что встретила другого, более близкого ей, чем был я? Что ее чувство ко мне «просто ошибка»?

И все-таки я почему-то сомневался, что причина в этом, но в чем — я не знал. А между тем наша несколько натянутая беседа продолжалась.

И только когда официант, поставив на стол кофе, с поклоном отошел в сторону, все вдруг стало на свои места. Вот снова София и я… мы сидим за столиком ресторана, как сиживали много раз. Словно и не было всех этих лет разлуки.

— София! — сказал я.

Она сразу же откликнулась:

— Чарлз!

Я с облегчением вздохнул:

— Ну, слава Богу. Что на нас нашло?

— Наверное, это моя вина. Я вела себя глупо.

— Но теперь все в порядке?

— Да, все в порядке!

Мы улыбнулись друг другу.

— Любовь моя! — сказал я. И сразу же: — Когда ты выйдешь за меня замуж?

Улыбка ее погасла. Нечто непонятное, не имеющее определения, вернулось назад.

— Сама не знаю, — ответила она. — Я не уверена, Чарлз, что вообще смогу выйти за тебя.

— Как, София? Почему? Я кажусь тебе чужим? Тебе нужно время, чтобы опять ко мне привыкнуть? Или же появился кто-то другой? Нет… — оборвал я себя. — Я олух. Причина не в этом.

— Не в этом. — Она покачала головой.

Я ждал. Она понизила голос:

— Причина в дедушкиной смерти.

— В смерти деда? При чем тут это? Какая разница? Не в том же дело… не думаешь же ты… неужели дело в деньгах? Он тебе ничего не оставил? Уверяю тебя, моя радость…

— Нет, деньги ни при чем. — Она еле заметно улыбнулась. — Я уверена, что ты охотно взял бы меня замуж и «в одной сорочке», как говорили в старину. Да и дедушка никогда в жизни не понес ни малейшего убытка.

— Так в чем же дело?

— Именно в его смерти. Понимаешь, Чарлз, он не просто… умер. Я думаю… его убили.

Я уставился на нее во все глаза.

— Что за нелепая идея! Откуда эта выдумка?

— Это не выдумка. Во-первых, доктор повел себя очень странно. Отказался выдать свидетельство о смерти. Будет вскрытие. Наверняка они подозревают что-то неладное.

Я не стал спорить. София была умница, и на ее выводы можно было положиться. Но я с горячностью принялся ее убеждать:

— Возможно, их подозрения неоправданны, но, даже если они правы, какое отношение это имеет к нам с тобой?

— При некоторых обстоятельствах — имеет. Ты на дипломатической службе. К женам дипломатов предъявляются немалые требования. Нет, пожалуйста, не произноси слов, которые тебе не терпится сказать. Ты чувствуешь себя обязанным сказать их и, не сомневаюсь, действительно искренне так думаешь, и я теоретически с тобой согласна. Но я горда, дьявольски горда. Я хочу, чтобы наш брак был удачным для обоих, и поэтому не желаю ничьих жертв — даже во имя любви. Но, может, все еще образуется…

— То есть, может быть, доктор… ошибся?

— Даже если и не ошибся, не важно. Важно, чтобы убийцей оказался именно тот, кто должен оказаться…

— Что ты такое говоришь, София?

— Безобразие такое говорить, но, в конце концов, я предпочитаю быть честной. — Она предвосхитила мой вопрос: — Нет, Чарлз. Больше я ничего не скажу. Я и так уже сказала слишком много. Но я непременно должна была повидать тебя и сама все тебе рассказать. Мы ничего не будем решать, пока все не прояснится.

— Но хотя бы расскажи мне, как и что.

Она покачала головой:

— Не хочу.

— София…

— Нет, Чарлз, я не хочу, чтобы ты увидел нас под моим углом зрения. Нужно, чтобы ты взглянул непредубежденным взглядом — со стороны.

— И каким же образом мне это удастся?

В ее ярких голубых глазах зажегся странный огонек.

— С помощью твоего отца, — ответила она.

Тогда в Каире я рассказал Софии, что мой отец — помощник комиссара в Скотленд-Ярде[79]. Он и сейчас еще занимал эту должность. При ее словах холод сдавил мне грудь.

— Значит, дело настолько худо?

— Думаю, да. Видишь, за тем столиком у входа сидит одинокий человек, вполне симпатичный, похож на отставного военного?

— Да.

— Он стоял на платформе в Суинли Дин, когда я садилась в поезд.

— Ты хочешь сказать — он следит за тобой?

— Да. Думаю, вся наша семья находится… — как это называется? — под наблюдением. Нам, в сущности, намекнули, чтобы мы не покидали дома. Но я решила повидать тебя во что бы то ни стало. — Она с воинственным видом выставила твердо очерченный подбородок. — Я вылезла из окна ванной и соскользнула вниз по водосточной трубе.

— Любовь моя!

— Но полиция хорошо знает свое дело. Кроме того, я же посылала тебе телеграмму… Словом… в общем не важно, зато мы здесь вместе… Но дальше мы должны действовать в одиночку. — Она, чуть помешкав, добавила: — К сожалению… нет никаких сомнений в том, что мы любим друг друга.

— Никаких, — повторил я. — И не говори «к сожалению». Мы с тобой пережили мировую войну, чудом избежали смерти — так почему же смерть очень старого человека… Сколько, кстати, было ему лет?

— Восемьдесят семь.

— Да, конечно. Это было написано в «Таймсе». Если хочешь знать мое мнение, то он просто умер от старости, и любой уважающий себя терапевт признал бы этот факт.

— Если б ты был знаком с дедом, — проговорила София, — ты бы удивился, что он вообще мог умереть.

Глава 3

Я всегда в какой-то мере питал интерес к работе отца. Но мог ли я предположить, что когда-нибудь мне доведется испытать самую непосредственную, личную заинтересованность.

Моего Старика (как я называл отца) я еще не успел повидать. Когда я приехал из аэропорта, его не было дома, а потом, приняв ванну, побрившись и переодевшись, я поторопился на свидание с Софией. Но теперь, когда я вернулся домой, Гловер доложил, что отец у себя в кабинете.

Он сидел за письменным столом и хмуро взирал на лежавший перед ним ворох бумаг. Когда я вошел, он вскочил:

— Чарлз! Давненько мы с тобой не виделись!

Свидание наше, после пяти лет разлуки, разочаровало бы темпераментного француза. На самом же деле радость встречи была искренней и глубокой. Мы со Стариком очень любим и неплохо понимаем друг друга.

— Есть немного виски, — предложил он. — Скажешь, когда хватит. Прости, что меня не было дома, когда ты приехал. Я по макушку в работе. Тут одно чертовски сложное дело раскручивается.

Я откинулся на спинку кресла и закурил.

— Аристид Леонидис? — спросил я.

Брови его сдвинулись к переносице. Он кинул на меня зоркий взгляд. Голос его прозвучал сдержанно, но сурово:

— Кто тебе сказал, Чарлз?

— Стало быть, я прав?

— Откуда у тебя такие сведения?

— Получена информация.

Старик выжидательно молчал.

— Информация, можно сказать, прямо из первых рук.

— Давай, Чарлз, объяснись.

— Тебе это может не понравиться, — начал я наконец. — Там, в Каире, я встретил Софию Леонидис. Влюбился в нее. И собираюсь жениться. Я видел ее сегодня. Мы недавно обедали в ресторане.

— Она с тобой обедала? В Лондоне? Интересно знать, как она ухитрилась туда попасть? Все семейство просили — разумеется, очень деликатно — не покидать дом.

— Совершенно верно. Она спустилась по трубе из окна ванной.

Губы Старика дрогнули в усмешке.

— Судя по всему, — заметил он, — весьма находчивая молодая особа.

— Ничего, не огорчайся, твои полицейские тоже ребята расторопные, — утешил я его. — За ней до самого ресторана «Марио» следовал симпатичный парень с армейской выправкой. Я буду фигурировать в отчете, который он тебе представит: рост 175 см, волосы каштановые, глаза карие, костюм темно-синий в узкую полосу и так далее.

Старик пристально на меня смотрел.

— Это… серьезно? — спросил он.

— Да, серьезно, папа.

Последовало молчание.

— Ты против? — спросил я.

— Я не был бы против еще неделю назад. Семья с хорошим положением, с деньгами… да и тебя я знаю. Ты, как правило, не так легко теряешь голову. Но сейчас…

— Что, папа?

— Все, может быть, еще обойдется, если…

— Что если?

— Если убийство совершил именно тот, кто должен был совершить.

Вот уже второй раз за вечер я слышал эту фразу. Во мне проснулось любопытство:

— И кто же это такой?

Отец бросил на меня острый взгляд.

— А что тебе вообще известно?

— Ничего.

— Ничего? — удивился он. — Разве девушка тебе не рассказала?

— Нет… Она сказала, что пусть лучше я увижу все со стороны.

— Интересно, почему так?

— Разве это не ясно?

— Нет, Чарлз. По-моему, не ясно.

Он прошелся взад-вперед по кабинету, хмуря брови, Какое-то время назад он раскурил сигару, но она успела потухнуть — до такой степени Старик был встревожен.

— Что ты вообще знаешь об этой семье? — выпалил он.

— Пропасть! Знаю, что был старый Леонидис и куча его сыновей, внуков и родня жены. Всех генеалогических ответвлений я не уяснил. — Я помолчал. — Придется тебе, отец, обрисовать обстановку.

— Хорошо. — Он уселся на место. — Значит, так, начну с начала — с Аристида Леонидиса. Он приехал в Англию, когда ему было двадцать четыре года.

— Грек из Смирны.

— И это тебе известно?

— Да, но это, в общем, и все.

Дверь отворилась, Гловер возвестил, что пришел старший инспектор Тавернер.

— Он ведет это дело, — пояснил отец. — Его полезно повидать. Он изучал их семью вплотную. Знает про них куда больше моего.

Я спросил, взялся ли Скотленд-Ярд за это дело по просьбе местной полиции.

— Суинли Дин относится к Большому Лондону[80], они подпадают под нашу юрисдикцию.

Я кивнул. В комнату уже входил старший инспектор Тавернер. Я знал его с довоенных времен. Он горячо приветствовал меня и поздравил с благополучным возвращением.

— Я знакомлю Чарлза с общей картиной дела, — объяснил Старик. — Поправьте меня, Тавернер, если я собьюсь. Леонидис приехал в Лондон в тысяча восемьсот восемьдесят четвертом. Открыл ресторанчик в Сохо[81]. Ресторанчик стал приносить доход. Леонидис открыл второй. Скоро ему принадлежало семь или восемь ресторанов. И все окупалось с лихвой.

— Никогда не сделал ни одной ошибки, за что бы ни брался, — вставил старший инспектор.

— Он обладал природным чутьем, — продолжал отец. — В результате он стоял почти за всеми самыми известными лондонскими ресторанами. Дальше он занялся ресторанным делом по-крупному.

— Он стоял и за многими другими предприятиями, — добавил Тавернер. — Торговля подержанной одеждой, магазин дешевых ювелирных изделий и масса всего другого. Разумеется, — добавил он задумчиво, — он всегда был большим пройдохой.

— То есть мошенником? — спросил я.

Тавернер покачал головой.

— Нет, я не это имею в виду. Бестия да, но не мошенник. Закона никогда не нарушал. Но ухитрялся придумать тысячи уловок, чтобы закон обойти. Он урвал большой куш даже во время войны, а уж на что был стар. Никогда ничего противозаконного, но уж если он за что-то взялся — значит, сочиняй скорей новый закон. Но пока вы сочиняли новый закон, он успевал затеять следующий бизнес.

— Не слишком обаятельный субъект, — заметил я.

— То-то и оно, что очень обаятельный. Понимаете, он обладал индивидуальностью. И смотреть-то, кажется, не на что, прямо гном какой-то — маленький, уродливый, но в нем чувствовался магнетизм. Женщины в него так и влюблялись.

— Выбор первой жены всех удивил, — вмешался отец. — Он женился на дочери сельского сквайра[82], главы охотничьего общества.

Я удивленно поднял брови:

— Деньги?

Старик покачал головой:

— Нет, брак по любви. Она познакомилась с ним, когда заказывала свадебный ужин для своей подруги, и влюбилась в него. Повторяю, он был очень обаятельный. Его экзотичность, энергия — вот что ее, наверное, привлекло. Ей до смерти надоело ее сельское окружение.

— И брак получился счастливым?

— Как ни странно, очень. Конечно, ее и его друзья не вписывались в одну компанию — еще не наступили те времена, когда деньги смели все классовые различия, — но это их не смущало. Они стали обходиться без друзей. Аристид построил свой несуразный дом в Суинли Дин, они поселились там и родили восьмерых детей.

— Вот уж поистине семейная хроника.

— Старый Леонидис поступил весьма умно, выбрав Суинли Дин. Тогда этот пригород только начинал входить в моду. Вторую и третью площадку для гольфа еще не сделали. Суинли Дин населяли старожилы, страстно привязанные к своим садикам и сразу полюбившие миссис Леонидис, и дельцы из Сити, которые мечтали завязать деловые отношения с самим Леонидисом, так что выбор знакомых у них был богатый. Так они и жили, наслаждаясь счастьем, пока она не умерла от пневмонии в тысяча девятьсот пятом году.

— Оставив ему восьмерых детей?

Один умер в младенчестве. Двоих сыновей убили во время этой войны. Одна дочь вышла замуж, уехала в Австралию и там умерла. Незамужняя дочь погибла в автокатастрофе. Еще одна умерла года два назад. В живых осталось двое — старший сын Роджер, женатый, но бездетный, и Филип, женатый на известной актрисе. У них трое детей — твоя София, Юстес и Жозефина.

— И все они живут в этих… как там? В Трех Фронтонах?

— Да. У Роджера Леонидиса квартиру разбомбило в самом начале войны. Филип с семьей поселился там в тысяча девятьсот тридцать восьмом году. И еще имеется пожилая тетка, мисс де Хэвиленд, сестра первой миссис Леонидис. Она всегда терпеть не могла своего зятя, и, однако, когда сестра умерла, сочла своим долгом принять его приглашение и остаться воспитывать детей.

— И она с большим рвением выполняет свой долг, — заметил инспектор Тавернер. — Но она не из тех, кто склонен менять свое мнение о том или ином человеке. Она всегда неодобрительно относилась к Леонидису и его не совсем джентльменским способам ведения дел.

— Словом, народу полон дом, — сказал я. — И кто же, по-вашему, убийца?

Тавернер покачал головой.

— Рано, — сказал он, — рано отвечать на этот вопрос.

— Оставьте, Тавернер, я уверен, вы кого-то подозреваете. Мы ведь с вами не в суде.

— Это верно, — мрачно отозвался Тавернер. — Но до суда дело и вообще может не дойти.

— Вы хотите сказать, что это не убийство?

— Нет, тут сомневаться не приходится. Его отравили. Но, сами знаете, какая морока с этими отравлениями. Доказательства добыть не так-то просто — дело деликатное. Все факты могут указывать в одном направлении…

— Вот это я и хочу от вас узнать. Вы уже, наверно, составили себе определенное мнение?

— Да, есть одна очень убедительная версия. Знаете, как бывает: все сходится, улики как нарочно подбираются. Но я почему-то не уверен. Дело мудреное.

Я обратил молящий взор на Старика. Он медленно проговорил:

— Как ты знаешь, Чарлз, когда речь идет об убийстве, самая очевидная версия обычно и оказывается правильной. Старый Леонидис вторично женился десять лет назад.

— В семьдесят семь?

— Да, на молодой двадцатичетырехлетней женщине.

Я присвистнул:

— Что за молодая женщина?

— Работала в кафе. Вполне приличная особа, красивая, но несколько анемичная[83].

— Это и есть ваша убедительная версия?

— А как бы вы думали, сэр? — проговорил Тавернер. — Сейчас ей всего тридцать четыре, возраст опасный. Она уже привыкла к роскошному образу жизни. К тому же в доме живет молодой человек. Учитель внуков. На войне не был — то ли сердце неважное, то ли еще что. Дружба у них — водой не разольешь.

Я задумался, глядя на него. Старая знакомая песня. По испытанному образцу. Вторая миссис Леонидис, как подчеркнул отец, особа в высшей степени порядочная. Но сколько убийств совершалось под такой маской!

— Чем его отравили? — полюбопытствовал я. — Мышьяком?

— Нет. Результат анализа мы еще не получили, но доктор считает, что это эзерин.

— Несколько необычно, правда? Наверняка нетрудно проследить, кто покупал.

— Нет, не тот случай. Лекарство-то его собственное. Глазные капли.

— Леонидис страдал диабетом, — пояснил отец. — Ему регулярно кололи инсулин. Инсулин продается в пузырьках с резиновой крышечкой. Игла для подкожных инъекций вводится через крышечку внутрь пузырька, и содержимое набирается в шприц.

Я догадался, что последует дальше.

— И в пузырьке оказался не инсулин, а эзерин?

— Совершенно верно.

— И кто делал укол? — спросил я.

— Жена.

Теперь я понял, кого подразумевала София, надеявшаяся, что убийцей окажется «именно тот, кто должен был оказаться».

Я задал еще один вопрос:

— Семья в хороших отношениях со второй женой?

— Нет. Кажется, в ссоре.

Картина складывалась вполне убедительная. И все-таки инспектор Тавернер был явно неудовлетворен.

— Что вам не нравится? — настаивал я.

— Если убила она, мистер Чарлз, ей было так просто вернуть потом на место пузырек с инсулином. Вот чего я в толк не возьму: почему она этого не сделала.

— Да, казалось бы, чего проще. И много в доме инсулина?

— О да, полные пузырьки, пустые пузырьки… Подмени она пузырек, и доктор нипочем не заподозрил бы, что дело нечисто. Ведь о признаках отравления эзерином практически ничего не известно. Доктор подумал, что дело в неправильной дозировке, и решил проверить, сколько введено инсулина, и таким образом обнаружил, что это вовсе и не инсулин.

— Стало быть, — задумчиво проговорил я, — миссис Леонидис либо очень глупа, либо очень хитра.

— То есть…

— Она, может быть, и рассчитывала на то, что уж за такую дуру вы ее не примете. Какие есть варианты? Есть еще подозреваемые?

— Фактически любой из домашних мог это сделать, — ответил отец невозмутимо. — В доме всегда был большой запас инсулина, по крайней мере, на две недели вперед. С одним из пузырьков можно было произвести нужные манипуляции, а потом незаметно подсунуть обратно, зная, что рано или поздно до него дойдет очередь.

— Насколько я понимаю, доступ к инсулину имели практически все?

— Его никто не запирал, пузырьки стояли в ванной на половине Леонидиса — на определенной полке в аптечке. Все передвигались по дому свободно, когда и куда хотели.

— Веский мотив?

Отец вздохнул:

— Милый Чарлз, Аристид Леонидис был сказочно богат! Он, правда, перевел изрядную часть денег на своих близких при жизни, но, возможно, кому-то захотелось иметь еще больше.

— И больше всех захотелось нынешней жене. А у ее молодого дружка есть деньги?

— Нет. Беден как церковная мышь.

И тут я сразу вспомнил строчку, которую когда-то цитировала София. А потом и почти весь стишок:

Жил на свете человек

Скрюченные ножки.

И гулял он целый век

По скрюченной дорожке.

А за скрюченной рекой

В скрюченном домишке

Жили летом и зимой

Скрюченные мышки.

— А как вам миссис Леонидис? — спросил я Тавернера. — Что вы о ней думаете?

Он ответил с расстановкой:

— Трудно сказать… очень трудно. Ее не сразу раскусишь. Тихая такая, молчаливая, не знаешь, что она думает. Но она привыкла жить в роскоши, это точно. Напоминает мне кошку, пушистую, ленивую, мурлыкающую кошку… Я, правда, ничего против кошек не имею. Они животные симпатичные. — Он вздохнул: — Доказательств а — вот что нам нужно.

Да, подумал я, нам всем нужны доказательства того, что миссис Леонидис отравила своего мужа — нужны Софии, нужны мне, нужны старшему инспектору Тавернеру.

И тогда все будет как нельзя лучше.

Но София не была ни в чем уверена, я не был уверен, и, думаю, инспектор Тавернер тоже не был уверен…

Глава 4

На следующий день я вместе с Тавернером отправился к Трем Фронтонам.

Положение мое было довольно щекотливым. Мягко говоря, мое присутствие здесь было как бы «против правил». Но мой Старик никогда не был формалистом.

Кое-какое основание для сотрудничества с полицией у меня все же имелось. В самом начале войны я работал в Особом подразделении Скотленд-Ярда[84].

Конечно, случай здесь был совсем не тот, но все же моя прежняя деятельность давала мне, как бы это сказать, определенный официальный статус.

Отец объявил:

— Если мы хотим так или иначе распутать это дело, нам нужен источник информации в самом доме. Нам необходимо знать все, что только можно, про людей, живущих в доме. И знать изнутри, а не извне. Вот в этом и будет твоя работа.

Мне это не понравилось. Я бросил окурок в камин и сказал:

— Значит, я становлюсь полицейским шпиком? Так? Я должен добывать информацию через Софию, которую люблю и которая тоже, как мне хочется думать, любит меня и доверяет мне.

Старик просто взбеленился:

— Ради Бога, оставь свою неуместную щепетильность. Ведь ты, надеюсь, не думаешь, что твоя девушка убила своего деда?

— Нет, естественно. Какой абсурд!

— Отлично, мы тоже так не думаем. Она несколько Дет отсутствовала, отношения с дедом у нее были всегда самые дружеские. Доход у нее солидный, дед, скорее всего, отнесся бы к вашей помолвке одобрительно, а возможно, сделал бы по поводу свадьбы еще какое-нибудь щедрое распоряжение. Нет, она вне подозрений. Да и с чего бы нам ее подозревать? Но ты можешь быть уверен в одном. Если ничего не прояснится, девушка за тебя не выйдет. Я сужу по тому, что ты мне о ней рассказывал. Причем, заметь, преступление такого типа может остаться нераскрытым. Допустим, мы убедимся, что между женой и молодым человеком существовал сговор, но это еще надо доказать. Пока что даже нет оснований передать дело заместителю прокурора. И если мы не добудем настоящих улик против вдовы Леонидиса, всем остальным так и придется до конца дней нести на себе бремя подозрения. Ты это понимаешь?

Да, я понимал.

— Почему бы тебе все это не объяснить твоей девушке? — продолжал уже спокойно отец.

— То есть спросить Софию, могу ли я?.. — Я запнулся.

Старик энергично закивал:

— Вот-вот. Я же не прошу тебя втираться туда и шпионить без ее ведома. Послушаешь, что она тебе на это скажет.

Вот как получилось, что на следующий день я покатил со старшим инспектором Тавернером и сержантом Лэмом в Суинли Дин.

Проехав чуть подальше площадки для гольфа, мы очутились у въезда в поместье, где, как мне смутно вспоминалось, до войны красовались внушительного вида ворота. Патриотизм или безжалостная реквизиция на военные нужды смели их долой. Мы проехали по длинной извилистой аллее, обсаженной рододендронами[85], и оказались на гравиевой площадке перед домом.

Дом являл собой невероятное зрелище! Почему его назвали «Три Фронтона»? «Одиннадцать Фронтонов» подошло бы ему гораздо больше! Вид у него был какой-то странный, я бы сказал, перекошенный, и я быстро догадался — почему. Построен он был как загородный коттедж, но коттедж, несоразмерно разбухший и поэтому утративший правильные пропорции. Перед нами был типичный старинный дом, с косыми планками и выступающими фронтонами, но только страшно разросшийся. Мы словно смотрели на загородный домик сквозь гигантское увеличительное стекло — скрюченный домишко, выросший, как гриб за ночь!

Мне кое-что стало понятнее: дом воплощал представление грека-ресторатора о типично английском. Он был задуман как дом англичанина. Но только размером с замок! У меня промелькнула мысль — а как относилась к нему первая миссис Леонидис? С ней, скорее всего, не советовались и чертежей не показывали. Вероятнее всего, это был сюрприз ее экзотического супруга. Интересно, содрогнулась она при виде этого дома иди улыбнулась?

Но жилось ей тут, во всяком случае, счастливо.

— Немного угнетает, правда? — произнес инспектор Тавернер. — Хозяин достраивал его постепенно и, по существу, сделал из него три самостоятельных дома — с кухнями и со всем прочим. Внутри все на высшем уровне — как в роскошном отеле.

Из парадной двери вышла София. Без шляпы, в зеленой блузке, в твидовой юбке. Увидев меня, она остановилась как вкопанная.

— Ты? — воскликнула она.

— София, мне надо с тобой поговорит Куда бы нам пойти?

На миг мне показалось, что она сейчас откажется, но она сказала: «Сюда», и мы пошли с ней через лужайку. С площадки для гольфа номер один открывался дивный вид — поросший соснами склон холма и дальше — сельский ландшафт в неясной дымке.

София привела меня в садик с альпийскими горками[86], выглядевший несколько заброшенным, и мы уселись на очень неудобную, грубую деревянную скамью.

— Ну? — спросила она.

Тон не обнадеживал. Но я все-таки изложил идею до конца.

Она слушала внимательно. Лицо ее почти ничего не выражало, но когда я наконец закончил, она вздохнула, глубоко вздохнула.

— Твой отец, — сказала она, — очень умный человек.

— Да, мой Старик не лишен достоинств. Идея, конечно, никудышная.

— Нет, нет, — прервала она меня, — совсем не никудышная. Пожалуй, это единственное, что может сработать. Твой отец, Чарлз, очень точно угадал, о чем думаю я. Он лучше понимает меня, чем ты.

И с неожиданной какой-то отчаянной горячностью она ударила кулаком по своей левой ладони.

— Мне нужна правда. Я хочу знать!

— Из-за нас с тобой? Но, любовь моя, ведь…

— Не только из-за нас, Чарлз. Речь идет еще о моем душевном спокойствии. Видишь ли, Чарлз, я вчера вечером не сказала главного… Я боюсь.

— Боишься?

— Да, боюсь, боюсь, боюсь. Полиция считает, твой отец считает, все считают… что это Бренда.

— Но вероятность…

— Да, да, это вполне вероятно. Вполне правдоподобно. Но когда я говорю: «Наверно, его убила Бренда», то сознаю, что я хочу, чтобы это было так. Но, понимаешь, на самом деле я так не думаю.

— Не думаешь? — переспросил я.

— Я не знаю, что думать. Ты услышал нашу историю со стороны, как я и хотела. Теперь я покажу тебе все изнутри. Мне просто кажется, что Бренда человек не такого склада, что она не способна на поступок, который может навлечь на нее опасность. Она слишком дорожит своей драгоценной персоной.

— Ну а ее молодой человек? Лоренс Браун?

— Лоренс настоящая овца. У него не хватило бы пороху.

— Неизвестно.

— Вот именно. Мы ведь ничего не знаем наверняка. Я хочу сказать, люди способны на любые неожиданные поступки. Ты составил о ком-то определенное мнение, и вдруг оно оказывается абсолютно неверным. Не всегда — но не так уж и редко. И все-таки Бренда… — София тряхнула головой. — Она всегда вела себя в соответствии со своей натурой, а это было бы так не похоже на нее. Она то, что я называю женщиной гаремного типа. Любит сидеть и ничего не делать, любит сладкое, красивые платья, драгоценности, любит читать дешевые романы и ходить в кино. И, как ни странно это может показаться, если вспомнить, что деду было восемьдесят семь лет, она, по-моему, была от него без ума. В нем ощущалась сила, энергия. Мне кажется, он давал женщине ощутить себя королевой… фавориткой султана. Я думаю и всегда думала, что благодаря ему Бренда почувствовала себя роковой романтической особой. Он всегда умел обращаться с женщинами, а это своего рода искусство, и с возрастом оно не утрачивается.

Я оставил на время обсуждение Бренды и вернулся к встревожившей меня фразе Софии.

— Почему ты сказала, что боишься?

София слегка передернулась и сжала руки.

— Потому что так оно и есть, — тихо ответила она. — Очень важно, Чарлз, чтобы ты меня понял. Видишь ли, мы очень странная семья… В каждом из нас сидит жестокость… причем совершенно разного свойства. Вот это и вызывает тревогу: то, что она разная.

Должно быть, на моем лице она прочла непонимание и продолжала более настойчиво:

— Сейчас постараюсь выразить свою мысль яснее. Возьмем, например, дедушку. Один раз он рассказывал нам про свое детство в Смирне и как бы между прочим помянул, что двоих пырнул ножом. Какая-то уличная ссора, кто-то его смертельно оскорбил — точно не знаю, но все, что произошло, для него было совершенно естественно. И он, в сущности, забыл про ту историю. Но, согласись, услышать о таком поступке в Англии да к тому же вот так «между прочим» — довольно дико.

Я кивнул.

— Это жестокость в самом прямом ее смысле, — продолжала София. — Затем бабушка. Я ее едва помню, но слышала про нее много. У нее жестокость, я думаю, шла от отсутствия воображения. Все ее предки — охотники на лис, генералы, этакие грубые бурбоны[87], преисполненные прямотой и высокомерием. Такие, нимало не сомневаясь, с легкостью распорядятся чужой жизнью и смертью.

— Не слишком ли это притянуто за уши?

— Может быть, и притянуто, но меня всегда пугал этот тип людей — жестоких в своей прямоте. Дальше — моя мама, она — актриса и прелесть, но абсолютно лишена чувства меры. Она из породы эгоцентриков[88], которые видят происходящее лишь постольку, поскольку это касается их самих. Иногда, знаешь, это пугает. Затем — Клеменси, жена дяди Роджера. Она — ученая, проводит какие-то важные исследования. Тоже безжалостна в своем безлико-хладнокровном стиле. Дядя Роджер — тот полная ей противоположность, добрейшая и милейшая личность, но вспыльчив до ужаса. Любая мелочь способна вывести его из себя, и тогда он буквально теряет над собой власть. Отец…

Последовала долгая пауза.

— Отец, — медленно продолжала она, — слишком хорошо владеет собой. Никогда не угадать, что он думает. Он никогда не проявляет ни малейших эмоций. Возможно, это какая-то бессознательная самозащита против маминого разгула эмоций, но все же… иногда это меня не много тревожит.

— Дорогая моя, — сказал я, — ты напрасно так себя взвинчиваешь. Все сводится к тому, что любой человек в принципе способен на убийство.

— Думаю, что да. Даже я.

— Только не ты!

— Нет, Чарлз, я не исключение. Мне кажется, я могла бы убить… — Она умолкла, потом добавила: — Убить из-за чего-то очень важного!

Я рассмеялся. Просто не мог удержаться. София тоже улыбнулась.

— Может, все это глупости, но мы обязаны узнать правду о смерти дедушки. Просто обязаны. Если бы только это оказалась Бренда…

Мне вдруг стало очень жаль Бренду Леонидис.

Глава 5

По дорожке навстречу нам быстрыми шагами двигалась высокая фигура в старой мятой фетровой шляпе, бесформенной юбке и какой-то громоздкой вязаной кофте.

— Тетя Эдит, — сказала София.

Фигура раза два нагнулась над цветочными бордюрами, затем стала приближаться к нам. Я встал со скамьи.

— Это Чарлз Хейворд, тетя Эдит. Моя тетя, мисс де Хэвиленд.

Эдит де Хэвиленд было около семидесяти. Копна седых растрепанных волос, обветренное лицо, острый проницательный взгляд.

— Здравствуйте, — проговорила она. — Слыхала про вас. Вернулись с Востока? Как поживает ваш отец?

Я с удивлением ответил, что хорошо.

— Я его знала еще мальчиком, — пояснила она. — Была знакома с его матерью. Вы на нее похожи. Хотите нам помочь или наоборот?

— Надеюсь помочь. — Я почувствовал себя не в своей тарелке.

— Помощь нам не помешает. В доме кишмя кишат полицейские. То и дело на них натыкаешься. Некоторые мне не нравятся. Если мальчик ходил в приличную школу, он не должен служить в полиции. Я тут на днях видела сынка Мойры Киноул — стоит регулировщиком около Мраморной арки[89]. Иногда не знаешь, на каком ты свете. — Она повернулась к Софии: — Няня тебя искала, София. Надо распорядиться насчет рыбы.

— Ах ты, черт, забыла, — воскликнула София. — Пойду позвоню в лавку.

Она заторопилась к дому. Мисс де Хэвиленд медленно двинулась в том же направлении. Я пошел радом с ней.

— Не знаю, что бы мы делали без нянюшек, — проговорила мисс де Хэвиленд. — Почти у всех бывают старые няни. Они остаются в доме, стирают, гладят, готовят, прибирают комнаты. Они верные и преданные. Нашу я сама нашла много лет назад.

Она нагнулась и со злобой выдернула вьющийся перекрученный зеленый стебелек.

— Мерзкий вьюн. Хуже сорняка нет! Обвивает, душит, и добраться-то до него как следует нельзя — очень длинный.

Она в сердцах раздавила каблуком выдранный пучок зелени.

— Скверное дело, Чарлз Хейворд, — сказала она, глядя в сторону дома. — А что думает полиция? Нет, наверно, мне не следует задавать вам такой вопрос. В голове не укладывается, что Аристида отравили. Да и вообще чудно думать о нем как о мертвом. Он мне никогда не нравился — никогда! Но привыкнуть к тому, что он умер, не могу… Дом без него какой-то… пустой.

Я молчал. А Эдит де Хэвиленд, очевидно, погрузилась в воспоминания.

— Я утром думала: прожила я тут долго. Больше сорока лет. Переехала сюда, когда умерла сестра. Он меня пригласил. Семеро детей, младшему год. Не могла же я доверить их воспитание какому-то даго[90]. Брак, разумеется, немыслимый. Мне всегда казалось, что Марсию околдовали. Уродливый вульгарный иностранишка! Но, должна сказать, он предоставил мне полную самостоятельность. Няньки, гувернантки, школа — всем распоряжалась я. И настоящая здоровая детская пища. Не всякие там острые блюда из риса, которые он ел сам.

— И вы так и живете здесь с тех пор?

— Да. Даже странно… Я ведь могла уехать, когда дети выросли и женились… Но я, видимо, увлеклась цветами, садом. К тому же меня беспокоил Филип. Когда мужчина женится на актрисе, домашнего уюта не жди. Не знаю, к чему актрисам дети? Как только рождается ребенок, они тут же сломя голову мчатся играть в Эдинбург[91]или еще куда-нибудь, лишь бы подальше. Филип правильно сделал, что поселился здесь со всеми своими книжками.

— А чем занимается Филип Леонидис?

— Пишет книги. Зачем — не знаю. Никто их не читает. И все о третьестепенных исторических эпизодах. Вы ведь тоже наверняка про его книги слыхом не слыхивали?

Я подтвердил это.

— Слишком богат, вот что, — продолжала мисс де Хэвиленд. — Когда приходится зарабатывать деньги, чудить некогда.

— А книги его не окупают себя?

— Разумеется, нет. Он считается большим авторитетом по определенным периодам. Но ему незачем и стараться, чтобы книги его окупались. Аристид закрепил за ним тысяч сто фунтов — нечто фантастическое! Чтобы избежать налога на наследство. Аристид всех их сделал финансово независимыми. Роджер заведует фирмой ресторанных услуг. София тоже щедро обеспечена. Деньги младших — под солидной опекой.

— Стало быть, никто в особенности от его смерти не выигрывает?

Она бросила на меня непонятный взгляд.

— Почему же? Все получат еще больше денег. Но они могли бы их получить и так, стоило попросить у отца.

— А у вас есть какие-нибудь конкретные подозрения, мисс де Хэвиленд?

Ответ был вполне в ее характере.

— Ни малейших. И мне это очень не нравится. Не слишком приятно думать, что по дому шатается Борджиа[92]. Полагаю, полиция припишет убийство бедной Бренде.

— А вы считаете, что они будут не правы?

— Ничего не могу сказать. Мне лично она всегда казалась удивительно глупой и заурядной особой, весьма склонной к соблюдению условностей. На отравительницу, с моей точки зрения, не похожа. Но, в конце концов, если двадцатичетырехлетняя женщина выходит замуж за старика под восемьдесят, всякому ясно, что выходит она ради денег. В другом случае она могла рассчитывать на то, что очень скоро станет богатой вдовой. Но Аристид был поразительно живуч. Диабет его не усиливался. Он свободно мог прожить до ста. Возможно, она устала ждать…

— И в этом случае… — начал я и остановился.

— В этом случае, — живо подхватила мисс де Хэвиленд, — все обстояло бы более или менее как надо. Огласка, конечно, вещь неприятная… Но, в конце концов, она не из нашей семьи.

— И других предположений у вас нет?

— Какие могут быть другие предположения?

Я задумался. У меня родилось подозрение, что в голове ее под мятой фетровой шляпой скрываются недоступные мне мысли. И что, несмотря на отрывистую, почти бессвязную манеру говорить, там совершается работа весьма проницательного ума. На мгновение мне даже подумалось, не отравила ли Аристида Леонидиса она сама…

Что ж, ничего невозможного в этом не было. Я никак не мог забыть, с какой яростью она вдавила каблуком в землю вьюнок.

Мне вспомнилось слово, которое употребила София: жестокость.

Я украдкой бросил взгляд на Эдит де Хэвиленд.

Будь у нее основательная причина… Но какую причину Эдит де Хэвиленд могла бы счесть основательной? Чтобы ответить на этот вопрос, я должен был узнать ее лучше.

Глава б

Парадная дверь была не заперта. Мы прошли в на редкость просторный холл. Обставлен он был почти строго: полированный темный дуб и сверкающая медь. В дальней части холла, где полагалось быть лестнице, мы вместо этого увидели белую стену, обшитую панелью, с дверью посередине.

— Там часть дома, принадлежащая моему зятю, — пояснила мисс де Хэвиленд. — На нижнем этаже живут Филип с Магдой.

Мы вошли в дверь слева и оказались в большой гостиной. Бледно-голубые стены с панелями, мебель, обитая тяжелой парчой, буквально на каждом столике и по стенам стояли и висели фотографии и рисованные портреты актеров, балерин, сцены из спектаклей и эскизы декораций. Над камином висели «Балерины» Дега[93]. Комната утопала в цветах, повсюду стояли гигантские терракотовые хризантемы и громадные вазы с гвоздиками.

— Вы, вероятно, хотите видеть Филипа? — сказала мисс де Хэвиленд.

Хотел ли я? Не знаю. Когда я ехал сюда, я хотел видеть только Софию, и я ее повидал. Она решительно одобрила план Старика, но теперь она пропала из виду и, наверно, звонит по телефону насчет рыбы, не дав мне никаких указаний — как себя вести. В каком качестве мне следует предстать перед Филипом Леонидисом? Молодого человека, претендующего на руку его дочери, или просто знакомого зашедшего в дом случайно (и именно в такой неподходящий момент!)… или же в качестве сотрудника полиции?

Мисс де Хэвиленд не дала мне времени на размышление. Да это и не был вопрос, скорее утверждение. Мисс де Хэвиленд, судя по всему, больше была склонна утверждать, а не вопрошать.

— Пойдемте к нему в библиотеку, — распорядилась она.

Она вывела меня из гостиной, мы прошли коридором еще до одной двери и очутились в большом, сплошь заставленном книгами кабинете. Книги не только заполняли полки, доходившие до потолка, но лежали на стульях и столах и даже на полу. И несмотря на это, вид у кабинета был вполне ухоженный и опрятный.

Там царил холод. И отсутствовал какой-то запах — какой, я не мог сразу определить, хотя почему-то ждал его. Здесь пахло книжной пылью и немного воском. Через минуту я понял, чего мне тут не хватало — табачного запаха. Филип Леонидис не курил.

При нашем появлении он встал из-за стола — высокий, удивительно красивый мужчина лет пятидесяти. До сих пор все так подчеркивали уродливость Аристида Леонидиса, что я почему-то ожидал увидеть и весьма неказистого сына. И уж во всяком случае, я никак не был готов к такому совершенству черт: прямой нос, безупречный контур лица, светлые, чуть тронутые сединой волосы, откинутые назад с прекрасного лба.

— Филип, это Чарлз Хейворд, — сказала Эдит де Хэвиленд.

— Здравствуйте.

Невозможно было догадаться, слыхал он уже обо мне или нет. Протянутая рука была холодна как лед. На лице читалось полное безразличие. Я занервничал. Он стоял и терпеливо, безучастно ждал.

— Где эти кошмарные полицейские? — требовательным тоном спросила мисс де Хэвиленд. — Заходили они сюда?

— Старший инспектор… — Филип взглянул на лежавшую перед ним на столе карточку, — Тавернер, очевидно, скоро зайдет побеседовать.

— Где он сейчас?

— Не имею представления, тетя Эдит. Наверное, наверху.

— У Бренды?

— Право, не знаю.

Глядя на Филипа Леонидиса, трудно было себе представить, что здесь совсем недавно произошло убийство.

— Магда встала?

— Не знаю. Обычно она раньше одиннадцати не встает.

— Очень похоже на нее, — проворчала Эдит де Хэвиленд.

Похоже было также, что именно миссис Магде Леонидис принадлежал высокий голос, который очень быстро тараторил и по мере приближения становился все громче. Дверь за моей спиной распахнулась, и в кабинет вошла женщина. Не знаю уж, каким образом, но создалось впечатление, будто в комнату вошла не одна, а три женщины.

Она курила сигарету в длинном мундштуке, другой рукой подбирая длинное атласное неглиже[94] персикового цвета. Золотисто-каштановые волосы каскадом ниспадали ей на спину. Лицо казалось ошеломляюще голым — такое впечатление производят в наши дни лица женщин без косметики. Глаза были голубые, огромные. Она буквально сыпала словами, произнося их с отличной дикцией очень приятным с хрипотцой голосом:

— Миленький, я этого не вынесу, просто не вынесу, одни извещения чего стоят, в газетах об убийстве еще не объявили, но, конечно, объявят, а я просто ну никак не могу решить, что мне надеть на дознание — что-то очень неброское? Только не черное, нет… может быть, лиловое? Но у меня не осталось ни одного купона, а я потеряла адрес того ужасного человека, который мне их продает — ну, ты знаешь, его гараж где-то около Шафтсбери-авеню. Если я поеду на машине, полиция последует за мной, они способны задать самые бестактные вопросы, верно? И что тут можно ответить? Филип, до чего ты невозмутим! Как ты можешь быть таким спокойным? Неужели ты не понимаешь — теперь у нас есть возможность уехать из этого ужасного дома! Свобода! Свобода! Нет, какая я недобрая… бедный старенький дуся, мы, конечно, ни за что не покинули бы его, пока он был жив. Он просто обожал нас, правда? Хотя эта женщина там, наверху, изо всех сил старалась нас поссорить. Я уверена — если бы мы уехали и оставили его наедине с ней, он лишил бы нас всего. Отвратительное существо! В конце концов, бедному дусе-дедусе уже почти стукнуло девяносто, никакие семейные чувства не устояли бы против этой ужасной женщины, которая караулила бы его. По-моему, Филип, нам представляется чудесный случай поставить пьесу «Эдит Томпсон». Убийство создало бы нам рекламу. Билденштейн говорит, он мог бы получить для меня главную роль. Та унылая пьеса в стихах про шахтеров вот-вот должна сойти. Роль изумительная, изумительная. Считается, что я должна играть только в комедиях — из-за моего носа, — но, знаешь, из Эдит Томпсон можно извлечь сколько угодно комедийного. Автор, по-моему, сам этого не сознавал. Но комедия всегда усиливает зловещий колорит. Я знаю точно, как надо сыграть эту роль — банальная, глупая, притворщица до последней минуты, и вдруг…

Она выбросила вперед руку — сигарета вывалилась из мундштука на полированный письменный стол красного дерева и задымила сильнее. Филип бесстрастно взял ее и бросил в мусорную корзину.

— И вдруг, — прошептала Магда Леонидис. Глаза ее расширились, лицо окаменело, — страх…

Выражение отчаянного страха сохранялось на ее лице секунд двадцать, потом оно разгладилось, но тут же сморщилось, и перед нами появился растерянный ребенок, готовый расплакаться.

Неожиданно все эмоции исчезли с ее лица, словно стертые губкой, она повернулась ко мне и спросила деловитым юном:

— Как вы думаете, так надо играть Эдит Томпсон?

Я ответил, что именно так. Я весьма смутно представлял себе, кто такая Эдит Томпсон, но мне очень хотелось произвести благоприятное впечатление на мать Софии.

— Очень похоже на Бренду, не правда ли? — осведомилась Магда. — А знаете, я до этой минуты об этом не думала. Очень интересно. Не указать ли мне на это сходство инспектору?

Человек за письменным столом едва заметно нахмурился.

— Право, Магда, тебе вообще незачем встречаться с инспектором. Я могу ответить на все интересующие его вопросы.

— Незачем? — Голос ее зазвучал пронзительно. — Разумеется, я должна с ним встретиться! Миленький, ты совершенно лишен воображения! Ты не ощущаешь, насколько важны детали. Он захочет знать точно, как и когда все произошло, все мелочи, которые тогда запомнились и не могли не удивить…

— Мама, — София появилась в дверях, — ты не должна пичкать инспектора выдумками.

— София… голубка…

— Ненаглядная, я знаю, у тебя уже все выстроено и ты готова дать прекрасный спектакль. Но твоя трактовка в корне неверна.

— Глупости. Ты просто не знаешь…

— Знаю. Радость моя, играть надо совсем по-другому. Очень сдержанно, говорить мало, побольше скрывать, быть настороже и оберегать семью.

На лице Магды Леонидис выразилось по-детски откровенное замешательство.

— Голубка, — сказала она, — ты и вправду считаешь…

— Да, считаю. Играть под сурдинку. Вот в чем смысл.

И София, увидев, как на лице матери появляется довольная улыбка, прибавила:

— Я тебе приготовила шоколаду. В гостиной.

— Дивно! Умираю от голода…

Она помедлила в дверях.

— Вы не знаете, — сказала она, обращая свои слова то ли ко мне, то ли к полке за моей головой, — как чудесно иметь дочь.

И с этой репликой под занавес она покинула сцену.

— Один Бог ведает, что она наговорит полиции, — сказала мисс де Хэвиленд.

— Все будет в порядке, — успокоила ее София.

— Она может сказать что угодно.

— Не волнуйся, она сыграет так, как того требует режиссер. А режиссер это я.

Она направилась было вслед за нею, но в дверях обернулась:

— Здесь к тебе инспектор Тавернер, отец. Ты не против, если Чарлз останется?

Мне почудилось, будто по лицу Филипа Леонидиса скользнуло легкое недоумение. И немудрено. Но его привычка сохранять невозмутимость сослужила мне добрую службу. Он пробормотал «Да, конечно, конечно» несколько неуверенным тоном.

Инспектор Тавернер, солидный, надежный, вошел с той деловитой стремительностью, которая почему-то действовала на людей успокаивающе.

«Несколько неприятных минут, — говорил весь его вид, — и мы навсегда уберемся из вашего дома, и больше всех этим доволен буду я. Поверьте, мы не собираемся околачиваться тут вечно».

Не знаю уж, как ему удалось дать это понять, не сказав ни единого слова, а только придвинув стул к письменному столу, но факт тот, что удалось. Я скромно уселся немного поодаль.

— Я вас слушаю, инспектор, — проговорил Филип.

— Я не нужна, инспектор? — отрывисто произнесла мисс де Хэвиленд.

— Пока нет, мисс де Хэвиленд. Вот если позволите позднее…

— Да, конечно. Я буду наверху.

Она вышла и закрыла за собой дверь.

— Итак, инспектор? — повторил Филип.

— Я знаю, вы человек занятой, я вас долго не задержу. Скажу вам только строго конфиденциально, что наши подозрения подтвердились — ваш отец умер не своей смертью, а от чрезмерной дозы физостигмина, более известного как эзерин.

Филип наклонил голову, но никаких признаков волнения не обнаружил.

— Есть ли у вас какие-нибудь догадки?

— Какие же могут быть у меня догадки? На мой взгляд, отец принял яд по ошибке.

— Вы действительно так думаете, мистер Леонидис?

— Да, по-моему, это вполне допустимое объяснение. Ему, не забывайте, было уже под девяносто, и видел он неважно.

— И поэтому сумел перелить содержимое пузырька с глазными каплями в пузырёк из-под инсулина. Вам действительно это кажется правдоподобным, мистер Леонидис?

Филип не ответил. Лицо его стало еще более непроницаемым.

Тавернер продолжал:

— Пустой пузырек из-под глазных капель мы нашли в мусорном ящике. Никаких отпечатков пальцев, что уже само по себе любопытно. Они должны были быть — вашего отца, либо жены, либо слуги…

Филип поднял глаза:

— Слуги? В самом деле, а это не может быть Джонсон?

— Вы предлагаете Джонсона в качестве преступника? Конечно, у него были возможности. Но вот что касается мотива… тут все далеко не так просто. Отец ваш имел обыкновение выплачивать ему ежегодно премию, и с каждым годом премия возрастала Ваш отец четко объяснил ему, что делает это взамен суммы, которую иначе оставил бы по завещанию. Сейчас, после семилетней службы, премия достигла уже солидной суммы и возросла бы еще. Так что интересы Джонсона требовали, чтобы ваш отец жил как можно дольше. Более того, они были в прекрасных отношениях, прежний послужной список Джонсона безупречен — квалифицированный преданный камердинер. — Старший инспектор сделал паузу. — Нет, мы не подозреваем Джонсона.

Филип ответил невыразительным «Понимаю».

— А теперь, мистер Леонидис, может быть, вы дадите мне подробный отчет о своих передвижениях в день смерти вашего отца?

— Безусловно, инспектор. Весь тот день я провел в этой комнате, исключая, естественно, время принятия пищи.

— Виделись ли вы в тот день с отцом?

— Я зашел к нему, как повелось, поздороваться после завтрака.

— Вы были с ним наедине?

— В комнате находилась моя… э-э-э… мачеха.

— Он вел себя как обычно?

В тоне Филипа на этот раз прозвучала ирония:

— По-моему, он явно не предвидел свою смерть от руки убийцы.

— Часть дома, занимаемая вашим отцом, полностью отделена от остальных помещений?

— Да, попасть туда можно только одним путем — через дверь в холле.

— Дверь обычно заперта?

— Нет.

— И никогда не запирается?

— Я никогда не видел ее запертой.

— Любой может передвигаться по дому, переходя из одной части в другую?

— Конечно. Они были разделены только с точки зрения удобства домашних.

— Как вы узнали о смерти отца?

— Мой брат Роджер, занимающий западное крыло верхнего этажа, прибежал с известием, что у отца сердечный приступ, что он задыхается и ему явно плохо.

— И как вы поступили?

— Я позвонил доктору, чего до меня никто не подумал сделать. Доктора не было, и я попросил передать ему, чтобы он приехал как можно скорее. Затем я поднялся наверх.

— А дальше?

— Отец очень плохо себя чувствовал. Он умер до приезда врача.

В голосе не слышалось волнения. Филип просто констатировал факт.

— Где находились в это время остальные члены семьи?

— Жена была в Лондоне. Она вскоре вернулась. София, мне кажется, тоже отсутствовала. Младшие, Юстес и Жозефина, были дома.

— Надеюсь, вы поймете меня правильно, мистер Леонидис, если я спрошу: каким образом смерть отца повлияет на ваше финансовое положение?

— Я понимаю ваше желание знать все детали. Отец сделал нас независимыми в финансовом отношении много лет назад. Брата он утвердил председателем и главным пайщиком фирмы ресторанных услуг — своей самой крупной компании. Он поручил управление целиком брату. Мне он дал то, что считал равной долей. Реально, думаю, примерно сто пятьдесят тысяч фунтов в ценных бумагах и займах — с тем чтобы я мог распоряжаться капиталом по своему усмотрению. Он положил также очень щедрые суммы на имя моих двух сестер. Обе они уже умерли.

— Но сам он оставался так же богат?

— Нет, за собой он сохранил сравнительно скромный доход. Он говорил, что это будет для него стимулом к жизни, но с тех пор, — впервые слабая улыбка тронула губы Филипа, — в результате различных операций отец сделался еще богаче, чем прежде.

— Вы с братом поселились в его доме. Это не было следствием каких-либо… финансовых затруднений?

— Нет, конечно. Просто так было удобнее. Отец не раз говорил, что мы в любой момент можем поселиться вместе с ним. По разным семейным обстоятельствам так было удобнее. Кроме того, — добавил Филип, подумав, — я был очень привязан к отцу. Я переехал сюда с семьей в тридцать седьмом году. Арендной платы я не вношу, но плачу свою долю налогов.

— А ваш брат?

— Брат переехал сюда после того, как его дом в Лондоне разбомбило — в сорок третьем.

— Понятно. Ну а имеете ли вы представление о том, каковы завещательные распоряжения вашего отца?

— Совершенно четкое представление. Отец сделал новое завещание в тысяча девятьсот сорок шестом году. Скрытность не была ему свойственна. У него было обостренное чувство семьи. Он собрал семейный совет, на котором присутствовал также его нотариус, по просьбе отца объявивший условия завещания. Вам, вероятно, они известны. А если нет, мистер Гейтскил вас, без сомнения, с ними ознакомит. Приблизительно так: сумма в сто тысяч, не подлежащая налогу, отходила моей мачехе, в дополнение к весьма щедрой сумме в соответствии с брачным договором. Остальное поделено на три части: одна мне, одна брату, третья — под опекой — троим внукам. Состояние огромное, но и налог на наследство, разумеется, будет велик.

— Завещано ли что-нибудь слугам или на благотворительные цели?

— Ничего не завещано. Жалованье прислуге увеличивалось ежегодно, пока они оставались в его услужении.

— А вы… извините мой вопрос… вы сами не нуждаетесь в реальных деньгах, мистер Леонидис?

— Подоходный налог, как вы знаете, инспектор, весьма внушителен, но моего дохода вполне хватает на наши с женой нужды. Более того, отец часто делал нам всем очень щедрые подарки, и, возникни какая-нибудь экстренная необходимость, он немедленно пришел бы на помощь. Заверяю вас, инспектор, — заключил он холодным тоном, отчеканивая каждое слово, — у меня не было финансовой причины желать смерти моему отцу.

— Очень сожалею, мистер Леонидис, что я своими расспросами подал вам мысль, что подозреваю вас в чем-то подобном. Нам приходится докапываться до мельчайших деталей. А теперь, боюсь, мне придется задать вам еще ряд щекотливых вопросов. Они относятся к взаимоотношениям между вашим отцом и его женой. Были ли их отношения благополучными?

— Насколько мне известно, да.

— Никаких ссор?

— Думаю, нет.

— Была ведь большая разница в возрасте?

— Да.

— А вы — извините меня — вы с одобрением отнеслись к женитьбе вашего отца?

— Моего одобрения никто не спрашивал.

— Это не ответ, мистер Леонидис.

— Ну, раз вы настаиваете — я считал этот брак… неблагоразумным.

— Высказывали ли вы свои возражения?

— Я узнал о женитьбе как о свершившемся факте.

— Наверно, для вас это был удар?

Филип не ответил.

— У вас не возникло чувство обиды?

— Отец волен был поступать, как ему вздумается.

— Можно ли считать ваши отношения с миссис Леонидис дружелюбными?

— Вполне.

— Вы в дружбе с ней?

— Мы очень редко встречаемся.

Старший инспектор переменил тему.

— Можете ли вы мне что-нибудь рассказать о мистере Лоренсе Брауне?

— Боюсь, что нет. Его нанимал мой отец.

— Да, но чтобы учить ваших детей, мистер Леонидис.

— Резонно. Сын мой перенес детский паралич, к счастью, в легкой форме, и мы решили не отдавать его в школу. Отец предложил, чтобы сына и мою младшую дочь Жозефину обучал домашний учитель. Выбор был в то время весьма ограничен, учитель должен был быть освобожден от военной службы. Рекомендации у этого молодого человека оказались удовлетворительными, отец и моя тетушка, на которой лежала забота о детях, были им довольны, и я дал согласие. Хочу добавить, что не могу предъявить никаких претензий к преподаванию — учитель он добросовестный и компетентный.

— Комната у него в той части дома, которая принадлежит вашему отцу?

— Да, там больше места.

— Не замечали ли вы когда-нибудь… мне неприятно об этом спрашивать… каких-либо знаков близости между ним и вашей мачехой?

— Я не имел случая заметить что-либо подобное.

— Не доходили ли до вас слухи и сплетни на эту тему?

— Я не имею обыкновения слушать сплетни, инспектор.

— Похвально, — отозвался инспектор Тавернер. — Стало быть, вы не видели ничего плохого, не слышали ничего плохого и ничего плохого не скажете[95].

— Если угодно, так, инспектор.

Старший инспектор Тавернер встал.

— Ну что ж, — сказал он, — благодарю вас, мистер Леонидис.

Я незаметно вышел из комнаты вслед за ним.

— Уф, — проговорил Тавернер, — треска мороженая.

Глава 7

— А теперь, — продолжал он, — пойдем поговорим с миссис Филип. Магда Уэст — ее театральный псевдоним.

— Она хорошая актриса? — поинтересовался я. — Имя знакомое, как будто я видел ее в каких-то представлениях, но когда и где — не помню.

— Она из этих почти-звезд, — ответил Тавернер. — Выступала пару раз в главных ролях в Уэст-Энде[96], сделала себе имя в театрах с постоянным репертуаром, много играет в небольших интеллектуальных театриках и воскресных клубах. Мне думается, ее карьере помешало отсутствие необходимости зарабатывать себе на жизнь. Она имеет возможность привередничать, переходить с места на место, порой она финансирует спектакли, в которых ее привлекает определенная роль, как правило, самая неподходящая. В результате она очутилась скорее в любительском, чем в профессиональном классе. Нет, нет, не думайте, играет она превосходно, особенно в комедиях, но директора не очень ее жалуют — по их мнению, она слишком независима и к тому же склонна к интригам. Любит раздуть ссору, подлить масла в огонь. Не знаю уж, насколько это соответствует истине, но, в любом случае, среди своих коллег-актеров она не пользуется большой симпатией.

Из гостиной вышла София:

— Мама вас ждет, инспектор.

Я последовал за Тавернером в большую гостиную. Я не сразу узнал женщину, сидевшую на парчовом диванчике. Золотисто-каштановые волосы башней вздымались вверх в стиле эпохи Эдуарда[97], элегантного покроя темно-серый костюм, бледно-сиреневая в узкую складочку блузка, застегнутая на горле небольшой камеей[98]. Только сейчас я заметил очарование вздернутого носика. Она слегка напомнила мне Атену Сайлер[99], и невозможно было поверить, что это то же самое взбалмошное существо, которое я совсем недавно видел в персиковом неглиже.

— Инспектор Тавернер? — произнесла она. — Входите и, прошу вас, садитесь. Вы курите? Какое ужасное событие. Я пока никак не могу свыкнуться с ним.

Голос звучал тихо, ровно — голос человека, решившего во что бы то ни стало держать себя в руках.

— Скажите, пожалуйста, могу я чем-нибудь помочь?

— Спасибо, миссис Леонидис. Где вы находились, коша произошла трагедия?

— Я, должно быть, как раз ехала сюда из Лондона. Днем я завтракала с приятельницей в «Иве». Затем мы поехали на показ мод. Выпили с друзьями в «Баркли»[100], и я отправилась домой. Тут я застала страшную суматоху. Как оказалось, у моего свекра случился припадок, и он… умер. — Голос слегка дрогнул.

— Вы были привязаны к вашему свекру?

— Я его просто обо… — Голос зазвучал громче и пронзительнее. София чуть поправила уголок картины Дега. Голос Магды на несколько тонов упал. — Я очень любила его, — ответила она просто. — Мы все его любили. Он был так… добр к нам.

— Как вы ладили с миссис Леонидис?

— Мы редко виделись с Брендой.

— Отчего?

— Ну, у нас мало общего. Бедняжка Бренда. Ей, вероятно, иногда приходилось нелегко.

София опять коснулась Дега.

— Да? В каком отношении?

— Ну, не знаю. — Магда с грустной улыбкой покачала головой.

— Была ли миссис Леонидис счастлива с мужем?

— О да, я думаю, да.

— Ссоры бывали?

Опять улыбка и покачивание головой.

— Право, не знаю, инспектор. Их часть дома полностью отделена от нашей.

— Она была очень дружна с мистером Лоренсом Брауном, не так ли?

Магда Леонидис приняла холодный вид. Широко раскрытые глаза ее с упреком уставились на Тавернера.

— Я не думаю, — проговорила она с достоинством, — что вы вправе задавать мне подобные вопросы. Бренда дружески относилась ко всем. Она очень дружелюбный человек.

— Нравится вам мистер Лоренс Браун?

— Он очень тихий. Очень милый, но его почти не замечаешь. Я его вообще редко вижу.

— Он хороший преподаватель?

— По-видимому. Меня это мало касается. Филип, по-моему, вполне доволен.

Тавернер прибегнул к тактике внезапного нападения:

— Мне неловко вас об этом спрашивать, но как по-вашему — существовали между ним и миссис Брендой Леонидис любовные отношения?

Магда с величественным видом поднялась.

— Я никогда не замечала ничего подобного. Мне кажется, инспектор, такого рода вопросы вы не должны задавать мне. Все-таки она была женой моего свекра.

Я чуть не зааплодировал.

Старший инспектор тоже поднялся.

— Скорее, вопрос к слугам? — заметил он вопросительно.

Магда промолчала.

Сказав: «Спасибо, миссис Леонидис», инспектор удалился.

— Радость моя, ты была великолепна, — горячо похвалила София мать.

Магда задумчиво покрутила завиток за правым ухом и посмотрелась в зеркало.

— Д-да, — согласилась она. — Пожалуй, сыграно верно.

София перевела взгляд на меня:

— А тебе разве не надо идти с инспектором?

— Послушай, София, как мне себя…

Я запнулся. Не мог же я спросить ее прямо так, при ее матери, какая мне отводится роль. Магда Леонидис до сей поры не проявила ни малейшего любопытства к моей персоне — пока что я ей пригодился только как свидетель ее эффектной реплики под занавес о дочерях. Я мог быть репортером, женихом ее дочери, или незаметным сотрудником полиции, или даже гробовщиком — для Магды Леонидис все эти люди составляли только публику.

Поглядев вниз, себе на ноги, миссис Леонидис с неудовольствием сказала:

— Эти туфли сюда не подходят. Они легкомысленны.

Повинуясь повелительному кивку Софии, я поспешил вслед за Тавернером. Я его нагнал в большом холле как раз, когда он взялся за ручку двери, ведущей к лестнице.

— Иду к старшему брату, — пояснил он.

Я без околичностей изложил ему свои проблемы:

— Послушайте, Тавернер, в конце концов — кто я такой?

— Что вы имеете в виду? — удивился он.

— Что я тут делаю? Предположим, меня спросят, и что я отвечу?

— A-а, понятно. — Он подумал. Потом улыбнулся. — А вас кто-нибудь уже спрашивал?

— Н-нет.

— Ну так и оставьте все как есть. «Не объясняй ничего» — отличный девиз. Особенно в доме, где такая неразбериха. У всех полно своих забот и опасений, им не до расспросов. Ваше присутствие будет восприниматься как должное постольку, поскольку вы уверены в себе. Говорить, когда тебя не спрашивают, большая ошибка. Так, а теперь откроем дверь и поднимемся по лестнице. Ничего не заперто. Вы, конечно, понимаете, что вопросы, которые я им задаю, — сплошная чепуха. Да наплевать мне, кто из них был дома, а кого не было, и кто где в тот день находился…

— Так зачем же…

— Затем, что это мне позволяет взглянуть на них, составить о каждом мнение, послушать, что они скажут, — а вдруг кто-то ненароком даст мне ключ. — Он на секунду замолчал, потом понизил голос. — Голову даю на отсечение, миссис Магда Леонидис могла бы сболтнуть что-нибудь важное.

— Да, но насколько надежны были бы эти сведения?

— Совсем ненадежны, но это могло бы дать толчок к расследованию в новом направлении. У всех в этом проклятом доме было сколько угодно удобных случаев и способов это сделать. Мне не хватает мотива.

Наверху доступ в правое крыло преградила запертая дверь. На ней висел медный молоток, и инспектор послушно постучал.

В то же мгновение дверь с силой распахнулась. Мужчина, который открыл ее, очевидно, как раз собирался выйти. Это был неуклюжий широкоплечий гигант, волосы у него были темные, взъерошенные, лицо донельзя уродливое и в то же время приятное. При виде нас он тут же со смущенным видом отвел глаза — привычка, нередко свойственная честным, но застенчивым людям.

— Ох, Боже мой, — пробормотал он, — заходите. Сделайте одолжение. Я как раз уходил… но не важно. Проходите в гостиную. Сейчас приведу Клеменси… ах, ты уже здесь, дорогая. Это старший инспектор Тавернер. Он… Где же сигареты? Погодите минутку. С вашего разрешения… — Он налетел на ширму, нервно пробормотал «Прошу прощения» и выскочил из комнаты. Словно вылетел огромный шмель, оставив позади себя тишину.

Миссис Роджер Леонидис продолжала стоять у окна. Меня сразу же заинтриговала ее личность и атмосфера комнаты. В том, что это была ее комната, у меня не возникло никаких сомнений.

Стены были выкрашены в белый цвет, настоящий белый, а не тот цвет слоновой кости или бледно-кремовый, какой обычно подразумевается под словом «белый».

Когда речь идет об отделке дома. Картины отсутствовали, лишь над камином висела одна — геометрическая фантазия из темно-серых и темно-синих треугольников. Минимум мебели, только самое необходимое: три-четыре стула, столик со стеклянным верхом, небольшая книжная полка. Никаких украшений. Свет, простор, воздух. Комната являла собой полную противоположность нижней гостиной, сплошь заставленной парчовой мебелью и цветами. И миссис Роджер Леонидис разительно отличалась от миссис Филип Леонидис. Чувствовалось, что в Магде заключается несколько женщин одновременно и в любой момент может проявиться любая из них. Но Клеменси Леонидис, убежден, неизменно оставалась сама собой. Женщина с ярко выраженной индивидуальностью. На вид ей было около пятидесяти. Седые, очень коротко подстриженные на итонский манер[101] волосы так красиво лежали на ее изящной голове, что эта стрижка, всегда казавшаяся мне уродливой, не безобразила ее. Умное, тонкое лицо, какой-то особенно пытливый взгляд светло-серых глаз. Простое темно-красное шерстяное платье элегантно облегало ее стройную фигуру.

Вот женщина, внушающая тревогу, мелькнуло у меня… потому что критерии, по которым она живет, явно не те, по которым живут обыкновенные женщины. Я сразу понял, почему София употребила слово «жестокость» в применении к ней. Комната отдавала холодом, и я даже поежился.

Клеменси Леонидис произнесла спокойным тоном хорошо воспитанной женщины:

— Пожалуйста, присаживайтесь, старший инспектор. Есть ли какие-нибудь новости?

— Причиной смерти был эзерин, миссис Леонидис.

— Значит, это убийство, — задумчиво проговорила она. — Несчастный случай, как я понимаю, исключается?

— Да, миссис Леонидис.

— Будьте, пожалуйста, помягче с моим мужем, инспектор. На него эта новость очень сильно подействует. Он боготворил отца, и вообще он переживает все очень остро. Он человек эмоциональный.

— Вы были в хороших отношениях со свекром, миссис Леонидис?

— Да, вполне хороших. — И сдержанно добавила: — Мне он не очень нравился.

— Почему?

— Мне не нравились его жизненные установки и его методы.

— А как вам нравится миссис Бренда Леонидис?

— Бренда? Я редко ее вижу.

— Не думаете ли вы, что между нею и мистером Лоренсом Брауном что-то было?

— Вы хотите сказать — что-то вроде романа? Не думаю. Да мне, собственно, и неоткуда это знать.

Голос ее звучал равнодушно.

В комнату ворвался Роджер Леонидис, и снова возникло впечатление, что влетел огромный шмель.

— Меня задержали, — выпалил он. — Телефон. Ну что, инспектор, есть новости? Что послужило причиной смерти отца?

— Смерть вызвана отравлением эзерином.

— Что вы говорите! Боже мой! Значит, все-таки это она! Не захотела ждать! Он ее подобрал, можно сказать, из грязи, и вот награда. Она его хладнокровно убивает! Боже мой, как подумаю, все во мне закипает.

— У вас есть конкретные основания так думать? — Спросил Тавернер.

Роджер заметался по комнате, ероша обеими руками волосы.

— Основания? А кто же еще мог? Я ей никогда не доверял, она всегда мне не нравилась! Никому не нравилась. Мы с Филипом в ужас пришли, когда отец однажды явился домой и сообщил о своей женитьбе. В его возрасте! Безумие, чистое безумие! Отец был человеком поразительным, инспектор. Живой ум, как у сорокалетнего. Всем, что у меня есть, я обязан ему. Он все для меня сделал, ни разу не подвел. Это я его подвел… как подумаю…

Он тяжело опустился в кресло. Жена тут же подошла к нему.

— Хватит, Роджер, хватит. Не взвинчивай себя так.

— Да, душа моя, знаю. — Он взял ее за руку. — Но как я могу оставаться спокойным… Как могу не испытывать…

— И все-таки мы все должны сохранять спокойствие. Старший инспектор нуждается в нашей помощи.

— Это верно, миссис Леонидис.

— Знаете, чего мне хочется? — закричал Роджер. — Мне хочется задушить эту женщину своими руками. Отнять у бедного старика несколько лет жизни! Будь она сейчас здесь… — Он вскочил, его трясло от ярости. Он протянул вперед руки, скрючив пальцы. — …я задушил бы ее, задушил…

— Роджер! — одернула его Клеменси.

Он смущенно взглянул на нее.

— Прости, душа моя. — Он обернулся к нам: — Извините меня. Я не владею собой. Я… Простите…

И он опять покинул комнату.

Клеменси Леонидис с едва заметной улыбкой проговорила:

— На самом деле Роджер мухи не обидит.

Тавернер вежливо улыбнулся. А затем начал задавать свои обычные рутинные вопросы.

Клеменси Леонидис отвечала кратко и точно. Роджер Леонидис был в день смерти отца в Лондоне, в Боксхаузе, у себя в управлении. Вернулся он засветло и какое-то время, как обычно, провел с отцом. Сама она, как всегда, находилась в институте Ламберта на Гауэр-стрит, где она работает. Вернулась домой почти в шесть вечера.

— Видели ли вы свекра?

— Нет. В последний раз я его видела накануне, мы пили с ним послеобеденный кофе.

— А в день смерти вы его видели?

— Нет. Я, правда, ходила на его половину, Роджеру показалось, что он оставил там свою трубку — очень ценную вещь. Но, как выяснилось, он оставил ее на столике в коридоре, так что мне не пришлось беспокоить свекра. Он часто ложился около шести вздремнуть.

— Когда вы услыхали о том, что он заболел?

— Бренда прибежала и сказала. Примерно в половине седьмого.

Вопросы эти, как я знал, ничего не значили, но я видел, с каким пристальным вниманием изучает инспектор Тавернер эту женщину. Он задал ей несколько вопросов о характере ее работы в институте. Она объяснила, что работа связана с радиационным эффектом атомного распада.

— Значит, вы работаете над атомной бомбой?

— Нет, в моей работе нет ничего разрушительного. Институт проводит эксперименты по терапевтическому воздействию частиц на организм человека.

Тавернер наконец встал и изъявил желание познакомиться с этой частью дома. Она как будто слегка удивилась, но вполне охотно провела их по всей квартире. Спальня с двумя односпальными кроватями под белыми покрывалами и лишь самые необходимые туалетные принадлежности снова напомнили мне больницу или монашескую келью. Ванная тоже выглядела аскетично — не было тут ни роскошного оборудования, ни общепринятой коллекции косметики. Пустая кухня блистала чистотой и содержала лишь множество полезных приспособлений, экономящих хозяйский труд. Наконец мы подошли к двери, которую Клеменси отворила со словами: «Это личная комната мужа».

— Входите, — окликнул нас Роджер. — Входите.

Я с облегчением перевел дух. Что-то в суровой чистоте квартиры действовало на меня угнетающе. Зато эта комната была сугубо индивидуальна. Большое бюро с деревянной шторкой, беспорядочно разбросанные на нем бумаги, старые трубки и табачный пепел. Большие вытертые кресла. Персидские ковры на полу. На стенах выцветшие фотографии: школьники, игроки в крикет[102], военные акварельные наброски пустынь, минаретов[103], а также парусники и прочая морская тематика. Словом, приятная комната, принадлежащая славному, дружелюбному, компанейскому человеку.

Роджер неловкими руками достал что-то из стеклянного шкапчика и разлил по стаканам, при этом скинув мимоходом с одного из стульев книги и бумаги.

— У меня тут полный ералаш. Я начал разбирать завалы. Уничтожаю старые бумаги. Скажите, когда хватит.

Инспектор от выпивки отказался.

— Вы должны меня извинить, — продолжал Роджер. Он принес мне стакан и, наливая, говорил с Тавернером, повернув назад голову. — Я не мог совладать с собой.

Он с виноватым видом оглянулся на дверь, но Клеменси Леонидис в комнате не было.

— Редкая женщина, — сказал он. — Я имею в виду мою жену. Все это время она держится великолепно — великолепно! Не могу выразить, как я восхищаюсь ею Она пережила тяжелый период — ужасающий. Еще до того, как мы поженились. Ее первый муж был прекрасный человек — прекрасной души, я имею в виду. Но очень хрупкого здоровья, туберкулез, сами понимаете. Он занимался важной исследовательской работой по кристаллографии[104], если не ошибаюсь. Работой, мало оплачиваемой и требующей большой затраты сил. Но он не хотел отступаться. Она работала как вол, фактически содержала его и все это время знала, что он умирает. И ни одной жалобы, ни намека на усталость. Она всегда повторяла, что счастлива. Потом он умер, и она очень тяжело переживала его смерть. В конце концов она согласилась выйти за меня замуж. Я был так рад дать ей немного покоя и счастья. Мне хотелось, чтобы она оставила институт, но она, разумеется, считала своим долгом продолжать работать — еще шла война. Она и сейчас испытывает потребность в работе. Клеменси чудесная жена, о лучшей и мечтать нельзя. Господи, как мне повезло! Я на все для нее готов.

Тавернер ответил что-то приличествующее. Затем принялся за свои обычные расспросы: когда он услыхал, что отцу плохо?

— За мной прибежала Бренда. Она сказала, что у отца какой-то приступ. Всего полчаса назад я сидел с моим дорогим отцом. И все было в порядке. Я бросился к нему. Лицо у него посинело, он задыхался. Я кинулся вниз, к Филипу. Филип позвонил доктору. Я… мы ничего не могли поделать. Я, конечно, тогда и думать не думал, что тут какие-то фокусы. Фокусы? Я сказал — фокусы? Господи, ну и словечко мне подвернулось.

С некоторым трудом мы с Тавернером выбрались наконец из насыщенной эмоциями роджеровской комнаты и очутились опять на площадке лестницы.

— Уф! — с облегчением вздохнул Тавернер. — Какой контраст по сравнению с другим братцем. — И добавил без особой последовательности: — Занятно, как много комнаты говорят об их обитателях.

Я согласился с ним, и он продолжал:

— И еще занятно, как люди подбирают себе пару.

Я не совсем понял, кого он имел в виду — Клеменси и Роджера или Филипа и Магду. Его слова были равно применимы к обеим парам. И тем не менее, оба брака можно было отнести к разряду счастливых. Во всяком случае, брак Роджера и Клеменси.

— Я бы не сказал, что он похож на отравителя, а вы как считаете? — сказал Тавернер. — Так, сразу, на него не подумаешь. А впрочем, никогда не угадаешь. Вот она больше подходит на эту роль. Она безжалостная. Может, даже немного сумасшедшая.

И опять я согласился с ним.

— Правда, не думаю, — добавил я, — что она способна убить только из-за того, что не одобряет чьих-то жизненных позиций. Но может быть, если она ненавидела старика… Впрочем, не знаю, совершаются ли убийства просто из одной только ненависти?

— Крайне редко, — отозвался Тавернер. — Сам я никогда с такими случаями не сталкивался. Нет, думаю, нам надо держаться миссис Бренды. Хотя, Бог знает, найдем ли мы когда-нибудь доказательства.

Глава 8

Горничная отворила нам дверь в противоположное крыло. При виде Тавернера у нее сделалось испуганное и в то же время слегка презрительное выражение лица.

— Хотите видеть хозяйку?

— Да, пожалуйста.

Она провела нас в большую гостиную и оставила одних.

Размеры комнаты были те же, что и у гостиной под ней. Мебель была обита плотным кретоном[105] веселой расцветки, на окнах висели полосатые шелковые портьеры. Над камином я увидел портрет, который буквально приковал мой взгляд — и не только из-за мастерства художника, но также из-за притягательности изображенного лица. Это был портрет старика в черной бархатной скуфейке[106], с темными пронзительными глазами и головой, глубоко ушедшей в плечи. Холст, казалось, излучал жизненную силу и энергию, исходившую от старика. Сверкающие глаза глядели прямо на меня.

— Это он самый и есть, — проговорил инспектор Тавернер. — Писал художник Огастес Джон[107]. Личность, ничего не скажешь.

— Да, — пробормотал я, сознавая, что этот односложный ответ не отражает моих впечатлений.

Теперь я понял, что имела в виду Эдит де Хэвиленд, говоря, что в доме без него пусто. Это был тот самый человечек, который построил кривой домишко, и теперь без него домишко утратил свой смысл.

— А вон его первая жена, портрет кисти Сарджента[108].

Я вгляделся в картину, висевшую в простенке между окнами. Сарджент, как и на многих своих портретах, обошелся с оригиналом довольно жестоко. Удлиненное лицо было, на мой взгляд, чрезмерно вытянутым и даже немного, что называется, лошадиным, хотя и чувствовалось, что художник при этом соблюдал верность натуре. Типичная английская леди, представительница сугубо провинциального бомонда. Красивое лицо, но безжизненное. Неподходящая жена для маленького энергичного деспота, ухмыляющегося с портрета над камином.

Дверь открылась, и вошел сержант Лэм.

— Слуг я опросил как мог, сэр, — доложил он. — Но без успеха.

Тавернер вздохнул.

Сержант Лэм достал записную книжку и уселся в дальнем конце комнаты, чтобы не мешать.

Дверь снова отворилась, и появилась вторая жена Аристида Леонидиса.

Черное из очень дорогой ткани просторное платье с закрытым воротом и длинными, до запястий рукавами, окутывало ее всю. Она двигалась с ленивой грацией, и траур ей безусловно шел. Лицо было хорошенькое, но пресное. Довольно густые каштановые волосы были уложены чересчур затейливо. Она напудрила и нарумянила лицо и накрасила губы, но видно было, что она недавно плакала. На шее у нее белела нитка очень крупного жемчуга, на одной руке — кольцо с большим изумрудом, на другой — кольцо с громадным рубином.

И еще одно я заметил: она выглядела испуганной.

— Доброе утро, миссис Леонидис, — непринужденным тоном приветствовал ее Тавернер. — Простите, что опять беспокою вас.

Она ответила невыразительным голосом:

— Наверно, этого не избежать.

— Должен вам сказать, миссис Леонидис, что, если вы хотите пригласить вашего поверенного, это ваше право.

Не знаю, дошло ли до нее все значение этих слов. По-видимому, нет. Она надулась и сказала капризным тоном:

— Мне не нравится мистер Гейтс кил. Не надо его мне.

— Вы можете пригласить собственного адвоката, миссис Леонидис.

— Да? Не люблю я этих адвокатов. Только голову задуривают.

— Вы вольны решать сами. — Тавернер изобразил любезную улыбку. — В таком случае, приступим?

Сержант Лэм послюнил карандаш. Бренда Леонидис села на диван лицом к Тавернеру.

— Вы что-нибудь выяснили? — спросила она.

Я заметил, что пальцы ее нервно скручивают и раскручивают складку шифонового платья.

— Сейчас мы уже со всей определенностью можем утверждать, что ваш муж умер в результате отравления эзерином.

— То есть он умер от глазных капель?

— У нас нет сомнения в том, что, когда вы делали последний раз укол мистеру Леонидису, вы ввели эзерин, а не инсулин.

— Но я же не знала. Я-то ни при чем. Поверьте мне, инспектор.

— Значит, кто-то умышленно подменил инсулин глазными каплями.

— Какая подлость!

— Да, миссис Леонидис.

— Как вы думаете — кто-то сделал это нарочно? Или нечаянно? А может, кто-то хотел подшутить?

Тавернер ответил вкрадчивым голосом:

— Мы не думаем, что это была шутка, миссис Леонидис.

— Наверно, это кто-то из слуг.

Тавернер не ответил.

— Наверняка. Больше некому.

— Вы уверены? Подумайте, миссис Леонидис. Больше ничего не приходит вам в голову? Может быть, с кем-то у него возникли дурные отношения? С кем-то он поссорился? Кого-то обидел?

Она по-прежнему смотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых был вызов.

— Понятия ни о чем таком не имею, — сказала она.

— Вы говорили, что днем ходили в кино?

— Да, я вернулась в половине седьмого, как раз пора было делать укол инсулина… я сделала укол, как всегда, и вдруг он… ему стало нехорошо… я перепугалась, побежала к Роджеру… Я уже все вам рассказывала. Что ж, мне десять раз повторять одно и то же? — В голосе появилась визгливая истерическая нотка.

— Прошу прощения, миссис Леонидис. А сейчас — могу я поговорить с мистером Брауном?

— С Лоренсом? Зачем? Ему ничего не известно.

— И все-таки я хотел бы с ним побеседовать.

Она бросила на Тавернера недоверчивый взгляд.

— Он сейчас в классной комнате, занимается латынью с Юстесом. Ему зайти сюда?

— Нет, мы сами туда зайдем.

Тавернер быстрыми шагами вышел из комнаты. Мы с сержантом последовали за ним.

— Вы на нее нагнали страху, сэр, — заметил сержант.

Тавернер что-то проворчал. Поднявшись еще на несколько ступенек и пройдя коридором, он привел нас в просторную комнату, выходящую окнами в сад. За столом сидели молодой блондин лет тридцати и красивый темноволосый мальчик лет шестнадцати.

При нашем появлении они подняли головы. Брат Софии Юстес уставился на меня, Лоренс Браун устремил отчаянный взгляд на старшего инспектора.

Мне еще не приходилось видеть человека, до такой степени парализованного страхом. Он встал, потом сел. Потом буквально пискнул:

— Доброе… утро, инспектор.

— Доброе утро, — резко ответил Тавернер. — Могу я с вами побеседовать?

— Да, конечно. С удовольствием. Если, конечно…

Юстес поднялся.

— Мне уйти, старший инспектор? — Голос был приятный, тон слегка надменный.

— Мы — мы продолжим занятий позже, — пролепетал учитель.

Юстес с небрежным видом направился к двери. Я заметил какую-то напряженность в его походке. Выходя, он поймал мой взгляд и, проведя пальцем себе по горлу, ухмыльнулся. Затем закрыл за собой дверь.

— Итак, мистер Браун, — начал Тавернер, — анализ все расставил на места. Причина смерти мистера Леонидиса — эзерин.

— Я… Вы хотите сказать… значит, мистера Леонидиса действительно отравили? Я все надеялся…

— Его отравили, — резко проговорил Тавернер. — Кто-то подменил инсулин глазными каплями.

— Не могу поверить… Невероятно.

— Вопрос в том, у кого была причина для этого.

— Ни у кого. Абсолютно ни у кого! — Молодой человек возбужденно повысил голос.

— Вы не хотите вызвать вашего адвоката?

— У меня нет адвоката. Он мне не нужен. Мне нечего скрывать… нечего.

— Вы отдаете себе отчет в том, что все ваши заявления записываются?

— Я невиновен… уверяю вас, невиновен.

— Ничего другого я и не предполагал. — Тавернер помолчал. — Миссис Леонидис как будто много моложе своего мужа?

— Да… кажется… да, это так.

— Ей, вероятно, бывало иногда скучновато?

Лоренс Браун ничего не ответил, только облизнул пересохшие губы.

— Должно быть, ей было приятно иметь компаньона своего возраста, живущего тут же?

— Я… нет, вовсе нет… то есть… не знаю.

— Мне кажется вполне естественным, чтобы между вами зародилась привязанность…

Молодой человек бурно запротестовал:

— Нет, нет, никакой привязанности! Ничего похожего! Я знаю, что у вас на уме, но это не так! Миссис Леонидис всегда была ко мне добра… я испытываю к ней величайшее… величайшее уважение… но ничего больше, ничего, уверяю вас. Просто чудовищно предполагать такие веши! Чудовищно! Я бы не мог никого убить… или подменить пузырьки… или сделать еще что-нибудь такое ужасное. Я человек чувствительный, у меня слабые нервы. Меня сама мысль кого-то убить приводит в содрогание… и в трибунале это поняли… Я против убийства по религиозным соображениям… Поэтому в войну я работал в госпитале, поддерживал огонь под котлами… невыносимо тяжелая работа… Долго я там не проработал… и тогда мне разрешили преподавать. Я вкладывал все силы в занятия с Юстесом и Жозефиной — она очень умна, но трудный ребенок. Все ко мне были так добры — и мистер Леонидис, и миссис Леонидис, и мисс де Хэвиленд. И вот теперь такой ужас… И вы подозреваете в убийстве меня… меня!

Инспектор Тавернер наблюдал за ним с медленно возраставшим интересом.

— Я этого не говорил, — заметил он.

— Но вы так думаете! Я знаю! Все они так думают! Они так смотрят на меня… Я… я больше не могу с вами разговаривать. Мне нехорошо.

И он бросился вон из комнаты. Тавернер медленно обернулся ко мне.

— Ну, что вы о нем думаете?

— Он смертельно напуган.

— Да, я вижу. Но убийца ли он?

— Если хотите знать мое мнение, — вмешался сержант Лэм, — у него бы пороху не хватило.

— Да, голову он никому бы не размозжил и из пистолета не выстрелил, — согласился инспектор. — Но в данном случае — много ли было нужно? Всего-то переставить две бутылочки… и помочь очень старому джентльмену покинуть этот свет сравнительно безболезненным способом.

— Можно сказать, легкая смерть, — вставил сержант.

— А дальше, возможно, через пристойный промежуток времени его ждет женитьба на вдове, которая унаследует сто тысяч не обложенных налогом фунтов, за которой и так уже закреплено примерно столько же. К тому же она обладательница жемчугов, рубинов и изумрудов величиной чуть не со страусиное яйцо! Ну, ладно. — Тавернер вздохнул. — Все это из области гипотез и предположений. Я его припугнул как следует, но страх еще ничего не доказывает. Он бы в любом случае испугался, даже если и невиновен. Да и вообще, вряд ли он главное действующее лицо. Скорее уж, дамочка… Только какого дьявола она в таком случае не выбросила пузырек с инсулином или не вымыла его? — Инспектор повернулся к сержанту. — Что говорит прислуга? Были между ними шашни?

— Горничная говорит, что они влюблены друг в друга.

— Основания?

— Взгляд, каким он на нее смотрит, когда она наливает ему кофе.

— Да, ценное свидетельство, большой от этого прок в суде! А что-нибудь более определенное?

— Никто ничего не замечал.

— А уж они бы заметили, будьте уверены! Знаете, я начинаю думать, что между этими голубчиками действительно ничего нет. — Он взглянул на меня. — Пойдите-ка поболтайте с ней. Мне интересно ваше впечатление.

Я снова отправился к вдове — без особой охоты, но с некоторой долей любопытства.

Глава 9

Бренда Леонидис сидела в той же позе, в какой мы ее оставили. Она вскинула на меня острый взгляд.

— А где инспектор Тавернер? Он еще зайдет?

— Пока нет.

— Кто вы такой?

Наконец-то мне задали вопрос, которою я ждал все утро.

Я ответил довольно правдиво, но расплывчато:

— Я имею некоторое отношение к полиции. К тому же друг семьи.

— Семья! Свиньи они! Ненавижу их всех!

Она глядела на меня чуть округлившимися глазами, губы ее подрагивали. Вид у нее был испуганный и сердитый.

— Они всегда ко мне относились по-свински, всегда. С первого дня. Почему это мне нельзя было выйти за их драгоценного отца? Им-то что за дело? У них у всех горы денег. И все это им дал он. У них самих ума бы не хватило их заработать! Почему мужчине и не жениться еще раз? Пусть он даже старый? Да он и не был старый — духом. Я очень к нему привязалась. Очень. — Она с вызовом взглянула на меня.

— Понимаю, — сказал я, — понимаю.

— Наверно, вы мне не верите, но я говорю правду. Мужчины мне до смерти надоели. Мне хотелось иметь свой дом, хотелось, чтобы обо мне кто-то заботился, говорил приятные вещи. Аристид говорил мне замечательные слова… умел рассмешить… и был очень умный. Он придумывал разные хитрые штуки, чтобы обойти все эти дурацкие правила. Он был очень, очень умный. Я нисколько не рада, что он умер. Мне так его жалко.

Она откинулась на спинку дивана. Ее довольно большой рот как-то странно кривился на сторону, придавая ее улыбке сонливое выражение.

— Я была здесь счастлива. Чувствовала себя надежно. Ходила по самым шикарным дамским салонам, про которые только читала. Одевалась ничуть не хуже других. Аристид дарил мне разные красивые вещицы. — Она вытянула руку, любуясь рубином на пальце.

На миг ее рука представилась мне кошачьей лапой с растопыренными когтями, а голос — кошачьим мурлыканьем. Она все еще улыбалась своим мыслям.

— Что тут дурного? — спросила она с апломбом. — Я была к нему внимательна. Ему со мной было хорошо. — Она пригнулась вперед. — Знаете, как я с ним познакомилась?

И она продолжала, не дожидаясь ответа:

— Это было в «Веселом трилистнике». Он заказал яичницу с гренками. Я принесла заказ, а потом вдруг расплакалась. «Сядьте, — сказал он, — расскажите, что случилось». — «Ой, нет, мне нельзя, — ответила я, — меня за это уволят». — «Не уволят, — сказал он. — Это мой ресторан». Тогда я к нему присмотрелась. Забавный старикашка, подумала я сначала. Но он был такой властный, и я ему все рассказала… Вы про это еще услышите от них, они будут говорить, что я была гулящая. Ничего подобного. Меня воспитывали как следует. У родителей была мастерская, классная мастерская художественного рукоделия. Я не из тех девиц, у которых полно дружков и они себя не соблюдают. Но Терри — дело другое. Терри был ирландец и уезжал за море… Он мне ни разу не написал… Словом, я вела себя как дура. Вот почему я плакала — попалась точно какая-то посудомойка.

В голосе ее послышалось презрение, порожденное сознанием собственного превосходства.

— Аристид повел себя потрясающе. Сказал, что все уладится. Сказал, что ему одиноко. Что мы сразу поженимся. Все было как сон. Оказалось, что он и есть великий мистер Леонидис. Владелец уймы лавок, и ресторанов, и ночных клубов. Прямо как в сказке, правда?

— Сказка с плохим концом, — напомнил я сухо.

— Мы обвенчались в маленькой церкви в Сити уехали за границу.

— А ребенок?

По ее глазам я видел, что мысли ее возвращаются откуда-то издалека.

— Ребенка, как выяснилось, не было. Произошла ошибка. — Она улыбнулась своей кривой, на одну сторону, улыбкой. — Я поклялась себе, что буду ему хорошей женой, и сдержала слово. Я заказывала всякие блюда, которые он любил, носила цвета, которые ему нравились, и старалась угодить во всем. И он был счастлив. Только нам никак было не избавиться от его семейства. Приезжали, нахлебничали, жили за его счет. А старая мисс де Хэвиленд — уж она-то должна была уехать, когда он женился. Я так и сказала. Но Аристид заявил: «Она тут так давно живет, это теперь ее дом». По правде говоря, ему нравилось, чтобы они все тут жили у него под боком, а он ими распоряжался. Ко мне они относились по-свински, но он будто и не замечал, во всяком случае, не обращал внимания. Роджер — тот меня просто ненавидит. Вы его уже видели? Он всегда меня ненавидел. А Филип вечно такой надутый, он вообще со мной не разговаривает. Они все делают вид, будто это я его убила, но я не убивала, не убивала! — Она наклонилась вперед. — Ну поверьте мне!

Мне стало ее жаль. Презрение, с каким семья Леонидис говорила о ней, их старание убедить себя, что убийство — дело ее рук, все их поведение показалось мне сейчас просто бесчеловечным. Одинокая, беззащитная, затравленная женщина…

— А если не я, то Лоренс, — продолжала она, — так они думают.

— Да, а что насчет Лоренса?

— Мне ужасно жалко его. Он такой хрупкий. На войну он идти не мог. И не потому, что он трус, а потому, что чувствительный. Я старалась подбадривать ею, старалась, чтобы ему у нас было хорошо. Ему приходная учить этих ужасных детей. Юстес вечно над ним насмешничает, а Жозефина… Ну, вы ее видели. Сами знаете, что это такое.

Я признался, что еще не видел Жозефины.

— Мне иногда кажется, что у девчонки не все винтики на месте. Вечно подкрадывается, подслушивает, и вид у нее такой странный… У меня от нее мурашки по спине бегают.

Мне вовсе не хотелось обсуждать Жозефину. Я вернулся к Лоренсу Брауну.

— Кто он такой? — спросил я. — Откуда он взялся?

Вышло это у меня грубовато. Она покраснела.

— Он, собственно, ничего из себя не представляет. Как я… Куда уж нам против них всех!

— Вам не кажется, что вы чересчур нервничаете?

— Нет, не кажется. Они хотят представить все так, будто это Лоренс убил или я. И главный полицейский на их стороне. Куда уж мне.

— Не надо себя взвинчивать, — посоветовал я.

— А что, если это кто-то из них убил? Или кто-то Чужой? Или кто-нибудь из слуг?

— Пока не находится мотива.

— Ах, мотива! А у меня какой мотив? Или у Лоренса?

Преодолев понятную неловкость, я пробормотал:

— Они могут, как я понимаю, предполагать, что вы и Лоренс… э-э-э… влюблены друг в друга… и хотите пожениться.

Она выпрямилась на диване:

— Как бессовестно предполагать такое! И это неправда! Мы никогда друг другу ни словечка про это не сказали. Мне было его жаль, и я старалась его подбодрить. Мы просто друзья, вот и все. Вы мне верите, скажите, верите?

Я ей верил. То есть я верил, что они с Лоренсом действительно, как она говорит, просто друзья. Но я также полагал, что, быть может, сама того не сознавая, она любит молодого человека.

Обдумывая эту мысль, я спустился вниз с намерением найти Софию. Как раз когда я собрался заглянуть в гостиную, из дверей в конце коридора высунулась ее голова.

— Привет, — сказала София. — Я помогаю няне готовить ленч[109].

Я уже двинулся в ее сторону, но она вышла в коридор, закрыла за собой дверь и, взяв меня за руку, завела в пустую гостиную.

— Ну, — произнесла она, — ты видел Бренду? Что ты о ней думаешь?

— Откровенно говоря, мне жаль ее.

София иронически подняла брови.

— Понятно, — проронила она. — Значит, и ты попался на ее удочку.

Я почувствовал досаду.

— Просто я способен взглянуть на все с ее точки зрения, а ты, очевидно, нет.

— На что — на все?

— Положа руку на сердце, София, кто-нибудь в семье вел себя с нею любезно или хотя бы корректно за все время ее пребывания здесь?

— Нет, разумеется. С какой стати?

— Да хотя бы из обыкновенного христианского человеколюбия.

— Боже, какой высокоморальный тон! Видно, Бренда неплохо сыграла свою роль.

— Право, София, ты как-то… не знаю, что на тебя нашло.

— Просто я веду себя честно и не притворяюсь. Ты говоришь, что можешь встать на ее точку зрения. Ну а теперь встань на мою. Мне не нравятся молодые женщины, которые сочиняют историю про обманутую любовь и, пользуясь этим, выходят замуж за очень богатого старика. Я имею полное право не любить этих хищниц, и с какой стати я должна делать вид, что они мне нравятся! И если бы эту историю изложить без всяких эмоций на бумаге, то думаю, что и тебе такая особа вряд ли понравилась бы.

— А она сочинила историю?

— Какую? О ребенке? Не знаю. Я лично думаю, что да.

— И тебя возмущает, что деда твоего провели и он попался на эту историю?

— Ох нет, дед не попался, — засмеялась София. — Дедушку никто не мог провести. Бренда ему была нужна. Ему хотелось изобразить Кофетуа[110] и жениться на нищенке. Он отлично знал, что делает, и замысел его удался как нельзя лучше. С точки зрения деда, его брак полностью оправдал себя — как и прочие его деловые операции.

— А идея нанять в качестве домашнего учителя Лоренса Брауна тоже оправдала себя? — иронически осведомился я.

София сосредоточенно свела брови.

— Ты знаешь, я не уверена, что и в этом не было умысла. Ему хотелось, чтобы Бренда была счастлива и не скучала. Возможно, он догадывался, что драгоценности и, платья — еще не все. Он подозревал, что ей может не хватать чего-то нежно-романтического. Возможно, по его расчетам, ей был необходим кто-то вроде Лоренса Брауна, кто-то абсолютно, так сказать, ручной… Нежная дружба двух душ, окрашенная меланхолией, должна была помешать Бренде завести настоящий роман с кем-то на стороне. Да, я не исключаю такого варианта, дед вполне был способен изобрести нечто в таком духе. Он, должна тебе сказать, был дьявольски хитер.

— Судя по всему, да, — согласился я.

— Он, очевидно, не мог предвидеть, что это приведет к убийству… И именно поэтому, — София заговорила с неожиданной страстностью, — именно по этой причине я не думаю, как бы мне этого ни хотелось, что она пошла на убийство. Если бы она задумала убить деда — или они замыслили это вместе с Лоренсом, — дед конечно же знал бы об этом. Тебе, наверное, это кажется надуманным…

— Признаюсь, да.

— Ты не был с ним знаком. Уж он бы не стал способствовать собственной смерти! Но таким образом — мы наталкиваемся на стену.

— Она напугана, София, — сказал я, — очень напугана.

— Старший инспектор Тавернер и его веселые молодцы? Да, эти могут нагнать страху. Лоренс, я полагаю, в истерике?

— В самой натуральной. Отвратительное зрелище. Не понимаю, чем такой мужчина может понравиться женщине.

— Не понимаешь, Чарлз? А между тем у Лоренса есть свой мужской шарм.

Я не поверил своим ушам.

— У этого худосочного субъекта?

— Почему мужчины считают, что противоположному полу может понравиться только пещерный человек? Лоренс по-своему весьма привлекателен, только тебе этого не понять. — Она бросила на меня пытливый взгляд. — Я вижу, Бренда глубоко запустила в тебя свои коготки.

— Не говори ерунды. Она, в сущности, даже не хороша собой. И вовсе она не…

— Не обольщала тебя? Нет, но била на жалость. Ее нельзя назвать красивой, она, безусловно, не отличается умом, но у нее есть одно выдающееся свойство: она умеет сеять смуту. Она уже посеяла смуту между нами.

— София! — Я пришел в ужас.

София направилась к двери.

— Забудь эти слова, Чарлз. А я пойду. Ленч не ждет.

— Я пойду с тобой, помогу.

— Нет, ты останешься здесь. Джентльмен на кухне?! Представляю, что было бы с няней!

— София! — окликнул я ее, когда она уже выходила.

— Ну что?

— Кстати о прислуге. Почему в доме ни внизу, ни наверху никого нет? Какой-нибудь особы в переднике и наколке, которая открывала бы дверь?

— У дедушки была кухарка, две горничных и камердинер. Он любил, чтобы были слуги. Он, естественно, платил им уйму денег, поэтому находил их всегда с легкостью. Роджер и Клеменси держат только приходящую прислугу для уборки, они не любят, когда в доме живут слуги, вернее, Клеменси не любит. Если бы Роджер не подкреплялся как следует ежедневно в Сити, он бы умер с голоду. Для Клеменси пища — это салат, помидоры и сырая морковь. У нас время от времени появляются слуги, но потом мама закатывает очередную сцену, и они отказываются от места. После чего начинается период приходящей прислуги, а потом все начинается сначала. Сейчас у нас приходящая. Няня — явление постоянное и выручает в критических ситуациях. Ну вот, теперь ты в курсе.

София ушла. А я опустился в одно из больших обитых парчой кресел и предался размышлениям.

Там, наверху, я видел события под углом зрения Бренды. Сейчас, здесь, мне стала ясна позиция Софии. Я всецело признавал справедливость точки зрения Софии, иначе говоря, семьи Леонидис. Их приводило в негодование присутствие в доме чужой, которая проникла туда с помощью нечестных, как они считали, средств. На такое отношение к ней они имели полное право. Как выразилась София, на бумаге история выглядела бы очень даже некрасивой…

Но у нее была еще и чисто человеческая сторона — и мне она была понятна, а семье Леонидис нет. Они и сейчас, и всегда были богаты и хорошо устроены в жизни. Они не имели представления о соблазнах, искушающих обездоленного. Бренда Леонидис мечтала о богатстве, о красивых вещах и защищенности — и о своем доме. Она утверждала, что в обмен на все это она сделала счастливым своего старого мужа. Я сочувствовал ей. Во всяком случае, сочувствовал, пока говорил с ней… А сейчас? Осталась ли мера сочувствия прежней?

Две стороны проблемы — разные точки зрения, — какая из них правильна, какая…

Предыдущей ночью я спал очень мало. Встал я рано, чтобы сопровождать Тавернера. И теперь в теплой, пропитанной ароматом цветов гостиной Магды Леонидис тело мое расслабилось, утонуло в мягких объятиях большого кресла, глаза закрылись…

Я размышлял о Бренде, о Софии, о портрете старика, мысли мои подернулись приятной дымкой…

Я уснул.

Глава 10

Пробуждение происходило так постепенно, что я не сразу понял, что спал.

Сперва я ощутил аромат цветов. Перед моими глазами маячило какое-то белесое пятно. Лишь по прошествии нескольких секунд я сообразил, что смотрю на чье-то лицо — лицо висело в воздухе на расстоянии полуметра от меня. По мере того как ко мне возвращалось сознание, зрение тоже прояснялось. Висящее перед моими глазами лицо не утратило своих гоблинских[111] черт — круглое, выпуклый лоб, зачесанные назад волосы, маленькие, как бусинки, черные глазки. Но теперь оно соединялось с телом — маленьким и тощеньким. Бусинки пристально разглядывали меня.

— Привет, — сказало существо.

— Привет, — ответил я, моргая.

— Я — Жозефина.

Я и сам уже об этом догадался. Сестре Софии, Жозефине, было, как я решил, лет одиннадцать — двенадцать. Невероятно уродливая девочка и очень похожая на своего деда. Не исключено также, что она унаследовала и его умственные способности.

— Вы — жених Софии.

Я признал правильность этого утверждения.

— Но явились вы сюда вместе со старшим инспектором Тавернером. Почему?

— Он мой знакомый.

— Да? Мне он не нравится. Я ему ничего не расскажу.

— Не расскажешь — чего?

— Того, что знаю. Я много чего знаю. Я люблю разузнавать про людей.

Она уселась на ручку кресла, продолжая меня разглядывать. Мне стало не по себе.

— Дедушку ведь убили. Это вам уже известно?

— Да, — кивнул я. — Известно.

— Его отравили. Э-зе-рином. — Она старательно выговорила слово. — Интересно, правда?

— Можно сказать и так.

— Нам с Юстесом очень интересно. Мы любим детективные истории. Мне всегда хотелось быть сыщиком. Теперь я сыщик. Я собираю улики.

В этом ребенке было и впрямь что-то дьявольское.

Она возобновила атаку.

— Человек, который пришел со старшим инспектором, тоже ведь сыщик? В книгах пишут, что переодетого сыщика всегда можно узнать по сапогам. А этот носит замшевые ботинки.

— Старые порядки меняются.

Жозефина истолковала мое замечание по-своему.

— Да, — сказала она, — теперь нас ждут большие перемены. Мы переедем в Лондон, будем жить на набережной Виктории. Маме давно этого хотелось. Она будет довольна. Папа тоже, я думаю, не будет возражать, раз книги переедут вместе с ним. Раньше он не мог себе этого позволить. Он потерял кучу денег на «Иезавели»[112].

— На Иезавели? — переспросил я.

— Да. Вы ее не видели?

— A-а, это пьеса? Нет, не видел. Я жил за границей.

— Она недолго шла. Честно говоря, она полностью провалилась. По-моему, маме абсолютно не подходит роль Иезавели, а вы как думаете?

Я подвел итог своим впечатлениям о Магде. Ни в персикового цвета неглиже, ни в сшитом на заказ дорогом костюме она не вызывала ассоциации с Иезавелью, но я готов был поверить, что существуют и другие Магды, которых я еще не видел.

— Возможно, и не очень подходит, — осторожно ответил я.

— Дедушка с самого начала говорил, что пьеса провалится. Он говорил, что не станет вкладывать деньги в постановку всяких исторических религиозных пьес. Он говорил, что кассового успеха она иметь не будет. Но мама ужасно была увлечена. Мне-то пьеса, в общем, не очень понравилась. Совсем непохоже на ту историю из Библии. У мамы Иезавель была совсем не такая скверная. Горячая патриотка и даже симпатичная. Скучища несусветная. В конце, правда, все исправилось — ее выбросили из окна. Но псов не было, и ее не сожрали. Жалко, правда? Мне как раз больше всего нравится место, где ее сжирают псы. Мама говорит, что на сцену собак не выпустишь, а мне все-таки непонятно — почему. Можно ведь взять дрессированных собак. — Жозефина с чувством продекламировала: — «…И не нашли от нее ничего, кроме кистей рук»[113]. А отчего они не съели кисти рук?

— Понятия не имею.

— Кто бы подумал, что собаки так разборчивы. Наши так совсем неразборчивы. Едят все что попало.

Жозефина еще несколько минут размышляла над этой библейской загадкой.

— Жалко, что пьеса провалилась, — заметил я.

— Да, мама жутко расстроилась. Рецензии в газетах были просто кошмарные. Когда она их прочитала, она стала плакать, плакала весь день и бросила поднос с завтраком Глэдис. Глэдис отказалась от места. Очень было весело.

— Я вижу, ты любишь драму, Жозефина, — заметил я.

— Вскрытие делали, — продолжала Жозефина, — чтобы узнать, из-за чего дедушка умер. Для полиции это ЧП, но, по-моему, от этих букв только путаница. ЧП еще значит «член парламента», правда? И еще «Чистопородный поросенок», — добавила она задумчиво.

— Тебе жаль дедушку? — спросил я.

— Не особенно. Я его не очень любила. Он мне не позволил учиться на балерину.

— А тебе хотелось стать балериной?

— Да, и мама тоже хотела, чтобы я занималась, и папа был не против, но дедушка сказал, что из меня проку не будет.

Она соскочила с ручки кресла на пол, скинула туфли и попыталась встать на носки, или, как это говорится на профессиональном языке, — на пуанты.

— Надевают, конечно, специальные туфли, — объяснила она, — и все равно на концах пальцев иногда бывают жуткие нарывы. — Она снова влезла в туфли и спросила небрежным тоном: — Нравится вам наш дом?

— Скорее, нет.

— Наверно, его теперь продадут. Если только Бренда не останется в нем жить. Да и дядя Роджер с тетей Клеменси теперь, наверно, не уедут.

— А они собирались уехать? — Во мне проснулось любопытство.

— Да, они должны были уехать во вторник. Куда-то за границу, на самолете. Тетя Клеменси купила новый чемодан, знаете — такие легкие как пух.

— А я и не слыхал, что они хотели ехать за границу.

— Да, никто не знал. Это был секрет. Они договорились никому до отъезда не говорить и собирались оставить дедушке записку. Но, конечно, не прикалывать к подушечке для иголок. Так только в старомодных романах делают жены, когда уходят от мужей. Сейчас это выглядело бы глупо, подушечек для иголок теперь ни у кош нет.

— Да, разумеется. Жозефина, а ты не знаешь, почему дядя Роджер хотел… уехать?

Девочка бросила на меня искоса хитрый взгляд:

— Знаю. Это имеет отношение к фирме дяди Роджера в Лондоне. Я не уверена, но думаю, он что-то прикарманил.

— Откуда ты это взяла?

Жозефина подошла поближе и засопела мне прямо в лицо.

— В тот день, когда дедушку отравили, дядя Роджер долго-предолго сидел с ним взаперти. Они говорили, говорили… Дядя Роджер все повторял, что он всегда был никчемный и подвел дедушку и что дело не в самих деньгах, а в сознании, что он оказался недостоин дедушкиного доверия. Он был в жутком состоянии.

Я глядел на Жозефину, и меня обуревали смешанные чувства.

— Жозефина, — сказал я, — тебе никогда не говорили, что подслушивать под дверью нехорошо?

Жозефина энергично закивала:

— Конечно, говорили. Но ведь если хочешь что-то узнать, приходится подслушивать. Спорим, что старший инспектор Тавернер тоже подслушивает. Вы не думаете?

Я представил себе эту картину. Жозефина запальчиво продолжала:

— И во всяком случае, тот, который в замшевых ботинках, точно подслушивает. Они роются в чужих столах, читают чужие письма и разузнают чужие секреты. Но только они очень глупые! Они не знают, где искать!

Жозефина говорила все это с чувством собственного превосходства. А я был так недогадлив, что пропустил намек мимо ушей. Малоприятная девочка продолжала:

— Мы с Юстесом много чего знаем, но я знаю больше, чем он. И ему не скажу. Он говорит, будто женщина не может стать сыщиком. А я говорю, может. Я все запишу в записную книжку, а потом, когда полиция окончательно встанет в тупик, я явлюсь и скажу: «Я вам открою, кто убийца».

— Ты читаешь много детективов, Жозефина?

— Горы.

— Ты, очевидно, думаешь, что знаешь, кто убил дедушку?

— Да, думаю. Но мне не хватает еще нескольких деталей. — Помолчав, она добавила: — Старший инспектор Тавернер считает, что дедушку убила Бренда, верно? Или Бренда с Лоренсом вместе, потому что они влюблены друг в друга.

— Ты не должна говорить таких вещей, Жозефина.

— Почему? Они же влюблены.

— Не тебе об этом судить.

— Почему? Они пишут друг другу любовные письма.

— Жозефина! Откуда ты это знаешь?

— Я читала. Ужас какие сентиментальные. Но Лоренс такой и есть. Струсил и на войну не пошел. Сидел в подвалах и топил котлы. Когда над нами пролетали самолеты и снаряды, он весь ужасно бледнел, прямо зеленый делался. Нас с Юстесом это очень смешило.

Не знаю, что бы я на это сказал, но в эту минуту к дому подъехала машина. В мгновение ока Жозефина очутилась у окна и прижала курносый нос к стеклу.

— Кто там? — спросил я.

— Мистер Гейтскил, дедушкин адвокат. Наверно, насчет завещания.

И ока в возбуждении выбежала из комнаты, очевидно, чтобы возобновить свою сыщицкую деятельность.

В гостиную вошла Магда и, к моему великому изумлению, направилась прямо ко мне и взяла обе мои руки в свои.

— Мой дорогой, — проворковала она, — какое счастье, что вы еще здесь. Присутствие мужчины так успокаивает.

Она отпустила мои руки, подошла к стулу с высокой спинкой, чуть подвинула его, погляделась в зеркало, взяла со столика маленькую коробочку с эмалью и задумчиво стала открывать и закрывать крышку.

Поза была красивая.

В дверь заглянула София и наставительным тоном прошептала:

— Гейтс кил!

— Знаю, — ответила Магда.

Через несколько минут София вошла в комнату в сопровождении невысокого пожилого господина. Магда поставила коробочку на место и сделала шаг ему навстречу.

— Доброе утро, миссис Филип. Я поднимаюсь наверх. Ваш супруг написал мне письмо, будучи в уверенности, что завещание хранится у меня. У меня же из слов покойного мистера Леонидиса создалось впечатление, что оно у него в сейфе. Вам об этом, вероятно, ничего не известно?

— О завещании бедненького дуси-дедуси? — Глаза Магды удивленно расширились. — Нет, конечно. Не говорите мне, что эта негодная женщина там, наверху, уничтожила его.

— Ну-ну, миссис Филип, — он погрозил ей пальцем, — никаких необоснованных обвинений. Вопрос лишь один — где ваш свекор держал свое завещание.

— Как где? Он отослал его вам — в этом нет сомнений. После того как подписал. Он сам так сказал.

— Полиция, как я понимаю, просматривает сейчас личные бумаги мистера Леонидиса. Я хочу поговорить с инспектором Тавернером.

Как только адвокат вышел, Магда вскричала:

— Вот! Значит, она его уничтожила! Я так и знала.

— Пустяки, мама, она не совершила бы такой глупости.

— Совсем это не глупость. Если завещания нет, она получит все.

— Ш-ш, Гейтскил возвращается.

Появился адвокат, с ним Тавернер, а за ними Филип.

— Я понял со слов мистера Леонидиса, — Гейтскил говорил на ходу, — что он положил завещание в сейф Английского банка[114].

Тавернер покачал головой.

— Я связался с банком. У них нет никаких личных документов мистера Леонидиса, за исключением некоторых хранившихся у них ценных бумаг.

— Но, может быть, Роджер… или тетя Эдит… предположил Филип, — София, будь добра, пригласи их сюда.

Вызванный на совещание Роджер, однако, не пролил света на эту загадку.

— Абсурд, полнейший абсурд, — повторял он. — Отец подписал завещание и ясно и четко сказал, что пошлет его на следующий день по почте мистеру Гейтскилу.

— Если память мне не изменяет, — мистер Гейтскил откинулся на спинку стула и прикрыл глаза, — двадцать четвертого ноября прошлого года я представил мистеру Леонидису проект завещания, составленного согласно его указаниям. Он одобрил проект, вернул мне, и я в свое время послал ему завещание на подпись. По истечении недели я отважился напомнить ему, что еще не получил подписанного и заверенного завещания, и спросил, не хочет ли он что-то в нем изменить. Он ответил, что завещание полностью его устраивает, и добавил, что подписал его и отправил в банк.

— Совершенно верно, — с жаром подхватил Роджер. — Как раз тогда это и было, примерно в конце ноября прошлого года, помнишь, Филип? Как-то вечером отец собрал нас всех и прочитал завещание вслух.

Тавернер повернулся к Филипу:

— Вы тоже это помните, мистер Леонидис?

— Да, — ответил Филип.

— Очень похоже на «Наследство Войси»[115], — заметила Магда. Она удовлетворенно вздохнула. — Мне кажется, что в завещании всегда есть что-то драматическое.

— А вы, мисс София?

— Все происходило именно так, — отозвалась София. — Я прекрасно помню.

— И каковы же были условия завещания? — спросил Тавернер.

Мистер Гейтскил собрался было ответить со всей присущей ему пунктуальностью, но Роджер Леонидис опередил его:

— Завещание было предельно простое. Поскольку Электра и Джойс умерли, их доля вернулась к отцу. Сын Джойса Уильям еще раньше погиб в Бирме, и его деньги также отошли отцу. Из близких родственников остались только Филип, я и внуки. Отец объяснил это в завещании. Он оставил пятьдесят тысяч фунтов, не обложенных налогом, тете Эдит, сто тысяч Бренде, ей же этот дом или же купленный вместо этого по ее желанию дом в Лондоне. Остаток он поделил на три части — одну мне, другую Филипу, третью следовало разделить между Софией, Юстесом и Жозефиной. Доли обоих младших оставались под опекой до их совершеннолетия. Кажется, я все правильно рассказал, мистер Гейтскил?

— Да, таковы условия документа, который я подготовил, — проговорил мистер Гейтскил ядовитым тоном, уязвленный тем, что ему не дали высказаться самому.

— Отец прочел нам завещание вслух, — продолжал Роджер. — Спросил, нет ли у кого-нибудь замечаний. Ни у кого, конечно, их не было.

— Бренда сделала замечание, — напомнила мисс де Хэвиленд.

— Ну как же, — с горячностью произнесла Магда. — Сказала, что не может слышать, как ее любименький старенький Аристид говорит о смерти. У нее, видите ли, мороз по коже подирает. Так она выразилась. И, мол, если он умрет, ей не нужны эти ужасные деньги.

— Чистая условность, — заметила мисс де Хэвиленд. — Очень типичное высказывание для женщины ее класса.

Замечание было жесткое, полное яда. Я вдруг ощутил, до какой степени она не любит Бренду.

— Очень справедливое и разумное завещание, — резюмировал мистер Гейтскил.

— А что последовало за чтением? — задал следующий вопрос инспектор Тавернер.

— Отец подписал его, — ответил Роджер.

Тавернер слегка подался вперед.

— Как именно и в какой момент подписал?

Роджер беспомощно оглянулся на жену. Клеменси немедленно пришла на помощь. Остальные члены семьи с видным облегчением предоставили ей говорить.

— Вы хотите знать точно, в какой последовательности все происходило?

— Да, если можно, миссис Роджер.

— Свекор положил завещание на письменный стол и попросил кого-то из нас — Роджера, по-моему, — нажать кнопку звонка. Роджер позвонил. Явился Джонсон, и свекор велел ему привести горничную, Джанет Вулмер. Когда оба они пришли, свекор подписал завещание и попросил слуг поставить свои фамилии под его подписью.

— Все сделано правильно, — с одобрением произнес мистер Гейтскил. — Завещание должно быть подписано завещателем в присутствии двух свидетелей, которые обязаны поставить свои подписи под документом. В одно и то же время и в одном помещении.

— А дальше? — не отставал Тавернер.

— Мой свекор поблагодарил их и отпустил. Затем взял завещание, вложил его в длинный конверт и сказал, что отошлет его на следующий день мистеру Гейтскилу.

— Все готовы подтвердить, что все было именно так? — Инспектор Тавернер обвел взглядом присутствующих.

Раздался невнятный гул одобрения.

— Завещание, как вы сказали, лежало на столе. Насколько близко к столу находились присутствующие?

— Не очень близко, вероятно, не ближе пяти метров.

— Когда мистер Леонидис читал вам завещание, он сидел за столом?

— Да.

— Вставал ли он или выходил из-за стола после того, как окончил чтение и до того, как подписал бумагу?

— Нет, не вставал.

— Могли ли слуги прочесть документ, когда расписывались?

— Нет, не могли, — ответила Клеменси. — Свекор прикрыл верхнюю часть завещания листом бумаги.

— Совершенно верно, — подтвердил Филип. — Содержание документа их не касалось.

— Понятно, — протянул Тавернер. — То есть как раз непонятно.

Быстрым движением он извлек длинный конверт и протянул его адвокату.

— Поглядите, — сказал он, — и скажите, что это такое.

Мистер Гейтскил вытащил из конверта сложенный документ и, развернув, воззрился на него с нескрываемым изумлением, поворачивая его и так и этак.

— Удивительная вещь, — проговорил он наконец. — Ничего не понимаю. А позвольте спросить, где это лежало?

— В сейфе, среди других бумаг мистера Леонидиса.

— Да что же это такое, наконец? — возмутился Роджер. — О чем вообще речь?

— Это завещание, которое я подготовил вашему отцу на подпись, Роджер, но… не могу понять, каким образом после всего вами рассказанного оно осталось неподписанным.

— Как? Вероятно, это предварительный вариант?

— Нет, — возразил адвокат. — Предварительный мистер Леонидис вернул мне, после чего я составил завещание — вот это самое, — он постучал по нему пальцем, — и послал ему на подпись. Согласно вашим общим показаниям, он подписал завещание на глазах у всех, и двое свидетелей приложили свои подписи… И тем не менее завещание осталось неподписанным.

— Но это просто невозможно! — воскликнул вдруг Филип Леонидис с необычной для него горячностью.

— Как у вашего отца было со зрением? — спросил Тавернер.

— Он страдал глаукомой. Разумеется, для чтения он надевал очки.

— В тот вечер он был в очках?

— Конечно. И не снимал до тех пор, пока не подписал завещания. Я правильно говорю?

— Абсолютно, — подтвердила Клеменси.

— И никто — все в этом уверены? — никто не подходил к столу до того, как он подписал бумагу?

— Я лично не уверена. — Магда возвела глаза кверху. — Если бы мне удалось сейчас сосредоточиться и представить себе всю картину…

— Никто не подходил, — твердо сказала София. — Дед сидел за столом и ни разу не вставал.

— Стол стоял там же, где сейчас? Не ближе к двери, или к окну, или к драпировке?

— Там же, где стоит сейчас.

— Я пытаюсь представить себе, каким образом могла произойти подмена, — проговорил Тавернер. — А подмена явно имела место. Мистер Леонидис находился под впечатлением, что подписывает документ, который только что читал вслух.

— А подписи не могли быть стерты? — подал голос Роджер.

— Нет, мистер Леонидис. Следы остались бы. Существует, правда, еще одна вероятность: это не тот документ, который мистер Гейтскил послал мистеру Леонидису и который тот подписал в вашем присутствии.

— Исключено, — запротестовал адвокат. — Я могу поклясться, что это подлинник. Наверху в левом углу имеется маленький изъян — он напоминает, если дать волю воображению, крошечный аэроплан. Я его заметил тогда же.

Члены семьи обменялись непонимающими взглядами.

— Чрезвычайно странно, — проговорил мистер Гейтскил. — Совершенно беспрецедентный в моей практике случай.

— Невероятно, — проговорил Роджер. — Мы все были там. Этого никак не могло произойти.

Мисс де Хэвиленд сухо кашлянула.

— Какой смысл твердить «не могло», когда это произошло. Меня интересует теперешнее положение дел.

Гейтскил немедленно превратился в осторожного стряпчего.

— Теперешнее положение дел нуждается в самой точной оценке. Этот документ, разумеется, аннулирует все прежние завещания. Налицо многочисленные свидетели, видевшие, как мистер Леонидис подписывал то, что с чистой совестью считал своим завещанием. Гм. Крайне интересно. Настоящий юридический казус.

Тавернер взглянул на часы:

— Боюсь, я задержал вас и отвлек от ленча.

— Не разделите ли вы его с нами, старший инспектор? — предложил Филип.

— Благодарю вас, мистер Леонидис, у меня свидание с доктором Греем в Суинли Дин.

Филип повернулся к адвокату:

— А вы, Гейтскил?

— Спасибо, Филип.

Все встали. Я, стараясь не привлекать ничьего внимания, подошел к Софии.

— Уйти мне или остаться?

Мой вопрос до смешного походил на название викторианской песни.

— Я думаю — уйти, — отозвалась София.

Я поспешил выскользнуть из комнаты вдогонку за Тавернером. И тут же наткнулся на Жозефину, которая каталась на обтянутой сукном двери, ведущей в ту часть дома, где были кладовки. Она явно пребывала в отличном расположении духа.

— Полицейские — дураки, — заявила она.

Из гостиной вышла София.

— Что ты тут делаешь, Жозефина?

— Помогаю няне.

— Ты, наверно, подслушивала.

Жозефина скорчила гримасу и исчезла.

— Горе, а не ребенок, — заметила София.

Глава 11

Я вошел в кабинет помощника комиссара Скотленд-Ярда в тот момент, когда Тавернер заканчивал свое повествование о постигших его неприятностях.

— И вот извольте. Я всю эту компанию, можно сказать, наизнанку вывернул и что выяснил? Ровным счетом ничего! Ни у кого никаких мотивов. Никто в деньгах не нуждается. А единственная улика против жены и ее молодого человека, — то, что он смотрел на нее влюбленным взглядом, когда она наливала ему кофе.

— Ну, будет вам, Тавернер, — сказал я. — У меня есть кое-что получше.

— Ах вот как? И что же, позвольте спросить, вы такого узнали, мистер Чарлз?

Я сел, закурил сигарету, откинулся на спинку стула и тогда только выложил свои сведения:

— Роджер Леонидис и его жена намеревались удрать за границу в следующий вторник. У Роджера произошло бурное объяснение с отцом в день смерти старика. Старший Леонидис обнаружил какие-то его грехи, и Роджер признал свою вину.

Тавернер побагровел.

— Откуда вы все это, черт побери, выкопали? — загремел он. — Если это идет от слуг…

— Нет, не от слуг, а от частного сыскного агента.

— Кого вы имеете в виду?

— Должен сказать, что в соответствии с канонами лучших детективов, он, или, вернее, она, или, еще лучше, — оно положило полицию на обе лопатки. Я также подозреваю, — продолжал я, — что у моего агента имеется и еще кое-что про запас.

Тавернер раскрыл было рот и тут же закрыл его. Он хотел задать так много вопросов сразу, что не знал, с чего начать.

— Роджер! — выговорил он наконец. — Так, значит, это Роджер?

Я с некоторой неохотой поделится с ними новостями. Мне нравился Роджер Леонидис. Я вспомнил его уютную комнату — жилье общительного, компанейского человека, его дружелюбие и обаяние, мне претила необходимость пускать по его следу ищеек правосудия. Имелся, конечно, шанс, что вся полученная от Жозефины информация недостоверна, но, по правде говоря, я так не думал.

— Значит, все идет от девчушки? — спросил Тавернер. — Это дитятко, кажется, подмечает все, что творится в доме.

— Обычная история с детьми, — сдержанно проронил отец.

Преподнесенные мною сведения, если считать их верными, в корне меняли ситуацию. В том случае, если Роджер, как с уверенностью утверждала Жозефина, «прикарманил» средства фирмы, а старик про это прознал, стало жизненно необходимо заставить замолчать старого Леонидиса, а потом покинуть Англию до того, как правда выплыла бы наружу. Возможно, Роджер какими-то махинациями дал повод к уголовному преследованию.

С общего согласия было решено безотлагательно навести справки о делах ресторанной фирмы.

— Если факты подтвердятся, — заметил мой отец, — их ждет оглушительный крах. Концерн огромный, речь идет о миллионах.

— И если финансы у них не в порядке, мы получим то, что нужно, — добавил Тавернер. — Скажем так. Отец вызывает к себе Роджера. Роджер не выдерживает и признается. Бренда Леонидис как раз ушла в кино. Роджеру только и надо было, выйдя из комнаты отца, зайти в ванную, вылить из пузырька инсулин и налить туда крепкий раствор эзерина. Все. Кстати это могла сделать и его жена. Вернувшись в тот день домой, она пошла в другое крыло дома якобы за трубкой, забытой там Роджером. На самом же деле она вполне могла подменить лекарство до возвращения Бренды из кино. И сделать это быстро и хладнокровно.

Я кивнул.

— Да, именно она мне видится главным действующим лицом. Хладнокровия ей не занимать. Непохоже, чтобы Роджер Леонидис выбрал яд как средство убийства — этот фокус с инсулином наводит на мысль о женщине.

— Мужчин-отравителей было сколько угодно, — коротко возразил отец.

— Как же, сэр, — ответил Тавернер. — Уж я-то это знаю, — с жаром добавил он. — И все равно Роджер не из таких.

— Причард, — напомнил отец, — тоже был очень общительный.

— Ну, скажем так: муж и жена оба замешаны.

— Но с леди Макбет[116] в главной роли, — заметил Старик. — Как она тебе, Чарлз, похожа?

Я представил себе тонкую изящную фигуру в аскетически пустой комнате.

— Не вполне, — ответил я. — Леди Макбет по сути своей хищница. Чего не скажешь о Клеменси Леонидис. Ей не нужны никакие блага мира сего.

— Но зато ее может серьезно волновать безопасность мужа.

— Это верно… И она, безусловно, способна… способна на жестокость.

«Разного типа жестокость» — так сказала София.

Я заметил, что Старик внимательно за мной наблюдает.

— Что у тебя на уме, Чарлз?

Но тогда я ему еще ничего не сказал.

Отец вызвал меня на следующий день, и, приехав в Скотленд-Ярд, я застал его беседующим с Тавернером. Вид у Тавернера был явно довольный и слегка возбужденный.

— Фирма ресторанных услуг на мели, — сообщил мне отец.

— Вот-вот рухнет, — подтвердил Тавернер.

— Я видел, что акции вчера вечером резко упали, — сказал я. — Но сегодня утром они, кажется, опять поднялись.

— Нам пришлось действовать очень деликатно, — пояснил Тавернер. — Никаких прямых расспросов. Ничего, что могло бы вызвать панику или спугнуть нашего затаившегося подопечного. У нас есть свои источники информации, и мы получили вполне определенные сведения. Фирма на грани банкротства. Она уже не способна справиться со своими обязательствами. И причина в том, что вот уже несколько лет как ею управляют из рук вон плохо.

— А управляет ею Роджер Леонидис?

— Да, главным образом.

— И заодно он поживился…

— Нет, — возразил Тавернер, — мы так не думаем. Говоря без обиняков, он, может, и убийца, но не мошенник. Если сказать честно, он вел себя просто как олух. Здравого смысла у него, судя по всему, ни на грош. Пускался во все тяжкие, когда, наоборот, нужно было попридержать прыть. Колебался и отступал, когда следовало рискнуть. Будучи человеком доверчивым, он доверялся не тем, кому следовало. Каждый раз, в каждом случае он поступал так, как не надо.

— Бывают такие экземпляры, — согласился отец. — И не то чтобы они действительно были такими кретинами. Просто плохо разбираются в людях. И энтузиазм на них нападает не ко времени.

— Таким, как он, вообще нельзя заниматься бизнесом, — заметил Тавернер.

— Он бы, скорее всего, и не занялся, — сказал отец, — не случись ему быть сыном Аристида Леонидиса.

— Когда старик передавал дело Роджеру, оно буквально процветало. Казалось бы, золотое дно. Сиди да смотри, как все катится само собой.

— Нет, — отец покачал головой, — в бизнесе ничего не катится само собой. Всегда нужно принять какое-то решение, кого-то уволить, кого-то куда-то назначить, всякие мелкие корректировки неизбежны. Но решения Роджера Леонидиса, видимо, всегда оказывались ошибочными.

— Именно, — сказал Тавернер. — Прежде всего, он человек чересчур терпимый. Держал самых никчемных субъектов только потому, что испытывал к ним симпатию, или потому, что они там давно работают. Время от времени ему приходили в голову сумасбродные и непрактичные идеи, и он настаивал на их внедрении, невзирая на связанные с этим громадные затраты.

— Но ничего криминального? — упорствовал отец.

— Ровно ничего.

— Тогда к чему убийство?

— Дурак он или мошенник, — сказал Тавернер, — результат, в общем и целом, все равно один. Единственное, что могло спасти фирму от банкротства, — это поистине колоссальная сумма не позднее, — он справился с записной книжкой, — следующей среды.

— То есть сумма, какую он унаследовал бы или рассчитывал унаследовать по отцовскому завещанию?

— Именно.

— Но он все равно не получил бы этой суммы наличными.

— Зато получил бы кредит. Что одно и то же.

Отец кивнул.

— А не проще было пойти к старому Леонидису и попросить помощи? — предположил он.

— Я думаю, он так и сделал, — ответил Тавернер. — Именно эту сцену и подслушала девчонка. Старик, надо полагать, наотрез отказался выбрасывать деньги на ветер. На него это было бы похоже.

Мне подумалось, что Тавернер прав. Аристид Леонидис отказался финансировать спектакль Магды, заявив, что кассового успеха он иметь не будет. И, как потом оказалось, был прав. Он проявлял щедрость по отношению к семье, но ему было несвойственно вкладывать деньги в невыгодные предприятия. Чтобы спасти фирму ресторанных услуг, необходимы были даже не тысячи, а сотни тысяч фунтов. Аристид Леонидис категорически отказал сыну, и спасти Роджера от финансового краха могла только смерть отца. Да, мотив у него был, тут не поспоришь.

Мой отец посмотрел на часы.

— Я просил его зайти сюда, — сказал он. — Он явится с минуты на минуту.

— Роджер?

— Да.

— «Заходите, муха, в гости, — сладко вымолвил паук»[117], — пробормотал я.

Тавернер бросил на меня негодующий взгляд.

— Мы проделаем все очень аккуратно, — сурово пообещал он.

Место действия подготовили, посадили стенографистку. Вскоре раздался звонок в дверь, и несколько секунд спустя появился Роджер Леонидис. Он вошел стремительно и тут же с присущей ему неуклюжестью наткнулся на стул. Он напомнил мне большого дружелюбного пса. И я сразу же с уверенностью решил — не он переливал эзерин в пузырек из-под инсулина. Он бы разбил его, пролил капли и так или иначе погубил бы операцию. Нет, решил я, подлинным исполнителем была Клеменси, если даже Роджер и причастен к убийству.

Он разразился потоком слов:

— Вы хотели меня видеть? Что-то выяснилось? Привет, Чарлз, я вас не заметил. Спасибо, что зашли. Скажите же, сэр Артур…

Славный человек, очень славный. Но сколько убийц, по свидетельству их изумленных друзей, были славными ребятами. Я улыбнулся ему в ответ, чувствуя себя Иудой[118].

Мой отец был осмотрителен, официально холоден. Прозвучали привычные, ничего не значащие слова. Сделать заявление… будут занесены в протокол… никакого принуждения… адвокат…

Роджер Леонидис отмахнулся от них с характерным для него стремительным нетерпением.

Я заметил на лице старшего инспектора Тавернера саркастическую улыбочку и угадал его мысли: «Как они всегда в себе уверены, эти субчики. Уж они-то никогда не ошибаются! Умнее всех!»

Я сидел незаметно в углу и слушал.

— Я пригласил вас сюда, мистер Леонидис, — продолжал отец, — не для того, чтобы делиться с вами новой информацией, а, наоборот, чтобы получить от вас сведения, которые вы утаили прежде.

Роджер с озадаченным видом уставился на моего отца.

— Утаил? Нет, я все вам рассказал — абсолютно все!

— Не думаю. У вас ведь состоялся разговор с покойным незадолго до его смерти, в тот же день?

— Да, да, мы пили с ним чай, я вам говорил.

— Да, говорили, но вы скрыли, о чем шел разговор.

— Мы… мы просто беседовали.

— О чем?

— О повседневных событиях, о доме, о Софии…

— А о фирме ресторанных услуг?

Видимо, я до этой минуты надеялся, что Жозефина все выдумала. Но теперь надежды мои разлетелись в прах.

Роджер переменился в лице. Выражение нетерпения мгновенно сменилось чем-то близким к отчаянию.

— О Боже, — пробормотал он.

Он упал на стул и закрыл лицо руками.

Тавернер заулыбался и стал похож на довольного кота.

— Вы признаете, мистер Леонидис, что вы не были с нами откровенны?

— Откуда вы узнали? Я думал, никто не знает, не представляю, каким образом это стало вам известно.

— У нас есть свои способы получать информацию.

Последовала многозначительная пауза.

— Вы видите теперь, что лучше рассказать нам правду.

— Да, да, конечно. Я расскажу. Что вы хотите знать?

— Верно ли, что ваша фирма на грани банкротства?

— Да. И предотвратить этого нельзя. Катастрофа неминуема. Какое было бы счастье, если бы отец умер в неведении… Мне так стыдно… такой позор…

— Могут ли вам предъявить уголовное обвинение?

Роджер резко выпрямился.

— Нет, нет. Это будет банкротство, но банкротство достойное. Кредиторам будет выплачено по двадцать шиллингов с фунта[119], даже если мне придется добавить личные сбережения, что я и сделаю. Нет, позор в том, что я не оправдал доверия моего дорогого отца. Он мне верил. Отдал мне свой самый большой концерн, самый любимый. Он ни во что не вмешивался, никогда не спрашивал, что я делаю. Он просто… доверял мне. А я подвел его.

Мой отец сухо сказал:

— Вы говорите, уголовное преследование вам не грозит. Почему же вы тогда с женой собирались улететь за границу, втайне от всех?

— И это вам известно?

— Да, мистер Леонидис.

— Как вы не понимаете? — Он нетерпеливо наклонился вперед. — Я не мог открыть отцу правды. Получилось бы, как будто я прошу денег, поймите. Как будто я прошу еще раз поставить меня на ноги. Он… он очень любил меня. Он захотел бы помочь. Но я не мог… Не мог больше. Все равно… это опять кончилось бы провалом… Я неудачник. У меня нет деловой хватки. Я совсем не такой, как мой отец. Я всегда это знал. Я старался. Но у меня ничего не выходило. Как я был несчастен. Господи Боже! Знали бы вы, до чего я был несчастен! Все время пытался выкарабкаться, надеялся привести дела в порядок, надеялся, что дорогой мой отец ничего не узнает. И вдруг — конец, катастрофы уже было не избежать. Клеменси, моя жена, она поняла меня, согласилась со мной. Мы разработали план. Ничего никому не говорить. Уехать. А там пусть разразится буря. Я хотел оставить отцу письмо, все объяснить, рассказать, как мне стыдно, попросил бы простить меня. Он всегда был добр ко мне, вы не представляете. Но спасать меня было уже поздно. Вот я и хотел не просить его ни о чем, чтобы даже и намека на просьбу не было. Начать где-то жизнь сначала. Жить просто и тихо. Выращивать что-нибудь. Кофе… или фрукты. Иметь только самое необходимое. Клеменси придется нелегко, но она поклялась, что не испугается. Она замечательная — просто замечательная.

— Понятно. — Голос отца был холоден. — И что же заставило вас передумать?

— Передумать?

— Да. Что заставило вас пойти к отцу и все-таки попросить финансовой помощи?

Роджер непонимающим взглядом уставился на моего отца.

— Я не ходил!

— Оставьте, мистер Леонидис.

— Да нет, вы перепутали. Не я пошел к нему, а он сам вызвал меня. Он что-то услышал в Сити. Очевидно, прошел какой-то слух. Ему всегда становилось все известно. Кто-то ему сказал. Он за меня взялся как следует, и я, конечно, не выдержал… Все ему выложил. Сказал, что мучаюсь не столько из-за денег, сколько от сознания, что подвел его, не оправдал его доверия! — Роджер судорожно сглотнул. — Дорогой отец, — проговорил он. — Вы и представить себе не можете, как он ко мне отнесся. Никаких упреков. Сама доброта. Я сказал ему, что помощь мне не нужна, даже лучше, если он не станет помогать. Я бы предпочел уехать, как и собирался. Но он и слышать ничего не хотел. Настаивал на том, чтобы я взял у него денег и снова попытался поставить на ноги нашу фирму.

— И вы хотите, чтобы мы поверили, будто ваш отец собирался оказать вам финансовую поддержку? — резко сказал Тавернер.

— Ну, разумеется. Он тут же написал своим маклерам и отдал распоряжения.

Очевидно, он заметил выражение недоверия на лицах обоих инспекторов. Он покраснел.

— Слушайте, — сказал он, — письмо до сих пор у меня. Я обещал отцу отправить его по почте. Но потом… такое потрясение… суматоха… Я, конечно, забыл про него. Оно, наверно, у меня в кармане.

Он достал бумажник и долго в нем копался. Но наконец нашел, что искал: мятый конверт с маркой, адресованный, как я, наклонившись, увидел, господам Грейторексу и Ханбери.

— Прочтите сами, — добавил Роджер, — если мне не верите.

Отец вскрыл письмо. Тавернер подошел и встал у него за спиной. Сам я прочел его позже. Господам Грейторексу и Ханбери поручалось реализовать какие-то капиталовложения и прислать к нему на следующий день кого-то из членов фирмы за инструкциями. Де новая часть письма осталась для меня абсолютно непонятной, но суть была ясна: Аристид Леонидис готовился еще раз подставить сыну свое плечо.

Тавернер сказал:

— Нам придется забрать у вас письмо, мы дадим вам расписку.

Роджер взял расписку и встал.

— Это все? Теперь вы поняли, как все происходило?

Вместо ответа Тавернер спросил:

— Мистер Леонидис отдал вам письмо, и вы ушли? Что вы делали дальше?

— Я бросился к себе. Моя жена как раз вернулась домой. Я рассказал ей, как собирается поступить отец. Как он… как он великодушен. Я… право, я едва сознавал, что делаю.

— И как скоро после этого вашему отцу стало плохо?

— Постойте, дайте подумать… Наверно, через полчаса, а может, через час прибежала Бренда. Очень испуганная. Сказала, что с ним неладно. Я бросился с ней туда. Но это я уже вам рассказывал.

— Когда вы были у отца в первый раз, не заходили ли вы в ванную, примыкающую к комнате отца?

— Не думаю. Нет… уверен, что не заходил. А в чем дело, неужели вы могли подумать, что я…

Отец сразу же погасил вспышку негодования — он поднялся и пожал Роджеру руку.

— Благодарю вас, мистер Леонидис, — сказал он. — Вы нам очень помогли. Но вы должны были рассказать все раньше.

Когда дверь за Роджером захлопнулась, я встал и подошел к отцовскому столу, чтобы взглянуть на письмо.

— Оно может быть и подделкой, — с надеждой проговорил Тавернер.

— Может, — отозвался отец, — но это маловероятно. По моему мнению, все соответствует действительности. Старый Леонидис собирался вызволить сына из беды. И ему при жизни удалось бы это гораздо лучше, чем самому Роджеру — после смерти старика. Тем более что завещание, как выясняется, отсутствует, и размеры наследства Роджера теперь весьма спорны. Следует ожидать проволочек и разных осложнений. В теперешней ситуации крах неминуем. Нет, Тавернер, у Роджера Леонидиса и его жены не было мотива для убийства. Наоборот… — Он вдруг умолк и задумчиво, как будто его осенила внезапная мысль, повторил: — Наоборот…

— О чем вы подумали, сэр? — осведомился Тавернер.

Отец задумчиво проговорил:

— Проживи Аристид Леонидис еще сутки, и Роджер был бы спасен. Но старик не прожил суток. Он умер внезапно и трагически через каких-то полтора часа.

— Гм, — отозвался Тавернер. — Думаете, кто-то из домашних хотел, чтобы Роджер разорился? Кто-то, у кого были свои финансовые интересы? Сомнительно.

— А как там выходит по завещанию? Кто реально получает деньги старого Леонидиса?

Тавернер досадливо вздохнул.

— Сами знаете, что за публика эти адвокаты. Прямого ответа из них клещами не вытянешь. Существует старое завещание. Сделанное сразу, как только он женился вторично. По этому завещанию та же сумма отходит миссис Леонидис, гораздо меньшая — мисс де Хэвиленд, остальное поделено между Филипом и Роджером. Казалось бы, поскольку новое завещание осталось неподписанным, на поверхность выплывает старое. Но не тут-то было. Во-первых, составление нового завещания аннулирует прежнее. А кроме того, имеются свидетели его подписания.

Если выяснится, что старик умер, не оставив завещания, с наследством начнется неразбериха. Очевидно, вдова в этом случае получит все или, по крайней мере, право на пожизненное владение.

— Стало быть, если завещание пропало, выигрывает от этого Бренда Леонидис?

— Да. Если тут проделан какой-то трюк — то, скорее всего, за этим стоит она. А трюк явно проделан. Но, черт меня побери, если я понимаю, каким образом.

Я тоже не понимал. Мы оказались редкостными тупицами. Но, надо сказать, мы рассматривали это дело под неверным углом зрения.

Глава 12

После ухода Тавернера какое-то время мы с отцом растерянно молчали. Затем я спросил:

— Отец, убийцы — какие они?

Мой старик задумчиво устремил на меня взгляд. Мы так хорошо понимали друг друга, что он сразу угадал, к чему я клоню. И поэтому ответил серьезно:

— Понимаю. Сейчас для тебя это важно, очень важно… Убийство близко коснулось тебя. Ты больше не можешь оставаться в стороне.

Меня всегда интересовали — конечно, из чистой любознательности, наиболее эффектные случаи, попадавшие в отдел уголовного розыска. Но, как сказал отец, я интересовался этим как сторонний наблюдатель, глядя, так сказать, через стекло витрины. Но теперь — о чем гораздо раньше меня догадалась София — убийство вторглось и в мою жизнь.

Отец продолжал:

— Не знаю, меня ли надо об этом спрашивать. Я мог бы свести тебя с кем-нибудь из психиатров, которые на нас работают. У них все эти проблемы разложены по полочкам. Или же Тавернер мог бы ознакомить тебя с этой кухней. Но ты ведь, как я понимаю, хочешь услышать, что я, лично я, думаю о преступниках, опираясь на свой опыт?

— Да, именно так, — ответил я.

Отец нарисовал пальцем кружок на своем столе.

— Какими бывают убийцы? Что же, иные из них, — по лицу его скользнула невеселая улыбка, — вполне славные ребята.

Вид у меня, вероятно, был озадаченный.

— Да, да, вполне, — повторил он. — Обыкновенные славные ребята вроде нас с тобой — или вроде Роджера Леонидиса, который только что отсюда вышел. Видишь ли, убийство — преступление любительское. Я, разумеется, говорю не о гангстерских делах. Очень часто возникает чувство, будто для этих славных заурядных ребят убийство — эпизод чисто случайный. Один очутился в трудном положении, другой чего-то страстно желал — деньги или женщину, — и вот они убивают, чтобы завладеть необходимым. Тормоза, действующие у большинства из нас, у них не срабатывают. Ребенок, тот переводит желание в действие без угрызений совести. Ребенок рассердился на котенка и, сказав: «Я тебя убью», ударяет его по голове молотком, а потом безутешно рыдает из-за того, что котенок больше не прыгает! Как часто дети пытаются вынуть младенца из коляски и утопить его, потому что все внимание взрослых сосредоточено теперь на младшем брате или сестре, а не на них. Они достаточно рано узнают, что убивать «нехорошо», то есть их за это накажут. Однако по мере взросления они уже начинают чувствовать, что это — табу. Но некоторые люди на всю жизнь остаются морально незрелыми. Да, они знают, что вообще-то убивать нельзя, но это знание чисто рассудочное, не затрагивающее их души. Мой опыт говорит мне, что убийцы, в сущности, никогда не испытывают раскаяния… Это, возможно, и есть клеймо Каина[120]. Убийцы «не такие, как все». Они особенные, убийство — зло, но их это не заботит. Для них оно необходимость — жертва «сама напросилась», и это был «единственный выход».

— А не думаешь ли ты, — сказал я, — что кто-то ненавидел старого Леонидиса, ненавидел, скажем, очень давно — может ли это быть причиной?

— Ненависть в чистом виде? Сомневаюсь. — Отец с любопытством посмотрел на меня. — Когда ты говоришь «ненависть», ты, очевидно, разумеешь под этим словом неприязнь в крайней степени. Но, скажем, ненависть из ревности совсем иное дело. Она проистекает из смеси любви и разочарования. Констанс Кент, говорят, очень любила своего новорожденного братца, которого убила. Но она завидовала тому вниманию, которым он был окружен. Думаю, что люди чаще убивают тех, кого любят, чем тех, кого ненавидят. Возможно, потому, что только тот, кого любишь, способен сделать твою жизнь невыносимой.

Но ведь тебя не это интересует, правда? Тебе, если не ошибаюсь, нужен какой-то универсальный знак, который помог бы тебе отличить убийцу в семейном кругу, среди нормальных и приятных с виду людей?

— Да, именно так.

— Существует ли такой общий знаменатель? Надо подумать… Знаешь, — продолжал он после некоторой паузы, — если он и есть, то это, скорее всего, тщеславие.

— Тщеславие?

— Да, я ни разу не встречал убийцу, который бы не был тщеславен… Именно тщеславие в конце концов губит их в девяти случаях из десяти. Они, конечно, боятся разоблачения, но не могут удержаться от того, чтобы не похвастаться, они начинают зазнаваться, будучи в уверенности, что намного умнее всех и уж их-то не сумеют вывести на чистую воду. Есть и еще одна общая черта, — добавил он. — Убийца жаждет общения.

— Общения?

— Да. Видишь ли, если ты совершил убийство, ты оказываешься в полном одиночестве. Тебе очень хотелось бы поделиться с кем-нибудь, но ты не можешь. А от этого желание поговорить становится еще сильнее. Поэтому если уж нельзя рассказать, как ты совершил убийство, то, по крайней мере, можно поговорить об убийствах вообще, можно обсуждать эту тему, выдвигать версии — словом, все время к ней возвращаться.

На твоем месте, Чарлз, я бы исходил именно из этого. Поезжай снова туда, побольше с ними общайся, почаще вызывай на разговоры. Конечно, вовсе необязательно, что у тебя что-то получится. Виновные или невиновные, они будут рады случаю поговорить с посторонним, потому что тебе они могут сказать то, чего не могут сказать друг другу. Но вполне возможно, тебе удастся заметить чье-то отличие. Тот, кому есть, что скрывать, должен по возможности молчать. Парни из разведки во время войны хорошо знали об этом. Если тебя поймали — называй фамилию, чин, номер, но больше ничего. Те же, кто пытался давать ложную информацию, почти всегда на чем-то попадались. Заставь все семейство говорить, Чарлз, и внимательно следи, не совершит ли кто промах, не проговорится ли кто, и тогда я ему рассказал, что София говорила про жестокость, которая таится в каждом члене их семьи. Отец заинтересовался.

— Твоя девушка, пожалуй, права, тут что-то есть, — заметил он. — В большинстве семей имеется какой-то дефект, слабое место. С одной слабостью человек, как правило, справляется, но совладать с двумя удается редко кому. Наследственность — занятная штука. Возьми, к примеру, безжалостность де Хэвилендов и беспринципность — назовем так — Леонидисов. В де Хэвилендах ничего крамольного нет, так как они не беспринципные. А в Леонидисах нет, потому что они не злые. Но вообрази себе потомка, который унаследует обе черты — безжалостность и беспринципность. Понимаешь, что я хочу сказать?

Это был новый для меня ракурс.

— Насчет наследственности не ломай себе голову, не стоит, — посоветовал отец. — Явление слишком сложное, да и каверзное. Нет, мой мальчик, отправляйся-ка просто туда и дай им всем выговориться. Твоя София абсолютно права в одном: ни ей, ни тебе не годится ничего, кроме правды. Вы должны знать определенно. — И он добавил, когда я уже выходил из комнаты: — Не забывай о девочке.

— О Жозефине? То есть не дать ей заподозрить, чем я занимаюсь?

— Нет. Я хотел сказать, присматривай за ней. Не хватает еще, чтобы с ней что-нибудь случилось.

Я непонимающе взглянул на него.

— Ну что же тут, Чарлз, непонятного. По дому где-то бродит хладнокровный убийца. А это дитя явно знает почти все, что там происходит.

— Да, она действительно все знала про Роджера, хоть и сделала неправильный вывод, решив, что Роджер — мошенник. Рассказ ее о подслушанном как будто вполне точен.

— Да-да. Свидетельства детей всегда самые точные. Я бы лично всегда полагался на их показания. Но для суда они не годятся. Дети не выдерживают прямых вопросов, мямлят, выглядят несмышленышами и твердят «не знаю». Но они на высоте, когда получают возможность порисоваться. Именно это и проделывала перед тобой девчонка — рисовалась. Ты выудишь из нее что-нибудь еще, если будешь продолжать в том же духе. Не задавай ей вопросов. Притворись, будто думаешь, что ома ничего не знает. Это ее подстегнет. — Он добавил: — Но присматривай за ней. Она может знать чересчур много, и убийца вдруг почувствует себя в опасности.

Глава 13

Я ехал в кривой домишко — как я про себя его называл — с чувством некоторой вины. Хотя я честно пересказал Тавернеру все откровения Жозефины насчет Роджера, однако умолчал о том, что, по ее словам, Бренда и Лоренс Браун писали друг другу любовные письма.

В свое оправдание я убеждал себя, что это всего лишь детские фантазии и верить им нет никаких оснований. На самом-то деле мне не хотелось давать в руки полиции лишние улики против Бренды Леонидис. У меня вызывал острое чувство жалости драматизм ее положения в доме — в окружении враждебно настроенного семейства, которое единым фронтом сплотилось против нее. Ну а если письма существуют, их наверняка отыщет Тавернер с его блюстителями порядка. Мне совсем не улыбалась мысль стать источником новых подозрений в адрес женщины, и без того находящейся в трудной ситуации. Кроме того, она клятвенно заверила меня, что между нею и Лоренсом ничего не было. И я склонен был верить больше ей, чем этому зловредному гному Жозефине. Кстати, ведь Бренда сказала, что у Жозефины «не все винтики на месте».

Впрочем, на мой взгляд, с винтиками у Жозефины все в порядке. Уж очень умно поблескивали черные бусинки ее глаз.

Я заранее позвонил Софии и спросил, могу ли снова приехать.

— Ну, конечно, приезжай, — ответила она.

— Как дела?

— Не знаю. Вроде бы все нормально. Они все еще повсюду шарят. Но что они ищут?

— Понятия не имею.

— Мы все тут стали очень нервными. Приезжай поскорее. Я должна выговориться, иначе совсем свихнусь.

Я обещал тотчас же приехать.

Мое такси остановилось у входа — вокруг не было ни души. Я расплатился с шофером, и он сразу же укатил. Я стоял в нерешительности, не зная, что лучше — позвонить или войти без звонка. Наружная дверь была не заперта.

Я все еще раздумывал, когда вдруг услышал за спиной легкий шорох и быстро повернул голову. Жозефина… Лицо ее было наполовину скрыто большим яблоком, которое она грызла. Она стояла в проходе, сделанном в тисовой изгороди, и смотрела на меня.

Как только я повернул голову, она попятилась.

— Привет, Жозефина!

Она ничего не ответила и скрылась за изгородью. Я пересек дорожку и пошел к ней. Она сидела на грубо сколоченной неудобной скамье у пруда с золотыми рыбками, болтала ногами и грызла яблоко. Черные глаза над круглым румяным бочком глядели хмуро и даже, как мне показалось, враждебно.

— Видишь, я снова здесь, — сказал я.

Это была, конечно, не самая удачная попытка завязать разговор, но ее упорное молчание и немигающий взгляд действовали мне на нервы.

Она это уловила чутьем первоклассного стратега и снова промолчала.

— Вкусное яблоко? — спросил я.

На сей раз я удостоился ответа, хотя и крайне лаконичного.

— Как вата, — сказала она.

— Сочувствую. Терпеть не могу ватных яблок.

— А кто их любит?

В голосе ее было презрение.

— Почему ты не ответила мне, когда я с тобой поздоровался?

— Не хотела.

— Почему не хотела?

Она убрала яблоко от лица, чтобы до меня как следует дошел смысл ее слов:

— Вы сюда ходите, чтобы ябедничать полиции.

Я был застигнут врасплох.

— Ты… ты имеешь в виду…

— Дядю Роджера.

— Но с ним все в порядке, — успокоил я ее. — Все в Полном порядке. Они знают, что он ничего дурного не делал… то есть я хочу сказать, он не растратил ничьих денег. И вообще ничего плохого не совершил.

Жозефина смерила меня уничтожающим взглядом.

— Какой вы глупый, — сказала она в сердцах.

— Прошу прощения.

— Я и не думала беспокоиться о дяде Роджере. Просто в детективах никто так не делает. Разве вы не знаете, что полиции никогда ничего не говорят до самого конца?

— Теперь я понял. Ну прости меня, Жозефина. Виноват.

— Еще бы не виноват, — сказала она с упреком. — Я ведь вам доверяла.

Я извинился в третий раз, после чего она как будто смягчилась и снова принялась за яблоко.

— Полиция все равно бы дозналась, — оправдывался я. — Ни тебе… ни даже мне не удалось бы долго держать все это в секрете.

— Потому что он обанкротится?

Жозефина, как обычно, была в курсе всех дел.

— Думаю, этим кончится.

— Они сегодня собираются это обсуждать. Папа, мама, дядя Роджер и тетя Эдит. Тетя Эдит хочет отдать Роджеру свои деньги — только пока их у нее нет. А папа, наверное, не даст. Он говорит, что, если Роджер попал впросак, винить в этом он должен только самого себя и бессмысленно бросать деньги на ветер. Мама даже слышать про это не желает. Она хочет, чтобы папа вложил деньги в «Эдит Томпсон». Вы слыхали про Эдит Томпсон? Она была замужем, но не любила мужа. Она была влюблена в одного молодого человека, его звали Байуотерс. Он сошел на берег с корабля и после театра пробрался какой-то улочкой и всадил нож ему в спину.

Я еще раз подивился необыкновенной осведомленности Жозефины, а также артистизму, с каким она (если не обращать внимания на некоторую неясность в расстановке местоимении) изложила буквально в двух словах основные вехи драмы.

— Звучит-то это все хорошо, — сказала она, — но в пьесе, мне кажется, все будет совсем не так. Будет опять как в «Иезавели». Как бы мне хотелось узнать, почему собаки не отгрызли Иезавели кисти рук, — сказала она со вздохом.

— Жозефина, ты говорила мне, что знаешь почти наверняка, кто убийца.

— Ну и что из этого?

— Кто же он?

Она облила меня презрением.

— Понимаю, — сказал я. — Оставляем все до последней главы? И даже если я пообещаю ничего не говорить инспектору Тавернеру?

— Мне не хватает нескольких фактов, — заявила она, швырнув в пруд огрызок, а затем добавила: — Но в любом случае вам я ничего не скажу. Если уж хотите знать, вы Ватсон[121].

Я проглотил оскорбление.

— Согласен, — сказал я. — Я Ватсон. Но даже доктору Ватсону кое-что сообщали.

— Что сообщали?

— Факты. И после этого он делал неверные выводы на основании этих фактов. Представляешь, как это смешно, если я буду делать неверные выводы.

Минуту она боролась с искушением, а затем решительно затрясла головой:

— Нет, не скажу. И вообще мне не так уж нравится Шерлок Холмс. Ужасно все старомодно. Они еще ездили в двухколесных экипажах.

— Ну, а как насчет писем?

— Каких писем?

— Которые писали друг другу Лоренс Браун и Бренда.

— Я это выдумала.

— Я тебе не верю.

— Правда, выдумала. Я часто выдумываю разные вещи. Мне так интереснее.

Я пристально посмотрел на нее. Она не отвела взгляда.

— Послушай, Жозефина, в Британском музее[122] есть человек, который прекрасно знает Библию. Что, если я спрошу у него, почему собаки не отгрызли кисти рук Иезавели? Тогда ты расскажешь мне про письма?

На этот раз колебания были долгими.

Где-то совсем рядом неожиданно хрустнула ветка.

— Нет, все равно не скажу, — окончательно решила она.

Мне ничего не оставалось, как признать поражение.

Я вспомнил, к сожалению, слишком поздно, совет моего отца.

— Понимаю, это просто такая игра, — сказал я. — На самом деле ты ничего не знаешь.

Она сверкнула глазами, но не поддалась на мою приманку.

Я поднялся.

— А теперь я должен поискать Софию. Пошли!

— Я останусь здесь, — запротестовала она.

— Нет, ты пойдешь со мной.

Я без церемоний дернул ее за руку и заставил встать. Она с удивлением смотрела на меня, видимо намереваясь оказать сопротивление, но потом вдруг сдалась даже с какой-то кротостью — вероятно, ей не терпелось узнать, как отреагируют домашние на мое появление.

Почему я так стремился увести ее? Я не сумел бы сразу ответить на этот вопрос. Догадка пришла, только когда мы вошли в дом.

Меня насторожила неожиданно хрустнувшая ветка.

Глава 14

Из большой гостиной доносился шум голосов. Я постоял у двери, но, так и не решившись войти, повернулся и пошел по длинному коридору. Повинуясь какому-то непонятному импульсу, я толкнул обитую сукном дверь. За ней был темный проход. Вдруг в конце его распахнулась еще одна дверь, и я увидел просторную ярко освещенную кухню. На пороге стояла старая женщина — дородная, грузная старуха. Вокруг ее весьма обширной талии был повязан белоснежный крахмальный фартук. Как только я взглянул на нее, меня охватило чувство умиротворенности. Такое чувство всегда возникает при виде доброй нянюшки. Мне уже тридцать пять, но у меня появилось ощущение, что я четырехлетний мальчуган, которого обласкали и утешили.

Насколько я знал, няня никогда раньше меня не видела, но это ей, однако, не помешало сразу сказать:

— Вы ведь мистер Чарлз? Заходите на кухню, я вам чаю налью.

Кухня была просторная и необыкновенно уютная. Я сел за большой стол в центре, и няня принесла мне чаю и на тарелочке два сладких сухарика. Теперь я окончательно почувствовал себя, маленьким. Все стало на свои места, и ушел страх перед чем-то темным и непонятным.

— Мисс София обрадуется, что вы приехали, — сказала няня. — Она последнее время вся какая-то дерганая. Все они какие-то дерганые, — добавила она с явным осуждением.

Я обернулся.

— А где Жозефина? Она пришла вместе со мной.

Няня прищелкнула языком, выражая свое неодобрение.

— Подслушивает где-нибудь под дверью и пишет в своей дурацкой книжке. Она с ней не расстается. Давно пора отправить девочку в школу, играла бы там с детьми, такими же, как она сама. Я не раз говорила об этом мисс Эдит, и она соглашалась, но хозяин все доказывал, что ей лучше всего здесь.

— Он, наверное, души в ней не чает.

— Да, он ее очень любил. Он их всех любил.

Я взглянул на нее с удивлением, не понимая, почему привязанность Филипа к своему потомству няня так упорно относит к прошлому. Она увидела мое недоумение и, слегка покраснев, сказала:

— Когда я говорю «хозяин», я имею в виду старого мистера Леонидиса.

Прежде чем я успел что-то ответить, дверь распахнулась и в кухню вошла София.

— Чарлз! — удивленно воскликнула она и тут же добавила: — Няня, как я рада, что он приехал.

— Я знаю, родная.

Няня собрала кучу горшков и кастрюль и унесла их в моечную, плотно закрыв за собой дверь.

Я вышел из-за стола и, подойдя к Софии, крепко прижал ее к себе.

— Сокровище мое, ты вся дрожишь. Что случилось?

— Я боюсь, Чарлз, я боюсь.

— Я тебя люблю. Если бы я только мог увезти тебя отсюда…

Она отвернулась и покачала головой:

— Это невозможно. Мы должны пройти через все это. Но знаешь, Чарлз, есть вещи, которые мне трудно вынести. Мне ужасно думать, что кто-то в этом доме, кто-то, с кем я каждый день встречаюсь и разговариваю, хладнокровный и расчетливый убийца…

Я не нашелся, что ей ответить. Такого человека, как София, трудно было отвлечь или утешить ничего не значащими словами.

— Если бы только знать… — сказала она.

— Да, это главное.

— Знаешь, Чарлз, что меня больше всего пугает? — Голос ее понизился почти до шепота. — Что мы можем так никогда и не узнать…

Я легко мог себе представить, что это был бы за кошмар… и в то же время ясно отдавал себе отчет, что мы, вполне может статься, так и не узнаем, кто убил старика Леонидиса.

Я вдруг вспомнил, что хотел задать Софии один вопрос.

— Скажи мне, пожалуйста, сколько человек здесь в доме знали про эти глазные капли? О том, что дед ими пользуется, и о том, что они ядовиты. И какая доза эзерина считается смертельной?

— Я понимаю, куда ты клонишь, Чарлз, но не старайся. Дело в том, что мы все знали.

— Знали вообще, насколько я понимаю, но кто мог конкретно…

— Все мы знали вполне конкретно. Однажды после ленча мы пили у деда кофе — он любил, когда вокруг собиралась вся семья. Его тогда очень беспокоили глаза, и Бренда достала эзерин, чтобы накапать ему в оба глаза, и тут Жозефина — она ведь всегда задает вопросы по всем поводам и без повода — спросила, почему на пузырьке написано: «Капли для глаз. Наружное». Дед улыбнулся и сказал: «Если бы Бренда ошиблась и впрыснула мне эзерин вместо инсулина, я бы глубоко вздохнул, посинел и умер, потому что сердце у меня не очень крепкое». Жозефина даже ахнула от удивления. А дед добавил: «Так что надо следить, чтобы Бренда не вколола мне эзерин вместо инсулина. Понятно?»

София сделала небольшую паузу, а затем сказала:

— И все мы это слышали. Слышали своими ушами. Теперь тебе ясно?

Да, теперь мне было ясно. У меня давно в голове засела мысль о том, что нам недостает каких-то конкретных доказательств. Теперь, после рассказа Софии, у меня сложилось впечатление, что старый Леонидис своими руками вырыл себе могилу. Убийце не пришлось ничего замышлять, планировать, придумывать. Простой и весьма доступный способ убийства был предложен самой жертвой.

Я перевел дыхание. София, угадав мою мысль, сказала:

— Да, все это чудовищно, тебе ведь тоже так кажется?

— Ты знаешь, София, на какие размышления это меня наводит?

— На какие?

— Что ты была права — это не Бренда. Она не могла так рисковать, она знала, что вы все слышали слова твоего деда.

— Не уверена. Она, мне кажется, не слишком сообразительна.

— Но не настолько, чтобы не сориентироваться в данном случае, — возразил я. — Her, Бренда это не могла сделать.

София отодвинулась от меня.

— Тебе очень не хочется, чтобы это была Бренда, правда? — сказала она.

Что должен был я ответить на это? Что я не могу… просто не могу ей твердо заявить: «Да, надеюсь, что это Бренда».

Почему я не мог? Что мне мешало? Чувство, что Бренда одна противостоит враждебности мощного клана Леонидисов? Рыцарство? Жалость к более слабому и беззащитному? Я вспомнил, как она сидела на диване в дорогом траурном платье… вспомнил безнадежность в голосе. И страх в глазах. Няня вовремя вернулась из моечной. Не знаю, как почувствовала она напряженность, возникшую между нами…

— Опять про убийство и всякие страсти, — сказала она неодобрительно. — Послушайтесь меня, выкиньте все это из головы. Грязное это дело, и пусть полиция им занимается — это их забота, не ваша.

— Няня, неужели ты не понимаешь, что у нас в доме убийца?..

— Глупости какие, мисс София! Терпения у меня на вас не хватает. Да ведь наружная дверь всегда открыта — все двери настежь, ничего не запирается. Заходите, воры и грабители…

— Но это не грабитель, ничего ведь не украли. И зачем грабителю кого-то отравить?

— Я не говорю, что это был грабитель, мисс София. Я только сказала, что все двери нараспашку. Любой заходи. Я-то думаю, это коммунисты.

Няня с довольным видом тряхнула головой.

— С чего это вдруг коммунистам убивать моего деда?

— Говорят, они повсюду влезут. Где какая заваруха, ищи их там. А если не коммунисты, так, значит, католики, помяни мое слово. Они как та вавилонская блудница. И с гордым видом человека, за которым осталось последнее слово, няня снова скрылась за дверью моечной.

Мы с Софией рассмеялись.

— Узнаю добрую старую протестантку[123], — сказал я.

— Да, похожа. Ну, а теперь, Чарлз, пойдем. Пойдем в гостиную. Там нечто вроде семейного совета. Он намечался на вечер, но начался стихийно.

— Наверное, мне лучше не встревать.

— Ты ведь собираешься войти в нашу семью. Вот и посмотри, какова она без прикрас.

— А о чем идет речь?

— О делах Роджера. Ты, по-моему, уже в курсе. Но с твоей стороны безумие думать, что Роджер мог убить деда, Роджер обожал его.

— Я в общем-то и не думал, что это Роджер. Я считал, что это могла сделать Клеменси.

— Только потому, что я навела тебя на эту мысль. Но ты и тут ошибаешься. По-моему, Клеменси наплевать на то, что Роджер потеряет все деньги. Она, мне кажется, даже обрадуется. У нее довольно своеобразная страсть не иметь никакой собственности. Пойдем.

Когда мы с Софией вошли в гостиную, голоса стихли и взгляды разом обратились к нам.

Все были в сборе. Филип сидел в высоком кресле, обитом ярко-алой парчой, его красивое лицо как бы застыло — холодная, строгая маска. Роджер оседлал пуф у камина. Он без конца ерошил волосы, и они стояли торчком, левая штанина задралась, галстук съехал набок. Он был красный от возбуждения и, видимо, в боевом настроении. Чуть поодаль сидела Клеменси — большое мягкое кресло было велико для нее, и на его фоне она казалась особенно хрупкой. Она отвернулась от всех и с бесстрастным видом сосредоточенно изучала деревянную обшивку стены. Эдит расположилась в кресле деда. Она сидела неестественно прямо и, сжав губы, энергично вязала.

Самое отрадное для глаз зрелище являли Магда и Юстес. Как будто они сошли с картины Гейнсборо[124]. Они сидели рядом на диване — темноволосый красивый мальчик с хмурым лицом и возле него, положив руку на спинку дивана, Магда, герцогиня Трех Фронтонов, в роскошном платье из тафты, из-под которого была выставлена маленькая ножка в парчовой туфельке.

При виде нас Филип нахмурился.

— Прости меня, София, — сказал он, — но сейчас мы обсуждаем сугубо семейные дела.

Спицы мисс де Хэвиленд застыли в воздухе, я хотел извиниться и уйти, но София меня опередила. Она объявила твердым, решительным тоном:

— Мы с Чарлзом намерены пожениться. И поэтому я хочу, чтобы он присутствовал.

Роджер соскочил со своего пуфа.

— А почему бы и нет? — воскликнул он. — Я тебе все время твержу, Филип, что скрывать это не имеет смысла. Завтра или послезавтра об этом узнает весь свет. Ну а вы, мой мальчик, — он подошел ко мне и дружески положил мне на плечо руку, — вы-то, уж во всяком случае, знаете обо всем. Вы ведь были утром в Скотленд-Ярде.

— Скажите, пожалуйста, как выглядит Скотленд-Ярд? — неожиданно подавшись вперед, громко спросила Магда. — Я так и не знаю. Там что, столы? Конторки? Стулья? Какие там занавеси? Цветов, конечно, нет? И наверное, диктофон?

— Мама, умерь любопытство, — сказала София. — Ты сама велела Вавасуру Джоунзу убрать сцену в Скотленд-Ярде. Ты говорила, что она очень недостоверна.

— Эта сцена делает пьесу похожей на детектив. «Эдит Томпсон» безусловно психологическая драма… или даже психологический триллер… Как вам кажется, что лучше звучит?

— Вы были утром в Скотленд-Ярде? — резко спросил меня Филип. — Для чего? Ах да, я забыл… Ваш отец…

Он снова помрачнел, и я еще сильнее ощутил нежелательность моего присутствия. Однако София крепко сжимала мою руку.

Клеменси пододвинула мне стул.

— Садитесь, — сказала она.

Я поблагодарил и сел.

— Что бы вы ни говорили, но, мне кажется, мы должны уважить желание Аристида, — сказала мисс де Хэвиленд, очевидно продолжая прерванный разговор. — Как только утрясутся дела, связанные с завещанием, я передаю свою долю наследства в твое полное распоряжение, Роджер.

Роджер снова начал неистово теребить волосы.

— Нет, тетя Эдит. Ни за что!

— Я бы рад был сказать то же самое, — заявил Филип, — но приходится учитывать все обстоятельства…

— Фил, дорогой, разве ты не понимаешь, я ни одного пенса ни от кого не возьму.

— Правильно, Роджер, — поддержала его Клеменси.

— В любом случае, Эдит, он получит свою долю, когда с завещанием все уладится, — сказала Магда.

— Разве они успеют вовремя все оформить? — спросил Юстес.

— Это не твоего ума дело, Юстес, — сказал Филип.

— Мальчик совершенно прав, — воскликнул Роджер. — Он попал в самую точку. Катастрофу уже ничем не отвратить. Ничем.

В том, как он произнес последнюю фразу, мне послышалось даже какое-то удовлетворение.

— На самом деле тут и обсуждать нечего, — заметила Клеменси.

— Да и вообще, какое это все имеет значение? — сказал Роджер.

Филип поджал губы.

— Я-то думал, что это имеет большое значение, — сказал он.

— Нет. Никакого. Все это ничего не значит, когда его больше нет. Нет. А мы здесь сидим и обсуждаем денежные дела.

Едва заметный румянец окрасил бледные щеки Филипа.

— Мы только пытаемся тебе помочь, — сказал он сухо.

— Я знаю, Фил, знаю, милый, но никто ничего сделать не может, так что считай, что разговор окончен.

— Я полагаю, что мог бы дать тебе некую сумму. Правда, стоимость ценных бумаг сильно упала, а часть моего капитала вложена таким образом, что я не могу ее трогать. Недвижимость Магды — тоже… Но все же я…

— О чем ты говоришь, дорогой? Ты не можешь дать никаких денег, — тут же прервала его Магда. — Смешно даже говорить об этом. Кроме того, это было бы не очень справедливо по отношению к детям.

— Я же вам без конца твержу, что ничего ни у кого не собираюсь просить, — закричал Роджер. — Я уже охрип, повторяя это. Я доволен, что все решится само собой.

— Но это вопрос престижа, — сказал Филип. — Отцовского, нашего…

— Это не семейный бизнес. Он всегда находился в моем личном ведении.

Филип пристально посмотрел на брата.

— Оно и видно, — сказал он.

Эдит де Хэвиленд поднялась с кресла.

— Мне кажется, мы все обсудили. Хватит!

Тон был категоричный, исключающий всякое возражение.

Филип и Магда тоже встали, Юстес лениво двинулся к двери. В его походке была какая-то скованность. Он едва заметно припадал на ногу, хотя и не хромал.

Роджер, подойдя к Филипу, взял его за руку.

— Золотая ты душа, Фил. Спасибо, что подумал обо мне.

Братья вместе вышли из комнаты.

Магда последовала за ними, бросив на ходу: «Столько шума из-за ерунды!», а София заявила, что пойдет поглядеть, готова ли моя комната.

Эдит де Хэвиленд, стоя, сматывала шерсть. Она посмотрела в мою сторону, и мне показалось, что она хочет что-то сказать, но затем, видно, передумала и, вздохнув, вышла вслед за остальными.

Клеменси подошла к окну и стала глядеть в сад. Я подошел и встал рядом. Она слегка повернула голову.

— Слава Богу, кончилось, — сказала она и затем добавила с гримасой отвращения: — Какая безобразная комната!

— Вам не нравится?

— Мне нечем дышать. Тут всегда запах полузасохших цветов и пыли.

Я подумал, что она не совсем справедлива, хотя и понимал, что она хотела сказать. Она несомненно имела в виду интерьер.

Комната была явно женская, экзотическая, чем-то похожа на теплицу, укрытую от всех капризов непогоды. Мужчине вряд ли понравилось бы здесь жить долго. В такой комнате трудно расслабиться, почитать газету, а затем, выкурив трубку, растянуться на диване, задрав повыше ноги. И все же я предпочел бы ее той голой абстракции на верхнем этаже, воплощенному идеалу Клеменси. Как, впрочем, предпочел бы будуар[125] операционной.

Бросив взгляд через плечо, она сказала:

— Это театральная декорация. Сцена для Магды, где она может разыгрывать свои спектакли. — Она взглянула на меня. — Вы поняли, что здесь сегодня происходило? Акт второй: семейный совет. Режиссура Магды. Все это не стоит выеденного яйца. Тут не о чем говорить и нечего обсуждать. Все уже решено и подписано.

В голосе ее не было грусти. Скорее удовлетворение. Она перехватила мой взгляд.

— Вам этого не понять, — сказала она раздраженно. — Мы наконец свободны. Разве вы не видите, что Роджер был несчастен все эти годы? Просто несчастен. У него никогда не было склонности к бизнесу. Он любит лошадей и коров, любит побродить где-нибудь на природе, но он обожал отца — они все его обожали. В этом-то и кроется основной порок этого дома — слишком назойливая семейственность. Я ни в коем случае не хочу сказать, что старик был тиран, что он их угнетал или запугивал. Совсем напротив. Он дал им деньги и свободу, он был к ним очень привязан. И они всегда платили ему тем же.

— И что в этом плохого?

— Мне кажется, хорошего тут мало. По-моему, родители должны оборвать свои связи с детьми, когда те вырастают, стушеваться, отойти в тень, заставить себя забыть.

— Заставить? Не слишком ли громкое слово? Мне думается, такое насилие над собой — штука скверная.

— Если бы он не строил из себя такой личности…

— Строить личность нельзя. Он был личностью.

— Для Роджера слишком сильной. Роджер боготворил его. Ему хотелось делать все так, как хотел отец, и быть таким, каким хотел его видеть отец. А он не мог. Отец передал ему эту фирму ресторанных услуг. Она была предметом особой гордости старика. И Роджер лез из кожи, чтобы вести дела с таким же блеском, как отец. Но у него к этому нет никаких способностей. В бизнесе Роджер, можно сказать, просто профан. И это чуть не разбило ему сердце. Он все эти годы чувствовал себя несчастным и честно пытался бороться, видя, как все катится по наклонной плоскости. У него возникали порой какие-то идеи и планы… которые, однако, всегда оказывались несостоятельными и лишь усугубляли ситуацию. Из года в год постоянно чувствовать себя неудачником… Что может быть ужаснее? Вы не знаете, насколько он был несчастен, а я знала. — Она снова повернула голову и посмотрела на меня. — Вы полагали — так, во всяком случае, вы сказали полиции, — что Роджер мог убить отца… из-за денег. Вы представить себе не можете, как смехотворно это ваше предположение.

— Теперь я понимаю, — сказал я виновато.

— Когда Роджер осознал, что он уже не властен что-либо предотвратить и что крах неминуем, он почувствовал облегчение. Да, да, именно облегчение. Волновало его только одно — как все это воспримет отец. Сам он уже ни о чем другом не мог думать, кроме как о новой жизни, которую нам с ним предстоит начать.

Губы ее дрогнули, и голос неожиданно потеплел.

— И куда вы поедете? — спросил я.

— На Барбадос[126]. Там недавно умер мой дальний родственник и оставил мне маленькое поместье — сущий пустяк. Но у нас, по крайней мере, есть куда ехать. Мы, очевидно, будем страшно бедны, но прожиточный минимум как-нибудь наскребем, — там жизнь недорогая. Мы будем наконец вдвоем, далеко от них всех, без забот.

Она вздохнула.

— Роджер смешной. Больше всего он беспокоился из-за меня, из-за того, что я буду бедна. В нем, мне кажется, крепко засело фамильное отношение к деньгам. Когда жив был мой первый муж, мы были ужасно бедны, и Роджер считает, что я необычайно мужественно переносила эту бедность. Он не понимает, что я была, счастлива, по-настоящему счастлива. Я никогда больше не была так счастлива. И при всем том — я никогда не любила Ричарда так, как я люблю Роджера.

Глаза ее были полузакрыты. Я вдруг понял, насколько глубоко ее чувство.

Затем она медленно открыла глаза и посмотрела на меня.

— Я никогда не могла бы убить человека из-за денег. Я не люблю деньги, надеюсь, вы это понимаете.

Я не сомневался, что она говорит то, что думает. Клеменси Леонидис действительно принадлежала к той редкой категории людей, которые равнодушны к деньгам. Роскоши они предпочитают аскетическую простоту и с недоверием относятся к собственности.

Однако есть много людей, для которых деньги сами до себе лишены привлекательности, но их может соблазнить власть, которую эти деньги дают.

Я сказал:

— Допустим, вы лично к деньгам равнодушны, но умело вложенные деньги открывают массу интересных перспектив. С помощью денег можно, например, субсидировать научные исследования.

Я подозревал, что Клеменси фанатично предана своей работе.

Ответ был неожиданным:

— Сомневаюсь, что все эти субсидии приносят много пользы. Как правило, деньги тратятся совсем не на то. И все стоящее в науке делается энтузиастами, энергичными и напористыми людьми со своим видением мира. Дорогое оборудование, обучение, эксперименты никогда не дают результатов, которых от них ждешь. Как правило, все попадает не в те руки.

— И вы готовы бросить вашу работу, если уедете на Барбадос? Вы ведь не отказались от этой мысли, насколько я понимаю?

— Нет, конечно. Мы уедем, как только нас отпустит полиция. А работу я готова бросить. Почему бы и нет? Я не люблю сидеть без дела, но на Барбадосе мне это не грозит, — сказала она просто и с нетерпением добавила: — Скорее бы только все прояснилось!

— Клеменси, как по-вашему, кто мог это сделать? — спросил я. — Будем считать, что ни вы, ни Роджер к этому не имели никакого касательства — у меня действительно нет оснований думать иначе. Но неужели вы, с вашим умом и наблюдательностью, не имеете никакого представления о том, кто мог это сделать?

Она искоса метнула в мою сторону какой-то странный взгляд. Когда она заговорила, голос ее вдруг стал напряженным, она с трудом подбирала слова.

— Нельзя заниматься гаданием, — сказала она, — Это ненаучно. Ясно только, что Бренда и Лоренс главные, на кого падает подозрение.

— Так вы думаете, что это могли сделать они?

Клеменси пожала плечами.

Она замерла, как бы прислушиваясь к чему-то, затем вышла из комнаты, столкнувшись в дверях с Эдит де Хэвиленд.

Эдит направилась прямо ко мне.

— Я хотела бы с вами поговорить, — сказала она.

Я сразу вспомнил отцовские слова. Было ли это…

— Надеюсь, у вас не сложилось неверного представления… Я имею в виду Филипа. Филипа не так-то просто понять. Он может показаться замкнутым и холодным, но на самом деле он совсем не такой. Это манера держаться. С этим ничего не поделаешь он в этом не виноват.

— Я и не думал… — начал было я, но она не обратила внимания на мои слова и продолжала:

— Вот и сейчас… в связи с Роджером. И не потому, что ему жалко денег. Он совсем не жадный. В действительности он милейший человек… и всегда был таким… Но постарайтесь его понять.

Я взглянул на нее, как мне думалось, глазами человека, который полон желания понять. Она сказала:

— Частично, мне кажется, это из-за того, что он второй сын в семье. Со вторым ребенком всегда что-то неладно — он с самого начала ощущает свою ущербность. Филип обожал Аристида. Все дети его обожали. Но Роджер пользовался его особой любовью, он был его любимцем, его гордостью. Старший сын, первенец. Мне кажется, Филип всегда это чувствовал и поэтому замкнулся в себе. Он пристрастился к чтению и полюбил книги о прошлом, обо всем, что не связано с сегодняшней жизнью. Я думаю, что он страдал, — дети ведь тоже страдают… — Помолчав, она продолжала: — Я думаю, он всегда ревновал отца к Роджеру. Может быть, он даже сам об этом не догадывался. Но мне кажется — ужасно так говорить, тем более что я уверена, сам он этого не осознает, — факт, что Роджер потерпел неудачу, затронул Филипа гораздо меньше, чем следовало бы.

— То есть вы хотите сказать, что он даже обрадовался, видя, в какое глупое положение поставил себя Роджер?

— Да, именно это я и хочу сказать, — подтвердила Эдит и, слегка нахмурившись, добавила: — Не скрою, меня огорчило, что он тут же не предложил помощь брату.

— Но почему он должен был это сделать? Роджер ведь сам устроил все это безобразие. Он взрослый человек. У него нет детей, о которых он должен заботиться. Если бы он заболел или по-настоящему нуждался, его семья, безусловно, помогла бы ему. И к тому же я не сомневаюсь, что Роджер предпочтет начать жизнь сначала, притом совершенно самостоятельно, без чьей-либо помощи.

— Скорее всего, да. Он считается только с Клеменси. А Клеменси существо неординарное. Ей и вправду нравится жить без всякого комфорта и обходиться одной чайной чашкой, притом третьесортной. Для нее не существует прошлого, у нее нет чувства красоты.

Ее острый взгляд буравил меня насквозь.

— Это тяжелое испытание для Софии, — сказала она. — Мне жаль, что омрачена ее молодость. Я их всех люблю — и Роджера, и Филипа, а теперь вот и Софию, Юстеса, Жозефину. Все они мои дорогие дети. Дети Марсии. Я их всех нежно люблю. — После небольшой паузы она неожиданно сказала: — Но, обратите внимание, люблю, а не делаю из них кумиров.

Затем, резко повернувшись, она пошла к двери. У меня осталось ощущение, что она вложила в эту брошенную напоследок фразу какой-то особый смысл, который я так и не уловил.

Глава 15

— Твоя комната готова, — объявила София.

Она стояла радом и глядела в сад. Сейчас, в сумерках, он был уныло-серый, и ветер раскачивал деревья, с которых уже наполовину облетела листва.

Как бы угадывая мои мысли, София сказала:

— Какой он унылый…

Мы все еще смотрели в окно, когда перед нашими глазами вдруг возникла какая-то фигура, за ней вторая — они появились из-за тисовой изгороди со стороны альпийского садика, два серых призрака в меркнувшем вечернем свете.

Сперва появилась Бренда Леонидис. На ней было манто из серых шиншилл[127]. В том, как она крадучись двигалась по саду, было что-то кошачье. Легко, как привидение, она скользнула в сумеречном свете.

Когда она прокрадывалась под нашим окном, я увидел, что на губах у нее застыла кривая усмешка. Та же усмешка, что и тогда на лестнице. Через несколько минут за ней скользнул и Лоренс Браун, казавшийся в сумерках хрупким и бестелесным. Я не нахожу других слов. Они не были похожи на гуляющую пару, на людей, вышедших немного пройтись. Что-то в них было от таинственных, лишенных субстанции обитателей потустороннего мира.

Под чьей ногой хрустнула веточка? Бренды или Лоренса?

В мозгу возникла невольная ассоциация.

— Где Жозефина? — спросил я.

— Наверное, с Юстесом в классной комнате. — София помрачнела. — Знаешь, Чарлз, меня очень беспокоит Юстес, — сказала она.

— Почему?

— Последнее время он такой угрюмый и странный. Вообще он очень изменился после этого проклятого паралича. Я не могу понять, что с ним происходит? Иногда мне кажется, что он всех нас ненавидит.

— У него сейчас переходный возраст. Это всегда сложный период.

— Скорее всего, ты прав, по я не могу не беспокоиться о нем.

— Почему, мое солнышко?

— Очевидно, потому, что не беспокоятся его отец и мать. Словно он не их ребенок.

— Но, может, это и к лучшему. Дети гораздо чаще страдают от излишнего внимания, чем от небрежения.

— Ты прав. Знаешь, раньше, до того, как я вернулась домой из-за границы, я никогда об этом не задумывалась. Они на самом деле странная пара. Отец с головой погружен в темные глубины истории, а мама развлекается тем, что театрализует жизнь. Сегодняшняя дурацкая комедия — полностью ее постановка. Этот спектакль никому не был нужен. Но ей захотелось сыграть сцену семейного совета. Дело в том, что ей здесь скучно, и поэтому она пытается разыгрывать драмы.

У меня в голове на мгновение промелькнула фантастическая картина: мать Софии с легким сердцем дает яд своему престарелому свекру для того, чтобы воочию наблюдать мелодраму с убийством, где она исполняет главную роль.

Забавная мысль! Я тут же постарался отогнать ее, но тревожное чувство не покидало меня.

— За мамой нужен глаз да глаз, — продолжала София. — Никогда не знаешь, что она еще выкинет.

— Забудь о своем семействе, — сказал я жестко.

— Я бы с радостью, но сейчас это не так легко. Как я была счастлива в Каире, когда могла о них не думать.

Я вспомнил, что она никогда не говорила со мной ни о своем доме, ни о родных.

— Поэтому ты никогда не говорила о них? — спросил я. — Тебе хотелось о них забыть?

— Видимо, да. Мы всегда, всю жизнь жили в слишком тесном кругу. И мы… мы все слишком друг друга любили. Есть столько семей, где все друг друга смертельно ненавидят. Это ужасно, но не менее ужасно, когда все полюбовно завязаны в один клубок сложных противоречивых отношений. Я, помнится, имела в виду именно это, когда сказала тебе, что все мы живем в кривом домишке. Не какую-то испорченность, а то, что нам трудно было остаться независимыми, встать на ноги. Мы все какие-то крученые-верченые, как вьюнки.

Я вспомнил, как Эдит де Хэвиленд вдавила каблуком в землю сорняк.

Неожиданно в комнате появилась Магда — она распахнула дверь и громко спросила:

— Дорогие мои, почему вы сидите без света? За окном уже темно.

Она включила все лампочки, и свет залил комнату. Потом мы задернули тяжелые розовые шторы и оказались в мирке уютном, пахнущем цветами.

Магда бросилась на диван.

— Какая получилась невероятная сцена, — воскликнула она. — Как вам показалось? Юстес был очень недоволен. Он сказал мне, что это было, просто непристойно. Мальчики иногда такие смешные. — Она вздохнула. — Роджер — тот душечка. Я люблю, когда он ерошит себе волосы и начинает крушить все подряд. А какова наша Эдит? Предложить ему свою долю наследства! Но, с другой стороны, это не очень умно — Филип мог подумать, что он тоже должен так же поступить. Но Эдит, конечно, готова на все ради семьи. Есть что-то необычайно трогательное в любви старой девы к детям покойной сестры. Я когда-нибудь сыграю вот такую же преданную тетушку — старую деву, во все вникающую, настойчивую и преданную.

— Ей, очевидно, было нелегко после смерти сестры, — сказал я с твердым намерением не дать Магде втянуть нас в обсуждение очередной ее роли. — Особенно если учесть, что она недолюбливала старого Леонидиса.

Магда прервала меня.

— Недолюбливала? Кто вам сказал? Чепуха! Она была в него влюблена.

— Мама! — сказала с укором София.

— Пожалуйста, не перечь мне, София. В твоем возрасте естественно думать, что любовь — это юная красивая пара, вздыхающая на луну.

— Она сама сказала мне, что всегда его терпеть не могла, — продолжал я.

— Наверное, так и было вначале, когда она только-только приехала. Она, очевидно, не одобряла брак сестры. Мне кажется, какой-то антагонизм был всегда. Но она, безусловно, была влюблена в него. Дорогие мои, я знаю, о чем говорю. Понятно, что он не мог на ней жениться — как-никак сестра покойной жены… Вполне могу допустить, что ему это и в голову не приходило, впрочем, как и ей. Она была счастлива и так, пеклась о детях, вступала в стычки с ним. Но ей не понравилось, что он женился на Бренде. Ох как не понравилось!

— Но ведь тебе и папе это тоже не понравилось, — сказала София.

— Конечно, и далее очень. И это естественно. Но Эдит негодовала больше всех. Дорогая моя девочка, ты бы видела, как она смотрела на Бренду.

— Мама, ты уж слишком, — упрекнула ее София.

Магда поглядела на нее виновато, как напроказившая балованная девочка.

— Я твердо решила отправить Жозефину в школу, — вдруг объявила она без всякой связи с предыдущим.

— Жозефину? В школу?!

— Да, в Швейцарию. Завтра срочно этим займусь. Мы должны как можно скорее отослать ее в школу. Ей совсем ни к чему тут болтаться и встревать во все эти кошмарные дела. Она сама не своя от этого. Ей необходимо общество детей ее возраста. Нормальная школьная жизнь. Я всегда так считала.

— Но дед не хотел, чтобы она отсюда уезжала, — возразила София. — Он все время возражал.

— Наш дуся-дедуся любил, чтобы все были у него на глазах. Старики часто очень эгоистичны в этом отношении. Ребенок должен быть среди сверстников. Кроме того, сама Швейцария — здоровая страна: зимний спорт, свежий воздух, продукты гораздо лучше тех, что едим мы.

— А не будет сложностей с ее устройством в Швейцарии, учитывая все валютные препоны? — спросил я.

— Ерунда! Какие-нибудь лазейки наверняка существуют и в школьном образовании. Можно, в конце концов, отправить ее по обмену. Словом, есть тысяча способов… Рудольф Олстер сейчас в Лозанне[128], но я завтра же телеграфирую ему и попрошу все уладить. Мы сумеем отправить ее уже в конце недели.

Магда взбила диванную подушку и, подойдя к двери, поглядела на нас с обворожительной улыбкой.

— Молодость — это все. — У нее это прозвучало как стихи. — Думать надо прежде всего о молодых. Дети мои, позаботьтесь о цветах — синие генцианы[129], нарциссы…

— В октябре? — переспросила София, но Магда уже ушла.

София безнадежно вздохнула.

— Невозможный человек моя мать, — сказала она. — Взбредет ей что-нибудь в голову, и она тут же начинает рассылать сотни телеграмм с требованием устроить все в ту же минуту. Для чего понадобилось в такой дикой спешке отправлять Жозефину в Швейцарию?

— В этой идее о школе есть что-то здравое. Мне кажется, общество сверстников для Жозефины будет полезно.

— Дед так не считал, — упрямо повторила София.

Я почувствовал легкое раздражение.

— София, дорогая моя, неужели ты думаешь, что старик, которому за восемьдесят, может лучше судить о том, что требуется для блага маленькой девочки?

— Дед лучше всех знал, что нужно каждому из нас.

— Лучше, чем тетушка Эдит?

— Разве что она. Она всегда была за школу. Я признаю, что у Жозефины появились дурные привычки — хотя бы эта жуткая манера подслушивать. Но, по-моему, она просто играет в сыщиков.

Что вынудило Магду принять такое неожиданное решение? Только ли забота о благополучии Жозефины? Жозефина была на редкость хорошо осведомлена обо всем, что происходило в доме незадолго до убийства, что, естественно, было не ее дело. Здоровая школьная обстановка, постоянные игры на свежем воздухе — все это несомненно должно было пойти ей на пользу. Но меня тем не менее удивила скоропалительность решения Магды и ее настойчивость в этом вопросе. Не потому ли, что Швейцария была далеко отсюда?

Глава 16

Мой Старик тогда сказал: «Старайся побольше вовлекать их в разговор…»

На следующее утро, пока я брился, я думал о том, что это дало.

Эдит де Хэвиленд говорила со мной — более того, она даже искала со мной встречи. Клеменси тоже говорила со мной (или, кажется, это я начал с ней разговор…). Говорила со мной и Магда — для нее я был не более чем зритель на ее спектаклях. С Софией, естественно, я тоже говорил. И даже няня говорила со мной. Но стал ли я хоть на йоту мудрее от этих бесед? Была ли сказана хоть одна ведущая к разгадке фраза? Или слово? Далее, заметил ли я какие-нибудь признаки непомерного тщеславия, которому придавал такое значение отец? Нет… никаких.

Единственный, кто не выразил ни малейшего желания говорить со мной, был Филип. Мне это показалось неестественным. Особенно теперь, когда он не мог не знать, что я хочу жениться на его дочери… И при этом вел себя так, будто меня в доме нет. Вполне возможно, что он был недоволен моим присутствием. Эдит де Хэвиленд извинилась за него, сказала, что это манера поведения. Она явно беспокоится за него. Но почему?

Я стал думать об отце Софии. Он был человеком с подавленными комплексами. Рос несчастным ревнивым ребенком, ему ничего не оставалось, как замкнуться в своей скорлупе. Он погрузился в мир книг — в дебри истории. За его напускной холодностью и сдержанностью могут скрываться страстные чувства. Тривиальный мотив — убийство по финансовым соображениям — никого бы не убедил. Мне ни разу не пришла мысль о том, что Филип Леонидис способен был отравить отца из-за того, что у него было денег меньше, чем ему бы хотелось. Но могли быть и глубокие психологические причины, заставлявшие его желать смерти отца. Филип в свое время поселился в отцовском доме, а позднее туда перебрался и Роджер, после того как во время войны разбомбило его дом. Филип изо дня в день видел, что не он, а Роджер — любимец отца. И не могла ли в его воспаленный мозг закрасться мысль о том, что единственный для него выход — смерть отца? А тут еще и благоприятное стечение обстоятельств, когда эта смерть могла быть инкриминирована старшему брату? Роджеру нужны были деньги — он оказался накануне банкротства. Не подозревая о том, что у Роджера состоялся разговор с отцом и отец предложил ему помощь, Филип мог воспользоваться моментом — мотив для убийства был настолько очевиден, что подозрение непременно должно было пасть на Роджера. Но неужели душевное равновесие Филипа было до такой степени нарушено, что он решится на убийство?

Я порезал бритвой подбородок и выругался. Какого черта! Чем я, собственно, занимаюсь? Пытаюсь обвинить в убийстве отца Софии? Недурное занятие… София не для этого позвала меня сюда.

А может быть… Тут явно было что-то недоговоренное, что-то скрывалось за этой просьбой Софии. А вдруг — у нее возникло мучительное подозрение, что ее отец убийца? В этом случае она ни за что не согласилась бы выйти за меня замуж, если, конечно, подозрение оправдалось бы. И поскольку это была София, ясноглазая и мужественная, она хотела добиться правды — неясность навсегда создала бы преграду между нами. В сущности, разве она не говорила мне: «Докажи, что все мои мучительные подозрения неверны. Ну, а если они справедливы, докажи мне их правомерность… чтобы я могла поверить в этот ужас и посмотреть правде в глаза».

Знала ли Эдит де Хэвиленд, — или, может быть, тоже только подозревала, что Филип виновен? Что она хотела сказать своей фразой: «Люблю, но не делаю из них кумиров»?

И что означал странный взгляд, брошенный Клеменси, когда я спросил ее, кого она подозревает, и она ответила: «Лоренс и Бренда главные, на кого падает подозрение».

Вся семья хотела, чтобы это были Бренда и Лоренс, надеялись на это, но никто по-настоящему не верил, что это были они…

Но вся семья могла ошибаться. Все-таки это могли быть Лоренс и Бренда.

Или только Лоренс, а не Бренд а…

Что ни говори, а это было бы наименее болезненным выходом из сложившейся ситуации.

Я в последний раз приложил ватный тампон к порезу на подбородке и отправился завтракать, с твердым намерением как можно скорее поговорить с Лоренсом Брауном.

Когда я допивал вторую чашку кофе, мне вдруг пришла мысль, что и на меня начинает действовать кривой домишко, я тоже хотел найти не явные доказательства, а доказательства, которые бы устраивали меня.

Закончив завтрак, я прошел через холл и поднялся по лестнице. София сказала, что я найду Лоренса в классной комнате, где он занимается с Юстесом и Жозефиной.

Я остановился на лестничной площадке перед дверью Бренды. Я колебался: что лучше — позвонить, постучать или прямо войти, без предупреждения? Я решил вести себя так, будто это не личные покои Бренды, а просто часть дома Леонидисов, которую я еще не видел.

Я открыл дверь и прошел внутрь. Все было тихо, и казалось, что никого нет. Дверь налево в большую гостиную была закрыта. Справа две открытые двери вели в спальню и примыкающую к ней ванную комнату. Я знал, что это была та самая ванная по соседству со спальней Аристида Леонидиса, где хранились эзерин и инсулин. Их, очевидно, уже давно изъяла полиция. Я толкнул дверь и проскользнул внутрь.

Теперь мне стало ясно, как легко было обитателю этого дома (и с не меньшим успехом любому человеку со стороны) подняться сюда и незамеченным проникнуть в ванную.

Она была отделана с большой роскошью: сверкающий кафель, утопленная в полу ванна. У стены целый набор электрических приборов: небольшая плита с грилем, электрический чайник, маленькая электрическая кастрюля, тостер, — словом, все, что может понадобиться камердинеру для обслуживания престарелого хозяина. На стене висела белая эмалированная аптечка. Я открыл дверцу: две мензурки, рюмочка для промывания глаз, пипетка, несколько пузырьков с этикетками, аспирин, борная кислота, йод, лейкопластырь, бинты. На отдельной полочке запас инсулина, две иглы для шприца и бутылочка медицинского спирта. На третьей полочке стоял пузырек с надписью «Таблетки» там было всего одна или две таблетки для приема на ночь, как и было предписано. Там же, по всей вероятности, находились прежде и глазные капли. Все было аккуратно расставлено, все под рукой в случае необходимости, в том числе под рукой убийцы…

Я мог сделать с пузырьками все что угодно, а затем неслышно выйти, спуститься вниз, и никто бы не узнал, что я был здесь.

Ничего нового я, конечно, не открыл, но понял, насколько трудная задача стояла перед полицией.

Только виновный мог пролить свет на то, как все было.

«Запугайте их, — сказал мне Тавернер. — Выгоните из нор. Пусть думают, что мы что-то знаем. Надо им все время мозолить глаза. При такой тактике рано или поздно наш преступничек начнет нервничать и поведет себя активно — тут-то мы его и заграбастаем».

Но пока что преступник никак не реагировал на мое «запугивание».

Я вышел из ванной. Кругом не было ни души. Я двинулся по коридору — слева от меня была столовая, справа — спальня Бренды и ее личная ванная, где возилась горничная. Дверь в столовую была закрыта. Из задней комнаты слышался голос Эдит де Хэвиленд — она пыталась дозвониться до пресловутого торговца рыбой.

Я поднялся по витой лестнице на второй этаж. Здесь, я знал, находились спальня и гостиная Эдит, еще две ванные и комната Лоренса Брауна, за ней снова лестница — короткий марш вниз в большую комнату над помещением для прислуги. Эта комната была приспособлена под класс для занятий. Я остановился перед закрытой дверью, из-за которой доносился чуть более громкий, чем обычно, голос Лоренса Брауна.

Привычка Жозефины подслушивать была, должно быть, заразительна — я беззастенчиво прислонился к дверному косяку и стал слушать.

Шел урок истории, тема — Директория во Франции[130]. Чем дальше я слушал, тем сильнее меня охватывало удивление: Лоренс Браун оказался великолепным учителем!

Не знаю даже, почему это меня так поразило. В конце концов, Аристид Леонидис славился своим умением подбирать людей. Лоренс Браун, несмотря на свою серенькую внешность, был наделен даром пробуждать интерес и воображение своих учеников. Трагедия Термидора[131], декрет, ставящий вне закона сторонников Робеспьера[132], блестящий Баррас[133], хитрый Фуше[134] и, наконец, Наполеон[135], полуголодный молодой лейтенант артиллерии, все это оживало, обретало реальные черты в его изложении.

Вдруг Лоренс остановился и стал задавать вопросы Юстесу и Жозефине. Он предложил им поставить себя на место сначала одних, а потом других участников драмы. И если ему мало что удалось извлечь из Жозефины, гундосившей, будто у нее насморк, Юстес не мог не вызвать удивления. Куда девалась его мрачная сдержанность? В ответах чувствовались ум, сообразительность, а также тонкое чутье, несомненно унаследованное от отца.

Затем я услышал звук резко отодвигаемых стульев. Я поднялся на несколько ступенек и сделал вид, что спускаюсь. И тут же дверь распахнулась, и появились Юстес и Жозефина.

— Хелло! — приветствовал я их.

Юстес с удивлением поглядел на меня. Он вежливо спросил:

— Вам что-нибудь надо?

Жозефина, не проявив ни малейшего интереса к моей особе, прошмыгнула мимо.

— Мне просто хотелось взглянуть на вашу классную комнату, — соврал я не слишком убедительно.

— Вы ее, кажется, уже видели на днях? Ничего особенного, типичная комната для маленьких детей. Раньше она и была детской. До сих пор игрушки повсюду.

Юстес придержал дверь, пока я входил.

Лоренс Браун стоял у стола, он поглядел на меня, покраснел и, пробормотав что-то невнятное в ответ на мое приветствие, поспешил из комнаты.

— Вы напугали его, — сказал Юстес. — Он очень пугливый.

— Тебе он нравится?

— В общем, да. Жуткий недотепа, правда.

— Он неплохой учитель?

— Да. В сущности говоря, с ним очень даже интересно. Знает массу всего, учит смотреть на вещи по-новому. Я, например, не знал раньше, что Генрих Восьмой[136]писал стихи, Анне Болейн[137], естественно. Весьма недурные, кстати.

Мы еще немного поговорили о таких высоких материях, как «Старый моряк»[138], Чосер[139], политическая подоплека крестовых походов[140], средневековый взгляд на жизнь и такой поразивший Юстеса факт, как запрет Оливера Кромвеля[141] на празднование Рождества. За высокомерием и частыми проявлениями скверного характера в Юстесе скрывались незаурядные способности и любознательность.

Я очень скоро понял источник его вечно дурного настроения. Болезнь для него была не просто тяжелым испытанием — она стала препятствием, рушившим его надежды как раз в тот период, когда он начал получать удовольствие от жизни.

— Я в следующем семестре был бы уже в одиннадцатом классе и носил эмблему школы. А теперь вот вынужден торчать дома и учиться вместе с этой дрянной девчонкой. Ведь Жозефине всего-то двенадцать.

— Но у вас ведь разная программа обучения?

— Это-то да. Она, конечно, не занимается математикой или, например, латынью. Но что хорошего, когда у тебя и у девчонки один и тот же учитель?

Я попытался пролить бальзам на его оскорбленное мужское достоинство и сказал, что Жозефина вполне смышленое существо для ее возраста.

— Вы так считаете? А мне кажется, она ужасно пустая. Помешана на этой детективной ерундистике. Повсюду сует свой нос, а потом что-то тайком записывает в черной книжечке — хочет показать, будто узнала нечто очень важное. Просто глупая девчонка, и больше ничего, — снисходительно заключил Юстес. — Девчонки вообще не могут быть сыщиками. Я говорил ей об этом. Я считаю, что мама совершенно права: чем скорее Джо выкатится в Швейцарию, тем лучше.

— И ты не будешь скучать без нее?

— Скучать без двенадцатилетней девчонки? — Юстес смерил меня высокомерным взглядом. — Нет, естественно. И вообще этот дом у меня сидит в печенках. Мама только и делает, что носится в Лондон и обратно, заставляет этих олухов-драматургов переписывать для нее пьесы и поднимает шум из-за каждого пустяка. А папа как запрется со своими книгами, так иногда даже не слышит, когда с ним заговоришь. Уж не знаю, почему мне достались такие странные родители. А возьмите дядю Роджера… Он всегда такой сердечный, что оторопь берет. Вот тетя Клеменси еще ничего, она, по крайней мере, не пристает, хотя мне иногда кажется, что она немного того. Тетя Эдит тоже ничего, но она уже старая. С тех пор, как София приехала, стало вроде повеселее, но она тоже бывает злющая-презлющая. У нас очень странный дом, вы не находите? Уж одно то, что жена твоего деда годится тебе в тетки или даже в сестры… чувствуешь себя жутким ослом!

Я мог понять его чувства. Я вспоминал, хотя и очень смутно, свою сверх-уязвимость в возрасте Юстеса, свой страх показаться не таким, как все, страх, что близкие мне люди в чем-то не соответствуют общепринятым стандартам.

— Ну а что дед? — спросил я. — Ты его любил?

Загадочное выражение промелькнуло на лице Юстеса.

— Дед был определенно антисоциален, — сказал он.

— В каком смысле?

— Ни о чем, кроме как о выгодных сделках, он думать не мог. Лоренс говорит, что это в основе своей плохо. Он был большой индивидуалист. И все это неизбежно должно уйти как социальное явление, вам не кажется?

— Вот он и ушел, — сказал я с жестокой прямотой.

— Ну и хорошо. Не думайте, что я такой бессердечный, но в таком возрасте уже невозможно получать удовольствие от жизни.

— По-твоему, он не получал?

— Я считаю, что нет. В любом случае ему было пора уйти… Он…

Юстес умолк, так как в классную комнату вернулся Лоренс Браун.

Он стал переставлять книги, но мне показалось, что краешком глаза он следит за мной.

Поглядев на ручные часы, Лоренс сказал:

— Я жду тебя здесь ровно в одиннадцать, Юстес. Не опаздывай. Мы и так потеряли много времени за последние дни.

— О кей, сэр.

Юстес не спеша направился к двери и насвистывая вышел из комнаты.

Лоренс Браун снова бросил на меня испытующий взгляд, затем облизнул губы. Я не сомневался, что он вернулся в классную комнату специально для того, чтобы поговорить со мной.

Он перетасовал книги еще раз, делая вид, что усиленно ищет какое-то нужное ему издание, и только потом заговорил.

— Как… Как там у них подвигается? — спросил он.

— У них?

— У полиции.

Он нервно дергал носом, совсем как мышь в мышеловке. Именно так я и подумал: мышь в мышеловке.

— Они меня в свои дела не посвящают.

— Да? А я думал, что ваш отец помощник комиссара…

— Он и есть помощник комиссара. Но не станет же он выдавать служебные секреты.

Я нарочно сказал это многозначительным тоном.

— Значит, вы не знаете, как… что… если… — Голос его окончательно куда-то исчез. — Они не собираются производить арест, вы не знаете?

— Нет, насколько мне известно. Но точно я сказать не берусь.

«Выгоняйте их из нор, — снова припомнил я наказ инспектора Тавернера. — Запугивайте их». Лоренс Браун, судя по всему, был до смерти запуган.

Он заговорил торопливо, срывающимся голосом:

— Вы не представляете себе, как это… такое напряжение… И ничего не знать… Они приходят и уходят… задают вопросы. Я хочу сказать… вопросы, не имеющие никакого отношения к делу.

Он умолк. Я терпеливо ждал. Если он хочет выговориться, я не буду ему мешать.

— Вы ведь были здесь на днях, когда старший инспектор высказал свое чудовищное предположение? О миссис Леонидис и обо мне… Это было ужасно. Чувствуешь свою полную беспомощность. Ты не можешь запретить людям так думать. Но все это подлая ложь. Только потому, что она… Она была намного моложе своего мужа. Какие чудовищные мысли приходят людям в голову… просто ужасные. Я чувствую… я не могу не видеть, что это заговор.

— Заговор? Любопытно.

Это было действительно любопытно, хотя и не в том смысле, как это понимал Лоренс.

— Дело в том, что семья… семья миссис Леонидис мне никогда не симпатизировала. Они всегда относились ко мне высокомерно. Я всегда чувствовал, что они меня презирают.

У него начали дрожать руки.

— И все только потому, что у них всегда были деньги… и власть. Они смотрят на меня сверху вниз. Кто я для них? Простой учителишка, всего лишь жалкий трус, отказавшийся служить в армии. А я отказался по велению совести. Да, именно совести!

Я ничего не ответил.

— Ну хорошо, а что такого, если я боялся? — выкрикнул он. — Боялся, что не справлюсь с собой. Боялся, что не смогу, когда понадобится, заставить себя спустить курок. А где гарантия, что перед тобой нацист? А может быть, это порядочный человек, какой-нибудь деревенский парень, не имеющий отношения к политике… его просто призвали на военную службу. Я считаю, что война аморальна. Вы можете это понять? Да, именно так — война аморальна!

Я по-прежнему хранил молчание, полагая, что этим добьюсь большего, чем если стану ему возражать или соглашаться с ним. Лоренс Браун вел спор сам с собой, постепенно все больше раскрываясь.

— Они всегда надо мной смеялись. — Голос его задрожал. — У меня какой-то особый талант делать из себя посмешище. И это вовсе не оттого, что у меня не хватает мужества, однако я всегда делаю что-то не так. Я однажды бросился в горящий дом, чтобы спасти женщину. Но как только я туда вошел, я сразу же перестал ориентироваться и, задохнувшись от дыма, потерял сознание. Я доставил массу хлопот пожарным, пока они искали меня. Я слышал, как кто-то из них сказал: «И зачем этот болван полез не в свое дело?» Мне не надо ни за что браться — все равно ничего путного не выйдет, все против меня. И тот, кто убил мистера Леонидиса, все сделал так, чтобы подозрение обязательно пало на меня. Его убили для того, чтобы погубить меня.

— А что вы скажете о миссис Леонидис?

Он вдруг покраснел и стал больше похож на человека и меньше на мышь.

— Миссис Леонидис ангел, — пробормотал он. — Настоящий ангел. С какой нежностью и добротой она относилась к своему престарелому мужу. Это совершенно удивительно. Дико, просто дико думать, что она может быть причастна к убийству! Этого не понимает только этот дубина инспектор.

— У него предвзятое отношение. В его архивах немало дел, где пожилые мужья были отравлены прелестными молодыми женами.

— Невыносимый болван! — сказал сердито Лоренс Браун.

Он отошел к стоящему в углу шкафу и начал рыться в книгах.

Решив, что его пора оставить в покое, я неторопливо вышел из комнаты. Когда я проходил по коридору, дверь слева отворилась и на меня почти упала Жозефина. Она появилась так внезапно, словно черт в старинной пантомиме[142]. Лицо и руки ее были в грязи, с уха свисала длинная паутина.

— Где ты была, Жозефина?

— На чердаке.

Я заглянул в полуоткрытую дверь. Несколько ступенек наверх вели в какое-то квадратное чердачное помещение, в темной глубине которого стояли большие баки для воды.

— Что ты там делала?

— Занималась расследованием, — отрезала она сухо.

— Что можно расследовать в чулане, где одни баки?

Она, однако, уклонилась от ответа и только сказала:

— Пойду умоюсь.

— Не помешало бы, — согласился я.

Жозефина скрылась за дверью ближайшей ванной, но тут же выглянула снова.

— По-моему, настало время для второго убийства, вам не кажется? — заявила она.

— Что ты болтаешь? Какое второе убийство?

— Но ведь в книгах всегда за первым следует второе убийство, сейчас как раз пора. Если в доме кто-нибудь о чем-то подозревает, его убирают прежде, чем он успевает рассказать о том, что именно он знает.

— Ты начиталась детективов. В жизни бывает все совсем не так. И если в этом доме кто-нибудь что-то и знает, он, уж во всяком случае, не собирается об этом рассказывать.

— Иногда оно и есть то, о чем они не знают, что в действительности знают.

Донесшийся из ванной ответ Жозефины прозвучал маловразумительно, тем более что он был заглушен шумом льющейся воды.

Я зажмурился от напряжения, пытаясь понять смысл того, что она сказала. Затем, оставив Жозефину, я спустился этажом ниже.

Когда я шел от входной двери к лестнице, я услыхал легкий шорох, и из гостиной вышла Бренда Леонидис.

Она направилась прямо ко мне и, не отрывая взгляда от моего лица, схватила меня за руку.

— Ну что? — спросила она.

В ее вопросе я почувствовал то же нетерпеливое желание получить хоть какие-то сведения, что и у Лоренса Брауна, но только сформулирован вопрос был куда жестче и звучал гораздо выразительнее.

— Ничего, — сказал я, покачав головой.

Она глубоко вздохнула.

— Мне очень страшно, Чарлз. Так страшно…

Страх ее был каким-то щемяще неподдельным. И в этом тесном пространстве он передался мне. У меня возникло желание успокоить ее, помочь… И снова меня охватила острая жалость к ней, такой одинокой среди враждебно настроенных домочадцев.

У нее, наверно, мог бы вырваться крик: «А на моей стороне кто?»[143]

И каков был бы ответ? Лоренс Браун? Что он вообще такое, Лоренс Браун? В трудную минуту на него вряд ли можно положиться. Слабое создание. Перед глазами у меня встала картина: эти двое накануне вечером, выскользнувшие из темного сада.

Мне хотелось ей помочь. Очень хотелось. Но что я мог сделать для нее? Что сказать? В глубине души меня жгло чувство вины, будто за мной следят полные презрения глаза Софии. Я вспомнил, как она сказала: «Попался на удочку».

София не входила, не желала входить в положение Бренды, такой сейчас одинокой, подозреваемой в убийстве. И без единой близкой души вокруг.

Бренда сказала:

— Завтра дознание. А потом… потом что будет?

Я обрадовался, что могу хоть чем-то ее утешить.

— Ничего страшного, — успокоил я ее. — Не стоит так волноваться. Дознание отложат, чтобы дать возможность полиции всех опросить. Правда, отсрочка развяжет руки прессе. До сих пор ведь в газетах не было сообщений о том, что смерть эта не была естественной. Леонидисы люди с положением. Но как только объявят отсрочку, тут-то и начнется цирк (какие иногда приходят на ум несуразные слова. Цирк. Почему из всех слов я выбрал именно это?).

— А репортеры — это очень страшно?

— На вашем месте я не давал бы интервью. Мне кажется, Бренда, вам нужен адвокат.

Испуганно вскрикнув, она слегка отпрянула от меня.

— Нет, нет, это совсем не то, о чем вы думаете. Просто нужен кто-то, кто будет защищать ваши интересы, посоветует вам, как вести себя во время дознания, что говорить и делать или чего не говорить и не делать. Вся беда в том, что вы совсем одна.

Она сильнее сжала мне руку.

— Вы правы, — сказала она. — Вы все понимаете, Чарлз. Вы очень помогли мне… так помогли…

Я спускался по лестнице с приятным чувством удовлетворения. Внизу у входной двери я увидел Софию. Голос ее звучал холодно и даже сухо.

— Долго же ты отсутствовал, — заметила она. — Тебе звонили из Лондона. Тебя ждет твой отец.

— В Ярде?

— Да.

— Интересно, зачем я им понадобился. Что-нибудь просили передать?

София покачала головой. В глазах была тревога. Я привлек ее к себе.

— Не волнуйся, родная, я скоро вернусь.

Глава 17

Какое-то напряжение висело в воздухе, когда я вошел в кабинет отца. Старик сидел за письменным столом, а старший инспектор Тавернер подпирал оконную раму. В кресле для посетителей расположился мистер Гейтскил. Вид у него был сердитый.

— …поразительная недоверчивость, — говорил он ледяным тоном.

— Да, да, безусловно, — примирительно согласился отец. — Здравствуй, Чарлз. Быстро ты доехал. Тут у нас непредвиденный оборот событий.

— Беспрецедентный, — подтвердил Гейтс кил.

Было видно, что он чем-то сильно расстроен. Из-за его спины мне улыбался старший инспектор Тавернер.

— Если вы не возражаете, я изложу суть дела, — сказал отец и обернулся ко мне. — Мистер Гейтскил получил сегодня утром некое сообщение, которое его немало удивило. Оно поступило от мистера Агродополуса, хозяина ресторана «Дельфы». Это глубокий старик, грек по происхождению, которому в молодости помог Аристид Леонидис и с которым позднее они подружились. Он всегда испытывал чувство глубокой благодарности к своему другу и благодетелю, и Аристид Леонидис в свою очередь тоже относился к нему с большим доверием.

— Никогда бы не подумал, что Леонидис может быть таким подозрительным и скрытным, — прервал отца мистер Гейтскил. — Он, конечно, был в очень преклонном возрасте — фактически это уже старческое слабоумие, можно так сказать.

— Тут, я думаю, заговорили национальные чувства, — начал мягко отец. — Видите ли, мистер Гейтскил, у очень старых людей память все чаще возвращается к молодым годам и друзьям юности.

— Но все дела Леонидисов в моем ведении вот уже сорок с лишним лет. Сорок три года и шесть месяцев, если быть точным.

Тавернер снова ухмыльнулся.

— И что же произошло? — спросил я.

Мистер Гейтскил открыл было рот, но отец опередил его.

— Мистер Агродополус сообщил, что он следует распоряжениям, полученным от его друга Аристида Леонидиса. Короче говоря, около года назад мистером Леонидисом ему был вручен запечатанный конверт, который сразу же после его смерти было велено переслать мистеру Гейтс килу. В случае же если мистер Агродополус умер бы раньше, поручение должен был выполнить его сын, крестник мистера Леонидиса. Мистер Агродополус просил простить его за задержку, объяснив ее тем, что у него была пневмония и он узнал о смерти старого друга только вчера вечером.

— Все это сделано очень непрофессионально, — сказал мистер Гейтскил.

— Когда мистер Гейтскил вскрыл запечатанный конверт и ознакомился с его содержанием, он решил, что его долг…

— Учитывая обстоятельства, — вставил мистер Гейтскил.

— …ознакомить нас с вложенными в него документами. Это — завещание, подписанное и заверенное по всем правилам, и сопроводительное письмо.

— Наконец всплыло завещание? — вырвалось у меня.

Мистер Гейтскил побагровел.

— Это не то завещание, — возмущенно рявкнул он. — Не тот документ, который я составил по просьбе мистера Леонидиса. Этот им написан от руки, опаснейшая вещь для непрофессионала. Мне кажется, в намерение мистера Леонидиса входило выставить меня круглым идиотом.

Старший инспектор Тавернер сделал попытку слегка развеять воцарившийся в кабинете мрак.

— Он был глубокий старик, мистер Гейтскил, — сказал он. — Вы же знаете, в старости у людей появляются причуды — это не значит, что они выжили из ума, но они становятся слегка эксцентричными.

Мистер Гейтскил презрительно фыркнул.

— Мистер Гейтскил нам позвонил, — сказал отец, — и в общих чертах ознакомил с завещанием. Я попросил его приехать и привезти оба документа. А также позвонил тебе, Чарлз.

Я не совсем понял, почему они позвонили мне. Очень уж это было нехарактерно для отца, да и для Тавернера тоже. Я бы и так узнал о завещании в свое время, да и вообще меня едва ли касалось, кому старик Леонидис оставил деньги.

— Это что, новое завещание? — спросил я. — Он иначе распорядился своим имуществом?

— Да, совершенно иначе, — ответил Гейтскил.

Я почувствовал на себе взгляд отца. Старший инспектор Тавернер, наоборот, прилагал усилия, чтобы не смотреть на меня. Я ощутил какую-то неловкость…

Оба они что-то скрывали, но что — мне было невдомек.

Я вопрошающе посмотрел на мистера Гейтс кил а.

— Меня это не касается, но…

Мистер Гейтскил сказал:

— Завещательное распоряжение мистера Леонидиса, конечно, не секрет. Я счел своим долгом прежде всего изложить факты полицейским властям и руководствоваться их мнением при проведении дальнейших процедур. Насколько я понимаю, существует, скажем так, некая договоренность между вами и мисс Софией Леонидис…

— Я надеюсь жениться на ней, — сказал я. — Но в данный момент она отказывается обручиться со мной.

— Очень разумно, — одобрил мистер Гейтс кил.

Я не мог с ним согласиться, но сейчас было не до споров.

— По этому завещанию, — продолжал мистер Гейтскил, — датированному двадцатым ноября прошлого года, мистер Леонидис, сделав завещательный отказ недвижимости на сумму в сто тысяч фунтов стерлингов в пользу своей жены, все имущество, движимое и недвижимое, оставляет своей внучке Софии Катерине Леонидис.

Я ахнул. Я ждал чего угодно, но только не этого.

— Он оставил все свои сокровища Софии? Удивительная история. А какова подоплека?

— Подоплека изложена в сопроводительном письме, — сказал отец, — и весьма четко.

Он взял со стола лежащий перед ним листок.

— Вы не возражаете, мистер Гейтскил, если Чарлз прочтет письмо? — спросил он.

— Я всецело в ваших руках, — сухо ответил Гейтскил. — Письмо это худо-бедно, но предлагает какое-то объяснение этому невероятному поступку, а возможно, это своего рода извинение (хотя в последнем я не уверен).

Отец протянул мне письмо. Мелкий неразборчивый почерк, густые черные чернила. Почерк, однако, свидетельствовал о твердом характере и яркой индивидуальности пишущего. Он был непохож на старческий — разве что буквы были выведены очень старательно, как в давно минувшие времена, когда умение грамотно писать осваивалось с трудом и соответственно ценилось.

Письмо гласило:

«Дорогой Гейтскил,

Вы удивитесь, получив это послание, и, очевидно, будете оскорблены, но у меня есть свои причины для такого поведения, которое вам может показаться излишне скрытным. Я очень давно уверовал в личность. В семье (это я сам наблюдал еще мальчиком и никогда об этом не забывал) обязательно имеется кто-то один с сильным характером, и на него падает забота о домочадцах и все связанные с этим тяготы. В моей семье таким человеком был я. Я приехал в Лондон и вскоре там обосновался, стал поддерживать мать и престарелых дедушку с бабушкой в Смирне, затем я вырвал одного из братьев из лап правосудия, сестру от пут неудачного брака. Богу было угодно даровать мне долгую жизнь, и поэтому я мог заботиться о моих собственных детях и об их детях. Многих забрала у меня смерть, остальные, и я несказанно этому рад, живут под моей крышей. Когда я умру, бремя должно лечь на чьи-то другие плечи. Я долго раздумывал, не разделить ли мое имущество поровну, насколько это возможно, между всеми дорогими мне людьми — но если бы я так посту тег, я не добился бы истинного равенства. Люди не рождаются равными, и для того, чтобы исправить естественное неравенство, заложенное в Природе, необходимо восстановить равновесие. Иными словами, кто-то должен стать моим преемником, взвалить на себя бремя ответственности за всех остальных членов семьи. Тщательно поразмыслив, я пришел к выводу, что ответственность эту не может взять на себя ни один из моих сыновей. Мой горячо любимый сын Роджер лишен всякой деловой сметки. Он милейшая душа, но слишком импульсивен для того, чтобы вынести трезвое суждение. Мой сын Филип слишком в себе не уверен — он способен только прятаться от жизни. Юстес, мой внук, еще очень молод, но мне кажется, что ему недостает здравого смысла и взвешенности. Он вялый, легко поддается любым влияниям. И только моя внучка София, как мне представляется, обладает всеми требуемыми качествами: у нее есть ум, здравомыслие, смелость, честность, непредвзятость мнений и, как мне кажется, душевная щедрость. Ей я вверяю заботу о благополучии семьи, а также о благополучии добрейшей моей золовки Эдит де Хэвиленд, которой я бесконечно благодарен за ее многолетнюю преданность семье.

Это объясняет происхождение данного документа. Но что мне будет трудно вам объяснить — это обман, к которому я прибегнул. Я решил не заводить разговоров о том, как я распорядился своими деньгами, и я еще раньше не намеревался оповещать семью о том, что София будет моей наследницей. Поскольку на имя обоих своих сыновей я отказал значительную часть своего состояния, я не считаю, что мои завещательные вклады поставят их в унизительное положение.

Для того чтобы не возбуждать любопытства и подозрений, я просил вас составить завещание. Это завещание я и прочел вслух своему семейству, которое я собрал для этой цели. Я положил этот документ на стол, накрыл сверху промокательной бумагой, а затем велел позвать двух слуг. Когда они пришли, я слегка сдвинул промокательную бумагу вверх, оставив открытым низ документа, затем поставил свою подпись и просил их сделать то же самое. Вряд ли мне нужно вам говорить, что подписали мы с ними завещание, которое здесь приложено, а не то, которое составили вы и которое я прочел вслух.

Я не надеюсь, что вы поймете, что именно заставило меня проделать этот фокус. Я просто прошу простить меня за то, что я держал вас в неведении. Старики иногда любят иметь свои маленькие секреты.

Спасибо вам, дорогой друг, за усердие, с каким вы всегда вели мои дела. Передайте нежный привет Софии и попросите ее заботиться как можно лучше о нашей семье и защищать ее от бед.

Остаюсь преданный Вам

Аристид Леонидис».

Я с великим интересом прочел этот удивительный документ.

— Поразительно, — только и мог я сказать.

Гейтскил поднялся с кресла.

— Более чем поразительно, — отозвался он и добавил: — Я хочу еще раз повторить, что мой друг мистер Леонидис мог бы мне доверять больше.

— Вы ошибаетесь, — сказал отец. — Он был ловкий фокусник по природе. Ему, как мне кажется, доставляло большое удовольствие обвести человека вокруг пальца.

— Вы совершенно правы, сэр, — с жаром поддержал отца старший инспектор Тавернер. — Второго такого фокусника не сыскать!

Несмотря на убежденность, с какой было это сказано, Гейтскил удалился, так и не сменив гнев на милость. Его профессиональная гордость была уязвлена до самой глубины.

— Крепко же его задело, — сказал Тавернер. — Очень почтенная фирма «Гейтскил, Колэм и Гейтскил», репутация безупречная. Когда старый Леонидис затевал какую-нибудь сомнительную сделку, он никогда к ним не обращался, у него было полдюжины разных адвокатских фирм, они и занимались его делами. Он был пройдоха из пройдох.

— И вершина — это завещание, — сказал отец.

— Какие мы были дураки — не догадаться, что единственный, кто мог проделать этот трюк, был сам старик Леонидис. Нам в голову не приходило, что он мог такое выкинуть, — сказал Тавернер.

Я вспомнил высокомерную улыбку Жозефины, и ее слова: «Полицейские такие глупые».

Но Жозефины не было, когда подписывали завещание. И даже если она подслушивала под дверью (что я охотно допускал), вряд ли она могла догадаться, что делает дед. Но с чего тогда этот высокомерный тон? Что она знала? Что позволило ей назвать полицию глупой? Или это снова желание порисоваться?

Меня поразила наступившая вдруг тишина. Я взглянул на отца — оба они, и он и Тавернер, пристально следили за мной. Не знаю, что в их поведении вызвало у меня раздражение и заставило выкрикнуть с вызовом:

— София ничего об этом не знала! Абсолютно ничего!

— Нет?! — сказал отец.

Я так и не понял, было ли это подтверждение или сомнение.

— Она будет потрясена!

— Да?

— Потрясена, не сомневаюсь.

Мы снова замолчали. И вдруг с какой-то неожиданной резкостью на столе у отца зазвонил телефон.

Он снял трубку.

— Слушаю. — И, выслушав сообщение телефонистки, сказал: — Соедините меня с ней.

Он взглянул на меня.

— Твоя девушка, — сказал он. — Хочет поговорить с нами. Притом срочно.

Я взял у него трубку.

— София?

— Чарлз? Это ты? Теперь Жозефина. — Голос чуть дрогнул.

— Что с Жозефиной?

— Ее ударили по голове. Сотрясение. Она… в плохом состоянии… Говорят, может даже не поправиться…

Я повернулся к моим собеседникам:

— Жозефину стукнули по голове.

Отец взял у меня трубку.

— Я же говорил, не спускай глаз с этого ребенка! — сказал он гневно.

Глава 18

Буквально через несколько минут мы с Тавернером в полицейской машине мчались в направлении Суинли Дин.

Я вспомнил, как Жозефина появилась из-за баков, ее небрежно брошенную фразу о том, что «настало время для второго убийства». Бедный ребенок! Ей в голову не приходило, что она сама может стать жертвой «второго убийства».

Я полностью признал справедливость отцовских обвинений. Безусловно, я должен был следить за Жозефиной. Хотя ни у Тавернера, ни у меня не было пока никакого реального ключа к разгадке тайны — кто же отравил старого Леонидиса, но вполне возможно, что он был у Жозефины. Все то, что я воспринимал как глупые детские игры и желание порисоваться, на самом деле могло иметь какой-то смысл. Жозефина, с ее склонностью все вынюхивать и выслеживать, могла случайно стать обладательницей каких-то важных сведений, об истинной ценности которых она сама не догадывалась.

Я вспомнил, как хрустнула в саду ветка.

Это было как бы предупреждение об опасности. И я тотчас же отреагировал на него, но потом мои подозрения показались мне надуманными и мелодраматичными. А между тем мне следовало бы помнить, что речь идет об убийстве, и тот, кто его совершил, смертельно рисковал и, для того чтобы обезопасить себя, без колебаний пошел бы на еще одно преступление. И вполне возможно, что Магда, поддавшись какому-то смутному материнскому инстинкту, почувствовала, что Жозефине грозит опасность, и именно поэтому с такой лихорадочной поспешностью хотела отправить девочку в Швейцарию.

София вышла встретить нас. Жозефину, сказала она, карета «скорой помощи» увезла в городскую больницу. Доктор Грей обещал позвонить, как только станут известны результаты рентгена.

— Как это произошло? — спросил Тавернер.

София провела нас вокруг дома, и, войдя через калитку, мы очутились на задворках. В углу небольшого дворика я заметил открытую настежь дверь.

— Там нечто вроде прачечной, — пояснила София. — Внизу в двери дыра, специально вырезанная для кошек. Жозефина любила встать на край ногами и кататься на двери.

Я вспомнил, как сам в детстве раскачивался на дверях.

Прачечная внутри была тесная и довольно темная. Там валялись деревянные ящики, старый шланг, несколько допотопных садовых инструментов, поломанная мебель. Внизу около двери лежала подпорка в виде мраморного льва.

— Это подпорка от входной двери, — объяснила София. — Она упала сверху — кто-то ее, очевидно, пытался положить на дверь.

Тавернер дотронулся рукой до верха. Дверь была низкая, его голова не доставала до края примерно на фут[144].

— Ловушка, — сказал он.

Он качнул дверь, чтобы посмотреть, как она ходит, потом нагнулся и стал разглядывать кусок мрамора, стараясь не касаться его.

— Кто-нибудь брал его в руки?

— Нет, — сказала София. — Я никому не позволила.

— Правильно сделали. Кто ее нашел?

— Я. Она не пришла обедать к часу. Няня долго звала ее. Приблизительно за четверть часа до обеда она проскочила через кухню во двор. Няня сказала: «Скачет с мячиком или опять качается на двери». Я сказала, что сама приведу ее.

Воспользовавшись паузой, Тавернер спросил:

— Вы говорили, она часто там играла. Кто об этом знал?

— По-моему, все в доме знали.

— А кто, кроме нее, заходит в эту прачечную? Садовник?

— Вряд ли кто-то сюда заходит.

— Дворик из дома не просматривается, — заключил Тавернер. — Кто угодно мог проскользнуть сюда из дома или же обойти здание с фасадной стороны и устроить эту ловушку. Но она могла не сработать…

Не отрывая внимательного взгляда от двери, он еще раз осторожно покачал ее.

— Никакой гарантии. Может попасть, а может пролететь мимо. Скорее всего, мимо, но девочке не повезло, на сей раз эта штука сработала.

София поежилась.

Он поглядел на пол. На нем были какие-то зазубрины.

— Похоже, что кто-то предварительно тут экспериментировал… чтобы проверить, куда эта штуковина упадет… Звук до дома не долетал, конечно.

— Нет, мы ничего не слышали. Нам, естественно, и в голову не приходило, что с ней может что-то случиться… пока я не пошла за ней и не обнаружила ее здесь — она лежала… вниз лицом. — Голос Софии слегка дрогнул. — Волосы в крови.

— Это ее шарф? — Тавернер указал на валявшийся на полу шерстяной клетчатый шарф.

— Да.

Обернув руку шарфом, Тавернер осторожно поднял с полу кусок мрамора.

— На нем могут быть отпечатки, — сказал он без особой надежды. — Но вероятнее всего, тот, кто это сделал, соблюдал осторожность. Что вы разглядываете? — обратился он ко мне.

Я смотрел на стул со сломанной спинкой. Он стоял среди старого хлама, и на его сиденье были комочки свежей земли.

— Любопытно, — пробормотал Тавернер. — Кто-то вставал на стул. Интересно, зачем?

Он в раздумье покачал головой.

— Сколько было времени, когда вы ее нашли, мисс Леонидис?

— Минут пять второго.

— И ваша няня видела, — как она шла из кухни во двор двадцатью минутами раньше. Известно, кто последний до этого заходил в прачечную?

— Понятия не имею. Может быть, сама Жозефина. Я знаю, что она качалась на двери, утром, сразу после завтрака.

Тавернер кивнул.

— Это означает, что в этот промежуток, после того как она ушла оттуда и до без четверти час, кто-то поставил на дверь этот кусок мрамора. Вы сказали, что им подпирали наружную дверь. Не помните, когда он оттуда исчез?

София покачала головой.

— Дверь сегодня не открывали весь день. Слишком холодно.

— Не помните ли вы, кто где был сегодня утром?

— Я выходила пройтись. У Юстеса и Жозефины до половины первого были уроки с перерывом в половине одиннадцатого. Отец, мне кажется, все утро провел в библиотеке.

— А ваша мать?

— Она выходила из спальни, когда я по и ил а с прогулки, — это было примерно в четверть первого. Раньше она не встает.

Мы вернулись обратно в дом. Я последовал за Софией в библиотеку. Филип, бледный, осунувшийся, сидел, как обычно, в кресле, а Магда, приткнувшись к его коленям, тихо плакала.

София спросила:

— Не звонили из больницы?

Филип помотал головой.

Магда зарыдала:

— Почему они не разрешили мне поехать с ней? Моя крошка, моя смешная маленькая уродинка. А я еще называла ее найденышем, она так сердилась. Как я могла быть такой жестокой? И теперь она умрет, я знаю, она умрет…

— Успокойся, дорогая, — сказал Филип. — Прошу тебя, успокойся.

Я почувствовал, что я лишний в этой печальной сцене. Я незаметно вышел и отправился искать няню. Она сидела на кухне и горько плакала.

— Это Бог меня наказал, мистер Чарлз, за все плохое, что я о ней думала. Бог меня наказал, не иначе.

Я даже не пытался понять, что она имела в виду.

— Порча какая-то в этом доме, вот что я вам скажу. Не хотела я этого видеть, все не верила. Коли увидишь, тотчас и поверишь. Кто-то убил хозяина, и те же самые люди пытались убить Жозефину.

— Ради чего им было ее убивать?

Няня отодвинула от глаза краешек носового платка и выразительно поглядела на меня.

— Сами знаете, мистер Чарлз, какой это был ребенок. Любила все вызнавать. Всегда такая была, сызмальства. Спрячется под обеденный стол и слушает, что горничные говорят, а потом берет над ними власть. Как бы свое значение хочет показать. Знаете, что я вам скажу? Обойденная она хозяйкой. Она ведь не такой красивый ребенок, как те двое. Всегда была лицом негожая. Хозяйка даже звала ее найденышем. Я хозяйку за это осуждаю, по моему понятию, это ребенку большая обида. Правда, она, скажу вам, нашла, как по-своему, по-детски себя поставить, — стала вызнавать всякие про всех грешки и давала понять, что она про них все знает. Да разве ж такое можно делать, когда тут отравитель под боком бродит? Опасно это.

Да, это было действительно опасно. Тут я невольно вспомнил и про другое:

— Вы случайно не знаете, где она держит черную книжечку — в которой она все время делает записи?

— Я знаю, про что вы говорите, мистер Чарлз. Она так хитро ее прячет. Я сколько раз видела, как она погрызет карандаш, запишет что-то в этой книжке, потом опять карандаш погрызет… Я ей говорю: «Перестань грызть карандаш, отравишься свинцом», а она свое: «Не отравлюсь, потому что грифель делается не из свинца, а из графита», хотя я не понимаю, как такое может быть — если называется свинцовый карандаш, значит, в нем есть свинец, какой может быть спор.

— Оно и верно, — согласился я, — но на самом-то деле девчонка права (Жозефина всегда была права!). Так что же с записной книжкой? Как вы думаете, где она может ее хранить?

— Понятия не имею, сэр. Она ее всегда так хитро старалась спрятать.

— Книжки при ней не было, когда ее нашли?

— Нет, мистер Чарлз, не было.

Кто-то ее взял? А может, она спрятала ее у себя в комнате? Мне пришло в голову пойти и посмотреть. Я не знал точно, какая из комнат принадлежит Жозефине, и пока я стоял в коридоре и раздумывал, услыхал голос Тавернера:

— Идите сюда, Чарлз. Я в детской. Видели вы что-нибудь подобное?

Я переступил порог и остолбенел.

Маленькая комната выглядела так, будто через нее пронесся торнадо[145]. Ящики комода были выдвинуты, и их содержимое разбросано по полу. Матрас, простыни, подушки, одеяло были сдернуты с небольшой кровати. Ковры свалены в кучи, стулья перевернуты вверх ногами, картины сняты со стен, фотографии вынуты из рамок.

— Боже праведный! — воскликнул я. — В честь чего это?

— А вы как думаете?

— Кто-то что-то здесь искал.

— Несомненно.

Я поглядел вокруг и присвистнул.

— Что за чертовщина! Разве мыслимо такое сотворить и чтобы никто в доме ничего не слышал и не видел?

— Почему бы и нет? Миссис Леонидис проводит утро у себя в спальне, полирует ногти, звонит по телефону и примеряет платья. Филип сидит в библиотеке, погруженный в книги. Нянька на кухне чистит картошку и стручки фасоли. В семье, где все знают привычки друг друга, проделать такое очень легко. Поверьте мне, любой из домашних мог провести эту несложную операцию — устроить ловушку для девочки, а потом погром в ее комнате. Но кто-то очень торопился, ему было некогда искать спокойно.

— Любой в доме, вы сказали?

— Да. Я проверил. У всех было какое-то не учтенное нами время — у Филипа, у Магды, у няни, у вашей девушки. Наверху та же картина. Бренда провела большую часть утра одна, у Лоренса и Юстеса был получасовой перерыв — с десяти тридцати до одиннадцати. Вы провели с ними только часть перерыва. Мисс де Хэвиленд была одна в саду, Роджер — в своем кабинете.

— Только Клеменси была на работе в Лондоне.

— Нет, и ее тоже нельзя исключить. Она сегодня осталась дома — у нее были головные боли и она отсиживалась у себя в комнате. Все могли — все до единого. Знать бы только кто. Даже отдаленно не могу себе представить. Хотя бы знать, что они здесь искали…

Он обвел взглядом разоренную комнату…

Если бы знать, нашли ли они то, что искали…

Что-то шевельнулось в моем мозгу… какое-то воспоминание.

Тавернер неожиданно помог мне, задав вопрос:

— Что делала девочка, когда вы ее в последний раз видели?

— Постойте!

Я бросился из комнаты вверх по лестнице. Проскочив по коридору через левую дверь, я взбежал на верхний этаж и распахнул дверь на чердак. Я вынужден был наклонить голову, когда поднимался по ступенькам, чтобы не стукнуться о низкий скошенный потолок. Наверху я огляделся.

На мой вопрос, что она делает на чердаке, Жозефина ответила, что «занимается расследованием».

Я не понимал, что можно расследовать на чердаке, заросшем паутиной, заставленном баками для воды, но такой чердак мог служить хорошим тайником. Не исключено, что Жозефина что-то здесь прятала, сознавая, что открыто это хранить нельзя. И если моя догадка верна, отыскать ее сокровище труда не составляло.

Поиски заняли ровно три минуты. За самым большим баком, из глубины которого доносилось какое-то шипение, добавлявшее жути и без того мрачной обстановке чердака, я обнаружил связку писем, завернутых в рваную оберточную бумагу.

Я начал читать:

«Лоренс… родной мой, моя любовь… как замечательно было вчера вечером, когда ты прочитал стихотворение. Я знала, что оно предназначалось мне, хотя ты и не смотрел на меня. Аристид сказал: „Вы хорошо читаете стихи“. Он не догадывайся о том, что мы оба чувствуем. Родной мой, я уверена, скоро все устроится. И мы будем рады, что он так ничего и не узнал и умер счастливым. Он всегда был так добр ко мне. Я не хочу доставлять ему страданий, но мне кажется, что жизнь уже не в радость, когда тебе за восемьдесят. Я бы не хотела так долго жить. Скоро мы навсегда будем вместе. Как будет чудесно, когда я смогу сказать тебе: „Мой дорогой, любимый муж…“ Родной мой, мы созданы друг для друга. Я тебя люблю, люблю, люблю… И нет конца нашей любви. Я…»

Там еще было много всего написано, но мне не хотелось читать дальше.

С мрачным чувством я спустился вниз и сунул пакет в руки Тавернеру.

— Возможно, что наш незнакомый друг именно это и искал.

Прочтя несколько абзацев, Тавернер присвистнул и стал листать остальные письма.

Затем он взглянул на меня с видом кота, которого только что накормили свежайшими сливками.

— Прекрасно, — сказал он вкрадчиво. — Теперь ясно, что миссис Бренда Леонидис собственными руками вырыта себе яму. Как и мистер Лоренс Браун. Значит, это все-таки были они…

Глава 19

Теперь, когда я оглядываюсь назад, мне кажется странным, как мгновенно и без остатка улетучились мои сочувствие и жалость к Бренде Леонидис — после того, как я нашел ее письма к Лоренсу Брауну. Наверное, было задето мое тщеславие, ибо я не мог примириться с этим внезапным открытием — с ее выспренней и слащавой страстью к Лоренсу Брауну и с тем, что она сознательно лгала мне. Не знаю, я не психолог. И мне естественнее было думать, что сострадание мое окончательно убила только мысль о маленькой Жозефине, которой ради собственного спасения можно было проломить голову.

— Льва, по-моему, поставил Браун, — сказал Тавернер. — Этим объясняется одно обстоятельство, которое сильно меня озадачило.

— Какое же?

— Вся затея какая-то глупая. Вот послушайте. Допустим, девочка завладела этими письмами, надо сказать, совершенно убийственными. И первое, что необходимо было им сделать, — любой ценой попытаться заполучить их обратно (если даже девочка станет о них говорить, но не сможет их показать, ее разговоры будут восприняты просто как детские фантазии). Но обратно заполучить их нельзя, поскольку их невозможно было найти. Остается одно — убрать с дороги ребенка. Совершив одно убийство, можно не церемониться и дальше. Известно, что девочка любит качаться на двери в заброшенном дворе. Казалось бы, чего лучше — подождать немного за дверью и оглушить ее, когда она войдет, кочергой или железным ломом, а на худой конец и здоровым куском шланга. Благо все там под рукой. Для чего было затевать всю эту историю с мраморным львом, устанавливать его на двери, притом неизвестно, упадет он на девочку или пролетит мимо, а даже если и пристукнет ее, то не до смерти (так и случилось в итоге)? Я хочу спросить, с какой целью все это делалось?

— И каков же ответ?

— Единственное, что мне поначалу пришло в голову, — это необходимость кому-то получить алиби. Иметь твердое алиби на то время, когда Жозефину стукнули по голове. Но это не убедительно, во-первых, потому, что все равно ни у кого, по-моему, так и нет алиби, а во-вторых, вряд ли можно было рассчитывать, что девочки не хватятся за ленчем и не пойдут искать — а тогда найдут этого мраморного льва и поймут, что произошло. Весь этот modus operandi[146] будет тогда нетрудно разгадать. Если бы, конечно, убийца убрал мраморный брусок до того, как девочку нашли, это всех бы поставило в тупик. А так, концы с концами не сходятся.

Он развел руками.

— Ну, а какое объяснение предлагаете вы?

— Особенности личности. В частности, идиосинкразия[147] как отличительная особенность Лоренса Брауна. Он не переносит насилия-он не может себя заставить совершить физическое насилие. Он не мог бы стоять за дверью и шарахнуть ребенка по голове. Но он мог бы положить кусок мрамора на дверь и уйти, чтобы не видеть, как все произойдет.

— Понимаю, — сказал я, — тот же эзерин в пузырьке из-под инсулина.

— Вот именно.

— Вы думаете, он сделал это без ведома Бренды?

— Это объясняло бы, почему она не выбросила пузырек от инсулина. Они, конечно, могли договориться между собой, и она сама придумала этот трюк с эзерином — приятная легкая смерть для старого, усталого мужа… и все к лучшему в этом лучшем из миров[148]. Но готов поклясться, кусок мрамора на двери не ее рук дело. Женщины не очень доверяют подобным приспособлениям. И они правы. Думаю, что эзерин — это идея Бренды, но вот осуществить ее она заставила своего преданного раба. Такие, как она, избегают сомнительных поступков. Не хотят брать грех на душу.

— Теперь, когда есть письма, заместитель прокурора разрешит возбудить дело. Они потребуют еще кое-каких объяснений. И тогда, если, конечно, девочка выкарабкается, все будет обстоять наилучшим образом. — Он искоса бросил на меня взгляд. — Ну как? Какие ощущения от помолвки с миллионом фунтов стерлингов?

Я невольно вздрогнул, так как в тревогах дня совершенно забыл об этом новом развороте событий вокруг завещания.

— София еще ничего не знает. Хотите, чтобы я ей сказал?

— Гейтскил, как я понял, сам собирается сообщить им эту печальную (а может, и радостную) новость, завтра после дознания.

Тавернер умолк и в раздумье поглядел на меня.

— Интересно, как будет реагировать семейство? — сказал он.

Глава 20

Дознание не состоялось — так, как я и предполагал. По требованию полиции была объявлена отсрочка.

Мы были в хорошем настроении, так как накануне вечером из больницы сообщили, что травма у Жозефины оказалась не такой серьезной, как того опасались, и что она скоро поправится. В настоящий момент, сказал доктор Грей, к ней велено никого не пускать, даже мать.

— Мать в первую очередь, — шепнула мне София. — Я дала это понять доктору Грею. Впрочем, он и сам хорошо знает маму.

У меня на лице, очевидно, отразилось сомнение, так как София резко спросила:

— Почему ты смотришь на меня с таким неодобрением?

— Я… я полагал, что мать…

— Чарлз, я рада, что у тебя еще сохранились прекрасные старомодные взгляды. Но ты, я вижу, плохо представляешь себе, на что способна моя мать. Наша дорогая мамочка не виновата — она ничего поделать с собой не может. Она разыграла бы там грандиозную драматическую сцену, а такие сцены далеко не лучший способ восстановить здоровье после черепно-мозговой травмы.

— Обо всех-то ты печешься, радость моя.

— Кому-то приходится это делать сейчас, когда нет деда.

Я внимательно поглядел на нее… Я еще раз убедился, насколько проницателен был старик Леонидис — бремя ответственности уже легло на плечи Софии.

После дознания мистер Гейтскил вместе с нами вернулся в «Три Фронтона».

Откашлявшись, он торжественно, как на богослужении, объявил, что у него есть некое сообщение, которое он должен довести до сведения семьи.

Все собрались в гостиной у Магды. На этот раз мне было проще — я чувствовал себя как бы за сценой, — я знал заранее все, о чем собирался сказать Гейтскил.

Я приготовился внимательно следить за реакцией всех действующих лиц. Гейтскил был сух и немногословен. Видно было, что он держит в узде свои личные обиды и раздражение. Сначала он прочел письмо Аристида Леонидиса, а затем само завещание.

Наблюдать за присутствующими было необыкновенно интересно. Я жалел только, что не мог видеть всех одновременно.

Я почти не глядел на Бренду и Лоренса. Распоряжения относительно Бренды по этому завещанию оставались прежними. Меня главным образом занимали Роджер и Филип, а потом уже Магда и Клеменси.

Поначалу мне казалось, что они все держатся прекрасно.

Губы Филипа были плотно сжаты, красивая голова откинута назад на спинку высокого кресла. Он не произнес ни слова.

Магда, напротив, разразилась целым потоком слов, как только Гейтскил кончил читать. Ее богатый модуляциями голос захлестнул жалкий тенорок, как захлестывает речушку надвигающийся прилив.

— София, дорогая… это поразительно… И до чего романтично! Кто бы мог подумать, что наш старенький дуся окажется таким коварным и лживым, совсем как малый ребенок. Он что, не доверял нам? Или считал, что мы на него рассердимся? Мне казалось, он никогда особо не выделял Софию. Но если вдуматься, это так драматично.

Магда вдруг легко вскочила на ноги, танцующей походкой подбежала к Софии и отвесила ей глубокий поклон.

— Мадам София, твоя несчастная, нищая старуха мать просит у тебя подаяния. — В голосе ее появились просительные просторечные интонации. — Подай грошик, милочка. Твоей маме хочется в кино сходить.

Она протянула Софии руку, как бы для милостыни.

Филип, не двинувшись с места, процедил сквозь сжатые зубы:

— Магда, прошу тебя, прекрати это фиглярство.

— Ну, а как же Роджер? — воскликнула Магда, неожиданно повернувшись к Роджеру. — Бедный наш милый Роджер! Старый дуся собирался прийти ему на помощь и спасти, да не успел — умер. И теперь Роджер остался ни с чем. Ты слышишь, София? — Она величественно посмотрела на дочь. — Твой долг сделать что-нибудь для Роджера.

— Нет, — раздался голос Клеменси. Она даже выступила вперед. По ее лицу было видно, что она готова к бою. — Ничего не надо. Решительно ничего, — заявила она.

Роджер вразвалку, как большой добродушный медведь, подошел к Софии и с нежностью заграбастал обе ее руки.

— Девочка моя, мне ничего не нужно, ни единого пенса. Как только мое дело прояснится — или лопнет, что всего верней, — мы с Клеменси уедем в Вест-Индию и там будем вести простую жизнь. А если когда-нибудь я буду сильно нуждаться, я обращусь к главе семьи. — Он широко улыбнулся Софии. — Но пока до этого не дошло, я не возьму ни одного пенни. Я ведь на самом деле очень неприхотлив. Не веришь — спроси у Клеменси.

Неожиданно в разговор вмешалась Эдит де Хэвиленд.

— Все это очень хорошо, — сказала она. — Но ты должен подумать, как это выгладит со стороны. Если ты обанкротишься, Роджер, и тут же потихоньку уедешь на другой конец света, не дав возможности Софии протянуть тебе руку помощи, представляешь, какие начнутся разговоры. Вряд ли это будет приятно Софии.

— Неужели мы еще должны угождать общественному мнению? — с презрением бросила Клеменси.

— Для вас это необязательно, Клеменси, это мы все знаем, — резко отпарировала Эдит де Хэвиленд. — Но София живет в этом мире. Она девушка умная, с добрым сердцем, и у меня нет сомнений, что Аристид поступил правильно, сделав ее хранительницей семейного наследства, хотя, по английским понятиям, может показаться странным, что он обошел доверием двух родных сыновей. Однако нехорошо, если пойдут толки, что София проявила скупость — позволила Роджеру разориться и не предложила ему помощи.

Роджер подошел к тетке и крепко обнял ее:

— Тетя Эдит, вы прелесть… и весьма упорный боец, но вы не даете себе труда понять: мы с Клеменси знаем, чего хотим, и, чего не хотим, тоже знаем.

Клеменси с вызовом смотрела на них — на ее чуть впалых щеках вспыхнули яркие пятна.

— Никто из вас не понимает Роджера, — сказала она. — Никогда никто не понимал. И не поймет. Пойдем, Роджер.

Они вместе вышли из комнаты, когда мистер Гейтскил, откашлявшись, начал собирать свои бумаги. Лицо его выражало глубокое неодобрение разыгравшейся на его глазах сцене. Это было совершенно ясно.

Мой взгляд наконец добрался до Софии. Она стояла у камина, прямая, прелестная, задрав решительный подбородок, но глаза смотрели спокойно. Только что она стала обладательницей огромного состояния, а я, наблюдая за ней, думал лишь о том, в каком одиночестве она вдруг оказалась. Между нею и ее семьей выросла преграда. Отныне ей ее не преодолеть. Я чувствовал, что София это знает и, как всегда, не уходит от реальности. Старый Леонидис взвалил тяжкое бремя на ее плечи — он это сознавал сам, и ясно, что это понимает и София. Он верил, что у нее достанет крепости в плечах, чтобы вынести эту ношу, но сейчас мне ее было невыносимо жаль.

Она до сих пор не произнесла ни слова — впрочем, пока у нее не было для этого возможности. Однако скоро ей все равно придется что-то сказать. Уже сейчас я ощущал скрытую враждебность к Софии, к той самой Софии, которая всегда пользовалась любовью всей семьи. Даже в сценке, так изящно разыгранной Магдой, я уловил некоторую недоброжелательность. А сколько было еще подводных течений, пока невидимых.

В очередной раз откашлявшись, мистер Гейтс кил произнес четкую, хорошо взвешенную речь.

— Позвольте мне поздравить вас, София, — сказал он. — Вы теперь очень богатая женщина, но я не советовал бы вам делать… кх, кх… никаких опрометчивых шагов. Я могу дать вам столько наличных, сколько требуется для текущих расходов. Если вы захотите обсудить свои дальнейшие планы, я буду рад сделать все от меня зависящее и дать вам компетентный совет. Я готов встретиться с вами в Линкольнз Инн[149], после того как на досуге вы все обдумаете.

— А Роджер… — не преминула напомнить Эдит де Хэвиленд.

Мистер Гейтскил тут же прервал ее:

— Роджер пусть сам позаботится о себе. Он взрослый человек, кх… кх… Ему пятьдесят четыре, если я не ошибаюсь, и Аристид Леонидис был совершенно прав. Роджер не бизнесмен и никогда им не будет. — Он посмотрел на Софию. — Даже если вы снова поставите фирму на ноги, не тешьте себя надеждой, что Роджер будет успешно ею руководить.

— Мне бы и в голову не пришло снова поставить ее на ноги, — сказала София.

Это была первая фраза, которую она произнесла. Тон был деловой и решительный.

— Это была бы большая глупость, — добавила она.

Гейтскил бросил на нее взгляд исподлобья и чуть заметно улыбнулся. Затем он попрощался со всеми и вышел из комнаты.

Некоторое время все молчали, не сразу осознав, что они остались одни в семейном кругу.

Филип сказал сухо:

— Я должен вернуться в библиотеку Я и так потерял массу времени.

— Папа. — Голос Софии прозвучал неуверенно, почти умоляюще.

Филип обернулся.

Я почувствовал, как она вздрогнула и отшатнулась, когда на ней остановился холодный враждебный взгляд отца.

— Ты уж прости меня за то, что я тебя не поздравил, — сказал он. — Но для меня это был своего рода удар. Никак не ожидал, что мой отец сможет так меня унизить — так легко пренебречь моей бесконечной преданностью ему… да, именно преданностью.

Впервые живой человек со своими страстями и слабостями прорвался сквозь толстую оболочку ледяной сдержанности.

— Господи Боже мой, как мог он так со мной поступить? — горько выкрикнул он. — Он всегда был несправедлив ко мне… всегда.

— Нет, Филип, нет! Ты не должен так думать, — испуганно воскликнула Эдит де Хэвиленд. — Не считай, что это еще один способ унизить тебя. Это не так. Когда люди стареют, они тянутся к молодому поколению, и это естественно. Уверяю тебя, дело только в этом… а кроме того, у Аристида ведь было особое деловое чутье. Я не раз слышала, как он говорил, что две доли в налоге на наследство…

— Он никогда не любил меня. — Голос понизился до хрипа. — Всегда только Роджер да Роджер. — Какая-то странная злоба вдруг исказила красивые черты. — Хорошо, что отец хотя бы понял, что Роджер дурак и ничтожество, и его тоже не включил в завещание.

— А как же я? — спросил Юстес.

Я почему-то почти совсем забыл о Юстесе и только сейчас увидел, что он дрожит от переполнявшего его возмущения. Лицо стало багровым, а в глазах, мне показалось, были слезы. Голос дрожал, в нем появились истерические нотки.

— Это позорище! Настоящее позорище! — закричал он. — Как дед мог так поступить со мной? Как он смел? Я его единственный внук. Как смел он обойти меня ради Софии? Это нечестно. Ненавижу его! Ненавижу! Никогда в жизни не прощу его, гнусный старый тиран! Я хотел, чтобы он умер. Я хотел уйти из этого дома. Хотел сам распоряжаться собой. А теперь я должен терпеть унижения и придирки от Софии, теперь все из меня будут делать дурака. Скорее бы мне умереть…

Голос его сорвался, и он бросился вон из комнаты.

Эдит де Хэвиленд возмущенно прищелкнула языком.

— Никаких сдерживающих центров, — сказала она.

— Я понимаю его чувства, — заявила Магда.

— В этом я не сомневаюсь, — ледяным тоном ответила Эдит де Хэвиленд.

— Бедный мой мальчик! Пойду посмотрю, что с ним…

— Постойте, Магда… — Эдит де Хэвиленд поспешила за ней.

Голоса их вскоре затихли.

София продолжала смотреть на Филипа. И мне почудилось, что в ее глазах была мольба. Но если и была, то она осталась без ответа. Филип холодно посмотрел на дочь — он уже полностью владел собой.

— Ты хорошо разыграла свою карту, София, — сказал он и вышел из комнаты.

— Это жестоко с его стороны, — возмутился я. — София!

Она протянула мне руки, и я привлек ее к себе.

— Многовато всего, радость моя.

— Я понимаю, что они должны чувствовать.

— Этот старый дьявол, твой дед, не должен был наваливать все на твои плечи.

Она распрямила плечи.

— Он считал, что я могу это взять на себя. Я и правда могу. Я хотела бы… хотела бы только, чтобы Юстес не принимал это так близко к сердцу.

— У него это пройдет.

— Ты думаешь? А я не уверена. Он из тех, кто любит себя растравливать. Мне невыносимо оттого, что страдает отец.

— А мать, по-моему, ничего.

— На самом-то деле это ее волнует. Уж очень ей не по нутру просить у дочери деньги на постановку пьес. Но ты и оглянуться не успеешь, как она будет уговаривать меня поставить «Эдит Томпсон».

— И что ты ей ответишь? Если это доставит ей радость…

София высвободилась из моих объятий и решительно вскинула голову:

— Я скажу «нет»! Пьеса гнусная, и роль маме не подходит. Это называется швырять деньги на ветер.

Я невольно рассмеялся. Не мог удержаться.

— Что это ты вдруг? — с подозрением спросила София.

— Я начинаю понимать, почему твой дед оставил деньги тебе. Ты внучка своего деда.

Глава 21

Меня все время не покидало сожаление, что с нами нет Жозефины. Вот уж кто извлек бы максимум удовольствия из всего происходящего.

Она быстро поправлялась, и ее ждали теперь со дня на день, но, однако же, она пропустила еще одно важное событие.

Как-то утром, когда я был в альпийском садике с Софией и Брендой, к входной двери подкатила машина, и из нее вышли Тавернер и сержант Лэм. Они поднялись по ступенькам и вошли в дом.

Бренда вдруг застыла и не отрываясь смотрела на машину.

— Снова эти люди, — сказала она. — Вернулись. А я думала, их уже не будет. Я думала, все уже закончилось.

Я видел, что она дрожит.

Она присоединилась к нам минут десять назад. Кутаясь в свое манто из шиншилл, она пожаловалась:

— Я сойду с ума, если не побуду на свежем воздухе. Но стоит только выйти за ворота, тут же на тебя как коршуны налетают репортеры. Живешь как в осаде. Неужели это никогда не кончится?

София сказала, что, по ее предположению, репортерам все это скоро надоест.

— Но ты можешь ездить на машине, — добавила она.

— Я же сказала тебе, мне необходимо двигаться, — ответила Бренда и тут же быстро спросила: — Вы решили отказать от места Лоренсу? Почему?

— У нас изменились планы насчет Юстеса, а Жозефина едет в Швейцарию, — спокойно ответила София.

— Но он так этим удручен. Он чувствует, что вы ему не доверяете.

София промолчала, и в эту минуту подъехала машина Тавернера.

Бренда стояла возле нас, и от осенней сырости ее явно знобило.

— Что им тут надо? Зачем они приехали? — прошептала она.

Мне казалось, я догадался, зачем они здесь. Я ничего не рассказывал Софии про письма, которые нашел за баком, однако мне было известно, что они отправлены прокурору…

Тавернер вышел из дома, пересек подъездную дорожку и по газону направился к нам. Бренда задрожала еще сильнее.

— Что ему надо? Что ему надо? — нервно повторяла она.

Подойдя к нам, Тавернер заговорил, обращаясь к Бренде сухим официальным языком.

— У меня имеется ордер на ваш арест, — заявил он. — Вы обвиняетесь в том, что ввели дозу эзерина Аристиду Леонидису. Должен предупредить вас, что с этого момента все сказанное вами может быть использовано против вас на суде.

И тут Бренда окончательно потеряла контроль над собой. Она истошно закричала и вцепилась в меня.

— Нет, нет, нет, это неправда! Чарлз, ну скажите им, что это неправда! Я ничего не делала… Я ничего про это да знаю… Это заговор. Не отдавайте меня им, это неправда, ну поверьте мне… Это неправда… Я ничего не делала…

Это был кошмар, непередаваемый кошмар. Я пытался успокоить ее. Я с трудом оторвал ее пальцы от своей руки. Я говорил ей, что найду адвоката и что она должна держаться — адвокат обо всем позаботится…

Тавернер мягко взял ее за локоть.

— Пойдемте, миссис Леонидис. Шляпа вам не нужна? Нет? Тогда мы сразу же двинемся.

Она отшатнулась, не спуская с него расширившихся от ужаса кошачьих глаз.

— А Лоренс? — спросила она. — Что вы сделали с Лоренсом?

— Мистер Лоренс Браун тоже арестован, — сказал Тавернер.

Она вдруг перестала сопротивляться. Тело ее, казалось, разом сникло и съежилось. По лицу потекли слезы. Она спокойно пошла с Тавернером через газон к машине. Я видел, как из дому вышли Лоренс Браун и сержант Лэм и тоже сели в машину, которая тотчас же тронулась.

Я перевел дыхание и посмотрел на Софию. Она была очень бледна, и выражение лица было страдальческое.

— Какой ужас, Чарлз! Какой ужас!

— Да.

— Ты должен найти для нее по-настоящему первоклассного адвоката — самого лучшего. И надо… Надо ей всячески помочь.

— Обычно не задумываешься, как происходят такие вещи, — сказал я. — Я никогда раньше не видел, как проводят арест.

— Я тебя понимаю. Это просто невозможно себе представить.

Мы оба потрясенно молчали. Я вспоминал лицо Бренды, полное ужаса и отчаяния. Мне казалось, я где-то видел нечто подобное, и вдруг понял где Такое же выражение было на лице Магды Леонидис в первый день моего приезда в кривой домишко, когда она говорила о пьесе «Эдит Томпсон».

«А потом, — сказала она, — был смертельный страх, не так ли?»

Да, смертельный страх — вот что было написано на лице Бренды. Бренда не боец. Я усомнился, достаточно ли у нее характера совершить убийство. Но, возможно, это не она. Возможно, что Лоренс Браун, с его манией преследования, психической неустойчивостью, перелил содержимое одного флакона в другой, — что может быть проще? — для того чтобы освободить женщину, которую он любил.

— Итак, все кончено, — сказала София. Она глубоко вздохнула: — Почему их арестовали именно сейчас? Мне казалось, улик еще недостаточно.

— Кое-какие недавно вылезли на свет. Например, письма.

— Ты имеешь в виду их любовную переписку?

— Да.

— Какие же они идиоты — хранить такие вещи!

Ничего не скажешь, действительно полнейший идиотизм. Это как раз тот случай, когда чужой опыт никому не идет впрок. Раскроешь любую ежедневную газету и тут же наткнешься на образчики этой глупости — страсть сохранять письменные заверения в любви.

Я сказал:

— Все это, конечно, чудовищно, София, но стоит ли так убиваться из-за этого? В конце концов, разве не этого мы втайне хотели? Ты сама мне говорила в первую нашу встречу у Марио. Ты сказала, что все будет хорошо, если окажется, что твоего деда убил тот, кто должен был убить. Имелась в виду Бренда, так ведь? Бренда или Лоренс?

— Прекрати, Чарлз, я чувствую себя чудовищем.

— Но мы должны проявить благоразумие. Теперь мы можем пожениться. Не станешь же ты держать меня и дальше на расстоянии — вся семья Леонидисов уже вне игры.

Она удивленно посмотрела на меня. Я никогда раньше не замечал, какой интенсивной синевы у нее глаза.

— Да, мы теперь и правда вне игры. Удачно из нее вышли. Но ты этому веришь?

— Сокровище мое, ни у кого из вас не было ни малейшего мотива, даже отдаленно.

Она вдруг побледнела:

— Ни у кого, кроме меня, Чарлз. У меня был мотив.

— Ну да, конечно… — Я осекся. — Какой мотив? Ты ведь не знала про завещание.

— Знала, Чарлз, — прошептала она.

— Что?!

Я смотрел на нее, чувствуя, как внутри у меня похолодело.

— Я все это время знала, что дед оставил деньги мне.

— Каким образом ты узнала?

— Он сам сказал, примерно за две недели до того, как его убили. Сказал довольно неожиданно: «Я оставляю все мои деньги тебе, София. Ты будешь заботиться о семье, когда я умру».

Я по-прежнему изумленно смотрел на нее.

— И ты мне ничего не сказала об этом…

— Нет. Понимаешь, когда я узнала, как он подписывал завещание, я решила, что он сказал мне что-то не то — что он только вообразил, будто оставил свое состояние мне. А если существует и другое завещание, по которому все передается мне, оно пропало и никогда не отыщется. Я не хотела, чтобы оно нашлось — мне было страшно.

— Страшно? Почему?

— Наверное… я боялась, что меня убьют.

Я вспомнил выражение ужаса на лице Бренды, ее дикую, необъяснимую панику. Вспомнил сцену страха, разыгранную Магдой, когда она репетировала роль убийцы. София вряд ли стала бы впадать в панику, но она была реалисткой и прекрасно понимала, что исчезновение семейного завещания ставит ее под подозрение. Теперь я понял (или думал, что понял) причину ее отказа обручиться со мной и ее настойчивые мольбы выяснить всю правду до конца. Ей, она сказала, нужна только правда. Я вспомнил, с какой горячностью были произнесены эти слова.

Мы свернули к дому, и в какой-то момент я вдруг вспомнил еще одно ее высказывание.

Она сказала, что, наверное, могла бы убить, и добавила: «но только ради чего-то очень стоящего».

Глава 22

Из-за поворота вышли Роджер и Клеменси и быстрым шагом двинулись нам навстречу. Свободный спортивный пиджак шел Роджеру гораздо больше, чем деловой костюм бизнесмена из Сити. Вид у Роджера был возбужденный и взъерошенный, Клеменси мрачно хмурилась.

— Приветствую вас, — сказал Роджер. — Наконец-то. Я уж думал, что они так и не соберутся арестовать эту дрянь. Чего они ждали до сих пор? Слава Богу, забрали ее вместе с этим ничтожеством, ее дружком. Надеюсь, их обоих повесят.

Клеменси помрачнела еще больше.

— Веди себя как цивилизованный человек, Роджер, — сказала она.

— Цивилизованный! Какая чушь! Заранее все обдумать, а потом хладнокровно отравить беспомощного, доверчивого старика. И когда я радуюсь, что убийцы пойманы и понесут наказание, ты говоришь, что я нецивилизованный. Да я охотно задушил бы эту женщину собственными руками. Она ведь была с вами, когда полиция за ней приехала? Как она все это восприняла? — спросил он.

— Это было ужасно, — сказала тихо София. — Она от страха едва не лишилась рассудка.

— Поделом.

— Не надо быть таким мстительным, — сказала Клеменси.

— Это я знаю, дорогая, но ты не в состоянии меня понять. Это ведь был не твой отец. А я любил отца. Тебе этого не понять. Я его любил.

— Мне бы давно уже следовало это понять.

— У тебя нет воображения, Клеменси, — сказал Роджер шутливо. — Представь себе, что отравили бы меня.

Я видел, как дрогнули ее веки, и руки нервно сжались в кулаки.

— Не смей такого говорить даже в шутку, — резко сказала она.

— Ничего, дорогая. Скоро мы будем далеко от всего этого.

Мы пошли к дому, Роджер и София впереди, а мы с Клеменси — следом за ними. Клеменси сказала:

— Теперь-то, я надеюсь, нам разрешат уехать?

— А вам так не терпится?

— Меня это все измотало, — вдруг призналась Клеменси.

Я с удивлением на нее поглядел. В ответ она улыбнулась какой-то слабой вымученной улыбкой и тряхнула головой.

— Вы разве не видите, Чарлз, что я непрерывно сражаюсь? Сражаюсь за свое счастье. И за счастье Роджера. Я так боялась, что родственники уговорят его остаться в Англии и мы будем затянуты в этот семейный клубок и задушены семейными узами. Боялась, что София предложит ему определенный доход и он останется в Англии — только потому, что это обеспечит больший жизненный комфорт для меня. Все горе в том, что Роджер не хочет слушать, что ему говоришь. У него свои идеи, а они почти всегда безнадежные. Он ничего не понимает. И в то же время он все же Леонидис и поэтому считает, что счастье женщины определяется комфортом и деньгами. Но я все равно буду сражаться за свое счастье — и не отступлюсь. Я увезу Роджера и создам ему жизнь, которая будет ему по душе, и он больше не будет ощущать себя неудачником. Я хочу его для себя — подальше от них всех… там, где мы будем вдвоем…

Все это было сказано торопливо, с каким-то тихим отчаянием, удивившим и насторожившим меня. Я не замечал прежде, что она на грани срыва, и не представлял себе, каким мучительным и собственническим было ее чувство к Роджеру.

В памяти невольно возникли слова Эдит де Хэвиленд: «Люблю, но не делаю кумиров», произнесенные с какой-то особой интонацией. Я так и не понял, имела ли она в виду Клеменси.

Думаю, что Роджер любил отца больше всех на свете, больше, чем жену, несмотря на то, что он был сильно к ней привязан. Я впервые понял, каким упорным было желание Клеменси полностью завладеть мужем. Любовь к Роджеру, как я сейчас видел, составляла смысл ее жизни. Он был для нее одновременно и мужем, и возлюбленным, и ее ребенком.

У подъезда остановилась машина.

— Привет, — сказал я, — вот и Жозефина.

Жозефина выскочила из машины, за ней вышла Магда.

У Жозефины была забинтована голова, но выглядела она вполне здоровой.

— Пойду посмотрю, как там мои золотые рыбки, — заявила она и двинулась по направлению к пруду нам навстречу.

— Солнышко, тебе необходимо немного полежать и, может быть, выпить крепкого бульона, — закричала Магда.

— Мама, успокойся, я уже совсем поправилась. И вообще я ненавижу крепкий бульон.

Магда стояла в нерешительности. Я знал, что Жозефину собирались выписать из больницы уже несколько дней назад и задержали ее там только по просьбе Тавернера. Он не мог поручиться за безопасность Жозефины, пока не упрятали под замок Бренду и Лоренса.

Я сказал Магде:

— Я думаю, свежий воздух ей будет только полезен. Я присмотрю за ней.

Я догнал Жозефину по дороге к пруду.

— Тут столько всякого происходило, пока тебя не было, — сказал я.

Жозефина не ответила. Близорукими глазами она всматривалась в пруд.

— Не вижу Фердинанда, — пробормотала она.

— Какой из них Фердинанд?

— Такой с четырьмя хвостами.

— Это забавные созданья. А мне нравятся ярко-золотые рыбки.

— Самые обыкновенные.

— А в этих, как молью объеденных, я ничего красивого не вижу.

Жозефина уничтожила меня взглядом.

— Это шебункин[150]. Они очень дорого стоят — гораздо дороже золотых рыбок.

— А тебе неинтересно узнать, что здесь происходило?

— Я и так знаю.

— А ты знаешь, что нашли новое завещание и что дедушка оставил все деньги Софии?

Жозефина кивнула со скучающим видом:

— Мама мне сказала, но я и раньше знала.

— В больнице узнала, это ты хочешь сказать?

— Нет. Я хочу сказать, что знала раньше о том, что дедушка все деньги оставил Софии. Я слышала, как он ей говорил об этом.

— Снова подслушивала?

— Да, я люблю подслушивать.

— Очень стыдно это делать, а кроме того, помни, тот, кто подслушивает, может услышать нелестное о себе.

Она как-то странно на меня поглядела.

— Я слыхала, что он сказал ей про меня, если вы это имели в виду. Няня просто бесится, — добавила она, — когда видит, что я подслушиваю под дверью. Она говорит, что настоящая леди так себя не должна вести.

— Она права.

— Наплевать, — сказала Жозефина. — Сейчас нет настоящих леди. Так сказали по радио в «Клубе смекалистых». Они считают, что это ар-ха-ично. — Она старательно и с расстановкой выговорила незнакомое ей слово.

Я переменил тему.

— Ты немного опоздала. Самые крупные события произошли только что — инспектор Тавернер арестовал Бренду и Лоренса.

Я ожидал, что Жозефина, игравшая роль сыщика, будет поражена этой новостью, но она снова со скучающей миной повторила:

— Да, я знаю.

Я пришел в тихое бешенство.

— Ты не можешь этого знать, — сказал я. — Это случилось только что.

— Машина встретилась нам на дороге. Там вместе с Брендой и Лоренсом сидели инспектор Тавернер и сыщик в замшевых туфлях. Я, конечно, сразу поняла, что их арестовали. Интересно, он сделал им необходимое предупреждение? Сами знаете, так полагается.

Я заверил ее, что Тавернер вел себя в строгом соответствии с законом.

— Я вынужден был рассказать ему о письмах, — добавил я извиняющимся тоном. — Я нашел их за баком. Я хотел, чтобы ты сама ему о них сказала, но ты была уже в больнице.

Она осторожно потрогала голову.

— Меня должны были убить, — заявила она удовлетворенно. — Я же вам говорила, что настало время для второго убийства. Баки — негодное место для хранения писем. Я сразу же догадалась, когда увидела, как Лоренс выходит оттуда. Он ведь не такой человек, чтобы возиться с кранами, трубами, пробками. Поэтому я сразу решила, что он там что-то прячет.

— А я думал… — начал было я, но замолк, услышав властный голос Эдит де Хэвиленд, зовущий Жозефину.

Жозефина вздохнула.

— Опять что-то надо. Но я лучше пойду. Никуда не денешься, если зовет тетя Эдит.

Она бегом помчалась через газон, а я не спеша последовал за ней.

Обменявшись короткими репликами с тетушкой, стоявшей на террасе, Жозефина ушла в дом, я же присоединился к Эдит де Хэвиленд.

В то утро ей можно было дать все ее годы. Меня поразило ее измученное страдальческое лицо. Видно было, что она устала и ей неможется. Заметив мой озабоченный взгляд, она попыталась улыбнуться.

— На этом ребенке совсем не отразилось то, что ее хотели убить, — сказала она. — С нее глаз теперь нельзя спускать. Хотя… мне кажется, сейчас это уже не так важно. — Она вздохнула: — Я рада, что все закончилось. Но что за безобразная сцена! Если тебя арестовывают за убийство, можно хотя бы держаться с достоинством. Не выношу таких людей, как Бренда, которые впадают в истерику и поднимают визг. У этих людей нет мужества. Лоренс Браун, тот вообще был похож на загнанного в угол кролика.

Смутное чувство жалости зашевелилось в моей душе.

— Бедняги, — сказал я.

— Да, бедняги. Надеюсь, у нее достанет здравого смысла позаботиться о себе. Я хочу сказать, заручиться хорошими адвокатами и все прочее.

Я подумал, что все это выглядит довольно странно — явная неприязнь, которую вся семья питала к Бренде, и в то же время мелочная забота о том, чтобы она была во всеоружии, когда дело дойдет до защиты.

Эдит де Хэвиленд продолжала:

— Сколько это продлится? Сколько времени займет вся процедура?

Я сказал, что точно не знаю. Им предъявят обвинение в полиции, а потом начнется следствие.

— Считайте, три-четыре месяца — а если вынесут обвинительный приговор, тогда еще дадут время для обжалования.

— А вы думаете, будет вынесен обвинительный приговор?

— Не знаю. Не знаю точно, насколько серьезные улики в руках у полиции. У них имеются письма.

— Любовные письма… Значит, все-таки они были любовниками?

— Они были влюблены друг в друга.

Она еще больше помрачнела.

— Все это так тяжело, Чарлз. Мне не симпатична Бренда. Прежде я ее очень не любила. Отзывалась о ней достаточно резко. А теперь… теперь я хотела бы, чтобы она получила возможность защитить себя… чтобы она использовала все имеющиеся у нее возможности. И Аристид бы этого хотел. Я чувствую, мне самой придется проследить, чтобы с Брендой поступили по справедливости.

— А с Лоренсом?

— Ах да, Лоренс! — Она раздраженно пожала плечами. — Мужчины должны сами о себе заботиться. Но Аристид никогда бы нас не простил, если бы… — Она не закончила фразы. Затем сказала: — Время ленча. Пойдемте.

Я объяснил ей, что еду в Лондон.

— На своей машине?

— Да.

— Хм. А не возьмете ли меня с собой? Насколько я понимаю, разрешено спустить нас с поводка.

— Конечно, я вас возьму, но, мне кажется, Магда и София собираются в город после ленча. С ними вам будет удобнее, чем в моей двухместной машине.

— Мне не хочется с ними. Возьмите меня с собой и ничего никому не говорите.

Я был удивлен, но, конечно, выполнил ее просьбу. Дорогой мы почти не разговаривали. Я спросил, куда ее отвезти.

— Харли-стрит[151].

Предчувствие закралось мне в сердце, но я не хотел задавать ей вопросов. Она сказала:

— Нет. Слишком рано. Высадите меня у «Дебнемз»[152]. Я там позавтракаю и отправлюсь на Харли-стрит.

— Я надеюсь… — начал я и остановился.

— Поэтому я и не хотела ехать с Магдой. Она все так драматизирует, всегда много лишнего шума.

— Мне очень жаль, — сказал я.

— Не жалейте меня. Я прожила хорошую жизнь. Очень хорошую. — Она неожиданно улыбнулась. — И пока она еще не кончилась.

Глава 23

Уже несколько дней я не видел отца. Когда наконец я заглянул к нему, он был занят чем-то, не имеющим отношения к Леонидисам. Я пошел искать Тавернера.

Старший инспектор наслаждался коротким досугом и охотно согласился пропустить со мной стаканчик. Я поздравил его с успешным завершением расследования. Он принял поздравление, но вид у него при этом был далеко не ликующий.

— Я рад, что все уже позади, — сказал он. — Наконец дело заведено. Этого никто не станет оспаривать.

— Вы уверены, что добьетесь осуждения?

— Невозможно сказать заранее. Доказательства только косвенные, как почти всегда в случаях с убийствами. Очень многое будет зависеть от впечатления, которое эта пара произведет на присяжных?

— Что дают письма?

— На первый взгляд письма убийственные. Намеки на их совместную жизнь после смерти супруга. Фразы вроде: «Долго это не протянется». Попомните мои слова, защита все повернет по-своему — муж был настолько стар, что они, естественно, могли ожидать, что он скоро умрет. Прямых указаний на отравление нет — черным по белому нигде не написано, — но есть какие-то пассажи, которые при желании можно истолковать как подтверждение. Все зависит от того, кто будет судья. Если старик Карбери, их дело швах. Он большой ригорист[153] по части нарушений супружеской верности. Защищать, мне кажется, будет Иглз или же Хамфри Кер. Хамфри просто великолепен для таких дел, но он любит для подкрепления своих доводов опереться на блестящий послужной список или что-нибудь в таком же роде. Боюсь, что отказ от службы в армии по этическим мотивам помешает ему развернуться. Вопрос сводится к тому, сумеют ли они понравиться присяжным. А кто может поручиться за присяжных? Сами знаете, Чарлз, эта парочка не вызывает особой симпатии. Она — красивая женщина, вышла замуж за глубокого старика ради денег, а Браун — неврастеник, отказавшийся служить в армии по религиозно-этическим мотивам. Преступление банальное — оно в такой степени отвечает общепринятому стандарту, что даже и не верится, что они на него пошли. Могут, конечно, решить, что сделал это он, а она ничего не знала, или, наоборот, что сделала она, а ничего не знал он. А могут вынести решение, что они сделали это вдвоем.

— А сами вы что думаете? — спросил я.

Он поглядел на меня, сделав каменное лицо.

— Ничего не думаю. Я раскопал факты, факты отправлены к помощнику прокурора, и там пришли к выводу, что можно открыть дело. Вот и все. Я исполнил свой долг и умываю руки. Теперь вы в курсе, Чарлз.

Я, однако, был неудовлетворен — я видел лишь то, что Тавернера что-то мучает.

Только через три дня мне удалось поговорить по душам с отцом. О деле сам он ни разу не упоминал в разговорах со мной. Между нами возникло какое-то отчуждение, и мне казалось, я знаю причину. Теперь я задался целью во что бы то ни стало сломать вставшую между нами преграду.

— Давай поговорим начистоту, — сказал я. — Тавернер не уверен, что это сделали они. И ты тоже не уверен.

Отец покачал головой и повторил то же, что и Тавернер:

— Больше от нас ничего не зависит. Поскольку заведено дело, окончательный ответ надо искать исходя из него. А не высказывать сомнения.

— Но ни ты, ни Тавернер ведь не думаете, что они виновны?

— Это пусть решают присяжные.

Я взмолился:

— Ради всех святых, не затыкай мне рот профессиональными терминами. Вы-то с Тавернером что думаете об этом?

— Мое личное мнение значит столько же, сколько и твое.

— Это все так, но у тебя больше опыта.

— Скажу тебе честно — не знаю.

— А могут они быть виновны?

— Безусловно.

— Но ты в этом не уверен?

Отец пожал плечами:

— Как можно быть уверенным?

— Папа, не уходи от ответа. В других случаях у тебя бывала уверенность, разве нет? Даже твердая уверенность — никаких сомнений.

— Иногда бывало. Не всегда.

— Видит Бог, как бы мне хотелось, чтобы она была у тебя сейчас.

— Мне бы тоже хотелось.

Мы оба замолчали. Перед моим мысленным взором возникли два призрака, выскользнувшие из сумеречного сада. Одинокие, затравленные, запуганные. Запуганные с самого начала. А не было ли это свидетельством нечистой совести?

Но тут же я сказал себе, что это еще ни о чем не говорит. Оба они, и Бренда и Лоренс, боялись жизни — у них не было уверенности в себе, в своей способности избежать опасности и поражения, они хорошо понимали, что, раз произошло убийство, их недозволенная любовь непременно навлечет на них подозрение.

Отец снова заговорил, на сей раз серьезно и по-доброму:

— Ну хорошо, Чарлз, давай посмотрим правде в глаза. У тебя в голове засела идея, что истинный преступник один из Леонидисов, не так ли?

— Не совсем. Я задаю себе…

— На самом деле ты так думаешь. Ты можешь и ошибаться, но думаешь ты именно так.

— Вероятно, да.

— Почему?

— Потому что, — я задумался, пытаясь четко представить себе, что я хотел сказать, собраться с мыслями. — Потому что (наконец я нашел точные слова)… потому что они сами так думают.

— Сами так думают? Это любопытно. Очень даже любопытно. Ты хочешь сказать, что они все подозревают друг друга? Или же знают, кто именно это сделал?

— Утверждать ничего не берусь. Все это очень туманно и путано. Думаю, что они стараются закрыть глаза и не видеть того, что им ясно.

Отец понимающе кивнул.

— Кроме Роджера, — сказал я. — Роджер искренне верит, что это сделала Бренда, и так же искренне хочет, чтобы ее повесили. Когда ты с Роджером, все кажется так… так легко, оттого что он простой, определенный и у него нет задних мыслей. Остальные же чувствуют себя виноватыми, им все время неловко, они просят меня позаботиться о том, чтобы у Бренды были самые лучшие адвокаты — чтобы ей дали шанс. Почему?

— Потому что в глубине души они не верят, что она виновата… Да, здравая мысль, — ответил отец, а затем тихо спросил: — Кто мог это сделать? Ты со всеми разговаривал? Кто главный кандидат?

— Не знаю. И это меня сводит с ума. Никто не подходит под твою схему убийцы, и, тем не менее, я чувствую… все время чувствую, что один из них убийца.

— София?

— Господь с тобой!

— В глубине души ты не исключаешь такую возможность. Нет, Чарлз, ты не отрицай. Ты просто не хочешь себе признаться. А как остальные? Например, Филип?

— Очень уж фантастическим должен быть в этом случае мотив.

— Мотивы бывают самыми фантастическими — или же до абсурда простыми. Какой же у него мог быть мотив?

— Он жестоко ревновал Роджера к отцу, ревновал всю жизнь. То, что отец отдавал предпочтение Роджеру, буквально сводило его с ума. Роджер был накануне краха, и об этом прослышал старик. Он пообещал снова поставить Роджера на ноги. Вполне возможно, что это стало известно Филипу. В каком случае Роджер не получит никакой помощи? Если старик в тот же вечер отдаст концы… Но все это чушь, конечно…

— Не скажи. Такое не очень часто, но случается. Дело житейское. Ну, а Магда?

— Она довольно инфантильна, у нее неадекватные реакции на окружающее. И я бы никогда не подумал о том, что она может быть причастна к чему бы то ни было, не будь этой неожиданной идеи отправить Жозефину в Швейцарию. Меня не покидает чувство, что Магда опасается, что Жозефина что-то знает и может сболтнуть… — и тут Жозефину кокнули по голове…

— Но не могла же это сделать ее мать!

— Почему нет?

— Папа, что ты говоришь? Не может мать…

— Ты меня удивляешь, Чарлз. Ты что, никогда не читал полицейских хроник? Там постоянно фигурируют матери, невзлюбившие кого-то из своих детей. Обычно только одного. И это не мешает ей быть привязанной к остальным детям. Нередко на это есть свои причины. И обычно кроются они в прошлом, но не всегда их легко установить. Но коли уж существует такая неприязнь, она необъяснима и, как правило, очень сильна.

— Она называла Жозефину найденышем, — сказал я, неохотно согласившись с ним.

— Это обижает девочку?

— Не уверен.

— Кто еще там остается? Роджер?

— Роджер не убивал отца. За это я ручаюсь.

— Исключим Роджера. Его жена… Как ее зовут? Клеменси?

— Да. Но если это она убила старого Леонидиса, то тут причина весьма необычна.

Я рассказал о своем разговоре с Клеменси, о том, что ее страстное желание увезти Роджера подальше от Лондона могло, как мне кажется, заставить ее хладнокровно дать яд старику.

— Она уговорила Роджера уехать, ничего не сказав о ту. Но старик об этом узнал. Он намеревался оказать поддержку фирме Роджера. Все надежды и планы Клеменси рушились. Она до отчаяния любит Роджера — вот уж воистину, не сотвори себе кумира[154].

— Ты повторяешь то, что сказала Эдит де Хэвиленд.

— Да. Сама Эдит де Хэвиленд — еще один персонаж, который, по моему убеждению, мог это сделать. Но только не знаю для чего. Будь у нее причина, которую она сочла бы достаточно весомой, я верю, она вполне бы могла пойти на убийство. Она такой человек.

— Она ведь тоже беспокоилась о том, чтобы у Бренды были компетентные адвокаты?

— Да. Я полагаю, это вопрос совести. Ни минуты не сомневаюсь, что, если бы она это сделала, она не стала бы перекладывать на них свою вину.

— Скорее всего, нет. Но могла ли она попытаться отправить на тот свет Жозефину?

— Нет, — сказал я, подумав. — В это я не могу поверить. Что-то такое, кстати, мне говорила Жозефина… крутится в голове, но не могу вспомнить. Выскочило из памяти. У меня отчетливое ощущение, что что-то с чем-то не совпадало… Только бы вспомнить…

— Это нестрашно, — утешил меня отец. — Вспомнишь. Еще у тебя есть кто-нибудь?

— Да, есть. Что тебе известно о детском параличе? О его воздействии на характер, я хочу сказать.

— Ты имеешь в виду Юстеса?

— Да. Чем больше я об этом думаю, тем больше мне кажется, что Юстес самая подходящая кандидатура. Он не любил деда, был на него в обиде. Он мальчик странный и неуравновешенный. То есть явно с отклонениями. Он единственный в семье, кто мог бы, по моим представлениям, спокойно пристукнуть Жозефину, если она что-то про него знала — а похоже, она знала. Эта девочка знает все про всех. И все записывает в свою записную книжечку…

Меня вдруг осенило.

— Боже, какой же я осел! — только и оставалось мне воскликнуть.

— Что случилось?

— Теперь я знаю, что было не так. Мы решили, Тавернер и я, что этот погром в комнате у Жозефины, эти лихорадочные поиски были затеяны ради писем. Я думал, что она их заполучила и спрятала на чердаке. Но когда мы с ней разговаривали позавчера, она ясно сказала, что письма спрятал сам Лоренс. Она видела, как он спустился с чердака, пошла по его следам и обнаружила письма. И конечно же прочитала. В этом уж можно не сомневаться. А потом оставила там, где они лежали.

— Ну и что из этого?

— Что из этого? Да то, что кто-то искал в ее комнате не письма, а нечто совсем другое.

— И это другое…

— Черная записная книжечка, где она фиксирует свои «разоблачения». Эту книжечку и искали. Еще мне кажется, что тот, кто искал, так ее и не нашел. Значит, книжечка и сейчас у Жозефины. Но если так…

Я даже привстал.

— Если так, — продолжил за меня отец, — значит, ей все еще грозит опасность. Ты это хотел сказать?

— В безопасности она будет только тогда, когда уедет в Швейцарию. Ты ведь знаешь, что ее собираются туда отправить?

— А сама она хочет ехать?

Я задумался:

— Не уверен.

— Тогда она, скорее всего, и не поедет, — заключил отец. — Насчет опасности ты прав. Поэтому поезжай в Суинли Дин как можно скорее.

— Но все-таки, кто же это мог быть? Юстес? Клеменси?

Я был близок к отчаянию.

— Факты, по-моему, ясно указывают в одном направлении, — тихо сказал отец. — Меня удивляет, что ты сам этого не видишь…

Гловер открыл дверь.

— Прошу прощения, мистер Чарлз, вас к телефону. Мисс Леонидис звонит из Суинли Дин, говорит, что очень срочно.

Меня охватил ужас — повторялось все точно, как в прошлый раз. Неужели снова Жозефина? А вдруг убийца на этот раз не промахнулся?..

Я поспешил к телефону.

— София? Это я, Чарлз.

В голосе Софии было какое-то глухое отчаяние.

— Чарлз, ничего не кончилось. Убийца все еще здесь.

— Что ты хочешь сказать? Что случилось? Опять Жозефина?

— На этот раз не Жозефина. Няня.

— Няня?

— Да. В стакане было какао — это был стакан Жозефины… она не стала пить и оставила на столе, а няня решила, что жалко выливать, и выпила.

— Бедная няня! Она в тяжелом состоянии?

Голос Софии дрогнул:

— Чарлз, она умерла.

Глава 24

Снова начался кошмарный сон.

Я думал об этом, сидя в машине, когда мы с Тавернером ехали из Лондона в Суинли Дин. Это было точное повторение нашего предыдущего путешествия.

Тавернер иногда произносил какие-то бранные слова. Я же время от времени твердил тупо и бессмысленно одну и ту же фразу: «Значит, это не Бренда и не Лоренс. Значит, не Бренда и не Лоренс».

Верил ли я сам в это? Скорее, мне хотелось верить, хотелось уйти от других, более зловещих предчувствий…

Они влюбились друг в друга и писали друг другу глупые, сентиментальные любовные письма. Они уповали на то, что старый муж Бренды скоро спокойно и тихо отойдет в мир иной — я даже не был уверен, что они так уж жаждали его смерти. У меня было чувство, что отчаяние и тоска несчастной любви их вполне устраивает, даже больше, чем перспектива будничной супружеской жизни. Бренда вряд ли была страстной женщиной. Для этого она была слишком анемична, слишком пассивна. Она мечтала о романтической любви. Думаю, что и Лоренс был из тех, для кого несбывшиеся надежды и неясные мечты о будущем блаженстве значат больше, чем утехи плотской любви.

Они попали в ловушку и, насмерть перепутанные, не могли сообразить, как из нее выбраться. Лоренс сделал невероятную глупость, не уничтожив писем Бренды. Его письма Бренда, очевидно, все же уничтожила. Иначе бы их нашли. И вовсе не Лоренс положил мраморного льва на дверь прачечной. Это был кто-то другой, чье лицо по-прежнему было скрыто от нас маской.

Мы подъехали к двери. Тавернер вышел, я последовал за ним. В холле стоял какой-то незнакомый мне человек в штатском. Он поздоровался с Тавернером, который сразу же отозвал его в сторону.

Внимание мое привлекла гора чемоданов в холле. На всех чемоданах были бирки с адресом. Пока я смотрел на них, по лестнице спустилась Клеменси. На ней было ее неизменное красное платье, пальто из твида, а на голове красная фетровая шляпа.

— Вы приехали как раз вовремя, чтобы попрощаться, Чарлз, — сказала она.

— Вы уезжаете?

— Да. Мы сегодня вечером едем в Лондон. Самолет завтра рано утром.

Она была спокойна и улыбалась, но глаза глядели настороженно.

— Но вы ведь не можете уехать сейчас.

— Почему не можем? — Голос сразу стал жестким.

— А смерть…

— Смерть няни к нам не имеет никакого отношения.

— Может быть, и нет. Тем не менее…

— Почему вы говорите «может быть, и нет»? Она действительно к нам не имеет отношения. Мы были у себя наверху, складывали вещи. И ни разу не спускались вниз, пока какао стояло на столе в холле.

— Вы можете это доказать?

— Я отвечаю за Роджера, а он за меня.

— И никаких других свидетелей? Не забывайте, вы муж и жена.

Гнев ее вылился наружу:

— Вы невыносимы, Чарлз! Мы с Роджером собираемся уехать — начать новую жизнь. На кой дьявол нам на прощание травить добрую глупую старуху, не причинившую нам никакого зла?

— Может быть, вы намеревались дать яд кому-то другому?

— Еще менее вероятно, что мы хотели отравить ребенка.

— Все дело в том, какой это ребенок. Не согласны?

— Что вы имеете в виду?

— Жозефина не совсем обычный ребенок. Она много знает… Она…

Я запнулся. В дверях, ведущих в гостиную, появилась Жозефина. Она грызла неизменное яблоко, а глаза над его круглым румяным бочком светились — каким-то бесовским торжеством.

— Няню отравили, — объявила она. — Точь-в-точь как и дедушку. Интересно, правда?

— Тебя что, это совсем не огорчает? — спросил я сурово. — Ты же очень ее любила, мне кажется.

— Не особенно. Она всегда меня ругала за что-нибудь. Вечно шум поднимала.

— А ты хоть кого-нибудь любишь, Жозефина? — спросила Клеменси.

Жозефина остановила свой гоблинский взгляд на Клеменси.

— Я люблю тетю Эдит, — сказала она. — Я очень даже люблю тетю Эдит. И еще я могла бы любить Юстеса, но только он всегда такой злющий со мной и ему совсем неинтересно разгадывать, кто все это сделал.

— Я советую тебе прекратить эти разгадывания, — сказал я. — Это небезопасно.

— Мне больше ничего не надо разгадывать. Я все знаю.

Воцарилось молчание. Неподвижный торжествующий взгляд Жозефины был устремлен на Клеменси. До моего слуха донесся звук, напоминающий глубокий вздох. Я резко обернулся. На ступеньках, на середине лестницы, стояла Эдит де Хэвиленд, но мне показалось, что вздохнула не она. Звук пришел из-за двери, через которую вошла Жозефина.

Прыжком я пересек комнату и распахнул дверь — за ней никого не было.

Я тем не менее был сильно обеспокоен. Кто-то только что стоял за дверью и слышал, что сказала Жозефина. Я вернулся и взял Жозефину за руку. Она по-прежнему жевала яблоко и в упор смотрела на Клеменси. Помимо важного высокомерия в этом взгляде было какое-то злобное торжество.

Я сказал:

— Пойдем, Жозефина. Нам надо немного поговорить.

Я заранее знал, что Жозефина воспротивится, но я был настроен решительно. Я почти насильно дотащил ее до той части дома, где она жила. Там была небольшая комната типа гостиной, которой пользовались в дневные часы, и где, я надеялся, никто не потревожит нас. Я привел ее туда и, закрыв крепко дверь, усадил на стул. Затем я пододвинул второй стул и сел так, чтобы видеть ее лицо.

— Ну, а теперь, Жозефина, поговорим откровенно. Итак, что тебе известно?

— Полным-полно всего.

— В этом я не сомневаюсь. У тебя голова, наверное, так забита, что туда уже больше не вмещается никаких сведений — ни нужных, ни ненужных. Ты прекрасно знаешь, о чем я говорю, не так ли?

— Конечно, знаю. Я же не глупая.

Я так и не понял, предназначалась ли эта шпилька мне или полиции, но я, не обратив на нее внимания, продолжал:

— Ты знаешь, кто положил яд в твое какао?

Жозефина кивнула.

— Ты знаешь, кто отравил дедушку?

Снова кивок.

— А кто прошиб тебе голову?

Она снова кивнула.

— Тогда вспомни то, что ты знаешь, и расскажи все мне прямо сейчас.

— Не расскажу.

— Ты должна это сделать. Все добытые тобой или подслушанные сведения необходимо сообщить полиции.

— Я ничего не расскажу полиции. Они глупые. Они думают, что это Бренда… или Лоренс. А я не такая глупая. Я-то прекрасно знаю, что это вовсе не они. У меня давно появилась мысль, кто это мог быть, и я решила все проверить — и теперь я знаю, что была права, — заключила она с радостным удовлетворением.

Я призвал на помощь все свое терпение и начал новую атаку.

— Я не могу не признать, Жозефина, что ты необыкновенно умна, — сказал я.

Она была явно польщена.

— Но скажи сама, какой толк от твоего ума, если тебя не будет в живых и ты не сможешь порадоваться тому, что ты такая умная? Дурочка, разве тебе не понятно, что, пока ты так по-детски все скрываешь, ты находишься в опасности?

Жозефина с довольным видом кивнула:

— Конечно, понимаю.

— Ты уже два раза чудом избежала смерти. При первом покушении ты сама едва не стала жертвой, а второе стоило жизни другому человеку. И если ты будешь и дальше с важным видом расхаживать по дому и объявлять во всеуслышание о том, что тебе известен убийца, будут новые попытки — и погибнешь либо ты, либо кто-то из твоих близких. Разве ты этого не понимаешь?

— В некоторых детективах иногда убивают всех подряд, одного за другим, — сказала Жозефина с явным удовольствием. — А в конце преступника ловят только потому, что он или она единственный, кто остался в живых.

— Но это не детектив. Это Три Фронтона, Суинли Дин, а ты — маленькая глупая девочка, начитавшаяся больше чем нужно всякой ерунды. Я заставлю тебя сказать мне, что ты знаешь, даже если мне придется душу из тебя вытрясти.

— Я всегда могу что-нибудь наврать, — возразила Жозефина.

— Можешь, но не станешь. Собственно, чего ты добиваешься?

— Вы не понимаете, — сказала Жозефина. — Может, я вообще никогда не скажу. А может, я люблю этого человека?

Она сделала паузу, как мне показалось, чтобы насладиться произведенным эффектом.

— А если я и скажу когда-нибудь, — продолжала она, — то уж сделаю это как надо. Рассажу всех в круг, разберу все с начала до конца, представлю улики, а потом неожиданно скажу: «Это вы!» — Она театральным жестом выбросила вперед указующий перст как раз в ту минуту, когда вошла Эдит де Хэвиленд.

— Брось огрызок в мусорную корзину, Жозефина, — сказала она строго. — Где твой носовой платок? У тебя липкие пальцы. Я собираюсь взять тебя прокатиться на машине.

Встретившись со мной взглядом, она многозначительно добавила:

— Ей полезно отсюда уехать на часок-другой… — Заметив, что Жозефина готова взбунтоваться, она сказала: — Мы поедем в Лонгбридж и будем есть мороженое, крем-брюле.

Глаза Жозефины радостно заблестели.

— Две порции, — сказала она.

— Посмотрим. А теперь пойди надень шапочку и пальто и не забудь темно-синий шарф. Сегодня холодно. Чарлз, сходите вместе с ней и подождите, пока она оденется. Не оставляйте ее одну. Мне надо написать пару записок.

Она села за письменный столик, а я эскортировал Жозефину. Если даже Эдит меня бы не предупредила, я все равно бы ходил за Жозефиной хвостом. Я был уверен, что этого ребенка за каждым поворотом подстерегает опасность.

Я только успел критически оглядеть туалет Жозефины, как в комнату вошла София. Увидев меня, она очень удивилась.

— Вот уж не ожидала увидеть тебя в роли горничной, Чарлз. Я и не знала, что ты здесь.

— А я еду в Лонгбридж с тетей Эдит, — объявила с важным видом Жозефина. — Мы будем есть мороженое.

— Брр, в такую холодину?

— Крем-брюле прекрасно в любую погоду, — ответила Жозефина. — Чем на улице холоднее, тем от него теплее.

Брови Софии были чуть сдвинуты. Я видел, что она чем-то обеспокоена. Бледная, круги под глазами.

Мы вернулись с ней обратно в маленькую гостиную. Эдит промокнула адреса на конвертах и торопливо поднялась.

— Мы отправляемся, — сказала она. — Я велела Эвансу выкатить «форд».

Она прошла в холл, мы следом за ней.

Мое внимание снова привлекли чемоданы с голубыми бирками. У меня они почему-то вызывали смутную тревогу.

Эдит де Хэвиленд сказала:

— Какой прекрасный день. — Она натянула перчатки и взглянула на небо. «Форд» уже ждал их перед домом. — Холодно, однако воздух бодрящий. Настоящий английский осенний день. А как хороши эти обнаженные деревья на фоне неба — листочки кое-где еще висят, совсем золотые.

Она помолчала, а потом повернулась и поцеловала Софию.

— Прощай, дорогая, — сказала она. — Не слишком огорчайся. Есть вещи, которые надо принять и пережить.

Затем она сказала:

— Поехали, Жозефина, — и села в машину.

Жозефина примостилась на сиденье рядом с ней.

Они обе помахали нам, когда машина тронулась.

— Я считаю, что это правильно — увезти на время Жозефину отсюда. Но девочку надо заставить рассказать все, что она знает, София.

— Она, очевидно, ничего не знает. Просто делает вид. Любит напустить на себя важность.

— Все это на самом деле гораздо серьезней. Кстати, они выяснили, что за яд был в какао?

— Дигиталин[155]. Тетя Эдит принимает дигиталин от сердца. У нее всегда стоит пузырек с маленькими таблеточками, обычно полный. А сейчас пузырек пустой.

— Но такие вещи надо запирать.

— Она запирает. Но мне кажется, найти ключ для того, кому это понадобилось, труда не составляет.

— А кому это могло понадобиться? Кому? — Я снова поглядел на груду багажа и неожиданно для себя произнес вслух: — Им нельзя уезжать. Нельзя их отпускать.

София смотрела на меня с удивлением.

— Роджеру и Клеменси? Уж не думаешь ли ты?..

— А что ты думаешь?

София как-то беспомощно взмахнула руками.

— Не знаю, Чарлз, — сказала она едва слышно. — Я знаю только одно — снова… снова вернулся этот кошмарный сон…

— Да, я тебя понимаю. Те же слова пришли мне в голову, когда мы ехали сюда с Тавернером.

— Потому что это и есть настоящий кошмар. Ходить среди близких людей, смотреть на их лица… и вдруг увидеть, как эти лица меняются… и перед тобой уже совсем другой человек, не тот, кого ты знаешь, а незнакомый, жестокий…

Она вдруг закричала:

— Давай выйдем на улицу, Чарлз, давай выйдем! На улице не так страшно… Я боюсь оставаться в доме…

Глава 25

Мы долго пробыли в саду. По молчаливому согласию мы больше ни словом не обмолвились об ужасе, нависшем над нами. Вместо этого София с нежностью и теплотой рассказывала мне об умершей, о бесконечных затеях, об играх, в которые они в детстве играли с няней. Няня знала множество историй про Роджера, про их отца, про других братьев и сестер. Для нее они были все равно что свои дети. Няня снова вернулась к ним помочь во время войны, когда Жозефина была крошкой, а Юстес забавным мальчуганом.

Воспоминания эти были целебным бальзамом для Софии, и я изо всех сил пытался поддержать наш разговор.

Я подумал о Тавернере — интересно, что он делает? Наверное, опрашивает обитателей дома. Отъехала машина с полицейским фотографом и двумя полицейскими, и тут же около дома остановилась санитарная карета. Я почувствовал, как вздрогнула София. Карета вскоре уехала, и мы поняли, что тело няни увезли, чтобы подготовить его для вскрытия.

А мы все сидели, потом ходили по саду и говорили, говорили без конца — и снова наши слова, чем дальше, тем больше маскировали наши подлинные мысли.

Поежившись, София сказала:

— Должно быть, очень поздно — почти совсем темно. Надо идти. Тети Эдит с Жозефиной еще нет… Им давно пора вернуться.

Меня охватило какое-то смутное беспокойство. Что случилось? Тетя Эдит нарочно держит девочку подальше от кривого домишки?

Мы возвратились в дом.

София задернула шторы, мы разожгли камин. Казавшаяся чрезмерной роскошь обстановки вдруг гармонично вписалась в интерьер просторной гостиной. На столах прекрасно смотрелись большие вазы с терракотовыми хризантемами.

София позвонила, и та самая горничная, которую я видел наверху, принесла чай. Глаза у нее были красные, и она непрерывно всхлипывала. Я заметил, что она то и дело испуганно оглядывается назад.

Магда присоединилась к нам, а Филипу чай отнесли в библиотеку. На сей раз Магда была воплощением застывшей скорби. После каждого сказанного слова она надолго замолкала. Неожиданно она спросила:

— А где же Эдит и Жозефина? Что-то они запаздывают.

В голосе ее, как мне показалось, была озабоченность.

Беспокойство мое росло. Я спросил, здесь ли еще Тавернер, и Магда ответила, что он как будто не уехал.

Я отправился на его поиски и как только увидел, сразу же сказал, что меня тревожит отсутствие мисс де Хэвиленд и девочки. Тавернер немедленно позвонил по телефону и отдал какие-то распоряжения.

— Я сообщу вам, как только получу какие-нибудь сведения.

Я поблагодарил его и вернулся в гостиную, где застал Софию и Юстеса. Магда уже ушла.

— Он сообщит нам, как только что-нибудь узнает, — сказал я.

— Что-то с ними случилось, я уверена, что-то произошло, — тихо ответила София.

— София, дорогая, еще ведь не очень поздно.

— Напрасно вы так беспокоитесь. Они, наверное, пошли в кино, — добавил Юстес и своей ленивой походкой вышел из комнаты.

— Она могла поехать с Жозефиной в гостиницу или даже в Лондон, — сказал я. — Мне кажется, она одна и понимает, какая опасность грозит Жозефине, — понимает лучше, чем мы.

София посмотрела на меня хмурым взглядом, значение которого я не знал как истолковать.

— Она меня поцеловала на прощание, — промолвила она.

Я не совсем понял, что выражает эта фраза, что София ею хочет сказать.

Я спросил, как Магда — не очень ли она волнуется?

— Мама? Да нет, с ней все в порядке. У нее ведь отсутствует чувство времени. Она читает новую пьесу Вавасура Джоунза под названием «Женщина располагает». Смешная пьеса об убийстве, там женщина — синяя борода[156], по-моему, плагиат с пьесы «Мышьяк и старые кружева»[157]. Но там есть хорошая женская роль — женщина с маниакальным желанием овдоветь.

Я больше не задавал вопросов, мы оба молча делали вид, что читаем.

Часы показывали половину седьмого, когда открылась дверь и вошел Тавернер. На лице его можно было прочесть все, что он собирается сказать.

София встала.

— Ну что? — спросила она.

— Мне очень жаль, но у меня для вас плохие вести. Я объявил машину в розыск. Патруль сообщил, что «форд» с похожим номером свернул с шоссе у Флакспур Хит и проехал через лес.

— По дороге к Флакспурскому карьеру?

— Да, мисс Леонидис. — После паузы он продолжал: — Машина обнаружена в карьере. Обе пассажирки погибли. Может, вам будет легче узнать, что смерть была мгновенной.

— Жозефина! — в дверях стояла Магда. Голос ее сорвался на вопль: — Жозефина, крошка моя!

София подошла к матери и обняла ее. Я бросился к двери, крикнув на ходу:

— Я сейчас!

Я вспомнил, как Эдит де Хэвиленд села за письменный стол и написала два письма, а потом, взяв их с собой, спустилась в холл.

Но когда она садилась в машину, писем у нее в руках не было.

Я кинулся в холл прямо к длинному дубовому комоду. Письма я нашел сразу — они были незаметно положены за медный кипятильник.

То, что лежало сверху, было адресовано старшему инспектору Тавернеру.

Тавернер вошел вслед за мной. Я отдал ему письмо, и он тут же вскрыл его. Поскольку я стоял рядом, то прочел это короткое послание:

«Я надеюсь, что письмо будет прочитано после моей смерти. Я не хочу входить в детали, но я целиком принимаю на себя ответственность за смерть моего шурина Аристида Леонидиса и Джанет Роу (няни). Я таким образом официально заявляю, что Бренда Леонидис и Лоренс Браун не виновны в убийстве Аристида Леонидиса. Справки, которые вы можете навести у доктора Майкла Шавасса, 783, Харли-стрит, подтвердят вам то, что жизнь мою можно было бы продлить всего на несколько месяцев. Я предпочитаю поступить именно так и спасти двух невинных людей от обвинения в убийстве, коего они не совершали. Я пишу это в здравом уме и в твердой памяти.

Эдит де Хэвиленд».

Когда кончил читать письмо, то вдруг осознал, что София тоже его прочитала — не знаю, с согласия Тавернера или без.

— Тетя Эдит… — прошептала София.

Я вспомнил безжалостный каблук Эдит де Хэвиленд, вдавивший в землю вьюнок. Вспомнил и свои подозрения, казавшиеся фантастическими. Но почему она…

София угадала мои мысли, прежде чем я успел их высказать.

— Но почему Жозефина? Почему она взяла с собой Жозефину? — сказала она.

— Почему она вообще это сделала? Чем это объяснить?.. — в свою очередь спросил я, уже зная, однако, ответ… Мне ясно представилась целиком вся картина. Я понял, что все еще держу в руке второе письмо. Взглянув на конверт, я увидел свое имя.

Оно было тверже и тяжелее, чем первое. Я уже знал, что в нем содержится… Я разорвал конверт, и из него выпала черная записная книжечка Жозефины. Я поднял ее с пола — она раскрылась на первой странице.

Откуда-то издалека до меня донесся голос Софии, ясный и сдержанный:

— Мы все не так поняли… Это не Эдит.

— Не Эдит, — сказал я.

София подошла ко мне совсем близко… и прошептала:

— Это была Жозефина, да?

Мы вместе прочитали первую строчку в черной записной книжечке, выведенную еще не сформировавшимся детским почерком: «Сегодня я убила дедушку».

Глава 26

Можно только удивляться, почему я был так слеп. Истина буквально рвалась наружу, и, если вдуматься, одна лишь Жозефина отвечала всем отцовским характеристикам. Ее тщеславие, постоянное важничанье, непомерная любовь к разговорам, бесконечные заявления о том, какая она умная и какая полиция глупая.

Я никогда не принимал ее всерьез, потому что она была еще ребенком. Но дети ведь не раз совершали убийства, а в данном случае убийство было вполне в пределах ее возможностей. Дед сам указал ей способ — фактически дал в руки готовый план. Единственное, что от нее требовалось — не оставлять отпечатков пальцев, а этой науке легче легкого выучиться даже при самом поверхностном знакомстве с детективной литературой. Все остальное — просто мешанина, почерпнутая из шаблонных романов. Тут и записная книжечка, изыскания сыщика, тут и ее якобы подозрения, многозначительные намеки на то, что она не хочет говорить, пока до конца не уверена…

И наконец, покушение на самое себя. Почти невероятная операция, принимая во внимание то, что Жозефина могла легко погибнуть. Но она чисто по-детски этого не учитывала. Она была героиней, а героинь не убивают. Здесь, однако, появились улики — комочки земли на сиденье старого стула в прачечной. Жозефине, и только Жозефине, могло понадобиться влезть на стул и пристроить на двери мраморный брусок. Он, очевидно, не один раз пролетал мимо (судя по вмятинам на полу), и она снова терпеливо взбиралась на стул и снова укладывала кусок мрамора на дверь, пользуясь шарфом, чтобы не оставлять отпечатков. А потом, когда брусок упал, она едва избежала смерти.

Это была великолепная постановка — блестящее воплощение ее замысла ей грозит опасность, она «что-то знает», на нее совершено покушение.

Теперь мне было ясно, что она нарочно привлекла мое внимание к чердаку и бакам, когда она там была. Сама же она устроила и артистический беспорядок в своей комнате перед тем, как отправиться в прачечную.

Однако после возвращения из больницы, когда она узнала, что арестованы Бренда и Лоренс, у нее появилась неудовлетворенность Расследование было закончено, и она, Жозефина, оказалась вне огней рампы. Тогда она и выкрала дигиталин из комнаты Эдит и опустила таблетки в свой собственный стакан с какао, оставив его нетронутым на столе в холле.

Знала ли она, что няня его выпьет? Вполне возможно. Судя по ее словам в то утро, ее раздражали критические замечания няни. А няня, умудренная долголетним опытом общения с детьми, не могла ли она что-то заподозрить? Мне кажется, няня знала, всегда знала, что Жозефина не совсем нормальная. Раннее умственное развитие сочеталось в ней с отсталостью развития нравственного. Не исключено также, что в ее генах столкнулись разные наследственные факторы — то, что София назвала «семейной жестокостью».

Она унаследовала властную безжалостность бабушки и материнской стороны и безжалостный эгоизм Магды, которая видела всегда все только со своей колокольни. Будучи чувствительной, как Филип, Жозефина страдала от клейма, которое поставили на ней ее родные: неказистый «найденыш». Несомненно и то, что ей передалась изначальная искривленная сущность старого Леонидиса. Плоть от плоти своего деда, она напоминала его и умом и хитростью, но с той лишь разницей, что его любовь была направлена на других, на его семью, а у нее лишь на самое себя.

Я решил, что старый Леонидис понял то, чего не понимал ни один член семьи — а именно, что Жозефина может быть источником опасности для других и в первую очередь для самой себя. Он не пускал ее в школу, потому что опасался, что она может наделать бед. Дома он мог укрыть и уберечь ее, и теперь мне стала понятна его настойчивая просьба к Софии последить за Жозефиной.

И не было ли продиктовано страхом за девочку неожиданное решение Магды отправить ее за границу? Это мог быть и неосознанный страх, скорее, неясный материнский инстинкт.

А Эдит де Хэвиленд? Она, очевидно, что-то заподозрила… ее охватил ужас, и в конце концов она дошла до истины.

Я взглянул на письмо, которое все еще держал в руке.

«Дорогой Чарлз, это конфиденциально — для Вас… и для Софии, если Вы сочтете нужным показать ей это письмо. Необходимо, чтобы кто-нибудь знал правду. Я вкладываю в письмо то, что я нашла в пустой собачьей будке у черного входа. Это подтвердило мои подозрения… То, что я собираюсь предпринять, можно судить двояко — не знаю, правильно я поступаю или нет. Моя жизнь в любом случае близится к концу, и я не хочу, чтобы ребенок пострадал. По моему мнению, она пострадает, если ей придется держать земной ответ за то, что она совершила.

В помете всегда есть „бракованный“ щенок.

Если я не права, Бог простит меня — я делаю это из любви. Да благословит Господь вас обоих.

Эдит де Хэвиленд».

Я колебался только несколько секунд, а затем вручил письмо Софии. Вместе мы раскрыли Жозефинину черную книжечку.

«Сегодня я убила дедушку…»

Мы перевернули страницу. Это было очень любопытное сочинение, особенно, по-моему, интересное для психиатра. С поразительной откровенностью оно описывало ярость, которую вызывали любые препоны, чинимые эгоцентрическим желаниям. Мотив преступления был изложен так по-детски и был настолько несоразмерен содеянному, что мог вызвать только жалость.

«Дедушка не позволяет мне брать уроки танцев, и поэтому я решила его убить. Тогда мы поедем жить в Лондон, а мама не будет против танцев…»

Я привожу только несколько пассажей, но все они очень важны для понимания.

«Я не хочу ехать в Швейцарию и не поеду. Если мама заставит меня, я ее тоже убью — только мне негде достать яд. Может, я сама его сделаю. Из тисовых ягод. Говорят, они тоже ядовитые.

Юстес меня сегодня очень разозлил. Он говорит — я девчонка, и пользы от меня никакой, и моя сыщицкая работа дурацкая. Небось он не думал бы, что я дура, если бы знал, что я совершила убийство.

Мне нравится Чарлз, но он какой-то глупый. Я еще не решила, на кого я свалю вину за преступление. Может, на Бренду и Лоренса… Бренда противная, говорит, что у меня не все дома, а Лоренс мне нравится — он рассказал мне о Шарлотте Корде[158] — она убила кого-то там в ванне. Но сделала она это не очень-то умело…»

Последний абзац был весьма недвусмысленным.

«Я ненавижу няню… ненавижу… ненавижу. Она говорит, что я еще маленькая. Говорит, что я рисуюсь. Это она подговаривает маму послать меня за границу… Я хочу ее тоже убить — я думаю, на это сгодится лекарство тети Эдит. И если будет еще одно убийство, полиция вернется, и снова станет очень интересно.

Няня умерла. Я рада. Я еще не решат, куда я спрячу пузырек с маленькими таблетками. Может быть, в комнате у тети Клеменси или у Юстеса.

Когда я буду умирать в старости, я пошлю свои записи шефу полиции, и тогда все увидят, какая я великая преступница».

Я закрыл книжечку. У Софии по щекам лились слезы.

— Чарлз, Чарлз, это ужасно. Она маленький монстр… но при этом… жаль ее до ужаса.

Я испытывал те же чувства.

Жозефина была мне чем-то симпатична… И даже сейчас, когда я все знал… Не любишь ведь ты кого-то меньше из-за того, что у него туберкулез или другая смертельная болезнь? Жозефина была, как сказала София, маленьким чудовищем, но чудовищем трогательным. Она родилась с дефектом — криводушный ребенок из кривого домишки.

— А если бы… она не погибла, что бы с ней сталось? — спросила София.

— Очевидно, ее бы послали в исправительное заведение или в специальную школу. Потом освободили бы или на худой конец признали невменяемой.

София содрогнулась.

— Лучше уж так, как есть. Но вот тетя Эдит… Мне невыносимо думать, что она взяла на себя вину.

— Она сама выбрала этот путь. Не думаю, что это получит огласку. Мне представляется, что против Бренды и Лоренса, когда начнется суд, не будет выдвинуто никаких обвинений, и их освободят. А ты, София, — я переменил тон и взял обе ее руки в свои, — ты выйдешь за меня замуж. Я получил назначение в Персию — мне только что стало известно об этом. Мы поедем туда вместе, и ты забудешь о кривом домишке. Твоя мать будет ставить пьесы, отец сможет покупать больше книг, а Юстес скоро поступит в университет. О них больше не надо беспокоиться. Подумай обо мне.

София посмотрела мне прямо в глаза.

— Чарлз, ты не боишься на мне жениться?

— Чего же мне бояться? В бедной маленькой Жозефине сосредоточилось все самое худшее, что есть в вашей семье, а тебе, София, — в этом меня не переубедить, — досталось все самое честное и мужественное. Твой дед был о тебе высокого мнения, а он, судя по всему, редко ошибался. Выше голову, друг мой, у нас впереди будущее.

— Я постараюсь, Чарлз. Я выйду за тебя замуж и сделаю тебя счастливым. — Она поглядела на записную книжечку. — Бедная Жозефина, — сказала она.

— Да, бедная Жозефина, — повторил я.

— И какова же правда? — спросил отец.

Я не привык Обманывать Старика.

— Это не Эдит де Хэвиленд, — сказал я. — Это Жозефина.

Отец понимающе кивнул:

— Я и сам уже какое-то время думал об этом. Несчастное дитя…

ОБЪЯВЛЕНО УБИЙСТВО

A Murder is Announced 1950 © Перевод Шишова T., 1984

Посвящается Рейфу и Энн Ньюменам, в чьем доме я впервые попробовала «Дивную смерть»

Глава 1

Объявлено убийство

1

Ежедневно, кроме воскресений, с семи тридцати до восьми тридцати утра, Джонни Батт, пронзительно свистя, объезжал на велосипеде поселок Чиппинг-Клеорн; перед каждым домом он останавливался и бросал в почтовый ящик те утренние газеты, на которые подписывались хозяева этих домов у киоскера с Хатт-стрит. А посему полковнику Истербруку с женой он положил в ящик «Таймс» и «Дейли грэфик»[159], миссис Светтенхэм он оставил «Таймс» и «Дейли уоркер»[160], мисс Хинчклифф и мисс Мергатройд — «Дейли телеграф»[161] и «Ньюс кроникл»[162], мисс Блеклок — «Телеграф»[163], «Таймс» и «Дейли мейл»[164].

А по пятницам он заносил в эти, как и во все другие дома Чиппинг-Клеорна, еще и «Норт бэнхэм ньюз энд Чиппинг-Клеорн газетт», которую называли здесь попросту «Газетой».

И каждую пятницу, бросив беглый взгляд на заголовки других изданий (НАПРЯЖЕННОСТЬ В МИРЕ ОБОСТРЯЕТСЯ! СЕГОДНЯ — АССАМБЛЕЯ ООН! ИЩЕЙКИ ВЫСЛЕЖИВАЮТ УБИЙЦУ БЕЛОКУРОЙ МАШИНИСТКИ! ТРИ ШАХТЫ БАСТУЮТ! ДВАДЦАТЬ ТРИ ЧЕЛОВЕКА УМЕРЛИ ОТ ПИЩЕВОГО ОТРАВЛЕНИЯ В ОТЕЛЕ «СИСАЙД» и т. д.), большинство жителей Чиппинг-Клеорна нетерпеливо разворачивали «Газету» и погружались в изучение местных новостей. Наскоро просмотрев раздел писем (в которых пышным цветом расцветали страстная ненависть и кровная вражда), девять подписчиков из десяти обращались к столбцу частных объявлений, здесь, вперемешку с объявлениями о купле или продаже и слезными мольбами о помощи по хозяйству, печатались бесчисленные объявления о собаках, домашней птице и садовом инвентаре, — короче говоря, все то, что могло заинтересовать членов маленькой общины Чиппинг-Клеорна.

Пятница, 29 октября, не была исключением из правил…

2

Откинув со лба очаровательные пепельные кудряшки, миссис Светтенхэм развернула «Таймс», окинула томным взглядом левую страницу с новостями и, решив, по своему обыкновению, что даже если в мире и случилось что-нибудь из ряда вон выходящее, то «Таймс» все равно ограничится лишь туманными гладкими фразами ни о чем, быстренько проглядела хронику рождений, свадеб и смертей (последние — с большим интересом!), затем с чувством выполненного долга отложила «Таймс» в сторону и торопливо потянулась за «Чиппинг-Клеорн газетт».

Когда немного погодя ее сын Эдмунд вошел в комнату, она уже была погружена в изучение объявлений.

— Доброе утро, дорогой, — сказала миссис Светгенхэм. — Смедли продают свой «даймлер»[165]. Он у них с тридцать пятого года — совсем развалина, да?

Сын пробурчал в ответ что-то маловразумительное, налил кофе, взял пару копченых рыбешек, уселся за стол и развернул «Дейли уоркер», прислонив газету к подносу с гренками.

— Щенки бульмастифа[166], — читала вслух миссис Светтенхэм. — Ей-богу, не понимаю, как можно в наше время прокормить такую большую собаку… Гм-м, Селина Лоуренс опять дала объявление насчет кухарки… По-моему, пустая трата времени по нынешним временам. Она даже не указала адреса, только номер почтового ящика… да… роковая ошибка, скажу я вам… прислуга теперь просто с ножом у горла требует, чтобы ей сообщали точный адрес: все хотят попасть в престижный район… Искусственные зубы… Не понимаю, почему искусственные зубы пользуются таким спросом. Вполне доступные цены!.. Прекрасные луковицы. Наш особый сорт. Действительно, недорого… Девушка ищет интересную работу, хотела бы путешествовать. Тоже мне!.. А кто бы не хотел? Таксы… Вот мне лично никогда не нравились таксы, не потому что порода немецкая, это теперь уже не так важно, просто не нравились — и все тут!.. Да-да, миссис Финч?

Дверь приоткрылась, и показалась мрачная особа могучего телосложения в потертом бархатном берете — миссис Финч.

— Доброе утро, мэм, — сказала она. — Можно убирать со стола?

— Нет-нет, подождите. Мы еще не позавтракали, — ответила миссис Светтенхэм. — Скоро кончим, — добавила она заискивающе.

Метнув грозный взгляд на сидевшего с газетой Эдмунда, миссис Финч презрительно фыркнула и удалилась.

— Я ведь только сел, — начал было Эдмунд, но мать перебила его:

— И, пожалуйста, не читай эту жуткую газету, Эдмунд! Миссис Финч этого не любит.

— Не понимаю, какое дело миссис Финч до моих политических убеждений.

— Тем более, — не слушая его, продолжала миссис Светтенхэм, — что ты не рабочий. Ты вообще не работаешь.

— Ну, это уж чистая ложь! — возмутился Эдмунд. — Как не работаю? Я пишу книгу.

— Я имею в виду настоящую работу, — сказала миссис Светтенхэм. — А миссис Финч нам очень даже нужна. Вот обидится она, уйдет — кого мы найдем вместо нее?

— Напечатаем объявление в «Газете», — ухмыльнулся Эдмунд.

— Да говорю тебе, это бесполезно! Ей-богу, в наши дни если нет в доме старенькой нянюшки, которая готовит еду и ведет хозяйство, пропадешь.

— А почему у нас ее нет? Как же ты так оплошала и вовремя не обеспечила меня нянюшкой? О чем ты только думала, мама?!

— Но, дорогой, у тебя была айя[167].

— Как ты недальновидна, — пробормотал Эдмунд.

Миссис Светтенхэм снова углубилась в частные объявления.

— Продается подержанная газонокосилка. Интересно… Боже, что за цена!.. Еще таксы… «Напиши или свяжись со мной, я в отчаянии. Макака». Ну и дурацкие бывают прозвища!.. Кокер-спаниели… Эдмунд, помнишь Сьюзи? Она была прямо как человек. Все понимала… Продается буфет в стиле шератон?[168] Подлинник, фамильная реликвия. Миссис Лукас. Дайяс-Холл. Вот лгунья! Можно подумать — и впрямь шератон!

Миссис Светтенхэм презрительно хмыкнула и продолжала читать:

— «Дорогая, все ошибка. Любовь до гроба. В пятницу как обычно». Наверное, влюбленные поссорились. А может, это воровской пароль? Как ты думаешь, Эдмунд? Опять таксы! Ей-богу, люди помешались на таксах! Словно других собак нет! Вот у твоего дяди Симона были манчестерские терьеры[169]. Такие грациозные крошки! Мне лично нравится, когда у собак длинные лапы… Дама, собирающаяся за границу, продает двухместный катер… и ни описания, ни цены… Объявлена свадьба… нет, УБИЙСТВО… Что?! Первый раз слышу… Эдмунд, Эдмунд, ты только взгляни: «ОБЪЯВЛЕНО УБИЙСТВО, КОТОРОЕ ПРОИЗОЙДЕТ В ПЯТНИЦУ, ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТОГО ОКТЯБРЯ В ВОСЕМНАДЦАТЬ ЧАСОВ ТРИДЦАТЬ МИНУТ В ЛИТТЛ-ПЕДДОКСЕ. ТОЛЬКО СЕГОДНЯ. ДРУЗЬЯ, СПЕШИТЕ ПРИНЯТЬ УЧАСТИЕ».

— Что такое? — оторвался от газеты Эдмунд.

— В пятницу двадцать девятого октября… Ой, ведь это сегодня!

— Дай-ка, дай-ка, — взял у нее газету сын.

— Однако что все это значит? — сгорая от любопытства, спросила миссис Светтенхэм.

Эдмунд Светтенхэм задумчиво почесал нос.

— Наверное, они устраивают вечеринку. «Игру в убийство» или что-то в этом духе.

— A-а, — с сомнением в голосе откликнулась миссис Светтенхэм. — Но что за странная манера давать такие объявления! Совершенно не похоже на Летицию Блеклок, я ее считала на редкость здравомыслящей женщиной.

— Может, на нее подействовали развеселые юнцы, живущие сейчас в доме?

— Очень уж лаконичная заметка. Сегодня… Как ты считаешь, нам стоит пойти?

— Здесь говорится: «Друзья, спешите принять участие».

— Однако эта новая мода приглашать гостей ужасно беспардонна, — решительно заявила миссис Светтенхэм.

— Хорошо, мама, не ходи туда.

— И не пойду! — воскликнула миссис Светтенхэм.

Они помолчали.

— Неужели тебе действительно хочется съесть эту последнюю гренку, Эдмунд?

— Ах, мама, а я-то думал, что мое правильное питание для тебя важнее, чем то, что старой карге приспичило убрать со стола!..

— Тс-с, дорогой, она может услышать!.. А что такое «игра в убийство»?

— Точно не знаю. Кажется, к тебе прицепляют клочок бумаги… нет, пожалуй, их все-таки тянут из шапки. Один становится сыщиком, другой — жертвой, гасят свет, и кто-нибудь хлопает тебя по плечу; ты орешь, падаешь и притворяешься мертвым.

— Что ж, весьма увлекательно.

— А по-моему, чертовски скучно. Я не пойду.

— Глупости, Эдмунд! — решительно возразила миссис Светтенхэм. — Раз я собираюсь, значит, и ты пойдешь. И нечего тут обсуждать!

3

— Арчи, — сказала миссис Истербрук своему мужу, — ты только послушай!

Полковник Истербрук не обратил на нее внимания, поскольку возмущенно пыхтел, читая статью в «Таймс».

— Вся беда этих деятелей в том, — изрек он, — что они не имеют об Индии ни малейшего понятия. Ни малейшего!

— Конечно, милый, конечно.

— Иначе они не писали бы такой чепухи.

— Ну, разумеется, Арчи, послушай: «ОБЪЯВЛЕНО УБИЙСТВО, КОТОРОЕ ПРОИЗОЙДЕТ В ПЯТНИЦУ, ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТОГО ОКТЯБРЯ (значит, сегодня!) В ВОСЕМНАДЦАТЬ ЧАСОВ ТРИДЦАТЬ МИНУТ В ЛИТТЛ-ПЕДДОКСЕ. ТОЛЬКО СЕГОДНЯ. ДРУЗЬЯ, СПЕШИТЕ ПРИНЯТЬ УЧАСТИЕ». — Миссис Истербрук торжествующе умолкла.

Полковник взглянул на нее снисходительно, но без особого интереса.

— «Игра в убийство» — вот что это такое, — сказал он.

— А… — пробормотала миссис Истербрук.

— Только и всего. — Полковник слегка выпрямился. — Однако она может оказаться очень даже забавной, если только играют со знанием дела. А для этого нужен кто-то, кто хорошо знает правила. Сначала положено тянуть жребий. Один из игроков — убийца, кто именно — никому lie известно. Гасят свет. Убийца выбирает жертву. Она должна сосчитать до двадцати, а потом закричать. Тогда тот, кому выпало быть детективом, начинает расследование. Всех допрашивает. Где они были, что делали… Пытается вывести убийцу на чистую воду. Да, хорошая игра, если детектив… м-м… имеет представление о том, что ему нужно делать.

— Вот как ты, например, Арчи. Сколько интересных дел было в твоем округе!

Полковник Истербрук снисходительно улыбнулся и самодовольно покрутил ус.

— Да уж, Лаура, — сказал он. — Думаю, я мог бы их кое-чему научить.

Он приосанился.

— Мисс Блеклок зря не попросила тебя помочь.

Полковник хмыкнул.

— Так у нее ж есть этот молокосос! Племянник или кем он там ей доводится?.. Наверное, это он ее и подбил. Надо же додуматься — дать такое объявление!.. Забавно!

— Оно напечатано в частных объявлениях. Мы могли бы и не заметить. Как ты считаешь, это приглашение, Арчи?

— Хорошенькое приглашение! На меня, во всяком случае, пусть не рассчитывают.

— Но, Арчи! — Голос миссис Истербрук стал пронзительно-плаксивым.

— Должны были предупредить заранее. Они же знают, что я могу быть занят.

— Но ведь ты не занят, милый, правда? — вкрадчиво прошептала миссис Истербрук. — Арчи, по-моему, пойти помочь бедной мисс Блеклок — это твой долг. Она наверняка рассчитывает на твою помощь. Ты же столько знаешь про работу в полиции, про суды… Если ты ей не поможешь, у них ничего не получится. В конце концов, соседей надо выручать!

Миссис Истербрук склонила набок головку с крашеными светлыми волосами и широко распахнула голубые глаза.

— Ну, коли так, то конечно, Лаура… — Полковник Истербрук снова с важным видом покрутил ус и снисходительно глянул на свою пышную женушку. Миссис Истербрук была моложе его, по крайней мере, лет на тридцать. — Раз ты так считаешь, Лаура, — протянул он.

— Но ведь это действительно твой долг, Арчи! — торжественно отчеканила миссис Истербрук.

4

«Чиппинг-Клеорн газетт» принесли и в Боулдере — так назывались три живописных, соединенных друг с другом коттеджа, где обитала мисс Хинчклифф и мисс Мергатройд.

— Хинч!

— В чем дело, Мергатройд?

— Ты где?

— В курятнике.

— Ой!

Осторожно ступая по высокой мокрой траве, мисс Эми Мергатройд добралась до подруги. Облачившись в вельветовые штаны и военный китель, та добросовестно растирала ладонями корм и бросала его в таз, в котором дымилось малоаппетитное варево из картофельных очисток и капустных кочерыжек.

Мисс Хинчклифф обернулась. Волосы ее были подстрижены коротко, по-мужски, кожа на лице задубела.

Мисс Мергатройд, миловидная толстушка, была одета в твидовую юбку и растянувшийся пуловер ярко-синего цвета. Седые кудряшки ее растрепались и напоминали птичье гнездо. Она слегка запыхалась.

— Тут, в «Газете», — выдохнула Мергатройд. — Ты только послушай… что бы это значило? «ОБЪЯВЛЕНО УБИЙСТВО, КОТОРОЕ ПРОИЗОЙДЕТ В ПЯТНИЦУ, ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТОГО ОКТЯБРЯ В ВОСЕМНАДЦАТЬ ЧАСОВ ТРИДЦАТЬ МИНУТ В ЛИТТЛ-ПЕДДОКСЕ. ТОЛЬКО СЕГОДНЯ. ДРУЗЬЯ, СПЕШИТЕ ПРИНЯТЬ УЧАСТИЕ».

У нее перехватило дыхание, и она умолкла, ожидая авторитетного заключения подруги.

— Рехнуться можно, — сказала мисс Хинчклифф.

— Да-да, но что же все-таки это значит, как ты думаешь?

— Выпивон, что же еще? — хмыкнула мисс Хинчклифф.

— Значит, это приглашение?

— Выясним, когда придем, — сказала мисс Хинчклифф. — Херес наверняка будет паршивый. Ты бы сошла с травы, Мергатройд. Ты же в домашних тапочках. Они насквозь промокли.

— О Боже! — Мисс Мергатройд уныло уставилась на свои ноги. — Сколько сегодня яиц?

— Семь. Эта проклятая курица все еще высиживает цыплят. Надо будет загнать ее в курятник.

— Странный все-таки это способ, как ты думаешь? — мечтательно протянула Эми Мергатройд, имея в виду объявление в «Газете».

Однако подруга была сделана из более простого и жесткого теста. Она нацелилась на борьбу с непокорной курицей, и никакие, даже самые загадочные, объявления не могли ее отвлечь.

Мисс Хинчклифф тяжело прохлюпала по грязи и набросилась на пятнистую наседку. Послышалось громкое возмущенное кудахтанье.

— Надо будет завести уток, — изрекла мисс Хинчклифф. — С ними куда меньше хлопот.

5

— Восхитительно! — воскликнула за обедом миссис Хармон, обращаясь к мужу, преподобному[170] Джулиану Хармону. — У мисс Блеклок будет убийство.

— Убийство? — переспросил, слегка удивившись, муж. — Когда?

— Сегодня днем… Вернее, ранним вечером. В половине седьмого. Ах, что за невезенье, милый, тебе как раз надо готовиться к конфирмации![171] А ведь ты обожаешь убийства!

— Совершенно не понимаю, о чем ты, Банч.

Миссис Хармон, этакая пышечка, протянула ему «Газету».

— Вот, взгляни. Там, где подержанные пианино и вставные зубы.

— Какое странное объявление!

— Правда? — радостно подхватила Банч. — Никогда бы не подумала, что мисс Блеклок увлекается подобными играми. Наверное, ее подбили молодые Симмонсы… Хотя, по-моему, для Джулии Симмонс такие забавы грубоваты. Но факт остается фактом, и просто возмутительно, что ты не сможешь пойти. А я пойду обязательно и потом тебе все расскажу. Хотя сама я едва ли получу удовольствие — не люблю игр в темноте. Признаться, они меня пугают, надеюсь, что мне не выпадет роль жертвы. Уверена, что, если кто-нибудь вдруг схватит меня за плечо и шепнет: «Ты убита», у меня сердце так подпрыгнет, что я и вправду умру. Как ты думаешь, это возможно?

— Конечно нет, Банч. Я думаю, ты будешь жить долго-долго… вместе со мной…

— И мы умрем в один день, и нас похоронят в одной могиле[172]. Вот было бы чудесно!

При мысли о такой перспективе Банч просияла.

— Ты выглядишь очень счастливой, — сказал, улыбаясь, ее муж.

— А кто на моем месте не был бы счастлив? — чуть смущенно спросила Банч. — У меня есть ты, и Сьюзан, и Эдвард, и все вы во мне души не чаете, и вам не важно, глупа я или умна. И солнышко светит! И у нас такой чудный большой дом!

Преподобный Джулиан Хармон оглядел просторную полупустую столовую и нерешительно кивнул.

— Для некоторых жить в таком огромном бестолковом доме, где гуляют сквозняки, хуже каторги.

— А мне нравятся большие комнаты. В них подолгу задерживаются приятные ароматы, долетающие с улицы. И чувствуешь себя вольготно, и можно разбрасывать вещи, потому что беспорядка не будет заметно.

— Но у нас нет ни электроприборов, облегчающих быт, ни центрального отопления. Тебе, должно быть, тяжко приходится, Банч.

— Да что ты, Джулиан! Я, как встану в полседьмого, сразу включаю бойлер и ношусь туда-сюда, как вихрь, и к восьми у меня уже все готово. Разве я плохо справляюсь? Я натираю полы пчелиным воском, стираю пыль с полировки и ставлю в большие кувшины осенние листья. На самом деле с большим домом хлопот вовсе не прибавляется. Вытираешь пыль и моешь полы гораздо быстрее, потому что не натыкаешься на разные вещи, как это бывает в маленьких комнатушках. И спать в большой холодной комнате мне нравится: свернешься клубочком, так что только нос торчит, — уютно! А чистить картошку и мыть посуду все равно приходится везде, не важно, в каком доме ты живешь. Сам посуди, как прекрасно, что у Сьюзан и Эдварда такая большая пустая комната! Они могут играть сколько им вздумается и в железную дорогу, и в куклы, — и им не нужно убирать игрушки. А потом, когда дом большой, есть где разместить гостей. Возьми, к примеру, Джимми Саймса и Джонни Финча — им пришлось жить с родителями жен. А ты сам знаешь, каково это. Ты преданно любишь свою маму, но, наверно, тебе не очень хотелось бы после свадьбы жить с ней и с папой. И мне тоже. Я чувствовала бы себя маленькой девочкой.

Джулиан улыбнулся.

— Но ты и вправду до сих пор как маленькая девочка, Банч.

Сам Джулиан Хармон, судя по всему, давно ощущал себя шестидесятилетним старцем. Однако до края, предначертанного природой, ему оставалось еще лет двадцать пять.

— Знаю, я глупая…

— Ты не глупая, Банч. Ты очень умная.

— Нет-нет… Я совсем не интеллектуалка. Правда, я стараюсь… и мне действительно очень нравится, когда ты рассказываешь о литературе, истории, природе… Хотя, наверное, читать мне по вечерам Гиббона[173] все-таки не стоило. Знаешь, когда за окном свистит ветер, а у нас туг внутри тепло и уютно, меня от Гиббона почему-то клонит в сон.

Джулиан рассмеялся.

— Но я обожаю тебя слушать, Джулиан. Расскажи мне еще раз про старого священника.

— Ты же знаешь эту историю наизусть, Банч.

— Ну, еще разочек. Пожалуйста!

— Ладно, — уступил муж. — Священника звали старик Скримгор. Однажды кто-то заглянул к нему в церковь. Стоя на кафедре, он держал страстную речь перед двумя поденщицами. Грозил им пальцем и говорил: «Ага! Знаю-знаю, о чем вы думаете. Вы думаете, что Агасфер[174] — это Артаксеркс Второй[175]. Так вот: ошибаетесь! — восклицал старик и добавлял с неописуемым торжеством: — Агасфер был Артаксерксом Третьим!»[176]

Джулиан не находил в этой истории ничего особо смешного, но Банч не переставала потешаться.

Раздался всплеск ее звонкого смеха.

— Какой душка! — воскликнула она. — Когда-нибудь и ты станешь таким, Джулиан.

Джулиану явно было не по себе.

— Я знаю, что порой не могу выражаться просто и доходчиво, — ответил он, — и очень из-за этого переживаю.

— Ну, на сей счет я бы на твоем месте не беспокоилась. — Банч поднялась из-за стола и начала собирать на поднос грязную посуду. — Вчера миссис Батт сказала мне, что ее муж, который раньше в церковь вообще не заглядывал и слыл местным атеистом, теперь каждое воскресенье отправляется послушать твою проповедь… «А недавно, мадам, — продолжала она, мастерски подражая голосу „рафинированной“ миссис Батт, — мой Батт сказал мистеру Тимкинсу из Литтл-Ворсдейла, что у нас в Чиппинг-Клеорне настоящая культура, не то что в Ворсдейле, где мистер Гросс говорит с прихожанами, будто с детьми неразумными. Наш священник — человек высокообразованный. Еще бы! Он не в каких-нибудь там Мильчестерах, он в Оксфорде обучался! И он дарит всех нас плодами своей учености. И про все-то он знает! И про Древний Рим, и про Грецию, и про Вавилон[177] с Ассирией![178] Даже кота своего назвал в честь ассирийского царя!» — победоносно закончила Банч. — Видишь, какая о тебе идет слава!.. О Господи Боже мой! Мне же надо делать дела, а то я до вечера не управлюсь. Кис-кис, Тиглатпаласар[179], попробуй-ка селедочный хребет!

Она открыла дверь, ловко придержала ее ногой и юркнула в нее с полным подносом, громко и не особенно благозвучно распевая собственную версию шуточной песенки:

Мы на убийство собрались,

Собрались, собрались!

А сыщики все разбрелись

Сегодня майским утром..

Грохот вываливаемой в раковину посуды заглушил следующие слова, но, выходя из дому, преподобный Джулиан Хармон услышал заключительную ликующую строку: «Идем мы на убийство!»

Глава 2

Завтрак в Литл-Педдоксе

1

В Литтл-Педдоксе завтрак тоже был в самом разгаре.

Мисс Блеклок, шестидесятилетняя хозяйка дома, сидела во главе стола. На ней было домашнее платье, совершенно не вязавшееся с ожерельем из крупного фальшивого жемчуга. Она читала статью Лейн Норкотт в «Дейли мейл». Джулия Симмонс томно перелистывала «Дейли телеграф». Патрик Симмонс решал кроссворд в «Таймсе». Мисс Дора Баннер с головой ушла в местный еженедельник и ничего вокруг не замечала.

Мисс Блеклок тихонько хихикнула; Патрик пробормотал: «Не авторитетный, а авторитарный — вот где я ошибся».

И вдруг мисс Баннер закудахтала, как вспугнутая курица:

— Летти, Летти, ты видела? Что это?

— В чем дело, Дора?

— Какое странное объявление! В нем черным по белому назван Литтл-Педдокс. Но что это значит?

— Дора, милочка, дай-ка взглянуть…

Мисс Баннер послушно протянула газету мисс Блеклок и ткнула дрожащим пальцем в загадочные строчки:

— Только посмотри, Летти.

Мисс Блеклок взглянула. Брови ее приподнялись. Окинув стол испытующим взором, она громко прочла:

— «ОБЪЯВЛЕНО УБИЙСТВО, КОТОРОЕ ПРОИЗОЙДЕТ В ЛИТТЛ-ПЕДОКСЕ В ПЯТНИЦУ, ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТОГО ОКТЯБРЯ В ВОСЕМНАДЦАТЬ ЧАСОВ ТРИДЦАТЬ МИНУТ. ТОЛЬКО СЕГОДНЯ. ДРУЗЬЯ, СПЕШИТЕ ПРИНЯТЬ УЧАСТИЕ». Патрик, это твои штучки? — Ее вопрошающий взгляд остановился на красивом молодом повесе, сидевшем на противоположном конце стола.

Патрик Симмонс поспешил оправдаться:

— Что вы, тетя Летти! Как вы могли подумать? И вообще, при чем тут я?

— От тебя вполне можно этого ожидать, — жестко сказала мисс Блеклок. — Такие выходки в твоем духе.

— Выходки? Да что вы, тетя Летти!

— Тогда, может, это ты, Джулия?

— Ну, разумеется, нет, — устало ответила Джулия.

— Неужели вы думаете, что миссис Хаймс… — пробормотала мисс Блеклок и взглянула на уже освободившееся место за столом.

— Нет, вряд ли наша Филлипа вдруг сделалась шутницей, — откликнулся Патрик. — Она у нас девушка серьезная.

— Однако чья же это тогда выдумка? — спросила, зевая, Джулия. — И что это означает?

— Наверное, какой-то глупый розыгрыш, — задумчиво произнесла мисс Блеклок.

— Но зачем? — воскликнула Дора Баннер. — С какой целью? По-моему, это очень неумная шутка. И дурного тона!

Ее дряблые щеки негодующе затряслись, а близорукие глаза возмущенно сверкнули.

Мисс Блеклок улыбнулась.

— Не переживай так, Банни. Просто кто-то решил пошутить: хотелось бы только узнать, кто именно.

— Здесь говорится «сегодня», — напомнила мисс Баннер, — сегодня в восемнадцать тридцать. Как ты думаешь, что будет?

— Будет Смерть, — загробным голосом ответил Патрик. — Дивная Смерть!

— Патрик, уймись! — цыкнула на него мисс Блеклок, а мисс Баннер тихо взвизгнула.

— Но я имел в виду всего лишь торт, который готовит Мици, — принялся оправдываться Патрик. — Вы же знаете, мы называем его «Дивная Смерть».

Мисс Блеклок рассеянно улыбнулась.

Однако мисс Баннер никак не желала оставить ее в покое.

— Нет, правда, Летти, как ты думаешь…

Подруга прервала ее, стараясь держаться беспечно.

— Я знаю только одно, — сухо сказала она, — в шесть тридцать к нам пожалует, сгорая от любопытства, полпоселка. На твоем месте я бы лучше выяснила, есть ли у нас что-нибудь выпить.

— Но ведь ты волнуешься, Лотти?

Мисс Блеклок вздрогнула. Она сидела за письменным столом, рассеянно рисуя на промокашке каких-то рыбок. Подняв голову, она посмотрела на встревоженную подругу.

Что ей было сказать Доре Баннер? Банни нельзя волноваться, нельзя расстраиваться. Мисс Блеклок помолчала, раздумывая…

Они с Дорой Баннер вместе учились в школе. В те времена Дора была светловолосой, голубоглазой глуповатой девочкой. Но глупость ее никому не мешала, и с ней а удовольствием общались, потому что она была веселой, жизнерадостной и хорошенькой. Мисс Блеклок считала, что ей нужно выйти замуж за симпатичного военного или за сельского присяжного. Ведь Дора обладала массой достоинств: нежностью, привязчивостью, верностью. Но жизнь жестоко обошлась с ней: Доре пришлось самой зарабатывать себе на хлеб. Она всегда была очень старательной… Но — неумехой страшной… За что бы она ни бралась, ничего у нее не получалось.

На долгое время подруги потеряли друг друга из виду. Но полгода назад мисс Блеклок получила письмо, сбивчивое и патетическое. Дорино здоровье было подорвано. Она жила в маленькой комнатушке, пытаясь кое-как просуществовать на свою жалкую пенсию. Ей хотелось бы брать на дом вышиванье, но из-за ревматизма она не могла сделать и этого. Банни вспоминала школьную дружбу… конечно, жизнь разбросала их… но, может быть… вдруг подруга ей поможет?

Поддавшись внезапному порыву, мисс Блеклок откликнулась. Бедная Дора, бедная, милая, глупенькая, пухленькая Дора! Летиция бросилась к ней, увезла ее с собой и поселила в Литтл-Педдоксе, сказав, что одной вести хозяйство тяжело и ей нужна помощница. Жить Доре оставалось недолго — так, по крайней мере, уверяли врачи. И все же порой мисс Блеклок чувствовала, что взяла на себя непомерно тяжелую ношу. Дорогая ее Дора Путала все на свете, расстраивала темпераментную иностранку-домработницу, теряла счета, письма и временами доводила мисс Блеклок до белого каления. Бедная бестолковая старушка, такая преданная, так искренне желающая помочь, столь гордая тем, что она нужна и приносит пользу, — только, увы, на нее ни в чем нельзя было положиться…

— Не надо, Дора. Я же тебя просила, — резко произнесла мисс Блеклок.

— Ой! — виновато поглядела на нее мисс Баннер. — Конечно… Я просто забыла. Но… ты ведь действительно…

— Волнуюсь? Вовсе нет. По крайней мере, — добавила Летиция, стараясь быть правдивой, — не из-за этого. Ты же говоришь про дурацкое объявление в «Газете»?

— Да… И даже если это шутка, то, по-моему, она очень злая.

— Злая?

— Да. Я чувствую во всем какую-то злость. То есть… я хочу сказать… нехорошая это шутка, вот что.

Мисс Блеклок взглянула на подругу. Кроткие глаза, длинный упрямый рот, слегка вздернутый нос. Бедная Дора, от нее с ума можно сойти! Такая преданная и такая суетливая… Боже, сколько с ней хлопот! И вот на тебе — у этого милого, выжившего из ума существа еще остался нюх на нравственные и безнравственные поступки!

— Пожалуй, ты права, Дора, — сказала мисс Блеклок. — Это нехорошая шутка.

— Мне она совсем не нравится, — с внезапной яростью выпалила мисс Баннер. — Я боюсь… И ты тоже боишься, Летиция, — неожиданно прибавила она.

— Ерунда! — бодро возразила мисс Блеклок.

— Это опасно… Это… это как бомба, которую присылают по почте.

— Да нет же, дорогая, просто какой-то недоумок решил сострить.

— Не вижу ничего смешного.

И действительно, ничего смешного тут не было… Лицо мисс Блеклок вдруг выдало ее мысли, и Дора торжествующе вскричала:

— Я же говорила! Ты тоже так думаешь!

— Но, Дора, милочка…

Мисс Блеклок осеклась. В комнату, словно цунами[180], ворвалась молодая Женщина, пышная грудь ее бурно вздымалась под тесным свитером. Широкая яркая юбка была посажена на корсаж, вокруг головы были обмотаны грязные черные косы. Темные глаза сверкали.

— Я могу вам говорить, пожалуйста, да? — затарахтела она.

Мисс Блеклок вздохнула.

— Конечно, Мици, в чем дело?

Порой ей казалось, что лучше самой готовить еду и вести хозяйство, чем терпеть бесконечные истерики домработницы-беженки.

— Я сразу говорить… надеюсь, все нормально? Я даю вам предупреждение… и уходить… уходить сейчас.

— Но почему? Вас кто-нибудь расстроил?

— Да, расстроил, — трагически воскликнула Мици. — Я не хочу умереть! Я уже убежать Европа. Моя семья — они все умереть… их убивать… мама, и маленький брат, и моя такая милая маленькая племянница… всех, всех их убивать. Но я убежать, я прятаться… прийти в Англия. Я работаю. Я делаю работа, какая никогда не делать на моей родине… Я…

— Все это мне известно, — решительно оборвала мисс Блеклок вечную песню Мици. — Но почему вы намерены уйти именно сегодня?

— Потому что они опять приходят меня убивать!

— Кто?

— Мои враги. Наци![181] А может, на этот раз и большевики. Они узнали, что я здесь. И приходят убивать. Я читала об это, да, я читала газету!

— Вы имеете в виду нашу «Газету»?

— Здесь, здесь написано. — Мици вытащила из-за спины «Газету». — Посмотрите, вот здесь есть прямо: «Убийство». В Литтл-Педдоксе. Или это не значит здесь? Сегодня вечером в половине седьмого. Ай! Я не хочу ждать, когда меня убивают… Нет.

— Но почему это обязательно про вас? Мы думаем, кто-то просто пошутил.

— Шутка? Разве убивать кого-нибудь шутка?

— Разумеется, нет. Но, дорогая девочка, если бы кто-нибудь захотел вас убить, он бы не стал давать объявление в газете.

— Вы думаете? — Мици слегка заколебалась. — Вы думаете, они никто не хотеть убивать? А может, они хотеть убивать вас, мисс Блеклок.

— Ни за что не поверю, что кому-то хочется меня убить, — беспечно заявила мисс Блеклок. — И, ей-богу, Мици, я совершенно не понимаю, зачем им убивать вас. Ну, зачем, скажите на милость?

— Потому что они плохие… очень плохие. Я вам уже говорить: и маленький брат, и мама, и моя такая милая маленькая племянница…

— Да-да, конечно, — ловко остановила лавину словоизлияний мисс Блеклок. — Но мне как-то не верится, что кто-то хочет вас убить, Мици. Однако если, дорогая, вы хотите уйти, причем предупредив меня за пять минут до своего ухода, я не в силах вам помешать. Но учтите, вы сделаете большую глупость, — уже другим тоном произнесла мисс Блеклок и решительно добавила, видя, что Мици засомневалась: — Говядина, что прислал к обеду мясник… по-моему, она очень жесткая.

— Я буду готовить гуляш, особый гуляш.

— Ну, гуляш так гуляш… А не могли бы вы из того засохшего куска сыра сделать сырные палочки? Может, у нас сегодня будут гости.

— Сегодня? Что значит «сегодня»?

— В половине седьмого вечера.

— Но это время, которое есть в газете! Кто придет? Зачем?

— Они явятся на похороны, — сказала, подмигивая, мисс Блеклок. — Хватит, Мици. Мне некогда. И закрой за собой дверь поплотнее, — строго добавила она.

Дверь за ошарашенной Мици захлопнулась.

— Так… на некоторое время покой обеспечен, — произнесла мисс Блеклок.

— Ах, Летти! Ты такая деловая! — восхищенно воскликнула мисс Баннер.

Глава 3

В восемнадцать часов тридцать минут

1

— Ну, вроде все, — сказала мисс Блеклок, окидывая оценивающим взглядом сдвоенную гостиную. Расписанный розочками мебельный ситец, две вазы с золотистыми хризантемами, маленькая вазочка с фиалками и серебряная сигаретница на столике возле стены, поднос с напитками на столе посреди комнаты…

Литтл-Педдокс, особняк средних размеров, был построен в ранневикторианском стиле[182]. Узкая длинная гостиная освещалась плохо, потому что крыша веранды заслоняла солнечный свет; в конце гостиной некогда были двойные двери, которые вели в маленькую комнатку с окном в нише. Но со временем двойные двери убрали и заменили их бархатными портьерами. Позже мисс Блеклок убрала и портьеры, окончательно объединив обе комнаты. В каждой имелся камин, и, хотя ни один не горел, по комнате разливалось приятное тепло.

— Вы включили центральное отопление, — догадался Патрик.

Мисс Блеклок кивнула.

— Тут было так зябко и промозгло! В доме ужасно сыро. Вот я и заставила Эванса перед уходом включить отопление.

— И не пожалели драгоценного кокса? — насмешливо сказал Патрик.

— Именно драгоценного. Но иначе нам пришлось бы тратить еще более драгоценный уголь. Сам знаешь, муниципальные власти ни на грамм не дают больше, чем положено на неделю… если только мы не заявим, что нам совершенно не на чем готовить еду.

— Но ведь были же когда-то горы угля и кокса, и они продавались свободно? — сказала Джулия так, будто речь шла о диковинной заморской стране.

— Да, и причем по дешевке.

— И кто угодно мог пойти и купить сколько хотел, без всяких карточек и ограничений? Неужели всего было полно?

— Да, и любого сорта, любого качества… и к тому же без камней и сланца, не то что теперь.

— Жили же люди! — мечтательно вымолвила Джулия.

Мисс Блеклок улыбнулась.

— Мне тоже приходят на ум такие мысли, когда я оглядываюсь назад. Но ведь я старуха. И естественно, время моей юности кажется мне самым лучшим. Но вам, молодым, негоже вести подобные речи.

— Я могла бы не работать, — продолжала, не слушая, Джулия. — Сидела бы себе дома, составляла цветочные букеты и писала бы письма… Почему тогда писали столько писем? И кому?

— Всем, кому ты сейчас звонишь по телефону, — лукаво прищурилась мисс Блеклок. — Право, мне что-то не верится, что ты умеешь писать, Джулия.

— Да уж, конечно, я не следую «Полному руководству по написанию писем», которое я недавно тут раскопала. Просто прелесть! Там, например, даются советы, как достойно отказать вдовцу, если он просит твоей руки.

— Вряд ли тебе удалось бы всю жизнь бездельничать. У людей все равно было много разных обязанностей. — Голос мисс Блеклок звучал сухо. — Но вообще-то я мало знаю о светской жизни. Банни и мне, — она послала Доре Баннер нежную улыбку, — рано пришлось отправиться на биржу труда.

— О да, да, — поддакнула мисс Баннер. — Каких гадких, отвратительных детей мне пришлось учить! Никогда их не забуду. Летти, конечно, оказалась умнее. Она проникла в деловой мир, стала секретаршей крупного финансиста.

Дверь открылась, и вошла Филлипа Хаймс, высокая, красивая, спокойная женщина. Она удивленно огляделась.

— Привет! Вы что, гостей ждете? А почему мне ничего не сказали?

— Вот это да! — вскричал Патрик. — Наша Филлипа не знает. Бьюсь об заклад: она единственная женщина в Чиппинг-Клеорне, которая ничего не знает!

Филлипа вопросительно взглянула на него.

— Узрим мы вскоре, — театрально воскликнул Патрик и взмахнул рукой, — убийства сцену!

В глазах Филлипы мелькнуло удивление.

— Вот это, — Патрик указал на хризантемы, — похоронные венки, а оливки и сырные палочки символизируют поминальное угощенье.

Филлипа перевела непонимающий взгляд на мисс Блеклок.

— Это что, шутка? — спросила она. — Вы же знаете, я начисто лишена чувства юмора.

— Это очень гадкая шутка! — возбужденно откликнулась мисс Баннер. — И мне она совсем не нравится.

— Покажи ей объявление, — сказала мисс Блеклок. — А я пойду загоню уток. Уже темно. Им пора домой.

— Давайте я схожу, — сказала Филлипа.

— Ну что ты, дитя мое. На сегодня твоя работа закончена.

— Тогда давайте я, — предложил Патрик.

— Нет-нет, ни в коем случае, — решительно возразила мисс Блеклок. — В прошлый раз ты плохо задвинул засов.

— Летти, дорогая, позволь пойти мне! — закричала мисс Баннер. — Честное слово, я с удовольствием! Вот только галоши надену и джемпер… куда он запропастился?

Но мисс Блеклок, улыбаясь, уже выходила из комнаты.

— Дохлый номер, Банни, — сказал Патрик. — У тети Летти уйма энергии, она не выносит, когда что-нибудь делают за нее. Она везде хочет поспеть сама.

— Да, ей это нравится, — поддакнула Джулия.

— Правда, ты, кажется, и не предлагала ей своих услуг, — поддел Джулию брат.

Девушка лениво улыбнулась.

— Ты же сам только что сказал, что тетя Летти любит все делать сама. И потом, — она вытянула вперед красивую ногу в тонком чулке, — я же надела свои выходные чулки.

— Смерть в шелковых чулках, — с пафосом произнес Патрик.

— Не в шелковых, кретин, это капрон.

— Капрон не звучит.

— Послушайте, может, кто-нибудь объяснит мне, — жалобно попросила Филлипа, — почему здесь столько говорят о смерти?

Все загалдели, перебивая друг друга, хотели показать ей «Газету», но не смогли — Мици унесла ее на кухню.

Через несколько минут вернулась мисс Блеклок.

— Ну, — оживленно начала она, бросая беглый взгляд на часы, — теперь все готово. А времени — двадцать минут седьмого. Значит, так: или сейчас кто-нибудь пожалует, или я плохо знаю своих соседей.

— Но с какой стати им приходить? — в замешательстве спросила Филлипа.

— Неужели, дорогая, ты действительно не в курсе? Хотя похоже, что нет. Да, такую нелюбопытную особу еще надо поискать.

— Отношение Филлипы к жизни можно выразить одним словом: равнодушие, — гаденьким тоном произнесла Джулия.

Филлипа предпочла промолчать.

Мисс Блеклок огляделась по сторонам.

Мици успела поставить на стол бутылку хереса и три блюда — с оливками, сырными палочками и какими-то печеньицами.

— Патрик, если тебе не трудно, перенеси поднос… нет, лучше передвинуть стол в угол, в ту нишу. В конце концов, у нас ведь не званый ужин. Я лично никого не приглашала. И не хочу, чтобы все сразу решили, будто я жду гостей.

— Тетя Летти, неужели вы хотите скрыть свою мудрую прозорливость?

— Прекрасно сказано, Патрик. Спасибо, дорогой.

— Изобразим же тихий семейный вечер в домашнем кругу, — сказала Джулия, — а при виде нежданных гостей выразим искреннее удивление.

Мисс Блеклок взяла бутылку хереса и застыла в нерешительности.

— Да здесь почти полбутылки, — попытался успокоить ее Патрик. — Должно хватить.

— Конечно… конечно. — Мисс Блеклок, однако, колебалась. Потом, слегка зардевшись, произнесла: — Патрик, пожалуйста… там, в кладовке, в шкафу, стоит еще одна бутылка. Принеси ее и захвати штопор. Я… мы вполне можем поставить и новую бутылку. А эта… эта уже початая.

Патрик молча исполнил ее просьбу. Откупорив бутылку и, поставив ее на поднос, он с любопытством поглядел на мисс Блеклок.

— А вы, никак, принимаете все всерьез? — ласково спросил он.

— О-о! — воскликнула шокированная Дора Баннер. — Нет, Летти, неужели ты даже думаешь…

— Тсс, — резко оборвала ее мисс Блеклок. — Звонок. Видите, как я мудра и прозорлива?

2

Мици распахнула дверь в гостиную и впустила полковника Истербрука с женой. У Мици была своеобразная манера объявлять о приходе гостей.

— Тут этот… полковник и миссис Истербрук… явились, — фамильярно сообщила она.

Пытаясь скрыть смущение, полковник вел себя разудало.

— Ничего, что мы так ввалились? — сказал он. (С кресла, где сидела Джулия, раздался тихий смешок.) — Просто проходили мимо и решили заскочить. Промозглый сегодня вечерок. Я смотрю, вы уже топите. А мы еще не начинали.

— Что за прелесть ваши хризантемы! — зашлась от восторга миссис Истербрук.

— А по-моему, тут и смотреть не на что, — возразила Джулия.

С Филлипой Хаймс миссис Истербрук поздоровалась с особой, чуть преувеличенной сердечностью, желая подчеркнуть, что понимает, насколько Филлипа выше обычных сельскохозяйственных рабочих.

— Как поживает садик миссис Лукас? — поинтересовалась она. — Вы полагаете, его можно привести в божеский вид? Он ведь в полнейшем запустении… всю войну без ухода… да и после войны им никто не занимался… этот противный старикан Эш только подметал листья и посадил немного капусты.

— Да, сад можно привести в порядок, — кивнула Филлипа. — Но это потребует времени.

Мици снова распахнула дверь и выпалила:

— Тут эти… дамы из Боулдере.

— Добрый вечер. — Миссис Хинчклифф в два шага пересекла всю комнату и стиснула руку мисс Блеклок в своей огромной клешне. — Я, знаете ли, и говорю Мергатройд: «А не нагрянуть ли нам в Литтл-Педдокс?» Я хотела спросить, как ваши утки, уже сели на яйца?

— Так быстро стало смеркаться, не правда ли? — чуть взволнованно обратилась мисс Мергатройд к Патрику. — Какие прелестные хризантемы!

— Дохлые, — буркнула Джулия.

— Могла бы и не вредничать, — с упреком шепнул ей Патрик.

— А, вы затопили! — сказала мисс Хинчклифф: в ее устах это прозвучало как обвинение. — Рановато.

— В это время года в доме ужасно сыро, — виноватым тоном произнесла мисс Блеклок.

Патрик просигналил бровями: «Подавать херес?» И мисс Блеклок послала ответный сигнал: «Пока не надо». Она вернулась к полковнику Истербруку:

— Вам прислали из Голландии луковицы тюльпанов?

Дверь вновь отворилась, pi вплыла немного пристыженная миссис Светтенхэм, за спиной которой маячил хмурый и сконфуженный Эдмунд.

— А вот и мы! — весело воскликнула миссис Светтенхэм и с явным любопытством посмотрела по сторонам. Потом смутилась и добавила: — Я просто решила забежать… узнать, не нужен ли вам котенок, мисс Блеклок. Наша кошка вот-вот…

— Принесет потомство от рыжего кота, — сказал Эдмунд. — Результат будет ужасающим. Так что потом не говорите, что я вас не предупреждал.

— Она прекрасно ловит мышей, — поспешно вставила миссис Светтенхэм. И добавила: — Какие прелестные хризантемы!

— А вы, я вижу, затопили, — пытаясь выглядеть оригинальным, изрек Эдмунд.

— До чего же люди похожи на граммофонные пластинки! — прошептала Джулия.

— Последние сводки новостей мне не нравятся, — говорил полковник Истербрук, вцепившись в Патрика мертвой хваткой. — Не нравятся, и точка! Спросите меня, и я отвечу: война неизбежна… неизбежна — и точка.

— Я не интересуюсь последними сводками новостей, — сказал Патрик.

Дверь открылась опять, и вошла миссис Хармон. Пытаясь одеться помоднее, она нацепила на затылок поношенную фетровую шляпку, а вместо обычного свитера напялила несуразную блузку с рюшечками.

— Здравствуйте, мисс Блеклок! — лучезарно улыбаясь, воскликнула она. — Я не опоздала, нет? Когда у вас начнется убийство?

3

Все ахнули. Джулия одобрительно хихикнула, Патрик сморщился, а мисс Блеклок растянула губы в улыбке.

— Джулиан рвал и метал, что не может прийти, — сказала миссис Хармон. — Он обожает убийства. Из-за них он прочел такую чудесную проповедь в прошлое воскресенье… наверно, мне не стоит ее хвалить, как-никак он мой муж, но она действительно удалась, правда же? Куда больше, чем остальные проповеди… А все из-за романа «Смерть строит козни». Вы читали? Продавщица из Бутса[183] отложила для меня экземплярчик. Там ничего не разберешь. Думаешь: наконец-то хоть что-то прояснилось, и вдруг на тебе — опять ничего не понятно! А убийств сколько… четыре или даже пять, просто прелесть! Я забыла книжку в кабинете, а Джулиан там готовился к проповеди. Он решил взглянуть, зачитался и не смог оторваться до самого конца. В общем, проповедь пришлось составлять наспех, без всяких там ученых выкрутасов, и, конечно, получилось в сто раз лучше. Господи, я совсем заболталась! Так когда же, скажите на милость, начнется убийство?

Мисс Блеклок взглянула на каминные часы.

— Если ему суждено начаться, — бодро ответила она, — то уже вот-вот. До половины седьмого осталась одна минута. А пока выпейте хересу.

Патрик с готовностью устремился в проход под аркой. Мисс Блеклок подошла к столику, сдвинутому в нишу, и потянулась за сигаретами.

— Я-то с удовольствием выпью, — сказала миссис Хармон. — Но почему вы говорите «если»?

— Так ведь я, — пожала плечами мисс Блеклок, — пребываю в таком же неведении, как и вы. Откуда мне знать…

Она осеклась и повернула голову на бой каминных часов. Звук был нежный, мелодичный, похожий на звон серебряных колокольчиков. Все замолчали и замерли, глядя на циферблат.

Часы отбили четверть, потом половину. И едва затих последний звук, комната погрузилась во тьму.

Послышались восхищенные вздохи и женский писк. «Началось!» — в экстазе воскликнула миссис Хармон. Дора Баннер жалобно захныкала: «Ой, мне это совсем не нравится!» Раздавались и другие голоса: «Какой ужас, какой ужас! Жуть как страшно!.. У меня мурашки по коже!..», «Арчи, где ты…», «Что мне делать?..», «О Господи, кажется, я наступила вам на ногу. Простите, пожалуйста».

Потом с грохотом отворилась дверь. Яркий свет фонаря замельтешил по комнате. Хриплый мужской голос скомандовал:

— Руки вверх, руки вверх, кому говорят!

Все сразу почувствовали себя героями кинобоевика и восхищенно подняли руки над головой.

— Ну, разве не замечательно? — выдохнула какая-то дамочка. — Просто с ума сойти.

И вдруг раздался выстрел. Затем второй. Свист пуль вдребезги разбил всеобщее благодушие. Игра перестала быть игрой. Кто-то взвизгнул…

Внезапно человек в дверях обернулся и на мгновение словно замер, потом грянул третий выстрел, и незнакомец упал. Фонарь выпал из его руки и погас. Все опять погрузилось во мрак. А дверь в гостиную медленно, со слабым, негодующим стоном закрылась и защелкнулась.

4

В комнате было вавилонское столпотворение[184]. Все наперебой кричали: «Свет, включите свет!.. Неужели нельзя найти выключатель?»… «У кого есть зажигалка?»… «Ой, не нравится мне это, не нравится!»… «Но ведь стреляли по-настоящему!»… «У него был настоящий пистолет!»… «Это кто — грабитель?»… «Арчи, Арчи, я хочу выбраться отсюда!»… «Ради Бога, есть у кого-нибудь зажигалка?..»

Затем почти одновременно щелкнули две зажигалки, и вспыхнуло два маленьких ровных пламени.

Щурясь, все смотрели друг на друга. Лица были испуганные. Возле стены у прохода под аркой, прижав руку к лицу, стояла мисс Блеклок. Что-то темное сочилось у нее между пальцами; ничего больше при слабом свете разглядеть было невозможно.

Полковник Истербрук откашлялся и даже встал ради такого случая.

— Попробуйте выключатель, Светтенхэм, — приказал он.

Застывший возле двери Эдмунд послушно щелкнул выключателем.

— Или это на станции, или пробки, — изрек полковник. — А там что за базар?

Где-то за дверью вопил-разрывался женский голос. Он завопил еще истошней, и кто-то забарабанил в дверь.

Тихо всхлипывающая Дора Баннер воскликнула:

— Это Мици! Мици убивают!..

— Как же! Дождешься такого счастья! — пробормотал Патрик.

Мисс Блеклок сказала:

— Надо достать свечи, Патрик, ты не мог бы…

Но полковник уже открыл дверь. Они с Эдмундом, светя перед собой зажигалками, вышли в холл и чуть не споткнулись о лежащего на полу человека.

— Похоже, подбит, — сказал полковник. — Ну, где ваша горлодерка?

— В столовой, — ответил Эдмунд.

Двери столовой выходили в холл. Кто-то бился о стены, выл и визжал.

— Ее заперли, — сказал, наклоняясь и ища замочную скважину, Эдмунд.

Он повернул ключ, и Мици выпрыгнула из комнаты, как тигр из клетки. В столовой свет горел. Стоявшая против него Мици являла собой картину неописуемого ужаса и продолжала визжать. Во всей ситуации было нечто комическое, потому что в момент нападения она чистила столовое серебро и до сих пор сжимала в одной руке шкурку, в другой — длинный нож для рыбы.

— Успокойся, Мици, — сказала мисс Блеклок.

— Прекрати! — поддержал ее Эдмунд, но поскольку замолкать Мици явно не собиралась, то он подался вперед и влепил ей звонкую пощечину. Мици судорожно глотнула воздуха, икнула и замолчала.

— Достаньте свечи, — велела мисс Блеклок. — Они на кухне в шкафу. Патрик, ты знаешь, где у нас пробки?

— В коридоре за моечной? Сейчас посмотрю.

Мисс Блеклок вступила в полосу света, падавшего из столовой, и Дора Баннер захлебнулась рыданиями. Мици издала еще один душераздирающий вопль.

— Кровь! Кровь! — истошно заголосила она. — Вас стреляли, мисс Блеклок… Вы умереть от потери крови.

— Не глупи! — оборвала ее мисс Блеклок. — Я совсем не ранена. Только ухо слегка задето.

— Но, тетя Летти, — сказала Джулия, — это действительно кровь.

И правда, белая блузка мисс Блеклок, ее жемчужное ожерелье, руки — все было запачкано кровью.

— Уши всегда сильно кровоточат, — сказала мисс Блеклок. — Помню, как-то в детстве я упала в обморок в парикмахерской. Мастер чуть-чуть порезал мне ухо, а крови натекло чуть не целый таз. Но надо зажечь свет.

— У меня есть свечи, — подала голос Мици.

Джулия пошла вместе с ней, и они принесли несколько свечей, поставленных на блюдца.

— Ну-ка, ну-ка, взглянем на нашего злодея, — сказал полковник. — Опустите свечу пониже, Светтенхзм. Ниже, как можно ниже.

— Я зайду с другой стороны, — сказала Филлипа.

Твердой рукой она взяла пару блюдец. Полковник Истербрук опустился на колени.

Поверженный человек был одет в грубо сшитый черный плащ с капюшоном. Черная маска закрывала ему лицо, черные хлопчатобумажные перчатки — руки. Капюшон сполз, и из-под него выбились взъерошенные светлые волосы.

Полковник Истербрук перевернул его, пощупал пульс, послушал, бьется ли сердце, и, с возгласом отвращения отдернув руки, воззрился на них. Руки были липкими и красными.

— Застрелился, голубчик, — сказал полковник. — Может, это самоубийство, а может, он запутался в плаще, и в момент падения пистолет разрядился. Если б разглядеть получше…

И тут, как по мановению волшебной палочки, зажегся свет.

Со странным чувством, будто все происходит невзаправду, обитатели Чиппинг-Клеорна, стоявшие в холле Литтл-Педдокса, вдруг поняли, что у них на глазах трагически погиб человек. Рука полковника Истербрука была красной от крови. Кровь все еще стекала по шее мисс Блеклок, капая на блузку и юбку, а на полу лежал, нелепо растянувшись, незваный гость.

— Кажется, только одна пробка перегорела, — качал было, войдя в комнату, Патрик и осекся.

Полковник потянулся к маленькой черной маске, закрывавшей лицо погибшего.

— Давайте-ка взглянем, что это за тип. Хотя, думаю, мы вряд ли его знаем.

Он сорвал маску. Все вытянули шеи. Мици икнула, судорожно ловя ртом воздух. Остальные стояли, как будто окаменев.

— Совсем молоденький, — с жалостью в голосе протянула миссис Хармон.

И вдруг Дора Баннер взволнованно закричала:

— Летти, Летти, да это ж молодой человек из отеля «Спа» в Меденхэм-Уэллсе! Он еще приходил к нам и просил, чтобы ты дала ему денег для возвращения в Швейцарию, а ты отказалась. Наверное, это был лишь предлог, чтобы проникнуть в дом и хорошенько все тут разглядеть! Боже, Боже, он ведь мог убить тебя!..

Мисс Блеклок взяла инициативу в свои руки:

— Филлипа, отведи Банни в столовую и дай ей полстакана бренди. Джулия, дорогая, сбегай в ванную и принеси мне из шкафчика лейкопластырь, а то противно — кровь так и хлещет. А ты, Патрик, будь добр, немедленно позвони в полицию.

Глава 4

Отель «Ройял Спа»

1

Джордж Райдсдейл, начальник полиции Миддлшира[185], был человеком спокойным. Этот среднего роста мужчина с проницательными глазами под кустистыми бровями имел обыкновение больше слушать, чем говорить. Выслушав собеседника, он бесстрастным голосом отдавал краткие приказания, и они выполнялись неукоснительно.

Сейчас он слушал инспектора Дермута Креддока, которому было поручено расследование происшествия в Литтл-Педдоксе. Вчера ночью Райдсдейл отозвал его из Ливерпуля, куда Креддока послали для наведения справок по другому делу. Райдсдейл высоко ценил Креддока. Тот обладал не только острым умом и богатым воображением, но, что было для Райдсдейла еще важнее, выдержкой и терпением, позволяющими вести расследование очень медленно, перепроверяя каждый факт и сохраняя способность мыслить непредубежденно до самого конца следствия.

— Вызов принял констебль Легг, сэр, — говорил Креддок. — Он проявил оперативность и не потерял присутствия духа. А это было нелегко. Вообразите себе десяток людей, галдящих наперебой, да еще эта беженка, которая боится полицейских, как черт ладана. Она решила, что попала в ловушку, и вопила так, что чуть стены не обрушились.

— Вы установили личность покойного?

— Да, сэр. Это Руди Шерц. Швейцарец. Работал администратором в отеле «Ройял Спа» в Меденхэм-Уэллсе. Если вы не возражаете, сэр, я сначала выясню все в отеле, а потом отправлюсь в Чиппинг-Клеорн. Там сейчас сержант Флетчер. Он должен встретиться с шоферами автобусов, а после пойти в Литтл-Педдокс.

Райдсдейл одобрительно кивнул.

Открылась дверь. Начальник полиции поднял глаза.

— Входите, Генри, — сказал он. — У нас довольно необычное дело.

Сэр Генри Клитеринг, высокий, видный мужчина средних лет, бывший комиссар Скотленд-Ярда, изумленно поднял брови.

— Неужели мы сумели вас заинтересовать? При вашей-то пресыщенности!

— Ну, уж пресыщенным я никогда не был, — с негодованием возразил сэр Генри.

— Последний крик моды, — сказал Райдсдейл, — объявлять об убийстве заранее. Креддок, покажите сэру Генри объявление.

Сэр Генри прочел то место, куда ткнул пальцем Креддок.

— Гм, действительно необычно.

— А вам известно, кто дал объявление? — спросил Райдсдейл у Креддока.

— Судя по описаниям, сэр, сам Руди Шерц. В эту среду.

— И оно никого не заинтриговало? Не удивило человека, который его принимал?

— Тщедушная блондинка, сидящая на приеме объявлений, совершенно неспособна думать. По крайней мере, У меня создалось такое впечатление, сэр. Она просто сосчитала количество слов и взяла деньги.

— Но зачем он это затеял?

— Чтобы собрать побольше местных зевак, — предположил Креддок. — Собрать их в определенном месте в определенное время, потом крикнуть: «Руки вверх!» — и быстренько облегчить их карманы от лишних денег и драгоценностей. Идея довольно оригинальная.

— А что за местечко Чиппинг-Клеорн? — спросил сэр Генри.

— Большая, растянувшаяся на несколько миль, живописная деревня. Есть лавка мясника, зеленщика, булочная, вполне приличный антикварный магазинчик, две чайные. Красивое местечко. «Приманка для туристов». Плотно заселено. Раньше в коттеджах жили фермеры, а теперь там обитают старые девы и пожилые супружеские пары. Значительное число домов построено в викторианскую эпоху.

— Представляю, — сказал сэр Генри. — Милые настырные старушки и отставные полковники. Эти действительно явятся, прочитав объявление, и станут вынюхивать что к чему. Много бы я дал за то, чтобы одна такая настырная старушка оказалась в то время там. Моя давняя знакомая. Уж она бы вцепилась в эту историю своими маленькими зубками. Это вполне в ее духе.

— И кто же она, эта ваша старушка, сэр Генри? Тетушка?

— О нет, — вздохнул сэр Генри. — Она мне не родственница… Но она — самый лучший сыщик на свете. Гений сыска, взращенный на благодатной почве.

Он повернулся к Креддоку.

— И вам не стоит пренебрегать старушками в вашей деревне, мой мальчик. Запомните на случай, если дело окажется запутанным: пожилая незамужняя женщина, занятая преимущественно вязаньем и обихаживанием клумб в своем саду, всегда даст сто очков вперед любому следователю. Она расскажет вам, что могло произойти и что должно было произойти, и даже — что на самом деле произошло. А главное — она расскажет, почему это произошло!

— Буду иметь в виду, сэр, — кивнул инспектор Креддок, стараясь держаться как можно официальней. Никто не догадался бы, что Дермут Эрик Креддок — крестник сэра Генри и отношения у них самые что ни на есть дружеские.

Райдсдейл кратко изложил суть дела сэру Генри.

— Можно было поручиться, что они соберутся в половине седьмого, — сказал он. — Но откуда было об этом знать нашему швейцарцу? И еще одно: как он мог быть уверен, что ему будет чем поживиться?

— Да, улов бы был невелик… Пара старомодных брошек, нитка фальшивого жемчуга, одна, максимум две банкноты, — задумчиво протянул сэр Генри. — А мисс Блеклок хранит дома много денег?

— Вроде бы нет, сэр. Фунтов пять, не больше.

— Выходит, поживиться особо нечем, — сказал Райдедейл.

— То есть вы думаете, — спросил сэр Генри, — что молодчику просто нравились розыгрыши? Что это был не грабеж, а маскарад, игра в налетчика? Как в кино? М-да, вполне вероятно. Но как он умудрился застрелиться?

Ралдедсил протянул ему бумагу.

— Предварительное медицинское заключение. Выстрел произведен с близкого расстояния… ожоги… гм… но отсюда никак не следует, что это такое: самоубийство или несчастный случай. Может, он застрелился, а может, пистолет разрядился случайно, когда молодой человек споткнулся и упал. Вероятнее всего последнее. — Сэр Генри посмотрел на Креддока. — Надо очень деликатно опросить свидетелей, так, чтобы они точно описали, что же они на самом деле видели.

Инспектор Креддок вздохнул:

— Каждый из них видел свое.

— Меня всегда занимал вопрос, — сказал сэр Генри, — что видят люди в минуту крайнего возбуждения или нервного напряжения? А еще интересней: чего же они не видят?

— Каковы характеристики пистолета?

— Марка иностранная… в Европе таких довольно много. Шерц не имел разрешения на ношение оружия. Когда он въезжал в Англию, то не заявил о пистолете.

— Вот негодяй! — сказал сэр Генри.

— Да, сомнительный тип, с какой стороны ни посмотри. Ну, Креддок, можете идти. Выясните все, что можете, о Руди Шерце в отеле «Ройял Спа».

2

В «Ройял Спа» Креддока сразу же провели в контору управляющего.

Управляющий Роулендсон, высокий румяный добряк, принял его с бурным радушием.

— Счастлив буду помочь, чем смогу, инспектор. Воистину для меня это неожиданность. Вот уж никогда бы не поверил… Шерц казался мне таким заурядным парнем, симпатичным, но обыкновенным. Никак не могу представить его в роли налетчика.

— Как долго он работал у вас, мистер Роулендсон?

— Как раз перед вашим приходом я рылся в бумагах. Он проработал тут чуть больше трех месяцев. Представил хорошие рекомендации, нужные разрешения… все что полагается.

— И вы были им довольны?

— Вполне.

Однако Креддок заметил, что Роулендсон слегка замялся. Тогда инспектор прибегнул к испытанному средству:

— Ну-ну, мистер Роулендсон, — сказал он, ласково покачивая головой, — вы не до конца со мной откровенны.

— Э-э… — Похоже было, что управляющий застигнут врасплох.

— Ну-ну! Ведь что-то было не так. А что именно?

— В том-то и загвоздка, что не знаю.

— Но вам казалось, что что-то неладно.

— Да-да… я… но у меня нет доказательств. И мне не хотелось бы, чтобы мои домыслы были занесены в протокол и обернулись потом против меня.

Креддок любезно улыбнулся.

— Я вас понял. Не беспокойтесь. Мне просто нужно уяснить, что из себя представлял этот Шерц. Вы его подозревали. В чем?

— Пару раз у нас возникали сложности со счетами, — произнес Роулендсон довольно нерешительно. — Туда было включено то, чего не следовало бы включать.

— То есть вы подозревали Шерца в том, что он запрашивал деньги за услуги, которые не числятся в прейскуранте гостиницы, а разницу прикарманивал?

— Примерно так. В лучшем случае — речь шла о непростительной небрежности с его стороны. Дважды это касалось весьма крупных сумм. Если честно, то я заставил нашего бухгалтера проверить все книги Шерца, предполагая найти… мм… ошибки, но, хотя было обнаружено несколько неточностей и записи велись весьма небрежно, в целом касса оказалась на месте. Так что я сделал вывод, что напрасно его обвинял.

— Ну а если нет? Что, если Шерц брал небольшие суммы, урывая понемножку то тут, то там, а потом покрывал недостачу за счет оборота взятых ранее средств?

— Это было бы возможно, если бы у него были деньги. Но люди, которые, как вы изволили выразиться, «урывают понемножку то тут, то там», обычно нуждаются в деньгах, а получая, сразу же их тратят.

— Значит, если бы Шерцу понадобилось покрыть недостачу, ему нужно было бы раздобыть денег… например, ограбить кого-нибудь?

— Да. Интересно, это первая его попытка?

— Вероятно. Проделано все очень неумело. А кто мог, что называется, подкидывать ему деньжат? Может, у него была женщина?

— Была, одна официантка из гриль-бара. Ее зовут Мирна Хэррис.

— Пожалуй, мне стоит с ней переговорить.

3

Мирна Хэррис оказалась миловидной девушкой, курносенькой, с огромной копной рыжих волос.

Она была встревожена и держалась напряженно, ее явно возмущало, что приходится отвечать на расспросы полицейского.

— Я ничего не знаю, сэр. Абсолютно ничего! Знай я, что он за типчик, ни за что не стала бы с ним связываться. А так я видела, что он работает в отеле, и думала, что человек приличный. Мне так казалось. А вообще-то гостиницам надо тщательней отбирать персонал, особенно иностранцев. С ними нужно держать ухо востро. Он, наверно, был из тех гангстеров, о которых пишут в газетах.

— Мы полагаем, — сказал Креддок, — что он действовал в одиночку.

— Подумать только, такой спокойный, солидный! Никогда бы не заподозрила! Правда, у меня пропало несколько вещей, я только сейчас вспомнила. Брошка с бриллиантиком и небольшой золотой медальончик. Но я даже мысли не допускала, что это Руди.

— Охотно верю, — сказал Креддок. — Кого угодно можно ввести в заблуждение. А вы хорошо его знали?

— Да как вам сказать…

— Но вы были в дружеских отношениях?

— О да, именно в дружеских, не больше. Ничего серьезного между нами не было. Я не доверяю иностранцам. Поди разберись, что у них на уме… Ох уж эти мне поляки, как они вели себя во время войны! Да и американцы тоже не лучше. Ни за что не признаются, что женаты, а когда выяснится, уже поздно… Руди любил пустить пыль в глаза, но я не очень верила его россказням.

Креддок ухватился за ее последнюю фразу.

— Пустить пыль в глаза? Любопытно… Мисс Хэррис, я вижу, вы сможете нам помочь. Как это он пускал пыль в глаза?

— Ну… распинался, какие у него богатые предки в Швейцарии, какие они важные персоны. Но не больно-то это вязалось с тем, что он постоянно сидел без денег. Он уверял, будто не смог вывезти свои капиталы из Швейцарии из-за таможенных ограничений. Может, оно и правда, но шмотки его были не очень-то… Я об одежде. В них не было шику. И я думаю, большинство его россказней — чистое вранье. И о восхождении на Альпы, и о том, как он спасал людей на леднике. А у самого голова закружилась, когда мы взобрались на нашу горку Боултерс. Тоже мне! Альпы!..

— Вы проводили много времени вместе?

— Д-да… много. Он был ужасно хорошо воспитан и знал, как… ну… как ухаживать за девушкой. В кино брал лучшие билеты. И даже цветочки дарил иногда. И потом, он классно танцевал… просто классно!

— А он когда-нибудь упоминал мисс Блеклок?

— Ту, что приезжает к нам иногда пообедать? Она еще останавливалась как-то в гостинице… Нет, вроде бы нет. Я и понятия не имела, что он с ней знаком.

— А он не говорил про Чиппинг-Клеорн?

Креддоку показалось, что во взгляде Мирны Хэррис промелькнула настороженность. Но, может быть, только показалось…

— Да нет… Правда, как-то он спросил про автобусы, как они ходят, ко я не уверена, что ему было нужно именно в Чиппинг-Клеорн. Не могу вспомнить. Это было довольно давно.

Больше инспектору не удалось ничего у нас выудить. Руди Шерц вел себя как обычно. Накануне налета она его не видела. Мирна и понятия не имела, ни малейшего (она особенно на это упирала), что Руди Шерц — проходимец.

«И вероятно, — подумал Креддок, — девица говорит правду».

Глава 5

Мисс Блеклок и мисс Баннер

Литтл-Педдокс оказался примерно таким, каким и представлял его себе инспектор. Он обратил внимание на цыплят и уток и на цветочный бордюр, который еще совсем недавно выглядел просто прелестно и где теперь последним всплеском летней красоты цвело несколько пурпурных астр. На лужайках и тропинках были следы запустения.

Креддок сделал вывод, что у хозяев, очевидно, нет денег на садовника, но цветы здесь любят: клумбы разбиты со вкусом. Дом нуждается в покраске. Большинство домов сейчас нуждается в покраске. Ах уж эти миленькие особнячки!..

Машина Креддока остановилась около парадного входа, и тут же из-за угла вынырнул сержант Флетчер. Выправкой он напоминал гвардейца и обладал способностью вкладывать множество различных значений в одно коротенькое слово «сэр».

— Вот вы где, Флетчер.

— Сэр, — сказал сержант.

— Какие новости?

— Только что закончили осмотр дома, сэр. Похоже, Шерц не оставил отпечатков пальцев. Понятное дело — он же был в перчатках. Следов взлома нет ни на дверях, ни на окнах. Наверно, он приехал на автобусе из Меденхэма и появился тут в шесть. Черный ход, я так понимаю, закрыли в семнадцать тридцать. Видимо, он прошел через парадный. Мисс Блеклок утверждает, что эта дверь не запирается допоздна, пока все не лягут спать. Но служанка показала, что парадная дверь была заперта целый день; правда, она может сказать что угодно. Девушка с норовом, сами убедитесь. Какая-то беженка с континента.

— Трудновато с ней?

— Сэр! — с чувством произнес сержант Флетчер.

Креддок улыбнулся.

Флетчер продолжал докладывать:

— Освещение везде в порядке. Пока что не удалось установить, что он сделал с проводкой — свет отключился в гостиной и в холле. Конечно, сейчас бра и верхний свет проводят раздельно, но здесь старая система освещения. Даже не представляю, что он мог сделать такого с пробками, ведь они находятся около кладовки, и, чтобы добраться до них, ему пришлось бы идти через кухню, а тогда служанка его бы увидела.

— А если она была с ним заодно?

— Вполне вероятно. Оба они иностранцы… я бы ни одному ее слову не поверил, ни единому.

Креддок поймал на себе испуганный взгляд огромных черных глаз. Кто-то смотрел на него из окна возле главного входа. Лица, расплющенного об оконное стекло, было почти не разглядеть.

— Она?

— Так точно, сэр.

Лицо исчезло.

Креддок позвонил.

Ждал он довольно долго. Наконец дверь открыла хорошенькая девица с каштановыми волосами и с выражением скуки на лице.

— Инспектор Креддок.

Девица вперила в него холодный взгляд удивительно красивых миндалевидных глаз и ответила:

— Проходите. Мисс Блеклок ждет вас.

Креддок заметил, что холл длинный, узкий, и в него выходит очень много дверей.

Между тем скучающая девица распахнула одну из дверей на левой стороне и сказала: «Тетя Летти, к вам инспектор Креддок. Мици открыть не пожелала. Она заперлась в кухне и издает оттуда восхитительные стоны. Полагаю, что ленча мы сегодня не дождемся». Потом повернулась к Креддоку и пояснила: «Мици не любит полицейских». После чего удалилась, прикрыв за собой дверь.

Креддок сделал шаг навстречу хозяйке Литтл-Педдокса. Перед ним стояла высокая энергичная женщина лет шестидесяти. Ее седые волнистые волосы служили великолепной оправой для умного решительного лица. Проницательные серые глаза и волевой подбородок. Левое ухо перевязано. Косметикой дама не пользовалась и была одета в простой, хорошего покроя, пиджак, юбку и свитер. На шее поверх свитера у нее красовалось старомодное ожерелье из жемчуга, плохо сочетавшееся с костюмом. Этот отголосок викторианской эпохи указывал на некоторую сентиментальность, которая внешне никак больше не проявлялась.

Рядом с ней стояла женщина примерно того же возраста, на ее круглом лице было написано усердие, а растрепанные волосы выбивались из-под сеточки; Креддок без труда угадал в ней Дору Баннер, которую констебль Легг назвал в докладной записке «компаньонкой», а на словах добавил, что она «немножко с приветом».

Мисс Блеклок заговорила приятным голосом — чувствовалось хорошее воспитание:

— Доброе утро, инспектор. Это моя подруга, мисс Баннер, она помогает мне вести хозяйство. Не желаете ли присесть? Вы не курите, я надеюсь?

— Только в свободное от работы время.

— Зря, надо бросать.

Креддок окинул комнату быстрым опытным взглядом. Типичная сдвоенная гостиная викторианских времен. Два продолговатых окна в этой комнате, в другой — эркер[186], стулья, диван, посреди комнаты стол, на нем в большой вазе хризантемы, на окне другая ваза… все чистенькое, миленькое, но довольно ординарное. Из общей картины выпадала только маленькая вазочка с увядшими фиалками. Креддоку не верилось, что мисс Блеклок могла бы терпеть у себя в комнате увядшие цветы, и решил, что недосмотр объясняется пережитым потрясением.

— Если я правильно понял, мисс Блеклок… э-э… инцидент имел место именно здесь? — спросил он.

— Да.

— Видали бы вы нашу комнату вчера! — воскликнула мисс Баннер. — Ну и кавардак был! Два столика перевернуты, от одного ножка отлетела… темень, сутолока… кто-то бросил зажженную сигарету и подпалил один из столиков. Люди, а в особенности молодежь, так наплевательски относятся к вещам! Хорошо хоть фарфор цел остался.

Мисс Блеклок мягко, но решительно осадила ее:

— Дора, конечно, это все досадно, но, право же, ты говоришь о мелочах. По-моему, нам лучше отвечать на вопросы инспектора.

— В таком случае, мисс Блеклок, я сразу перейду к вчерашнему вечеру. Прежде всего мне хотелось бы знать, когда вы впервые увидели Руди Шерца?

— Руди Шерца? — удивленно переспросила мисс Блеклок. — Вот, значит, как его зовут. А я думала… Впрочем, не важно. Впервые я увидела его, когда приехала в Меденхэм за покупками, это было… дай Бог памяти… недели три тому назад. Мы с мисс Баннер обедали в «Ройял Спа». Мы уже собрались уходить, как вдруг я услышала, что меня кто-то окликнул. И увидела этого молодого человека. Он сказал: «Простите, вы случайно не мисс Блеклок?» И продолжил, что, может быть, я его не помню, но он сын владельца отеля «Альпы» в Монтрё[187]. Во время войны мы с сестрой прожили там около года.

— Отель «Альпы», Монтрё, — отметил для себя Креддок. — И вы вспомнили этого юношу?

— Нет. Я совершенно его не помнила. Юноши, работающие в гостиницах, все на одно лицо. Но мы с сестрой так чудесно провели время в Монтрё, хозяин гостиницы был чрезвычайно услужлив, и я постаралась сделать вид, что помню его… сказала, что, надеюсь, ему нравится в Англии, а он ответил — да, нравится, дескать, отец послал его сюда на полгода изучать гостиничное дело. Все это звучало очень естественно.

— А следующая ваша встреча?

— Где-то… где-то дней десять назад он вдруг объявился у нас. Я очень удивилась, когда его увидела. Он извинился за беспокойство, но объяснил, что я — единственный человек, которого он знает в Англии. Ему срочно понадобились деньги, чтобы вернуться в Швейцарию, так как мать его серьезно захворала.

— Но Летти не дала ему денег, — задыхаясь, выпалила мисс Баннер.

— О, все это было шито белыми нитками, — решительно заявила мисс Блеклок. — Я поняла, что тут дело нечисто. Эти его уверения, что ему не на что вернуться в Швейцарию! Да отец его прекрасным образом мог сюда телеграфировать и все устроить! Владельцы гостиниц все друг друга знают. Я заподозрила его в растрате. — Она помолчала и сухо добавила: — Может, вы считаете меня жестокой, но я много лет работала секретаршей одного крупного финансиста и привыкла осторожно относиться к просьбам о деньгах. Мне не раз доводилось слышать подобные душещипательные истории. Меня поразило лишь то, — задумчиво прибавила она, — что он так легко сдался. Тут же ушел, даже не попытавшись ничего возразить. Словно и не ожидал никаких денег.

— Теперь, задним числом, вы считаете его просьбу лишь предлогом для того, чтобы проникнуть в дом, не так ли?

Мисс Блеклок уверенно кивнула.

— Когда я его провожала, он отпустил несколько замечаний насчет комнат, например, сказал: «У вас очень милая столовая». Явная ложь, ведь это жуткая, малюсенькая, темная комнатушка. Он просто хотел туда заглянуть. А потом забежал вперед и открыл дверь, приговаривая: «Я сам». Наверно, хотел попробовать, как отпирается замок. Вообще-то мы, как и все, кто здесь живет, не запираем двери до самой темноты. Кто угодно может войти.

— Но черный-то ход был заперт?

— Да. Перед приходом гостей я выходила закрыть уток.

— Дверь была тогда заперта?

Мисс Блеклок наморщила лоб.

— Не припомню. Кажется, да. Но я точно помню, что заперла ее, когда вернулась.

— Это было примерно в четверть шестого?

— Да, где-то так.

— А парадная дверь?

— Обычно ее не запирают допоздна.

— Тогда Шерц мог свободно войти через нее. Или же проскользнуть через черный ход, пока вы загоняли уток. Он уже знал расположение комнат и, очевидно, заметил, где можно спрятаться. Например, в шкафах. В общем, с этим вроде все ясно.

— Прошу прощения, вовсе даже не ясно, — сказала мисс Блеклок. — Зачем, скажите на милость, ему понадобилось вваливаться в дом и устраивать эту комедию с налетом?

— А вы храните деньги дома, мисс Блеклок?

— Ну… фунтов пять здесь, в письменном столе, и фунт, от силы два, в кошельке.

— А драгоценности?

— Пару колец и эти камеи. Согласитесь, инспектор, это полнейший абсурд.

— Да он вовсе и не был грабителем! — вскричала мисс Баннер. — Сколько раз тебе говорить, Летти? Он мстил! За то, что ты не дала ему денег. И стрелял он именно в тебя… целых два раза.

— Ага, — сказал Креддок. — Вот мы и подошли к вчерашнему вечеру. Что произошло, мисс Блеклок? Расскажите, пожалуйста, только поточней и поподробней.

Мисс Блеклок немного подумала.

— Пробили часы. Те, что на камине. Помню, я сказала, что если чему-то суждено случиться, то оно вот-вот случится. И тут начали бить часы. Мы все молча слушали. Они успели отбить две четверти, и вдруг совершенно неожиданно погас свет.

— Что именно погасло?

— Бра, здесь и в той комнате. Большая люстра и ночники не были включены.

— А перед тем как они погасли, была какая-нибудь вспышка или шум?

— Вроде нет.

— Была, была вспышка, — сказала Дора Баннер. — И треск. Просто ужас!

— Ну, а потом, мисс Блеклок?

— Распахнулась дверь…

— Какая? Их две.

— Эта. Та, другая, не открывается. Она ложная. Открылась дверь, и вошел он, человек в маске. В руках у него был пистолет. Зрелище было совершенно невероятное, но, конечно, в ту минуту я подумала, что это просто глупая шутка. Он что-то сказал… не помню…

— Руки вверх! Стрелять буду, — театрально выкрикнула мисс Баннер.

— Что-то в этом духе, — неуверенно кивнула мисс Блеклок.

— И все подняли руки?

— О да, — сказала мисс Баннер. — Все. Ведь мы думали, это игра.

— Я лично не подняла, — сказала мисс Блеклок. — Все выглядело так глупо, вопиюще глупо. Меня это раздражало.

— Ну, а потом?

— Свет ударил мне прямо в глаза. Он меня ослепил. А затем… я не поверила своим ушам. Пуля просвистела у меня над головой и ударилась в стену. Кто-то взвизгнул, и я ощутила жгучую боль в ухе и услышала второй выстрел.

— Это было чудовищно! — вставила мисс Баннер.

— Ну, а потом что случилось, мисс Блеклок?

— Трудно сказать… От боли и от потрясения у меня голова пошла кругом. Он… он повернулся… похоже, споткнулся, а затем прогремел третий выстрел. Фонарь упал, и начались толчея и гвалт. Впотьмах все натыкались друг на друга.

— А где вы стояли, мисс Блеклок?

— Она стояла возле столика и держала вазочку с фиалками, — опять вылезла-вперед мисс Баннер.

— Я была здесь. — Мисс Блеклок подошла к маленькому столику возле прохода под аркой. — Но на самом деле в тот момент я держала сигаретницу.

Инспектор Креддок осмотрел стену за ее спиной. На ней ясно виднелись две дырки от пуль. Сами пули уже изъяли и отправили на экспертизу, чтобы сравнить с пистолетом.

— Вы чудом избежали смерти, мисс Блеклок, — хладнокровно заметил Креддок.

— Он стрелял в нее! — воскликнула мисс Баннер. — Именно в нее! Я его видела. Он наводил фонарь на всех подряд, пока не нашел ее, а потом прицелился и выстрелил. Он хотел тебя убить, Летти.

— Дора, милая, ты просто вбила это себе в голову.

— Он стрелял в тебя, — упрямо повторила Дора. — Он хотел тебя застрелить, а когда промахнулся, то покончил с собой. Именно так все и было, я уверена.

— А по-моему, ни о каком самоубийстве он и не помышлял, — возразила мисс Блеклок. — Не из той он породы.

— Значит, мисс Блеклок, вы до самого последнего момента, вплоть до выстрелов, считали происходящее шуткой?

— Разумеется, а что еще я могла думать?

— И кто, по вашему мнению, выступал в роли шутника?

— Сначала ты подумала на Патрика, — напомнила ей Дора Баннер.

— На Патрика? — резко переспросил инспектор.

— Да, это мой племянник, — так же резко ответила мисс Блеклок и продолжала, раздосадованная поведением подруги: — Когда я увидела объявление, мне пришло в голову, что Патрик попытался так сострить, но он категорически все отрицал.

— И ты заволновалась, Летти, — сказала мисс Баннер. — Ты волновалась, хотя и притворялась спокойной. И правильно делала, что волновалась. В газете говорилось: «Объявлено убийство», и действительно было объявлено убийство, твое убийство. Если бы он не промахнулся, тебя бы уже не было в живых. И что бы тогда с нами было?

Дора Баннер вся дрожала, произнося эти слова. Лицо ее сморщилось; казалось, она вот-вот заплачет.

— Все хорошо, милая Дора, не волнуйся. Тебе вредно. Все хорошо. Это было ужасно, но все позади. — Мисс Блеклок потрепала ее по плечу. — Ради меня, возьми себя в руки, Дора. Ты моя опора, ты ведешь хозяйство. Кстати, кажется, сегодня должны привезти белье из прачечной?

— О Господи, Летти, как хорошо, что ты мне напомнила! Интересно, принесут они пропавшую наволочку? Надо будет это записать. Я сейчас пойду узнаю.

— И унеси фиалки, — сказала мисс Блеклок. — Больше всего на свете я ненавижу увядшие цветы.

— Ах, какая жалость! Я же только вчера их сорвала. Совсем не постояли. О Господи, да я забыла налить в них воды! Представляешь? То и дело что-нибудь забываю! Значит, я пошла выяснять про белье. Ведь они могут приехать с минуты на минуту.

И, совершенно успокоившись, она поспешила прочь.

— У Банн и слабое здоровье, — сказала мисс Блеклок, — и ей вредно волноваться. Ну, что еще вы хотели узнать, инспектор?

— Кто, кроме вас, живет в доме и что это за люди?

— Сейчас здесь живут двое моих дальних родственников — Патрик и Джулия Симмонс.

— Дальние родственники? Разве они вам не племянники?

— Нет, хоть они и называют меня тетей Летти; на самом деле они дальняя родня. Их мать моя троюродная сестра.

— И они всегда жили с вами?

— О нет, что вы! Только два последних месяца. До войны они жили на юге Франции. Когда началась война, Патрика призвали на флот, он воевал, а Джулия, кажется, работала в каком-то министерстве. Они жили в Льяндудно[188]. Когда война кончилась, их мать написала мне: попросила, чтобы они пожили у меня квартирантами… Джулия учится в Мильчестерской больнице на фармацевта, а Патрик — на инженерном факультете в Мильчестерском университете. Ведь знаете, от нас до Мильчестера всего пятьдесят минут на автобусе… Ну, и я их с радостью приняла. Для меня одной дом слишком велик.

Они вносят небольшую сумму за жилье и питание, и мы прекрасно уживаемся. Люблю, когда рядом молодежь! — добавила она с улыбкой.

— Еще тут обитает миссис Хаймс, не так ли?

— Да. Она работает помощницей садовника в Дайас-Холле, у миссис Лукас. Старый садовник с женой живут хам, и миссис Лукас попросила меня выделить Филлипе комнату. Филлипа очень хорошая женщина. Ее мужа убили в Италии. У нее остался восьмилетний сын, он ходит в подготовительный класс, и я договорилась, что он будет приезжать сюда на каникулы.

— А какая у вас прислуга?

— Пять раз в неделю по утрам приходит миссис Хиггинс из поселка; еще есть одна беженка с неудобопроизносимым именем, она здесь за кухарку. Общаться с ней нелегко — сами увидите. У нее что-то вроде мании преследования.

Креддок кивнул. Он вспомнит еще одно бесценное замечание констебля Легга. Сказав, что Дора Баннер «с приветом», а Летиция Блеклок «нормальная», он наделил Мици единственным определением — «лгунья».

Словно читая его мысли, мисс Блеклок сказала:

— Прошу вас, не относитесь к бедняжке с предубеждением. Я верю, что за любой ложью скрывается значительная доля правды. Она так извела себя кошмарными рассказами о всяческих злодеяниях, что теперь ей кажется, будто любое несчастье, о котором написано в газете, произошло с ней или с кем-нибудь из ее родственников. Но, поймите… она действительно испытала когда-то тяжелое потрясение, и у нее на глазах действительно убили кого-то из близких. Мне кажется, большинство перемещенных лиц[189] требуют к себе внимания и симпатии вполне заслуженно; они считают, что пережили много жестокостей и, чтобы вызвать к себе сочувствие, что-то преувеличивают и присочиняют. Хотя, — добавила мисс Блеклок, — откровенно говоря, Мици кого хочешь с ума сведет. Она всех нас раздражает и выводит из себя, она хмурая, подозрительная, у нее вечно какие-то предчувствия, она строит из себя обиженную. Но все-таки мне ее жаль. — Она улыбнулась. — И потом, Мици, когда захочет, готовит очень вкусно.

— Попытаюсь особенно ее не тревожить, — успокоил ее Креддок. — А девушка, которая мне открыла?.. Это Джулия Симмонс?

— Да. Хотите — можете с ней поговорить. Патрика сейчас нет, а Филлипу вы застанете в Дайас-Холле, она на работе.

— Благодарю, мисс Блеклок. А сейчас, с вашего позволения, я побеседую с мисс Симмонс.

Глава 6

Джулия, Мици и Патрик

1

Джулия с таким хладнокровным видом вошла в комнату и уселась в кресло, в котором только что сидела Летиция Блеклок, что Креддок почувствовал досаду. Она устремила на него ясный взгляд и стала ждать расспросов.

Мисс Блеклок тактично удалилась.

— Расскажите мне, пожалуйста, о прошлой ночи, мисс Симмонс.

— О прошлой ночи? — пробормотала Джулия, глядя на него пустыми глазами. — О, мы спали как убитые. Наверное, это была реакция на случившееся.

— Я имел в виду время с шести часов вечера…

— Понимаю… Ну, значит, пришли эти зануды…

— Кто именно?

Она снова устремила на него томно-безмятежный взгляд.

— А разве вы не знаете?

— Вопросы буду задавать я, мисс Симмонс, — мягко сказал Креддок.

— Ах, извините! Но мне кажется, выслушивать одно и то же так скучно! Вам, очевидно, нет… Ну что ж, пришли полковник Истербрук с женой, мисс Хинчклифф, мисс Мергатройд, миссис Светтенхэм с Эдмундом Светтенхэмом и миссис Хармон, жена викария[190]. Именно в том порядке, как я их назвала. Хотите знать, что они говорили?

Все примерно одно и то же: «А вы, оказывается, уже затопили» и «Какие прелестные хризантемы!».

Креддок закусил губу. Здорово она их изобразила.

— Единственным исключением оказалась миссис Хармон. Она просто душечка! Явилась в шляпе набекрень и в ботинках с развязанными шнурками и напрямик спросила, когда начнется убийство. Все ужасно смутились: они-то делали вид, будто заскочили случайно! А тетя Летти сухо сказала, — она на подобные вопросы таким образом отвечает, — что это произойдет довольно скоро. Потом пробили часы, и с последним ударом погас свет, дверь распахнулась, и какой-то человек в маске как заорет: «А ну, руки вверх, кому говорят!» Или что-то в этом роде… Как в плохом боевике. Нет, правда, все выглядело ужасно нелепо. А потом он два раза выстрелил в тетю Летти, и стало вдруг очень даже не смешно.

— Где были в тот момент остальные?

— Когда погас свет? Ну, кто где… Миссис Хармон сидела на диване, Хинч, — мисс Хинчклифф, — стояла напротив камина… Какая она все-таки мужеподобная!

— Все находились в этой комнате или кто-то был в дальней?

— Большинство, по-моему, было здесь. Патрик пошел в ту комнату принести херес. Полковник Истербрук, кажется, отправился за ним, но я не уверена. Остальные, как я уже говорила, находились здесь.

— А вы сами где были?

— Кажется, у окна. Тетя Летти пошла за сигаретами.

— Они лежали на том столике под аркой?

— Да… И тут погас свет и началось…

— У мужчины был карманный фонарик. Что он с ним делал?

— Ну… светил, естественно. Прямо нам в лицо. Совсем ослепил. Совершенно ничего не было видно.

— Пожалуйста, постарайтесь вспомнить как можно точнее, мисс Симмонс: он держал фонарь неподвижно или шарил им по комнате?

— Шарил, — медленно произнесла Джулия. Томности ее поубавилось. — Как прожектором в дансинге. Сначала свет ударил мне по глазам, потом заплясал по комнате, а затем раздались выстрелы. Два хлопка.

— А потом?

— Он обернулся… Миди начала откуда-то завывать как сирена, фонарь упал, и раздался третий выстрел. А потом дверь закрылась, знаете, так медленно, с жалобным визгом… Просто жуть… И мы очутились в кромешной темноте, что делать — не знаем, а бедная Банни визжала словно поросенок… ну, а Мици — та прямо наизнанку выворачивалась.

— Как вы полагаете, он выстрелил в себя нарочно или нечаянно, скажем, споткнулся, и пистолет разрядился?

— Понятия не имею. Я ведь считала, что это всего лишь глупая шутка… пока не увидела на ухе тети Летти кровь. Но, с другой стороны, даже если стреляешь просто так, чтобы игра была больше похожа на правду, нужно целиться очень тщательно, чтобы ни в кого не попасть, да?

— Конечно. А вы думаете, он видел, в кого стреляет? Я хочу сказать, мисс Блеклок хорошо высвечивалась фонарем?

— Да Бог его знает. Я не на нее смотрела, а на него.

— Я вот к чему спрашиваю… Как вам кажется, он целился именно в нее?

Джулию, казалось, эта мысль поразила.

— Вы хотите сказать, что он хотел поймать на мушку именно тетю Летти? Не думаю… Разве мало было других способов ее укокошить? Какой смысл собирать для этого всех друзей и соседей? Только чтобы усложнить себе жизнь?.. Он мог в любое время застрелить ее из-за изгороди, по старой доброй ирландской традиции, и его бы не сцапали.

«Да, — подумал Креддок, — это исчерпывающий ответ на предположение Доры Баннер».

— Благодарю вас, мисс Симмонс, — вздохнул он. — Пойду теперь побеседую с Мици.

2

Креддок с Флетчером застали Мици на кухне. Она раскатывала тесто для печенья и встретила их настороженно.

Черные волосы лезли ей в глаза, а темно-красный свитер и ярко-зеленая юбка плохо сидели на расплывшейся, бесформенной фигуре. Вид у нее был угрюмый.

— Почему вы входить на мой кухня, мистер полицейский? Вы из полиция, так? Везде, везде преследования! Говорят, Англия другой, но нет, тот же самый. Я знаю, вы приходить мучить меня, заставлять говорить, но я молчу, слышите? Молчу! Можете снимать мои ногти, подносить горящая спичка к моя кожа, можете делать меня еще более ужасно, но я не буду сказать. Я ничего не буду сказать. И можете посылать меня назад в концентрационный лагерь, все равно…

Креддок задумчиво посмотрел на нее, прикидывая, какую тактику лучше выбрать. Наконец вздохнул и сказал:

— Хорошо, берите шляпу, пальто и пошли.

— Что вы говорить? — испуганно вскинулась Мици.

— Берите шляпу, пальто и пошли. Я не захватил аппарата для сдирания ногтей и прочих приспособлений. Они у меня в отделении. У вас есть наручники, Флетчер?

— Сэр! — восхищенно произнес сержант.

— Но я не хотеть ходить с вами! — в ужасе отпрянув, завопила Мици.

— Тогда вы будете вежливо отвечать на вежливые вопросы. Если хотите, в присутствии адвоката.

— Юристы? Мне не нравятся юристы. Я не хочу юристы.

Она отложила скалку, вытерла руки об одежду и села.

— Что вы хотели узнавать?

— Я хочу, чтобы вы рассказали о вчерашнем вечере.

— Вы сами хорошо знать.

— Я хочу услышать от вас.

— Я пытаться уйти. Она вам сказать это? Когда я видеть, что в та газета говорят об убийство, я пытаться уйти. Она не разрешать мне. Она очень жестокая, ей все плевать. Она заставить меня оставаться. Но я знать, что будет. Знать, что меня убивать.

— Но вас же не убили.

— Нет, — неохотно признала Мици.

— Ладно, теперь расскажите, что произошло.

— Я быть очень нервный. О, я быть очень нервный. Весь вечер. Я слушать. Около меня ходить люди. Один раз мне казаться, кто-то красться в холл… но это только миссис Хаймс войти в черная дверь, чтобы не делать грязный главный лестница, так ока объяснять. Очень ей важно! Она сама наци, этот ее белый волос, синие глаза, такая выше все, смотрит на меня как на грязный… грязный…

— Да Бог с ней, с миссис Хаймс!

— Кто она думает она есть? Может, она училась дорогой университет, как я? Может, она имеет диплом экономиста? Нет, она простой наемный рабочий. Копает земля и косит трава, и каждый суббота ей столько платить! Как она может называться леди?

— Я же сказал: Бог с ней! Давайте дальше.

— Я нести херес, стаканы и маленькое печенье, которое готовить, очень вкусное — в гостиная. Позвонить дверь, и я ходить открывать… Потом еще раз, и еще, и еще. А я открывать. Очень стыдно, но я делать. Потом шла опять в чулан и начинать чистить серебро, я думать, это удобно, потому что, когда приходить убивать меня, буду иметь нож для резать туша, очень острый и очень большой.

— Очень предусмотрительно.

— А потом вдруг я слышать, как стрелять. Я думать: ну, все, начался. И бежать к столовой. Эта другая дверь, ее нельзя открывать. Я стоять момент и слушать, и тогда третий выстрел, и сильный шум здесь, в холле, я поворачивать ручка двери, но ее запирать с той стороны. Я… как это… в мышеловка… Я чуть с ума не сойти. Я кричать, кричать и бить дверь. Потом они ее открывался и давался мне выходить. Я приносить свечи, много свечи… потом свет зажигать, и я видеть кровь… кровь! Ай! Это не первый раз я вижу кровь. Мой маленький брат… я видеть, его убивать… я видеть кровь на улица… людей стрелять, они умирать… Я…

— Да-да, — прервал ее инспектор Креддок. — Большое спасибо.

— А теперь, — с пафосом продолжила Мици, — можете меня арестовывать и сажать в тюрьма.

— Не сегодня, — сказал инспектор Креддок.

3

Когда Креддок с Флетчером пересекали холл, направляясь к выходу, парадная дверь распахнулась, и они чуть не налетели на высокого красивого юношу.

— Сыщики, чтоб мне пусто было! — закричал он.

— Мистер Патрик Симмонс?

— Так точно, инспектор. Вы ведь инспектор, а он сержант, да?

— Совершенно верно, мистер Симмонс. Не могли бы вы уделить мне несколько минут?

— Я невиновен, инспектор. Клянусь, невиновен!

— Знаете что, мистер Симмонс, не валяйте дурака.

Ведь еще со многими нужно поговорить, и я не хочу терять времени. Что это за комната? Мы можем сюда пройти?

— Это так называемый кабинет, но здесь никто не работает.

— А мне сказали, вы на занятиях, — протянул Креддок.

— Я обнаружил, что не могу сегодня сосредоточиться на математике, и отправился домой.

Инспектор держался официально: потребовал, чтобы Патрик назвал свое полное имя, возраст, сказал об отношении к военной службе.

— А теперь, мистер Симмонс, будьте добры, опишите вчерашний вечер.

— Мы заклали упитанного тельца[191]. Я хочу сказать, Мици самолично изготовила мятные печенья, а тетя Кетти повелела откупорить новую бутылку хереса…

— Новую? — прервал его Креддок. — А что, была старая?

— Да. Целых полбутылки. Но тете Летти что-то в ней не понравилось.

— Она нервничала?

— Да не особенно. Она чрезвычайно разумная женщина. Это старушка Банни всех взвинтила — весь день каркала.

— Значит, у мисс Баннер и вправду были дурные предчувствия?

— О да, она натешилась вволю.

— Объявление она восприняла всерьез?

— Еще бы! Она так перепугалась!

— А мисс Блеклок сначала решила, что вы каким-то образом причастны к публикации объявления. Почему?

— Так меня же здесь вечно обвиняют во всех смертных грехах!

— Вы хотите сказать, что к объявлению не имеете ни малейшего касательства?

— Я? Ни с какого бока!

— И вы раньше не видели Руди Шерца и не общались с ним?

— Никогда.

— Но вы способны на такие шутки, верно?

— Кто вам сказал?! А все из-за того, что я однажды подложил Банни в постель яблочный пирог и послал Мици открыточку: «Берегись! Гестапо напало на твой след!»

— Расскажите о случившемся.

— Как только я вышел в маленькую комнату, чтобы принести херес, свет вдруг погас. Я обернулся: в дверях стоял какой-то тип, он рявкнул: «А ну руки вверх!» Все разохались, развопились, а я прикидывал, как бы половчей сбить его с ног. Но он вдруг принялся палить из пистолета, а потом хлоп — и повалился на пол; фонарик выпал из его руки, и опять стало темно; тут полковник Истербрук стал командовать, как в казарме: «Свет! Свет!..» А где я ему возьму свет? Разве моя зажигалка долго протянет? Эти проклятые новшества — сплошное надувательство.

— Как вам показалось? Налетчик целился именно в мисс Блеклок?

— Откуда мне знать? Думаю, он стрельнул просто так, шутки ради, а потом понял, что зашел слишком далеко.

— И застрелился?

— Почему бы и нет? У него физиономия мелкого жулика, который легко впадает в панику.

— Вы абсолютно уверены, что никогда прежде его не видели?

— Абсолютно.

— Спасибо, мистер Симмонс. Я хотел бы опросить остальных, — тех, кто присутствовал здесь вчера. В каком порядке это лучше сделать?

— Значит, так… наша Филлипа — миссис Хаиме — работает в Дайас-Холле. Ворота почти напротив наших. А оттуда ближе всего до Светтенхзмов. Спросите — вам любой покажет дорогу.

Глава 7 …И другие

1

Дайас-Холл сильно пострадал за время воины. Там, где некогда росла спаржа[192], теперь радостно произрастали сорняки, среди которых, как свидетели безобразия, с трудом пробивались жалкие, тощие метелочки спаржи. Зато вьюнки, крестовник и прочая нечисть чувствовали себя вольготно.

Часть огорода, правда, уже призвали к порядку, и там Креддок обнаружил унылого старика, который задумчиво опирался о заступ.

— Бы небось миссис Хаймс ищете? Уж и не знаю, что вам сказать. Она все наперекор делает. Я к ней с чистой душой, да что толку? Эти молодые девицы никого не слушают, никого. Думают: раз штаны нацепили и уселись на трактор, так им никто не указ! Но тут настоящий садовник нужен. А эту премудрость в один день не одолеешь. Да, садовник — вот кто тут нужен.

— Пожалуй, — поддакнул Креддок.

Но старик воспринял его слова как упрек.

— Да вы сами посудите, что я могу один? Здесь всегда работало трое взрослых мужиков и парнишка. Столько и сейчас требуется. Ведь далеко не всякий будет надрываться, как я. Порой до восьми вечера здесь спину гну. До восьми!

— А вы что, с фонариком работаете?

— Так я ж не про сейчас, говорю. Я о лете говорю.

— А-а, — протянул Креддок. — Ну, я пошел искать миссис Хаймс.

Крестьянин, видимо, был заинтересован.

— А чего она вам понадобилась? Вы ж из полиции, да? Она что, в историю влипла, или это из-за Литтл-Педдокса? Там какой-то тип в маске вломился с револьвером в комнату и хотел грабануть, а народу в комнате было — яблоку негде упасть! Эх! До войны такого бы не случилось. А все из-за дезертиров. Ишь головорезы, рыщут по стране. И почему только военные их не скрутят?

— Сам не знаю, — пожал плечами Креддок. — Наверно, налет вызвал много пересудов, да?

— Еще бы! И куда мы катимся? Мне-то Нед Баркер рассказал. А виной всему вроде как девчонка, что готовит на мисс Блеклок, мерзопакостный у нее характер, она точно замешана, так он сказал. Он уверяет, она коммунистка или того хуже, а нам такие не подходят. А Марлен, она в баре за стойкой торчит, ну, вы понимаете, о чем я… она говорит, у мисс Блеклок есть что-то очень ценное. Нет, не то, про что вы подумали, я уверен, что с мисс Блеклок взять нечего, разве что ее большущие бусы из фальшивого жемчуга. А Марлен и говорит: «А вдруг они настоящие?» А Флорри, дочка старика Беллеми, ей в ответ: «Еще чего! Это же…» И как-то она их обозвала. Бижутерия, вот как! Бижутерия… Хорошенькое названьице для обыкновенных побрякушек! Мы-то с вами знаем, что это просто стекляшки. Небось и то, что девчонка Симмонс носит, эта ее золотая веточка и собачка — тоже бижутерия. Нынче редко у кого увидишь настоящее золото, даже обручальные кольца, и те делают из какой-то серой платиновой дряни. Сколько б ни стоило, все равно вид убогий, так я считаю. — Старик Эш перевел дух и продолжил: — Мисс Блеклок дома денег не держит. Джим Хиггинс божился, что точно это знает. А кому еще знать, как не ему, если его жена ходит убираться в Литтл-Педдокс? Она все про всех знает. В каждую дырку свой нос сует, ей-богу.

— И что же, по словам ее мужа, считает миссис Хиггинс?

— А то, что тут Мици замешана. Ну и норов у девчонки! Спеси-то сколько, спеси! Недавно прямо в глаза назвала миссис Хиггинс батрачкой.

Креддок еще немного постоял, попытался мысленно, — ибо в таких вещах был педантом, — разложить по полочкам сведения, полученные от старого садовника. Тот дал ему исчерпывающий отчет о деревенских сплетнях, но вряд ли это могло пригодиться. Креддок уже собрался уходить, как вдруг старик ворчливо окликнул его.

— Она, может, яблоки собирает. Она молодая, ей это больше по силам.

И естественно, Креддок там и обнаружил Филлипу Хаймс. Сперва он увидел ее стройные ноги, обтянутые бриджами, они легко скользили по стволу дерева. А потом перед ним предстала и сама Филлипа, зардевшаяся, растрепанная, испуганная.

«Из нее вышла бы прекрасная Розалинда», — машинально подумал Креддок. Надо сказать, инспектор был большим почитателем Шекспира и с успехом сыграл некогда роль меланхолического Жака в пьесе «Как вам это понравится». Спектакль ставили для сиротского приюта.

Но он тут же изменил свое мнение. Для Розалинды Филлипа Хаймс, пожалуй, чересчур холодна. Правда, ее красота типично английская, однако слишком современная, в шестнадцатом веке эталон красоты был иным.

Филлипа просто хорошо воспитанная, невозмутимая англичанка, без всякого ветра в голове.

— Доброе утро, миссис Хаймс. Извините, что напугал вас. Я инспектор полиции Креддок из Мидилширского округа. Хотел поговорить с вами.

— Насчет вчерашнего?

— Да.

— А это надолго? Может, нам…

Она нерешительно огляделась.

Креддок кивнул на поваленное дерево.

— Давайте побеседуем в неофициальной обстановке, — любезно предложил он, — не хочется отрывать вас от работы дольше, чем это будет необходимо.

— Благодарю.

— Несколько вопросов для протокола. В какое время вы пришли вчера с работы?

— Примерно в половине шестого. Я задержалась минут на двадцать, потому что поливала цветы в оранжерее.

— В какую дверь вы вошли?

— Через черный ход. Если идти мимо уток и курятника, можно чуть срезать путь. А кроме того, не испачкаешь крыльцо. Я ведь порой прихожу вся чумазая.

— Вы всегда ходите этим путем?

— Да.

— Дверь была не заперта?

— Нет. Летом она всегда нараспашку. Осенью ее прикрывают, не запирают. Мы часто через нее ходим. Когда я вошла, я ее заперла.

— Точно?

— Совершенно точно.

— Хорошо, миссис Хаймс. А что вы сделали, когда вернулись домой?

— Скинула грязные башмаки и поднялась наверх, приняла ванну и переоделась. Потом спустилась и увидела, что у них там в самом разгаре подготовка к приему гостей. Я ведь понятия не имела о том странном объявлении.

— Теперь, пожалуйста, опишите, что происходило во время налета.

— Ну… свет вдруг потух.

— Где вы стояли?

— Возле камина. Я искала зажигалку, думала, я ее там оставила. Свет потух… все захихикали. Потом дверь распахнулась настежь, и этот человек направил на нас фонарик, прицелился и приказал поднять руки вверх.

— И вы подняли?

— Я — нет. Я думала, это шутка… И потом, я устала и не видела особой необходимости.

— Вам все это казалось скучным?

— Довольно-таки. Но пистолет вдруг выстрелил. Грохнул так, что стены затряслись, и тут я перепугалась. Фонарик описал круг, упал и погас, и послышался визг Миди. Она визжала как резаная.

— Свет слепил?

— Не то чтобы очень. Но был довольно сильным. На секунду фонарик высветил мисс Баннер, она была как призрак, представляете, белая-белая, рот раскрыт, глаза выпучены…

— Тот человек двигал фонариком?

— Да-да, он шарил им по комнате.

— Словно кого-то выискивая?

— Да нет, не сказала бы.

— Ну а после, миссис Хаймс?

Филлипа призадумалась.

— Потом началась толкотня и неразбериха. Эдмунд Светтенхэм и Патрик Симмонс зажгли зажигалки и вышли в холл, мы пошли за ними, кто-то открыл дверь в столовую… там свет горел… Эдмунд влепил Мици пощечину, и она прекратила визжать, после этого стало немного легче.

— Вы видели труп?

— Да.

— Вы знали покойного? Может, встречали его где?

— Нет. Никогда.

— На ваш взгляд, его смерть — случайность или самоубийство?

— Не имею ни малейшего представления.

— Вы не видели его, когда он приходил к мисс Блеклой?

— Нет. Кажется, это было днем, я уже ушла из дому.

— Благодарю, миссис Хаймс. И еще один вопрос. У вас нет драгоценностей? Колец? Браслетов?..

Филлипа покачала головой.

— Только обручальное кольцо и пара недорогих брошек.

— И, насколько вам известно, в доме ценностей не было?

— Нет. Только столовое серебро, да и то — ничего особенного.

— Еще раз спасибо.

2

Возвращаясь через огород, Креддок нос к носу столкнулся с грузной, краснолицей, туго затянутой в корсет дамой.

— Доброе утро! — воинственно заявила она. — Что вам тут нужно?

— Вы миссис Лукас? Я инспектор полиции Креддок.

— Ах, вон оно что… Тогда извините. Но мне не по душе, когда в мой сад приходят чужие и отрывают садовника от дела. Однако, насколько я понимаю, это ваша работа.

— Так точно.

— А можно узнать, повторится ли то безобразие, что случилось вчера у мисс Блеклок? Это что же, орудует какая-то шайка?

— Нет, миссис Лукас, слава Богу, не шайка.

— Нынче столько ограблений! А полиция ротозейничает.

Креддок на этот ее выпад не отреагировал.

— Вы поговорили уже с Филлипой Хаймс? — поинтересовалась дама.

— Она свидетель, мне нужны ее показания.

— А подождать до часа вы, разумеется, не могли! Вам что, непременно нужно допрашивать Филлипу в ее рабочее время?

— Я тороплюсь в управление.

— Теперь ни в ком не найдешь сочувствия. И должного отношения к работе. Опаздывают, устраивают перекуры по полчаса… В десять — перерыв. В дождь не работают. Если нужно подстричь лужайку, так обязательно что-то случится с газонокосилкой. С работы норовят улизнуть на пять-десять минут раньше.

— А из рассказа миссис Хаймс я понял, что вчера она вместо пяти ушла в двадцать минут шестого.

— Ну, может быть. Надо отдать ей должное: миссис Хаймс неплохо справляется, хотя бывало и такое, что я приходила и не могла ее найти. Конечно, она рождена для другого. Филлипа хорошего происхождения, таким несчастным юным вдовам военных лет хочется чем-то помочь. Но с ней тоже свои неудобства. Школьные каникулы слишком длинные, а по договору в каникулы ей полагается дополнительное свободное время. Я ей говорила, что сейчас появились чудесные летние лагеря, где детки прекрасно отдыхают и даже не вспоминают про родителей. И вообще, что за привычку взяли — приезжать домой на каникулы?

— Но миссис Хаймс вашу идею не оценила?

— Девчонка упряма как осел. И надо же, именно сейчас я решила подстричь травку на теннисном корте и обновить разметку. Старый Эш ни одной линии прямо не может провести. Но со мной никто не считается.

— Осмелюсь предположить, что миссис Хаймс получает во время каникул меньше, чем обычно.

— Естественно! А на что еще она может рассчитывать?

— Разумеется, ни на что, — сказал Креддок. — До свидания, миссис Лукас.

3

— Это был кошмар! — радостно прощебетала миссис Светтенхэм. — Сущий кошмар! По-моему, газетам следует быть поосторожней, когда они принимают объявления. Я сразу подумала, как только его увидела: странно, очень странно… И так тебе и сказала, правда, Эдмунд?

— А что вы делали, когда погас свет? — спросил инспектор.

— Как вы напоминаете мне мою старую нянюшку! «Где был Моисей, когда погас свет?» Ответ: конечно же в темноте! Как вчера вечером. Все стояли и гадали, что произойдет. А потом прямо дух захватило: темно хоть глаз выколи, представляете, как мы волновались! А дверь открывается — и на пороге вырастает мрачная фигура с пистолетом… Ослепительный свет и грозный голос: «Кошелек или жизнь?» В жизни не получала столько удовольствия! Ну, а через минуту начался кошмар. У меня над ухом свистали настоящие пули! Прямо как на войне.

— Вы сидели или стояли, миссис Светтенхэм?

— Так… дайте подумать… где я была? С кем я разговаривала, Эдмунд?

— Откуда я знаю, мама?

— Может, я спрашивала у мисс Хинчклифф, стоит ли в холода давать курам рыбий жир? Или я спрашивала об этом у миссис Хармон?.. Нет, она только вошла. Кажется, я все-таки говорила полковнику Истербруку, что, на мой взгляд, атомная станция в Англии — это очень опасно. Надо было бы устроить ее на каком-нибудь необитаемом острове, а то, не дай Бог, будет утечка.

— Значит, вы не помните, где находились?

— А что, это важно, инспектор? Я стояла или около окна, или возле камина, потому что часы били совсем близко, я хорошо помню. Какой это был упоительный миг! Вот-вот что-то случится!

— Вы сказали, свет фонарика ослеплял. Он бил вам в глаза?

— Прямо в глаза. Я ничего не видела.

— Этот малый водил фонариком по сторонам или держал его неподвижно?

— Право, не помню. Что он делал, Эдмунд?

— Он довольно медленно перемещал его, высвечивая нас по очереди, будто хотел разглядеть повнимательней, чем мы занимаемся. Наверно, на случай, если мы вздумаем на него наброситься.

— А вы можете сказать точно, где вы стояли, мистер Светтенхэм?

— Я разговаривал с Джулией Симмонс. Мы стояли посреди большой гостиной.

— А остальные тоже были там или кто-нибудь прошел в дальнюю комнату?

— Кажется, туда пошла Филлипа Хаймс. Она стояла у дальнего камина. По-моему, она что-то искала.

— Как вы считаете, третий выстрел — случайность?

— Не знаю. Этот человек резко повернулся, а потом согнулся и упал, но поднялась такая суматоха… Вы поймите, практически ничего не было видно. А потом беженка завопила истошным голосом.

— Это ведь вы отперли столовую и выпустили ее?

— Да.

— А дверь точно была заперта снаружи?

Эдмунд с любопытством глянул на него.

— Естественно. Уж не думаете ли вы, что…

— Я просто хочу полной ясности. Спасибо, мистер Светтенхэм.

4

В обществе полковника и миссис Истербрук инспектору пришлось провести довольно много времени.

— Психологический подход — вот единственно верный путь к истине в наше время! — вещал полковник. — Надо преступника понимать. В данном конкретном случае, правда, все ясно… по крайней мере, для человека с моим опытом. Почему наш приятель затевает эту бодягу? Опять же психология. Он хочет заявить о себе… сконцентрировать на себе внимание. Служащие «Спа» его не замечают, может, даже презирают за то, что он иностранец. Возможно, его отвергла любимая девушка. Он хочет привлечь ее внимание. Кто сейчас кумир кино? Гангстер, супермен. Превосходно, он станет суперменом. Ограбление с насилием! Маска? — Есть. Пистолет? — Есть. Но нужна публика. Что ж, он знает, чем ее заманить! И вот он собирает зрителей. А потом в кульминационный момент и слишком уж входит в роль и воображает, что он уже не просто грабитель. Он — убийца. Он палит… наугад…

Инспектор радостно ухватился за последнее слово.

— «Наугад» вы сказали? То есть вы не думаете, что он стрелял в конкретного человека, а именно — в мисс Блеклок?

— Помилуйте! Он просто разрядил пистолет. Наугад, как я уже сказал. И это привело его в чувство. Пуля в кого-то угодила… на самом деле обошлось пустяковой царапиной, но он-то этого не знал! Он опомнился. Глупый розыгрыш оборачивается трагедией. Он попал в кого-то… возможно, даже убил. И в страшной панике он наставляет пистолет на себя! — Полковник Истербрук выдержал паузу, с чувством прокашлялся и довольным голосом добавил: — Ясно как Божий день. Как Божий день!

— Просто чудо! — ахнула миссис Истербрук. — И откуда ты все знаешь, Арчи?!

В ее голосе звучало восхищение.

Инспектор Креддок тоже подумал, что это чудо, но особого восторга не испытал.

— А где стояли вы, полковник, когда началась стрельба?

— Рядом с женой, возле круглого стола, на нем еще были какие-то цветы.

— Я схватила тебя за руку, да, Арчи? Я до смерти напугалась. Просто не знаю, что б со мной было, если бы тебя не было рядом.

— Ах ты, мой бедный котеночек, — игриво отозвался полковник.

Мисс Хинчклифф инспектор застал у свинарника.

— Прелестные создания — свиньи! — сказала она, почесывая розовую спину поросенка. — Здорово откормлен, да? К Рождеству будет шикарный бекон. Ну-с, и чего же вам вздумалось меня навестить? Я вчера сказала вашим людям, что об этом вашем разбойничке не имею ни малейшего понятия. Не видела, чтобы он здесь по соседству рыскал. Наша мисс Мопп говорит, он из большой гостиницы в Меденхэм-Уэллсе. Почему ж он не грабанул кого-нибудь там, если ему так приспичило? Мог найти добычу и покрупнее.

С этим спорить было нельзя… Креддок начал допрос:

— Где вы находились во время инцидента?

— Инцидента! Тоже мне! Вот во время войны, когда я работала в отделе противовоздушной обороны, были инциденты так инциденты!.. Значит, где я стояла, когда началась стрельба? Вы это хотели спросить?

— Да.

— Облокотилась о камин и молила Бога, чтобы поскорей дали выпить, — выпалила мисс Хинчклифф.

— Он стрелял наугад или целился в кого-то?

— То есть в Летти Блеклок? Откуда же мне знать? Дьявольски трудно теперь припомнить, все ведь уже позади. Я только знаю, что потух свет, и фонарик замельтешил туда-сюда, ослепляя нас, а когда грохнули выстрелы, я подумала, что если это балуется чертов болван Патрик, то он добалуется — кого-то ведь можно и ранить!

— Вы подумали на Патрика Симмонса?

— А на кого еще? Эдмунд Светтенхэм у нас интеллектуал, он пишет книги и не развлекается грубыми шутками, старый полковник Истербрук таких вещей вообще не понимает. Ну, а Патрик — сорвиголова. Хотя сейчас мне неловко, что я на него грешила.

— Ваша подруга тоже подозревала Патрика Симмонса?

— Мергатройд? Да вы лучше с ней самой поговорите. Хотя вряд ли добьетесь чего-нибудь путного. Она в саду. Хотите, я ее кликну?

Мисс Хинчклифф повысила свой и без того зычный голос и оглушительно рявкнула:

— Мергатройд! Ау!

— Иду! — донесся слабый писк.

— Поторопись… полиция! — проревела мисс Хинчклифф.

5

Мисс Мергатройд прибежала бодрой трусцой, слегка запыхавшись. На юбке у нее оторвалась подпушка, волосы выбились из-под несуразной сеточки, а круглое добродушное лицо сияло.

— Вы из Скотленд-Ярда? — спросила она, едва переведя дух. — Я не знала, что вы приедете, а то сидела бы дома.

— Мы пока что не обращались в Скотленд-Ярд, мисс Мергатройд. Я инспектор Креддок из Мильчестера.

— Очень мило с вашей стороны, — неопределенно сказала мисс Мергатройд. — Ну что, нашли какие-нибудь улики?

— Где ты была в момент преступления, вот что ему от тебя нужно, — сказала мисс Хинчклифф и подмигнула Креддоку.

— Господи! — разинула рот Мергатройд. — Ах да, конечно. Я должна была подготовиться. Алиби, конечно же, алиби! Так-так, сейчас… значит… я была там же, где и все!

— Но не со мной, — заявила мисс Хинчклифф.

— Разве, дорогая? Ну да, конечно. Я любовалась хризантемами. По правде сказать, они были довольно чахлые. А потом все случилось, только на самом деле я не поняла, что это случилось… то есть, я хочу сказать, я не подозревала, что это что-то такое… Я даже мысли не допускала, что пистолет настоящий. И потом, в темноте было очень неуютно, и все визжали. Я все поняла не так. Я думала, убили ее… то есть беженку. Я думала, ей перерезали горло. И не знала, что это он… то есть я даже не знала, что это мужчина. Ведь я только голос слышала, представляете, он сказал: «Поднимите руки вверх, пожалуйста».

— Да просто «руки вверх», — поправила ее мисс Хинчклифф. — И никаких «пожалуйста».

— Так жутко сейчас это сознавать, но пока эта девушка не начала кричать, я прямо-таки наслаждалась. Только в темноте было очень неуютно, и я ушибла мозоль. Страшная боль! Вы что-то еще хотели спросить, инспектор?

— Ничего, — сказал инспектор Креддок, задумчиво глядя на Мергатройд.

Ее подруга засмеялась:

— Он понял, что ты собой представляешь.

— Но, Хинч, — возразила мисс Мергатройд, — я ведь только старалась сообщить все, что знаю!

— А ему это не нужно, — сказала мисс Хинчклифф.

Она посмотрела на инспектора.

— Ежели вы делаете это по географическому принципу, то следующим номером посетите викария. Может, вам и удастся там что-нибудь выудить. Миссис Хармон кажется совершенно безмозглой, но подчас я думаю, что она отнюдь не глупа. Вдруг ей есть что сообщить вам?

Провожая взглядом удалявшихся инспектора и сержанта, мисс Мергатройд глубоко вздохнула и сказала:

— Ну как, Хинч, я ужасно себя вела? Я так волновалась!

— Отнюдь, — улыбнулась мисс Хинчклифф. — Ты держалась молодцом.

6

Инспектор Креддок с умилением оглядел большую убого обставленную комнату. Она напомнила ему родной дом в Камберленде[193]. Линялый ситец, большие ветхие стулья, цветы и книги, разбросанные где попало, спаниель в корзинке[194]. Сама миссис Хармон, ее рассеянный неряшливый вид и открытое лицо показались ему симпатичными.

Она тут же простодушно заявила:

— От меня вам никакого проку не будет, потому что я зажмурилась. Ненавижу, когда мне светят в глаза. А когда раздались выстрелы, я зажмурилась еще крепче. И молилась, да-да, молилась, чтоб убивали как можно тише. Мне не нравится, когда стреляют.

— Стало быть, вы ничего не видели, — улыбнулся инспектор. — Но слышать-то вы что-нибудь слышали?

— Шума, конечно, было много. Двери открывались и закрывались, все говорили глупости и ахали, Мици ревела почище паровозного гудка, а бедняжка Банни верещала как резаная. И все толкались и падали друг на друга. Но я открыла глаза, только когда поняла, что выстрелов больше не будет. Все уже вышли в холл, принесли свечи.

А потом зажегся свет, и сразу стало как обычно… то есть не совсем как обычно, но мы это опять были мы, а не те странные люди в темноте. Ведь в темноте люди совсем другие, да?

— Мне кажется, я понимаю, о чем вы говорите, миссис Хармон.

Миссис Хармон улыбнулась.

— И тут мы увидали его, — сказала она, — этого иностранца, и он был так похож на ласку… такой розовый и удивленный… он был совсем мертвый, а рядом валялся его пистолет. Это все было так нелепо…

Инспектору это тоже казалось нелепым, если только…

Все происходящее его тревожило…

Глава 8

На сцену выходит мисс Марпл

1

Креддок положил на стол начальника отпечатанный на машинке текст свидетельских показаний. Тот держал в руках телеграмму, только что полученную от швейцарской полиции.

— Выходит, в полиции он был на заметке, — сказал Райдсдейл. — Впрочем, я так и думал.

— Да, сэр.

— Драгоценности… мм… да… махинации с бухгалтерскими книгами… чеками… Настоящий проходимец.

— Совершенно верно, сэр, мелкий жулик.

— Вот-вот. Но малое влечет за собой и большое.

— Будем надеяться, сэр.

Начальник полиции поднял глаза.

— Вы чем-то обеспокоены, Креддок?

— Да, сэр.

— Чем же? Все ведь ясно как Божий день. Или нет? Ну-ка посмотрим, что нам расскажут свидетели.

Он придвинул к себе рапорт и начал быстро читать.

— Как обычно — масса несовпадений, противоречий. Воспоминания разных людей о стрессовой ситуации всегда разные. Но в целом картина ясная.

— Знаю, сэр, однако она не совсем ясная. Хотите, скажу больше? Она неверная.

— Ладно, обратимся к фактам. Руди Шерц садится в автобус, отправляющийся из Меденхэма в Чиппинг-Кле-Орн, и прибывает туда в шесть часов. Его запомнили кондуктор и два пассажира. От автобусной остановки он идет пешком по направлению к Литтл-Педдоксу. Без труда проникает в дом, вероятно, с парадного входа. У него пистолет, из которого он делает два выстрела, одна из пуль слегка задела мисс Блеклок, затем третьим выстрелом он убивает себя. За недостаточностью улик мы не можем сказать, сделал он это намеренно или случайно. Согласен, мотивы его поведения кажутся малоубедительными. Но в общем-то мы с вами не призваны отвечать на вопрос «почему?». Коллегия присяжных решит, признать это самоубийством или расценить как несчастный случай. Но каким бы ни было их заключение, нам это безразлично. Мы в любом случае можем поставить точку.

— То есть схватиться за соломинку полковника Истербрука, за эту его психологию, — мрачно сказал Креддок.

Райдсдейл улыбнулся.

— Но, в конце концов, у полковника, наверное, богатый опыт. Правда, меня тошнит от модных ученых словечек, однако нельзя же совсем сбрасывать психологию со счетов.

— И все-таки я чувствую, что картина неверная, сэр.

— У вас есть основания полагать, что кто-то из Чиппинг-Клеорна лжет?

— Мне кажется, иностранка знает больше, чем говорит, — чуть помявшись, сказал Кредо к. — Хотя, возможно, у меня против нее предубеждение.

— Вы думаете, она действовала с ним заодно? Впустила его в дом? Подговорила?

— Вполне вероятно. Но тогда надо исходить из того, что в доме есть какие-то ценности: деньги или украшения. А похоже, это не так. Мисс Блеклок, во всяком случае, это решительно отрицала. И остальные тоже. Остается предположить, что в доме были ценности, о которых никто не знал.

— Сюжет для бестселлера.

— Согласен, это смешно, сэр И последнее: мисс Баннер почему-то уверена, что Шерц пытался убить именно мисс Блеклок.

— Ну, из того, что вы о ней рассказывали, и из ее собственных показании похоже, что мисс Баннер.

— Согласен, сэр, — быстро вставил Креддок, — она ненадежный свидетель. Чрезвычайно внушаема. Ей можно вбить в голову любую чепуху… но интересно, что как раз это ее собственные домыслы, не чьи-нибудь, а ее собственные. Остальные с ней не согласны. Она впервые в жизни поплыла против течения.

— А с какой стати Руди Шерцу понадобилось убивать мисс Блеклок?

— В том-то и дело, что не знаю. И мисс Блеклок тоже не знает… или она куда более искусная лгунья, чем кажется на первый взгляд. И никто не знает. Так что, вероятно, это неправда.

Он вздохнул.

— Не унывайте, Креддок, — сказал начальник полиции. — Приглашаю вас пообедать с сэром Генри и со мной. Лучшие блюда, которые может предложить отель «Спа» в Меденхэм-Уэллсе.

— Спасибо, сэр. — Креддок слегка удивился.

— Видите ли, мы получили письмо… — Райдедейл осекся, потому что в комнату вошел сэр Генри Клитеринг. — А вот и вы, Генри.

Держась на этот раз неофициально, сэр Генри сказал:

— Привет, Дермут.

— У меня для вас кое-что есть, Генри, — сказал начальник полиции.

— Что же?

— Письмецо от одной настырной старушки. Она в «Ройял Спа». Считает, что может помочь нам в чиппинг-клеорнском деле.

— Ага, что я вам говорил? Старые ведьмочки! — победоносно изрек сэр Генри. — Эти зоркие кошечки все видят и все слышат. И наперекор старинной притче любят позлословить.

Райдсдейл посмотрел на письмо.

— Почерк как у моей бабушки, — пожаловался он. — Пишет будто курица лапой да еще подчеркивает через каждые два слова. Значит, так, сначала очень длинно и нудно о том, что она надеется, что отнимет не очень много нашего драгоценного времени, и что, возможно, ее наблюдения окажутся полезными, и т. д. и т. п. Как бишь ее?.. Джейн Мерпл… нет, Марпл, Джейн Марпл.

— Разрази меня гром! — воскликнул сэр Генри. — Неужто она? Джордж, это же она, моя единственная и неповторимая старушка! Лучшая из всех самых настырных старушек на свете. А почему она очутилась в Меденхэм-Уэллсе вместо того, чтобы мирно поживать у себя дома в Сент-Мэри-Мид? И главное, поспела вовремя, как раз чтобы ввязаться в расследование! Убийство объявлено — на поживу и на потеху мисс Марпл!

— Что ж, Генри, — язвительно произнес Райдсдейл, — рад буду увидеть эталон сыщика. Отправимся на ленч в «Ройял Спа», там и встретимся с вашей дамой. Креддок, правда, смотрит на свидание весьма скептически.

— Отнюдь, — возразил из вежливости Креддок. Но про себя подумал, что порой его крестный отец заходит в своем энтузиазме уж слишком далеко.

2

Мисс Марпл была почти такой, какой ее себе представлял Креддок, правда, куда более беззлобной и гораздо старше. Она выглядела очень дряхлой. Волосы ее были белы как снег, румяное лицо иссечено морщинами, а взгляд голубых глаз был кротким и невинным. Мисс Марпл куталась в шерстяную ажурную шаль и вязала. Как потом оказалось — детскую косыночку.

При виде сэра Генри она пришла в неописуемый восторг, а когда ее представили начальнику полиции и инспектору Креддоку, страшно смутилась.

— Ну, сэр Генри, вот так встреча… Сколько лет, сколько зим! Да, совсем ревматизм меня замучил. Особенно в последнее время. Конечно, я не смогла бы себе позволить поселиться в таком роскошном отеле, цены здесь фантастические, но Реймонд, мой племянник Реймонд Уэст, может, вы о нем слышали…

— Это имя знает каждый.

— Да, его книжки пользуются большой популярностью. Последнюю даже отметило книжное общество. Она самая жуткая из всех, но, наверное, такие частенько и хвалят, да? Так вот милый мальчик настоял на оплате всех моих расходов… А его очаровательная жена тоже делает себе имя, она художница. Рисует в основном кувшины с увядшими цветами и гребни со сломанными зубцами. Я не решаюсь ей признаться, но я лично до сих пор обожаю Блера Лейтона[195] и Альму Тадему[196]. Впрочем, я заболталась… Надо же, сам начальник полиции пожаловал сюда! Вот уж не ожидала… Боюсь, я отнимаю у вас время…

«Старушка в полном маразме», — с неприязнью подумал инспектор Креддок.

— Пойдемте в комнату к управляющему, — сказал Райдсдейл. — Там нам будет удобнее разговаривать.

Закутавшись в свою шаль и подобрав спицы, мисс Марпл взволнованно засеменила за ними в приемную мистера Роулендсона.

— Итак, мисс Марпл, что вы можете нам рассказать? — спросил шеф полиции.

Мисс Марпл подошла к сути дела неожиданно быстро.

— Чек, — только и сказала ока. — Он его подправил.

— Он?

— Молодой человек, сидевший за конторкой, тот, что вроде бы инсценировал налет и застрелился.

— Вы говорите, он подделал чек?

Мисс Марпл кивнула.

— Вот, посмотрите. — Она вытащила чек из сумки и положила на стол. — Сегодня утром его вместе с остальными прислали мне из банка. Можете убедиться сами: было семь фунтов, а он сделал семнадцать. Поставил единичку и дописал «надцать». А для надежности поставил кляксочку на мягкий знак и смазал все слово. Мастерская работа, ничего не скажешь! Думаю, у него была достаточная практика. И чернила те же самые — я выписывала чек прямо за банковской конторкой. Должно быть, он частенько проделывал это и раньше, как вы считаете?

— Но на сей раз не на того нарвался, — заметил сэр Генри.

Мисс Марпл еще раз кивнула.

— Да. Боюсь, на сей раз он не очень преуспел бы на преступной стезе. Я была совершенно неподходящей кандидатурой. Молодая деловая замужняя женщина или влюбленная девушка — те выписывают чеки на самые разные суммы и никогда не проверяют чековые книжки. Но старуха, считающая каждый пенни, старуха со своими закоренелыми привычками — совершенно иное. Я никогда не выписываю чеков на семнадцать фунтов. Двадцать — это круглая цифра, я откладываю двадцать фунтов на прислугу и книги. А на карманные расходы обычно отвожу семь. Раньше было пять, но с тех пор цены так подскочили!

— А не напомнил ли он вам кого-нибудь? — подсказал сэр Генри, и в глазах его мелькнул озорной огонек.

Мисс Марпл улыбнулась и покачала головой.

— Ах, какой вы проказник, сэр Генри! Ну, конечно, напомнил! Фреда Тайлера из рыбной лавки. Он всегда приписывал лишний шиллинг. А поскольку рыбы мы едим много и счета бывали довольно длинные, почти никто никогда их не проверял, и он каждый раз клал в карман по десять шиллингов; не так уж много, но вполне достаточно, чтобы купить несколько галстуков и сводить в кино Джесси Спрегг, продавщицу из драпировочной мастерской. Эти молодчики так и норовят урвать везде, где только можно!.. Так вот, в первую же неделю моего пребывания здесь я обнаружила ошибку в счете. Я указала на нее молодому человеку, он рассыпался в извинениях и, похоже, очень расстроился; но про себя я подумала: «Жуликоватые у тебя глаза, мой милый». Для меня жуликоватые глаза, — пояснила мисс Марпл, — это когда человек смотрит прямо на тебя и даже не моргнет.

Креддок одобрительно кивнул, вспомнив отъявленного мошенника Джимми Келли, которого он недавно засадил за решетку.

— Поведение Руди Шерца было подозрительным во всех отношениях, — сказал Райдсдейл. — Мы выяснили, что он стоял на учете в швейцарской полиции.

— Значит, на родине ему пришлось туго, и он по фальшивым документам приехал сюда? — спросила мисс Марпл.

— Именно так, — подтвердил Райдсдейл.

— Его часто видели с рыжей официанткой из гриль-бара, — сказала мисс Марпл. — К счастью, как мне кажется, ее сердце не разбито. Ей просто хотелось чего-нибудь новенького, а он имел обыкновение дарить ей цветы и шоколадки, чего редко дождешься от английских парней… Она рассказала вам все, что знала? — спросила мисс Марпл, неожиданно повернувшись к Креддоку. — Или не совсем все?

— Полной уверенности у меня нет, — осторожно молвил Креддок.

— Думаю, тут все уладится, — сказала мисс Марпл. — Она очень встревожена. Сегодня утром принесла мне вместо селедки лососину и забыла поставить молочник. А ведь она отличная официантка. Да, она встревожена. Но надеюсь, — и простодушные голубые глазки мисс Марпл с чисто женским восхищением окинули ладную фигуру и красивое лицо инспектора Креддока, — надеюсь, вы сможете убедить ее, и она расскажет все, что знает.

Инспектор покраснел, а сэр Генри одобрительно хмыкнул.

— Это может иметь очень большое значение, — сказала мисс Марпл, — вдруг он открыл ей, кто это был?

Райдсдейл удивленно воззрился на старушку.

— Как кто?

— О, я так плохо выражаю свои мысли! Я хочу сказать, кто его подбил на это.

— Неужели вы считаете, что его подговорили?

Мисс Марпл сделала большие глаза.

— Разумеется. Ведь что мы имеем? Смазливого юношу, который норовит урвать помаленьку то тут, то там, подделывает чеки на небольшие суммы… может быть, крадет мелкие драгоценности, если их оставят без присмотра, или берет понемножку хозяйские деньги из кассы. Ему хватает на карманные расходы, на одежду и на девушек. И чтобы такой молодец среди овец вломился в дом, держал в страхе всю честную компанию и вдобавок в кого-то выстрелил! Да никогда в жизни! Не тот он был человек. Это нелепо.

У Креддока резко перехватило дыхание. То же самое говорила Летиция Блеклок. И жена викария. Нелеп о… И вот теперь «настырная старушка» сэра Генри повторила это же самое слово, и в голосе ее звучала твердая уверенность.

— Тогда, может, вы расскажете нам, мисс Марпл, — неожиданно резко произнес он, — что же на самом деле произошло?

Она удивленно повернулась к инспектору.

— Откуда же мне знать? Было сообщение в газете, но из него мало что почерпнешь. Конечно, можно строить догадки, но ведь это не достоверные факты.

— Джордж, — обратился сэр Генри к Райдсдейлу, — если мы дадим мисс Марпл почитать показания свидетелей из Чиппинг-Клеорна, это будет против правил?

— Да, против, — сказал Райдсдейл, — но если бы я соблюдал правила, то вряд ли бы чего в этой жизни добился. Пусть прочтет. Любопытно, что вы скажете, мисс Марпл.

Старушка не находила себе места от смущения.

— Боюсь, вы зря доверяете сэру Генри. Он слишком добр ко мне и переоценивает мои скромные возможности. На самом деле у меня нет никаких талантов, совершенно никаких… кроме, может быть, определенного знания человеческой натуры. Я нахожу, что люди склонны к излишней доверчивости. А вот я, увы, имею склонность верить в наихудшее. Это неприятное свойство характера, но оно часто оказывалось полезным.

— Прочтите, — сказал Райдсдейл, пододвигая к ней листы с машинописным текстом. — Это не займет много времени. Помимо всего прочего, свидетели — люди вашего круга… Может, вы припомните кого-то из своих знакомых со схожими чертами. И вам удастся заметить что-нибудь этакое… Что ускользнуло от нас. Дело вот-вот будет закрыто. Давайте ж послушаем мнение человека со свежим взглядом, непрофессионала… Перед тем… как ставить точку. Не скрою: наш Креддок не удовлетворен исходом дела. Как и вы, он говорит, что это нелепо.

Пока мисс Марпл читала, все молчали. Наконец она отложила записи в сторону.

— Очень интересно, — вздохнув, начала она. — Как все видят все по-разному, разные вещи люди говорят… и по-разному думают. Что именно они видят… или думают, что видят. Да, очень сложно, ведь почти все ужасно банально, а если что-нибудь небанально, то очень трудно выявить — что именно… это как иголка в стоге сена.

Креддок испытал разочарование. А ведь в первый момент ему показалось, что сэр Генри прав насчет своей смешной старушенции. Она могла бы что-нибудь подметить, старики часто очень проницательны. Ему, например, никогда не удавалось ничего скрыть от старой тетки Эммы. В конце концов, она призналась, что, когда он собирается соврать, у него начинает дергаться нос. Однако мисс Марпл способна лишь на мелкие тривиальные обобщения… Он почувствовал раздражение и довольно резко сказал:

— Но факты остаются фактами. Несмотря на разнобой в деталях, свидетели в основном твердят одно и то же. Они видели человека в маске, он держал пистолет и фонарик, открыл дверь, приказал им поднять руки вверх, и, как бы они ни передавали его слова: «Руки вверх» или «Кошелек или жизнь» — в зависимости от того, какая фраза ассоциируется у них с налетом, — они его видели, и это самое главное.

— Но ведь, — мягко возразила мисс Марпл, — на самом деле они не могли… они ничего не могли увидеть.

У Креддока перехватило дыхание. Прямо в яблочко! Значит, все-таки у нее действительно острый глаз! Ведь он испытывал ее, но она не попалась на эту удочку. Факты пока что оставались фактами, а случившееся — случившимся, но мисс Марпл, вслед за Креддоком, поняла, что люди, видевшие грабителя в маске, на самом деле видеть его не могли.

— Если я правильно себе представляю, — щеки мисс Марпл зарумянились, а глаза заблестели и стали довольными, как у ребенка, — света не было ни в холле, ни на лестничной площадке?

— Не было, — сказал Креддок.

— В таком случае, если человек стоял в дверях и направлял яркий свет на людей в комнате, никто ничего не мог видеть, кроме этого света, так?

— Так. Я проверял.

— Значит, если они уверяют, что видели мужчину в маске, то невольно пересказывают то, что они увидели уже после, когда зажегся свет в доме? А это лишний раз подтверждает предположение о том, что Руди Шерц был, так сказать, «лицом подставным».

На лице Райдсдейла отразилось столь сильное изумление, что она покраснела еще больше.

— Наверное, я неудачно выразилась, — пробормотала мисс Марпл. — Я плохо знаю американизмы[197], и они так быстро меняются. Я выискала это словечко у мистера Хэммета[198], мой племянник говорил, что это один из самых жестких нынешних писателей. Но если я правильно понимаю, так говорят про человека, обвиняемого в преступлении, которое на самом деле совершил кто-то другой. Мне кажется, Руди Шерц оказался именно таким человеком. Он был глуповат, но весьма корыстолюбив и, вероятно, необычайно легковерен.

Райдсдейл спросил, терпеливо улыбаясь:

— Уж не считаете ли вы, что кто-то подучил его устроить пальбу в комнате, битком набитой людьми?

— Я думаю, ему сказали, что это шутка, — ответила мисс Марпл. — И конечно, хорошо заплатили. За то, что он поместит объявление в газете, разузнает расположение комнат, а потом в назначенный час явится туда, наденет маску и черный плащ, распахнет дверь, взмахнет фонариком и крикнет: «Руки вверх!»

— И выстрелит?

— О нет, нет! — замотала головой мисс Марпл. — У него и пистолета-то не было!

— Но все говорят… — начал было Райдсдейл и осекся.

— Вот именно, — сказала мисс Марпл. — На самом же деле пистолета в его руках никто не видел. И не мог увидеть. А мне кажется, его и не было. Думаю, после того, как он скомандовал: «Руки вверх!», кто-то другой бесшумно подошел к нему в темноте и выстрелил дважды через его плечо. Руди до смерти перепугался, обернулся, и тогда тот, другой, застрелил его и бросил пистолет рядом с ним.

Все трое полицейских теперь не сводили с нее глаз. Сэр Генри мягко заметил:

— Это лишь одна из возможных версий.

— Но кто сей мистер Икс, подошедший в темноте? — спросил начальник полиции.

Мисс Марпл кашлянула.

— Вы должны выяснить у мисс Блеклок, кто хотел убить ее.

«Один-ноль в пользу Доры Баннер, — подумал Креддок. — Вечное состязание интуиции и интеллекта».

— Стало быть, вы считаете, что это преднамеренное покушение на мисс Блеклок? — спросил Райдсдейл.

— По всей видимости, да, — сказала мисс Марпл. — Хотя есть кое-какая загвоздка… Но сейчас меня прежде всего интересует, не проговорился ли он кому-нибудь об этом «розыгрыше». Тот, кто договаривался с Руди Шерцем, несомненно старался заставить его держать язык за зубами, и если Шерц все-таки проговорился, то только этой девушке, Мирне Хэррис. Ей он вполне мог намекнуть, кто сделал ему столь нетривиальное предложение.

— Я сейчас же с ней побеседую, — сказал, поднимаясь, Креддок.

Мисс Марпл кивнула.

— Сделайте милость, инспектор. После этой беседы у меня станет легче на душе. Ведь когда она расскажет вам все, что знает, она будет в гораздо большей безопасности.

— В безопасности?.. Ах да, понимаю…

Креддок вышел из комнаты. Начальник полиции сказал вежливо, но с явным сомнением:

— Что ж, мисс Марпл, вы действительно заставили нас призадуматься.

3

— Простите меня, пожалуйста, простите. Как мило с вашей стороны, что вы не в претензии. Но понимаете, мама у меня такая… по каждому пустяку нервничает. А выглядело, будто я пособница преступления, Боже, слова-то какие. — Мирна Хэррис тараторила без передышки. Я — хочу сказать: я боялась, что вы мне не поверите. Но я действительно думала, что это шутка!

Инспектор Креддок еще раз повторил заверения, благодаря которым ему удалось сломить сопротивление Мирны.

— Я все скажу. Но вы обещаете меня не привлекать, если можно? Из-за мамы. Все началось, когда Руди отменил свидание. Мы собирались в кино, а он сказал, что не может, и поэтому я говорила с ним очень сухо, ведь, в конце концов, это была его идея, и мне совсем не улыбается, чтобы меня динамили иностранцы. А он сказал: я не виноват. А я: знаю я твою песенку. А он: вот уж будет потеха… и что он внакладе не останется, и вообще, как мне понравятся часики в подарок? А я сказала: что значит «потеха»? А он сказал: ты никому не говори, но тут в одном месте будет вечеринка и мне надо изобразить налетчика. И показал, какое объявление он поместил в газете — просто умора! Вообще он говорил довольно презрительно. Сказал, что это детские шуточки, но вообще-то все это очень в духе англичан. Они никогда по-настоящему не взрослеют. А я, конечно, сказала: с какой стати ты так о нас отзываешься?.. И мы немножко поцапались, но после помирились. Только вы, сэр, можете меня понять! Когда я прочитала о налете и узнала, что дело вовсе нешуточное, что Руди кого-то застрелил, а потом наложил на себя руки… Боже, я не знала, что делать. И подумала: если скажу, что мне были известны его планы, то все решат, что я и в остальном участвовала. Но ведь действительно, когда он мне рассказывал, это казалось шуткой. Он тоже так думал, могу поклясться. А я даже не знала, что у него есть пистолет. Он ничего не говорил о пистолете.

— А что он сказал: кто придумал такую забаву? — спросил Креддок.

Но его надежды не оправдались.

— Он ничего не говорил о том, кто предложил ему это сделать. Небось никого и не было. Сам все придумал.

— И он не назвал ничьего имени? Может, хотя бы намекнул, кто это: мужчина или женщина?

— Нет, Руди сказал только, что будет жуткий сюрприз. «То-то будет потеха — полюбоваться на их физиономии». Так он сказал.

«Недолго же он потешался, бедняга», — подумал Креддок.

4

— Это только чисто умозрительное предположение, — сказал Райдсдейл, когда они возвращались в Меденхэм. — Оно абсолютно ничем не подтверждается. Может, отбросим его как досужие домыслы старой девы?

— Я бы не стал этого делать, сэр.

— Но где доказательства? Некий таинственный Икс внезапно появляется в темноте за спиной этого молодчика. Откуда он взялся? Кто он? Где он был до того?

— Он мог пройти через черный ход, — сказал Креддок, — как прошел сам Шерц. Или, — произнес инспектор с расстановкой, — выйти из кухни.

— Вы хотите сказать, она могла выйти из кухни?

— Да, сэр, не исключено. Мне эта беженка не внушает доверия. Очень уж она мерзкая. Все ее вопли, истерики могут быть чистым притворством. Она могла обработать парня, в нужный момент впустить его в дом, все обстряпать, застрелить его и примчаться обратно на кухню.

А там она схватила приборы и начала тереть их замшей, а затем принялась ломать комедию с воплями.

— Против всего этого один-единственный факт, мистер… как бишь его… ну да, Эдмунд Светтенхэм сказал, что ключ торчал в замке с наружной стороны, и он повернул его, чтобы ее выпустить. Может, в той половине дома есть еще какая-нибудь дверь?

— Да, к черному ходу и в кухню, прямо под лестницей, но там недели три тому назад сломалась ручка и до сих пор ее не соизволили починить. А со сломанной ручкой дверь открыть невозможно. Так мне сказали, и это похоже на правду. Соединительный штырь и ручки — и наружная, и внутренняя — лежали на полочке в холле, за дверью, на них был толстый слой пыли. Впрочем, профессионал сумел бы открыть и эту дверь — без всяких ручек.

— Посмотри-ка, что у нас есть на эту иностранку. В порядке ли у нее документы. Но вообще, сдается мне, что все как-то слишком уж надуманно.

Начальник полиции снова испытующе взглянул на подчиненного. Креддок спокойно ответил:

— Знаю, сэр, и, разумеется, если вы считаете, что депо пора закрывать, мы его закроем. Но я был бы вам очень обязан, если бы смог поработать над ним еще немного.

К вящему его удивлению, шеф одобрительно произнес:

— А вы молодчина, Креддок!

— Надо проверить пистолет. Вполне возможно, что мисс Марпл права, и он не принадлежал Шерцу. Тем более что никто не может определенно сказать: был у Шерца пистолет или нет.

— Он германского производства.

— Знаю, сэр. Но в Англии сейчас полно иностранных пистолетов. Все американцы привозили с войны трофейное оружие, англичане от них тоже не отставали. Это нам ничего не дает.

— Справедливо. Какие еще соображения?

— Должен существовать мотив преступления. Если версия мисс Марпл хоть в чем-то верна, значит, происшедшее в пятницу не было ни шуткой, ни обычным налетом. Кто-то пытался убить мисс Блекло к. Возникает вопрос: «Почему?» И сдается мне, что если кто и может ответить на сей вопрос, то только сама мисс Блеклок.

— Как я понял, она весьма прохладно восприняла эту идею?

— Да, весьма прохладно, когда в покушении обвинили Руди Шерца. И была совершенно права. Но теперь дело другое, сэр.

— Почему?

— Убийца может попытаться еще раз.

— Что безусловно подтвердило бы правильность версии мисс Марпл, — сухо сказал Райдсдейл. — Кстати, вы бы позаботились о ней.

— О мисс Марпл? А в чем дело?

— По-моему, она намерена поселиться в Чиппинг-Клеорне у викария и дважды в неделю ездить в Меденхэм-Уэллс на лечение. Похоже, миссис… как бишь ее… в общем, жена викария — дочь старой подруги мисс Марпл. У нашей старушенции прямо-таки спортивный азарт и хватка. Наверно, у нее не так уж много треволнений, и она не прочь пощекотать себе нервишки, расследуя убийство… которое, может быть, все же имело место.

— Мне бы не хотелось, чтобы она туда приезжала, — нахмурившись сказал Креддок.

— Будет путаться под ногами?

— Не в этом дело, сэр. Мисс Марпл — милая старушка, Не хотелось бы, чтобы с ней что-нибудь стряслось… разумеется, если предположить, что в нашей новой версии все же есть доля истины.

Глава 9

По поводу двери

1

— Извините, что снова беспокою вас, мисс Блеклок…

— О, полно! Раз следствие затянулось еще на неделю, значит, вы надеетесь получить еще какие-то сведения?

Инспектор Креддок кивнул.

— Руди Шерц не был сыном владельца отеля «Альпы» в Монтрё. Свою карьеру он начал с санитара в Бернской[199]больнице. Именно тогда у многих пациентов стали пропадать мелкие драгоценности. Потом он работал под другим именем официантом на одном из небольших зимних курортов. Занимался подделкой счетов, в дубликате указывал услуги, которых не числилось в самих счетах. Разницу, естественно, прикарманивал. После он работал в универмаге в Цюрихе[200]. В тот период кражи товаров превысили средний уровень. И похоже, этим занимались не только покупатели.

— Вот как? Значит, он действительно был нечист на руку? — сухо осведомилась мисс Блеклок. И я была права, думая, что раньше его никогда не встречала?

— Совершенно правы. Нет сомнения, что ему на вас указали в отеле, а он притворился, будто узнал вас. Швейцарская полиция, видимо, занялась им вплотную, и он решил переехать к нам, запасшись фальшивыми документами. А здесь устроился на работу в «Ройял Спа».

— Подходящее местечко для поживы, — холодно процедила мисс Блеклок. — Отель очень дорогой, в нем останавливается много зажиточных людей, которые подчас весьма небрежно относятся к счетам.

— Да, — сказал Креддок, — можно собрать неплохой урожай.

Мисс Блеклок нахмурилась.

— Я все понимаю, но зачем Шерцу понадобилось приезжать в Чиппинг-Клеорн? Неужели он рассчитывал, что ему от нас больше корысти, чем от постояльцев гостиницы?

— Вы совершенно уверены, что в доме нет никаких ценностей?

— Конечно нет. Я бы знала. Смею вас заверить, инспектор, у нас нет ни неизвестной картины Рембрандта[201], ни, скажем, редкого антиквариата.

— Тогда, выходит, ваша подруга мисс Баннер права. Он покушался на вашу жизнь.

— Видишь, Летти, что я тебе говорила!

— Вздор, Банни.

— Вздор ли? — произнес Креддок. — Думаю, вы и сами осознаете, что это вполне серьезно.

Мисс Блеклок вперилась в него тяжелым взглядом.

— Давайте говорить начистоту. Вы действительно считаете, что этот юноша пришел сюда, чтобы меня убить? Но тогда зачем ему было давать объявление в газете, из-за которого к нам сбежалось полдеревни зевак?

— Но, может, он не думал, что все так получится, — в запальчивости перебила ее мисс Баннер. — Это было просто зловещее предупреждение. Я именно так и понял «Объявлено убийство…» Я сразу почуяла беду… Если б все получилось так, как он задумал, он бы застрелил Тебя и убежал, и никто бы не узнал, кто он такой.

— Вполне допускаю, — сказала мисс Блеклок, — но…

— Я знала, что объявление не шутка, Летти! Я так прямо и сказала. А вспомни Мици, она тоже перепугалась!

— Мици, — подхватил Креддок. — Ах, Мици! Мне бы хотелось побольше узнать о сей молодой особе.

— Вид на жительство и документы у нее в полном порядке.

— Не сомневаюсь, — сухо заметил инспектор. — Документы Шерца тоже были в полном порядке.

— Но зачем Руди Шерцу понадобилось меня убивать?

— За спиной Шерца мог стоять кто-то другой, — сказал Креддок. — Вам не приходила в голову эта мысль?

Он сказал «за спиной» в переносном смысле, хотя у него и промелькнуло, что, если версия мисс Марпл верна, выражение будет правильным и в прямом его значении. Однако мисс Блеклок и бровью не повела. Взгляд ее оставался по-прежнему скептическим.

— Вы не ответили на мой вопрос, — сказала она. — С какой стати кому-то меня убивать?

— Именно это я и хотел бы узнать у вас, мисс Блеклок.

— Но откуда мне знать? Какой вздор! У меня нет врагов. С соседями, смею думать, я всегда жила в мире. Я не знаю ничьих тайн. Просто смешно! А если вы намекаете на то, что здесь замешана Мици, так это тоже абсурд. Мисс Баннер вам уже говорила, Мици до смерти перепугалась, прочитав объявление в газете. Она тут же хотела собрать вещи и уехать.

— Это могло быть просто ловким маневром. Она прекрасно знала, что вы начнете ее удерживать.

— Ну конечно, если что-то вбить в голову, то на любое возражение найдется контраргумент. Однако уверяю вас, если бы Мици вдруг ни с того ни с сего меня возненавидела, она просто бы подсыпала мне чего-нибудь в пищу и не стала бы ломать комедию… Мне кажется, у полиции предубеждение против иностранцев. Мици, может, и лгунья, но вовсе не убийца. Можете запугивать ее и дальше, но, если она в порыве негодования возьмет расчет или запрется у себя в комнате и закатит истерику, обед придется готовить вам, инспектор. Сегодня ко мне зайдет миссис Хармон с одной пожилой дамой, своей гостьей. Они будут к вечернему чаю, и я хотела, чтобы Мици испекла маленькие печеньица, но вы ее можете совершенно выбить из колеи. Сделайте милость, возьмите под подозрение кого-нибудь другого!

2

Креддок отправился на кухню. Он снова задал Мици все те же вопросы и получил все те же, что и прежде, ответы.

Да, она заперла входную дверь сразу после четырех. Нет, она не всегда так поступает, но в тот вечер она нервничала из-за «ужасный объявления». Почему же не заперла черный ход? Но что толку его запирать, когда мисс Блеклок и мисс Баннер выходят через него закрыть уток и покормить цыплят, да и миссис Хаймс именно через черный ход возвращается с работы.

— Миссис Хаймс сказала, что она заперла дверь в пять тридцать.

— А вы верить… да-да, вы верить…

— Почему бы и нет?

— Что вам разница, что я думаю? Вы мне не верить.

— Допустим, что поверю. Так ты думаешь, миссис Хаймс не запирала ту дверь?

— Думаю, она очень стараться, чтобы не запирать ее.

— Что ты имеешь в виду?

— Тот парень, он работать не один. Нет, он знать, к у-да идти, знать, что, когда он приходить, дверь будет открытая, о, такая удобно открытая!

— Что ты хочешь сказать?

— А какой польза, что я говорю? Вы не будете слушать. Вы будете сказать, что я бедный беженка, я не говорю правда. А эта английский леди с белый волосы, о нет, она никогда не говорит неправда, она такой английский, такой честный. И вы верите она, а не я. Но я могу рассказать кое-что. О да, могу.

Она грохнула кастрюлей о плиту.

Креддок не знал, стоит ли обращать внимание на слова Мици. Они вполне могли оказаться лишь потоком желчи.

— Мы учитываем все, что нам говорят, — наконец произнес он.

— Но я ничего не буду говорить. Зачем? Вы как везде. Преследоваете и презираете бедные беженцы. Если я говорю, что неделя назад, когда этот парень приходить просить деньги у мисс Блеклок и она его посылать домой… если я говорю, что потом я слышать, что он говорить с миссис Хаймс… да-да, с ней, около оранжерея, вы опять думаете, что я придумать?

«Вполне вероятно», — подумал Креддок, но вслух возразил:

— Но ты не могла слышать, о чем они говорили!

— И вы ошибаться! — торжествующе взвизгнула Мици. — Я ходить собирать крапива, она делать такой хороший суп. Хозяева не согласны, но я им не говорить, готовить, и все. Вот я ходить и слышать: они там беседовать. Он говорит: «Но как я могу прятаться?» А она говорит: «Я тебе покажу». А потом говорит: «Четверть седьмого». А я думать: «Ага, так ты ведешь себя, моя леди! Идешь с работа и бежишь к мужчина. Несешь его в дом. Наверно, мисс Блеклок это не очень нравится. Она тебя выгонять быстро». Я думать, я буду смотреть, слышать, а потом рассказывать все мисс Блеклок. Но сейчас я понимаю, что думать неправильно. Она с ним хотеть не любовь, она с ним хотеть грабить и убивать. Но вы говорите, что я все придумывать. Злая Мици, говорите вы, я буду садить ее тюрьма.

Креддок призадумался. Мици могла и сочинять. Но могла и не сочинять. Он осторожно спросил:

— А ты уверена, что она разговаривала именно с Руди Шерцем?

Конечно. Он выходить, я видеть, что он пойти по дорожка к оранжерея. А я в тот момент, — вызывающе добавила Мици, — выходить смотреть, вырастать ли молодая крапива.

«Интересно, — подумал Креддок, — что за молодая крапива может вырасти в октябре?» Но он понимал: Мици просто наспех выдумала причину, чтобы скрыть Свои истинные намерения.

— А больше ты ничего не слышала?

Мици посмотрела на него удрученно.

— Эта мисс Баннер, с ее длинный нос, начинать меня звать: «Мици! Мици!» И я должна уходить. Она такой вредный! Все лезет. Говорит, будет меня учить готовить. Ее готовление! В ней, да, везде, везде вода, вода, вода!

— А почему ты в прошлый раз ничего не сказала? — строго спросил Креддок.

— Потому что не помнить… Я не думать… Я потом решить, что они иметь план… он и она.

— А ты уверена, что это была миссис Хаймс?

— Очень уверена. Она воровка, эта миссис Хаймс. Она воровает и показывает воры хорошие дом. Что она получает за работа в саду, для такая леди не хватает, нет. Ей надо ограбливать мисс Блеклок, которая была с ней такая добрая. Она плохая, плохая женщина, эта миссис Хаймс.

— А вдруг, — сказал инспектор, — вдруг мне сообщат, что не Филлипу, а тебя видели с Руди Шерцем, тогда как?

Но предположение произвело на Мици гораздо меньшее впечатление, чем думал Креддок. Мици только фыркнула и тряхнула головой.

— Если они видят меня с ним, это ложь, ложь, ложь! — презрительно сказала она. — Говорить ложь о кого-нибудь просто, но в Англия это надо доказывать. Мисс Блеклок так мне говорить, и это правда или нет? Я не разговариваю с воры и убийцы. Никакой английский полицейский не может так утверждать. Но как я могу готовить, если вы всегда здесь говорить, говорить, говорить… Уходите из моя кухня, пожалуйста. Я хочу делать сейчас очень осторожный соус.

Креддок послушно вышел. Его подозрения насчет Мици слегка поколебались. Слишком уж убежденно она рассказывала про Филлипу Хаймс. Конечно, Мици могла и приврать. (И так оно, по его мнению, и было.) Но в ее рассказе, вероятно, все же была доля правды. Он решил поговорить с Филлипой Хаймс. Во время допроса она показалась ему спокойной, хорошо воспитанной молодой женщиной. Ее он не подозревал.

Креддок прошел через холл и, задумавшись, попытался открыть не ту дверь. Спускавшаяся с лестницы мисс Баннер поспешно указала ему дорогу.

— Не туда, — сказала она. — Та дверь не открывается. В следующую налево. Запутаться можно, да? Столько дверей!

— Многовато, — согласился Креддок, оглядывая узкий холл.

Мисс Баннер любезно принялась перечислять:

— Первая ведет в гардеробную, за ней дверь в чулан, затем в столовую, это по нашей стороне. А по той — фальшивая дверь в гостиную, в которую вы сейчас пытались войти, потом настоящая дверь в гостиную, потом в кладовку с фарфором, дальше дверь в маленькую оранжерею и в конце — черный ход. Запутаться можно. Особенно в этих двух, они так близко друг от друга. Я тоже частенько по ошибке толкалась не в ту дверь. Обычно ее стол загораживал, но его отодвинули.

Креддок почти машинально заметил тонкую горизонтальную полоску на двери, которую он недавно пытался открыть. Теперь он понял, что полоска — след от стола. Смутная мысль шевельнулась в его мозгу, и он спросил:

— Отодвинули? Когда?

К счастью, Дору Баннер никакие вопросы не удивляли. Словоохотливой старушке все казалось естественным, любой вопрос по любому поводу, и ей доставляло наслаждение давать любую, самую пустяковую информацию…

— Так… дайте подумать… совсем недавно, дней десять назад, от силы недели две.

— А почему его отодвинули?

— Не помню. Кажется, из-за цветов. Вроде бы Филлипа поставила их в большую вазу — она просто очаровательно составляет букеты — осенние цветы, веточки, ветки, и букет получился такой большой, что цеплялся за волосы, поэтому Филлипа сказала: «А почему бы не отодвинуть стол подальше? Цветы будут лучше смотреться на фоне стены, а не этой двери!» Только пришлось снять картину «Веллингтон[202] в Ватерлоо». Правда, я от нее не в восторге. Мы ее положили под лестницу.

— Так на самом деле дверь не фальшивая? — спросил Креддок.

— Нет-нет, она настоящая. Она ведет в бывшую маленькую гостиную, однако, когда комнаты соединили, две двери стали не нужны, и одну закрыли.

— Закрыли? — снова осторожно переспросил Креддок. — Вы хотите сказать: заколотили? Или просто заперли?

— По-моему, закрыли на ключ и на задвижку.

Он заметил задвижку и попробовал ее отодвинуть. Задвижка легко поддалась, слишком легко…

— А когда ее открывали в последний раз? — решил уточнить он.

— Должно быть, давным-давно. С тех пор как я здесь — ни разу, а то бы я знала.

— А где ключ?

— Там в холле стол, и в ящике полно ключей. Наверное, там.

Креддок пошел за ней и вынул из глубины ящика связку ржавых ключей. Он внимательно рассмотрел каждый, выбрал один, заметно отличавшийся от остальных, и вернулся к двери. Ключ сразу вошел в замочную скважину и легко повернулся. Он толкнул дверь, она бесшумно открылась.

— Осторожней! — воскликнула мисс Баннер. — С той стороны может быть что-нибудь прислонено. Мы же никогда ее не открывали.

— Так ли? — сказал инспектор. Лицо его помрачнело, и он добавил внушительным тоном: — Мисс Баннер, эту дверь открывали совсем недавно. Замок и петли смазаны.

Она воззрилась на него, глупо разинув рот.

— Но кто мог ее открыть?

— Вот это мне и предстоит выяснить, — мрачно ответил Креддок. А про себя подумал: «Икс с улицы? Как бы не так! Икс был здесь, в доме. Икс был в тот вечер в гостиной».

Глава 10

Пип и Эмма

1

На сей раз мисс Блеклок слушала его более внимательно. Она была умной женщиной и сразу ухватила самую суть.

— Да, — спокойно согласилась она, — это меняет дело… Никто не должен был открывать ту дверь. Но никто и не открывал ее, насколько мне известно.

— Поймите же, — настаивал инспектор, — когда погас свет, кто-то из сидевших в комнате мог выскользнуть через ту дверь, подкрасться к Шерцу сзади и выстрелить в вас.

— И никто его не заметил, не услышал?

— Никто. Вы же помните: когда погас свет, все задвигались, закричали, начали толкаться. А потом единственное, что можно было увидеть, — это свет фонарика.

— И вы верите, что кто-то из моих милых соседей, этих вполне мирных обывателей, проскользнул туда и пытался меня убить? — сказала мисс Блеклок с расстановкой. — Но почему меня? За что, скажите на милость?

— По-моему, вы, а не я должны ответить на этот вопрос, мисс Блеклок.

— Но я не могу, инспектор. Уверяю вас.

— Что ж, начнем сначала. Кто получит наследство после вашей смерти?

Слегка поколебавшись, мисс Блеклок ответила:

— Патрик и Джулия. Дора Баннер получит обстановку и небольшой годовой доход. Но в общем-то мне нечего особо оставлять. У меня были вклады в немецких и итальянских ценных бумагах, но они обесценились, да и налоги нынче высокие, а проценты низкие, так что убивать меня не имеет никакого смысла, уверяю вас… Большую часть денег я положила на срочный вклад в банк под проценты около года назад.

— И все-таки кое-какие средства у вас есть, мисс Блеклок, и ими завладеют ваши племянник с племянницей.

— И что же — Патрик с Джулией замыслили меня убить? Просто невероятно. Да они не так уж и нуждаются.

— Вы точно знаете?

— Нет. Только с их слов… Но я решительно отказываюсь их подозревать. Может, когда-нибудь у них появится стимул убить меня, но только не сейчас.

— Что вы имеете в виду, мисс Блеклок? — ухватился за ее слова инспектор.

— То, что когда-нибудь, — а может, и весьма скоро, — я стану очень богата.

— Интересно. Вы не могли бы пояснить?

— Разумеется. Вы, должно быть, не знаете, но двадцать с лишним лет назад я была секретаршей и близким другом Рэнделла Гедлера.

Креддок навострил уши. Рэнделл Гедлер был одним из крупнейших финансовых воротил. Его дерзкие спекуляции и почти актерская известность сделали его человеком, о котором еще долго будут помнить. Он умер, если Креддока не подводила память, в тридцать седьмом или тридцать восьмом году.

— Вы были еще совсем маленьким, — сказала мисс Блеклок. — Но, вероятно, слышали о нем.

— О да. Он ведь был миллионером?

— Мультимиллионером, хотя его дела не всегда отличались стабильностью. Он, как правило, вкладывал большую часть прибыли в какое-нибудь рискованное предприятие.

Она оживилась, глаза ее заблестели.

— Тем не менее он умер очень богатым человеком. Детей у него не было. И он завещал все свое состояние жене, с условием, что после ее смерти оно перейдет ко мне.

Что-то смутно промелькнуло в памяти инспектора.

«Преданная секретарша получит миллионное состояние…», что-то в этом роде.

— За последние двенадцать лет, — чуть прищурившись, сказала мисс Блеклок, — у меня были все основания убить миссис Гедлер, но в нашем случае это вряд ли имеет какое-нибудь значение.

— Простите, пожалуйста… но миссис Гедлер… была возмущена тем, что ее муж так распорядился капиталом?

Мисс Блеклок его слова искренне позабавили.

— Не пытайтесь деликатничать. Вы ведь хотите узнать, была ли я любовницей Рэнделла Гедлера? Нет, не была. Не думаю, что и Рэнделл когда-либо вздыхал по мне. А я — так уж точно не вздыхала. Он любил Белль, свою жену, и продолжал любить до самой смерти. Думаю, его шаг объясняется благодарностью. Видите ли, инспектор, давным-давно, когда Рэнделл еще как следует не встал на ноги, он вдруг оказался на грани банкротства. Речь шла всего о нескольких тысячах. Он сделал важный ход, очень рискованный и дерзкий, как и все его планы, но у него не хватало денег, чтобы довести операцию до конца. Я выручила его. У меня были кое-какие сбережения. Я верила в Рэнделла. И отдала ему все до последнего пенса. План удался. Через неделю он стал баснословно богат.

После этого он обращался со мной как с младшим партнером. Какие чудесные были времена! Я чувствовала себя счастливой. А потом мой отец умер, сестра осталась одна, будучи беспомощной калекой. Мне пришлось все бросить и ухаживать за ней. Рэнделл через пару лет тоже умер. За время нашего сотрудничества я скопила вполне достаточно денег и не ожидала, что он мне оставит что-нибудь, но была до глубины души тронута и очень горда, да-да, горда, когда выяснилось, что в случае если Белль умрет раньше меня (а она из тех хрупких созданий, о которых говорят, что они не жильцы на этом свете), я буду единственной его наследницей. Думаю, бедняга действительно не знал, кому завещать свои миллионы. Белль милая, она пришла в восторг. Она прекрасная, добрая женщина. Живет в Шотландии. Я не виделась с ней много лет, мы только посылаем друг другу открытки на Рождество. Перед началом войны я с сестрой поехала в санаторий, в Швейцарию. Там сестра умерла от туберкулеза. Я же вернулась в Англию только год назад.

— Значит, вы можете разбогатеть… А как скоро?

— От сиделки, ухаживающей за Белль, я знаю, что бедняжка быстро слабеет. Это может случиться буквально через несколько недель. Но теперь деньги не имеют для меня такой уж цены, — печально добавила мисс Блеклок. — Запросы у меня небольшие, мне вполне хватает того, что у меня есть. Раньше я бы с удовольствием тряхнула стариной и поиграла на бирже, но теперь… Так что вы поймите, инспектор, если бы Патрик с Джулией замыслили убить меня из-за денег, с их стороны было бы чистым безумием не потерпеть еще несколько недель.

— Так-то оно так, мисс Блеклок, но что будет, если вы умрете раньше миссис Гедлер? К кому тогда перейдет наследство?

— Никогда не задумывалась… Наверное, к Пипу и Эмме.

Увидев изумление, написанное на лице Креддока, мисс Блеклок улыбнулась.

— Решили, что я сошла с ума? Повторяю: если я умру раньше Белль, деньги, наверное, перейдут к законному потомству или, как там это у вас называется, к детям Сони, единственной сестры Рэнделла. Он с ней в свое время рассорился. Она вышла замуж за человека, которого Рэнделл считал отпетым негодяем.

— А он действительно был им?

— О да. Но, очевидно, женщины находили его привлекательным. Он был то ли грек, то ли румын… как же его звали? А! Стэмфордис, Дмитрий Стэмфордис.

— Когда Соня вышла замуж, Рэнделл исключил ее из завещания?

— Нет. Соня сама была очень богата. Рэнделл уже успел поместить на ее имя крупную сумму денег так, чтобы муж не мог до них добраться. Но, наверно, юристы уговаривали его указать наследника на случай, если Белль меня переживет, и он после долгих колебаний назвал Сониных детей. Просто потому, что ничего больше ему в голову не пришло, а он был не из тех, кто завещает наследство благотворительным учреждениям.

— Значит, от Сониного брака были дети?

— Да. Пип и Эмма. — Мисс Блеклок рассмеялась. — Звучит, конечно, очень смешно. Все, что я о них знаю, — так это то, что Соня однажды написала Белль после свадьбы, просила передать Рэнделлу, что очень счастлива, что у нее недавно родились близнецы и она назвала их Пипом и Эммой. Насколько мне известно, больше писем не было. Но, конечно, от Белль вы получите более исчерпывающие сведения.

Мисс Блеклок позабавил ее собственный рассказ. Однако инспектору было не до смеха.

— Значит, — сказал он, — если бы в тот вечер вас убили, по меньшей мере двум людям досталось бы огромное наследство. Мисс Блеклок, вы говорили, что ни у кого нет оснований желать вашей смерти. Так вот: вы ошиблись! По крайней мере, два человека в этом жизненно заинтересованы. Сколько сейчас лет братцу и сестрице?

Мисс Блеклок задумалась.

— Дайте сообразить. Тысяча девятьсот двадцать второй год… Нет, мне трудно припомнить… Думаю, лет двадцать пять — двадцать шесть. — Лицо ее посерьезнело. — Но не думаете же вы, что…

— Я думаю, что кто-то стрелял в вас, пытаясь убить. Думаю, этот человек или эти люди захотят повторить свою попытку. Мне бы хотелось, чтобы вы были очень-очень осторожны, мисс Блеклок, постарайтесь: Одна попытка сорвалась. Полагаю, весьма скоро за ней последует вторая.

2

Филлипа Хаймс выпрямилась и откинула прядь волос со вспотевшего лба. Она пропалывала цветочный бордюр.

— Да, инспектор?

Филлипа вопросительно посмотрела на него. Он, в свою очередь, взглянул на нее более придирчиво, чем в прошлый раз. Ничего не скажешь, симпатичная девушка, чисто английский тип: светло-пепельные волосы, удлиненное лицо. Упрямый подбородок и рот. Она была чем-то удручена, обеспокоена. Но пристальный взгляд голубых глаз не выдавал ничего, абсолютно ничего. Да, эта девушка умеет хранить тайны.

— Извините, что опять отрываю вас от работы, миссис Хаймс, — сказал он, — но мне не хотелось ждать, пока вы придете на ленч. Кроме того, я решил, что, может, нам удобнее будет поговорить здесь, а не в Литтл-Педдоксе.

— Слушаю вас, инспектор.

А в голосе ни тени волнения или интереса! Но зато промелькнула тревога… или ему почудилось?

— Сегодня утром мне было сделано одно заявление. Оно касается вас.

Филлипа приподняла брови.

— Миссис Хаймс, вы утверждаете, что незнакомы с Руди Шерцем?

— Да.

— И вы впервые увидели его уже мертвым? Так ли это?

— Разумеется. Я никогда его раньше не видела.

— И никогда с ним не разговаривали в оранжерее Литтл-Педдокса?

— В оранжерее?

Он был почти уверен, что в голосе ее прозвучал страх.

— Да, миссис Хаймс.

— А кто это сказал?

— Мне сообщили, что у вас был разговор с Руди Шерцем. Он спросил, где ему спрятаться, а вы ответили, что покажете место, и вполне определенно обозначили время: четверть седьмого. Как раз в четверть седьмого Руди Шерц должен был добраться от автобусной остановки до усадьбы.

На мгновение воцарилось молчание. Потом Филлипа презрительно хохотнула. Слова инспектора явно ее позабавили.

— Я знаю, кто вам все это наговорил, — процедила она сквозь зубы. — По крайней мере, догадываюсь. Очень глупая и неуклюжая ложь. Злобная ложь. По неясным мне причинам Мици ненавидит меня больше, чем остальных.

— Значит, вы отрицаете?

— Конечно! Я ни разу в жизни не встречала Руди Шерца. Да меня и дома не было в то утро. Я была здесь, на работе.

— Простите, в какое утро? — вкрадчиво спросил инспектор.

Секундная заминка и легкий взмах ресниц.

— Каждое утро. Я прихожу сюда каждое утро. И не ухожу до часу дня, — отрезала Филлипа и презрительно добавила: — Не стоит слушать Мици. Она все время лжет.

— Значит, мы имеем, — говорил Креддок, шагая рядом с сержантом Флетчером, — показания двух молодых женщин, противоречащие друг другу. Кому же мне верить?

— Все считают, что эта беженка постоянно рассказывает небылицы, — сказал Флетчер. — Я по опыту знаю, что у иностранцев врать получается лучше, чем говорить правду. Да и, потом, видно, что она миссис Хаймс терпеть не может.

— Значит, на моем месте вы поверили бы миссис Хаймс?

— Если бы не появилось каких-то веских доказательств против нее, сэр.

У Креддока таких доказательств не было… Ничего, кроме слишком пристального взгляда голубых глаз и сорвавшихся с языка слов «в то утро». А ведь, насколько он помнил, он не говорил ей, когда состоялся предполагаемый разговор в оранжерее: утром или днем.

Однако мисс Блеклок (а если не она, то мисс Баннер) могла упомянуть о приходе молодого швейцарца, выпрашивавшего денег на обратную дорогу домой. И Филлипа Хаймс могла подумать, что разговор произошел именно в то утро.

Но все же Креддоку казалось, что в голосе ее послышался страх, когда она переспросила: «В оранжерее?»

Он решил пока что не делать окончательных выводов.

3

В саду викария было просто чудесно. Неожиданно выдались погожие осенние денечки. Бабье лето — так, кажется, их называют? Креддок сидел в шезлонге, который притащила ему энергичная Банч. Сама она умчалась на собрание матерей[203]. Мисс Марпл, тепло укутанная шалями и большим пледом, сидела рядом с Креддоком и вязала. Солнце, покой, мерное позвякивание спиц в руках мисс Марпл — от всего этого инспектора клонило ко сну. Но где-то в глубине души затаился страх, будто в ночном кошмаре. Как в навязчивом сне, когда смутная тревога растет, растет и наконец превращается в ужас…

Он отрывисто произнес:

— Вам не следовало приезжать сюда.

Спицы мисс Марпл на мгновение замерли. Она задумчиво посмотрела на Креддока своими ясными фарфорово-голубыми глазами.

— Знаю, на что вы намекаете. Вы очень заботливый юноша. Но не волнуйтесь. Отец Банч (он был пастором нашего прихода, весьма образованный человек) и ее мать (поистине необыкновенная женщина, удивительно сильная духом) — мои старинные друзья. И совершенно естественно, что, раз я оказалась в Меденхэм-Уэллила — поехала погостить у Банч.

— Возможно, — сказал Креддок, — но… но, пожалуйста, не надо ничего разузнавать. Поверьте, я чувствую, что это небезопасно.

Мисс Марпл еле заметно улыбнулась.

— Боюсь, — сказала она, — что старухам свойственно везде совать свой нос. И куда больше бросится в глаза, если я не стану этого делать. Мы всегда выискиваем общих знакомых, выясняем, помнят ли они того-то и того-то: за кого вышла замуж дочка такого-то, и так далее и тому подобное. А это очень помогает.

— Помогает? — с недоумением переспросил инспектор.

— Да, помогает выяснить, на самом ли деле они те люди, за кого себя выдают, — сказала мисс Марпл.

И продолжала:

— Именно это вас и беспокоит, правда? И действительно, так уж повелось после войны. Возьмите Чиппинг-Клеорн. Он так похож на мой Сент-Мэри-Мид. Пятнадцать лет назад я знала там всех жителей. Отцы и матери, бабушки и дедушки этих людей жили там всю жизнь. Если приезжал кто-то новый, он привозил рекомендательные письма, а если нет — то оказывался чьим-нибудь однополчанином или плавал на одном корабле с кем-нибудь из местных. Ну а если появлялся какой-нибудь чужак и оседал в поселке, все не успокаивались до тех пор, пока не узнавали всю его подноготную.

Она кротко покачала головой.

— Теперь не так. В каждой деревне или городишке полно пришлых, людей без роду без племени. Большие дома проданы, коттеджи перестроены. Люди приезжают без всяких рекомендаций, и вам остается верить им на слово. Они стекаются в Англию со всего света — из Индии, Гонконга, Китая… Есть такие, что подолгу жили во французском захолустье или в Италии. Или на каких-то экзотических островах. Там они подкопили денег и теперь могут спокойно переселиться в Англию. В наши дни никто ничего не знает о своих соседях. Можно иметь дома медную утварь с Бенареса[204] и беседовать о гиффин и чота хазри[205] или развесить виды Таормина[206] и обсуждать англиканскую церковь[207] и библиотеку, как это делают мисс Хинчклифф и мисс Мергатройд. Вы можете приехать с юга Франции или провести большую часть жизни на Востоке. О вас судят с ваших же собственных слов. Не так, как раньше, когда не торопились приглашать в дом, пока не получат письма от старых друзей с хорошими отзывами о приезжих.

Именно это, подумал Креддок, и угнетало его. Он никого не знал. Перед ним были просто люди, личность которых подтверждалась продовольственными карточками и чистенькими удостоверениями, на которых нет ни фотографий, ни отпечатков пальцев, а стоят только номера. Заполучить такое удостоверение мог кто угодно, и отчасти поэтому порвались тончайшие нити, связывающие английское общество. В городе никто и не надеялся узнать своих соседей. В деревне теперь тоже никто никого не знал, хоть, может, и думал, что знает…

Обнаружив что петли на той двери кто-то смазал, Креддок понял, что в гостиной Летиции Блеклок находился некто, — он или она, — лишь прикидывающийся добрым соседом… Вот почему он боялся за мисс Марпл, старую, слабую и… слишком уж проницательную женщину.

Он сказал:

— Мы можем послать запрос на этих людей.

Однако задачка была не из легких. Индия, Китай, Гонконг, Южная Франция… Теперь все не так просто, как пятнадцать лет назад. Теперь есть люди, живущие по чужим удостоверениям, «заимствованным» у тех, кто нашел «случайную» смерть в больших городах. Существуют целые организации, скупающие и подделывающие удостоверения и продовольственные карточки; появились сотни мелких мошенников. На проверку уйдет уйма времени, а его-то как раз и нет, ведь вдова Рэнделла Гедлера уже одной ногой в могиле.

И тогда, встревоженный и уставший, разморенный на солнце, он рассказал мисс Марпл о Рэнделле Гедлере, Пипе и Эмме.

— Только имена, — сказал он. — А возможно, и прозвища. Этих людей, может, вообще не существует. А может, они добропорядочные граждане и обитают где-нибудь в Европе… С другой стороны, кто-то из них или даже оба сразу могут находиться сейчас здесь, в Чиппинг-Клеорне… Им лет по двадцать пять. Кому из здешних жителей двадцать пять?.. — И продолжал, словно размышляя вслух: — Эти ее племянник с племянницей или кем они там ей доводятся… Интересно, когда она их в последний раз видела до их приезда сюда?

— Хотите, я выясню? — предложила мисс Марпл, невинно глядя на него.

— Нет, мисс Марпл, пожалуйста, не надо…

— Но это очень просто, инспектор, право, не стоит беспокоиться. И потом, если выяснять буду я, мое поведение не вызовет подозрений, ведь я — лицо неофициальное. Вы же не хотите, чтобы они насторожились.

«Пип и Эмма, — думал Креддок. — Пип и Эмма?» Эти имена преследовали его как наваждение. Обаятельный повеса и хорошенькая девушка с холодным пристальным взглядом…

Он продолжил:

— В ближайшие двое суток я, возможно, выясню о них побольше. Я еду в Шотландию. Миссис Гедлер, если она в состоянии говорить, наверное, знает о них гораздо больше.

— Пожалуй, это мудрый шаг, — с сомнением в голосе произнесла мисс Марпл. — Надеюсь, вы предупредили мисс Блеклок, что ей следует соблюдать осторожность?

— Предупредил. Кроме того, я оставлю тут человека, он будет вести постоянное наблюдение.

Креддок уклонился от взгляда мисс Марпл, в котором ясно читалось, что от полицейского будет, мало проку, если опасность притаилась в семейном кругу…

— И запомните, — сказал он, наконец-то взглянув ей прямо в глаза: — Я вас предупредил.

— Уверяю вас, инспектор, — успокоила его мисс Марпл, — я смогу позаботиться о себе.

Глава 11

Мисс Марпл приходит на чай

Если Летиция Блеклок и была немного рассеянной, когда миссис Хармон и ее гостья пришли к вечернему чаю, то мисс Марпл, та самая гостья, вряд ли это заметила, поскольку видела хозяйку дома впервые в жизни.

Пожилая дама тут же принялась мило болтать. Она оказалась большой любительницей историй о грабителях.

— Они куда угодно могут проникнуть, моя дорогая, — уверяла она хозяйку. — Куда угодно! Сейчас появилось столько новых американских изобретений! Но я полагаюсь на испытанные старые. Крючок и глазок. Они могут взломать замок и вытащить засов, но перед медным крючком и глазком воры бессильны. Вы не пробовали их ставить?

— Боюсь, мы плохо разбираемся в заимках и засовах, — бодро ответила мисс Блеклок. — У нас нечем поживиться.

— А цепочку на входную дверь не пробовали? Тогда прислуге достаточно приоткрыть дверь, чтобы увидеть, кто пришел, и они не могут к вам вломиться.

— Думаю, нашей Мици это придется по душе.

— Наверно, это было очень страшно, я про налетчика… — сказала мисс Марпл. — Банч мне говорила…

— Я чуть не умерла! — воскликнула Банч.

— Да, мы поволновались, — признала мисс Блеклок.

— Просто чудо, что он споткнулся и застрелился. Грабители теперь такие жестокие! А как он пробрался в дом?

— Боюсь, мы плохо запираем двери.

— О Летти! — воскликнула мисс Баннер. — Я забыла тебе сказать, что инспектор сегодня утром вел себя так странно. Он очень настойчиво просил открыть вторую дверь, ту, которая никогда не открывается. Выспросил все про ключ и сказал, что петли недавно смазали. Хотя я лично ума не приложу, зачем, ведь…

Она слишком поздно заметила, что мисс Блеклок делает ей знаки замолчать, и застыла с разинутым ртом.

— О Летти, я… прости… я хотела сказать… извини меня, Летти. Боже, какая я глупая!

— Ничего, — сказала мисс Блеклок, но видно было, что она раздражена. — Только мне кажется, инспектору не понравится, если об этом будут говорить. А я и не знала, что ты была там, когда он занимался своими экспериментами. Но вы понимаете, правда, миссис Хармон?..

— О да, — сказала Банч. — Мы не пророним ни звука. Но хотелось бы мне знать, зачем он…

Она впала в глубокую задумчивость. Мисс Баннер ерзала на стуле с несчастным видом, наконец ее прорвало:

— Я все время ляпаю что-то не то. Боже, какая тебе со мной мука, Летти!

Мисс Блеклок торопливо ответила:

— Ты для меня величайшая радость, Дора. Да и вообще, в таком крошечном местечке, как Чиппинг-Клеорн, все секреты все равно выходят наружу…

— Что верно, то верно, — сказала мисс Марпл. — В таких местах слухи распространяются самым невероятным образом. Конечно, прежде всего от прислуги, хотя вряд ли это единственный источник — в наши дни так мало слуг. Остаются, правда, приходящие работницы, и, наверное, от них еще больше неприятностей, ведь они могут за день обойти с полпоселка и насплетничаться вволю.

— О! — вдруг вскричала миссис Хармон. — Я поняла! Ну, разумеется, если та дверь тоже открывается, кто-то мог пробраться сюда в темноте… только никто этого, естественно, не сделал, потому что налетчик был из «Ройал Спа», ведь так? Ничего не понимаю, — вновь нахмурилась она.

— Значит, это произошло здесь? — спросила мисс Марпл и добавила извиняющимся тоном: — Боюсь, вы сочтете меня слишком любопытной, мисс Блеклой, но это действительно потрясающе. Прямо как в газетах, а тут надо же: такое — и случилось со знакомыми!.. Я просто жажду услышать ваш рассказ и представить, как это было… ну, вы меня понимаете…

Мисс Марпл тут же услышала пространный и сбивчивый рассказ Банч и мисс Баннер, изредка прерывавшийся поправками и уточнениями мисс Блеклок.

На середине повествования вошел Патрик, великодушно поддержал компанию и даже исполнил роль Руди Шерца.

— А тетя Летти стояла здесь… в углу возле прохода под аркой. Станьте там, тетя Летти.

Мисс Блеклок послушно встала, после чего мисс Марпл были продемонстрированы следы от пуль.

— Какое чудесное, просто божественное спасение! — изумленно воскликнула мисс Марпл.

— Я как раз хотела предложить гостям сигареты. — Мисс Блеклок кивнула на большую серебряную сигаретницу, стоявшую на столе.

— Люди так неаккуратны, — неодобрительно отозвалась мисс Баннер. — Нынче никто не ценит хорошую мебель, не то что раньше. Только взгляните, какую жуткую подпалину оставили! Надо же, положили сигарету прямо на стол. Как только не стыдно!

— Боюсь, мы слишком много думаем о вещах, — вздохнула мисс Блеклок.

Мисс Баннер любила вещи подруги так страстно, будто они были ее собственными. Банч Хармон находила эту черту очаровательной. В отношении Банни к вещам мисс Блеклок не было ни тени зависти.

— Чудный столик! — вежливо похвалила мисс Марпл. — А какая прелестная на нем лампа!

И опять мисс Баннер восприняла похвалу так, словно не мисс Блеклок, а она владелица лампы.

— Правда, восхитительная? Дрезденский фарфор[208]. У нас таких две. Вторая, по-моему, в кладовке.

— И все-то ты знаешь, Дора… или тебе кажется, что знаешь, — добродушно улыбнулась миссис Блеклок. — Право, ты заботишься о моих вещах больше, чем я сама.

Мисс Баннер зарделась.

— Да, я люблю красивые вещи, — сказала она вызывающе, но с оттенком грусти.

— Должна признаться, — вздохнула мисс Марпл, — что те немногие веши, что у меня есть, тоже мне очень дороги. Столько воспоминаний с ними связано! И с фотографиями тоже. Сейчас люди мало фотографируются. А я коллекционирую снимки племянников и племянниц с тех самых пор, когда они еще были в пеленках. Мне нравится смотреть, как они взрослеют.

— У вас есть и моя жуткая карточка, там мне три года, — сказала Банч. — Я стою рядом с фокстерьером, такая косоглазая.

— Наверно, у тетушки Летти куча ваших фотографий, — сказала мисс Марпл, поворачиваясь к Патрику.

— О, мы всего лишь дальние родственники, — промямлил тот.

— По-моему, Элинор когда-то прислала мне одну твою детскую фотографию, Пат, — сказала мисс Блеклок. — Но, боюсь, она не сохранилась. Я не помнила даже, сколько у твоей матери детей и как их зовут, пока она не написала, что вы приедете.

— Еще одна примета времени, — сказала мисс Марпл. — Сейчас люди пожилого возраста часто даже не знакомы со своими молодыми родственниками. В старые добрые времена, когда так чтились родственные отношения, это было невозможно.

— В последний раз я видела мать Пата и Джулии на свадьбе тридцать лет назад, — сказала мисс Блеклок. — Она была очень хорошенькой девушкой.

— И поэтому у нее такие хорошенькие детки! — ухмыльнулся Патрик.

— У вас такой прелестный старинный альбом, — вставила Джулия. — Помните, тетя Летти, мы его смотрели на днях. Ну там и шляпки!

— А мы считали, что выглядели в них очень мило, — вздохнула мисс Блеклок.

— Не стоит расстраиваться, тетя Летти, — сказал Патрик. — Когда лет тридцать спустя Джулия натолкнется на свою фотографию, вряд ли она решит, что выглядит будто роза.

— Вы нарочно это сделали? — спросила Банч, когда они с мисс Марпл возвращались домой. — Нарочно завели разговор про фотографии?

— Ну конечно, милочка, ведь смотри, как любопытно: мисс Блеклок не знает в лицо ни племянницу, ни племянника… Думаю, инспектора Креддока это должно заинтересовать.

Глава 12

Утренние хлопоты в Чиппинг-Клеорне

1

Эдмунд Светтенхэм осторожно присел на садовую тележку.

— Доброе утро, Филлипа, — сказал он.

— Привет.

— Вы очень заняты?

— Более или менее.

— А что вы делаете?

— А вы не видите?

— Нет. Я не садовник. На мой взгляд, вы просто забавляетесь.

— Я сажаю салат.

— Вот как? Значит, сажаете…

— Вы что-то хотели? — холодно спросила Филлипа.

— Да. Увидеть вас.

Филлипа метнула на него быстрый взгляд.

— Вам не следует приходить сюда. Миссис Лукас это не понравится.

— Она не позволяет вам иметь поклонников?

— Не говорите глупостей.

— А что? Поклонник… Прекрасное слово. Великолепно передает мое отношение к вам. Уважительно… на расстоянии… но неотступно.

— Пожалуйста, Эдмунд, уходите. Вам незачем сюда приходить.

— А вот и неправда! — торжествующе провозгласил Эдмунд. — Вот и есть зачем. Миссис Лукас позвонила сегодня маме и сказала, что у нее полно кабачков.

— Их и правда пропасть.

— И спросила, не хотим ли мы поменять горшочек меда на кабачки.

— Но это неравный обмен! Сейчас кабачки — совершенно неходкий товар, их у всех хоть отбавляй.

— Конечно. Поэтому миссис Лукас и позвонила. В прошлый раз, если мне не изменяет память, она предложила обменять снятое молоко, — представляете, снятое молоко — на зеленый салат. В самом начале сезона! Он тогда шел по шиллингу за пучок.

Филлипа промолчала.

Эдмунд полез в карман и извлек оттуда горшочек меда.

— Так что вот мое алиби. В самом широком и неоспоримом смысле слова. Если миссис Лукас ухитрится протиснуть свой бюст в дверь подсобки, я сообщу, что пришел насчет кабачков. А это отнюдь не праздное времяпрепровождение.

— Понятно.

— Вы читали Теннисона?[209] — как бы между прочим поинтересовался Эдмунд.

— Не так уж много.

— А зря. Он скоро опять войдет в моду. Даже теперь по вечерам передают по радио «Королевские идиллии», а не бесконечного Троллопа[210]. Я всегда считал, что Троллоп невыносимо слащав. Конечно, в небольших количествах его читать можно, но когда тебя им пичкают!.. Так вот о Теннисоне… Вы читали «Мод»?

— Когда-то давным-давно.

— Там есть такие строки. — Он процитировал, нежно глядя на Филлипу: — «Невинность и порок и холод совершенства — роскошное ничто». Это вы, Филлипа.

— Странный комплимент!

— А это и не комплимент. Я думаю, Мод запала бедняге в душу так же, как вы мне.

— Не болтайте чепухи, Эдмунд.

— Черт подери, Филлипа, почему вы такая? Что таится за вашими идеально правильными чертами? О чем вы думаете? Что чувствуете? Счастливы вы или несчастны? А может, напуганы? Или еще что-нибудь? Но хоть что-то вы же должны чувствовать!

Филлипа спокойно сказала:

— Что я чувствую — это мое дело.

— Но и мое тоже! Я хочу заставить вас говорить. Хочу знать, что творится в вашей безмятежной головке. Я имею право знать. Правда, имею. Я не хотел в вас влюбляться. Я хотел спокойно писать свою книгу. Прекрасную книгу о том, какие люди несчастные. Очень ведь просто разглагольствовать с умным видом о том, какие все вокруг несчастные. Это становится привычкой. Да-да, я убедился… после того, как прочел про жизнь Берн-Джонса[211].

Филлипа оторвалась от работы и уставилась на него, удивленно наморщив лоб.

— При чем тут Берн-Джонс?

— При том. Когда прочтешь про прерафаэлитов, начинаешь понимать, что такое мода. Они были ужасно жизнерадостные, говорили на сплошном жаргоне, смеялись, шутили и уверяли, что жизнь прекрасна. Но это тоже было данью моде. Они были не жизнерадостней или счастливей нас. А мы ничуть не несчастней их. Все это мода, поверьте. После войны мы помешались на сексе. А теперь нам этот бзик надоел. А впрочем, не важно. Почему мы об этом заговорили? Я же начал про нас с вами. Только у меня язык присох к нёбу. А все потому, что вы не хотите мне помочь.

— Что вам от меня нужно?

— Скажите! Ну скажите же! Это из-за мужа? Вы обожали его, а теперь он умер, и вы спрятались, словно улитка, в свою раковину? Из-за него? Что ж, прекрасно, вы его обожали, а он умер. Но другие женщины тоже потеряли мужей, — очень многие, — и некоторые из них любили своих мужей. И что же они расскажут тебе об этом в баре, немного поплачут, когда напьются, а потом лягут с тобой в постель, чтобы утешиться. Наверно, так можно утешиться. Вы переживете это, Филлипа. Вы молоды, чертовски привлекательны, и я люблю вас до безумия. Расскажите, расскажите о вашем муже! Черт бы его побрал!

— Что тут рассказывать? Мы встретились и поженились.

— Вы были очень молоды?

— Слишком.

— Значит, вы не были счастливы? Продолжайте, Филлипа.

— Да продолжать-то нечего. Мы поженились. Были счастливы, как, наверное, большинство людей. Родился Гарри. Рональд уехал за границу. Его… его убили в Италии.

— И остался Гарри?

— Остался Гарри.

— Мне нравится Гарри. Он славный мальчик. И я ему тоже нравлюсь. Мы с ним поладим. Ну как, Филлипа? Давайте поженимся, а? Вы можете продолжать садовничать, а я — писать книгу. А в праздники мы работать не будем, будем развлекаться. Действуя тактично, мы могли бы отделиться от мамы. Она будет подкидывать нам деньжат, чтобы поддержать обожаемого сынулю. Я иждивенец, пишу дрянные книжки, у меня плохое зрение, и я болтлив. Вот худшие из моих недостатков. Может, попробуем, а?

Филлипа подняла глаза. Перед ней стоял высокий, весьма серьезный молодой человек в больших очках. Его пшеничные волосы разлохматились, а глаза смотрели ободряюще и дружелюбно.

— Нет, — сказала Филлипа.

— Это ваш окончательный ответ?

— Окончательный.

— Почему?

— Вы обо мне ничего не знаете.

— И это все?

— Нет. Вы вообще ни о чем ничего не знаете.

Эдмунд немного подумал.

— Возможно, но кто знает? Филлипа, моя обожаемая Филлипа…

Он осекся, вдруг услышав быстро приближающееся визгливое тявканье.

И тогда он тут же стал декламировать:

— «И болонки на закате так резвились и играли… (Только сейчас всего лишь одиннадцать утра.) Фил, Фил, Фил, Фил! — Они тявкали и звали…» Ваше имя плохо вписывается в размер. Может, у вас есть другое?

— Джоан. Пожалуйста, уходите. Это миссис Лукас.

— Джоан, Джоан, Джоан, Джоан… Лучше, но не намного.

— Миссис Лукас…

— О черт! — выругался Эдмунд. — Ладно, давайте ваши проклятые кабачки.

2

Литтл-Педдокс остался на попечение сержанта Флетчера.

У Мици был выходной. В такие дни она всегда уезжала с одиннадцатичасовым автобусом в Меденхэм-Уэллс. С разрешения мисс Блеклок сержант Флетчер осматривал дом. Сама же мисс Блеклок с Дорой отправились в деревню.

Флетчер работал рьяно. Итак, кто-то смазал дверные петли, чтобы незаметно покинуть гостиную, едва погаснет свет… Мици эта дверь не понадобилась бы, а значит, служанка исключалась.

«Кто же тогда? Соседи, — думал Флетчер, — тоже исключаются». Он не мог себе представить, как они ухитрились бы смазать петли. Оставались Патрик и Джулия Симмонс, Филлипа Хаймс и, возможно, Дора Баннер. Симмонсы сейчас были в Мильчестере. Филлипа Хаймс на работе. Сержанту Флетчеру выпала возможность все хорошенько осмотреть. Но в доме все оказалось в полном порядке — комар носу не подточит. Флетчер, прекрасно разбиравшийся в электричестве, не смог обнаружить ни в проводке, ни в розетках, ни в выключателях никаких изъянов. Как и отчего погас свет — продолжало оставаться тайной.

При беглом осмотре комнат, к сожалению, тоже не обнаружилось ничего интересного. В комнате Филлипы Хаймс висели фотографии маленького мальчика с серьезными глазами, хранился еще один снимок — тот же ребенок в младенчестве, пачка писем, которые он прислал из школы, и пара театральных программок. Ящик стола в комнате Джулии ломился от моментальных снимков юга Франции. Купающиеся люди, виллы под сенью мимоз… Патрик хранил какие-то мелочи в память о службе на флоте. У Доры Баннер тоже нашлись какие-то безделушки, с виду совершенно невинные.

«И все-таки — кто-то из домашних смазал петли на той двери». Раздумья Флетчера прервал шум внизу. Он быстро подошел к краю лестницы.

Через холл шла миссис Светтенхэм с корзинкой в руке. Заглянула в гостиную, пересекла холл и направилась в столовую. Вышла она оттуда уже без корзинки.

Сержант Флетчер пошевелился, половица скрипнула, и миссис Светтенхэм обернулась. Задрав голову, она спросила:

— Это вы, мисс Блеклок?

— Нет, это я, миссис Светтенхэм, — сказал Флетчер.

Миссис Светтенхэм слабо вскрикнула:

— Боже! Как вы меня напугали. Я подумала: еще один грабитель!

Флетчер спустился к ней.

— Похоже, дом не слишком защищен от грабителей, — сказал он. — И что, каждый вот так, запросто может прийти и уйти, когда ему вздумается?

— Я принесла айвы из нашего сада, — объяснила миссис Светтенхэм. — Мисс Блеклок хотела сварить айвовое желе, но у нее нет айвы. Я оставила корзинку в столовой.

Она улыбнулась.

— О, понимаю, вы хотите узнать, как я вошла? Очень просто — через черный ход. У нас так принято, сержант. Никому и в голову не приходит запирать двери до темноты. И действительно, как было бы неудобно, если бы ты не мог принести и оставить, что нужно. Прошли те времена, когда на звонок выходил слуга и спрашивал, что вам угодно. — Миссис Светтенхэм вздохнула. — Помню, в Индии, — печально продолжала она, — мы держали восемнадцать слуг, восемнадцать! Не считая няню-туземку. Это само собой. А когда я была маленькая, у нас дома всегда крутилось трое слуг, и при этом мама считала нас страшно нищими, потому что мы не могли позволить себе нанять кухарку. Должна признаться, сержант, теперешняя жизнь кажется мне очень странной, хотя, конечно, грех жаловаться. Шахтерам, к примеру, живется куда хуже, они вечно болеют этим пситасикозом (кажется, это от птичек передается?)[212], им, бедненьким, приходится бросать шахту и наниматься в садовники, хотя они не в состоянии отличить сорняк от шпината.

Потом она добавила, направляясь к выходу:

— Не смею вас больше задерживать. У вас, наверно, уйма работы. А вы что — ждете еще каких-нибудь неприятных сюрпризов?

— Почему вы спрашиваете, миссис Светтенхэм?

— Да просто так. Увидела вас тут и подумала: наверное, все-таки шайка орудует. Вы скажете мисс Блеклок про айву, хорошо?

Миссис Светтенхэм ушла. А Флетчер стоял, будто громом пораженный. Совсем недавно он считал, что дверь смазал кто-то из домочадцев. Теперь он понял, что заблуждался. Постороннему стоило лишь дождаться, пока Мици уедет на автобусе, а Летиция с Дорой Баннер уйдут. Все было проще простого. И значит, ни одного из тех, кто присутствовал тогда в гостиной, из подозреваемых исключать было нельзя.

3

— Мергатройд!

— Да, Хинч?

— Знаешь, я тут все думала-думала…

— И что?

— Да уж пришлось поломать голову. Так вот, Мергатройд, то, что случилось тогда вечером, — сплошная липа.

— Липа?

— Ага. Ну-ка подбери волосы и возьми совок. Представь себе, что ты держишь пистолет.

— Ой! — занервничал мисс Мергатройд.

— Так. Да не бойся ты, он не кусается. Теперь подойди к двери. Ты грабитель. Стань там. А сейчас ты должна войти на кухню и проделать все эти глупости. Возьми фонарик. Включи его.

— Но как же… среди бела дня?

— А воображение у тебя на что, Мергатройд. Давай включай.

Мисс Мергатройд, зажав фонарь под мышкой, довольно неуклюже проделала все манипуляции.

— Так, — сказала миссис Хинчклифф, — поехали! Вспомни, как ты в Институте благородных девиц играла Гермию из «Сна в летнюю ночь»[213]. Играй же! Вложи всю душу. «Руки вверх!» — вот твоя реплика, и не вздумай портить ее никакими «пожалуйста».

Мисс Мергатройд послушно подняла фонарик и, размахивая совком, двинулась к кухонной двери.

— Руки вверх! — пискнула она и огорченно добавила: — Господи, как все это трудно, Хинч!

— Почему?

— Из-за вертящейся двери. Она, того и гляди, ударит, а у меня обе руки заняты.

— То-то и оно, — торжествующе воскликнула мисс Хинчклифф, — а в гостиной Литтл-Педдокса дверь тоже постоянно захлопывается. Хоть она и не вертящаяся, как у нас, а все равно ходит ходуном. Потому-то Летти Блеклок и купила отличный дверной фиксатор у Элиота с Хай-стрит. Никогда ей не прощу, что она меня обскакала. Я уже почти сторговалась с этим старым болваном Элиотом. И вот когда он наконец готов был сбавить цену с восьми гиней[214] до шести фунтов десяти шиллингов, является Блеклок и покупает у него этот проклятый фиксатор. В жизни не видела стеклянного шара такого размера!

— Может, грабитель тоже вставил в дверь фиксатор, чтобы она не закрывалась?

— Да ты в своем уме, Мергатройд? Как бы он исхитрился? Распахнул бы дверь, сказал: «Подождите минуточку», нагнулся, поставил фиксатор, а потом перешел бы к делу и выкрикнул: «Руки вверх»? А теперь попытайся-ка придержать дверь плечом.

— Все равно очень неудобно, — пожаловалась мисс Мергатройд.

— Вот и я о том же, — сказала мисс Хинчклифф. — Пистолет, фонарь да еще и дверь придерживать — не слишком ли много для одного человека? А если много, то что из этого следует?

Мисс Мергатройд даже не попыталась ничего предположить, а лишь вопрошающе и восхищенно взглянула на подругу, ожидая, что та ее просветит.

— Мы знаем, что у него был пистолет, поскольку он из него стрелял — сказала мисс Хинчклифф. — И фонарик, поскольку все его видели, если только это не массовый гипноз… ну вспомни нудные индийские байки старого Истербрука о трюках с канатами… Значит, вопрос стоит так: придерживал ли кто-нибудь ему дверь?

— Но кто?

— Да хотя бы ты, Мергатройд. Насколько я помню, ты стояла как раз за дверью, когда погас свет. — Мисс Хинчклифф добродушно рассмеялась. — А ты ведь крайне подозрительная личность, а, Мергатройд? Но кто додумается обратить на тебя внимание? Ладно, давай сюда совок: слава Богу, это не настоящий пистолет, а то ты бы сейчас застрелилась!

4

— Странно, крайне странно, — пробормотал полковник Истербрук. — Крайне странно.

— В чем дело, милый?

— Поди-ка сюда на минуточку.

— Что случилось, милый?

Миссис Истербрук появилась в дверях гардеробной.

— Помнишь, я показывал тебе пистолет?

— Да, Арчи, такую мерзкую черную штуковину.

— Ну. Сувенир из Венгрии. Он лежал в этом ящике, помнишь?

— Помню.

— А теперь его тут нет.

— Как странно, Арчи!

— Ты его не трогала?

— Ты что, я даже прикоснуться к нему боюсь!

— Может, это старая грымза, как бишь ее…

— Да нет! Миссис Батт в жизни бы такого не сделала. Спросить у нее?

— Не надо. А то разговоры пойдут… Лучше скажи, ты помнишь, когда я тебе его показывал?

— Где-то неделю назад. Ты ворчал, что тебе плохо постирали воротнички в прачечной, выдвинул ящик, а там в глубине лежал пистолет, и я спросила, что это.

— Точно. Где-то неделю тому назад. А числа не припомнишь?

Миссис Истербрук задумалась, она закрыла глаза, лицо выдавало напряженную работу мысли.

— Ну да, — воскликнула она, — в субботу! Мы еще собирались пойти в кино, но не пошли.

— Гм… а ты уверена, что не раньше? Может, в пятницу или даже на позапрошлой неделе?

— Нет, милый. Я прекрасно помню. Это было тридцатого, в субботу. Просто из-за того несчастья кажется, что все было так давно. Я даже скажу тебе, почему могу точно назвать дату. Это случилось на следующий день после налета. Я увидела пистолет, и он напомнил мне вчерашнюю пальбу.

— Уф, — сказал полковник Истербрук, — прямо гора с плеч свалилась.

— Но почему, Арчи?

— А потому, что если бы пистолет исчез перед налетом, то его мог стащить проходимец Шерц.

— Но откуда ему было знать про твой пистолет?

— Эти гангстеры добывают сведения самыми невероятными способами. Они все про всех знают.

— Какой ты умный, Арчи!

— Ха! Да уж кое-что повидал на своем веку. Но раз ты точно помнишь, что видела пистолет после налета, тогда все в порядке. Ведь не мог же он стрелять из моего пистолета?

— Конечно нет.

— Слава Богу. А то пришлось бы заявлять в полицию и отвечать на всякие неприятные вопросы. Никуда не денешься. А я в свое время не удосужился получить разрешение на ношение оружия… После войны было как-то не до законов мирного времени. Я относился к пистолету как к реликвии, а не как к огнестрельному оружию.

— Понимаю.

— Но все же куда запропастилась эта проклятая штуковина?

— Может, его все-таки миссис Батт взяла? Правда, она всегда казалась мне порядочной женщиной, но, наверное, после налета она занервничала и решила, что пистолет в доме не помешает. Хотя, конечно, она никогда не сознается. Да я и спрашивать не буду. Она ведь может обидеться. А куда мы без нее? Дом такой большой… я одна просто не справлюсь.

— Конечно, — согласился полковник, — лучше ничего не говорить.

Глава 13

Утренние хлопоты в Чиппинг-Клеорне (продолжение)

Мисс Марпл вышла из ворот дома священника и двинулась по переулку, ведущему на главную улицу.

Она шла очень быстро, опираясь на толстую палку преподобного Джулиана Хармона.

Миновав бар «Рыжая корова» и лавку мясника, она на минутку остановилась взглянуть на витрину антикварного магазинчика мистера Элиота, который был удачно расположен рядом с чайной «Синяя птица» и кафе, так, чтобы богатые автомобилисты, остановившись выпить чашку чаю и съесть нечто сомнительное ядовито-шафранового цвета, именуемое «домашними пирожными», не могли бы устоять перед искушением заглянуть в витрину его лавчонки. Оформляя старинную витрину-эркер, предусмотрительный мистер Элиот постарался угодить на все вкусы. Тут были две вещицы ватерфордского стекла[215], стоявшие на ведерке для льда. Бюро орехового дерева с инкрустацией рекламировалось как «стоящее приобретение», на столике, который стоял рядом, красовались дешевые дверные молотки, причудливые талисманы, несколько треснувших чашек дрезденского фарфора, пара жалких бисерных бус, кружка с надписью «Подарок из Танбридж-Уэллса»[216] и кое-какие серебряные безделушки викторианской поры.

Не успела мисс Марпл оглядеть витрину, как мистер Элиот, тучный пожилой паук, уже начал прикидывать материальные возможности новой «мушки».

Но как раз когда он решил, что гостья из домика священника (а мистер Элиот, подобно всем в округе, прекрасно знал, кто такая мисс Марпл) не устоит перед прелестями «Подарка из Танбридж-Уэллса», мисс Марпл краем глаза заметила, что в «Синюю птицу» входит Дора Баннер, и подумала, что столь ветреным утром отнюдь не помешает выпить чашечку кофе.

В кафе уже расположилось несколько дам, подслащивавших себе утреннюю беготню по магазинам. Мисс Марпл, слегка прищурившись, вглядывалась в полумрак «Синей птицы» и искусно разыгрывала легкое замешательство. Внезапно у нее над ухом раздался голос Доры Баннер:

— Доброе утро, мисс Марпл. Подсаживайтесь ко мне. Я одна.

— Спасибо.

Мисс Марпл благодарно опустилась на неуклюжее фирменное кресло синего цвета.

— Такой резкий ветер, — пожаловалась она, — а я не могу идти побыстрее — из-за ревматизма.

— Я вас так понимаю. В прошлом году меня прихватил ишиас[217] — так это была просто пытка.

Дамы принялись жадно обсуждать свои болячки: ревматизм, ишиас и неврит. Хмурая девица в розовом халате с аппликацией из синих птиц, зевая, приняла заказ на кофе и пирожные. Вид у нее был устало-терпеливый.

— Здесь прекрасные пирожные, — заговорщицки прошептала мисс Баннер.

— Меня заинтересовала прехорошенькая особа, которую мы встретили, уходя от мисс Блеклок, — начала мисс Марпл. — Кажется, она ухаживает за цветами или работает в поле. Как ее зовут? Хаймс?

— Да-да, Филлипа Хаймс. Мы прозвали ее «наша квартирантка». — Мисс Баннер рассмеялась собственной шутке. — Приятная женщина, очень спокойная. Настоящая леди, ну, вы понимаете, о чем я…

— Любопытно. А я знавала одного полковника Хаймса, он служил в индийской кавалерии. Может, ее отец?

— Она Хаймс по мужу. Вдова. Ее мужа убили где-то в Италии — то ли в Сицилии, то ли еще где… Ваш знакомый мог быть отцом ее мужа.

— А нет ли у нее небольшого романчика? — лукаво предположила мисс Марпл. — С тем высоким юношей?

— С Патриком? Вы думаете? Нет, мне кажется…

— Я имела в виду юношу в очках. Я его тут как-то видела…

— Ах, вы об Эдмунде Светтенхэме! Тсс… Вон там в углу сидит его мать, миссис Светтенхэм. Право, не знаю. Вы думаете, Филлипа ему нравится? Он такой странный, порой говорит совершенно неслыханные вещи. И его почему-то считают умным, — сказала мисс Баннер с явным неодобрением.

— Ум — это еще не все, — с готовностью заметила мисс Марпл. — А вот и наш кофе.

Хмурая девица грохнула на стол поднос. Мисс Марпл и мисс Баннер принялись потчевать друг друга пирожными.

— Как интересно, что вы с мисс Блеклок вместе учились в школе. Вот уж действительно, дружба проверенная временем.

— Правда, — вздохнула мисс Баннер. — Мало кто так верен друзьям, как дорогая мисс Блеклок. Боже, как же давно это было! Такая хорошенькая девушка, она так любила жизнь! Как все это грустно!

Мисс Марпл вздохнула и покачала головой, хотя абсолютно не понимала, что же здесь грустного.

— Жизнь тяжела, — пробормотала она.

— «И бремя печалей на сердце легло», — прошептала мисс Баннер, глаза ее затуманились от слез. — Я всегда вспоминаю это стихотворение. Истинное терпение, истинное смирение. Такое мужество и стойкость должны быть вознаграждены. Мисс Блеклок достойна величайшего счастья.

— Деньги, — сказала мисс Марпл, — могут существенно облегчить жизнь.

Она со спокойным сердцем позволила себе отпустить это замечание, поскольку считала, что мисс Баннер намекает на изобилие в доме мисс Блеклок в ближайшем будущем. Однако мисс Баннер вдруг резко настроилась на совсем другой лад.

— Деньги! — с горечью воскликнула она. — Знаете, что я думаю? По-настоящему понять, что значат деньги, а скорее даже их отсутствие, можно только на собственном опыте.

Мисс Марпл сочувственно закивала.

Мисс Баннер продолжала:

— Я часто слышала, как люди говорят: «Лучше вообще не обедать, чем обедать без цветов на столе». Но приходилось ли им сидеть без обеда? Они и представить себе не могут, что это значит, такое надо пережить самому… Голод. Каково оно… когда у тебя только банка паштета и остатки маргарина… И ты годами сидишь на этом и сходишь с ума, мечтая о хорошем куске мяса с овощами. А одежда! Штопаная-перештопанная, живого места не осталось, а все убеждаешь себя, что незаметно. А поиски работы! И везде тебе говорят, что ты слишком стара. А когда вдруг подворачивается место, силы уже не те. Однажды ты падаешь в обморок и снова оказываешься на улице. А квартплата! Вечная квартплата… И обязательно надо заплатить вовремя, не то тебя выселят. На жизнь остается совсем чуть-чуть, цены-то кусаются! На одну пенсию не очень-то разживешься, не очень.

— Понимаю, — сочувственно сказала мисс Марпл.

— Я написала Летти. Случайно увидела ее имя в газете. Там говорилось про благотворительный завтрак в пользу мильчестерской больницы. Так прямо черным по белому и стояло: «Мисс Летиция Блеклок». И я вдруг вернулась в прошлое. Я сто лет ничего о ней не слышала. Она работала секретаршей у одного очень богатого человека, наверное, вы знаете, Гедлера. Летти была умной девушкой, из тех, кто преуспевает в жизни, не очень хорошенькой, но зато с сильной волей. Ну, я и подумала… подумала, что, может, она помнит меня… ведь она единственная, кого я могла попросить о небольшой услуге. Я хочу сказать… те, кого знаешь с детства, с кем училась в школе, они ведь не подумают про тебя плохо, не решат, что ты попрошайка, вымогающая в письмах деньги.

На глаза Доры Баннер навернулись слезы.

— А потом приехала Лотти и забрала меня… она сказала, ей нужна помощница по дому. Конечно, я очень удивилась… но в газетах часто все перевирают… А столько в ней доброты, сочувствия! И она так хорошо помнит старые времена. Я на все для нее готова, на все. Но я очень стараюсь, но, боюсь, подчас я многое путаю… память не та стала. Я ошибаюсь. Все на свете забываю и говорю глупости. Но она — само терпение. И что самое трогательное — она постоянно делает вид, будто ей от меня польза. Ведь это истинная доброта, правда?

— Да, это истинная доброта, — ласково подтвердила мисс Марпл.

— Я все время волновалась, с тех пор как приехала в Литтл-Педдокс: что будет со мной, если с мисс Блеклок что-нибудь случится? Ведь вокруг столько опасностей, машины носятся как угорелые, никто не застрахован, правда? Но, разумеется, я ничего не говорила Летти, хотя она, вероятно, догадывалась. Наверняка даже, потому что однажды сказала, что оставит мне небольшой годовой доход и — что для меня куда более ценно — всю свою чудесную обстановку. Я была совершенно потрясена. Но она сказала, что никто не умеет ценить вещи так, как я, и это правда… я просто из себя выхожу, если на моих глазах бьют фарфор или оставляют на столе следы от мокрых стаканов. Я действительно забочусь о ее вещах.

Тут у нас некоторые, да, именно «некоторые», относятся к ее вещам наплевательски, чтобы не сказать хуже. Я вовсе не так глупа, как кажется, — простодушно продолжала мисс Баннер. — И прекрасно вижу, как Летти обводят вокруг пальца. Кое-кто, не буду называть имен, занимается чистым надувательством. Наша дорогая мисс Блеклок излишне доверчива.

Мисс Марпл сокрушенно покачала головой:

— Доверчивость — вещь опасная.

— Да, вот именно. Мы-то с вами, мисс Марпл, знаем жизнь. А мисс Блеклок…

Мисс Марпл подумала, что мисс Блеклок, бывшая секретарша крупного финансиста, тоже должна бы знать жизнь. Но, вероятно, Дора Баннер хотела сказать, что Летти Блеклок всегда жила в комфорте, а люди, привыкшие жить в довольстве, не знают бездн человеческой души.

— Ох уж этот Патрик! — вдруг воскликнула мисс Баннер, да так неожиданно, что мисс Марпл подскочила. — Насколько мне известно, он, по крайней мере, дважды вытягивал из нее деньги. Прикинулся, будто попал в передрягу. Залез в долги. В общем, песенка обычная. А Летти слишком щедрая. На мои упреки знай отвечает: «Мальчик молод, Дора. В юности можно и побезумствовать».

— Что ж, в этом есть доля истины, — сказала мисс Марпл. — Тем более он такой красивый молодой человек.

— Человек красен делами, — возразила Дора Баннер. — А он очень любит поднимать всех на смех. И, наверно, чересчур увлекается девушками. Я, например, для него только объект для насмешек, не больше. Ему, по-моему, и в голову не приходит, что у других людей тоже есть какие-то чувства.

— Молодежь частенько этим грешит, — сказала мисс Марпл.

Мисс Баннер вдруг подалась вперед с таинственным видом.

— Вы ведь никому не расскажете, правда, дорогая? — спросила она. — Понимаете, я никак не могу избавиться от ощущения, что он замешан в той жуткой истории. Я думаю, или он, или Джулия были знакомы с тем молодым человеком. Мисс Блеклок я, конечно, даже и не заикаюсь, она устроит мне выволочку — ведь он ее племянник. Но раз тот швейцарец застрелился, Патрик должен ведь чувствовать какую-то ответственность, правда же? То есть если он его подбил, конечно. В общем, я совсем запуталась. И все столько шумят о второй двери в гостиную! А меня другое беспокоит: то, что сыщик сказал, будто петли смазали. Потому что, понимаете, я видела…

Она запнулась.

Мисс Марпл молчала, подбирая нужные слова.

— Да, сложное положение, — сочувственно сказала она. — Естественно, вы не хотите, чтобы дело дошло до полиции.

— Вот именно! — вскричала Дора Баннер. — Я ночи напролет лежу и думаю… понимаете, я тут на днях натолкнулась в кустах на Патрика. Я искала яйца, одна наша курица несет яйца прямо в саду, а он стоял там и держал в руках перышко и баночку из-под масла. Увидев меня, отскочил с виноватым видом и сказал: «Я вот как раз думал: откуда это взялось?» Он, конечно, парень сообразительный. Наверное, на ходу придумал, когда я его застукала. Да и вообще, сами посудите, как можно найти такое в кустах, если не искать намеренно, если не знать, что это — там! Но, конечно, я ничего не сказала. Однако я так на него посмотрела! Ну, вы понимаете…

Дора Баннер протянула руку и отщипнула кусочек розово-рыжеватого, совсем как лососина, пирожного.

— А в другой раз я случайно услышала их очень странный разговор с Джулией. Они вроде бы ссорились. Он сказал: «Если бы я знал, что ты с этим связана!» А Джулия, всегда такая спокойная, ему в ответ: «Ну и что ж, мой милый братец, ты собираешься теперь делать?» Но тут, как назло, скрипнула половица, и они меня заметили. Мне ничего не оставалось, как самым шутливым тоном спросить: «Да вы, как видно, ссоритесь?» А Патрик сказал: «Я убеждаю Джулию не связываться с продавцами на черном рынке». У него очень ловко получилось, но я не поверила. И еще я считаю, что с лампой в гостиной что-то сделал Патрик. Это его рук дело, я ведь прекрасно помню, что там была пастушка, а не пастушок. А на следующий день…

Она осеклась и покраснела. Обернувшись, мисс Марпл увидела, что сзади стоит мисс Блеклок… должно быть, она только что вошла.

— Попиваем кофе и сплетничаем, Банни? — спросила мисс Блеклок, и в голосе ее прозвучал укор. — Доброе утро, мисс Марпл. Сегодня очень свежо, правда?

— Мы как раз говорили, что сейчас столько новых правил и ограничений, — поспешно заявила мисс Баннер, — Что всего и не упомнишь.

Дверь с грохотом распахнулась, и в «Синюю птицу» влетела Банч Хармон.

— Привет, — сказала она. — Я опоздала?

— Ну, почему же, дорогая, — сказала мисс Марпл. — Садись, выпей кофейку.

— Мы должны идти, — сказала мисс Блеклок. — Ты все купила, что нужно, Банни?

Она говорила вполне милостивым тоном, но в глазах еще таился упрек.

— Да-да, спасибо, Летти. Я только забегу по пути в аптеку, куплю аспирин и лейкопластырь.

Когда дверь за ними закрылась, Банч спросила:

— О чем вы беседовали?

Мисс Марпл ответила не сразу. Она подождала, пока у Банч приняли заказ, и только потом сказала:

— Семейная сплоченность — очень серьезная вещь. Очень. Помнишь одно нашумевшее дело? Не помню точно чье. Говорили, что один джентльмен отравил жену. Подсыпал яд в бокал с вином. Но на суде дочь показала, что полбокала выпила она, и все доводы обвинения разлетелись в пух и прах. Говорят, — но, может, это лишь слухи, — будто она с тех пор не обмолвилась с отцом ни единым словом и ни разу не ночевала с ним под одной крышей. Но, конечно, отец — одно, а племянник или дальний родственник — совсем другое. И все-таки никому не хочется, чтобы кого-нибудь из его семьи повесили, да?

— Естественно, — задумчиво протянула Банч.

Мисс Марпл откинулась на спинку кресла и еле слышно пробормотала:

— Все люди очень похожи друг на друга.

— А на кого похожа я?

— Ты-то как раз на саму себя. Ты мне никого особо не напоминаешь. Разве что…

— Начинается! — воскликнула Банч.

— Да нет, дорогая, я просто подумала о своей горничной.

— О горничной? Из меня вышла бы ужасная горничная.

— Из нее тоже. Она совершенно не умела прислуживать за столом. Устраивала кавардак, клала кухонные ножи вперемежку со столовыми, а ее чепчик (это было очень давно, моя милая, тогда горничные носили специальные головные уборы) всегда сидел набекрень.

Банч машинально поправила шляпку.

— Ну, а еще что? — тревожно спросила она.

— Но я держала эту горничную, потому что с ней было хорошо, и вдобавок она меня смешила. Мне нравилось, что она все говорила напрямик. Пришла как-то раз и заявляет: «Не знаю, мэм, но по тому, как Флорри сидит, похоже, она уже не девица». И разумеется, Флорри действительно оказалась в интересном положении из-за одного подмастерья-парикмахера. По счастью, это случилось в старые добрые времена, и я могла с ним потолковать и все уладить. Они сыграли прелестную свадьбу и зажили очень счастливо. Флорри была хорошей девушкой, но чересчур падкой на красивых мужчин.

— Но она никого не убила, правда? — спросила Банч. — Я про горничную.

— Нет, конечно, — ответила мисс Марпл. — Она вышла замуж за баптистского священника[218], у них пятеро детей.

— Совсем как я, — воскликнула Банч, — правда, пока что у меня только Эдвард и Сьюзен.

Помолчав некоторое время, она добавила:

— А сейчас вы о ком думаете, тетя Джейн?

— О многих, — неопределенно откликнулась мисс Марпл.

— В Сент-Мэри-Мид?

— В основном… В частности, я думала о сестре Эллертон, воплощенной добродетели. Она ухаживала за одной старой дамой, души в ней не чаяла. Потом старушка скончалась. Сестра Эллертон стала ухаживать за другой, та тоже умерла. От морфия. Все выплыло наружу. Истинная доброта. Проделала все с удивительным добросердечием и, что самое возмутительное, так и не осознала, что поступила дурно. «Все равно им недолго оставалось жить, — сказала она, — у одной был рак, и бедняжка ужасно страдала».

— Значит, сестра Эллертон убивала из милосердия?

— Нет-нет. Они переводили на ее имя деньги. Видишь ли, она любила деньги… А еще был один молодой человек, племянник миссис Ньюси, которая держала магазин канцтоваров. Он приносил домой наворованное и просил продать. Говорил, что купил за границей. Заморочил тетке голову. А когда полиция заинтересовалась и стала докапываться до истины, попытался проломить бедняжке череп, чтобы она не смогла его выдать… Не очень приятный юноша, но зато какой красавец! Две девушки были в него влюблены. На одну из них он просадил кучу денег.

— Наверно, на самую противную, — предположила Банч.

— Да, дорогая. А потом была еще миссис Крей, торговка шерстью. Обожала своего сына и, конечно, его испортила. Он впутался в очень темное дело. Банч, а ты помнишь Джоан Крофт?

— Н-нет, вроде бы нет.

— Я думала, может, ты ее видела, когда мы ходили в гости. Она обычно гордо восседала с сигарой или трубкой в зубах. Как-то на банк напали налетчики, а Джоан Крофт как раз там оказалась. Она сбила бандюгу с ног и отобрала пистолет. За мужество суд объявил ей благодарность.

Банч, казалось, ловила каждое слово.

— Ну, и что дальше? — допытывалась она.

— А помнишь ту женщину, которая жила как-то летом в Сент-Жан-де-Коллэн? Такая спокойная… скорее даже молчаливая. Всем она нравилась, но никто не мог сойтись с ней поближе… Потом мы узнали, что у нее муж — фальшивомонетчик. Из-за него она чувствовала себя как бы отрезанной от мира. В конце концов она стала немножко странной. С теми, кто слишком много думает, это бывает.

— А в ваши воспоминания не затесался какой-нибудь полковник, служивший в Индокитае?

— Как же не затесался, моя милая?! В Ларчесе жил полковник Воэн, а в Симла-Лодж — полковник Райт. За ними я ничего плохого не замечала. Но вот мистер Ходсон, управляющий банком, поехал как-то в кругосветное путешествие и женился на женщине, которая годилась ему в дочери. Он и понятия не имел, кто она и откуда… Верил тому, что она о себе рассказывала.

— А она говорила неправду?

— Да, врала буквально на каждом шагу.

— Недурно, — кивнула Банч и распрямила пальцы, которые загибала по ходу рассказа. — Мы имеем преданную Дору, красавца Патрика, миссис Светтенхэм и Эдмунда, Филлипу Хаймс, полковника и миссис Истербрук. Кстати, насчет нее вы, по-моему, совершенно правы. Но только зачем ей убивать Летти Блеклок?

— Мисс Блеклок может знать что-нибудь о ее прошлом.

— Романтическая история в духе миссис Танкрей?[219]Нынче такого не бывает!

— А может, и бывает. Видишь ли, Банч, ты из тех, кто не очень обращает внимание на общественное мнение.

— Я понимаю, о чем вы, — внезапно сказала Банч. — Если долго бедствуешь, а потом вдруг, как бездомная намерзшаяся кошка, обретаешь теплый дом и сметанку на блюдечке, и тебя ласкают и называют котеночком, и решают все твои проблемы… Тут на все пойдешь, лишь бы это сохранить. Да, должна признать, вы нарисовали полную галерею человеческих характеров.

— Правда, ты не всех правильно расставила по местам, — сказала мисс Марпл.

— Разве? А где я ошиблась? С Джулиеи? «Джулия томная — особа темная».

— Три шиллинга шесть пенсов. — Хмурая официантка неожиданно вынырнула из полумрака. — И скажите на милость, миссис Хармон, — прибавила она, и грудь ее под синими пташками заходила ходуном, — почему вы назвали меня «темной особой»? Правда, у меня была тетя, которая вступила в секту «Особенный народ»[220], но я всегда была правоверной англичанкой, преподобный Хопкинс может это подтвердить.

— Ради Бога, извините меня, — сказала Банч. — Я просто процитировала песенку. И вовсе не имела в виду вас. Я даже не знала, что вас зовут Джулией.

— А, ну тогда совпадение, — сказала, сразу оттаяв, официантка. — Я, конечно, не думала, что вы хотите меня обидеть, но вы тоже меня поймите… я услышала свое имя и решила, что это обо мне. А если вам кажется, что речь идет о вас, то вполне естественно подойти и послушать. Спасибо.

Она взяла чаевые и удалилась.

— Тетя Джейн, — сказала Банч, — не надо так расстраиваться. Что случилось?

— Нет-нет, — пробормотала мисс Марпл. — Не может быть. Для этого нет оснований.

— Тетя Джейн!

Мисс Марпл вздохнула, но тут же весело улыбнулась.

— Ничего, моя милая, — сказала она.

— Неужели вы догадались, кто убийца? — спросила Банч. — Кто?

— Понятия не имею. У меня мелькнула какая-то мысль, но тут же исчезла. Если б я знала! У нас ведь так мало времени. Катастрофически мало.

— Что значит «мало»?

— Старая дама из Шотландии может умереть в любую минуту.

Банч уставилась на нее.

— Вы что, и вправду верите в Пипа и Эмму? Значит, вы считаете, что это они… и что они попытаются снова?

— Ну, конечно, попытаются, — ответила мисс Марпл с какой-то странной рассеянностью. — Если они попытались однажды, то почему бы не попробовать вновь? Когда решаешь кого-то убить, то не остановишься из-за того, что первая попытка сорвалась. Особенно если совершенно уверен, что ты вне подозрений.

— Но Пипом и Эммой, — сказала Банч, — могут быть только двое: Патрик и Джулия. Они брат с сестрой и примерно того же возраста.

— Ах, милая, если б все было так просто! Возможны любые варианты и комбинации. Это может быть жена Пипа, если он женат, или муж Эммы. У них есть мать… она хоть и не прямая наследница, но тоже сторона заинтересованная. Раз Летти Блеклок не видела ее тридцать лет, она вполне может ее сейчас не узнать. Пожилые женщины так похожи друг на друга! Вспомни: миссис Уозерспун получала пенсию за себя и за миссис Барлетт в то время, как миссис Барлетт давным-давно умерла. Тем более мисс Блеклок близорука. Ты разве не замечала, как она щурится? А кроме того, существует еще и сам Стем-фордис. И по всей видимости, он большой мерзавец!

— Но он же иностранец!

— По происхождению — да. Но он вовсе не обязательно говорит на ломаном английском или, бурно жестикулирует. Полагаю, он вполне достойно сыграл бы роль… скажем, полковника, служившего в Индии.

— Так вы считаете…

— Я ничего не считаю, моя милая, ей-богу, ничего. Просто я думаю, что здесь пахнет деньгами. Огромными деньгами. И боюсь, мне слишком хорошо известно, на какие ужасные преступления идут люди, лишь бы заполучить крупный куш.

— Да, пожалуй, вы правы, — сказала Банч. — Но ведь это не принесет им счастья, не так ли? В конечном итоге не принесет?

— Нет, но, как правило, люди этого не знают.

— А я могу их понять. — Внезапно Банч улыбнулась своей милой лукавой улыбкой. — Им кажется, жизнь станет совсем иной… Даже мне иногда так кажется. Убеждаешь себя, что, имея деньги, могла бы сделать столько добрых дел… Строишь планы… Детские дома… помощь многодетным матерям… можно еще организовать отдых за границей для пожилых женщин, которые много поработали на своем веку…

Лицо ее омрачилось, а глаза потемнели и стали страдальческими.

— Знаю, о чем вы думаете, — сказала она. — Вы думаете, что я еще хуже их. Потому что я себя по-детски обманываю. Те, кто хотят денег только для себя, прекрасно знают себе цену. Но начни притворяться, что хочешь совершать добро, и очень скоро убедишь себя, что ради благородных намерений не страшно даже кого-нибудь отправить на тот свет.

Тут ее взгляд прояснился.

— И все-таки я бы не стала, — сказала она. — Нет, Честно, я бы никогда не смогла убить. Даже старика, или больного, или самого жуткого злодея в мире. Даже какого-нибудь шантажиста или… или самого последнего подонка. — Банч осторожно выудила из кофейной гущи муху и положила ее на столик обсыхать. — Ведь люди любят жизнь, правда? И мухи тоже. Даже старики или тяжелобольные, которые едва могут доковылять до ворот, чтобы погреться на солнышке. Джулиан говорит, такие люди любят жизнь еще больше, чем здоровые и молодые. Он говорит, им трудней умирать, и они сопротивляются еще отчаянней, чем мы. Я тоже люблю жить… не просто чувствовать себя счастливой, развлекаться, хорошо проводить время, а вообще жить… вставать и чувствовать каждой клеточкой, что я еще здесь, что завод еще не кончился.

Она осторожно подула на муху, та задрыгала ножками и чуть погодя тяжело взлетела.

— Только не падайте духом, тетя Джейн, — сказала Банч. — Я никогда никого не убью.

Глава 14

Экскурс в прошлое

Проведя ночь в поезде, инспектор Креддок наконец сошел на маленькой станции в Хайлендсе.[221]

Сначала он поразился тому, что богатая миссис Гедлер, имевшая дом в фешенебельном квартале Лондона, поместье в Хэмпшире[222] и виллу на юге Франции, почему-то избрала для постоянного места жительства эту уединенную усадьбу на севере Шотландии. Ведь здесь она наверняка лишена общества и многих развлечений. Неужто ей не одиноко? Или она настолько больна, что не обращает внимания на то, что творится вокруг?

Его ждала машина, большой старомодный «даймлер» с пожилым шофером. Утро было солнечное, и всю дорогу, все двадцать миль, инспектор наслаждался, хотя совсем недавно недоумевал, почему миссис Гедлер предпочла одиночество. Он заговорил с шофером, который частично объяснил ему что к чему.

— Она тут в детстве жила, сэр. Эх, она ведь последняя в роду. Им с мистером Гедлером было тут лучше всего; он, правда, редко когда мог вырваться из Лондона. Но уж если приезжал, они здесь резвились, точно дети малые.

Едва на горизонте показались стены средневековой крепости, Креддок почувствовал, что время отступает назад. Его встретил пожилой дворецкий, а после того, как Креддок умылся и побрился, его провели в комнату, где в старинном камине полыхало жаркое пламя и где был сервирован завтрак.

После завтрака появилась высокая пожилая женщина в медицинском халате; она назвалась сестрой Макклелланд и разговаривала приветливо и со знанием дела.

— Моя подопечная готова принять вас, мистер Креддок. Она очень ждала встречи с вами.

— Постараюсь не волновать ее, — пообещал Креддок.

— Однако лучше я заранее предупрежу вас о том, что произойдет. Сначала вам покажется что миссис Гедлер чувствует себя нормально. Она будет охотно с вами беседовать, а потом, совершенно неожиданно, ее силы иссякнут. Тогда вам следует сразу же выйти и послать за мной. Видите ли, мы почти все время держим ее на морфии. Весь день она дремлет. Готовя ее к вашему посещению, я дала ей сильные стимуляторы. Но едва их действие прекратится, она впадет в полубессознательное состояние.

— Понимаю, мисс Макклелланд. А вы не могли бы мне сказать, каково состояние миссис Гедлер?

— Она умирает, мистер Креддок. Ей осталось жить буквально несколько недель. Наверное, вам мои слова покажутся странными, но в действительности она умерла много лет тому назад, поверьте. Миссис Гедлер поддерживала только ее огромная любовь к жизни, умение ей радоваться. Наверно, вы удивлены, что я так говорю об инвалиде, который пятнадцать лет не выходит из дому, но дело обстоит именно так. Миссис Гедлер всегда была необыкновенно хрупкой, но у нее потрясающая воля к жизни. А кроме того, она очень обаятельна, сами убедитесь, — с улыбкой прибавила сестра.

Креддока провели в большую спальню с растопленным камином; на кровати под балдахином лежала старуха. Она была старше Летиции Блеклок всего лет на семь-восемь, но выглядела значительно дряхлее.

Ее белые волосы были аккуратно уложены, шея и плечи укутаны бледно-голубой ажурной шалью. Лицо мученицы, но без следов ожесточения, а в выцветших голубых глазах даже мелькает плутовской огонек.

— Любопытно, — сказала она. — Нечасто меня навещает полиция Я слышала, Летиция Блеклок не сильно пострадала во время покушения? Как там моя дорогая Блеки?

— Прекрасно, миссис Гедлер. Она шлет вам самый нежный привет.

— Давно я ее не видела. Многие годы мы лишь обмениваемся поздравлениями на Рождество. Я просила ее заехать, когда она вернулась в Англию после смерти Шарлотты, но она сказала, что через столько лет это будет мучительно, и, наверно, была права. Блеки всегда отличалась здравомыслием… Год назад ко мне приезжала моя школьная подруга, и, о Боже, — миссис Гедлер улыбнулась, — мы наскучили друг другу до смерти. Едва иссякли наши «ты помнишь?», как нам не о чем стало говорить. Ужасно неловко!

Креддок решил дать ей выговориться и уж потом приступить к расспросам. Ему хотелось погрузиться в ее прошлое, проникнуть в мир Гедлеров и Блеклок.

— Я полагаю, — проницательно взглянула на него Белль, — вы хотите спросить о деньгах! После моей смерти деньги по завещанию Рэнделла перейдут к Блеки. Разумеется, у Рэнделла и в мыслях не было, что я его переживу. Он был крупным, сильным мужчиной, никогда не болел, а я всегда хандрила, хныкала, и вокруг меня постоянно роились доктора с кислыми минами.

— Не думаю, что к вам подходит слово «хныкать», миссис Гедлер.

Старая дама усмехнулась.

— Я не в том смысле. Сама я никогда себя особо не жалела. Но считалось само собой разумеющимся, что раз я слабее, то первой уйду из жизни. Однако расчет не оправдался…

— Но почему ваш муж распорядился деньгами таким образом?

— Вы хотите спросить, почему он оставил их именно Блеки? Нет, вовсе не из-за того, о чем вы, очевидно, подумали. — Плутовской блеск в ее глазах стал особенно заметен. — Вы, полицейские, все не так понимаете! Рэнделл никогда не был влюблен в Блеки, а она в него. Дело в том, что у Блеки нет женских слабостей. У нее воистину мужской склад ума. По-моему, она вообще никогда не влюблялась. Она не была хорошенькой и не интересовалась тряпками. Правда, она слегка подкрашивалась, но только потому, что так было принято, а вовсе не из желания выглядеть красивой. — В голосе миссис Гедлер зазвучала жалость. — Блеки никогда не понимала, как это приятно — быть женщиной.

Креддок с интересом посмотрел на хрупкое создание, казавшееся совсем крошечным на огромной постели. Он вдруг осознал, что Белль Гедлер действительно наслаждалась — до сих пор! — тем, что родилась женщиной. Она подмигнула ему.

— Я всегда считала, — сказала она, — что быть мужчиной безумно скучно. — Потом задумчиво произнесла: — Мне кажется, Рэнделл относился к Блеки как к младшему братишке. Он доверял ее мнению, она неизменно оказывалась права. Не раз Блеки выручала его из беды.

— Мисс Блеклок рассказывала, как однажды помогла ему деньгами.

— Да, но я имела в виду нечто большее. Спустя столько лет можно открыть правду. Рэнделл не мог отличить честную сделку от бесчестной. Он был не настолько совестлив. Бедняга не мог распознать, где ловкая комбинация, а где обыкновенное надувательство. Блеки не давала ему сбиться с пути истинного. Одна из черт Летиции Блеклок — ее удивительная добропорядочность. Она никогда не совершит бесчестного поступка. Она очень хорошая. Я ею всю жизнь восхищалась. На долю девочек выпало тяжелое детство. Их отец был старый деревенский врач, упрямый как осел и ужасно ограниченный — сущий домашний таран. Летиция порвала с ним, переехала в Лондон и стала учиться на бухгалтера. Вторая сестра родилась калекой, у нее было какое-то увечье, она ни с кем не встречалась и вообще не выходила из дому. Поэтому, когда их отец умер, Летиция все бросила и уехала ухаживать за сестрой. Рэнделл рвал и метал, но поделать ничего не смог. Если Летиция считала что-либо своим долгом, никто не мог ее переубедить.

— Это случилось задолго до смерти вашего мужа?

— Примерно года за два. Но завещание Рэнделл составил еще до того, как она бросила фирму, и не стал его менять. Он сказал мне: «Ведь у нас нет детей». (Наш малыш умер, когда ему было два года.) «Так пусть после нашей смерти деньги достанутся Блеки. Она будет играть на бирже и пустит их в рост».

— Понимаете, — продолжала Белль Гедлер, — Рэнделл обожал сам процесс делания денег, а не деньги как таковые. Он любил связанные с этим острые ощущения, волнения, риск. И Блеки это тоже любила. Она тоже была очень азартной и к тому же имела деловое чутье. Бедняжка, у нее никогда не было обыкновенного человеческого счастья: она не влюблялась, не интересовала мужчин, не кокетничала с ними… и семьи у нее не было, и детей, — в общем, не получала удовольствия от жизни.

«Странно, — подумал Креддок, — неподдельная жалость и даже легкое презрение ощущается в тоне этой женщины, жизнь которой была омрачена болезнью, женщины, лишившейся единственного ребенка, потерявшей мужа и уже много лет прикованной к постели».

Она кивнула.

— Я знаю, о чем вы думаете. Но у меня было все, ради чего стоит жить. Это можно отнять, и все же у меня все это было! Я росла хорошенькой, веселой девочкой, вышла замуж за любимого человека, и он любил меня всю жизнь. Мой малыш умер, но все же он пробыл со мной два года. Прекрасные два года. Я испытала много физических страданий, но, представляете, какое наслаждение, когда боль тебя на время отпускает. И все всегда были ко мне добры… Я действительно счастливая женщина.

Креддок подумал, что кое-что выпало из ее воспоминаний.

— Миссис Гедлер, вы только что сказали, что муж оставил наследство мисс Блеклок, поскольку больше его некому было завещать. Но ведь это не совсем так. У него есть сестра.

— Ах, вы о Соне! Но они давно рассорились и порвали отношения.

— Он не одобрял ее брак?

— Да, она вышла замуж за этого… как его звали…

— Стэмфордиса.

— Да-да, Дмитрия Стэмфордиса. Рэнделл считал его прохвостом. Они невзлюбили друг друга с первого взгляда. Но Соня по уши в него влюбилась и твердо решила выйти за него замуж. А почему бы и нет? У мужчин на сей счет странные идеи. В двадцать пять лет Соня уже не была глупой маленькой девочкой и прекрасно понимала, на что идет. Наверное, Стэмфордис действительно был мошенником, самым настоящим; за ним, по-моему, числились какие-то темные делишки, к тому же Рэнделл подозревал, что он живет под чужой фамилией. Соня обо всем знала. Однако Рэнделл, естественно, не мог оценить мужского обаяния Дмитрия. Еще он уверял, что Дмитрий женится на деньгах, но это неправда. Дмитрий тоже влюбился. Соня была красива, очень красива. И отличалась сильным характером. Начни Дмитрий плохо с ней обращаться или изменять, она бы тут же ушла от него. У нее были деньги, и она могла самостоятельно строить свою жизнь.

— Значит, брат с сестрой так и не помирились?

— Нет. Не помирились. Она очень обиделась на то, что он пытался расстроить ее брак, и сказала: «Ах, так? Чудесно! Ты совершенно невозможный человек и больше никогда обо мне не услышишь».

— Но вы все-таки услышали о ней?

Белль улыбнулась.

— Через полтора года я получила письмо. Помнится, она написала из Будапешта, но обратного адреса не указала. Она просила передать Рэнделлу, что бесконечно счастлива и что у нее родилась двойня.

— Она сказала, как назвала детей?

Белль снова улыбнулась.

— Она написала, что они родились чуть позже полудня и что она собирается назвать их Пипом и Эммой[223]. Но, конечно, она могла и пошутить.

— И больше вы о ней ничего не слышали?

— Нет. Она писала, что они всей семьей собираются ненадолго в Америку. Больше от нее не было ни слуху ни духу.

— Письмо не сохранилось?

— Боюсь, что нет… Я прочитала его Рэнделлу, он проворчал только: «Она еще пожалеет, что вышла за мерзавца». Больше он ничего не сказал. И мы совершенно о ней забыли. Она как-то выпала из нашей жизни.

— Но если вы переживете мисс Блеклок, наследство мистера Гедлера достанется ее детям, так?

— О, это моих рук дело. Когда он рассказал мне о завещании, я возразила: «А представь, что Блеки умрет раньше меня». Он очень удивился. Я сказала: «Я знаю, что у Блеки отменное здоровье, а я создание хрупкое, но учти… скрипучее дерево, бывает, долго стоит». «Но больше некому оставить, абсолютно некому», — сказал он. А я возразила: «Почему? Есть Соня». Он тут же полез в бутылку: «Чтобы этот тип прикарманил мои денежки? Ни за что!» «Но у них есть дети, Пип и Эмма, а может, и еще кто-нибудь», — сказала я. Он поворчал, но в завещание их вставил.

— И с тех пор, — задумчиво проговорил Креддок, — вы ничего не слышали ни о своей золовке, ни о ее детях?

— Ничего… Может, их уже и на свете нет, а может, где-то и живут… Бог знает где…

«Может, даже в Чиппинг-Клеорне», — подумал Креддок.

В глазах Белль появилась тревога, словно она угадала его мысль.

— Нельзя допустить, чтобы они причинили зло Блеки. Она хорошая, действительно хорошая… Вы должны предотвратить несчастье.

Внезапно голос миссис Гедлер угас. Вокруг рта и под глазами появились серые тени.

— Вы устали, — сказал Креддок. — Я пойду.

Она кивнула и еле слышно прошептала:

— Пришлите ко мне Мэк. Устала я… — Она слабо шевельнула рукой. — Позаботьтесь о Блеки… с Блеки ничего не должно случиться… позаботьтесь о ней.

— Сделаю все, что в моих силах, миссис Гедлер. — Он встал и направился к двери.

Ее голос потянулся за ним, словно тонкая нить.

— Вам недолго придется стараться… только, пока я не умру. Она в опасности… позаботьтесь о ней…

На выходе он повстречался с сестрой Макклелланд.

— Надеюсь, я не очень повредил ее здоровью, — смущенно пробормотал Креддок.

— О, не переживайте, мистер Креддок! Я же предупреждала: она потеряет силы внезапно.

Потом, попозже, он спросил сестру:

— Я только не успел узнать у миссис Гедлер, нет ли у нее каких-нибудь старых фотографий? Вдруг сохранились альбо…

— Боюсь, ничего не осталось, — перебила его Макклелланд. — Все ее личные вещи и бумаги были сданы на хранение вместе с обстановкой лондонского дома в самом начале войны — миссис Гедлер тогда тяжело болела. А склад разбомбили. Миссис Гедлер очень расстроилась. Еще бы! Потеряла столько семейных реликвий и ценных бумаг! Боюсь, никаких снимков у нее нет.

«Вот значит как», — подумал Креддок.

Тем не менее он чувствовал, что съездил не напрасно. Мифические близнецы Пип и Эмма оказались вполне реальными людьми.

«Итак, — рассуждал Креддок. — Есть брат с сестрой, воспитывавшиеся где-то в Европе. Когда Соня выходила замуж, она была богата, но с тех пор деньги в Европе сильно обесценились. К тому же мы имеем дело с сыном и дочерью человека, за которым числились какие-то прегрешения. А что, если эти близнецы приехали в Англию нищими или почти нищими? Что им тогда делать? Естественно, разузнать про богатых родственников. Дядя, владевший огромным состоянием, умер. Перво-наперво они, вероятно, поинтересуются дядиным завещанием. Вдруг им или их матушке тоже что-нибудь перепало? Они пойдут в Соммерсет-хаус[224], познакомятся с завещанием и, вероятно, все что можно разузнают про фигурирующую там Летицию Блеклок. Затем наведут справки о вдове Рэнделла Гедлера. Она инвалид, живет в Шотландии, и, как выясняется, жить ей осталось недолго. Если Летиция Блеклок умрет раньше нее, они завладеют огромными деньгами. Что из этого следует?»

Креддок призадумался. «Нет, в Шотландию они не поедут. Скорее, выяснят, где живет сейчас Летиция Блеклок, и отправятся туда. Но выдадут себя за других… А как они поедут: поодиночке или вместе? Эмма… хотел бы я знать… Пип и Эмма… Голову даю на отсечение, что или Пип или Эмма, а может, и тот, и другая находятся сейчас в Чиппинг-Клеорне», — сказал себе Креддок.

Глава 15

Дивная смерть

1

На кухне мисс Блеклок отдавала приказания Мици:

— Надо приготовить сандвичи с сардинами и сандвичи с помидорами. И немного лепешек. Они у тебя получаются просто великолепно. И хотелось бы, чтобы ты испекла свой фирменный торт.

— То есть мы имеем праздник?

— У мисс Баннер день рождения, к чаю придут гости.

— Когда такой старый, уже не устраивают рождение.

Лучше забыть о рождении.

— Ну а ей забывать не хочется. Она получит подарки… и потом… устроить небольшое торжество очень даже приятно.

— Вы так сказать и тот раз. А что получалось?

Мисс Блеклок с трудом сдержалась.

— Ну, теперь такого не случится.

— Почему вы знать, что случится теперь? Я весь день дрожу от страх, а весь ночь закрою дверь и смотрю даже гардероб, если там кто-то есть.

— Ну, ты таким образом обеспечиваешь свою безопасность, — холодно процедила мисс Блеклок.

— Вы хотите, чтобы я приготовить… — Мици произнесла нечто, прозвучавшее для уха англичанки Блеклок как «Швицебэр», словно две кошки зашипели друг на друга.

— Вот-вот, он такой вкусный!

— Вкусный. Да. Но у меня ничего нет для этот торт. Я не могу приготовлять его. Мне нужен шоколад, и много масла, и сахар, и изюм.

— Возьми баночку масла, которое нам прислали из Америки. И немного изюма, припрятанного для Рождества. А вот тебе плитка шоколада и фунт сахару.

Лицо Мици расплылось в улыбке.

— Хорошо, я приготовлю вкусный торт, очень вкусный! — в экстазе воскликнула она. — Он будет во рту растопляться. А наверх я положу глазурь, шоколадный!.. У меня он отлично получаться, и напишу: «С лучший пожелания». Этот англичане со свой торты, они как песок, они никогда не кушают торт как мой. Дивный, скажут они, дивный…

Ее лицо опять помрачнело.

— Ах, этот мистер Патрик! Он называл его «Дивная смерть». Мой торт! Я не хочу, чтобы так называть мой торт!

— Но это был комплимент, — сказала мисс Блеклок. — Он имел в виду, что ради твоего торта стоит умереть.

Мици взглянула на нее с сомнением.

— Знаете, мне не нравится, когда говорят «смерть». Они не будут умирать потому, что есть мой торт, а, наоборот, будут лучше чувствовать…

— Разумеется.

Мисс Блеклок со вздохом облегчения вышла из кухни; беседа завершилась благополучно. А ведь от Мици всего можно было ожидать.

В коридоре она столкнулась с Банни.

— Летти, я пойду покажу Мици, как делать сандвичи.

— Нет. — Мисс Блеклок решительно затолкнула Банда в холл. — Мици сейчас в хорошем настроении, и не надо ее нервировать.

— Но я только покажу ей…

— Пожалуйста, Дора, не надо ей ничего показывать. Выходцы из Центральной Европы не любят, когда ими руководят. Они этого просто терпеть не могут.

Дора неуверенно посмотрела на нее. Потом лучезарно улыбнулась.

— Только что звонил Эдмунд Светтенхэм. Пожелал мне всяческих благ. Сказал, что принесет в подарок горшочек меда. Правда, мило? Даже не представляю, откуда он узнал про мой день рождения?

— Похоже, это все знают. Да, наверное, ты сама и сказала, Дора.

— Что ты, я просто невзначай обмолвилась, что завтра мне стукнет пятьдесят девять.

— Шестьдесят четыре, — подмигнула ей мисс Блеклок.

— А мисс Хинчклифф сказала: «Непохоже. А как вы думаете, сколько лет мне?» И мне вдруг так стало неловко, ведь мисс Хинчклифф какого-то неопределенного возраста. Она сказала, что по пути занесет нам яиц. Я пожаловалась, что в последнее время наши куры плохо несутся.

— Да, неплохой у нас улов на твой день рождения, — подытожила мисс Блеклок. — Мед, яйца, коробка прекрасных шоколадных конфет в подарок от Джулии…

— Интересно, где она все это достает?

— Лучше не спрашивать. Скорее всего, на черном рынке.

— А еще твоя чудная брошка. — Мисс Баннер гордо посмотрела на свою грудь, на которой красовался маленький листочек с бриллиантиком.

— Нравится? Я рада. А я вот никогда не увлекалась Драгоценностями.

— Я в восторге.

— Ну и прекрасно. А теперь пойдем покормим уток.

— Ха! — трагически воскликнул Патрик, когда гости расселись за столом. — Что я вижу? «Дивная смерть!»

— Тсс, — шикнула на него мисс Блеклок. — Не дай Бог, Мици услышит. Она сердится, когда ты так называешь ее торт.

— Но это же воистину «Дивная смерть»! Это ведь ваш именинный пирог, Банни?

— Да, — сказала мисс Баннер, — у меня сегодня просто великолепный день рождения.

Ее щеки пылали с того самого момента, когда полковник Истербрук вручил ей маленькую коробочку конфет и с поклоном провозгласил: «Сласти для наисладчайшей!»

Джулия поспешно отвернулась, за что мисс Блеклок послала ей укоризненный взгляд.

2

Они воздали должное яствам и, откушав на десерт по кусочку «смерти», поднялись из-за стола.

— Мне как-то не по себе, — сказала Джулия. — А все торт. Помню, в прошлый раз я чувствовала себя так же.

— Но он того стоит, — сказал Патрик.

— Иностранцы действительно знают толк в кондитерских изделиях, — изрекла мисс Хинчклифф. — А вот простого пудинга приготовить не могут.

Все вежливо промолчали, хотя губы Патрика дрогнули, словно он намеревался спросить: кто из присутствующих хотел бы сейчас отведать простого пудинга?

— Что, вы взяли нового садовника? — поинтересовалась мисс Хинчклифф у мисс Блеклок, когда они возвратились в гостиную.

— Нет, а почему вы так решили?

— Да тут какой-то малый вертелся. Возле курятника. Вид у него, правда, был довольно пристойный, армейская выправка.

— Ах этот! — воскликнула Джулия. — То наш сыщик.

— Сыщик!.. Но почему? — Миссис Истербрук даже выронила сумочку.

— Не знаю, — пожала плечами Джулия. — Он все ходит кругами и следит за домом. Наверное, охраняет тетю Летти.

— Какая чушь! — сказала мисс Блеклок. — Покорнейше благодарю, но я могу и сама за себя постоять.

— Так ведь все давно кончено! — вскричала миссис Истербрук. — Я как раз хотела спросить: почему они не закрыли дело?

— Полиция не удовлетворена, — объяснил ее муж. — Вот почему.

— А чего им не хватает?

Полковник Истербрук покачал головой, давая понять, что он мог бы поведать куда больше, если б счел необходимым. Эдмунд Светтенхэм, недолюбливавший полковника, сказал:

— По правде говоря, мы тут все под подозрением.

— Под подозрением? — переспросила миссис Истербрук.

— Не бери в голову, котеночек, — проворковал ее муж.

— Нас подозревают в том, что мы тут шляемся намеренно, — продолжал Эдмунд, — чтобы при первой же возможности совершить убийство.

— Пожалуйста, не надо, мистер Светтенхэм! — вскричала Дора Баннер, заливаясь слезами. — Я уверена, что никто из нас не смог бы убить нашу дорогую, драгоценную Летти!

На мгновение все стушевались. Эдмунд побагровел и пробормотал:

— Я пошутил.

Тут Филлипа предложила послушать последние известия, и все горячо ее поддержали.

Патрик прошептал Джулии:

— Сюда бы еще миссис Хармон. Уж она бы наверняка спросила своим звонким голоском: «Но ведь, наверно, кто-то ждет случая убить вас, мисс Блеклок?»

— Я рада, что она и эта ее старуха Марпл не пришли, — сказала Джулия. — Старая грымза везде сует свой нос. И, по-моему, любит покопаться в грязном белье. Типичный образчик викторианской эпохи[225].

Последние новости спровоцировали всех на чинное обсуждение ужасов атомной войны. Полковник Истербрук сказал, что, несомненно, Россия — главная угроза мировой цивилизации, а Эдмунд возразил: дескать, у него есть несколько совершенно очаровательных русских друзей, однако его заявление было принято весьма прохладно.

Затем все снова рассыпались в благодарностях хозяйке.

— Ты повеселилась, Банни? — спросила мисс Блеклок, когда ушел последний гость.

— О да. Но у меня страшно болит голова. Наверно, от нервного возбуждения.

— Это от торта, — сказал Патрик. — Меня тоже мутит. А вы еще целое утро прикладывались к шоколадным конфетам.

— Пожалуй, пойду лягу, — сказала мисс Баннер, — приму сразу две таблетки аспирина и попытаюсь заснуть.

— Хорошая мысль, — одобрительно кивнула мисс Блеклок.

Мисс Баннер отправилась наверх.

— Мне пойти закрыть уток, тетя Летти?

Мисс Блеклок строго взглянула на Патрика.

— Если дашь честное слово, что хорошенько запрешь дверь.

— Клянусь!

— Выпейте хересу, тетя Летти, — предложила Джулия. — Как говаривала моя нянюшка: «Это утихомирит ваш желудок». Жуткое выражение, но оно идеально соответствует моменту.

— Думаю, ты права. Откровенно говоря, я просто не привыкла к такой жирной пище… О Банки, как ты меня напутала! В чем дело?

— Не могу найти аспирин, — с обреченным видом сказала Банни.

— Возьми мой, дорогая. У меня в спальне, около кровати.

— И у меня на трюмо стоит флакончик, — сказала Филлипа.

— Спасибо… большое спасибо. Возьму, если не найду свои. Но он должен быть где-то здесь, я точно знаю. Новый пузырек. Куда я его положила?

— Да их в ванной полно! — нетерпеливо воскликнула Джулия. — Этот дом просто ломится от аспирина.

— Меня раздражает моя рассеянность, я все теряю, — пожаловалась мисс Баннер, поднимаясь обратно по лестнице.

— Бедная старушка Банни, — сказала Джулия, взяв бокал. — Как вы считаете, стоит дать ей чуточку хересу?

— Нет, — покачала головой мисс Блеклок. — Она сегодня и без того перевозбуждена, толку все равно не будет. А назавтра ей будет худо… Но мне кажется, она от души повеселилась.

— Да, она была в восторге, — кивнула Филлипа.

— Ну, тогда давайте угостим хересом Мици, — предложила Джулия. — Эй, Патрик! — позвала она, услышав, что тот вошел через черный ход. — Пригласи сюда Мици.

Мици привели, и Джулия налила ей хересу.

— За лучшую кухарку в мире, — сказал Патрик, поднимая бокал.

Мици была польщена, но решила, что следует возразить:

— Абсолютно нет. Я не повар. На родина я занималась умственный труд.

— Ты даром теряла время, — заявил Патрик. — Какой умственный труд сравнится с таким шедевром, как «Дивная смерть»?

— О-о! Я говорила… мне не нравится…

— Да какое мне дело до того, что тебе нравится, а что не нравится, моя прелесть? — сказал Патрик. — Я его так прозвал — и точка! Давайте же выпьем за «Дивную смерть», и к черту последствия!

3

— Филлипа, дорогая, я хочу с тобой поговорить.

— Да, мисс Блеклок?

Филлипа Хаймс слегка удивилась.

— Ты ведь немножко расстроена, да?

— Расстроена?

— Я замечаю, что в последнее время у тебя расстроенный вид. Что-нибудь случилось?

— О нет… ничего, мисс Блеклок. Что может случиться?

— Ну… не знаю. Я подумала, может, вы с Патриком…

— С Патриком? — Филлипа удивилась еще сильней.

— Ну, значит, нет. Пожалуйста, прости, если я допустила бестактность. Но вы так часто бывали вместе… и хотя Патрик мой родственник, не думаю, что из него получился бы хороший муж. Во всяком случае, в ближайшем будущем.

Лицо Филлипы окаменело.

— Я больше не выйду замуж, — заявила она.

— Выйдешь, когда-нибудь выйдешь, дитя мое. Ты молода. Но мы не будем это обсуждать. Значит, других поводов для расстройства у тебя нет? Никаких проблем… к примеру, денежных?

— Нет. Все в порядке.

— Я знаю, тебя беспокоит, сможет ли твой малыш учиться дальше. Поэтому я хочу тебе кое-что сказать. Сегодня днем я ездила в Мильчестер к мистеру Беддингфелду, моему поверенному. В последнее время все так шатко, что я решила составить новое завещание… мало ли что! Кроме того, что завещано Банни, все остальное перейдет к тебе, Филлипа.

— Что? — Она резко повернулась к мисс Блеклок. Казалось, она напугана и ей вот-вот станет плохо. — Но я не хочу… Правда, не хочу… Что вы… И почему? Почему мне?

— Наверное, потому, — каким-то странным тоном произнесла мисс Блеклок, — что больше некому.

— Но есть же Патрик и Джулия!

— Да, есть Патрик и Джулия. — В голосе мисс Блеклок продолжали звучать странные нотки.

— И они ваши родственники.

— Очень дальние. Они не могут ни на что претендовать.

— Но… Я тоже не могу… не знаю, что вы обо мне думаете… О нет, я не хочу этого.

Взгляд ее был скорее враждебным, чем благодарным. А в жестах сквозил страх.

— Я знаю, что делаю, Филлипа. Я к тебе привязалась. И потом, у тебя растет мальчик. Если я умру сейчас, тебе достанется не очень много… но через несколько недель все переменится. — Она твердо выдержала взгляд Филлипы.

— Но вы же не собираетесь умирать! — запротестовала Филлипа.

— Нет, если приму меры предосторожности.

— Предосторожности?

— Да. Подумай над этим… И больше не беспокойся.

Мисс Блеклок вышла из комнаты. Филлипа слышала, как она о чем-то разговаривает в холле с Джулией.

Через несколько секунд Джулия вошла в гостиную.

В глазах ее появился металлический блеск.

— Прекрасно сыграно, Филлипа. Теперь я вижу: ты из тех, о ком говорят: «В тихом омуте…» Темная ты лошадка, темная…

— Значит, ты все слышала.

— Слышала. Думаю, так было специально задумано.

— Что ты имеешь в виду?

— Наша тетя Летти далеко не дура… Но уж с тобой-то теперь все в порядке, Филлипа. Ты неплохо устроилась, да?

— О Джулия… я не хотела… совсем не хотела…

— Разве? Врешь, конечно, ты хотела. Или ты пролив всей этой затеи? Нет, голубушка, ты очень даже нуждаешься в деньгах! Но запомни: если кто-нибудь теперь укокошит тетю Летти, подозрение падет прежде всего на тебя.

— Но я не стану этого делать! Разве не идиотизм убивать ее сейчас, когда… стоит только подождать…

— Ах, значит, ты знаешь об этой старой миссис… как бишь ее… которая отдает концы в Шотландии? Любопытно… Да, Филлипа, я все больше убеждаюсь, чло вы и впрямь очень темная лошадка.

— Я вовсе не хочу лишать вас с Патриком вашей доли.

— Неужто, моя милочка? Извини… но я тебе не верю.

Глава 16

Возвращение инспектора Креддока

На обратном пути из Чиппинг-Клеорна в Мильчеслер инспектор Креддок провел жуткую ночь в поезде. Его мучили кошмары. Снова и снова он мчался по серым коридорам старинного замка, тщетно пытаясь куда-то добраться и что-то предотвратить. Под конец ему приснилось, что он проснулся. Он испытал огромное облегчение. Но вдруг дверь его купе медленно открылась, и Летиция Блеклок, по лицу которой стекала кровь, сказала: «Почему вы не спасли меня? А ведь могли бы, если бы постарались».

Тут он действительно проснулся.

Так что инспектор Креддок очень обрадовался, когда наконец добрался до Мильчестера. Он прошел прямиком к Райдсдейлу, который внимательно выслушал его сообщение.

— М-да, мы пока, похоже, почти не продвинулись, — сказал Райдсдейл. — Зато сообщение мисс Блеклок насчет завещания Гедлера подтвердилось. Стало быть, Пип и Эмма? Гм… Интересно.

— Патрик и Джулия Симмонс подходят по возрасту, сэр. Если бы удалось установить, что мисс Блеклок не видела их с тех пор, когда они были совсем детьми…

Райдсдейл слегка причмокнул и произнес:

— Наша коллега мисс Марпл уже это установила. Мисс Блеклок впервые увидела своих племянников два месяца назад.

— Тогда, сэр, они наверняка…

— Все не так просто, Креддок. Мы проверяли. Судя по всему, Патрика и Джулию следует исключить. Его характеристика из морской части подлинная… кстати, вполне приличная; единственный недостаток, который там указывают, — это «склонность к неповиновению» Мы связались с Каннами[226], и разгневанная миссис Симмонс ответила, что, разумеется, ее дети сейчас в Чиппинг-Клеорне у своей родственницы Летиции Блеклок. Вот такие дела!

— А миссис Симмонс настоящая?

— По крайней мере, она была миссис Симмонс многие-многие годы. Это единственное, что я могу сказать, — сухо ответил Райдсдейл.

— Что ж, вполне однозначно. Хотя… они так подходят! И возраст… И то, что мисс Блеклок их лично не знает… Лучших Пипа и Эмму не сыскать.

Начальник полиции задумчиво кивнул. Потом пододвинул к Креддоку бумагу.

— Мы тут раскопали кое-что про миссис Истербрук.

Инспектор поднял брови.

— Очень любопытно. Ловко же она одурачила старого болвана! Но, как я понимаю, с нашим делом это не связано.

— Очевидно, нет.

— А вот что касается миссис Хаймс…

Брови Креддока снова поползли вверх.

— Думаю, с этой юной леди стоит побеседовать еще раз, — сказал он.

— Вы считаете, здесь есть какая-то связь?

— Вполне возможно. Хотя, конечно, и непрямая.

Они помолчали.

— А как Флетчер, справляется?

— Флетчер проявил потрясающую расторопность. (разрешения мисс Блеклок он произвел обыск вокруг дома, но не нашел ничего существенного Затем он сны проверять, кто имел возможность смазать дверные петли Выяснил, кто оставался дома в те дни, когда их иностранка отсутствовала. Но тут выплыло еще одно обстоятельство: эта Мици, даже когда приходит, имеет обыкновение почти ежедневно совершать прогулку в деревню. Заходит там в «Синюю птицу» выпить чашечку кофе. Так что, когда мисс Блеклок и мисс Баннер нет дома, а это тоже случается почти ежедневно — они ходят по ежевику, — входи в дом кто хочешь.

— Хозяева оставляют двери открытыми?

— Раньше оставляли. Сейчас, думаю, нет.

— Ну, а каковы результаты изысканий Флетчера? Кто бывает в доме в отсутствие хозяев?

— Практически все.

Райдсдейл взглянул на лежавший перед ним листок.

— Мисс Мергатройд была там с курицей, чтобы посадить ее на яйца. Звучит диковато, но это ее собственная фраза. Она очень волновалась и сама себе противоречила, но Флетчер считает, что все дело в ее темпераменте, а вовсе не в причастности к преступлению.

— Возможно, — допустил Креддок. — Она всегда квохчет.

— Потом приходила миссис Светтенхэм забрать конину, которую мисс Блеклок оставила для нее на кухонном столе, потому что мисс Блеклок ездила на машине в Мильчестер, а когда она ездит на машине в Мильчестер, она всегда привозит конину для миссис Светтенхэм. По-вашему это звучит вполне убедительно?

Креддок поразмыслил.

— А почему бы мисс Блеклок не завезти эту самую конину прямо миссис Светтенхэм домой — на обратном нута из Мильчестера?

— Не знаю почему, но она так не поступила. Миссис Светтенхэм говорит, что она (то бишь мисс Блеклок) всегда оставляет конину на кухонном столе, а ей (то есть миссис Светтенхэм) удобней забирать ее, когда Мици нет дома, потому что порой Мици бывает очень груба.

— Что ж, концы с концами вроде бы сходятся. Кто следующий?

— Мисс Хинчклифф. Она утверждает, что в последнее время не заглядывала к мисс Блеклок. Однако это неправда. Мици видела, как она выходила через черный ход, то же самое показала и миссис Батт, местная жительница. Мисс Хинчклифф пошла на попятную: дескать, может, она и заходила, но не помнит. А зачем заходила — так уж точно не припоминает. Якобы забегала просто так.

— Довольно странно.

— Но в ее стиле. Дальше у нас миссис Истербрук. Она выгуливала своих драгоценных собачонок и по дороге заглянула узнать, не даст ли ей мисс Блеклок выкройку, но хозяйки не оказалось дома. Миссис Истербрук вроде бы немного ее подождала.

— Ага. А тем временем могла разведать обстановку. Или смазать дверные петли. А что полковник?

— Занес как-то книгу про Индию, мисс Блеклок изъявила желание ее прочесть.

— Неужели?

— По ее словам, она пыталась отбрыкаться, но ничего не вышло.

— Что верно, то верно, — вздохнул Креддок. — Если кто-нибудь вознамерится всучить тебе книгу, отбрыкаться трудно.

— Был ли там Эдмунд Светтенхэм, мы не знаем. Он вообще личность загадочная. Говорит, что порой заглядывал туда, разыскивая мать, но в последнее время, кажется, не заходил.

— Всего этого действительно недостаточно, чтобы делать какие-то выводы.

— Да.

— Мисс Марпл тоже проявила активность, — сказал Райдсдейл с легкой усмешкой. — Флетчер сообщил, что она пила кофе в «Синей птице». Ее приглашали на рюмку хереса в Боулдере и на чай в Литтл-Педдокс. Она восхищалась садом миссис Светтенхэм и заходила посмотреть на индийские диковинки полковника Истербрука.

— Может, хоть мисс Марпл нас просветит: настоящий он полковник или нет?

— Уж она бы определила, будь он ненастоящий… Думаю, с ним все в порядке. Хотя нам и предстоит снестись с властями на Востоке, чтобы в этом удостовериться.

— А пока суд да дело, — Креддок запнулся, — как вы считаете, мисс Блеклок согласится уехать?

— Из Чиппинг-Клеорна?

— Да. Она могла бы прихватить с собой свою верную Банн и и отбыть в неизвестном направлении. Почему бы ей не съездить в Шотландию и не пожить у Белль Геллер? Там она будет в полной безопасности.

— Вы предлагаете ей там поселиться и ожидать смерти Белль? Вряд ли она согласится. Какой женщине, если только у нее есть сердце, понравится подобное предложение?

— Но она спасет свою жизнь…

— Бросьте, Креддок, ухлопать кого-нибудь вовсе не так легко, как вам кажется.

— Неужели, сэр?

— Ну, в принципе, конечно, легко. Существует тысяча способов. Ядохимикаты. Можно огреть ее чем-нибудь тяжелым, когда она пойдет закрывать на ночь уток, или выстрелить из-за изгороди. Да мало ли что можно! Однако убить так, чтобы остаться вне подозрений, отнюдь не просто. А наши голубчики прекрасно понимают, что они под подозрением. Пип и Эмма… Такой оригинальный, тщательно продуманный план, и провалился… Теперь убийце придется изобретать что-то новенькое.

— Вы правы, сэр, но надо учитывать и фактор времени. Миссис Гедлер при смерти. Она может скончаться в любой момент. Следовательно, убийце нельзя медлить.

— Верно.

— И еще одно, сэр… Он… или она должны знать, что мы проверяем каждого.

— И что это отнимает уйму времени, — вздохнул Райдсдейл. — Нам надо послать запрос в Индию. Это долго и хлопотно.

— Вот и другая причина для спешки. Уверен, сэр, опасность весьма реальна. На карту поставлены большие деньги. Если Белль Гедлер умрет…

Он оборвал себя на полуслове, потому что вошел полицейский.

— Констебль Легг на проводе. Звонит из Чиппинг-Клеорна, сэр.

— Давайте его сюда.

Инспектор Креддок, наблюдавший за шефом полиции, увидел, что лицо начальника вдруг посуровело и застыло.

— Очень хорошо, — рявкнул Райдсдейл. — Инспектор Креддок выезжает к вам немедленно. — Он положил трубку.

— Неужели… — запнулся Креддок.

Райдсдейл покачал головой.

— Нет. Это Дора Баннер, — сказал он. — Она хотела выпить аспирина. И, очевидно, взяла пузырек, стоявший возле постели Летиции Блеклок. В нем было всего несколько таблеток. Она взяла две, а третью оставила Врач забрал ее и отправил на экспертизу. Кажется, это вовсе не аспирин.

— Она мертва?

— Да, ее нашли мертвой в постели сегодня утром. Умерла во сне. Врач говорит, это не естественная смерть, хотя здоровье ее было сильно подорвано. Он подозревает отравление наркотиками. Вскрытие назначено на сегодняшний вечер.

— Таблетки аспирина возле постели Летиции Блеклок… Умный, ох, умный дьявол! Патрик рассказывал, что мисс Блеклок выбросила початую бутылку хереса и откупорила новую. Не думаю, что ей пришло бы в голову сделать то же самое с аспирином. Кто находился дома в последний и предпоследний день? Таблетки не могли храниться дольше.

Райдсдейл взглянул на него.

— Вчера там были все наши подозреваемые в полном составе, — сказал он. — Мисс Баннер праздновала день рождения. Любой из присутствующих мог прокрасться наверх и незаметно подменить таблетки. Разумеется, то же самое мог проделать и любой из домочадцев в любое удобное ему время.

Глава 17

Альбом

Выходя из дома викария, тепло укутанная мисс Марпл взяла у Банч записку.

— Передайте мисс Блеклок, — сказала Банч, — что Джулиан очень сожалел, но прийти сам никак не мог. У него один прихожанин при смерти в Лоук-Хамлете. Если мисс Блеклок не против, он подойдет после обеда. Записка про подготовку к похоронам. Раз опрос свидетелей назначен на вторник, то он предлагает устроить похороны в среду. Бедная старушка Банни!.. Но как это, право, на нее похоже: отравиться аспирином, который предназначался для другого человека! Ну, пока, тетечка! Надеюсь, прогулка вас не очень утомит. А то мне нужно немедленно отвезти ребенка в больницу.

Мисс Марпл сказала, что прогулка ее совершенно не утомит, и Банч умчалась.

Дожидаясь мисс Блеклок, мисс Марпл огладывала гостиную. Что же имела в виду Дора Баннер, сказав в то утро в «Синей птице», что, желая «выключить свет», Патрик «что-то сделал с лампой». С какой лампой? И что сделал?

Мисс Марпл решила, что, должно быть, Дора имела в виду маленькую лампу, стоявшую на столике возле прохода под аркой. Она упомянула про пастушка и пастушку, а этот светильник тончайшего дрезденского фарфора как раз и был сделан в виде пастуха в голубом кафтане и розовых панталонах. В руках пастушок держал подсвечник, который впоследствии приспособили под электрическую лампу. Под большим абажуром из однотонного пергамента[227] фигуру было почти не разглядеть. Что еще говорила Дора Баннер? «Там стояла пастушка, я точно помню… А назавтра…» Да, теперь это явно был пастух.

Мисс Марпл вспомнила, что, когда они с Банч приходили на чай, Дора Баннер обмолвилась о том, что лампа парная. Естественно, где пастух, там и пастушка. И в тот день на столе стояла пастушка… а наутро вместо нее появилась другая лампа — та, что стояла здесь и сейчас. За ночь ее подменили. И у Доры Баннер были основания считать, что подменил ее Патрик.

Зачем? А затем, что если бы осмотрели ту лампу, сразу стало бы ясно, каким образом умудрились отключить свет. Мисс Марпл внимательно оглядела пастушка. Шнур тянулся через стол к розетке. На середине шнура виднелся маленький грушеобразный выключатель. Мисс Мария это ни о чем не говорило, в электричестве она разбиралась слабо.

«Где же пастушка? — гадала она. — В нежилой комнате, или на свалке, или… или там, где Дора Баннер нагнулась на Патрика, державшего в руках перышко и баночку из-под масла? В кустах?» Мисс Марпл решила высказать свои соображения инспектору Креддоку.

Поначалу мисс Блеклок сразу же решила, что объявление — проделка Патрика. Интуиция — великая вещь, во всяком случае, мисс Марпл в нее верила. Ведь если хорошо знаешь человека, то чувствуешь, на что он способен…

Патрик Симмонс… Красивый юноша, обаятельный. Любимец женщин — и молодых и пожилых. Вероятно, за такого же выскочила замуж сестра Рэнделла Гедлера. Может ли Патрик Симмонс оказаться Пипом? Но ведь во время войны он служил во флоте! Полиция может запросто это проверить. Только вот… подчас происходят самые невообразимые перевоплощения. Наберись наглости — и можешь горы свернуть.

Дверь открылась, и вошла мисс Блеклок. Она выглядела сейчас гораздо старше своих лет, отметила мисс Марпл. Куда только девались ее жизненная сила и энергия?

— Ради Бога, извините за беспокойство, — сказала мисс Марпл, — но у викария умирает прихожанин, а Банч срочно потребовалось отвезти ребенка в больницу. Викарий написал вам записку.

— Присаживайтесь, мисс Марпл. Спасибо, что принесли, вы очень любезны, — сказала мисс Блеклок, разворачивая записку.

Мисс Блеклок внимательно прочла записку Джулиана Хармона.

— Викарий очень чуткий человек. Он не выражает бессмысленных соболезнований… Передайте ему, что приготовления будут очень кстати. Ее любимый… ее любимый псалом был…

Внезапно голос мисс Блеклок прервался.

— Я, конечно, чужой человек, — мягко сказала мисс Марпл, — но поверьте, мне очень, очень жаль.

И тут Летиция Блеклок не удержалась и зарыдала. Плач был жалобным, в нем звучало безутешное горе и какая-то обреченность. Мисс Марпл сидела не шелохнувшись. Наконец мисс Блеклок выпрямилась. Лицо ее опухло и пошло пятнами от слез.

— Извините, — сказала она, — на меня просто… что это со мной. Какая это для меня утрата! Понимаете, она… она была единственной ниточкой, связывающей меня с прошлым. Единственной, кто… кто помнил. Теперь она ушла, и я осталась совсем одна.

— Я прекрасно вас понимаю! — закивала мисс Марпл. — Человек остается один, когда уходит последний, кто помнит его в молодости. У меня тоже есть племянники, и племянницы, и добрые друзья, но никто из них не помнит меня молодой, никого из тех людей не осталось. Я уже давно совершенно одинока.

Они посидели молча.

— Да, вы все понимаете, — вздохнула Летиция Блеклок. Поднявшись, она подошла к письменному столу. — Мне надо черкнуть пару строк священнику.

Взяв ручку негнущимися пальцами, она начала медленно выводить каждую букву.

— Артрит замучил, — объяснила она мисс Марпл. — Иногда я вообще не могу написать ни слова.

Мисс Блеклок заклеила конверт и надписала его.

— Если вам не трудно, будьте любезны, захватите его с собой.

Внезапно в холле послышался мужской голос.

— Это инспектор Креддок, — поспешно сказала мисс Блеклок.

Она подошла к зеркалу, висевшему над камином, и припудрила лицо. Вошел мрачный, сердитый Креддок. Он неодобрительно глянул на мисс Марпл.

— О! И вы здесь!

Стоявшая у камина мисс Блеклок обернулась.

— Мисс Марпл любезно принесла мне записку от священника.

— Ухожу… Ухожу, — засуетилась мисс Марпл. — Не буду вам мешать.

— Вы были тут вчера — в гостях?

— Нет, не была. Мы с Банч ездили навестить друзей, — нервно сказала мисс Марпл.

— Тогда вам нечего мне сообщить. — Креддок недружелюбно распахнул дверь, и мисс Марпл в смущении ретировалась. — Эти старухи везде суют свой нос, — проворчал Креддок.

— По-моему, вы к ней несправедливы, — возразила мисс Блеклок. — Она действительно пришла с запиской от викария.

— Естественно!

— Вряд ли это праздное любопытство.

— Не знаю, может, вы и правы, мисс Блеклок, однако мой вам совет: будьте пожестче с теми, кто сует нос в чужие дела.

— Да она совершенно безобидная старушка! — воскликнула мисс Блеклок.

«Как же — „безобидная“! Поопасней гремучей змеи», — подумал инспектор. Но откровенничать он не собирался. Убийца поблизости, и лучше сейчас по возможности держать язык за зубами. А то, не дай Бог, следующей жертвой окажется Джейн Марпл.

Убийца где-то здесь… Но где?

— Не буду тратить времени на выражение соболезнований, мисс Блеклок. Скажу только одно: мне очень не по себе. Мы обязаны были предотвратить смерть мисс Баннер.

— Как? Не представляю себе…

— Конечно, задача не из легких. Но сейчас надо не рассуждать, а действовать, и притом без промедления. Кто это может быть, мисс Блеклок? Кто дважды покушался на вашу жизнь? И вероятно, попытается и в третий, если мы ему не помешаем…

Мисс Блеклок поежилась:

— Не знаю, инспектор… ей-богу, не знаю!

— Я связался с миссис Гедлер. Она помогла мне по мере сил. Но толку от этого мало. Ваша смерть сыграла бы на руку нескольким людям. Прежде всего Пипу и Эмме. Патрик и Джулия Симмонс примерно того же возраста, однако с их прошлым мы более или менее разобрались. Впрочем, ограничиваться только ими нельзя. Скажите, пожалуйста, мисс Блеклок, если б вы сейчас увидели Соню Гедлер, вы бы ее узнали?

— Соню, Конечно… — Она вдруг осеклась и медленно поправилась: — Н-нет, наверное, нет. Слишком много лет прошло. Целых тридцать. Сейчас она уже пожилая женщина.

— А какой вы ее помните?

Мисс Блеклок немного подумала.

— Довольно маленького роста, смуглая.

— А особые приметы? Может, что-то в поведении?

— Да нет, ничего такого. Она была веселой… очень веселой.

— Но ведь прошло тридцать лет… Возможно, сейчас она уже не лакая веселая, — сказал инспектор. — А фотографий ее у вас нет?

— Сониных? Дайте подумать… Нет, точно нет. Были какие-то общие снимки… в альбоме… Наверное, там есть и она.

— Ага. Можно взглянуть?

— Конечно. Куда же я подевала альбом?

— Мисс Блеклок, скажите, пожалуйста, допускаете ли вы хотя бы теоретически, что миссис Светтенхэм — это Соня Гедлер?

— Миссис Светтенхэм? — Мисс Блеклок посмотрела да него с непритворным изумлением. — Но ее муж состоял на государственной службе в Индии, а потом в Гонконге.

— Это ведь она сама вам рассказывала? Говоря юридическим языком, сведения недостоверны. Так ведь?

— Так, — с запинкой произнесла мисс Блеклок. — В принципе, я, конечно, не знаю… Но неужели вы думаете, что миссис Светтенхэм?.. Господи, какой вздор!..

— А Соня Гедлер никогда не пыталась играть, Скажем, в любительских спектаклях?

— О да! И у нее неплохо получалось.

— Видите? И еще одно: миссис Светтенхэм носит парик. По крайней мере, — поправился инспектор, — так утверждает миссис Хармон.

— Да-да, мне тоже так кажется. Ее пепельные кудряшки выглядят ужасно ненатурально. Но, по-моему, это все вздор. Она очень приятная женщина, и порой с ней бывает даже забавно.

— Еще есть мисс Хинчклифф и мисс Мергатроид. Кто-нибудь из них может оказаться Соней Гедлер?

— Мисс Хинчклифф слишком высокая. Она ростом со среднего мужчину.

— А мисс Мергатройд?

— Ах, что вы! Я уверена, что мисс Мергатроид не Соня!

— Но вы ведь не очень хорошо видите, мисс Блеклок?

— Да, у меня близорукость, вы на это намекаете?

— Так точно. А теперь мне все же хотелось бы взглянуть на фотографию Сони Гедлер. Пусть прошло много лет, пусть даже она сейчас мало похожа на себя прежнюю. У нас профессиональный навык отыскивать сходство там, где другой человек в жизни его не увидит.

— Я постараюсь найти альбом.

— Пожалуйста, поищите его сейчас.

— Как, прямо сию минуту?

— Я был бы вам весьма признателен.

— Хорошо… дайте-ка мне подумать… Я видела его, когда мы вытирали пыль в книжных шкафах. Помогала мне Джулия. Помню, она еще потешалась над платьями тех времен… Мы поставили книги на полку в гостиной.

А куда мы положили альбомы и большую подшивку «Арт джорнел»?[228] Совсем голова дырявая стала! Может, Джулия помнит? Она сегодня дома.

— Я схожу поищу ее.

Инспектор отправился за Джулией. Внизу ее нигде не было. Он спросил у Мици, где мисс Симмонс, и Мици сердито ответила, что не ее это забота.

— Я! Я на кухня занимаюсь обед. Я ничего не кушаю, кроме то, что сама готовлю. Вы слышите: ничего!

Стоя под лестницей, инспектор позвал: «Мисс Симмонс!» И, не услышав ответа, начал подниматься.

Столкнулись они неожиданно. Джулия выходила из двери, за которой в глубине виднелась винтовая лесенка.

— Я была на чердаке, — сказала она. — Что случилось?

Инспектор Креддок объяснил.

— А, те старые альбомы с фотографиями? Да, я прекрасно помню. Мы засунули их в большой шкаф в кабинете. Сейчас посмотрю.

Она спустилась и толкнула дверь в кабинет. Возле окна стоял большой шкаф. Джулия открыла дверцу и выгребла кучу всякой всячины.

— Сколько же тут хлама! — воскликнула Джулия. — Старики никогда ничего не выбрасывают.

Инспектор опустился на колени и поднял с нижней полки пару старинных альбомов.

— Эти?

— Да.

Мисс Блеклок вошла и встала рядом.

— Ах вот куда мы их запихнули! А я не могла припомнить.

Креддок перенес альбомы на стол и начал листать.

Женщины в шляпах с большими прямыми полями, в юбках, суживавшихся книзу настолько, что, видимо, в них трудно было ходить. Под снимками — аккуратные подписи, но чернила давно выцвели и еле видны.

— Наверное, тут, — сказала мисс Блеклок. — Или на второй странице… А может, на третьей? Другой альбом собран уже после того, как Соня вышла замуж и уехала.

Она перевернула страницу.

— Вот здесь…

И осеклась.

На странице виднелось несколько пустых мест. Креддок наклонился, стараясь разобрать размытую подпись: «Соня… я… Р. Г.» Чуть дальше — «Соня и Белль на пляже». А на противоположном листе слова: «Пикник в Скейне». Она перевернула следующую страницу. «Шарлотта, я, Соня, Р. Г.».

Креддок встал. Губы его мрачно сжались.

— Кто-то вытащил фотографии. И, по-моему, совсем недавно.

— Когда мы смотрели альбом, они ведь были. Правда, Джулия?

— Я смотрела вполглаза, меня в основном интересовали наряды. Но, кажется, вы правы, тетя Летти, пустых мест тут не было.

Креддок посуровел еще больше.

— Кто-то, — сказал он, — вынул из альбома все фотографии, на которых была Соня Гедлер.

Глава 18 Письма

1

— Простите, что снова беспокою вас, миссис Хаймс.

— Ничего, — холодно проронила Филлипа.

— Может, нам пройти в ту комнату?

— В кабинет? Ради Бога, только там очень холодно. Там нет камина.

— Не важно. Я вас долго не задержу. Кроме того, там нас вряд ли смогут подслушать.

— А это имеет значение?

— Не для меня, миссис Хаймс. Для вас.

— Что вы хотите сказать?

— Вы вроде бы говорили, миссис Хаймс, что вашего мужа убили на войне в Италии?

— Ну и что?

— А не проще ли было сказать правду, признаться, что он дезертировал?

Филлипа побелела и стиснула руки.

— Вы всегда до всего докапываетесь? — В голосе ее звучала горечь.

Креддок сухо ответил:

— Мы ждем от людей правды.

Она помолчала. Потом спросила:

— Ну и что?

— То есть, миссис Хаймс?

— Что вы намерены теперь делать? Рассказать всему свету? Так нужно, да? Этого требует справедливость? Или, может, милосердие?

— А разве никто не знает?

— Здесь — никто. Гарри, — ее голос дрогнул, — мой сын тоже ничего не знает. И я не хочу, чтобы он узнал. Нет-нет, никогда.

— Позвольте заметить, миссис Хаймс, что вы поступаете опрометчиво. Когда мальчик подрастет, лучше скажите ему правду. А то, если он узнает об этом не от вас, ему будет еще горше. Или вы всю жизнь собираетесь рассказывать ему сказки про отца, погибшего геройской смертью?

— Я не рассказываю никаких сказок. Вы что, считаете меня настолько бесчестной? Мы просто не говорили на эту тему. Его отец был… был убит на войне. В конце концов, для нас он и так все равно что мертв.

— Но ваш муж жив?

— Возможно. Откуда мне знать?

— Когда вы встречались с ним в последний раз, миссис Хаймс?

Филлипа торопливо ответила:

— Я не видела его много лет.

— Вы совершенно уверены? А может, вы все-таки видели его… недели две тому назад?

— На что вы намекаете?

— Я не мог поверить, что вы встречались в оранжерее с Руди Шерцем. Однако рассказ Мици звучал весьма убедительно. Так что напрашивается вывод: мужчина, ради которого вы в то утро ушли с работы, — это ваш муж.

— Ни с кем я в оранжерее не встречалась.

— Может, ему потребовались деньги, и вы их ему дали?

— Я же сказала, я его не видела. И ни с кем в оранжерее не встречалась!

— Среди дезертиров частенько попадаются сущие головорезы. Иногда они участвуют в ограблениях… В налетах… В общем в делах такого рода. И нередко у них есть пистолеты, привезенные из-за границы.

— Я не знаю, где мой муж. Мы не виделись много лет.

— Это ваше последнее слово, миссис Хаймс.

— Да, больше мне нечего сказать.

2

Креддок ушел от Филлипы злой и растерянный.

— Упряма, как ослица! — сердито бурчал он себе под нос.

Он был совершенно уверен, что Филлипа лгала, но перемочь ее упорное отнекивзние ему так и не удалось.

Разузнать бы побольше о бывшем капитане Хаймсе! Но Креддок располагал лишь самыми скудными сведениями. Послужной список его был неудовлетворительным, но нельзя же на этом основании считать Хаймса преступником.

И уж во всяком случае, Хаймс никак не мог смазать дверные петли.

Это сделал либо кто-то из домочадцев, либо тот, кто запросто вхож в Литтл-Педдокс.

Креддок стоял в раздумье, глядя на лестницу, как вдруг ему пришла в голову мысль: а что делала Джулия на чердаке. Чердак, подумал он, не совсем подходящее место для такой изнеженной барышни. Что же она там делала.

Он бегом поднялся на второй этаж. Поблизости никого не было. Креддок открыл дверь, из которой вышла Джулия, и поднялся по узкой спиральной лестнице.

На чердаке он увидел кованые сундуки, старые чемоданы, полуразвалившуюся мебель… Стул со сломанной ножкой, разбитая фарфоровая лампа, разрозненные столовые сервизы.

Креддок подобрался к сундукам и открыл крышку одного из них. Одежда. Старомодные добротные женские платья. Наверно, мисс Блеклок и ее покойной сестры.

Он заглянул в другой сундук.

Занавеси.

Взял маленький кожаный чемоданчик. Там были бумаги и письма. Старые письма, пожелтевшие от времени.

Креддок посмотрел на крышку чемоданчика, на ней стояли инициалы «Ш.Л.Б.». Видимо, чемоданчик принадлежал Шарлотте, сестре Летиции. Креддок развернул одно из писем. Оно начиналось так:

«Дорогая Шарлотта. Вчера Белль почувствовала себя лучше и смогла поехать на пикник. Р. Г. тоже взял выходной. Дела с основанием предприятия в Эсвогеле идут превосходно. Р. Г. очень этим доволен. Привилегированные акции поднялись выше номинала».

Он пропустил остальное и посмотрел на подпись.

«Твоя любящая сестра Летиция».

Креддок взял другое письмо.

«Милая Шарлотта! Я хочу, чтобы ты все-таки иногда виделась с людьми. Знаешь, ты все преувеличиваешь. На такие недостатки, как у тебя, люди вообще не обращают внимания. Ты напрасно считаешь это уродством».

Креддок вспомнил, что Белль Гедлер говорила насчет какого-то уродства у Шарлотты Блеклок. В результате Летиции пришлось бросить работу и ухаживать за сестрой. Взволнованные письма были пронизаны нежностью и любовью к несчастной калеке. Летиция пространно описывала свои каждодневные дела, со всеми подробностями, которые могли заинтересовать больную девушку. И Шарлотта хранила ее письма. А вдруг среди них затесались какие-нибудь старые снимки?

Креддок внезапно разволновался. Что, если разгадка здесь? Может, в письмах есть нечто, о чем сама Летиция Блеклок давно позабыла. Ведь письма представляют собой беспристрастную картину прошлого, в них может быть ключ к разгадке. Вдруг он с их помощью нападет на след убийцы? И потом, возможно, среди писем обнаружатся фотографии Сони Гедлер, о которых не знает тот, кто вынул снимки из альбома.

Инспектор Креддок аккуратно сложил письма, закрыл чемоданчик и стал спускаться.

Внизу стояла Летиция Блеклок и с изумлением глядела на него.

— Так это вы были на чердаке? А я слышала шаги и не могла понять кто..

— Мисс Блеклок, я нашел здесь кое-какие письма. Вы писали их Шарлотте много лет назад. Вы позволите мне взять их?

От возмущения мисс Блеклок даже побагровела.

— Это необходимо? Но почему? Какой вам от них прок?

— Там могут быть снимки Сони Гедлер или описание ее характера, какие-нибудь намеки, эпизоды, которые могут мне помочь.

— Но это частная переписка, инспектор!

— Я знаю.

— А впрочем, вы все равно их заберете… Наверно, у вас есть на то полномочия, а если нет — то вы легко их получите. Берите! Забирайте! Но о Соне вы почти ничего не найдете. Она вышла замуж и уехала всего через два года после того, как я начала работать у Рэнделла Гедлера.

Креддок упрямо твердил:

— А вдруг что-нибудь есть? Надо посмотреть. Уверяю вас, опасность очень реальна.

— Знаю, — сказала она, закусив губу. — Банни умерла оттого, что приняла таблетку, предназначавшуюся для меня. Следующей жертвой могут оказаться Патрик или Джулия, Филлипа или Мици, а ведь у них еще вся жизнь впереди. Они выпьют бокал вина, налитый для меня, или съедят шоколад, посланный мне в подарок. Забирайте письма! Прочтите их и сожгите. Они интересны только для меня и Шарлотты. Все давно кончено… ушло, минуло. Этого уже никто не помнит.

Она поднесла руку к ожерелью из фальшивого жемчуга. Креддок подумал, что оно совершенно не вязалось с твидовым пиджаком и юбкой.

— Забирайте письма, — повторила она.

3

На следующий день инспектор зашел к священнику.

День выдался пасмурный, ветреный.

Мисс Марпл вязала, пододвинув кресло к камину Банч ползала по полу, раскраивая материал. Она села, откинула упавшие на глаза волосы и выжидательно посмотрела на инспектора.

— Не знаю, может, я нарушаю устав, — сказал Креддок, обращаясь к мисс Марпл, — но мне бы хотелось показать вам это письмо.

Он поведал, как обнаружил письма на чердаке.

— Письма очень трогательные, — добавил Креддок, — мисс Блеклок всячески старалась поддержать в сестре интерес к жизни и поправить ее здоровье. В письмах ясно вырисовывается личность старика отца, доктора Блеклока. Это был тупоголовый тип, косный, убежденный в том, что все его мысли и сентенции правильны. Из-за своего упрямства он, наверно, уморил не одну тысячу пациентов. Он не выносил никаких новых веяний или методов лечения.

— Я бы не стала его за это упрекать, — заметила мисс Марпл. — Наши молодые врачи слишком увлекаются экспериментами. Сначала выдерут тебе все зубы, исследуют все железы, удалят добрую половину внутренностей, а потом разведут руками и заявят, что медицина бессильна. По мне, так лучше старые испытанные средства. Их, в конце концов, всегда можно выбросить в помойное ведро.

Она взяла письмо, которое ей протягивал Креддок.

— Прочтите, — сказал инспектор, — мне кажется, вы лучше поймете то поколение. Их поступки, желания, образ мышления…

Мисс Марпл развернула хрупкий пересохший листок.

«Дорогая Шарлотта!

Я не писала тебе целых два дня, потому что дома у нас ужасные сложности. Соня, сестра Рэнделла (помнишь ее. Она еще заезжала за тобой на машине. Как бы я хотела, чтобы ты побольше бывала на людях), так вот, Соня объявила о своем намерении выйти замуж за Дмитрия Стэмфордиса Я видела его всего один раз. Он очень импозантный мужчина, но, по-моему, не внушает доверия. Р. Г. его терпеть не может, считает мошенником и плутом. Белль (Господь с ней) только и делает, что целыми днями валяется на диване и безмятежно улыбается. Соня только на первый взгляд такая флегматичная, на самом деле характер у нее бешеный, они с Р. Г. все время на ножах, вчера я по-настоящему испугалась, как бы она его не убила.

Я старалась изо всех сил. Говорила и с Соней, и с Р. Г., и вроде бы убедила их встретиться и трезво все обсудить. Они встретились, и все началось сызнова! Ты даже представить не можешь, насколько это утомительно. Р. Г. наводил справки, похоже, Стэмфордис действительно нежелательная кандидатура.

Дела опять же запущены. Все лежит на мне, и в каком-то смысле это неплохо, потому что Р. Г. предоставляет мне свободу действий. Вчера он сказал. „Слава тебе, Господи, хоть один нормальный человек еще остался! Блеки, ты ведь никогда не влюбилась бы в мошенника?“ Я ответила, что вообще вряд ли могу влюбиться. Р. Г. сказал: „Давай-ка затеем еще одну игру“. Но порой он так рискует, что буквально ходит по лезвию бритвы. „Ты твердо решила не дать мне сбиться с пути истинного, Блеки?“ — спросил он меня однажды. А ведь я именно это и делаю. Я просто не могу себе представить, как это люди не понимают, что честно, а что — нет. Но Р. Г. совершенно искренне не понимает. Он знает только, что законно, а что противозаконно. Белль надо всем этим смеется. Она считает, что страсти вокруг Сониного замужества раздуты. „У Сони есть деньги, — говорит она, — почему бы ей не выйти за кого она хочет?“ Я сказала, что это может оказаться непоправимой ошибкой, а Белль ответила: „Замужество по любви никогда не может оказаться ошибкой… даже если потом будешь раскаиваться“. И добавила: „По-моему, Соня только из-за денег не хочет рвать с Рэнделлом. Соня очень любит деньги“.

Вот пока и все. Как там папа? Я не пишу, чтобы ты передавала ему привет, но если сочтешь нужным — передай. Чаще ли ты стала выходить в общество? Право, дорогая, нельзя быть такой затворницей!

Соня передает тебе привет. Только что она вошла ко мне в комнату, она похожа на разъяренную кошку, выпускающую когти. Наверно, они с Р. Г. снова поругались. Вообще-то Соня порой любого может вывести из себя. Не знаешь, куда деваться под ее холодным пристальным взглядом.

Тысячу поцелуев, моя милая. Взбодрись. Курс лечения йодом может вызвать заметные сдвиги. Я выясняла… и, похоже, это дает хорошие результаты.

Любящая тебя сестра Летиция».

Мисс Марпл сложила письмо и отдала его Креддоку. Вид у нее был задумчивый.

— Ну? Что вы о ней скажете? — спросил Креддок. — Какое у вас сложилось впечатление?

— О ком? О Соне? Сами понимаете, трудно судить о человеке с чужих слов… Она самостоятельна… по-моему, это главное. И хотела взять от жизни все, что только возможно.

— «Она похожа на разъяренную кошку, выпускающую когти», — вполголоса процитировал Креддок. — Знаете, это мне кого-то напоминает.

Он наморщил лоб.

— Наводил справки… — пробормотала мисс Марпл.

— Да что толку от этих справок, — сказал Креддок.

— А ни о ком из жителей Сент-Мэри-Мид вам письмо Летиции не напомнило? — спросила Банч. Она говорила невнятно, потому что держала во рту булавки.

— Да вроде нет, дорогая… Правда, отец Летиции, доктор Блеклок, наверное, походил на мистера Кертиса, служителя Уэслеанской церкви[229]. Он не разрешил своей дочери поставить пластинку на искривленные зубы. Говорил: «Богу угодно, чтобы ее зубы торчали вперед». «Но ведь, — возразила я ему, — вы подстригаете бороду и волосы. А может, Богу угодно, чтобы вы совсем обросли». Но он ответил, что это другое дело. Истинно мужская логика. Впрочем, к нашему делу это не имеет отношения.

— Знаете, а мы ведь так и не установили, кто владелец пистолета. Руди Шерцу он не принадлежал. Эх, знать бы, был ли у кого в Чиппинг-Клеорне пистолет до этого, так сказать, «объявленного убийства»!

— У полковника Истербрука, — отозвалась Банч. — Он хранит в ящичке для воротничков.

— Откуда вам это известно, миссис Хармон?

— От миссис Батт. Она приходит к нам прибираться два раза в неделю. Она сказала, что, поскольку он военный, у него, естественно, имеется пистолет. Мало ли что, вдруг к нему вздумают залезть грабители?

— А когда вы с ней разговаривали?

— Давно. Где-то с полгода назад.

— Неужели полковник Истербрук? — пробормотал Креддок.

— Это похоже на игру в рулетку на ярмарке, — сказала Банч. — Она тоже крутится и каждый раз останавливается на другом месте.

— Не травите душу! — простонал Креддок.

— Полковник Истербрук однажды принес в Литтл-Педдокс книгу, — сказал он, слегка поразмыслив. — Он вполне мог тогда смазать дверные петли. Однако он не скрывал, что заходил. В отличие от мисс Хинчклифф.

Мисс Марпл кашлянула.

— Надо делать скидку на то, в какие времена мы живем, инспектор. Вы полицейский. А люди не могут всего рассказать полиции, ведь так?

— Не понимаю почему, — сказал Креддок. — Почему, если они не замешаны в преступлении?

— Тетя Джейн имеет в виду масло, — сказала Банч, ползая вокруг ножки стола и пытаясь поймать улетевший кусок выкройки. — Масло, зерно для кур и сметану, а иногда и кусочек бекона.

— Покажи инспектору записку мисс Блеклок, — сказала мисс Марпл. — Она написана довольно давно, но это не важно: читается как захватывающий детектив.

— Куда же она запропастилась? Вы об этой записке, тетя Джейн?

Мисс Марпл взяла ее в руки и кивнула.

— Да, именно о ней.

Она протянула бумажку инспектору.

«Я обо всем справилась: это в четверг. В любое время после трех. Если будет что-нибудь для меня, оставьте где обычно».

Банч выплюнула булавки и рассмеялась. Мисс Марпл следила за выражением лица инспектора.

Жена викария начала объяснять:

— В четверг на местных фермах готовят масло. Кто хочет, может его купить. Обычно мисс Хинчклифф объезжает фермы и скупает какое-то количество масла. Она с фермерами на короткой ноге, может, из-за того, что у нее свиньи Но, понимаете, все проделывается втихую, это как бы товарообмен между местными жителями. Кто-то получает масло, а взамен дает огурцы, а когда режут свиней, то еще и кусочек свинины. Ведь частенько с животными что-то «случается», и их приходится убивать. Ну, вы меня понимаете. Но, конечно, полиции об этом не стоит говорить. Думаю, добрая половина таких сделок противозаконна, только никто не может сказать наверняка, потому что все жутко запутано. Я полагаю, Хинч принесла в Литтл-Педдокс фунт масла или еще что-нибудь и оставила «где обычно». Кстати, «где обычно» означает в ящике для муки, под шкафом. Никакой муки там нет.

Креддок вздохнул.

— Я весь внимание, милые дамы, — продолжайте свою лекцию.

— А потом, эти купоны на одежду, — сказала Банч. — Обычно их не покупают. Считается неприличным. Ведь их выдают бесплатно. Но миссис Батт, миссис Финч, миссис Хиггинс и другим женщинам нравятся красивые шерстяные платья и почти не ношенные зимние пальто, и они расплачиваются талонами на одежду, которые скупают по дешевке.

— Лучше не продолжайте, — сказал Креддок. — Все подобные махинации противозаконны.

— Значит, надо отменить такие глупые законы, — сказала Банч, опять зажав в зубах несколько булавок. — Конечно, сама я так не поступаю, потому что Джулиану это не нравится. Но я знаю, что творится вокруг.

Креддоком начало овладевать отчаяние.

— Все выглядит так просто и обыденно, — сказал он. — Милые пустячки, забава. И тем не менее уже имеется двое убитых, и, того и гляди, укокошат еще кого-нибудь, прежде чем я успею принять меры. В настоящий момент Я перестал заниматься Пипом и Эммой и сосредоточился исключительно на Соне. Знать бы, как она выглядит! В письмах есть несколько фотографий, но никого похожего на нее.

— Разве вам известно, как она выглядела?

— Мисс Блеклок сказала, что она была маленького роста и смуглая.

— Вот как, — протянула мисс Марпл, — любопытно.

— Правда, — продолжал Креддок, — один снимок мне кого-то смутно напомнил. Высокая светловолосая девушка с пучком на затылке. Бог знает, кто она такая, но, во всяком случае, не Соня. Как вам кажется, миссис Светтенхэм была в юности смуглой?

— Едва ли, — ответила Банч. — У нее голубые глаза.

— Я рассчитывал найти фотографию Дмитрия Стэмфордиса, но увы… Ладно. — Он взял письмо. — Извините, что тут нет ничего интересного для вас, мисс Марпл.

— О, что вы, как раз напротив, — запротестовала мисс Марпл. — Тут очень даже много интересного… Вчитайтесь, инспектор… особенно в то место, где она пишет, что Р. Г. навел справки про Дмитрия Стэмфордиса.

Креддок удивленно уставился на нее.

Зазвонил телефон.

Банч поднялась с пола и вышла в холл, ибо телефонный аппарат, согласно викторианским традициям, находился там.

Вернувшись в комнату, она сказала Креддоку:

— Это вас.

Слегка удивленный, инспектор вышел, не забыв, однако, плотно притворить за собой дверь.

— Креддок? Райдсдейл на проводе.

— Слушаю, сэр.

— Я тут просматривал наше дело. Как я понял, в разговоре с вами Филлипа Хаймс твердила, что не видела мужа с тех пор, как он дезертировал.

— Так точно, сэр. Она все категорически отрицала. Но, по-моему, лгала.

— Совершенно с вами согласен. Помните случай, произошедший дней десять назад? Мужчину переехал грузовик… потерпевшего отвезли в Мильчестерский госпиталь с сотрясением мозга и переломом таза.

— Вы про парня, который вытащил ребенка из-под колес грузовика, а сам под него угодил?

— Да. При нем не было никаких бумаг, и никто не пришел его опознать. Похоже было, что он в бегах. Прошлой ночью бедняга умер, так и не придя в сознание. Но мы выяснили его личность. Он дезертировал из армии, и зовут его Роналд Хаймс, бывший капитан, служивший в Южном Лоумшире[230].

— Муж Филлипы Хаймс?

— Да. Кстати, при нем обнаружили использованный билет в Чиппинг-Клеорн и довольно приличную сумму денег.

— Значит, он получил деньги от жены? Я всегда думал, что Филлипа разговаривала в оранжерее с ним. Конечно, она все начисто отрицала… Но, сэр, несчастный случай ведь произошел до…

— Вот именно! — подхватил Райдсдейл. — Его положили в больницу двадцать восьмого. А события в Литтл-Педдоксе были двадцать девятого. Так что к нему Хаймс не имеет отношения. Но жена его, разумеется, ничего не знала. И могла подозревать, что муж замешан. Поэтому она и молчала: все-таки он ее муж.

— А он поступил благородно, да, сэр? — сказал Креддок.

— Что спас ребенка? Безусловно. Смельчак! Так что не думайте, будто Хаймс дезертировал из трусости.

Ладно, Бог с ним, что было — то быльем поросло. Для человека с замаранной репутацией это хорошая смерть.

— Я рад за Филлипу, — сказал инспектор. — И за ее сына.

— Да, мальчику не придется краснеть за отца. А молодая женщина сможет снова выйти замуж.

— Я уже думал, сэр, — откликнулся Креддок. — Это открывает новые перспективы.

— Раз уж вы сейчас в Чиппинг-Клеорне, то, наверное, стоит рассказать о случившемся Филлипе.

— Хорошо, сэр. Я тотчас же пойду поговорю с ней. Хотя нет, лучше подождать, когда она вернется в Литтл-Педдокс. Известие может сильно потрясти ее… и, потом, я хочу еще кое с кем переговорить.

Глава 19

Попытка воссоздать картину преступления

1

— Я ухожу, но сначала давайте-ка поставлю лампу к вам поближе, — сказала Банч. — Здесь темно. Наверно, будет гроза.

Она перенесла настольную лампу на другой конец стола: так, чтобы та лучше освещала вязание мисс Марпл, сидевшей в просторном кресле с высокой спинкой.

Шнур зашуршал по столу; кот Тиглатпаласар бросился к нему и впился в него зубами.

— Не надо, Тиглатпаласар, не надо. Ей-богу, что за ужасный котище! Посмотрите, чуть не перекусит шнур… весь его растрепал. Ну, как ты не понимаешь, дурачина, что тебя может дернуть током, если ты будешь так себя вести?

— Спасибо, дорогая, — сказала мисс Марпл и протянула руку к выключателю.

— Не здесь. Надо нажать на кнопку посередине Шнура, ужасно дурацкая система! Погодите минуточку. Я уберу цветы.

Она подняла вазу с рождественскими розами. Кот, помахивая хвостом, озорно вытянул когти и слегка оцарапал руку Банч. Из вазы пролилось немного воды. Она попала на растрепавшуюся часть шнура и на самого ко га, который с возмущенным шипеньем соскочил на пол.

Мисс Марпл нажала маленькую грушевидную кнопку. Что-то вспыхнуло и затрещало — там, где вода попала на шнур.

— О Боже! — воскликнула Банч. — Она перегорела. И наверно, все остальные лампы в комнате тоже. — Она попыталась зажечь свет. — Да. Какой идиотизм, что все лампы действуют от одной… как ее. И стол тоже прожгли… Мерзкий, мерзкий Тиглатпаласар — это все он! Что с вами, тетя Джейн? Вы испугались?

— Ничего, дорогая. Просто я вдруг увидела то, что должна была увидеть гораздо раньше…

— Я пойду вкручу пробку и принесу лампу из кабинета Джулиана.

— Не надо, дорогая, не беспокойся. Ты опоздаешь на автобус. Мне достаточно света. Я хочу просто спокойно посидеть… и все обдумать. Поторапливайся, милочка, а то не успеешь.

Когда Банч ушла, мисс Марпл довольно долго сидела не шевелясь и сосредоточенно сдвинув брови. В комнате было душно, на дворе собиралась гроза.

Потом старая леди пододвинула к себе листок бумаги и написала «Лампа?» — и жирно подчеркнула.

Потом написала еще одно слово.

Карандаш заскользил по листу, оставляя за собой лесенку коротких фраз…

2

В Боулдерее, в полутемной гостиной с низкими потолками и решетчатыми окнами, спорили мисс Хинчклифф и мисс Мергатройд.

— Вся беда в том, Мергатройд, — говорила мисс Хинчклифф, — что ты даже не хочешь попытаться.

— Но уверяю тебя, Хинч, я ничего не могу припомнить.

— Ладно, слушай, Эмми Мергатройд. Сейчас мы попробуем мысленно воссоздать ход событий. Пока что сыщики из нас никудышные. Я была в корне не права насчет двери. Ты не придерживала ее, помогая убийце. Ты оправдана, Мергатройд.

Мисс Мергатройд кисло улыбнулась.

— Нам, конечно, очень не повезло, что наша домработница — не болтунья, в отличие от всей прочей прислуги в Чиппинг-Клеорис, — продолжала мисс Хинчклифф. — Вообще-то я ей за это благодарна, но на сей раз она нас подвела. Всей округе давно известно про вторую дверь в гостиную, а мы услыхали о ней только вчера…

— Но я до сих пор не понимаю, как…

— Все очень просто. Наши с тобой сомнения были совершенно оправданны. Как можно одновременно придерживать дверь, шарить фонарем по комнате, и при этом еще стрелять из пистолета! Мы исключили дверь, а пистолет и фонарь оставили. И вот тут-то мы ошиблись. Надо было исключить пистолет.

— Но у него же был пистолет! — не сдавалась мисс Мергатройд. — Я сама видела. Он валялся на полу.

— Конечно, но Шерц тогда уже окочурился. Все ясно как день. Он не стрелял из пистолета…

— А кто стрелял?

— Это нам и предстоит выяснить. Ясно одно: тот же самый человек положил отравленные таблетки возле постели Летиции Блеклок, а укокошил по ошибке бедняжку Дору Баннер. Руди Шерц сотворить этого не мог, потому что сам дал дуба. Это сделал тот, кто был среди гостей в день налета и, очевидно, на дне рождения тоже. Сразу от падает только миссис Хармон.

— А ты думаешь, таблетки подложили именно в день рождения?

— Скорее всего.

— Но как?

— Ну, в сортир-то мы все ходили, — с грубой откровенностью сказала мисс Хинчклифф. — А я мыла руки в Шиной, они у меня были липкие от торта. А наша маленькая пампушечка Истербрук пудрила свою грязную мордочку в спальне Блеклок, помнишь?

— Хинч! Неужто ты думаешь, что… она…

— Пока не знаю. Очень уж смело. Если хочешь подбросить кому-нибудь таблетки, вряд ли станешь околачиваться в спальне. Да нет, конечно, есть масса других возможностей.

— Мужчины наверх не поднимались.

— В доме есть черный ход. Ну, и потом… когда мужчина выходит из комнаты, ты же не потащишься за ним проверять, туда ли он побрел на самом деле, куда ты подумала. В конце концов, это бестактно! Ладно, не спорь, Мергатройд. Вернемся к первому покушению на Летти Блеклок. Для начала уясни обстановку, потому что все будет зависеть только от тебя.

Мергагройл заволновалась.

— Но, Хинч, милая, ты же знаешь, я все на свете перепутаю.

— Сейчас речь не об опилках, которые у тебя вместо мозгов. Речь о твоих глазах. О том, что ты видела.

— Но я ничего не видела!

— Я же тебе сказала, Мергатройд: вся сложность в том, что ты не хочешь попытаться. Слушай внимательно. Значит, так: кто бы ни охотился на Летти Блеклок, в тот вечер он был в комнате. Он (я говорю «он» потому, что так проще, но не вижу причины, по которой это не могла совершить и женщина, разве что только потому, что в принципе все мужики — свиньи)… так вот, он заранее смазал петли двери, которая считалась заколоченной. О том, когда он умудрился, не спрашивай, ты только собьешь меня с мысли. На самом деле можно, улучив момент, зайти в любой дом в Чиппинг-Клеорне, сделать свое дело, и никто тебя не заметит. Надо лишь выяснить, где прислуга и куда смотались хозяева. Хорошенько прощупать почву — только и всего! Ладно, поехали дальше. Он смазал петли. Теперь дверь открывается бесшумно. А сейчас давай представим себе тот вечер… Погас свет. Дверь (главная) распахнулась настежь. Суматоха, свет фонаря, выкрики налетчика… И пока мы стоим и пялимся в темноте, Икс (будем называть его так) тихонько прокрадывается через дверь Б в темный холл, подходит сзади к дураку-швейцарцу, выпускает пару пуль в Летти Блеклок и пристреливает и горе-гангстера. Потом бросает пистолет, чтобы такие тугодумы, как ты, решили, будто бы стрелял швейцарец, и прошмыгивает обратно, стараясь поспеть до того, как зажгут свет. Поняла?

— Д-да… но кто он?

— Ну, уж если ты, Мергатройд, не знаешь, то никто не знает!

— Я? — еле слышно пискнула встревоженная Мергатройд. — Но я абсолютно ничего не знаю. Правда, ничего, Хинч!

— Напряги, напряги опилки, которые ты называешь мозгами. Начнем сначала: кто где был, когда погас свет?

— Не знаю.

— Нет, знаешь. Ты меня с ума сведешь, Мергатройд.

Ты хотя бы знаешь, где сама была? Ты стояла за дверью.

— Да-да, помню. Она еще стукнула меня по мозоли, когда распахнулась.

— Ты бы лучше к педикюрше сходила, вместо того чтобы жаловаться. Допрыгаешься до заражения крови. Ладно, поехали дальше. Ты за дверью. Я стою напротив камина, высунув язык от жажды. Летти Блеклок у стола возле прохода под аркой, она достает сигареты. Патрик Симмонс прошел в маленькую комнату, туда, где Летти поставила напитки. Так?

— Да-да.

— Хорошо, дальше. Кто-то отправился вслед за Патриком или собирался отправиться. Кто-то из мужчин. Вот досада, что я не могу вспомнить, кто именно: Истербрук или Эдмунд Светтенхэм. Ты не помнишь?

— Нет.

— Еще бы ты помнила!.. Так… Потом кто-то еще тоже прошел в маленькую комнату. А! Филлипа Хаймс! Я ее отчетливо запомнила, потому что обратила внимание на ее осанку и подумала, что эта девочка хорошо смотрелась бы на лошади. Она подошла к камину. Не знаю, что ей там понадобилось. И в тот самый момент погас свет… Итак, фигуры расставлены. Патрик Симмонс, Филлипа Хаймс и то ли полковник Истербрук, то ли Эдмунд Светтенхэм, — мы точно не знаем, — находятся в дальней гостиной. Теперь внимание, Мергатройд! Вероятнее всего, это сделал кто-то из них. Если человек хочет прошмыгнуть в ту самую дверь, он, естественно, заранее постарается занять удобную позицию. Так что, скорее всего, это один из тех троих. И тогда, Мергатройд, ты ничего не сможешь прояснить.

Мисс Мергатройд явно повеселела.

— Но, с другой стороны, — продолжала мисс Хинчклифф, — возможно, это и не они. И тут все зависит от тебя, Мергатройд.

— Но откуда мне знать?

— Говорю же: кому еще знать, как не тебе?

— Но я не знаю! Правда, не знаю! Я ничего не могла видеть!

— Нет, могла. Ты — единственная, кто мог. Ты стояла за дверью и поэтому не смотрела на фонарь, поскольку дверь тебе мешала. А значит, ты глядела туда, куда светил фонарь. Всех остальных он, стало быть, ослепил, а тебя нет, значит, ты могла что-то увидеть.

— Может быть, но я ничего не видела, свет от фонаря прыгал из стороны в сторону…

— И что освещал? Он ведь задерживался на лицах, да? На столах? На креслах?

— Да-да… Мисс Баннер стояла, разинув рот, выпучив глаза. Уставилась в одну точку и только моргала…

— Наконец-то! — облегченно вздохнула мисс Хинчклифф. — Самое сложное — это заставить тебя шевелить опилками. Ну, давай, давай!

— Но я больше ничего не видела! Честное слово!

— Ты хочешь сказать, что видела пустую комнату? И никого в ней не было? Никто не стоял? Не сидел?

— Нет, конечно нет. Мисс Баннер стояла с открытым ртом, а миссис Хармон сидела на подлокотнике кресла. Она крепко зажмурилась и закрыла лицо руками, совсем как ребенок.

— Хорошо, с миссис Хармон и мисс Баннер мы разобрались… Ну, разве тебе не ясно, к чему я клоню? Я вовсе не хочу что-то тебе вдалбливать. Но понимаешь, когда мы исключим тех, кого ты видел а… мы сможем подойти к самому главному: кого ты не видел а. Усекла? Кроме столов, кресел, хризантем и всего прочего, в комнате находились люди: Джулия Симмонс, миссис Светтенхэм, миссис Истербрук, полковник Истербрук или Эдмунд Светтенхэм… Дора Баннер и Банч Хармон. Ты увидела Банч Хармон и Дору Баннер. Прекрасно! Вычеркни их. А теперь напрягись, Мергатройд. Хорошенько подумай: кого, только точно, в комнате не было?

В растворенное окно стукнула ветка. Мисс Мергатройд от неожиданности подскочила на стуле. Закрыв глаза, она пробормотала: «Цветы… на столе… большое кресло… фонарь не дошел до тебя, Хинч… Миссис Хармон… о да…»

Зазвонил телефон. Мисс Хинчклифф подошла к нему.

— Алло, слушаю. Кто это? Станция?

Закрыв глаза, мисс Мергатройд послушно пыталась воссоздать в памяти вечер двадцать девятого числа. Фонарь медленно двигался по комнате… группа людей… окна… диван… Дора Баннер… стена, стол с лампой… проход под аркой… внезапный звук выстрела…

— Но это невероятно! — проговорила мисс Мергатройд.

— Что? — рявкнула в телефонную трубку мисс Хинчклифф. — Он там с утра? Со скольких? Черт побери, и вы только теперь мне звоните. Я натравлю на вас ОБЖОЖ[231]. Недосмотр? И это все, что вы можете сказать?

Она швырнула трубку.

— Звонили по поводу той собаки, рыжего сеттера. Сучка. Она у них с утра на станции… с восьми! Без глотка воды, представляешь? А эти болваны позвонили только сейчас. Поеду заберу ее.

Она ринулась вон из комнаты. Мисс Мергатройд, очнувшись, пронзительно запищала:

— Но послушай, Хинч, это невероятно… Я ничего не понимаю…

Мисс Хинчклифф выбежала из дома и помчалась через двор к сараю, служившему гаражом.

— Продолжим, когда вернусь, — откликнулась она. — Я не могу ждать, пока ты соберешься. Ты, как всегда, в шлепанцах.

Она завела мотор и рывком вырулила из гаража. Мисс Мергатройд проворно подскочила сбоку.

— Но послушай, Хинч, я должна тебе сказать…

— Когда я вернусь…

Машина рванулась с места и умчалась. Вслед ей полетел слабый, взволнованный крик Мергатройд:

— Но, Хинч, там ее не было…

3

Над головой собирались густые черные тучи. Пока мисс Мергатройд стояла, ошарашенно глядя вслед умчавшейся машине, упали первые крупные капли дождя. Мергатройд кинулась к веревке, на которой несколько часов назад развесила сушиться свитера и шерстяные нижние рубашки. Она бормотала, еле переводя дух:

— Нет, совершенно невероятно… Боже, я не успею снять белье… А ведь оно почти высохло.

Борясь с заклинившей прищепкой, она вдруг услышала чьи-то шаги и, повернув голову, гостеприимно улыбнулась.

— Здравствуйте, заходите в дом, а то еще промокнете.

— Ничего, я помогу вам.

— О, если вас не затруднит… как ужасно, если вещи снова намокнут. Наверно, проще снять веревку, но я не могу дотянуться.

— Вот ваш шарф. Можно, я вам ею завяжу?

— Спасибо… Вот бы мне дотянуться до той прищепки…

Шерстяной шарф обвился вокруг шеи и вдруг стиснул ее…

Мисс Мергатройд открыла рот, но из него вырывалось лишь слабое, приглушенное бульканье.

А шарф стягивал ее шею все туже и туже…

4

На обратном пути со станции мисс Хинчклифф притормозила рядом с мисс Марпл, которая торопливо шла по улице.

— Привет! — крикнула она. — Вы промокнете до нитки. Поедемте к нам, выпьем чаю. Я видела на остановке автобуса Банч. У викария никого нет дома. Поедемте к нам, составите нам компанию. Мы с Мергатройд пытаемся воссоздать картину преступления. Кажется, даже кое до чего додумались. Поосторожней с собакой, она нервничает.

— Какая красавица!

— Прелестная сучка, правда? Эти кретины продержали ее на станции целый день и не удосужились мне сообщить. Я им все высказала, лоботрясам чертовым!.. О!.. Ради Бога, простите за грубость, я ведь росла в Ирландии, среди грумов…

Маленькая машина рывком завернула в небольшой задний дворик Боулдерса.

Женщины вышли из машины, и их тут же окружила стая голодных уток и прочей домашней птицы.

— Черт побери эту Мергатройд! — воскликнула мисс Хинчклифф. — Она их не покормила.

— А трудно доставать корм? — поинтересовалась мисс Марпл.

Мисс Хинчклифф подмигнула:

— Я у фермеров свой человек.

Она отогнала птиц и двинулась вслед за мисс Марпл к коттеджу.

— Надеюсь, вы не очень промокли?

— Нет, у меня прекрасный плащ.

— Сейчас разожгу камин, если Мергатройд не успела. Эй, Мергатройд, ау! Куда она запропастилась? И где собака? Надо же, теперь и она пропала.

Снаружи донесся зловещий протяжный вой.

— Черт подери глупую псину! — Мисс Хинчклифф тяжело затопала к двери и позвала: — Ко мне, Душка!.. Душка!.. Ужасно дурацкое имя, но так ее окрестили. Мы дадим ей другое. Эй, Душка!

Рыжий сеттер обнюхивал что-то, лежавшее под натянутой веревкой, на которой развевались на ветру рукава свитеров.

— Мергатройд даже не сообразила снять белье. И куда она подевалась, ума не приложу?!

Рыжий сеттер снова обнюхал что-то, похожее на кучу тряпья, задрал морду кверху и завыл.

— Что это творится с собакой?

Мисс Хинчклифф размашистым шагом направилась к ней.

Мисс Марпл внезапно все поняла и побежала следом…

Они стояли рядом, под проливным дождем. Мисс Марпл обнимала за плечи свою спутницу.

Вся напрягшись, мисс Хинчклифф смотрела на подругу, лежавшую на земле, на ее застывшее, посиневшее лицо с вывалившимся языком.

— Кто бы она ни была, я ее убью, — сказала мисс Хинчклифф низким спокойным голосом. — Только бы мне до нее добраться!

Мисс Марпл вопросительно взглянула на мисс Хинчклифф:

— До нее?

Мисс Хинчклифф повернула к ней свое опрокинутое лицо.

— Да. Я знаю, кто это… Примерно догадываюсь… Одна из трех дамочек.

Она еще постояла, глядя на убитую подругу, потом пошла к дому. Голос ее был сухим и жестким:

— Надо позвонить в полицию. А пока я вам все расскажу. В общем-то здесь есть и моя вина. Я превратила это в игру. А убийство вовсе не игра.

— Да, — сказала мисс Марпл, — убийство не игра.

— Вы, я вижу, в этом разбираетесь? — спросила мисс Хинчклифф, снимая телефонную трубку.

Вкратце изложив происшедшее, она нажала на рычаг.

— Через пару минут они будут здесь… Да, я слышала, вы и раньше участвовали в каких-то расследованиях… Кажется, мне Эдмунд Светтенхэм говорил… Хотите знать, что мы тут с Мергатройд делали?

Мисс Хинчклифф сжато пересказала их последний перед отъездом на станцию разговор.

— Она кричала мне вслед, когда я уезжала… Поэтому я и знаю, что убийца не мужчина, а женщина. Если б я подождала!.. Если бы выслушала!.. Дьявол! Собака могла поторчать на станции еще четверть часа.

— Не изводите себя, дорогая. Горю все равно не поможешь. Вы ведь не могли предвидеть.

— Конечно нет… Я теперь припоминаю… Что-то слегка стукнуло в окно. Наверно, она уже стояла там… Должно быть, она пришла к нам, а мы с Мергатройд спорили. Очень громко… А она услышала… Она все слышала!

— Вы так и не сказали, что же крикнула ваша подруга.

— Только одну фразу: «Там ее не было…»

Она помолчала.

— Понимаете? Мы не исключили трех: миссис Светтенхэм, миссис Истербрук и Джулию Симмонс. И одной из них там не было… Ее не было в гостиной, потому что она проскользнула в другую дверь и очутилась в холле.

— Так, — сказала мисс Марпл, — понимаю.

— Одна из этих трех. Я не знаю кто. Но я выясню!

— Простите меня, — начала мисс Марпл, — но она… то есть мисс Мергатройд, сказала именно так?

— Как — «так»?

— О, дорогая, как бы получше объяснить? Вы сказали: «Там ее не было», почти не делая ударение на каком-то слове. Понимаете, можно по-разному сказать то же самое. Вы могли сказать: «Ее там не было». Если имели в виду кого-то определенного. Или: «Ее не было там». Тогда бы вы как бы подтверждали уже существующие подозрения. А можно сказать, и вы сейчас сказали именно так: «Там ее не было». То есть с упором на слово «там».

— Не знаю, — покачала головой мисс Хинчклифф. — Не припомню… Да и как я могу припомнить? По-моему… ну да, точно, она сказала: «Ее там не было». Мне кажется, так естественней. Впрочем, я… я не знаю. А что, это важно?

— Да, — задумчиво молвила мисс Марпл. — Полагаю, важно. Конечно, это неявное указание, но все же указание. Пожалуй, это имеет значение, и весьма существенное.

Глава 20

Мисс Марпл исчезает

1

К своему неудовольствию, в последнее время почтальон получил распоряжение доставлять почту в Чиппинг-Клеорн не только утром, но и к вечеру. В тот день без десяти пять он принес в Литтл-Педдокс целых три письма. Одно, адресованное Филлипе Хаймс, было написано детским почерком, два других предназначались для мисс Блеклок. Она распечатала их, когда они с Филлипой пили чай. Из-за проливного дождя Филлипа кончила работу раньше обычного: оранжерею пришлось закрыть, а других дел у нее в Дайас-Холле не нашлось.

Мисс Блеклок вскрыла первый конверт. В нем оказался счет за починку котла на кухне. Она сердито хмыкнула.

— Цены у Даймонда просто неимоверные… немыслимые! Хотя и у других, очевидно, не ниже.

Она развернула другое письмо, написанное незнакомым почерком:

«Дорогая тетя Летти!

Надеюсь, я не нарушу ваших планов, если приеду к вам во вторник? Два дня назад я написала Патрику, но он мне не ответил. Так что я решила, что все нормально. В следующем месяце мама поедет в Англию и надеется увидеть вас.

Мой поезд приходит в Чиппинг-Клеорн в шесть часов пятнадцать минут. Вам это удобно?

Искренне ваша

Джулия Симмонс».

Сначала мисс Блеклок прочла письмо с неподдельным и простодушным удивлением, потом перечитала еще раз, уже нахмурившись. Подняла глаза на Филлипу, которая улыбалась, читая письмо сына.

— Ты не знаешь, Джулия и Патрик уже пришли?

Филлипа оторвалась от письма.

— Да, сразу вслед за мной, и поднялись переодеваться. Они промокли до нитки.

— Что, если я попрошу тебя позвать их?

— Конечно. Сейчас позову.

— Погоди минуточку. На, прочти вот это.

Мисс Блеклок протянула Филлипе странное послание, Филлипа нахмурилась:

— Ничего не понимаю.

— Я тоже. А пора бы понять. Так позови их, Филлипа.

Филлипа крикнула, подойдя к лестнице:

— Патрик! Джулия! Мисс Блеклок хочет с вами поговорить.

Патрик сбежал вниз и вошел в комнату.

— Не уходи, Филлипа, — попросила мисс Блеклок.

— Привет, тетя Летти! — радостно сказал Патрик. — Вы меня звали?

— Да. Может, ты объяснишь мне, что это значит?

Патрик начал читать, и на его лице появилось почти комическое смятение.

— Черт, я же хотел отбить ей телеграмму! Ну, осел!

— Я так понимаю, письмо от твоей сестры Джулии?

— Д-да…

— Тогда позволь спросить, — мрачно молвила мисс Блеклок, — что за юную особу ты привез сюда, выдав за Джулию Симмонс, свою сестру и мою родственницу.

— М-м… Понимаете, тетя Летти… дело в том, что… я сейчас все объясню! Конечно, мы не должны были… но нам все это казалось просто шуткой. Если позволите, я объясню.

— Да-да, изволь. Кто эта молодая женщин а?

— Я встретил ее на одном коктейле, вскоре после того, как демобилизовался. Мы разговорились, я сказал, что еду сюда, а потом мы… Ну, подумали, что будет здорово, если я возьму ее с собой… Понимаете, Джулия, настоящая Джулия, сходила с ума по театру, а мама даже слышать об этом не хотела, с ней из-за этого семь сердечных приступов случилось. Ну вот, а Джулии как раз подвернулась возможность поступить в одну отличную труппу, кажется в Перте[232], и она решила попробовать… Но она считала, что маме будет спокойнее думать, что она, Джулия, здесь и, как паинька, учится на фармацевта.

— И все-таки мне хотелось бы знать, кто эта юная леди.

Тут в комнату с холодным и невозмутимым видом вошла Джулия, и Патрик с облегчением повернулся к ней.

— Нас разоблачили, — сообщил он.

Джулия подняла брови. Потом так же невозмутимо прошла вперед и села.

— О'кей, — сказала она. — Значит, так суждено. Вы очень на меня сердитесь? — Джулия всмотрелась в лицо мисс Блеклок с каким-то ледяным любопытством. — Я бы на вашем месте сердилась.

— Кто вы такая?

Джулия вздохнула.

— Пожалуй, настал момент внести ясность. Я половинка от Пипа и Эммы. А точнее, имя, данное мне при крещении, — Эмма Джоселин Стэмфордис. Однако отец вскоре перестал называться Стэмфордисом. Кажется, он именовал себя Де Курси… Отец с матерью разошлись через три года после нашего с Пипом рождения. Каждый из них зажил самостоятельно. Нас они поделили между собой. Я досталась отцу. Родителем он оказался никудышным, хотя мужчиной был весьма обаятельным. Мне пришлось провести несколько затворнических лет в монастырских школах, когда отец сидел без денег или готовил какую-нибудь очередную авантюру. Обычно он, не скупясь, платил за обучение в первом семестре, а потом уезжал, бросив меня на попечение монахинь на год или даже на два. В перерывах мы с ним прекрасно проводили время, вращаясь в самом разношерстном обществе. Война нас разлучила окончательно. Я не имею понятия, где он и что с ним. У меня тоже не обошлось без приключений. Какое-то время я участвовала во Французском Сопротивлении[233]. Это было потрясающе.

Короче говоря, в конце концов я обосновалась в Лондоне и задумалась о будущем. Я знала, что брат моей матери, с которым она вдрызг разругалась, умер и оставил большое наследство. Я навела справки о завещании, — надеясь, что там окажется что-нибудь и для меня. Но в завещании ничего об этом не говорилось, впрямую во всяком случае. Я навела справки о его вдове, она, похоже, дышала на ладан, держалась только на наркотиках и медленно умирала. Откровенно говоря, вы показались мне самым подходящим вариантом. Вам должны были привалить огромные деньжищи, и, насколько мне удалось выяснить, вам их особо не на кого было тратить. Буду совершенно искренней. Мне пришло в голову, что надо постараться подружиться с вами, войти в доверие, ведь после смерти дяди Рэнделла многое изменилось… Я хочу сказать, что во время бури, пронесшейся над Европой, мы с отцом растратили все наши сбережения. Так вот, я думала: может, вы пожалеете бедную сиротку, которая осталась одна-одинешенька на белом свете, и выделите ей небольшой годовой доход.

— Вот, значит, как вы рассуждали? — мрачно молвила мисс Блеклок.

— Да. Я же вас ни разу в жизни не видела… Я считала, что надо пойти к вам и поплакаться… Потом я случайно встретила Патрика — и это было просто чудом, выяснилось, что он ваш родственник, не то племянник, не то кто-то еще. Я по уши влюбилась в него, он отвечал мне взаимностью. Настоящая Джулия просто бредила сценой, и я быстро убедила ее, что ее долг перед искусством — поселиться в вонючих номерах в Перте и попытаться стать новой Сарой Бернар[234]. Пожалуйста, не ругайте Патрика. Ему стало меня жалко, ведь я была совсем одна… он подумал, что будет действительно здорово, если я приеду сюда под видом его сестры и добьюсь вашего расположения.

— А то, что вы рассказывали эти свои сказки полиции, он тоже приветствовал?

— Помилосердствуйте, Летти! Ведь когда произошел этот дурацкий налет, — вернее после него — я поняла, что попала в мышеловку. Сами посудите: в принципе у меня было достаточно оснований желать вашей смерти. Но поверьте, у меня и в мыслях такого не было. Поймите, я же не могла сама явиться в полицию с повинной! Даже у Патрика порой возникали всякие гадкие подозрения, а уж если он мог меня заподозрить, то что говорить о полиции? Инспектор настроен весьма скептически. Нет, я видела только один выход: по-прежнему прикидываться Джулией, а после окончания семестра тихо смыться. Откуда мне было знать, что эта дурища, настоящая Джулия, поцапается с продюсером и в порыве гнева пошлет театр к чертям собачьим? Она спросила Патрика в письме, можно ли ей приехать сюда, а он вместо того, чтобы тут же ей ответить: «И не думай!» — преспокойно про все забыл! Идиот несчастный!

Девушка метнула на Патрика разъяренный взгляд.

— Если бы вы только знали, — вздохнула Джулия, — как тяжело приходилось мне в Мильчестере. Ни в какую больницу я, конечно, на занятия не ходила. Но куда-то ходить надо было! Вот я и просиживала часами в кино, смотрела по десять раз одни и те же отвратительные фильмы.

— Пип и Эмма, — пробормотала мисс Блеклок. — Я так до конца в них и не верила, хотя инспектор мне говорил…

Она испытующе посмотрела на Джулию.

— Значит, вы — Эмма. А где Пип?

Ответный взгляд Джулии был чист и невинен.

— Не знаю, — сказала она, — не имею ни малейшего понятия.

— По-моему, ты лжешь, Джулия. Когда ты его в последний раз видела?

Показалось ей или нет, будто Джулия чуть-чуть замешкалась с ответом? Нет, голос девушки звучал внятно и решительно:

— Последний раз видела… когда нам обоим было по три года. Мама забрала Пипа с собой. С тех пор я не встречалась с ними обоими. Где они теперь — не знаю.

— Это все, что ты можешь мне сказать?

Джулия вздохнула.

— Я могу, конечно, сказать, что мне стыдно. Но это будет неправдой, потому что, если бы можно было все вернуть обратно, я поступила бы точно так же… Разумеется, если б не знала, что придурок Шерц такое выкинет.

— Джулия, — сказала мисс Блеклок, — я уж называю тебя так по привычке… Ты ведь участвовала во Французском Сопротивлении?

— Да, целых полтора года.

— Значит, ты умеешь стрелять?

И — вновь холодный взгляд голубых глаз.

— Да, и отлично. Я первоклассный снайпер. У меня, конечно, нет доказательств, но, поверьте, Летиция, в вас я не стреляла. Потому что наверняка бы не промахнулась…

2

Создавшуюся напряженность разрядил шум подъехавшей машины.

— Кто это может быть? — спросила мисс Блеклок.

Мици просунула в дверь взъерошенную голову и закатила глаза.

— Опять полиция! — объявила она. — Это преследование! Почему они не оставляют нас в покое? Я не перенесу. Я буду писать премьер-министр. Я буду писать ваш король.

Креддок решительно и бесцеремонно отодвинул ее в сторону. Губы его были столь мрачно сжаты, что все сразу насторожились. Таким они его еще не видели.

Он сурово сказал:

— Убита мисс Мергатройд. Ее задушили меньше часа тому назад.

Взгляд его остановился на Джулии:

— Мисс Симмонс, где вы были днем?

— В Мильчестере, — осторожно ответила Джулия. — Я только сейчас вернулась.

— А вы? — Инспектор перевел взгляд на Патрика.

— Тоже.

— Вы приехали вместе?

— Да, да, — сказал Патрик.

— Нет, — сказала Джулия. — Какой смысл обманывать, Патрик? Ведь это легко проверить… Водители автобусов нас прекрасно знают. Я приехала раньше, инспектор, на автобусе, который приходит сюда в четыре часа.

— И что вы потом делали?

— Пошла погулять.

— В сторону Боулдерса?

— Нет, я гуляла по полям.

Он пристально на нее посмотрел. Джулия побледнела, но выдержала взгляд.

Никто не успел вымолвить ни слова, потому что зазвонил телефон.

Вопросительно взглянув на Креддока, мисс Блеклок сняла трубку.

— Да. Кто? А, Банч. Что? Нет, ее здесь не было. Не представляю… Да, он-то как раз здесь. — Она отняла трубку от уха и сказала: — Инспектор, вас просит миссис Хармон. Мисс Марпл еще не вернулась, и миссис Хармон беспокоится.

Креддок в два прыжка пересек комнату.

— Креддок у телефона.

— Инспектор, я волнуюсь. — Голос Банч по-детски дрожал. — Тетя Джейн куда-то ушла, я не знаю куда. А тут еще говорят, мисс Мергатроид убили. Это правда?

— Правда, миссис Хармон. Мисс Марпл как раз была вместе с мисс Хинчклифф, когда они обнаружили тело.

— А, значит, она там, — облегченно вздохнула Банч.

— Боюсь, что нет. Она ушла… сейчас скажу… где-то полчаса назад. Разве она еще не вернулась?

— Нет. А от них ходьбы всего десять минут. Где же она?

— Может, зашла к кому-нибудь из соседей?

— Нет, я их обзвонила, всех до единого. Нигде ее нет. Я так за нее тревожусь, инспектор.

«Я тоже», — подумал Креддок.

Он торопливо сказал:

— Я выезжаю к вам сию минуту.

— О, пожалуйста… тут лежит листок бумаги. Перед уходом она что-то записала. Я не знаю, есть ли в ее записях смысл… По мне, там какая-то тарабарщина…

Креддок положил трубку.

Мисс Блеклок обеспокоенно спросила:

— Что такое с мисс Марпл? Надеюсь, ничего страшного?

— Будем надеяться. — На лице Креддока появилось выражение горечи.

— Она ведь такая старая и… слабая.

— Да-да.

Мисс Блеклок встала и, рванув на себе жемчужное ожерелье, осипшим голосом произнесла:

— Час от часу не легче. Просто безумие какое-то, инспектор, просто безумие…

— Да уж…

От рывка ожерелье мисс Блеклок порвалось. Гладкие белые бусины рассыпались по комнате.

— Мои жемчуг… Мой жемчуг!!! — в тоске закричала Летиция. В голосе ее звучала такая мука, что все поразились. Она повернулась, прижала руку к горлу и, всхлипывая, выбежала из комнаты. Филлипа принялась собирать жемчужины.

— Никогда не видела ее такой расстроенной, — сказала Филлипа. — Она, правда, все время носит это ожерелье. Наверно, подарок от дорогого человека. Как вы думаете? Может, от Рэнделла Гедлера?

— Возможно, — задумчиво произнес инспектор.

— А они… что, если… вдруг они настоящие? — спросила Филлипа, ползая на коленях и старательно подбирая блестящие бусины.

Креддок положил одну на ладонь, собираясь презрительно процедить: «Настоящие? Как бы не так!» Но слова застряли у него в горле.

А действительно, вдруг жемчуг настоящий? Он был таким крупным, таким откровенно фальшивым, что сразу напрашивалась мысль о подделке. Но Креддок вспомнил, как однажды, при расследовании одного дела, обнаружилось, что в ломбарде приобрели целую нитку настоящего жемчуга всего за несколько шиллингов. Летиция Блеклок уверяла, что в доме нет ценностей. Однако если жемчуг все-таки настоящий, он стоит баснословных денег. А если вдобавок его подарил Рэнделл Гедлер, так ему просто цены нет!

Да, жемчуг казался искусственным и, может, действительно был искусственным, но… что, если он настоящий?

А почему бы и нет? Летиция может и сама не подозревать. А может и охранять таким образом свое сокровище, обращаясь с ним словно с дешевой побрякушкой, красная цена которой — пара гиней. Сколько же стоит ожерелье, если оно из настоящего жемчуга? Бешеные деньги… Ради них пойдешь и на убийство. И если кто-нибудь знал об этом…

Инспектор резко встряхнул головой. Хватит раздумывать! Мисс Марпл исчезла. Надо идти к викарию.

3

Банч с мужем ждали его, вид у них был встревоженный и унылый.

— Ее еще нет, — сказала Банч.

— А уходя из Боулдерса, мисс Марпл говорила, что собирается к нам? — поинтересовался Джулиан.

— Да нет, так прямо не говорила, — с запинкой ответил Креддок, припоминая обстоятельства своей последней встречи с Джейн Марпл.

Губы ее были тогда сурово сжаты, а голубые глаза, обычно такие ласковые, смотрели холодно и строго.

Эта суровость, эта… непреклонная решимость… что-то сделать, но вот что? Пойти… но куда?

— В последний раз, когда я ее видел, она разговаривала с сержантом Флетчером, — сказал Креддок. — Они стояли у калитки. Потом мисс Марпл ушла. Я решил, что она пошла к вам. Я хотел отправить ее на машине, но закрутился, и она незаметно исчезла. Может, Флетчер что-нибудь знает? Где он?

Однако, когда Креддок позвонил в Боулдере, ему ответили, что Флетчера там нет, а куда он ушел — неизвестно. Предполагают, что он поехал в Мильчестер.

Инспектор дозвонился до полицейского управления в Мильчестере, но и там о Флетчере ничего не знали.

Тогда Креддок обратился к Банч, вспомнив, что она говорила ему про записи.

— Где тот листок? Вы сказали, она что-то написала.

Банч принесла. Инспектор развернул бумагу, положил на стол. Заглядывая ему через плечо, Банч вслух повторяла написанное. Мисс Марпл писала как курица лапой, разобрать ее почерк было нелегко.

«Лампа».

«Фиалки».

Потом через промежуток: «Где пузырек с аспирином?»

Наибольшие затруднения вызвал следующий пункт.

— «Дивная смерть», — наконец прочитала Банч. — А, так это торт Мици!

— «Справлялась», — прочитал Креддок.

— Справлялась? Интересно, о чем? А это что такое? «И бремя печалей на сердце легло…» Скажите на милость!..

— «Йод», — прочитал инспектор. — «Жемчуг». Вот как? Жемчуг?! И еще: «Лотти», нет: «Летти». Тут «е» очень похоже на «о». А потом «Берн». А это что? — «Пенсия по старости».

Они озадаченно посмотрели друг на друга.

Креддок быстро прочитал снова:

— Лампа. Фиалки. Где пузырек с аспирином? Дивная смерть. Справлялась. И бремя печалей на сердце легло. Йод. Жемчуг. Летти. Берн. Пенсия по старости.

Банч спросила:

— Это что-нибудь означает? Есть тут смысл? Я лично не вижу никакой связи.

— У меня промелькнула какая-то мысль, но тут же исчезла. Странно, что она вставила сюда жемчуг, — произнес Креддок.

— Какой жемчуг? О чем вы?

— Мисс Блеклок всегда носит трехрядное жемчужное ожерелье?

— Всегда. Мы порою над ней подтруниваем. Он выглядит такой дешевкой, не правда ли? Но она, наверно, считает, что это модно.

— Возможно, есть и другая причина, — с расстановкой сказал Креддок.

— Уж не думаете ли вы, что он настоящий? Быть не может!

— А вам часто приходилось видеть настоящий жемчуг такого размера, миссис Хармон?

— Но ее бусы обыкновенные стекляшки!

Креддок пожал плечами.

— Ладно, сейчас не до этого. Мисс Марпл… Мы должны ее разыскать.

Разыскать, пока не поздно… А если уже поздно? Записи мисс Марпл говорили о том, что она напала на след. Но это опасно, очень опасно! И где, скажите на милость, шляется Флетчер?

Креддок вышел из дома викария и размашистым шагом направился к машине. Надо искать… другого выхода нет…

Внезапно из мокрых зарослей лавра раздался голос.

— Сэр! — настойчиво звал Флетчер. — Сэр!

Глава 21

Три женщины

В Литтл-Педдоксе кончился обед. За столом царило неловкое молчание.

Патрик чувствовал себя очень неуютно из-за того, что впал в немилость у тети Летти, время от времени он пытался завязать разговор, но безуспешно. Филлипа Хаймс целиком была погружена в свои мысли. А сама мисс Блеклок оставила все попытки сохранить свой привычно-бодрый вид. Она надела нарядное платье и ожерелье из камей, однако под глазами у нее явственно обозначились темные круги, а в глазах сквозил страх, и руки заметно дрожали.

Одна Джулия держалась, как обычно, с циничным отчуждением.

— Прошу прощения, Летти, — сказала она, — что не могу сию минуту собрать вещички и покинуть ваш дом. Полиция не позволит. Но, надеюсь, мне недолго осталось омрачать ваше существование. С минуты на минуту сюда, очевидно, явится инспектор Креддок с ордером на арест и наручниками. Право, не понимаю, почему он не сделал этого раньше.

— Он ищет ту пожилую даму, — сказала мисс Блеклок.

— Вы думаете, ее тоже убили? — спросил Патрик с чисто исследовательским любопытством. — Но почему? Что она могла такого знать?

— Бог весть, — глухо ответила мисс Блеклок. — Может, мисс Мергатройд ей что-нибудь рассказала.

— Если мисс Марпл тоже убита, — сказал Патрик, — то по логике это мог сделать только один человек.

— Кто?

— Конечно же Хинчклифф! — с торжественным видом заявил Патрик. — Ведь в последний раз мисс Марпл видели живой именно у Хинчклифф. Думаю, она так и не покинула Боулдере.

— У меня болит голова. — Мисс Блеклок стиснула лоб ладонями. — Зачем, зачем Хинч убивать мисс Марпл? Какая чушь!

— И вовсе не чушь, если это Хинч убила Мергатройд, — уверенно возразил Патрик.

Филлипа вышла из задумчивости и покачала головой.

— Хинч не могла убить Мергатройд.

Но в Патрика вселился дух противоречия.

— Нет, могла, если Мергатройд случайно обнаружила, что Хинч — преступница.

— И вообще, когда убили Мергатройд, Хинч была на станции.

— Она могла убить Мергатройд до ухода.

Внезапно Летиция Блеклок вскричала так, что все вздрогнули:

— Убийство, убийство, убийство!.. Вы что, не можете поговорить о чем-нибудь другом? Неужели вы не понимаете, что я боюсь? Боюсь? Раньше я не боялась, думала, что сама смогу… справиться… Но как можно уберечься от убийцы, который все время выжидает… выслеживает… О, Господи!

Она уткнулась лицом в ладони. Но через несколько мгновений подняла голову и натянуто извинилась.

— Простите… Я… я потеряла самообладание.

— Ничего, тетя Летти, — ласково сказал Патрик. — Я позабочусь о вас.

— Ты? — только и молвила Летиция, но с такой горечью, что это прозвучало как обвинение.

Подходило уже время обеда, а тут еще Мици подлила масла в огонь, заявив, что обед готовить не собирается.

— Я больше ничего тут не делать! Я иду своя комната. Запираю себя. И остаюсь здесь до завтра. Я боюсь… столько людей убивать… Мисс Мергатройд с ее глупый английский лицо… кому нужно убивать мисс Мергатройд? Только маньяк! Значит, здесь явился маньяк. А маньяк все равно, кого убивать. Но я не хочу, чтобы меня убивать! В кухня… там тени… я слушаю шорох и думаю, кто-то во дворе. Потом видеть тень около дверь в кладовая и слышу шаги. Поэтому я иду в моя комната, запираю дверь и даже кладу к ней комод. А утром говорю этот полицейский без душа, что я уезжать. А если он не разрешает, я говорю: «Я буду закричать, и закричать, и закричать, пока вы меня не пускаете».

Едва прозвучали эти угрозы, у всех мороз пробежал по коже, потому что каждый живо припомнил, как Мици умеет кричать.

— Поэтому я иду своя комната, — повторила Мици, чтобы ее намерение дошло до всех, и сняла театральным жестом кретоновый фартук. — Спокойной ночи, мисс Блеклок. Может, утром вас уже не будет живой. Поэтому я прощаюсь на всякий случай.

Мици вышла, и дверь затворилась за ней — как обычно со слабым жалобным стоном.

Джулия поднялась.

— Я займусь обедом, — сказала она, будто речь шла о чем-то само собой разумеющемся. — Мудрое решение. Я избавлю вас от неловкости сидеть со мной за одним столом. Раз Патрик вызвался быть вашим защитником, тетя Летти, значит, он будет первым пробовать каждое блюдо. Я не хочу, чтобы меня обвинили еще и в том, что я вас отравила.

И Джулия приготовила и подала отменный обед.

Филлипа заглянула на кухню, пытаясь предложить свою помощь, но Джулия решительно отказалась.

— Джулия, я хочу тебе что-то сказать…

— Сейчас не время для девичьих признаний, — твердо заявила Джулия. — Отправляйся в столовую, Филлипа.

Обед закончился, и, перейдя в гостиную, все пили кофе за маленьким столиком у камина; похоже, им было нечего сказать друг другу… Они ждали.

В половине девятого позвонил инспектор.

— Я буду через четверть часа, — объявил он. — Со мной приедут полковник, миссис Истербрук, миссис Светтенхэм и ее сын.

— Но, право же, инспектор… Я не могу сегодня принимать гостей.

Казалось, у мисс Блеклок от страдания вот-вот разорвется сердце.

— Понимаю ваши чувства, мисс Блеклок, и приношу свои извинения. Но дело срочное.

— Вы нашли мисс Марпл?

— Нет, — сказал инспектор и повеем трубку.

Джулия понесла на кухню кофейный поднос и, к своему удивлению, обнаружила там Мици, которая созерцала груду блюд и тарелок, стоявших возле раковины.

Мици разразилась потоком обвинений:

— Смотри, что ты сделала с мой такая прекрасный кухня! Эта сковородка… я использовать только для омлет, для омлет! А ты что с ней готовить?

— Жарила лук.

— Она испортилась. Испортилась! Теперь ее нужно мыть, а я никогда, никогда не мою моя сковородка для омлет! Я протираю аккуратно газета с сало, и все. А эта кастрюля, что ты брала, я использовываю только для молоко…

— Ну, я не знаю, какие кастрюли и для чего ты используешь, — сердито отрезала Джулия. — По-моему, ты хотела спать. Так чего ради вскочила, позволь поинтересоваться? Выметайся отсюда, дай мне спокойно помыть посуду.

— Нет, я не разрешаю использовать моя кухня!

— Мици, ты невыносима!

Не успела рассерженная Джулия выйти из комнаты, как в дверь позвонили.

— Я не иду открывать, — откликнулась Мици.

Джулия сквозь зубы тихо выругалась и пошла к входной двери. Явилась мисс Хинчклифф.

— Добрый вечер, — произнесла она своим грубоватым голосом. — Извините за вторжение. Надеюсь, инспектор уже позвонил?

— Он не предупредил, что вы тоже придете, — буркнула Джулия, проводя ее в гостиную.

— Он сказал, что, если я не хочу, то могу не приходить. Но я хочу! — отчеканила мисс Хинчклифф.

Никто не выразил ей соболезнований и ни словом не обмолвился о смерти мисс Мергатройд. У мисс Хинчклифф, обычно такой деятельной, было настолько измученное, опустошенное лицо, что все было понятно и без слов. Любые соболезнования звучали бы неуместно.

— Зажгите свет, — сказала мисс Блеклок. — И подбросьте в камин угля. Я ужасно замерзла. Проходите, садитесь возле огня, мисс Хинчклифф. Инспектор обещал приехать через пятнадцать минут. Значит, он вот-вот будет.

— Мици снова спустилась вниз, — сообщила Джулия.

— Да? Порой мне кажется, что она сумасшедшая, просто сумасшедшая. Но, может, мы все тут безумны?

— Терпеть не могу, когда говорят, что преступники — сумасшедшие! — вдруг брякнула мисс Хинчклифф. — По-моему, наоборот, они очень даже неплохо соображают… раз способны так холодно и жестоко рассчитать каждый свой шаг.

С улицы донесся шум машины, и вошел Креддок с полковником, миссис Истербрук, Эдмундом и миссис Светтенхэм. Вид у них был подавленный.

Полковник Истербрук сказал голосом, прозвучавшим как слабое эхо его обычного голоса:

— Ха! Хороший огонь.

Миссис Истербрук села рядом с мужем, не снимая шубы. Ее лицо, всегда очаровательное и немножко кукольное, напоминало сейчас маленькую, облезлую мордочку ласки. Эдмунд был настроен весьма злобно и хмуро глядел по сторонам. Миссис Светтенхэм держалась напряженно и казалась пародией на саму себя.

— Ужасно, правда? — затараторила она. — Я имею в виду то, что творится. Воистину молчание — золото. Никому не дано знать, кто будет следующи м… это как чума. Мисс Блеклок, дорогая, вам не кажется, что вам не помешало бы выпить чуточку бренди? Всего полрюмочки. Я всегда говорила, что бренди — прекрасная штука, он так взбадривает! С моей… с нашей стороны, конечно, ужасно, что мы вторглись к вам, но нас заставил прийти инспектор. Ах, все так ужасно, ее ведь не нашли. Я о бедной старушке, которая жила у викария. Банч Хармон чуть не помешалась. Никто не знает, куда она пропала. К нам не заходила… Я ее вообще сегодня не видела. А уж я бы знала, если б она возвратилась в дом викария, ведь я была в гостиной на другой половине дома, а Эдмунд работал у себя в кабинете, у него окна выходят на улицу… Так что какой бы дорогой она ни пошла, мы все равно бы ее увидели. Но я все же надеюсь и молюсь, чтобы с нашей дорогой старушкой ничего не приключилось. Хоть бы все было в порядке!

— Мама! — В голосе Эдмунда звучало страдание. — Неужели ты не можешь помолчать?

— Конечно, дорогой, охотно! — заявила миссис Светтенхэм и уселась радом с Джулией.

Инспектор Креддок стал возле двери. Лицом к нему рядком сидели три женщины. Джулия и миссис Светтенхэм расположились на диване, а миссис Истербрук притулилась на подлокотнике кресла, в котором восседал ее муж. Креддок их так не рассаживал, но то, что они сели вместе, очень его устраивало.

Мисс Блеклок и мисс Хинчклифф склонились над камином. Эдмунд стоял возле них. Филлипа отошла в глубь комнаты, в тень.

Креддок начал без проволочек.

— Ни для кого не секрет, что мисс Мергатройд убили, — сказал он. — У нас есть основания полагать, что убийца — женщина. По ряду причин мы можем сузить круг подозреваемых. Я намерен спросить у некоторых дам, что они делали сегодня с шестнадцати часов до шестнадцати часов двадцати минут. У меня уже есть сведения о передвижениях одной молодой особы, именующей себя мисс Симмонс. Я прошу ее повторить свои показания. Причем должен предупредить вас, мисс Симмонс, вы не обязаны отвечать, если боитесь, что ваши ответы будут вам инкриминированы, каждое ваше слово будет фиксироваться констеблем Эдвардсом и может быть использовано в качестве свидетельских показаний на суде.

— Это все обязательно, да? — спросила Джулия. Она сильно побледнела, но держала себя в руках. — Хорошо, я повторю. С четырех до двадцати минут пятого я гуляла по полям — сначала у ручья, около фермы Комптона. Потом вышла на дорогу и свернула в поле, где растут три тополя. Насколько помню, по пути никого не встретила. Мимо Боулдерса я не проходила.

— А чем вы занимались, миссис Светтенхэм?

Эдмунд поинтересовался:

— А вы что, всех нас подозреваете?

Инспектор повернулся к нему.

— Нет. На данный момент только мисс Симмонс. Но я не исключаю, что обвинение может быть предъявлено любому из здесь присутствующих, и, разумеется, каждый из вас имеет право заявить о том, что согласен отвечать только в присутствии своего адвоката.

— О, это лишь зряшная трата времени! — вскричала миссис Светтенхэм. — Я уверена, что в двух словах смогу рассказать о том, что делала в это время. Вас ведь это интересует, да? Я начинаю?

— Пожалуйста, миссис Светтенхэм.

— Сейчас. — Миссис Светтенхэм на миг зажмурилась. — Конечно, к убийству мисс Мергатройд я не имею ни малейшего отношения. Думаю, это всем здесь очевидно. Но существуют общепринятые правила… и я прекрасно понимаю, что полиция вынуждена задавать массу ненужных вопросов и тщательно записывать все ответы. Для так называемого «досье». Я права? — Миссис Светтенхэм повернулась к констеблю Эдвардсу, прилежно записывавшему каждое ее слово, и снисходительно добавила: — Надеюсь, я говорю не слишком быстро?

Констебль Эдвардс, хороший стенографист, однако человек совершенно несветский, покраснел до ушей и ответил:

— Все в порядке, мадам. Разве что чуточку помедленней.

Миссис Светтенхэм продолжила свою речь, делая выразительные паузы там, где, по ее мнению, следовало ставить запятые или точки.

— Наверняка, конечно, сказать трудно, потому что у меня отсутствует чувство времени. Когда началась война, половина наших часов вообще встала, а другие спешат, отстают или вовсе не ходят, потому что мы их не заводим. — Миссис Светтенхэм помолчала, дабы присутствующие в полной мере прочувствовали, насколько ненадежны нынче временные ориентиры, а потом важно заявила с очень серьезным выражением на лице: — Пожалуй, в четыре часа я вывязывала пятку на чулке (и по необъяснимым причинам ошиблась… провязала лицевой ряд вместо изнаночного). А может, я была во дворе, обрезала увядшие хризантемы… Хотя нет, это произошло раньше, до дождя.

— Дождь, — напомнил инспектор, — начался в шестнадцать часов десять минут.

— Правда? Это облегчает дело. Тогда я поднялась на чердак и подставила тазик туда, где у нас обычно капает с крыши. На этот раз текло так сильно, что я поняла, водосток опять забит. Я спустилась, надела плащ и резиновые сапоги. Я позвала Эдмунда, но он не ответил, и я ре шила, что он работает над очередным сложным эпизодом своего романа и не стоит его беспокоить. Лучше самой все сделать, я ведь раньше прекрасно и сама справлялась Ничего сложного тут нет, нужно только взять ручку от метлы и привязать ее к такой длинной штуке, которой поднимают фрамуги.

— Вы, вероятно, собирались прочистить водосток? — уточнил Креддок, видя замешательство своего подчиненного.

— Да, он весь был забит листьями. Мне пришлось порядком повозиться, я насквозь промокла, но в конце концов добилась своего. Потом пошла домой, переоделась и помылась. Они так «благоухают», эти опавшие листья! Затем я отправилась на кухню и поставила чайник. Кухонные часы показывали шесть пятнадцать.

Констебль Эдвардс нервно моргнул.

— А это значит, — торжествующе закончила миссис Светтенхэм, — что на самом деле было ровно без двадцати пять. Или примерно столько.

— Кто-нибудь видел, как вы прочищали водосток? — спросил Креддок.

— Ну, естественно, нет! — воскликнула миссис Светтенхэм. — А то бы я их живенько привлекла. Одной ведь ужасно трудно!

— То есть, по вашим словам, выходит, что, когда начался дождь, вы вышли в плаще и сапогах на улицу и занявшись чисткой водостока, но подтвердить ваши показания некому?

— Можете осмотреть водосток, — нашлась миссис Светтенхэм. — Он такой чистенький, просто прелесть!

— Мистер Светтенхэм, вы слышали, как ваша мать звала вас?

— Нет, — сказал Эдмунд. — Я спал без задних ног.

— Эдмунд, — укоризненно сказала мать, — а я-то думала, ты работаешь…

Инспектор Креддок повернулся к миссис Истербрук:

— Ну, а вы, миссис Истербрук?

— Я сидела с Арчи в его кабинете, — сказала миссис Истербрук, устремив на Креддока невинный взгляд. — Мы слушали радио, да, Арчи?

Последовала пауза. Полковник Истербрук густо покраснел и взял жену за руку.

— Ты не понимаешь, котеночек, — сказал он. — Я… ну, я должен сказать, инспектор, что вы нас совсем не подготовили. Она нервничает, взвинчена и не осознает всей важности…

— Арчи! — с упреком вскричала миссис Истербрук. — Неужели ты хочешь сказать, что тебя со мной не было?

— Но ведь меня и правда не было, дорогая! Нужно строго следовать фактам. Это крайне важно. Я беседовал с Лэмпсоном, фермером из Крофт-Энда, о сетке для цыплят. Было что-то без пятнадцати четыре. Домой я пришел, только когда дождь уже кончился. Лаура жарила лепешки.

— А вас тоже не было дома, миссис Истербрук?

Хорошенькое личико сильнее, чем когда бы то ни было, напоминало мордочку ласки. Миссис Истербрук явно приперли к стенке.

— Нет-нет, я как раз слушала радио и никуда не выходила. Я выходила раньше. Около… около половины третьего. Пошла прогуляться. Неподалеку.

Казалось, она ждет дальнейших расспросов, но Креддок удовлетворенно кивнул.

— Достаточно, миссис Истербрук.

Потом обратился ко всем присутствующим:

— Показания будут отпечатаны на машинке. Вы сможете прочитать их и, если сочтете, что все верно, подписать.

Миссис Истербрук взглянула на него с неожиданной злобой.

— А почему вы других не допрашиваете? К примеру, Хаиме? Или Эдмунда Светтенхэма? Откуда вы знаете, что он спал? Никто его не видел.

Инспектор Креддок спокойно ответил:

— Перед смертью мисс Мергатройд сделала важное заявление. В тот момент, когда Шерц ворвался в дом, одного человека в комнате не оказалось, хотя он, по идее, должен был находиться там все время. Мисс Мергатройд назвала своей подруге имена людей, которых она видела. Путем исключения она пришла к выводу, что был некто, кого она не видела.

— Но никто не мог ничего увидеть, — сказала Джулия.

— Мергатройд могла, — неожиданно подала голос мисс Хинчклифф. — Она стояла за дверью, там, где сейчас стоит инспектор. И была единственной, кого свет не слепил и кто мог видеть происходящее.

— Ага! Вы в это уверена? — заявила Мици.

Она появилась весьма эффектно — распахнув дверь с такой силой, что чуть не сбила с ног Креддока. Она была чрезвычайно возбуждена.

— Так вы не приглашать Мици приходить вместе с другие, да, деревянный полицейский? Конечно, я просто Мици! Мици для кухня! Она должен сидеть на кухня, там ее место. Но я скажу: Мици, как остальные, а может, даже лучше все видит. Да, я немного видеть. И немного видеть в день налета. Немного видеть, но не поверить и до теперь держать язык… как это… за зубы. Я думать, я не буду говорить, что видеть. Пока не буду. Я буду ждать.

— А когда все успокоится, попросишь кое у кого подкинуть тебе деньжат? — ухмыльнулся Креддок.

Мици накинулась на него, как разъяренная кошка.

— А почему нет? Почему мне нельзя платить, если я великодушно молчать? Особенно если когда-то будут деньги… много, много деньги О! Я кое-что слышать и знаю, что есть вокруг. Я знаю эти Пип Эммары… это тайное общество, агент который, — Мици картинно указала на Джулию, — являться она. Да, я хотела подождать и просить деньги… Но сейчас боюсь. Лучше быть в безопасность. Потому что, может, скоро кто-то убьет и меня. Поэтому я скажу, что знаю.

— Прекрасно! — скептически отозвался инспектор. — Итак, что же ты знаешь?

— Я скажу, — торжественно продолжила Мици. — Тот вечер я не сижу в чулан и очищаю серебро, как говорить. Я в столовой, когда услышать, как ружье стреляет. Смотрю дырка для замок. Холл черный, но ружье опять стреляет, и фонарь падает, он все светит, когда падает, и я вижу ее! Я вижу ее близко с налетчик. У нее в руке ружье. Я вижу мисс Блеклок!

— Меня? — Мисс Блеклок даже привстала от удивления. — Ты с ума сошла!

— Вздор! — вскричал Эдмунд. — Мици не могла увидеть мисс Блеклок…

— Ах, вот как, мистер Светтенхэм? — язвительно прервал его Креддок. — Почему же? Уж не потому ли, что не мисс Блеклок, а вы собственной персоной стояли там с пистолетом, а?

— Я? Конечно нет… Что за чертовщина?!

— Вы взяли пистолет полковника Истербрука. Затеяли всю эту бодягу с Руди Шерцем. Под видом шутки. Вслед за Патриком Симмонсом вы отправились в глубь гостиной, а когда свет погас, выскользнули через ту самую дверь, петли которой вы смазали заранее. Вы выстрелили в мисс Блеклок, а после убили Руди Шерца. Через несколько минут вы уже снова стояли в гостиной, щелкая зажигалкой.

На мгновение Эдмунд, казалось, утратил дар речи, потом забрызгал слюной:

— Ваша идея чудовищна! Почему именно я? Зачем, черт побери, мне бы это понадобилось?

— Помните завещание? Если мисс Блеклок умрет раньше миссис Гедлер, наследство получают двое. Небезызвестная парочка! Пит и Эмма. Джулия Симмонс оказалась Эммой…

— И вы решили, что я — Пип? — рассмеялся Эдмунд. — Фантастика! Просто фантастика! Единственное, что у нас может быть общего с Пипом, так это возраст. И я докажу вам, мудрейший наш полицейский, что я — Эдмунд Светтенхэм. У меня есть свидетельство о рождении, об окончании школы, университета, есть все необходимые документы!

— Он не Пип, — раздался голос из темною угла, Филлипа Хаймс выступила вперед, лицо ее было ужасно бледным. — Пип — это я, инспектор.

— Вы???

— Да. Все почему-то решили, что Пип — мальчик. Джулия, естественно, знала, что ее двойняшка — сестра, но почему-то никому не сказала.

— Из чувства семейной солидарности, — подала голос Джулия. — Я вдруг поняла, кто ты такая. Раньше я не догадывалась.

— У меня были те же намерения, что и у Джулии, — сказала Филлипа слегка дрожащим голосом. — После того, как я… потеряла мужа, я задумалась о будущем. Моя мать давно умерла. Я выяснила, где живет мисс Блеклок, и… и приехала сюда. Нанялась на работу к миссис Лукас. Я надеялась, что, поскольку мисс Блеклок — пожилая женщина, у которой нет родственников, она не откажет мне в помощи. Не мне — я в состоянии прокормить себя. Поможет Гарри получить образование. В конце концов, деньги ведь принадлежали Гедлерам, а у мисс Блеклок нет своей родни, так что ей не на кого их тратить. А потом, — Филлипа старалась говорить быстрее, как бы понукая себя, но слова все равно застревали у нее в горле, хотя ей хотелось выговориться, — потом… после тарарама, устроенного Шерцем, я испугалась. Ведь все выглядело так, будто я единственная, у кого имелись причины убить мисс Блеклок. Я же понятия не имела, кто такая Джулия, мы с ней совсем не похожи. Мне казалось, что подозрение может пасть только на меня.

Она остановилась, отбросила упавшую на щеку прядь волос, и внезапно Креддок понял, что размытый снимок, лежавший в коробке с письмами, был фотографией матери Филлипы. Сходство было поразительным! А еще он понял наконец, кого напомнил ему штрих из письма, — о том, что Соня похожа на кошку, выпускающую когти. Именно эту ленивую кошачью грацию он увидел сейчас у Филлипы.

— Мисс Блеклок была ко мне очень добра. Очень, очень добра! У меня и в мыслях не было… ну… избавиться от нее. Но все равно Пип — это я. — Филлипа помолчала и добавила: — Так что не надо больше подозревать Эдмунда.

— Не надо? — переспросил Креддок. В голосе его снова зазвучали язвительные нотки. — Эдмунд Светтенхэм — юноша, обожающий деньги. И наверное, он не прочь заполучить богатую невесту. Но она не разбогатеет, если миссис Гедлер умрет раньше мисс Блеклок. А поскольку миссис Гедлер почти наверняка умрет раньше мисс Блеклок, ему надо что-то предпринять, не так ли, мистер Светтенхэм?

— Гнусная ложь! — воскликнул Эдмунд.

И вдруг послышался истошный крик. Он несся из кухни. Протяжный, почти звериный крик ужаса…

— Господи, но ведь это не Мици?! — вскричала Джулия.

— Нет, — сказал Креддок. — Это кричит человек, на совести которого три убийства.

Глава 22

Правда

Когда инспектор набросился на Эдмунда Светтенхэма, Мици тихонько улизнула из комнаты в кухню. Не успела она налить в раковину воды, как появилась мисс Блеклок.

Мици украдкой бросила на нее пристыженный взгляд.

— Какая же ты лгунья, Мици! — ласково пожурила ее мисс Блеклок. — И вообще, разве… разве так моют посуду? Сначала помой серебро, да налей полную раковину. Как можно мыть, если у тебя совсем нет воды?

Мици послушно открутила краны.

— Вы не сердиться, что я сказать, мисс Блеклок? — спросила она.

— Если б я сердилась на все твои выдумки, мне Пришлось бы беситься с утра до ночи, — ответила мисс Блеклок.

— И я иду сейчас к инспектор и говорю, я все выдумать? — спросила Мици.

— Он и без тебя уже в курсе, — любезно откликнулась мисс Блеклок.

Мици закрутила кран, и тут же сильные руки схватили ее за волосы и одним рывком сунули под воду.

— Только я знаю, что ты раз в жизни сказала-таки правду, — злобно прошипела мисс Блеклок.

Мици отбивалась, пытаясь вырваться, но мисс Блеклок оказалась на удивление сильной…

И вдруг совсем рядом раздался жалобный голос Доры Баннер: «О Лотти, Лотти… не надо… Лотти!»

Мисс Блеклок вскрикнула. Руки ее взлетели вверх, и Мици, задыхаясь и отплевываясь, вытащила голову из раковины.

А мисс Блеклок снова закричала, завывающим долгим криком, потому что на кухне никого не было…

— Дора, Дора, прости меня! Я должна была, я должна была это сделать..

Не разбирая дороги, она кинулась в посудомоечную, но путь ей преградил сержант Флетчер, а из шкафчика для веников вышла раскрасневшаяся, торжествующая мисс Марпл.

— Я всегда хорошо умела подражать чужим голосам, — сказала она.

— Мадам, вам придется пройти со мной, — заявил сержант Флетчер. — Я свидетель того, как вы пытались убить эту девушку. Вам будут предъявлены и другие обвинения. Должен предупредить, Летиция Блеклок…

— Шарлотта Блеклок, — поправила его мисс Марпл. — Шарлотта Блеклок, вот кто она такая. И под жемчужным ожерельем, которое она носит не снимая — шрам от операции.

— От операции?

— Да. Остался после удаления зоба…

Притихшая мисс Блеклок посмотрела на мисс Марпл.

— Стало быть, вы обо всем знаете?

— Да, с некоторых пор.

Шарлотта Блеклок села к столу и заплакала.

— Зря вы это сделали, — бормотала она, всхлипывая. — Зачем вы заговорили Дориным голосом… Я любила Дору. Я действительно любила Дору.

Инспектор Креддок и все остальные столпились в дверях. Констебль Эдвардс, обладавший, помимо прочих достоинств, умением оказать первую помощь пострадавшему, делал Мици искусственное дыхание. Едва Мици смогла говорить, она принялась превозносить себя до небес:

— Я все хорошо делать, да? Я умная! И смелая! О, очень смелая! Меня совсем немного — и убивать. Но я так смелая, что рискую все.

Внезапно из толпы вырвалась мисс Хинчклифф. Она набросилась на рыдающую Шарлотту Блеклок. Сержант Флетчер с трудом ее оттащил.

— Что вы, — пытался он урезонить мисс Хинчклифф, — что вы… не надо…

— Пустите меня! — прорычала сквозь зубы Хинч. — Я все равно с ней расправлюсь. Это она убила Эми Мергатройд.

Шарлотта Блеклок подняла на нее глаза и всхлипнула:

— Я не хотела ее убивать. Я никого не хотела убивать… так получалось… Но жаль мне только Дору, после Дориной смерти я осталась совсем одна… с тех пор как Она умерла, я одна… О Дора, Дора…

Она закрыта лицо руками и вновь зарыдала.

Глава 23

Вечер у викария

Мисс Марпл сидела в высоком кресле, Банч — на полу напротив камина, обхватив руками колени.

Преподобный Джулиан Хармон подался вперед и теперь был больше похож на школьника, чем на умудренного и много повидавшего на своем веку человека. Инспектор Креддок курил сигару, потягивая виски с содовой, и чувствовал себя вольготно. Несколько в стороне от них сидели Джулия, Патрик, Эдмунд и Филлипа.

— Я считаю, что это ваша история, мисс Марпл, — сказал Креддок.

— О нет, мои мальчик. Я просто чуть-чуть помогла вам. А вы были в курсе всех событий, вели дело и знаете куда больше меня.

— Ладно, рассказывайте вдвоем, — нетерпеливо перебила ее Банч. — Каждый по кусочку. Только пусть начинает тетя Джейн, потому что мне нравится, как образно она все рассказывает. Когда вы в первый раз заподозрили Блеклок?

— Ну, Банч, милочка, трудно сказать определенно. Конечно, поначалу мне показалось, что самый подходящий человек для этого, то есть для организации этого дурацкого налета, — мисс Блекло к. Было известно, что она единственная, кто общался с Руди Шерцем. Да и потом, устроить такую штуку в собственном доме проще простого. Возьмем, к примеру, вдруг включенное центральное отопление. Потому что камин зажигать было нельзя: от него был бы свет в комнате. Но никто, кроме хозяйки дома, не может отдать приказ не разжигать камин. Не хочу сказать, что я все время об этом думала., однако я порой жалела, что все обстоит не так просто. Впрочем, я, как и остальные, была введена в заблуждение и считала, что кто-то хочет убить Летицию Блеклок.

— Наверно, лучше сразу уточнить, что же произошло на самом деле, — сказала Банч. — Швейцарец узнал ее?

— Да. Он работал в…

Мисс Марпл в нерешительности взглянула на Креддока.

— В клинике доктора Адольфа Коха в Берне, — сказал Креддок. — Кох был всемирно известным хирургом. Шарлотта Блеклок легла в его клинику на операцию, а Руди Шерц работал там санитаром. Приехав в Англию, он увидел в гостинице даму, бывшую пациентку, узнал ее и при случае заговорил с ней. Дай он себе труд задуматься, он бы наверняка не подошел к ней, ведь Руди уволился из клиники, когда над его головой собирались тучи; впрочем, это произошло спустя некоторое время после того как Шарлотта выписалась, и она этого могла не знать.

— Так он не говорил ей ни о Монтрё, ни об отце, владельце гостиницы?

— О нет, она все выдумала. Иначе как объяснить всем окружающим, почему он с ней заговорил? — задумчиво протянула мисс Марпл. — Она чувствовала себя в относительной безопасности, и вдруг — на тебе, так не повезло! Она встречает того, кто знал ее не как одну из двух мисс Блеклок (к этому она была готова), а именно как Шарлотту Блеклок, больную, у которой был удален зоб.

— Но вы хотели услышать все с самого начала. Итак, началом этой истории я считаю, — с вашего позволения, инспектор, — тот самый момент, когда у Шарлотты Блеклок, хорошенькой, легкомысленной и ласковой девочки, стала увеличиваться щитовидная железа, именуемая в народе зобом. Это разбило ее жизнь, она ведь была очень ранимой девочкой. И болезненно относилась к своей внешности. Многие девочки этим страдают, особенно в подростковом возрасте. Если б жива была ее мать или если б отцу Господь дал больше разума, она не оказалась бы, наверное, в столь ужасном состоянии. Но никто не пытался отвлечь ее от грустных мыслей, не побуждал к общению с людьми, не пытался помочь вести нормальный образ жизни и не думать о своем уродстве. И конечно, если б она росла в другой семье, ей бы сделали операцию гораздо раньше.

Однако доктор Блеклок был мракобесом, человеком ограниченным и упрямым. Он не верил в такие операции. И видимо, убедил Шарлотту, что ей ничто не поможет, кроме йода и прочих лекарств. Шарлотта же безоговорочно верила ему; думаю, и ее сестра чересчур доверяла медицинским познаниям своего папаши.

Шарлотта любила отца, как любят слабодушные, покорные люди. Отцу, считала она, видней, что для дочери лучше. А зоб продолжал расти, становился все безобразней, и она постепенно замыкалась в себе, теряла связь с людьми. Хотя вообще-то она была очень добрым, привязчивым созданием.

— Весьма подходящая характеристика убийцы, — хмыкнул Эдмунд.

— Отнюдь, — возразила мисс Марпл. — Слабые и добрые люди часто оказываются способными на предательство. А если они к тому же еще и в обиде на жизнь, это делает их черствыми и жестокими. Летиция Блеклок была, конечно, полной противоположностью Шарлотте Белль Гедлер отзывалась о ней очень хорошо, и, я полагаю, Летиция этого заслуживала Она была удивительно цельной натурой, искренне не понимавшей, — по ее собственному признанию, — как можно не распознать, что честно, а что — нет. Как бы ее ни искушали, Летиция Блеклок и в мыслях не могла допустить бы мошенничества… Она преданно любила сестру. Чтобы Шарлотта не теряла связи с миром, Летиция писала ей длинные письма, подробно рассказывая обо всем мало-мальски интересном. Ее очень беспокоило душевное состояние сестры. И вот доктор Блеклок умирает. Летиция без колебании бросает работу у Рэнделла Гедлера и посвящает себя Шарлотте. Она повезла ее в Швейцарию, чтобы проконсультироваться у тамошних специалистов насчет операции. Болезнь оказалась очень запущенной, но, как мы знаем, операция прошла успешно. Зоб удалили, а шрам легко маскировался жемчужным ожерельем или другими бусами.

Разразилась воина Вернуться в Англию не представлялось возможным, и сестры остались в Швейцарии, работали в Красном Кресте и других организациях. Время от времени до них доходили новости из Англии… очевидно, дошел и слух о том, что Белль Гедлер долго не проживет. Уверена, что любой на их месте начал бы строить планы и мечтать о тех временах, когда они получат огромное состояние. Думаю, вам всем понятно, что это было куда важнее для Шарлотты, чем для Летиции. Впервые в жизни Шарлотта чувствовала себя нормальной женщиной, на которую смотрят без отвращения или жалости. Наконец-то она вздохнула свободно… А ведь впереди у нее — целая жизнь, и оставшиеся годы будет чем заполнить! Она сможет путешествовать, купит дом и прекрасное поместье… будет иметь наряды и украшения, ходить в театры, на концерты; любая ее прихоть теперь может быть исполнена… Она грезила наяву.

И вдруг Летиция, сильная, здоровая Летиция, подхватывает простуду, перешедшую в воспаление легких, и через неделю умирает. Шарлотта потеряла не только сестру, рухнули все ее планы на будущее. Знаете, я думаю, она даже негодовала на Летицию: и чего это она умерла именно сейчас, когда они получили известие о том, что Белль Гедлер долго не протянет?! Еще бы только месяц, и все деньги перешли бы к Блеклокам, а тогда могла бы и умирать…

В этом-то и проявилась разница между сестрами. Видимо, Шарлотта попросту не понимала, что, выдавая себя за сестру, поступает дурно, искренне не понимала. Ведь деньги должны были перейти к Летиции, — и перешли бы в ближайшем будущем! — а она рассматривала Летицию и себя как единое целое.

Наверное, мысль о подмене не приходила ей в голову, пока врач не спросил точного имени ее сестры. Тут она вдруг осознала, что почти все вокруг воспринимают их как «двух мисс Блеклок», немолодых, хорошо воспитанных англичанок, одинаково одевавшихся и очень похожих внешне. (А я уже обращала внимание Банч на то, что все пожилые женщины удивительно похож и.) Почему бы в таком случае Шарлотте не умереть, а Летиции не остаться в живых?

Вряд ли это был продуманный план, скорее — мгновенный порыв. Но тем не менее Летицию похоронили под именем Шарлотты. «Шарлотта» умерла, «Летиция» вернулась в Англию, где и раскрылась ее природная предприимчивость, дремавшая столько лет. Шарлотта всегда играла вторую скрипку. Теперь же она научилась командовать, в ней проявились организаторские способности, какие были у ее умершей сестры. По складу ума сестры вообще были очень схожи, а вот в нравственном плане, — видимо, полной противоположностью.

Шарлотте, разумеется, пришлось принять меры предосторожности. Она купила дом в совершенно незнакомой местности. Впрочем, ей следовало избегать только камберлендских знакомых (хотя и там она жила уединенно), ну, и, естественно, Белль Гедлер, которая слишком хорошо лгала Летицию. Обмануть ее было бы невозможно. Изменившийся вдруг почерк Шарлотта объяснила артритом. И все шло как по маслу, ведь ее знала лишь очень небольшая горстка людей.

— А если бы она встретила знакомых Летиции? — спросила Банч. — У той же было полно знакомых!

— Это другое дело. Они бы потом говорили: «Я тут наткнулся на Летицию Блеклок. Она так изменилась, что я ее с трудом узнал». Но подозрении у них бы не возникло. За десять лет люди меняются. То, что она их не узнала, списали бы на ее близорукость, да и потом, она же была в курсе мельчайших подробностей лондонской жизни Летиции, знала, с кем сестра там встречалась, куда ходила. Шарлотте стоило просмотреть письма, и она живо устранила бы любое подозрение, упомянув про какой-нибудь случай или спросив об общем знакомом. Нет, единственное, чего ей следовало опасаться, — это того, что ее узнают как Шарлотту.

Она поселилась в Литтл-Педдоксе, познакомилась с соседями, а получив письмо с просьбой к дорогой Летиции «оказать гостеприимство» и прочее и прочее, с удовольствием согласилась приютить Джулию и Патрика, которых никогда в жизни не видела. Они воспринимали ее как тетю Летти и тем самым как бы гарантировали ее безопасность.

Все шло превосходно. И вдруг… Она совершает непоправимую ошибку. Ошибка эта была вызвана исключительно ее добросердечием и привязчивым характером. Она получила письмо от старой школьной подруги, влачившей жалкое существование, и поспешила на выручку. Возможно, ее подтолкнуло чувство одиночества. Тайна отдалила ее от людей. Кроме того, она искренне любила Дору Баннер, та была для нее олицетворением радостных и беззаботных школьных лет. Повинуясь мгновенному порыву, Шарлотта ответила на Дорино письмо. Представляю, как изумилась Дора! Она писала Летиции, а отвечает Шарлотта. Притворяться перед Дорой Шарлотте и в голову не пришло. Дора была одной из немногих школьных подруг, которым позволялось навещать Шарлотту в годы ее одиночества и несчастья.

Она знала, что Дора будет на ее стороне, и рассказала ей о своем обмане. Дора поддержала подругу от всей души. В ее затуманенном мозгу царила страшная путаница, и ей казалось совершенно правильным, что дорогая Лотти не лишится наследства из-за безвременной кончины Летти. За свои безмолвные страдания, которые она переносила так мужественно, Лотти заслуживала награду. И было бы очень несправедливо, если бы деньги перешли к каким-то самозванцам.

Дора прекрасно понимала, что обман не должен раскрыться. Получить благодаря рассеянности продавца лишний фунт масла очень приятно, считала она, хотя, конечно, знакомым об этом рассказывать не стоит. Вот таким образом Дора и приехала в Литтл-Педдокс. Но очень скоро Шарлотта поняла, что совершила ужасную ошибку. Нет, дело было вовсе не в том, что жизнь с рассеянной, все на свете путавшей неумехой превратилась для Шарлотты в сумасшедший дом. С этим она еще могла бы примириться, ведь Шарлотта действительно любила Дору. Но вскоре подруга стала представлять для нее опасность. Шарлотта и Летиция всегда звали друг друга полными именами, но Дора признавала только уменьшительные. Она всегда звала сестер Летти и Лотти. И хотя она очень старалась привыкнуть называть Шарлотту «Летти», старое имя частенько срывалось у нее с языка. Дора могла проболтаться о прошлом, и Шарлотте приходилось все время быть начеку. Это начинало действовать ей на нервы.

Однако на оговорки Доры никто не обращал особого внимания. Настоящая опасность нависла над Шарлоттой, когда в «Ройял Спа» ее встретил Руди Шерц, узнал и заговорил.

Я думаю, это Шарлотта Блеклок давала Руди Шерцу деньги для покрытия недостач. Но ни инспектор Креддок, ни я не думали, что Руди Шерц замышлял шантаж.

— Он и понятия не имел, чем ее можно шантажировать, — подтвердил инспектор Креддок. — Шерц знал, что он недурен собой, и уже успел удостовериться в том, что обаятельному молодому человеку не так уж сложно вытягивать деньги из пожилых дам, надо только убедительно рассказать им какую-нибудь душещипательную историю.

Но она видела все в ином свете. Вероятно, Шарлотта решила, что Руди просто изощренно ее шантажирует, и боялась, что, когда после смерти Белль Гедлер наследственные дела получат широкую огласку, швейцарец возомнит, будто напал на золотую жилу.

А она уже завязла в обмане по уши. Все считали ее Летицией Блеклок: и банкиры, и миссис Гедлер. Так хорошо все шло, и вот надо же — появляется мерзкий швейцарец, какой-то гостиничный клерк, личность в высшей мере сомнительная, ненадежная и к тому же, вероятно, шантажист! Надо только убрать его с дороги, и все опять пойдет как по маслу…

Вначале Шарлотта, наверное, просто фантазировала, обуреваемая жаждой острых ощущении, которыми не баловала ее судьба. Просто так, развлечения ради, она принялась думать, как бы избавиться от Шерца. И в конце концов придумала. Шарлотта решила осуществить свой план. Она предложила Руди Шерцу сыграть роль «гангстера», объяснив, что это может сделать только незнакомый ее соседям мужчина. И конечно, пообещала ему щедрую награду.

Шерц согласился, не заподозрив ничего дурного. Я полагаю, это подтверждает мою гипотезу: ему и в голову не приходило, что Шарлотта его опасается. Он считал ее чудаковатой старушенцией, которой, по-видимому, некуда девать деньги.

Шарлотта поручила Руди поместить объявление в газете, велела ему нанести ей визит, чтобы разузнать планировку дома, и показала, где она его встретит в назначенный вечер. Дору Баннер она в свои планы посвящать не стала.

И вот день настал…

Креддок сделал паузу. Мисс Марпл тут же продолжила:

— Думаю, она чувствовала себя ужасно. Еще не поздно было отступить… Дора Баннер говорила нам, что Летти чего-то боялась. А Шарлотта и в самом деле боялась. И своего замысла, и того, что план не удастся… Но все же боялась не настолько, чтобы пойти на попятную.

Наверно, ей все это было даже занятно проделывать: добывать пистолет у полковника Истербрука, — просто-напросто, прихватив с собой корзинку яиц или джем, проскользнуть в пустой дом. Потом смазывать петли второй двери в гостиной, чтобы она открывалась и закрывалась бесшумно. Потом вроде бы ненарочно предложить отодвинуть стол от двери, якобы для того, чтобы цветы, собранные Филлипой, лучше смотрелись. Все это еще можно было воспринимать как игру… Но то, что ей предстояло совершить после, совсем на игру не походило. Да, ей было чего бояться. Дора Баннер была права.

— И все же Шарлотта довела дело до конца, — сказал Креддок. — Все шло точно по плану. Едва пробило шесть, она отправилась «закрыть уток», впустила Шерца, дала ему маску, плащ, перчатки и фонарь. Когда часы начинают бить половину седьмого, она уже у стола возле прохода под аркой, тянется за сигаретами. Все так естественно! Патрик, играя роль хозяина, пошел за напитками. Шарлотта — хозяйка, она угощает всех сигаретами. Она правильно рассчитала, что, когда часы начнут бить, это привлечет всеобщее внимание. Так и случилось. Только Дора, преданная Дора не отрывала глаз от подруги. И она сразу же заявила следствию, что мисс Блеклок подняла вазочку с фиалками.

Шарлотта заранее надрезала и растрепала кусок шнура лампы, почти оголив провод. Остальное заняло считанные доли секунды. Сигаретница, ваза и кнопка выключателя находились рядом. Она подняла фиалки, плеснула воды на оголенный провод и включила лампу. Вода хорошо проводит электричество. Произошло короткое замыкание.

— Совсем как тогда у нас, — сказала Банч. — Вы этому тогда так поразились, тетя Джейн?

— Да, милочка. Я ведь никак не могла догадаться, почему погас свет. А потом поняла, что было две лампы, и их поменяли местами… возможно, той же ночью.

— Верно, — сказал Креддок. — Когда на следующее утро Флетчер осматривал лампу, она, как и остальные, была в полном порядке, ни тебе обтрепанного шнура, ни сожженных проводов.

— Я поняла, что Дора Баннер имела в виду лампу, когда говорила, что накануне в гостиной стояла «пастушка», — сказала мисс Марпл, — но не придала этому значения, приняв на веру утверждение Доры, будто это шутка Патрика. Доре нельзя было верить, когда она рассказывала о том, что слышала: она всегда все преувеличивала или искажала, все вечно путала. Но зато она умела абсолютно точно описать увиденное собственными глазами. Любопытно, правда? А она видела, как Летиция подняла вазочку с фиалками…

— Это то, что она определила как «вспыхнуло и затрещало», — заметил Креддок.

— И конечно, когда дорогая моя Банч пролила воду из вазы с рождественскими розами на провод лампы, я сразу догадалась, что только сама мисс Блеклок могла устроить короткое замыкание, ведь, кроме нее, возле того стола никто не стоял.

— Не могу себя простить! — воскликнул Креддок. — Ведь Дора Баннер лепетала про подпалину на столе, дескать, кто-то положил туда сигарету… Но закурить-то никто не успел!.. И фиалки завяли потому, что в вазе не было воды; тут Летиция допустила промашку, ей следовало бы налить воду. Но, наверно, она подумала, что этого никто не заметит, и, действительно, мисс Баннер охотно поверила, что с самого начала забыла налить в вазу воды… Мисс Баннер можно было внушить все что угодно. И мисс Блеклок неоднократно пользовалась этим. Я полагаю, именно она внушила Банни подозрения в отношении Патрика.

— Но зачем же на мне отыгрываться? — горестно возопил Патрик.

— Вряд ли она хотела причинить вам неприятности, просто ей нужно было отвлечь Банни от своей персоны, — объяснил Креддок. — Ну, а дальнейшее нам известно. Едва погас свет и все начали кричать, мисс Блеклок выскользнула в дверь и подошла сзади к Руди Шерцу, который шарил фонарем по комнате, с азартом играя свою роль. Он и не подозревал, что она находится у него за спиной — сзади в садовых перчатках и с пистолетом. Мисс Блеклок подождала, пока фонарь высветил ту стену, возле которой она якобы стояла в тот момент, прицелилась и дважды выстрелила, а когда Шерц испуганно обернулся, поднесла к его голове пистолет и выстрелила еще раз. Бросив пистолет возле трупа, она кинула перчатки на столик в холле и поторопилась вернуться на прежнее место. И еще она предусмотрительно поранила себе ухо… точно не знаю чем…

— Наверно, маникюрными ножницами, — предположила мисс Марпл. — На мочке уха от малейшего пореза начинается сильное кровотечение. Это был тонкий психологический ход. Кровь, струящаяся по белой блузке, служила бесспорным доказательством того, что стреляли именно в мисс Блеклок и промахнулись лишь чудом.

— Все вроде бы должно было обойтись, — сказал Креддок. — Уверения Доры Баннер, что Руди Шерц хотел убить Летти, сыграли свою роль. Сама того не подозревая, Дора Баннер убедила всех, что собственными глазами видела, как ранили ее подругу. То, что произошло с Шерцем, очень походило на самоубийство или несчастный случай. И дело едва не закрыли. А не закрыли его только благодаря вам, мисс Марпл.

— О нет, нет! — решительно возразила мисс Марпл. — Я лишь чуточку помогла вам. Но основная заслуга ваша, мистер Креддок. Это вы не хотели прекращать следствие.

— Мне было не по себе, — сказал Креддок. — Я чувствовал: что-то здесь неладно. Но никак не мог понять, что именно, пока вы мне не подсказали. И кроме того, мисс Блеклок просто не повезло: схватившись не за ту ручку, я совершенно случайно обратил внимание на вторую дверь. До того наши догадки оставались гипотезой. Но смазанные дверные петли уже улика…

— Я считаю, что вас вело Провидение, инспектор, — сказала мисс Марпл. — Правда, у меня, наверное, устаревшие представления о жизни.

— И охота началась сызнова, — продолжал Креддок, — но теперь мы выясняли, у кого есть причины желать смерти мисс Блеклок.

— А кое у кого они действительно имелись, и мисс Блеклок было это известно, — заметила мисс Марпл. — Думаю, она почти сразу узнала Филлипу. Похоже, что Соня Гедлер была одна из немногих, кому дозволялось нарушать уединение Шарлотты. А в старости (вам это пока неведомо, мистер Креддок) гораздо лучше помнятся лица тех, кого знал в молодости, чем лица людей, с которыми встречался пару лет назад. Шарлотта помнила Соню примерно в том же возрасте, в каком сейчас Филлипа, а Филлипа очень похожа на свою мать. Как ни странно, узнав Филлипу, Шарлотта очень обрадовалась. Она привязалась к девушке; может быть, просто неосознанно пыталась заглушить угрызения совести, которые, наверно, все-таки у нее были. Шарлотта убеждала себя, что, получив наследство, она будет заботиться о Филлипе, заменит ей мать. И они заживут все вместе: она, Филлипа и Гарри. Думая так, Шарлотта заранее чувствовала себя благодетельницей и была счастлива. Но тут инспектор начал выяснять про Пипа и Эмму, и Шарлотта стала нервничать. Она не хотела, чтобы в конечном счете пострадала Филлипа. Ей хотелось, чтобы все ограничилось нападением юного головореза и его «случайной» смеряю. Насколько она знала (Шарлотта ведь не добывалась, кто такая Джулия), только Филлипа могла бы желать ее смерти. Она приложила все усилия, чтобы Филлипу не снимали, и вовремя сообразила сказать инспектору, что Соня была низкою роста и смуглой; вместе с фотографиями Летиции она вынула из альбома и Сонины снимки, чтобы вы, инспектор, не смогли уловить сходство ее с дочерью.

— Надо же, а я подозревал, что Соня Геллер — это миссис Светтенхэм, — недовольно пробурчал Креддок.

— Бедная моя мамочка! — пробормотал Эдмунд. — Заподозрить женщину со столь безупречной репутацией… По крайней мере, я всю жизнь считал ее безупречной…

— Но, конечно, — кротким голосом продолжила мисс Марпл, — настоящую опасность для Шарлотты представляла только Дора Баннер. Она делалась все более забывчивой и разговорчивой. Помню, каким взглядом мисс Блеклок смотрела на нее, когда мы с Банч пришли к ним на чай. А знаете почему? — Дора опять назвала ее Лотти. Для нас это прозвучало безобидной оговоркой, но Шарлотта испугалась. Так все и шло. Бедная Дора… ей так хотелось поболтать. Когда мы пили кофе в «Синей птице», у меня возникло странное ощущение, будто бы Дора говорит не об одном человеке, а сразу о двух. На самом деле так оно и было. То она говорила о подруге, что она дурнушка, но зато сильная личность, и почти сразу же расписывала ее как хорошенькую, веселую девушку. Рассказав об уме и удачливости Летти, Дора вдруг посетовала на то, что у бедняжки была такая грустная жизнь, и процитировала строки «И бремя печалей на сердце легло». Это совершенно не вязалось с образом Летиции. Очевидно, зайдя утром в кафе, Шарлотта подслушала большую часть Дориных откровений. Наверняка она слышала, как Дора упомянула про подмену лампы — дескать, это «пастушок», а не «пастушка». И поняла, что ее бедная преданная Дора очень опасна.

Боюсь, наш разговор в кафе окончательно решил Дорину участь, простите за столь мелодраматическое выражение. Но, наверно, этим все равно бы кончилось. Ведь, пока Дора Баннер была жива, Шарлотта не чувствовала себя спокойно. Она любила Дору… и вовсе не хотела ее убивать… но другого выхода она не видела. Возможно, она даже убедила себя (как сестра Эллертон, помнишь, Банч?), что поступает так чуть ли не из милосердия. Ну да. Бедняжка Банни, ей же все равно осталось жить совсем недолго. К тому же конец может оказаться мучительным… Что самое интересное — Шарлотта всячески старалась сделать последний день Банни как можно счастливее. День рождения, гости, именинный торт…

— «Дивная смерть», — содрогнулась Филлипа.

— Да-да. Именно… Она пыталась устроить подруге дивную смерть. Гости, любимые кушанья, запрет говорить о неприятных вещах, чтобы не расстраивать Банни. А потом — таблетки. Бог знает, какая гадость была в пузырьке из-под аспирина, который она оставила возле своей кровати, чтобы Банни, не найдя только что купленного ею пузырька, смогла взять из этого. А все решат, что таблетки предназначались для нее самой, — рассуждала Шарлотта, и оказалась права…

Вот так Банни и умерла: во сне, совершенно счастливая, и Шарлотта вновь почувствовала себя в безопасности. Но она тосковала по Доре Баннер, по ее любви и верности, ей больше не с кем было поговорить о прошлом… Она горько плакала в тот день, когда я принесла ей записку от Джулиана, и ее горе было искренним. Она убила свою самую близкую подругу…

— Ужасно! — воскликнула Банч. — Ужасно!

— Но очень по-человечески, — сказал Джулиан Хармон. — Вы забываете, что убийцы — тоже люди.

— Нет, я лично не забываю, — возразила мисс Марпл. — Конечно, они люди. И часто их бывает даже жаль. Но они очень опасны. Особенно убийцы со слабым характером и мягким сердцем, такие как Шарлотта Блеклок. Ведь стоит слабому человеку испытать сильный страх, как он просто теряет от ужаса голову и уже не ведает, что творит.

— Как в случае с Мергатройд? — спросил Джулиан.

— Да, бедняжка Мергатройд. Видимо, Шарлотта подошла к дому как раз в тот момент, когда они разыгрывали сцену убийства. Окно было открыто, Шарлотта прислушалась. До этого ей и в голову не приходило, что кто-то еще может представлять для нее опасность. Но мисс Хинчклифф попыталась заставить Мергатройд вспомнить, и той удалось воссоздать картину нападения… Такой оборот событий был для Шарлотты явно неожиданным… Она-то думала, что в это время все смотрели на Руди Шерца! Шарлотта притаилась под окном и слушала. Вдруг все обойдется? Но когда мисс Хинчклифф собралась ехать на станцию, Мергатройд вдруг вспомнила нечто, что могло привести к выяснению истины. Она крикнула вслед мисс Хинчклифф: «Там ее не было…»

Я специально просила мисс Хинчклифф припомнить точные слова подруги. Потому что скажи она: «Ее не было там» — смысл утверждения коренным образом изменился бы.

— Для меня это слишком сложно, — покачал головой Креддок.

Мисс Марпл живо к нему обернулась. Ее лицо было розовым от смущения.

— А вы поставьте себя на место мисс Мергатройд. Человек очень многое видит, хотя часто сам того не подозревает. Когда я однажды попала в железнодорожную катастрофу, в память мне запало небольшое вздутие на стенке купе. Я могла бы воспроизвести его очень точно. А однажды мне пришлось пережить воздушный налет на Лондон… помню бомбы… осколки… жуткое потрясение… но ярче всего мне запомнилась какая-то женщина: она стояла передо мной, и у нее была большая дырка на чулке, а сами чулки — разного цвета. Так что когда мисс Мергатройд перестала думать и попыталась просто мысленно воспроизвести, что она видела, она припомнила очень многое.

Наверно, она начала с камина, куда первоначально был направлен свет фонарика… потом луч прошелся по окнам, выхватывая из темноты фигуры людей… Вот, например, миссис Хармон, она закрыла лицо руками. Мергатройд мысленно двигается вслед за фонарем дальше, доходит до мисс Баннер, которая стоит с разинутым ртом и выпученными глазами… потом взгляд Мергатройд упирается в пустую стену и стол с лампой и сигаретницей. Звучат выстрелы, и вдруг она вспоминает нечто совершенно невероятное! Она видит стену, возле которой стояла Летиция Блеклок, когда в нее стреляли. Но в тот момент, когда в нее выстрелили, ее там не было…

Теперь понятно? Мергатройд думала о трех женщинах, на которых ей указала мисс Хинчклифф. Если б одной из них не оказалось на месте, Мергатройд сделала бы ударение на местоимении «ее». Она бы сказала: «Этой! Ее там не было». Но она имела в виду место, где кто-то должен был находиться, а оно пустовало — там никого не было. И Мергатройд не смогла сразу это осознать. «Как странно, Хинч, — сказала она. — Там ее не было…» А следовательно, она имела в виду Летицию Блеклок.

— Но вы поняли это раньше, — сказала Банч, — когда перегорела лампа. Вы еще тогда написали какие-то слова, да?

— Да, моя милая. Разрозненные фрагменты вдруг соединились в единое целое, все встало на свои места.

Банч тихо процитировала:

— «Лампа».. Теперь понятно. «Фиалки»… Тоже. «Пузырек аспирина». Вы хотели сказать, что Банни собиралась купить новый пузырек, и ей не было нужды брать аспирин Летиции?

— Да, а значит, преступнице необходимо было спрятать ее лекарство. Ведь все должно было выглядеть так, будто намеревались убить Летицию Блеклок!

— Ясно. Что там шло дальше? «Дивная смерть». Да, это не просто торт. Это вообще весь день рождения. Предсмертный праздник для Банни. Шарлотта обращалась с ней как с собакой, которую собираются убить. По-моему, самое ужасное во всей этой истории то, что она прикидывалась такой вот добренькой.

— Но она в общем-то не была злой. Последние слова, сказанные Шарлоттой на кухне, — и это чистая правда, — «Я не хотела никого убивать…» Да, она просто хотела заполучить кучу денег, которые ей не принадлежали. И перед этим желанием, — ставшим навязчивой идеей — будто бы деньги могли вознаградить ее за все страдания в прошлом, — так вот, перед этим желанием все остальное меркло. Люди, затаившие обиду на весь мир, всегда опасны. Они считают, что их судьба в долгу перед ними. А между тем я знавала многих калек, которые страдали куда больше, чем Шарлотта, и были гораздо несчастней ее, но умудрялись радоваться жизни. Счастье или несчастье — понятия относительные, все зависит от восприятия самого человека. Впрочем, я, кажется, уклонилась от темы. На чем мы остановились?

— Мы вспоминали ваши пометки, — подсказала Банч. — Что вы имели в виду, написав «справлялась»?

— Уж вам-то, инспектор, — мисс Марпл повернулась к Креддоку, — грех было не заметить. Помните, вы показали мне письмо Летиции? Там дважды встречалось «навел справки». А в записке, которую я попросила Банч показать вам, мисс Блеклок написала «я обо всем справилась». Люди стареют, но присущие им обороты речи обычно не меняются. Это несоответствие показалось мне весьма существенным.

— Да, — согласился Креддок, — как же я это упустил.

А Банч продолжала:

— «И бремя печалей на сердце легло». Но это же слова, сказанные Дорой в кафе, она подразумевала недуг Шарлотты, а у Летиции, разумеется, никакого недуга не было и в помине. «Йод» связан с зобом.

— Да, милочка. А в разговорах про Швейцарию мисс Блеклок пыталась создать впечатление, что сестра умерла от чахотки. Но я вспомнила, что в Швейцарии крупнейшие эндокринологи и самые искусные хирурги. А потом это как-то очень увязывалось с нелепым жемчужным ожерельем, которое постоянно носила Летиция Блеклок Оно ей совершенно не шло — не ее стиль, — но зато помогало скрыть шрам.

— Теперь понятно, почему она так огорчилась, когда порвалась нитка, — сказал Креддок. — В тот момент ее переживания выглядели довольно нелепыми.

— Так, — значит, вы написали «Лотти», а не Летти, как нам показалось — спросила Банч.

— Ну да, я вспомнила, что сестру звали Шарлотта и что Дора Баннер несколько раз называла мисс Блеклок Лотти и каждый раз очень расстраивалась.

— А что означают слова «Берн» и «пенсия»?

— Руди Шерц работал санитаром в одной из бернских больниц.

— А «пенсия»?

— Банч, милая, я же тебе рассказывала тогда в «Синей птице». Правда, я еще не знала, с чего это вдруг мне вспомнилась эта история… Ну помнишь, Мисс Уозерспун получала пенсию за себя и за миссис Барлетт, а та давным-давно умерла. А стало это возможным потому, что все старухи так похожи друг на друга. Ну вот, так у меня и сложилась картина преступления. Я после всех этих размышлений безумно устала и пошла прогуляться, а заодно и еще раз обдумать, как бы вывести Шарлотту на чистую воду. Тут-то меня и подобрала мисс Хинчклифф, ведь начался ливень… а потом мы нашли мисс Мергатройд…

Голос мисс Марпл потускнел. Куда-то исчезло все ее радостное оживление. Теперь она говорила бесстрастно и сурово.

— Я знала, что нужно действовать, и действовать немедленно. Но ведь доказательств не было! И тут у меня возник план, которым я поделилась с сержантом Флетчером.

— Ну, уж я ему устроил головомойку! — воскликнул Креддок. — Какое право он имел обсуждать что-то с вами, предварительно не доложив мне?

— Он не хотел, но я его уговорила, — сказала мисс Марпл. — Мы пошли в Литтл-Педдокс, и я начала обрабатывать Мици.

Джулия глубоко вздохнула:

— И как это вам удалось ее уговорить…

— О, мне пришлось потрудиться, моя дорогая, — улыбнулась мисс Марпл. — Она ведь привыкла думать только о себе, и ей не помешало бы сделать кое-что и для других. Конечно, я ее всячески хвалила, сказала, что у себя на родине она наверняка участвовала бы в Сопротивлении Она ответила: «Конечно». Тогда я стала говорить, что, по-моему, героизм у нее в крови, и при ее смелости она смогла бы отлично сыграть свою роль. Я рассказывала ей про подвиги участниц Сопротивления; некоторые из них — действительный факт, а некоторые, каюсь, выдумка. И Мици страшно воодушевилась!

— Просто замечательно, — ввернул Патрик.

— Ну в общем, мне удалось ее уговорить. Мы долго репетировали, пока она не выучила роль назубок. А потом я попросила ее отправиться к себе и не спускаться до прихода инспектора Креддока. Самый большой недостаток легковозбудимых людей в том, что они нетерпеливы и могут испортить все дело.

— Но Мици прекрасно справилась со своей задачей, — сказала Джулия.

— Я не совсем понимаю, зачем вы это устроили, — сказала Банч. — Ведь меня там не было… — добавила она извиняющимся тоном.

— Наш замысел был довольно сложным и рискованным. Мици должна была сделать вид, что собиралась шантажировать мисс Блеклок, но перепугалась и решила открыть правду полиции. Что сквозь замочную скважину в столовой она видела, как мисс Блеклок с пистолетом в руках подошла сзади к Руди Шерцу, то есть видела все, как оно было на самом деле. Мы боялись лишь одного: Шарлотта Блеклок могла сообразить, что раз в замке торчал ключ, Мици не могла ничего увидеть. Но я рассчитывала на то, что, когда человек в шоке, ему не до рассуждений. Я надеялась, что Шарлотта поверит.

— А я — и это важный момент, — подхватил Креддок, — притворился, что воспринимаю ее заявление скептически, и тут же перешел в наступление, якобы решив открыть свои карты. Я напал на того, кто раньше вообще был вне подозрении, — на Эдмунда…

— А как здорово я сыграл свою роль! — воскликнул Эдмунд. — Страстно все отрицал. Точно по плану. Только вот мы не учли, что ты, моя драгоценная Филлипа, вдруг что-то залопочешь и поведаешь миру, кто ты такая. Ни инспектору, ни мне даже в голову не приходило, что ты — Пип. Пипом должен был оказаться я! На миг ты выбила нас из колеи, но инспектор ловко парировал удар, сделав пару грязных намеков на мои мечты жениться на богатой невесте; не исключено, что эти намеки станут впоследствии причиной наших раздоров.

— Не понимаю, зачем вам понадобилось ломать комедию?

— Не понимаешь. А ты встань на место Шарлотты Блекло и Наше поведение говорило ей о том, что подозревал или знал правду всего один человек: Мици! Полиция подозревала других. Пока полицейские думали, что Мици лжет. Но если Мици будет упорствовать, они могут прислушаться к ней и принять ее слова всерьез. А раз так, то надо заставить Мици замолчать!

— Мици вышла из комнаты и отправилась на кухню, — сказала мисс Марпл. — Мисс Блеклок вышла почти сразу же вслед за ней. Она не подозревала, что Мици на кухне не одна. Сержант Флетчер спрятался за дверью в кладовке, а я — в шкафчике для веников и щеток. Просто счастье, что я не толстая.

Банч посмотрела на мисс Марпл.

— И чего вы ждали, тетя Джейн?

— Одного из двух. Либо Шарлотта предложит Мици денег, чтобы та держала язык за зубами, — и тогда сержант Флетчер это засвидетельствует, — либо… она попытается убить служанку.

— Но не могла же она надеяться, что и на этот раз все сойдет ей с рук! Тут уж ей было бы не отвертеться!

— Ах, милая, она уже ни о чем таком не думала. Так, наверное, ведет себя испуганная крыса, угодившая в ловушку. Ты только представь, сколько событий произошло в тот день. Сцена между мисс Хинчклифф и мисс Мергатройд. Мисс Хинчклифф уезжает на станцию. Как только она вернется, мисс Мергатройд расскажет ей, что Летиции Блеклок не было в тот вечер в комнате. В распоряжении Шарлотты считанные минуты, а надо каким-то образом не позволить мисс Мергатройд открыть правду. Времени на раздумья нет. Единственный выход — убийство… Шарлотта здоровается с бедной женщиной и душит ее. Потом бегом — мчится домой и, переодевшись, усаживается у камина, чтобы к приходу домашних все выглядело так, будто она никуда не выходила.

Затем — неожиданное разоблачение Джулии. Шарлотта нечаянно рвет ожерелье и страшно пугается: вдруг заметят ее шрам? Чуть позже звонит инспектор и говорит, что приедет с кучей соседей. Ни минуты на то, чтобы подумать, передохнуть… Руки ее уже по локоть в крови, а последнее убийство… его уже никак не назовешь актом милосердия и не успокоишь себя тем, что ты избавляешь мир от молодого проходимца… обыкновенное отвратительно жестокое убийство. Но теперь-то она хоть в безопасности? — Да, пока да. И вот появляется Мици — новая угроза. Убить Мици, заткнуть ей рот! Шарлотта обезумела от страха и, окончательно потеряв человеческий облик, превращается в опасного зверя.

— Но зачем вы залезли в шкаф, тетя Джейн? — спросила Банч. — Неужели сержант Флетчер один не мог справиться?

— Так было надежней, дорогая. И потом я знала, что сумею изобразить голос Доры Баннер. Если что и могло остановить Шарлотту Блеклок, так только это.

— Так оно и вышло.

— Да, этого испытания она не вынесла.

Все притихли, погрузившись в печальные воспоминания. Наконец Джулия, чтобы разрядить обстановку, сказала нарочито беззаботным тоном:

— Мици просто не узнать. Вчера сообщила мне, что устраивается в какой-то дом около Саутгэмптона[235]. — Джулия начала мастерски пародировать кухаркин акцент: — «Я идути туда, и если мне говорят, вы должны регистрировать себя полиция, вы иностранец, я им ответ: „Да, я буду регистрировать себя полиция! Полиция… они меня хорошо знают! Я помогаю полиция! Если не я, полиция никогда не арестовала один очень опасный преступник. Я рисковать свою жизнь, потому что я смелый, смелый, как лев… я не боюсь рисковать“. „Мици, — говорят они, — ты героиня, ты прекрасная!“ „Ах, пустяк, — говорю я“». — Джулия остановилась. — Ну, и так далее.

— Полагаю, — задумчиво произнес Эдмунд, — скоро выяснится, что Мици помогла полиции не в одном, а в целой сотне дел!

— Она ко мне помягчела, — подала голос Филлипа. — Даже презентовала рецепт «Дивной смерти» в качестве свадебного подарка. Правда, добавила, чтобы я ни в коем случае не открывала секрета Джулии, потому что Джулия испортила ее омлетную сковородку.

— А миссис Лукас, — сказал Эдмунд, — теперь очень расположена к Филлипе. Ведь после смерти Белль Гедлер они с Джулией унаследуют все гедлеровские миллионы. Миссис Лукас подарила нам к свадьбе серебряные щипцы для спаржи. А я доставлю себе превеликое удовольствие, не пригласив ее на торжество.

— А потом они жили долго и счастливо, — процитировал Патрик, — Эдмунд с Филлипой… Ну, а Патрик с Джулией? — нерешительно повернулся он к Джулии.

— Нет, со мной этот номер не пройдет, — сказала та. — Намеки инспектора Креддока — скорее камешки в твой огород, а не в огород Эдмунда. Это ты юноша, мечтающий о богатой невесте. Так что не надейся.

— О, черная неблагодарность! — воскликнул Патрик. — И это после всего, что я для нее сделал.

— Да уж, из-за твоего разгильдяйства меня чуть было не упекли за решетку, — хмыкнула Джулия. — Никогда не забуду тот вечер, когда пришло письмо от твоей сестрицы. Я уж подумала: пиши — пропало. Казалось, выхода нет. Ну, а теперь, — промурлыкала она, — я, наверное, подамся в артистки.

— Как? И ты туда же? — простонал Патрик.

— Да. Поеду в Перт. Посмотрю, может, удастся получить место твоей Джулии. А когда освоюсь — займусь театральным бизнесом… И может, буду ставить пьесы Эдмунда.

— А я думал, вы пишете романы, — сказал Джулиан Хармон.

— Я тоже так думал, — ответил Эдмунд. — И даже писал. Вполне приличный, кстати говоря, роман. На первых страницах там обстоятельно рассказывалось, как небритый мужчина вылезает из постели, как серо на улице, чем пахнет в комнате; потом появлялась жуткая старуха с отечной мордой и злобная потаскуха, и они вели бесконечные разговоры о мироздании и размышляли о смысле жизни. И вдруг я тоже начал размышлять… Мне пришла в голову забавная мысль… я ее записал… А потом из этого вышла весьма колоритная сценка. Получилось простенько, но мило… И не успел я сообразить что к чему, как закончил уморительный фарс в трех действиях.

— А как называется твоя пьеса? — спросил Патрик. — «Что увидел дворецкий»?

— Можно, конечно, и так… Но я назвал ее по-другому: «И слоны забывают». Скажу больше: пьесу уже приняли к постановке.

— «И слоны забывают»… — прошептала Банч. — Интересно, а они на самом деле забывают?

Преподобный Джулиан Хармон виновато вскочил.

— Господи! Я заслушался… Моя проповедь…

— А все эти детективы, — сказала Банч. — Только на этот раз не выдуманные, а из жизни.

— Возьмите тему «Не убий»[236], — предложил Патрик.

— Нет, — решительно покачал головой Джулиан Хармон. — Не хочу.

— Ты совершенно прав, Джулиан. Есть темы гораздо более приятные. — И она своим непоставленным голоском процитировала: — «Ибо пришла весна, пение черепах раздается над землей»… Я Точно не помню, но ты понимаешь, что я имею в виду. Вот только я никак не возьму в толк, при чем тут черепахи. Разве черепахи умеют петь?

— Просто здесь не очень удачный перевод, — объяснил викарий. — Имеется в виду не черепаха, а «черепаховый голубь», т. е. горлинки. Вообще-то в первоисточнике написано, что…

Банч перебила его, крепко обняла и сказала:

— Я знаю только одно: ты думаешь, что библейский Агасфер — это Артаксеркс Второй, но (правда, это между нами!) он был Артаксерксом Третьим…

И в который раз Джулиан Хармон не понял, что смешного находит его жена в этой истории.

— Тиглатпаласар хочет тебе помочь, — сказала Банч. — Он теперь загордился, ведь он подсказал нам, как и почему погас свет!

Эпилог

— Надо выписать газеты, — сказал Эдмунд Филлипе, когда они вернулись в Чиппинг-Клеорн из свадебного путешествия. — Пойдем к Тотмену.

Мистер Тотмен, неповоротливый мужчина, страдающий одышкой, встретил их очень приветливо.

— Рад снова увидеть вас в наших краях. Мое почтение, мадам.

— Мы хотим оформить подписку, — сказал Эдмунд.

— Извольте, сэр. Как поживает ваша матушка? Надеюсь, она здорова? Как она, обжилась на новом месте? Она в Борнмуте?[237]

— Она в восторге, — сказал Эдмунд, не имевший ни малейшего понятия, так ли это, но, подобно большинству сыновей, предпочитавший думать, что с их любимыми, хотя и надоедливыми матушками все в порядке.

— Да, сэр, Борнмут — милое местечко. Мы ездили туда в отпуск в прошлом году. Миссис Тотмен очень понравилось.

— Я рад. Так вот насчет газет, мы бы хотели…

— А еще я слышал, ваша пьеса идет в Лондоне. Говорят, она презабавная.

— Она имеет успех.

— Вы вроде бы назвали ее «И слоны забывают»… Простите, сэр, но мне всегда казалось, что нет… то есть я хотел сказать, что они не забывают.

— Да-да, вы правы. Я теперь думаю, что зря ее так назвал. Мне уже многие об этом говорят.

— Так уж они устроены. Закон природы, сэр.

— Конечно-конечно! Как и то, что уховертки[238] — образцовые матери.

— Неужели, сэр? Надо же, вот этого я не знал!

— Так вот, насчет газет…

— Ну… наверное, подпишемся на «Таймс»? — Мистер Тотмен застыл с карандашом наготове.

— Нет, лучше на «Дейли уоркер», — твердо заявил Эдмунд.

— И на «Дейли телеграф», — вставила Филлипа.

— И «Нью стейтсмен», — добавил Эдмунд.

— И «Радио таймс»[239], — сказала Филлипа.

— И «Спектейтор»[240], — подхватил Эдмунд.

— И «Вопросы садоводства», — спохватилась Филлипа.

Они замолчали, переводя дыхание.

— Чудненько, сэр, — кивнул мистер Тотмен. — Ну, и, конечно, выпишем «Газету»?

— Нет, — сказал Эдмунд.

— Нет, — поддержала его Филлипа.

— Простите… Вы что, не желаете получать «Газету»?

— Не желаем.

— Конечно нет!

— Вы не хотите получать «Норт бенхэм ньюз энд Чиппинг-Клеорн газетт»?

— Нет.

— Вам не хочется, чтобы я присылал ее в ваш дом каждую пятницу?

— Да нет же! — воскликнул Эдмунд и добавил: — Теперь вам все ясно?

— О да, сэр… д-да…

Когда Эдмунд с Филлипой ушли, мистер Тотмен проковылял в гостиную, располагавшуюся в глубине дома.

— Мамочка, у тебя есть карандаш? — спросил он. — А то у меня кончились чернила.

— Я сама запишу, — сказала миссис Тотмен и схватила книгу заказов. — Что им нужно?

— «Дейли уоркер», «Дейли телеграф», «Радио таймс», «Нью стейтсмен», «Зритель»… погоди… еще «Вопросы садоводства».

— «Вопросы садоводства», — повторила миссис Тотмен, деловито записывая. — И разумеется, «Газету».

— Нет, «Газету» они не хотят.

— Что?

— Они не хотят «Газету». Так прямо и заявили.

— Чепуха! — воскликнула миссис Тотмен. — Ты просто недослышал. Естественно, они хотят выписать «Газету». Ее же все выписывают. А иначе как же узнать, что вокруг творится?

ТРИ СЛЕПЫХ МЫШОНКА

Three Blind Mice 1950 © Перевод Шевченко И., 199

Три слепых мышонка

Бегали сторонкой.

Хозяйка острый нож взяла,

Взмахнула раз,

Взмахнула два.

Отрубила хвостики

Малышам она.

Видели такое?

Ах, какое горе!

Было очень холодно. Хмурое небо тяжело нависло над землей; казалось, вот-вот пойдет снег.

По Калвер-стрит спешил человек в темном пальто, лицо у него было укутано шарфом; шляпу он натянул по самые уши. Подойдя к дому номер семьдесят четыре, он поднялся по ступенькам и позвонил. Внизу, в полуподвальном этаже, раздался пронзительный звонок.

Миссис Кейси стояла у раковины и мыла посуду.

— Пропади ты пропадом, — в сердцах сказала она. — Никакого покоя нет от этого звонка.

Тяжело ступая и недовольно ворча себе под нос, она поднялась по лестнице и отворила дверь.

На фоне сумрачного неба вырисовывался силуэт незнакомца.

— Миссис Лайон? — шепотом спросил он.

— Третий этаж. Она вас ждет?

Незнакомец кивнул.

— Ну, тогда поднимайтесь и постучите в дверь.

Он двинулся вверх по лестнице, накрытой потертым ковром. Миссис Кейси проводила его взглядом.

Как рассказывала она впоследствии, ее уже в тот момент «охватило какое-то непонятное предчувствие». Но на самом деле тогда она подумала только, что незнакомец, видно, совсем продрог, потому и голоса лишился: да и чему удивляться — погода, сами видите, какая.

Миновав первый пролет лестницы, он вдруг начал тихонько насвистывать на мотив «Три слепых мышонка».

Молли Дэвис отступила на дорогу и полюбовалась свеженамалеванной вывеской.

ПОМЕСТЬЕ «МАНКСВЕЛЛ»

ПАНСИОН

Она одобрительно кивнула. Смотрится. Еще как смотрится. Прямо как настоящая. Ну, почти как настоящая. Правда, последнее «н» в слове «пансион» ушло немного кверху, а «Манксвелл» пришлось чуть-чуть ужать, но в целом очень неплохо, Джайлс отлично с этим справился. До чего же он способный. Мастер на все руки. Она каждый день открывает в своем муже новые достоинства. Он почти ничего о себе не рассказывает, так что о его талантах она узнает исподволь, мало-помалу. Видно, правду говорят: у бывших моряков золотые руки.

Да уж, в этом новом для них деле Джайлсу придется показать все, на что он способен. Шутка ли содержать пансион! Ведь ни у нее, ни у Джайлса нет никакого опыта. Зато интересно Да и с домом все улаживается как нельзя лучше.

Все это Молли сама придумала. Когда тетушка Кэтрин умерла, Молли получила письмо от ее поверенных. Оказывается, тетка завещала ей свое поместье. Первой мыслью, естественно, было продать его. Джайлс тогда ее спросил, какое оно, это поместье. «Ох, огромный старинный несуразный дом, обставленный скучной старомодной викторианской мебелью[241]. Парк, правда, хорош, но страшно запущен — когда началась воина, в поместье остался только один старый садовник».

Вот они и решили дом продать, а себе взять немного мебели, чтобы обставить маленький коттедж или квартирку.

Однако тут их тотчас настигли две трудности. Во-первых, им не удалось наши ни маленького коттеджа, ни квартиры. Во-вторых, мебель оказалась очень громоздкой.

— Ну что же, — сказала Молли, — значит, придется продавать все вместе. Надеюсь, это можно устроить?

— Можно, — заверил их стряпчий. — В наше время можно продать все что угодно. Думаю, поместье купят под пансион или гостиницу, в этом случае и мебель пригодится. К счастью, дом в хорошем состоянии. Как раз перед войной покойная мисс Эмори его отремонтировала и оснастила современными удобствами. Износ совсем невелик. Дом в полном порядке, уверяю вас.

Вот тут-то Молли и пришла на ум эта мысль.

— Джайлс, сказала она, — а почему бы нам самим не устроить в поместье пансион?

Муж поднял ее на смех, но она не сдавалась.

— Много постояльцев брать не будем, по крайней мере, поначалу. В доме есть все удобства — горячая и холодная вода в спальнях, центральное отопление, газовая плита. Можно завести кур и уток, у нас будут свои яйца, овощи тоже свои.

— А кто будет работать? Ведь так трудно найти прислугу.

— Сами будем. Где бы мы ни жили, все равно нам придется работать. Ну, будет у нас в доме еще несколько человек, разве так уж много работы нам прибавится? Когда дойдет до дела, наймем приходящую прислугу. Если пустить, скажем, пять постояльцев и с каждого взять по семь гиней в неделю…

Молли стала прикидывать в уме, какая прибыль их ожидает — результат получался весьма обнадеживающий.

— Подумай, Джайлс, это будет наш собственный дом. И все в нем будет наше. А если продадим поместье, неизвестно сколько еще лет пройдет, пока мы обретем собственное жилье.

— Да, это правда, — согласился Джайлс.

Они так неожиданно и поспешно поженились и так недолго еще прожили вместе, что оба горели желанием поскорее обзавестись собственным домом.

Итак, они начали готовиться к великим свершениям. Первым делом дали объявление в «Таймс» и в местную газету. Вскоре стали приходить ответы.

И вот сегодня прибывает первый гость. Джайлс рано поутру уехал на автомобиле в другой конец графства, чтобы раздобыть проволочную сетку, которая, если верить рекламе, там продается. Молли объявила, что пойдет в деревню, чтобы сделать последние покупки.

Вот только с погодой не повезло. Два дня стоял пронизывающий холод, а сегодня повалил снег. Молли торопливо шла к дому по подъездной аллее. Снег легкими пушистыми хлопьями ложился на плечи ее непромокаемого плаща, на светлые кудрявые волосы. Прогноз погоды был в высшей степени неутешительный. Обещали обильный снегопад.

Молли боялась, как бы не замерзли трубы центрального отопления. Ужасно, если с самого начала так не повезет. Она взглянула на часы. Время вечернего чая миновало. Должно быть, Джайлс уже вернулся. Сидит и гадает, куда же она запропастилась.

«Еще раз пришлось идти в деревню — опять кое-что позабыла», — скажет она.

«Уж не консервы ли?» — засмеется он.

Консервы, к которым они оба питали слабость, служили у них предметом постоянных шуток. А в кладовой их нового дома хранился изрядный запас разных консервированных продуктов — на случай крайней необходимости.

Взглянув на небо, Молли поморщилась: похоже, такая необходимость не заставит себя ждать, подумала она.

В доме было пусто. Джайлс еще не вернулся. Сначала Молли заглянула в кухню, потом поднялась и осмотрела приготовленные для гостей спальни. Комната с окнами на юг — там мебель красного дерева и кровать с пологом — предназначена для миссис Бойл. Голубая спальня, обставленная дубовой мебелью, — для майора Меткалфа. В комнате с эркером, обращенным на восток, разместится мистер Рен. Спальни выглядят очень мило… И какое счастье, что у тетушки Кэтрин оказался большой запас превосходного постельного белья. Молли поправила стеганое покрывало и спустилась вниз. Начало смеркаться. Дом вдруг показался ей пугающе тихим и пустым. Стоит он на отшибе: до деревни две мили. Как говорит Молли, куда ни глянешь — те же две мили.

Ей и раньше приходилось оставаться одной в доме, но она никогда не чувствовала себя в нем такой одинокой.

Снег мягко бил в окна, рождая шепчущий тревожный звук. А вдруг Джайлс не вернется. Вдруг навалит такие сугробы, что автомобиль не пройдет. Вдруг ей придется остаться одной. Совсем одной и, может быть, на несколько дней.

Она огляделась: большая удобная кухня; так и представляешь себе — во главе огромного стола, на почетном месте сидит этакая дородная, довольная собой повариха. Она подносит ко рту песочное пирожное, прихлебывает чай. Мерно двигаются ее крепкие челюсти. По одну сторону от нее сидит горничная, прислуживающая за столом, высокая дама почтенной наружности, по другую — горничная, убирающая комнаты, свежая и пухленькая. На другом конце стола примостилась судомойка; она подобострастно таращит на всех глаза. А что же на самом деле? В целом доме ни души, кроме нее, Молли Дэвис. Похоже, она не слишком годится для той роли, которую ей приходится играть. Да и вообще она живет какой-то ненастоящей жизнью… И Джайлс тоже какой-то ненастоящий. Она играет роль, просто играет роль, и все.

За окном в пелене снега мелькнула тень. Молли вздрогнула — какой-то незнакомец подходит к дому. Вот хлопает боковая дверь. Он приближается, он уже на пороге. Стряхивает снег… Незнакомец, забредший в пустой дом.

Видение вдруг исчезает.

— О, Джайлс, — вскрикнула Молли. — Как я рада, что ты вернулся!

— Добрый вечер, любимая! Что за скверная погода! Господи, я совсем продрог.

Он бьет нога об ногу и дышит себе на руки.

Молли машинально подобрала пальто, — опять он бросил его на сундуке! — повесила на крючок, вынула из набитых как попало карманов шарф, газету, моток шпагата, утреннюю почту, разложила все это по местам, вошла в кухню и поставила на плиту чайник.

— Ну что, купил сетку? — спросила она. — Тебя не было целую вечность.

— Нет, не купил. Сетка есть, но нам она не подходит. От такой сетки никакого проку. Поехал на другой склад-то же самое. А что делала ты? Никто до сих пор не приехал?

— Ну, миссис Бойл, во всяком случае, раньше завтрашнего дня не появится.

— Майор Меткалф и мистер Рен должны быть сегодня.

— Нет, майор Меткалф уведомил, что сможет приехать только завтра.

— Значит, обедать мы будем с мистером Реном. Интересно, какой он, как ты думаешь? По-моему, он чиновник в отставке.

— А по-моему, артист.

— Ну, тогда надо взять с него за неделю вперед.

— Ну что ты, Джайлс! Ты забываешь про багаж. Если не заплатит, не отдадим ему веши.

— А вдруг вместо вещей окажутся булыжники, завернутые в газету? Беда в том, что мы с тобой понятия не имеем, с кем нам придется иметь дело. Надеюсь, наши постояльцы не догадаются, насколько мы неопытны.

— Уж кто-кто, а миссис Бойл наверняка догадается. Она такая.

— Откуда ты знаешь? Разве ты ее видела?

Но Молли уже не слушала. Она расстелила газету, до стала сыр и принялась его натирать.

— Зачем это? — спросил Джайлс.

— Приготовлю валлийские гренки с сыром. Хлебный мякиш, мятый картофель, чуть-чуть сыру. Нельзя же делать сырные гренки без сыра.

— Ты что, любишь стряпать? — воскликнул приятно удивленный Джайлс.

— Сама не знаю. Приготовить могу, но только что-то одно. А чтобы делать сразу все, нужен большой опыт. Хуже всего завтрак.

— Почему?

— Потому что все надо готовить одновременно — и яйца, и ветчину, и горячее молоко, и кофе, и тосты. Молоко убегает, тосты подгорают, бекон скворчит, стреляет раскаленными брызгами, яйца норовят свариться вкрутую. А ты носишься, как… ошпаренная кошка.

— Завтра утром я сюда прокрадусь — хочется посмотреть, как выглядит ошпаренная кошка.

— Вода кипит, — сказала Молли. — Ну что, отнесем поднос в библиотеку, послушаем радио? В это время как раз передают новости.

— Похоже, нам придется почти все время торчать на кухне. Не провести ли радио и сюда?

— Хорошо бы. В кухне так уютно. Люблю кухню. По-моему, это самая лучшая комната в доме. Мне нравится этот шкаф, эти тарелки, нравится, что тут так просторно. Сразу видно, дом — полная чаша. Хотя, конечно, благодарю Бога, что мне не приходится служить здесь кухаркой.

— Наверное, угля в этой печи в один день сжигается больше, чем в ином доме за год.

— Само собой. Зато представь, какую тушу тут можно зажарить, какой филей или, например, седло барашка![242] А гигантские медные тазы, в которых кипит клубничный джем… Одного сахару туда идет, должно быть, фунтов пять. Ах, эта милая, уютная викторианская Англия! Ты посмотри, какая мебель наверху — массивная, тяжелая, резная. А какая удобная, сколько места для одежды, для белья, и ящики так легко выдвигаются. Вспомни эту новомодную современную квартиру, которую мы с тобой снимали. Сплошь встроенная мебель, и все вроде бы должно сдвигаться и выдвигаться. Какое там! Ящики заклинивают, двери не закрываются, а уж если захлопнешь, то потом не откроешь.

— Да ну, ничего хорошего от этих технических новшеств ждать не приходится. Того и гляди, попадешь в беду.

— Ну что, пойдем послушаем радио.

В новостях сообщили, что погода ожидается дурная, что в международных делах по-прежнему царит застой, что в парламенте идут оживленные дебаты, что на Калвер-стрит, Паддингтон[243], совершено убийство.

— Все! — Молли выключила приемник. — Не собираюсь больше слушать! Сейчас начнут: «Экономьте топливо! Экономьте топливо!» Надоело! Чего они хотят? Чтобы мы сидели и мерзли? Не надо было нам открывать пансион зимой. Лучше бы дождаться весны. — Она помолчала, потом добавила уже без прежней озабоченности в голосе: — А интересно, какая она, эта женщина, которую убили.

— Миссис Лайон?

— Ее звали миссис Лайон? Интересно, кто ее убил. И почему.

— Может быть, она прятала клад под полом.

— Судя по сообщению, полиция рвется допросить кого-то, кто оказался «на месте преступления». Наверное, это и есть убийца, правда.

— Скорее всего. В официальных сообщениях никогда не называют вещи своими именами.

Пронзительный звонок заставил их вздрогнуть.

— Появляется убийца, — весело объявил Джайлс.

— Прямо как в какой-нибудь пьесе. Отопри скорее. Это, должно быть, мистер Рен. Посмотрим, кто из нас прав, ты или я.

В отворенную дверь ворвался ветер со снегом. Молли выглянула из библиотеки. На белом полотне метели за порогом она увидела силуэт незнакомца.

«Ох уж эти наши цивилизованные мужчины, — подумала Молли, — до чего они все похожи друг на друга. Темное пальто, серая шляпа, шарф вокруг шеи».

Джайлс захлопывает дверь под носом у расходившейся стихии, мистер Рен разматывает шарф, швыряет в сторону небольшой чемоданчик, вдогонку ему посылает шляпу — кажется, будто он все это проделывает одновременно — и говорит, говорит высоким и каким-то жалобным голосом.

Свет зажженной в холле лампы позволил рассмотреть незнакомца. Это был молодой человек с копной светлых, выгоревших волос и бесцветными бегающими глазами.

— Ужасно, просто ужасно, — тараторил он. — Наша английская зима со всеми ее прелестями, поневоле вспомнишь сочельник[244], и Скруджа, и Малютку Тима[245]. Нужно иметь богатырское здоровье, чтобы выдержать такую непогоду. Вы согласны? Я теперь из Уэльса[246] — пришлось пересечь чуть ли не всю страну. Что за скверная дорога! Вы миссис Дэвис? Очень приятно!

Он схватил Молли за руку и порывисто пожал своими цепкими пальцами.

— Я вас представлял себе совсем по-другому, — сыпал словами мистер Рен. — Этакой, знаете, вдовой генерала колониальных войск. Этакой суровой мэмсаиб[247]. А кругом безделушки, безделушки из Бенареса… А здесь все, оказывается, выдержано в викторианском вкусе. Чудесно, просто чудесно… А восковые букетики у вас есть? А райские птички? О, мне здесь все больше и больше нравится. Знаете, я так боялся, что дом будет убран в восточном стиле, а тут настоящий феодальный замок… И никакого тебе хлама из Бенареса. Подумать только, просто восхитительно — настоящая викторианская респектабельность. Скажите, а нет ли у вас этих чудных, резных, с растительным орнаментом буфетов красного дерева, с пурпурно-сливовым оттенком?

— Вообще говоря, есть — проговорила Молли, оглушенная потоком слов.

— О! Можно посмотреть? Прямо сейчас! Где они. Здесь?

Такая поспешность способна кого угодно привести в замешательство. Мистер Рен сунулся в столовую и включил там свет. Молли последовала за ним. Она спиной чувствовала, что Джайлс крайне не одобряет бесцеремонного гостя.

Мистер Рен своими длинными костлявыми пальцами погладил, постанывая от удовольствия, массивный буфет, богато украшенный резьбой.

— Неужто у вас нет большого обеденного стола красного дерева? — сказал он, с упреком глядя на хозяев. — Зачем вы понатыкали тут эти маленькие столики?

— Нам кажется, так удобнее для гостей, — ответила Молли.

— Голубушка, конечно же вы совершенно правы. Меня просто занесло — чувства взыграли. Разумеется, большой стол просто обязывает вас иметь надлежащую семью. Строгий, степенный глава семьи, желательно с бородкой; чадолюбивая, изнуренная бесконечными родами мать, человек этак одиннадцать детишек, суровая гувернантка и еще некая особа, которую все называют «бедняжка Харриет». Она бедная родственница, состоит у всех в услужении и ужасно признательна за то, что ее приютили. Поглядите на этот камин… Видите, как бьется пламя, как невыносимо оно припекает спину «бедняжки Харриет».

— Отнесу-ка я ваш чемодан наверх, — сказал Джайлс. — Куда? В комнату с окнами на восток?

— Да, — кивнула Молли.

Джайлс пошел наверх, и мистер Рен вслед за ним тоже выскочил в холл.

— А там есть кровать с пологом из ситца в мелкую розочку? — заверещал он.

— Нет, — буркнул Джайлс и скрылся из глаз, свернув на верхний пролет лестницы.

— Кажется, у меня нет ни малейшей надежды заслужить симпатию вашего мужа, — вздохнул мистер Рен. — Где он служил? Во флоте?

— Да.

— Я так и подумал. Моряки самые нетерпимые, не то что пехотинцы или летчики. Вы очень влюблены в него?

— Может быть, вы все-таки подниметесь и осмотрите вашу комнату..

— Простите, крайне неуместный вопрос. Но мне, правда, хочется знать. По-моему, ужасно интересно узнавать все о людях, вам не кажется? Не только кто они и чем занимаются, но что думают, что чувствуют.

— Вы ведь мистер Рен? — сухо осведомилась Молли.

— Ах, как это ужасно — всегда я начинаю не с того, с чего надо. Да, я Кристофер Рен. Погодите, не смейтесь. Мои родители были романтики. Они мечтали, чтобы я стал архитектором. Наречь меня Кристофером — какая блестящая мысль! Можно считать, поддела сделано, думали они.

— Значит, вы архитектор? — спросила Молли, не удержавшись от улыбки.

— Да! — В голосе мистера Рена слышалось ликование. — Почти. У меня пока еще нет диплома. Вот вам прекрасный пример, как сбывается то, чего сильно желаешь. На самом деле это имя мне только помеха, понимаете? Никогда в жизни мне не стать вторым Кристофером Реном. Однако «Сборные домики Криса Рена» могут завоевать признание.

Джайлс спустился вниз, и Молли сказала:

— Я покажу вам вашу комнату, мистер Рен.

— Ну что, он, наверное, в восторге от дубовой мебели? — спросил Джайлс, когда Молли вернулась.

— Понимаешь, ему так хотелось кровать с пологом, что я поместила его в розовой спальне.

Джайлс проворчал что-то весьма нелестное о «разных нахальных юнцах».

— Послушай, Джайлс, — решительно сказала Молли, — мы что, сюда друзей пригласили погостить? Это же наша с тобой работа. Нравится ли тебе Кристофер Рен[248] или…

— Не нравится, — буркнул Джайлс.

— …не имеет ровно никакого значения. Он платит семь гиней в неделю, и с этим надо считаться.

— Еще неизвестно, платит ли.

— Но ведь он дал согласие. У нас есть его письмо.

— Это ты перенесла его чемодан в розовую комнату?

— Нет, он сам, конечно.

— Смотри, какой любезный. Но и ты смогла бы без труда поднять его чемодан. Какие уж тут булыжники, завернутые в газету? Мне показалось, что он пустой.

— Шш, он идет, — шепнула Молли.

Кристофера Рена провели в библиотеку. «А здесь и правда очень мило», — подумала Молли, окидывая взглядом массивные стулья и огромный камин.

— Обед через полчаса, — сказала она и добавила, что других постояльцев сегодня не будет.

— В таком случае, если вы не против, я готов вам помочь на кухне. Могу приготовить омлет, если вы его любите, — откликнулся мистер Рен с подкупающей непосредственностью.

Вечер закончился на кухне, где Кристофер помог Молли мыть посуду.

Молли почему-то все время ловила себя на мысли, что у них все идет как-то не так, как принято в пансионе. И Джайлсу все это не по вкусу. «Ничего, — думала она засыпая, — завтра, когда прибудут остальные постояльцы, все будет по-другому».

Утро выдалось пасмурное, снова шел снег. Джайлс был мрачен, и Молли упала духом. Похоже, эта ужасная погода все испортит.

У такси, на котором приехала миссис Бойл, на колеса были надеты цепи, а шофер не мог сообщить ничего утешительного о состоянии дорог.

— К вечеру еще больше наметет, — мрачно пообещал он.

Присутствие миссис Бойл отнюдь не скрашивало царящего вокруг уныния. Это была крупная женщина крайне непривлекательной наружности с зычным голосом и властными ухватками. Природная деспотичность миссис Бойл расцвела пышным цветом благодаря войне[249], во время которой упрямая и воинствующая деловитость этой почтенной дамы приносила ей неизменный успех.

— Знала б, что вы тут только начинаете, нипочем бы не приехала, — заявила она. — Я-то думала, у вас процветающий пансион с хорошей репутацией, где все поставлено на научную основу.

— Если вам что-то не нравится, никто вас не заставляет здесь оставаться, миссис Бойл, — сказал Джайлс.

— Разумеется, если меня что-то не устроит, я и не подумаю остаться.

— Может быть, вы хотели бы сразу вызвать такси, миссис Бойл, — предложил Джайлс. — Пока дороги еще проезжие. Если у вас есть какие-то сомнения, может быть, все-таки стоит поселиться где-нибудь в другом месте. Наши комнаты пользуются таким большим спросом, что мы легко найдем желающих. Впредь мы, конечно, повысим цену, — добавил он.

Миссис Бойл бросила на него острый взгляд.

— Пока не собираюсь уезжать. Хочу посмотреть, что у вас тут за место. Может, вы будете столь любезны, миссис Дэвис, и дадите мне большое купальное полотенце. Не привыкла вытираться этими современными носовыми платками.

Джайлс ухмыльнулся и подмигнул Молли за спиной удаляющейся миссис Бойл.

— Дорогой, ты просто неподражаем, — сказала Молли. — Здорово ты ее осадил!

— Нахалов надо бить их собственным оружием, — заметил Джайлс.

— Браво, мой дорогой. Не знаю только, поладят ли они с Кристофером Реном.

— Ни за что! — засмеялся Джайлс.

И впрямь в тот же день после полудня миссис Бойл сказала Молли:

— Очень странный молодой человек.

В ее голосе звучало явное неодобрение.

Пекарь, который был похож на настоящего полярника, принес хлеб и предупредил, что в следующий раз — через два дня — вероятно, прийти не сможет.

— Везде заносы, — посетовал он. — Надеюсь, у вас довольно запасов?

— О да! — сказала Молли. — У нас много консервов. Хотя лучше бы я запасла еще муки.

«Ведь пекут же ирландцы свой хлеб на соде», — рассеянно думала она. На худой конец придется прибегнуть к этому способу.

Пекарь принес и газеты. Молли разложила их на столе в холле. Международные новости отступили на задний план. Первые полосы занимали сообщения о погоде и об убийстве миссис Лайон.

Молли разглядывала мутный фотографический снимок убитой, когда услышала за спиной голос Кристофера Рена:

— Скорей всего, это убийство из корыстных побуждений, вам не кажется? До чего унылый вид у этой женщины… и у этой улицы. Едва ли за подобным убийством что-нибудь кроется, как по-вашему?

— А у меня так нет никаких сомнений — эта тварь получила по заслугам, — фыркнула миссис Бойл.

— О! — с готовностью откликнулся мистер Рен, живо поворачиваясь к ней. — Значит, вы считаете, что это преступление на сексуальной почве, да?

— Ничего я не считаю, — отрезала миссис Бойл.

— Ее ведь задушили, правда? Хотелось бы знать, — мистер Рен вытянул свои длинные белые пальцы, — что чувствуешь, когда душишь человека?

— Что это с вами, мистер Рен!

Кристофер двинулся к ней.

— Как вы думаете, миссис Бойл, а что испытываешь, когда тебя душат? — проговорил он, понизив голос.

— Что это с вами, мистер Рен? — повторила она с негодованием.

— «Человек, которого ищет полиция, — вслух прочла Молли, — среднего роста, одет в темное пальто, светлую фетровую шляпу, шерстяной шарф».

— То есть похож на любого из нас, — засмеялся Кристофер Рен.

— Да, — сказала Молли. — Вот именно — на любого из вас.

В своем кабинете в Скотленд-Ярде инспектор Парминтер говорил сержанту Кейну:

— А теперь хочу взглянуть на этих двух свидетелей, рабочих.

— Да, сэр.

— Что они собой представляют?

— Немногословны. Реакция замедленная. Заслуживают доверия.

— Отлично, — кивнул инспектор Парминтер.

Рабочие, принарядившиеся, очевидно, в свои самые лучшие костюмы, тотчас предстали перед ним. Вид у них был смущенный. Парминтер окинул их быстрым оценивающим взглядом. Он как никто всегда умел успокоить и ободрить свидетелей.

— Значит, вы считаете, что можете дать полезные сведения по делу Лайон, — сказал он. — Очень любезно, что вы пришли. Садитесь. Курите?

Инспектор подождал, пока они взяли сигареты и закурили.

— Погода отвратительная.

— Именно, сэр.

— Ну, так что — выкладывайте.

Рабочие переглядывались, явно робея и затрудняясь начать.

— Давай ты, Джо, — сказал тот, что повыше.

— Вот как было дело, сэр. Понимаете, у нас не оказалось спичек.

— Где это случилось?

— На Джермен-стрит… Мы там работали на мостовой… там газовая магистраль.

Инспектор Парминтер кивнул. Подробности — точное время и место — он выяснит позже. Джермен-стрит находится по соседству с Калвер-стрит, где совершено убийство.

— Итак, у вас не оказалось спичек, — повторил он, желая ободрить Джо.

— Ну да. Смотрю, а коробок-то у меня пустой. И у Билла зажигалка, как назло, не работает. А тут идет мимо какой-то малый. Я к нему: «Не будет ли у вас спичек, мистер?» Мне тогда и в голову ничего такого не пришло, ей-богу. Ну, идет себе мимо, вот и все… там много прохожих. А я случайно и спроси у него.

Парминтер снова кивнул.

— Ну вот, он дает нам спички. Ничего не говорит. А Билл ему: «Холод, мол, собачий». А он шепотом так и отвечает: «Что есть, то есть». Видно, схватил простуду, бедолага. Весь замотан по самые уши. «Спасибо, мистер», — говорю и отдаю ему спички. Ну он и пошел себе, да так проворно. Смотрю, обронил он что-то. Хотел было догнать, да где там. Подхожу, смотрю, это записная книжка, небольшая такая, видно, выпала у него из кармана, когда он доставал спички. «Эй, мистер! — кричу я. — Обронили что-то». А он, видно, не слышит… как припустит, да за угол, так ведь, Билл?

— Точно. Удрал, как кролик.

— По Хэрроу-роуд. Ясно, что нам уже его не догнать, поздно. Больно проворно он припустил. Да и книжечка такая-то махонькая. Будь то бумажник или что другое важное, а то, подумаешь, записная книжка. «Чудной малый», — говорю я Биллу, так ведь, Билл?

— Так-так. Точно, — поддакнул Билл.

— Странно, что я тогда ничего не заподозрил. Наверное, спешит домой — вот что я тогда подумал. Мне и в голову не пришло, что он замешан в этом деле. И что не простыл он вовсе!

— Так-так. Вовсе не простыл, — снова подал голос Билл.

— Ну вот я и говорю Биллу: «Давай, мол, посмотрим, что за книжка, может, там что важное». Гляжу я, сэр, а там два адреса. «Тут только пара адресов, — говорю Биллу. — Калвер-стрит, семьдесят четыре, и еще какое-то поместье, что ли, черт его знает».

— Шикарное что-то, — презрительно фыркнул Билл.

Джо продолжал свой рассказ. Видимо, он уже вошел во вкус.

— «Калвер-стрит, семьдесят четыре», — говорю я Биллу. — «Это здесь, за углом. Вот закруглимся и можем туда смотаться…» И тут вдруг смотрю, а сверху на этой же странице что-то написано. «Что это!» — говорю Биллу. Он берет блокнот и читает вслух: «Три слепых мышонка». «Должно быть, у этого парня крыша поехала», — говорит Билл. И в эту самую минуту, да-да, в эту самую минуту, сэр, слышим, кричит женщина: «Убивают!» Кричит где-то неподалеку.

Тут Джо сделал эффектную паузу.

— Вопит так, что и мертвый оживет, — снова заговорил он. — Я говорю Биллу: «Слетай-ка туда». Он возвращается и рассказывает, что там уже собралась большая толпа и полиция приехала. Говорят, какой-то женщине то ли горло перерезали, то ли задушили. Хозяйка меблированных комнат обнаружила труп и принялась вопить. «Где это случилось?» — спрашиваю у Билла. «На Калвер-стрит», — отвечает. «А номер дома?» — говорю я, а он мне: «Не заметил».

Билл кашлянул, шаркнул ногами со смущенным видом, как человек, который понимает, что дал маху.

— Ну, значит, я и говорю: «Давай сгоняем туда, посмотрим». Тут-то мы и выяснили, что это дом номер семьдесят четыре. Стали думать, что делать. «Может, адрес в записной книжке тут ни при чем», — говорит Билл. А я ему: «А если при чем?» Обсудили, значит. Слышим, полицейские хотят допросить того малого, который недавно вышел из этого дома. Ну, вот мы и пришли сюда. Спросили, можно ли повидать джентльмена, который ведет это дело. Надеюсь, сэр, вы не зря потеряли время с нами.

— Вы действовали совершенно правильно, — одобрительно заметил Парминтер. — Записную книжку прихватили с собой? Благодарю. А теперь…

И он принялся деловито и умело их расспрашивать. В результате этого проведенного с большим мастерством допроса комиссар выяснил все, что его интересовало. Единственное, что ему не удалось добыть, — описание внешности незнакомца, обронившего записную книжку. Эти двое подтвердили то, что инспектор уже слышал от истерически рыдавшей квартирной хозяйки — натянутая на уши шляпа, наглухо застегнутое пальто, нижняя часть лица замотана шарфом, руки в перчатках, севший до шепота голос.

Парни ушли, а инспектор все сидел за столом, пристально глядя на маленькую записную книжку, лежащую перед ним. Надо не мешкая обратиться в лабораторию и выяснить, не удастся ли обнаружить на книжке отпечатки пальцев. Но сейчас внимание инспектора было приковано к этим двум адресам и к строчке, мелко написанной сверху.

Инспектор обернулся к вошедшему в кабинет сержанту Кейну.

— Подите сюда, Кейн. Взгляните.

Сержант подошел, стал за спиной Парминтера, вслух прочел стишок и присвистнул.

— «Три слепых мышонка». Будь я проклят!

— Да. — Парминтер выдвинул ящик, вытащил оттуда четвертушку листа и положил на стол рядом с записной книжкой. На этом клочке бумаги, аккуратно пришпиленном к платью на груди убитой, было написано: «Первая», а ниже детской рукой нарисованы три мышонка и приписаны два-три такта какой-то мелодии.

Кейн снова присвистнул, тоном выше. «Три слепых мышонка бегали сторонкой…»

— Все сходится. Тот самый мотив.

— Безумие какое-то, как по-вашему, сэр?

— Да. — Парминтер нахмурился. — Женщину опознали?

— Да, сэр. Вот заключение из отдела дактилоскопии. Миссис Лайон — так она себя называла — на самом деле это Морин Грегг. Два месяца назад освобождена из Холлоуэя[250] после отбытия срока наказания.

— Стало быть, поселилась на Калвер-стрит, семьдесят четыре, назвавшись Морин Лайон, — задумчиво говорил Парминтер. — Не пренебрегала спиртным; говорят, раза два приводила к себе какого-то мужчину. Непохоже, чтобы боялась кого-то или чего-то. Предполагать, что ей грозила опасность, нет никаких оснований. Неизвестный позвонил в дверь, спросил миссис Лайон. Хозяйка ему сказала, чтобы он поднялся на третий этаж. Описать его она не может. Заметила только, что он среднего роста и, кажется, простужен — говорит шепотом. Хозяйка вернулась к себе, в полуподвальный этаж. Ничего подозрительного не слышала. Как ушел незнакомец, тоже не слышала. Минут через десять она понесла чай миссис Лайон и увидела, что та задушена. Это преднамеренное убийство, Кейн. Причем тщательно спланированное. — Он помолчал. — Интересно, сколько вилл в Англии носят название «Поместье Манксвелл»? — нетерпеливо проговорил он.

— Возможно, всего лишь одна, сэр.

— Едва ли нам так повезет. Однако надо действовать. Нельзя терять времени.

Сержант задумчиво разглядывал запись в книжке: «Калвер-стрит, семьдесят четыре. „Поместье Манксвелл“».

— Стало быть, вы думаете… — начал он.

— Да. А вы разве нет? — нетерпеливо бросил Парминтер.

— Может быть. «Поместье Манксвелл»… где я… Знаете, сэр, готов поклясться, что совсем недавно где-то видел это название.

— Где?

— Вот я и стараюсь припомнить. Постойте минутку… Газета… «Таймс». Последняя страница. Минутку… Гостиницы и пансионы… Секундочку, сэр… Старая газета. Я еще там кроссворд отгадывал.

Он выскочил из кабинета и вскоре вернулся с газетой в руках.

— Вот, смотрите, сэр, — с торжествующим видом сказал сержант, указывая пальцем нужную строку.

— «Поместье Манксвелл», Харпледен, Беркшир[251], — прочел инспектор и придвинул к себе телефонный аппарат. — Соедините с Главным полицейским управлением графства Беркшир.

С приездом майора Меткалфа в «Поместье Манксвелл» пошла такая же размеренная, хорошо налаженная жизнь, как и во всяком процветающем пансионе. В майоре не было ни сокрушительной напористости, как в миссис Бойл, ни сумасбродства, как в мистере Кристофере Рене. Это был флегматичный господин средних лет, щеголеватый, с военной выправкой, прослуживший, видно, почти всю свою жизнь в Индии. Казалось, он вполне доволен и своей комнатой, и тем, как она обставлена. Хотя общих друзей у них с миссис Бойл не нашлось, тем не менее выяснилось, что в Пуне[252] он был знаком с родственниками — «йоркширской ветвью» — ее друзей. Багаж майора Меткалфа — два тяжелых чемодана свиной кожи — не вызывал сомнений даже у недоверчивого Джайлса.

Сказать по правде, у Молли и Джайлса не было времени особенно раздумывать о своих постояльцах. Они приготовили и подали обед, все убрали, вымыли посуду. Майор Меткалф похвалил кофе. Джайлс и Молли отправились спать усталые, но очень довольные. А в два часа ночи их разбудил настойчивый звонок.

— Проклятье! — проворчал Джайлс. — Звонят в дверь. Какого черта…

— Быстрее, — сказала Молли. — Пойди посмотри.

Бросив на жену укоризненный взгляд, Джайлс запахнул халат и спустился вниз. Молли услышала звук открываемой задвижки и приглушенные голоса в холле. Влекомая любопытством, она выскользнула из постели и принялась подглядывать с верхней площадки лестницы. Джайлс помогал бородатому незнакомцу снять заснеженное пальто. До нее долетели обрывки разговора.

— Брр, — раскатисто на французский лад произнес незнакомец. — Пальцы совсем окоченели — я их не чувствую. А ноги…

Молли услышала, как он бьет нога об ногу.

— Входите. — Джайлс отворил дверь библиотеки. — Тут тепло. Вам лучше подождать здесь, пока я приготовлю комнату.

— Право, мне необыкновенно повезло, — вежливо сказал незнакомец.

Молли с любопытством выглянула из-под перил. Она увидела немолодого джентльмена с маленькой черной бородкой и мефистофельскими бровями[253]. Незнакомец двигался легко и упруго, как юноша, хотя на висках у него пробивалась седина.

Джайлс затворил за собой дверь библиотеки и торопливо взбежал по лестнице. Молли, которая сидела согнувшись в три погибели, выпрямилась.

— Кто это? — спросила она.

Джайлс усмехнулся:

— Еще один гость. У него машина перевернулась в сугроб. Он еле выбрался, шел пешком, совсем из сил выбился. Ну и буран! Послушай, как завывает. Ну вот, шел он, шел, видит — наша вывеска. Говорит, Бог внял его молитвам.

— Он правду говорит, как ты думаешь?

— Дорогая, грабитель в такую ночку на промысел не пойдет.

— Он что, иностранец?

— Да. Его зовут Паравицини. Я видел его кошелек — наверное, он нарочно мне его показал — видно, денег у него куры не клюют. Какую комнату мы ему отведем?

— Зеленую. Там все прибрано и приготовлено. Нужно только застелить постель.

— Наверное, надо дать ему мою пижаму. Все его вещи остались в машине. Он сказал, что ему пришлось вылезти через окно.

Молли достала простыни, наволочки, полотенце.

Они проворно приготовили постель.

— А снег все валит! — сказал Джайлс. — Похоже, скоро нас совсем занесет и мы будем отрезаны от всего мира. Даже интересно, правда?

— Право, не знаю, — с сомнением в голосе отвечала Молли. — Как ты думаешь, я смогу испечь хлеб на соде?

— Конечно! Ты все можешь, — восхищенно воскликнул преданный Джайлс.

— Никогда не приходилось печь хлеб. Вообще как-то про хлеб забываешь. Свежий ли, черствый ли, но всегда знаешь, что пекарь его доставит. Но если нас занесет, какой уж тут пекарь.

— Какой уж мясник, какой уж почтальон! Какие уж газеты, хорошо, если телефон будет работать.

— Значит, останется только радио, да?

— Хорошо хоть электричество-то у нас собственное!

— Тебе надо завтра обязательно снова запустить генератор. И за центральным отоплением мы должны следить.

— Думаю, теперь и кокс[254] нам не подвезут. А у нас его в обрез.

— О, Господи! Ну, Джайлс, чувствую, попали мы с тобой в переделку. Ладно, веди поскорее Пара… как бишь его? А я пойду спать.

Утром прогноз Джайлса подтвердился. Снежный покров достигал высоты пять футов. Окна и двери занесло, а снег все шел и шел. Кругом было белым-бело и тихо-тихо — все представало в каком-то зловещем виде.

Миссис Бойл спустилась к завтраку. В столовой никого, кроме нее, не было. Прибор майора Меткалфа за соседним столиком уже убрали, а столик мистера Рена был накрыт. Видимо, один жаворонок, другой сова. Сама миссис Бойл твердо знала, что единственное подходящее время для завтрака — девять часов.

Она покончила с превосходным омлетом и теперь пережевывала тост своими крепкими белыми зубами. Она пребывала в дурном настроении, и ее одолевали сомнения. «Поместье Манксвелл» оказалось совсем не таким, каким оно рисовалось в воображении миссис Бойл. Она-то надеялась, что тут составится партия в бридж…[255] Что ее ждет общество увядающих одиноких дам, которые будут благоговеть перед нею — еще бы, ведь у нее такое положение, такие связи, — а она им намекнет, сколь важная секретная миссия была возложена на нее во время войны.

Когда война окончилась, миссис Бойл оказалась не у дел — ее будто выбросили на необитаемый остров. А она привыкла быть в гуще событий, привыкла чувствовать себя нужной, любила порассуждать о том, каким умелым и расторопным должен быть ответственный государственный чиновник. Она отличалась столь сокрушительной энергией и напористостью, что никому и в голову не приходило поинтересоваться, насколько она сама умелый и расторопный чиновник. Ее деятельность подходила ей как нельзя лучше. Она командовала людьми, нагоняла на них страх, терроризировала начальников департаментов и, надо отдать ей должное, себя тоже не щадила. Своих подчиненных гоняла в хвост и в гриву, и они трепетали от одного ее взгляда. Но вот эта захватывающая, кипучая деятельность окончилась. Миссис Бойл вернулась к мирным будням, от того, что составляло ее жизнь прежде, не осталось и следа. В свой дом, который во время войны реквизировали для нужд армии, она въехать не могла — его надо было прежде основательно отремонтировать и заново обставить. Да и как вернешься в дом, когда нанять прислугу почти невозможно. Друзей у миссис Бойл не осталось — во время войны их раскидало по всему свету. Дайте срок, и эта почтенная леди, безусловно, найдет себе место в обществе, но теперь ей необходимо было немного выждать. Гостиница или пансион давали, по ее мнению, возможность достойно выйти из положения. И она остановила свой выбор на «Поместье Манксвелл».

Миссис Бойл брезгливо огляделась.

«С их стороны просто непорядочно, — думала она, — не предупредить, что они только начинают».

Она отодвинула от себя тарелку. Завтрак приготовлен и сервирован безупречно, кофе и домашний мармелад превосходны. Однако это обстоятельство почему-то еще больше ее раздосадовало. Ну как тут выразить недовольство, когда тебя лишают законного предлога. Постель у нее тоже оказалась необычайно удобная, простыни вышитые, а подушка как пух. Миссис Бойл любила комфорт, но столь же пылко она любила ко всему придираться. Из двух этих страстей последняя была даже более сильной.

Поднявшись, миссис Бойл величественно выпрямилась и выплыла из столовой. В дверях она едва разминулась с тем самым чудаковатым рыжеволосым юнцом. На нем был клетчатый ядовито-зеленый — вырви глаз! — шерстяной галстук.

«До чего нелепый тип, — подумала миссис Бойл. — Просто на редкость нелепый».

А какой взгляд он искоса кинул на нее своими бесцветными глазами! Нет, этот взгляд ей решительно не нравился. Будто юнец над ней издевается, что ли… Весьма странный взгляд, он вызвал у нее тревогу.

«Психопат, это сразу видно», — сказала себе миссис Бойл.

Едва кивнув в ответ на его подчеркнуто церемонный поклон, она прошествовала мимо него в просторную гостиную. Весьма удобные здесь кресла, и особенно вот это розовое. Надо сразу дать всем понять, что это будет ее кресло. И чтобы никто на него не посягал, она положила на сиденье свою рабочую корзинку. Потом подошла к батарее, тронула ее рукой. Как она и ожидала, батарея была не горячая, а всего лишь теплая. В глазах миссис Бойл сверкнул воинственный огонь. Наконец появился повод отчитать хозяев.

Она взглянула в окно. Отвратительная погода… совершенно отвратительная. Нет, надолго она здесь не останется, разве что понаедут еще постояльцы и станет повеселее.

Снег с шорохом соскользнул с крыши. Миссис Бойл вздрогнула.

— Нет, — вслух сказала она, — надолго я здесь не останусь.

За спиной у нее раздался негромкий визгливый смешок. Она испуганно обернулась. В дверях стоял юный Рен и смотрел на нее своим загадочным взглядом.

— Нет, — сказал он. — Скорее всего, останетесь.

Майор Меткалф помогал Джайлсу отгребать снег от задней двери. Работал он истово, и Джайлс не скупился на изъявление благодарности.

— Отличная зарядка, — сказал майор Меткалф. — Это надо проделывать ежедневно. Чувствуешь себя в форме.

Стало быть, майор Меткалф питает пристрастие к физическому труду. Джайлс так и думал. Недаром он потребовал завтрак в половине восьмого.

Майор будто прочел мысли Джайлса.

— Очень любезно, что ваша жена приготовила мне завтрак пораньше. Свежие яйца оказались весьма кстати.

Сам Джайлс встал, когда еще и семи не было, — он ведь хозяин и у него целый ворох обязанностей. Они с Молли позавтракали яйцами и чаем и пришлись за уборку. Вскоре все у них уже сияло и блестело чистотой. Джайлс невольно подумал, что, будь он сам постояльцем нипочем бы не вылез в такую погоду из постели в эдакую-то рань. Валялся бы до последнего момента.

А вот майор встал, позавтракал и бродил по дому, ища, куда бы приложить свои силы.

«Ну что ж, — подумал Джайлс, — пусть работает — снегу хватит».

Джайлс искоса взглянул на своего помощника. Что он за человек, сразу и не скажешь. Грубоватый, уже немолодой, смотрит как-то настороженно… с чего бы это? Но такой не проговорится, сразу видно. Зачем он приехал в «Манксвелл», удивлялся Джайлс. Наверное, демобилизованный и не может найти работу.

Мистер Паравицини спустился поздно, спросил кофе и тост — скудный французский завтрак.

Когда Молли принесла ему все это, он вскочил, отвесил преувеличенно вежливый поклон и пылко воскликнул:

— Наша очаровательная хозяйка? Я не ошибаюсь?

Молли немного смутилась и сдержанно ответила, что он не ошибается. Она была совсем не расположена выслушивать любезности.

— Ишь какие! — ворчала она, с грохотом сваливая в раковину грязную посуду. — Изволят завтракать в разное время. Хлопот не оберешься.

Она швырнула тарелки на полку и понеслась наверх убирать постели. Сегодня от Джайлса помощи не дождешься. Ему надо расчистить дорожку к котельной и к курятнику.

Молли мигом убрала постели, кое-как расправив простыни и одним махом взбив подушки.

Она наводила чистоту в ванных комнатах, когда зазвонил телефон.

Молли чертыхнулась, досадуя, что ей помешали, но тут же почувствовала облегчение — хоть телефон-то еще работает! — и побежала вниз.

Запыхавшись, она влетела в библиотеку и сняла трубку.

— Да?

— «Поместье Манксвелл»? — услышала она уверенный мужской голос. Выговор у незнакомца был немного провинциальный, но вполне приятный.

— Пансион «Поместье Манксвелл».

— Могу ли я поговорить с хозяином, мистером Дэвисом? Будьте любезны.

— К сожалению, он сейчас не сможет подойти к телефону, — сказала Молли. — Я миссис Дэвис. С кем я говорю?

— Старший инспектор Хогбен. Беркширкское полицейское управление.

Молли онемела от изумления.

— О! Гм-гм… Да? — с трудом произнесла она.

— Миссис Дэвис, понимаете, дело срочное. Не хочу говорить об этом по телефону. Я послал к вам сержанта Троттера. Он будет с минуты на минуту.

— Пока никого нет. Нас занесло снегом, совершенно занесло. По дорогам не проедешь.

Голос на другом конце провода звучал по-прежнему уверенно:

— Троттер до вас доберется, не сомневайтесь. Пожалуйста, миссис Дэвис, внушите своему мужу, чтобы он внимательно выслушал то, что сообщит вам Троттер, и неукоснительно выполнил его распоряжения. Это все.

— Позвольте, старший инспектор Хогбен, как вас… — начала было Молли, но услышала резкий щелчок.

Хогбен, видно, сказал все, что считал нужным, и дал отбой. Дважды нажав на рычаг, Молли тоже положила трубку. Услышав, как отворяется дверь, она обернулась.

— О Джайлс, наконец-то!

На волосах у него лежал снег, угольная пыль въелась в кожу. Вид у него был возбужденный.

— Вот, послушай, дорогая! Ящики для угля наполнил, дрова принес, в курятнике убрал, бойлер[256] проверил. Все, кажется? Что с тобой, Молли? Вид у тебя какой-то испуганный.

— Джайлс, звонили из полиции.

— Из полиции? — неуверенно переспросил он.

— Да, они послали сюда то ли инспектора, то ли сержанта, в общем что-то вроде этого.

— Зачем? Что мы сделали?

— Не знаю. Может быть, это из-за тех двух фунтов масла, которые мы получили из Ирландии.

Джайлс нахмурился.

— Кстати, надо найти лицензию на радиоприемник.

— Да, она в письменном столе. Знаешь, Джайлс, миссис Бидлок дала мне пять талонов за мое старое твидовое пальто. Наверное, это незаконно… хотя, по-моему, совершению честно. Отдаю пальто — получаю талоны, что тут такого? Господи, что еще мы могли натворить?

— На днях я чуть не столкнулся на автомобиле с одним парнем. По его вине, это точно.

— Должно быть, мы все-таки что-то натворили, — причитала Молли.

— В наше время что ни сделаешь, все незаконно, — уныло отозвался Джайлс. — От этого постоянно чувствуешь себя виноватым. Вообще-то, по-моему, все дело в том, что мы содержим этот пансион. Наверняка есть множество каких-то ограничений, о которых мы и понятия не имеем.

— Что точно грозит неприятностями, так это продажа спиртного. Но мы ведь этим не занимаемся. А в остальном… ведь это наш собственный дом, что хотим, то и делаем.

— Совершенно справедливо. Но я же говорю, в наше время почти все запрещено.

— О, лучше бы нам было за это не браться. Как занесет нас снегом на несколько дней… все начнут злиться, раздражаться. Запасы консервов кончатся…

— Не вешай нос, любимая, — сказал Джайлс. — Сейчас нам не везет, но все устроится, вот увидишь.

Он с рассеянным видом поцеловал ее в макушку и сказал уже совсем иным тоном:

— Знаешь, Молли, должно быть, случилось что-то весьма серьезное, иначе бы не послали сержанта сюда, за тридевять земель в этакую-то непогоду. — Джайлс махнул рукой в сторону заснеженного окна. — Да, что-то не терпящее отлагательств…

Они стояли, уставившись друг на друга. Вдруг отворилась дверь и вошла миссис Бойл.

— А, вот вы где, миссис Дэвис, — приступила она. — Известно ли вам, что батареи в гостиной совсем холодные?

— Извините, миссис Бойл. У нас мало угля, и мы… — начала Молли.

— Я плачу семь гиней в неделю, — гневно перебила ее миссис Бойл. — Семь гиней! И не собираюсь мерзнуть!

Джайлс вспыхнул.

— Пойду подброшу угля, — сухо сказал он и вышел из комнаты.

Как только дверь за ним затворилась, миссис Бойл повернулась к Молли.

— Позвольте оказать вам, миссис Дэвис, у соседей живет весьма странный молодой человек. Его обхождение, манеры… а галстук… И он что, никогда не причесывается?

— Он талантливый молодой архитектор, — ввернула Молли.

— Простите?

— Кристофер Рен — архитектор и…

— Милочка, — снова перебила ее миссис Бойл, — естественно, я слышала о сэре Кристофере Рене. Разумеется, он был архитектором. Он построил собор Святого Павла. Вы, молодые, кажется, считаете, что до того, как вышел Закон о всеобщем образовании[257], мы все были темные.

— Да нет, я говорю о нашем мистере Рене. Его зовут Кристофер. Родители так его назвали, потому что надеялись, что он станет архитектором. Вот он и стал им… или вот-вот станет, так что все получилось очень удачно.

— Гм! — фыркнула миссис Бойл. — Что-то не верится. Все это весьма подозрительно. На вашем месте я навела бы справки. Много ли вам известно об этом молодом человеке?

— Столько же, сколько и о вас, миссис Бойл. И вы и он платите нам по семь гиней в неделю. Только это мне и следует знать, вам не кажется? Остальное меня не касается. Нравятся ли мне мои постояльцы, — Молли твердо посмотрела в глаза миссис Бойл, — нет ли, не имеет ровно никакого значения.

Миссис Бойл сердита покраснела.

— Вы молоды и неопытны, вы должны прислушиваться к советам тех, кто более искушен, чем вы! А этот ваш чудаковатый иностранец? Когда он явился?

— Ночью.

— Вот видите. Что за блажь такая! Нашел время!

— У нас нет права отказывать путнику в гостеприимстве, миссис Бойл. Впрочем, возможно, вы этого и не знаете, — добавила, приятно улыбаясь, Молли.

— Могу сказать только одно — мне кажется, этот ваш Паравицини или как там он себя называет…

— Берегитесь, сударыня. Как известно, черт легок на помине.

Миссис Бойл вздрогнула, будто и в самом деле услышала голос потусторонних сил. Мистер Паравицини проскользнул в комнату так тихо, что дамы ничего не заметили. Он потирал руки и негромко по-стариковски посмеивался сатанинским смехом.

— Вы меня напугали, — сказала миссис Бойл. — Я не слышала, как вы вошли.

— А я хожу на цыпочках, — сказал мистер Паравицини. — Никто никогда не слышит, как я вхожу. Ужасно забавно. Поэтому иногда я невольно подслушиваю, что тоже бывает забавно. И никогда не забываю того, что услышал, — тихо добавил он.

— В самом деле? — сказала миссис Бойл каким-то тусклым голосом. — Пойду возьму свое вязание, я его оставила в гостиной.

И она торопливо вышла из комнаты. Молли недоуменно глядела на мистера Паравицини. Он, странно подпрыгивая на каждом шагу, приблизился к ней.

— Кажется, моя очаровательная хозяйка немного растерянна.

И прежде чем Молли успела ему помешать, он схватил ее руку и поцеловал.

— Что случилось, сударыня?

Молли попятилась от него. Ей было как-то не по себе. Он, не сводя глаз, смотрел на нее взглядом стареющего сатира[258].

— Ах, сегодня все идет неладно, — стараясь казаться беспечной, сказала она. — А все этот снег.

— Да. — Мистер Паравицини обернулся и посмотрел в окно. — Снег усложняет нам жизнь, правда? Но кое-что он весьма облегчает.

— О чем вы? Не понимаю.

— Да, — задумчиво проговорил он. — Вы еще многого не понимаете. Например, вы даже не знаете толком, как содержать пансион.

Молли упрямо вздернула подбородок.

— Да, не знаем. Но намерены преуспеть в этом деле.

— Браво, браво!

— В конце концов, — в голосе Молли звучала легкая тревога, — готовлю я не так уж плохо.

— Вы прекрасно готовите, спору нет, — сказал мистер Паравицини.

«До чего все-таки неприятные манеры у этих иностранцев», — подумала Молли.

Похоже, мистер Паравицини прочел ее мысли. Во всяком случае, его поведение резко изменилось. Он вдруг заговорил серьезно и сдержанно:

— Могу я дать вам маленький совет, миссис Дэвис? Видите ли, вы с мужем слишком доверчивы. Навели ли вы справки о ваших постояльцах?

— Разве это принято? — встревожилась Молли. — Я думала, что приехать может всякий, кто захочет.

— Всегда полезно хоть немного знать о людях, которые живут с тобой под одной крышей. — Мистер Паравицини подался к Молли и похлопал ее по плечу. — Возьмем, например, меня. — В его голосе зазвучали зловещие нотки. — Появился среди ночи, сказал, что автомобиль опрокинулся в сугроб. Что вы знаете обо мне? Ничего. Вероятно, и о других постояльцах тоже.

— Миссис Бойл… — начала Молли, но запнулась, потому что почтенная леди с вязанием в руках как раз входила в комнату.

— В гостиной слишком холодно. Посижу здесь.

И она прошествовала к камину.

Мистер Паравицини, проворно совершив почти балетный пируэт, опередил миссис Бойл.

— Позвольте, я для вас поправлю огонь в камине.

Как и вчера вечером, Молли поразила юношеская живость его движений. И еще она заметила, что он все время старается повернуться спиной к свету. А сейчас, когда он, опустившись на колени, мешал в камине, она угадала причину — его лицо было явно, хотя и очень искусно, загримировано.

Значит, этот старый осел старается казаться моложе своих лет! Ну и ну! Однако это ему плохо удается. Он выглядит на свои годы и даже старше. Правда, легкость, с которой он двигается, никак не согласуется с его почтенным возрастом. Хотя, возможно, свою походку он просто умело имитирует.

Внезапное появление майора Меткалфа вывело Молли из задумчивости и заставило ее вновь обратиться мыслями к неприятностям насущной жизни.

— Миссис Дэвис, боюсь, трубы… э… — майор деликатно понизил голос, — внизу в уборной замерзли.

— О, Боже, — простонала Молли. — Ужасный день! То полиция, то трубы.

Мистер Паравицини со стуком уронил кочергу в камин. Миссис Бойл перестала вязать. Молли с изумлением увидела, как майор Меткалф внезапно окаменел и на лице у Него появилось странное выражение. Молли даже не могла бы его описать. Ничего нельзя было прочесть на этом лице, ни чувств, ни мыслей — все куда-то ушло, и оно стало как маска, вырезанная из дерева.

— Полиция, вы говорите? — отрывисто бросил майор.

Молли понимала, что эта его скованность не более чем личина, скрывающая сильные чувства. Может быть, страх, или тревогу, или крайнее возбуждение. «Этого человека надо опасаться», — сказала себе Молли.

— Так что же полиция? — Теперь в его голосе звучало сдержанное любопытство.

— Оттуда звонили, — сказала Молли. — Только что. Уведомили, что к нам послан сержант. — Молли взглянула в окно. — Думаю, что он сюда не доберется, — с надеждой сказала она.

— Зачем они послали полицейского? — Майор придвинулся к ней, но она не успела ответить — дверь отворилась и вошел Джайлс.

— Проклятый кокс! Сплошные камни! — с раздражением сказал он. И, обведя всех взглядом, резко бросил: — Что тут у вас стряслось?

Майор Меткалф повернулся к нему:

— Говорят, сюда едет полиция? Зачем?

— О, нечего беспокоиться, — сказал Джайлс. — Сюда не доберешься. Сугробы пять футов высотой. По дорогам не проедешь. Сегодня здесь никто не появится.

В эту минуту кто-то громко постучал в застекленную дверь — три сильных отчетливых удара.

Все вздрогнули. Было непонятно, кто мог стучать. В этом звуке слышалось что-то зловещее, будто потусторонние силы подали свой таинственный знак. Вдруг Молли вскрикнула и указала на застекленную дверь. Человек, стоявший за ней, снова постучал в стекло. Тайна появления незнакомца объяснялась просто — на нем были лыжи.

Джайлс бросился открывать и, немного повозившись с задвижкой, отворил дверь.

— Благодарю вас, сэр, — сказал незнакомец. У него был сочный, грубоватый голос и загорелое, обветренное лицо.

— Сержант Троттер, — представился он.

Миссис Бойл, забыв про вязанье, сверлила вновь прибывшего взглядом.

— Он не может быть сержантом, — строго сказала она. — Он слишком молод.

Молодого человека, который и вправду был очень юн, такое заявление, казалось, оскорбило.

— Я выгляжу моложе своих лет, только и всего, сударыня, — сказал он немного раздраженно.

Его глаза обежали всех присутствующих и остановились на Джайлсе.

— Вы мистер Дэвис? Я хотел бы сбросить лыжи и куда-нибудь их убрать.

— Разумеется. Пойдемте со мной.

Когда дверь за ними затворилась, миссис Бойл язвительно заметила:

— По-моему, теперь мы платим полицейским за то, что они развлекаются лыжными прогулками.

Паравицини подошел к Молли.

— Зачем вы послали за полицией, миссис Дэвис? — прошипел он.

В его взгляде было столько холодной злобы, что Молли даже отшатнулась. В нем не осталось ничего от прежнего мистера Паравицини. Молли почувствовала страх.

— Я не… не посылала, — пролепетала она.

В комнату ворвался взволнованный Кристофер Рен.

— Кто этот человек в холле? — спросил он громким шепотом. — Откуда он взялся? Ведь все дороги занесло снегом.

— Хотите — верьте, хотите — нет, но он — полицейский. Полицейский на лыжах! — прогудела миссис Бойл, позвякивая спицами.

Видимо, по ее мнению, это обстоятельство свидетельствовало о безнадежном падении нравов в низших сословиях.

— Извините, миссис Дэвис, могу я позвонить по телефону? — тихо сказал майор Меткалф.

— Конечно, майор Меткалф.

— А этот полисмен красивый малый, вы не находите? И вообще мне всегда казалось, что полисмены ужасно привлекательны, — сказал своим визгливым голосом Кристофер Рен.

— Алло, алло. — Майор Меткалф нервно постукивал по рычагу телефонного аппарата. — Миссис Дэвис, телефон молчит! Ни звука!

— Он только что работал. Я…

Она не договорила. Кристофер Рен принялся смеяться — громко, пронзительно, почти истерически:

— Значит, мы теперь отрезаны от мира! Совершенно отрезаны! Забавно, правда?

— Не вижу ничего смешного, — сухо заметил майор Меткалф.

— Действительно, — процедила миссис Бойл.

А Кристофер все смеялся.

— Лично у меня, например, есть повод для смеха. — Он хихикнул, потом приложил палец к губам. — Ш-шш, идет сыщик.

Вошел Джайлс с сержантом Троттером. Сержант освободился наконец от своих лыж, отряхнул снег. В руках у него был большой блокнот и карандаш. Неторопливый и основательный, сержант как бы олицетворял собою идею правосудия.

— Молли, — сказал Джайлс, — сержант Троттер хочет поговорить с нами наедине.

И все трое вышли из комнаты.

— Идемте в кабинет, — предложил Джайлс.

Они вошли в небольшую комнату по другую сторону холла, которая гордо именовалась кабинетом. Сержант Троттер плотно затворил за собой двери.

— Что мы такого натворили, сержант? — жалобно сказала Молли.

— Вы? — Сержант Троттер удивленно уставился на нее, потом широко улыбнулся. — О! Ровно ничего, мэм. Извините, если ввел вас в заблуждение. Нет, миссис Дэвис, тут совсем другое дело. Речь о том, что вы нуждаетесь в защите полиции.

В полном недоумении они вопросительно смотрели на сержанта.

— Дело связано со смертью миссис Лайон, — быстра заговорил он, — миссис Морин Лайон, которую убили в Лондоне два дня назад. Может быть, вы читали об этом.

— Да, — сказала Молли.

— Я хочу узнать, во-первых, были ли вы знакомы с миссис Лайон?

— Никогда о ней не слышал, — сказал Джайлс.

— Я тоже, — шепотом сказала Молли.

— Ну, так мы и думали. Однако дело в том, что Лайон — не настоящее ее имя. Она зарегистрирована в полиции, и в картотеке есть ее отпечатки пальцев, поэтому мы смогли без труда идентифицировать личность убитой. Ее настоящее имя Грегг, Морин Грегг. Ее покойный муж, Джон Грегг, был фермер. Его ферма «Лонгридж» находится неподалеку отсюда. Может быть, вы слышали о том, что там случилось.

Молли и Джайлс хранили молчание, которое неожиданно нарушил негромкий шорох соскользнувшего с крыши снега — таинственный, зловещий звук.

— В тысяча девятьсот сороковом году на ферме у Греггов были размещены трое эвакуированных детей, — продолжал между тем Троттер. — Один из них умер в результате небрежного лечения и дурного ухода. Этот случай получил широкую огласку, и Грегги были осуждены и приговорены к тюремному заключению. По пути в тюрьму Грегг бежал, угнал автомобиль и, пытаясь скрыться от полиции, попал в аварию и скончался на месте. Миссис Грегг отбыла наказание и два месяца назад вышла на свободу.

— А теперь ее убили, — сказал Джайлс. — Кто убийца? Что думают в полиции?

Сержант Троттер не спешил с ответом.

— Вы помните дело Греггов? — спросил он.

Джайлс покачал головой.

— В тысяча девятьсот сороковом я был гардемарином[259]и служил во флоте в Средиземном море.

Троттер перевел взгляд на Молли.

— Я… я, помнится, что-то слышала. — У нее перехватило дыхание. — Но что вас привело к нам? Чем мы можем вам помочь?

— Все дело в том, что вам угрожает опасность, миссис Дэвис!

— Опасность? — недоверчиво переспросил Джайлс.

— Вот именно, сэр. Поблизости от места преступления была подобрана записная книжка. В ней значатся два адреса. Один из них — семьдесят четыре, Калвер-стрит.

— Это ведь там была убита эта женщина? — спросила Молли.

— Да, миссис Дэвис. А второй адрес — «Поместье Манксвелл».

— Что? — изумилась Молли. — Просто невероятно!

— Да. Вот почему старший инспектор Хогбен счел необходимым узнать, не связаны ли вы с делом Греггов.

— Нет, конечно… решительно нет, — сказал Джайлс. — Должно быть, это совпадение.

— Старший инспектор Хогбен, — терпеливо проговорил сержант Троттер, — полагает, что это не совпадение. Если бы было возможно, он бы приехал сам. Учитывая погоду и то, что я опытный лыжник, он послал меня с заданием собрать подробные сведения о каждом, кто находится в этом доме, и сообщить их ему по телефону, а также принять все меры, которые я сочту необходимыми, чтобы обеспечить общую безопасность.

— Безопасность? — быстро переспросил Джайлс. — Вы что же, дружище, считаете, что здесь собираются кого-то убить?

— Не хотелось бы пугать вашу жену, сэр, но старший инспектор Хогбен думает, что так.

— Но какая, черт побери, причина?..

Джайлс осекся, а Троттер сказал:

— Я здесь как раз для того, чтобы это узнать.

— Но это же просто безумие!

— Да, сэр. В том-то и опасность.

— Вы ведь еще не все рассказали нам, сержант, правда? — спросила Молли.

— Да, мадам. В записной книжке, на той же странице, сверху написано: «Три слепых мышонка». К телу убитой был пришпилен клочок бумаги со словами «Первая». А ниже нарисованы три мышонка и нотная строка — мелодия детской песенки «Три слепых мышонка».

Молли тихонько напела:

Три слепых мышонка

Бегали сторонкой,

Хозяйка острый нож взяла,

Взмахнула раз, взмахнула два…

Она запнулась.

— Ох, это просто ужасно… ужасно. Ведь на ферме Греггов было трое детей, да?

— Да, миссис Дэвис. Мальчик пятнадцати и девочка четырнадцати лет и еще один двенадцатилетний мальчик, тот, который умер.

— Что же случилось с остальными?

— Девочку, я думаю, кто-то удочерил. Нам не удалось выяснить, где она теперь. Мальчику, должно быть, сейчас двадцать три года. Его след мы тоже потеряли. Поговаривали, что он какой-то… странный. В восемнадцать он поступил на военную службу. Потом дезертировал. И с тех пор исчез. Армейский психиатр утверждает, что он был не вполне нормален.

— Это он убил миссис Лайон? По-вашему, он маньяк-убийца и может в любую минуту появиться здесь? — спросил Джайлс.

— Мы считаем, что кто-то из теперешних ваших постояльцев каким-то образом связан с трагедией на ферме «Лонгридж». Если мы убедимся, что такая связь действительно есть, мы будем готовы ко всему. Стало быть, вы утверждаете, сэр, что вы лично не связаны с этим делом. То же относится и к вам, миссис Дэвис?

— Я… О да… да.

— Может быть, вы мне расскажете, кто находится у вас в доме?

Сержант записал в свой блокнот имена: миссис Бойл, майор Меткалф, мистер Кристофер Рен, мистер Паравицини.

— А прислуга?

— Мы не держим прислуги, — сказала Молли. — Ах, кстати, мне надо пойти приготовить картофель.

Она торопливо вышла из комнаты.

— Что вам известно об этих людях, сэр? — обратился к Джайлсу сержант Троттер.

— Я… мы… — Джайлс помолчал. — Вообще-то ничего, сержант Троттер, — тихо сказал он. — Миссис Бойл написала нам из отеля в Борнмуте. Майор Меткалф из Лемингтона[260], мистер Рен из маленького отеля в Саут Кенсингтоне[261]. Мистер Паравицини явился неожиданно, как гром среди ясного — вернее, снежного — неба: у него здесь неподалеку автомобиль перевернулся в сугроб. Но, я думаю, у них должны быть удостоверения личности, продовольственные талоны или что-то подобное.

— Конечно, я все это тщательно проверю.

— В каком-то смысле нам даже повезло, что погода такая ужасная, — сказал Джайлс. — Убийце трудно будет добраться сюда, правда?

— Вероятно, ему и не придется этого делать, мистер Дэвис.

— Что вы хотите сказать?

Сержант Троттер помедлил немного.

— Поймите, сэр, он, возможно, уже здесь.

Джайлс воззрился на него.

— Что вы хотите сказать? — повторил он.

— Миссис Грегг убита два дня назад. Все ваши постояльцы прибыли уже после этого, мистер Дэвис.

— Да, но они ведь заказали себе комнаты давно… заблаговременно… все, кроме мистера Паравицини.

Сержант Троттер вздохнул. Когда он заговорил, голос его звучал устало:

— Эти преступления спланированы заранее.

— Преступления? Но пока совершено только одно. Почему вы так уверены, что будет и другое?

— Надеюсь, не будет. Надеюсь этому помешать. Но уверен, что попытка его совершить будет.

— Но тогда… если вы правы, — взволнованно заговорил Джайлс, — здесь только один подходящий человек. Только один подходящего возраста — Кристофер Рен!

Сержант Троттер пошел к Молли на кухню.

— Буду вам признателен, миссис Дэвис, если пройдете со мной в библиотеку. Хочу сделать сообщение. Мистер Дэвис любезно согласился подготовить…

— Хорошо. Позвольте мне только закончить. Иногда я жалею, что сэр Уолтер Рейли[262] завез к нам этот гадкий картофель.

Сержант Троттер молчал с непроницаемым видом.

— Право, я никак не могу поверить… понимаете, все это так неправдоподобно, — сказала Молли извиняющимся тоном.

— Ничего неправдоподобного, миссис Дэвис. Одни голые факты.

— Известны ли вам приметы убийцы? — спросила с любопытством Молли.

— Среднего роста, слабого телосложения, носит темный плащ и светлую шляпу, говорит шепотом, лицо у него было скрыто под шарфом. Понимаете, тут любой подходит. — Он помолчал, потом добавил: — У вас в холле, миссис Дэвис, висят три темных пальто и три светлых шляпы.

— По-моему, все их обладатели не из Лондона.

— Разве, миссис Дэвис? — Быстрыми шагами сержант Троттер подошел к шкафу и взял с полки газету.

— «Ивнинг стандард»[263] от девятнадцатого февраля, то есть двухдневной давности. Кто-то же принес сюда эту газету, миссис Дэвис.

— Невероятно. — Молли широко открытыми глазами смотрела на газету. Кажется, в памяти у нее что-то слабо шевельнулось. — Откуда взялась эта газета?

— Нельзя оценивать людей только по их внешнему виду, миссис Дэвис. Вы ведь ничего не знаете о тех людях, которых пустили к себе в дом. Насколько я понимаю, вы с мистером Дэвисом новички в этом деле?

— Да, — подтвердила Молли. Она вдруг почувствовала себя маленькой глупой девочкой.

— Вы, наверное, и замужем недавно?

— Всего год. — Она немного покраснела. — Это случилось довольно неожиданно.

— Любовь с первого взгляда, — понимающе подмигнул сержант Троттер.

Молли чувствовала, что не может его осадить.

— Да, мы были знакомы всего две недели, — призналась она в порыве откровенности.

Она мысленно вернулась в те дни, когда их обоих закружил ураган чувств. Ни он, ни она сама не мучились никакими сомнениями. В тревожном, издерганном, неустроенном мире они чудом обрели друг друга. Слабая улыбка тронула губы Молли, и она вернулась в настоящее. Сержант Троттер сочувственно смотрел на нее.

— Ваш муж ведь не из этих мест, да?

— Да, — рассеянно сказала Молли. — Он из Линкольншира[264].

Она очень мало знала о детстве Джайлса, о том, Какое воспитание он получил. Родители его умерли, и он избегал разговоров о своей юности. Она догадывалась, что у него было несчастливое детство.

— Вы оба еще так молоды, и вам, должно быть, трудно содержать пансион, — сказал сержант Троттер.

— Ох, не знаю, право. Мне двадцать два, а…

Она осеклась — дверь отворилась, и вошел Джайлс.

— Все готово. Я им обрисовал обстановку в общих чертах. Надеюсь, все в порядке, сержант?

— Да, только времени в обрез, — сказал Троттер. — Так мы можем приступать, миссис Дэвис?

Как только сержант Троттер вошел в библиотеку, все четверо разом заговорили.

Кристофер Рен своим громким визгливым голосом заявил, что все это слишком, слишком тревожно, и он, конечно, сегодня ночью не сомкнет глаз. И пожалуйста, пожалуйста, расскажите же нам все эта леденящие подробности.

— Совершенно возмутительно… полнейшая некомпетентность… убийцы слоняются по всей округе, а полиции и дела нет, — мощным басом вторила Кристоферу миссис Бойл.

Мистер Паравицини изъяснялся в основном жестами. Его руки оказались куда более выразительны, чем голос, который потонул в раскатах сочного баса миссис Бойл. Время от времени в нестройный хор врывалось короткое лающее стаккато[265] майора Меткалфа, которого интересовали только факты.

Троттер, выждав минуту-другую, простер свою начальственную длань, и — о чудо! — воцарилось молчание.

— Благодарю, — сказал он. — Итак, мистер Дэвис вкратце объяснил вам, почему я оказался здесь. Мне нужно знать только одно, подчеркиваю, только одно и как можно скорее. Кто из вас так или иначе связан с делом на ферме «Лонгридж»?

Ответом ему было молчание. Все четверо смотрели на сержанта Троттера, и лица их были лишены всякого выражения. Волнение, негодование, истерическое возбуждение, тревога, любопытство только что искажали эти лица. Мгновенье, и все исчезло, все чувства с них стерты — так тряпкой стирают мел с грифельной доски.

Сержант Троттер снова заговорил, на этот раз более настойчиво:

— Пожалуйста, поймите меня. У нас есть основания считать, что кто-то из вас подвергается опасности, смертельной опасности. Я должен знать, кто именно!

И снова ни звука, ни движения.

— Хорошо. — В голосе Троттера проскользнули гневные нотки. — Буду опрашивать вас по одному.

Едва заметная улыбка мелькнула на лице мистера Паравицини. Характерным для итальянцев жестом он протестующе воздел руки.

— Я здесь оказался по случаю, инспектор. Не знаю ничего, совсем ничего об этих ваших прошлых делах.

Но Троттер не стал терять времени.

— Миссис Бойл? — коротко бросил он.

— Право, не понимаю, почему… я хочу сказать… почему я должна иметь отношение к этому несчастному делу?

— Мистер Рен?

— Я же был ребенком в то время. Я даже слухов об этом не помню.

— Майор Меткалф?

— Читал об этом в газетах. В то время я находился в Эдинбурге.

— Это все, что вы можете сказать? Я обращаюсь к вам ко всем.

Снова молчание.

Троттер нетерпеливо вздохнул.

— Если кого-то из вас убьют, — сказал он, — пеняйте на себя.

Он круто повернулся и вышел из комнаты.

— Боже мой, — сказал Кристофер. — Какая напыщенность! Впрочем, он весьма хорош собой, правда? Эти полицейские приводят меня в восторг. Такие суровые и непреклонные. А вообще это просто жуткое дело «Три слепых мышонка». А как звучит мелодия? Так?

Он принялся тихонько насвистывать.

— Перестаньте! — вырвалось у Молли.

Он закружился вокруг нее, засмеялся.

— Голубушка, — сказал он, — эта мелодия — моя визитная карточка. Прежде меня никогда не принимали за убийцу, а теперь я получаю от этого истинное удовольствие!

— Сплошной вздор с претензией на мелодраму. Не верю ни единому слову, — сказала миссис Бойл.

В бесцветных глазах Кристофера заплясали искорки зловещего смеха.

— Вот подождите, миссис Бойл, — понизив голос, затворил он, — я подберусь к вам сзади, и вы почувствуете на своем горле мои пальцы Молли содрогнулась.

— Вы пугаете мою жену, Рен, — зло сказал Джайлс. — На редкость дурацкая шутка, черт побери.

— Дело совсем нешуточное, — сказал Меткалф.

— Напротив, — осклабился Кристофер. — Именно шуточное, только шутит-то помешанный. Это и придает всему делу такой восхитительно жуткий характер.

Он оглядел всех и снова засмеялся.

— Посмотрели бы вы сейчас на свои лица, — сказал он и выскочил из комнаты.

— До чего дурные манеры! И психопат к тому же, — первой нашлась миссис Бойл. — Наверняка из тех, кто отказывается от военной службы.

— Во время налета он был погребен под обломками. Пролежал двое суток, пока его откопали. Он сам мне говорил, — сказал майор Меткалф. — Думаю, этим все и объясняется.

— Люди дают волю нервам, а потом находят себе всякие оправдания, — желчно заметила миссис Бойл. — Вот мне, например, во время войны досталось не меньше, чем другим, но у меня нервы в порядке.

— Ваше счастье, миссис Бойл, — сказал Меткалф.

— Что вы хотите сказать? — вскинулась миссис Бойл.

— Только то, — очень спокойно ответил майор Меткалф, — что на самом деле в тысяча девятьсот сороковом году вы были офицером и отвечали за размещение на постой в этом районе. — Он посмотрел на Молли, и она с мрачным видом утвердительно ему кивнула. — Разве это не правда?

Миссис Бойл покраснела от гнева.

— Ну и что из этого? — прошипела она.

— Вы, и только вы, ответственны за то, что детей отправили на ферму «Лонгридж», — сурово сказал Меткалф.

— Не понимаю, майор Меткалф, почему надо возлагать ответственность на меня. Грегг и его жена производили хорошее впечатление и очень хотели взять детей. Не понимаю, чем я виновата и почему я должна нести ответственность… — Голос у нее сорвался.

— Почему вы ничего не сказали сержанту Троттеру? — резко бросил Джайлс.

— Полиции это не касается, — огрызнулась миссис Бойл. — Это мое личное дело.

— Лучше бы вам остеречься, — негромко сказал майор Меткалф и вышел из комнаты.

— Ну конечно, это же вы были офицером-квартирьером. Я помню, — шепотом сказала Молли.

— Как, разве ты знала об этом? — Джайлс пристально посмотрел на нее.

— У вас еще был большой дом на пустыре, да?

— Реквизированный, — пренебрежительно бросила миссис Бойл. — И совсем разрушенный. Разоренный. Чудовищно разоренный.

Мистер Паравицини начал тихонько смеяться. Он закинул голову назад и смеялся, смеялся не переставая.

— Вы должны меня простить, — задыхаясь проговорил он. — Но, право, все это так забавно. Я получаю истинное удовольствие… да, огромное удовольствие.

В комнату вошел сержант Троттер.

— Весьма рад, что это дело так всех веселит, — язвительно сказал он, с неодобрением глядя на мистера Паравицини.

— Прошу прощения, мой любезный инспектор. Право, прошу прощения. Я свел на нет эффект вашего патетического предупреждения.

Сержант Троттер пожал плечами.

— Я сделал все, чтобы вы поняли, в каком положении вы все находитесь, — сказал он. — И я не инспектор. Я только сержант. Мне необходимо позвонить, миссис Дэвис.

— Я уронил себя в ваших глазах, — сказал мистер Паравицини. — Уползаю в свою нору.

Вопреки сказанному, он удалился упругой юношеской поступью, на которую Молли уже раньше обратила внимание.

— Темная лошадка, — сказал Джайлс.

— Подозрительный субъект, — сказал Троттер. — Не стоит ему доверять.

— Ох, — сказала Молли. — Вы подозреваете его… но ведь он слишком стар… А может быть, вовсе и не стар… Он загримирован, и довольно основательно. И походка у него юношеская. Может быть, он гримируется под старика. Сержант Троттер, вы думаете…

Сержант решительно ее перебил:

— Бесплодные умствования ни к чему нас не приведут. Я должен обо всем доложить старшему инспектору Хогбену.

И он направился к телефону.

— Как же вы позвоните? — сказала Молли. — Ведь телефон не работает.

— Как? — обернулся к ней Троттер.

Его голос звучал так тревожно, что все удивились.

— Молчит? Давно?

— Как раз перед вашим приходом майор Меткалф хотел позвонить, но…

— Однако до этого телефон работал. Ведь старший инспектор Хогбен вам дозвонился?

— Да. Наверное, связь прекратилась с десяти часов. Думаю, из-за снегопада.

У Троттера был очень озабоченный вид.

— А что, если, — сказал он, — что, если линия повреждена специально…

— Вы думаете? — Молли смотрела на него широко раскрытыми глазами.

— Пойду проверю.

Сержант торопливо вышел из комнаты. Джайлс подумал и тоже вышел вслед за ним.

— Боже правый! — всполошилась Молли. — Скоро ленч, мне надо успеть… не то мы останемся без еды.

И она бросилась вон.

— Безответственная девчонка! — проворчала миссис Бойл. — Ну и местечко! Ни за что не стану платить им по семь гиней.

Сержант Троттер, нагнувшись, проверял телефонный провод.

— Куда еще подведен провод? — спросил он у Джайлса.

— Наверх, в нашу спальню. Я могу подняться и проверить.

— Будьте добры.

Троттер открыл окно, высунулся наружу и стряхнул снег с подоконника, Джайлс поспешно пошел наверх.

Мистер Паравицини был в большой гостиной. Он подошел к роялю и открыл его. Сидя на вертящемся стуле, он принялся одним пальцем тихонько подбирать мелодию.

Три слепых мышонка Бегали сторонкой…

Кристофер Рен был у себя в спальне. Нервно посвистывая, он ходил по комнате. Вдруг остановился, нерешительно свистнул два-три раза и совсем умолк. Сел на край кровати, закрыл лицо руками и зарыдал.

— Не могу больше, — тихо, по-детски жалобно всхлипнул он.

Внезапно настроение у нею изменилось. Он встал, расправил плечи.

— Нет, я должен, — сказал он, — должен все это выдержать.

Джайлс стоял у телефонного аппарата у себя в спальне. Он наклонился, разглядывая провод, идущий вдоль плинтуса. Увидел перчатку Молли. Подобрал ее. Из нее выпал розовый автобусный билет. Джайлс смотрел, как он кружась опускается на пол. Лицо его изменилось. Казалось, это уже не он, а кто-то другой медленно, как во сне, идет к двери, открывает ее, на мгновенье замирает на пороге, глядя в коридор, ведущий к лестнице.

Молли почистила картошку, бросила ее в горшок, поставила его на огонь. Потом заглянула в духовку. Все, что надо, было сделано.

На кухонном столе лежала позавчерашняя «Ивнинг стандард». Молли хмурилась, глядя на нее. Если бы только она могла вспомнить…

Вдруг она закрыла глаза руками.

— Ох, нет, — сказала она. — Нет! Нет!

Медленно отняла от глаз руки. Оглядела кухню, точно видела ее в первый раз. Тепло, удобно, просторно, вкусно пахнет едой.

— Ох, нет, — снова едва слышно проговорила она.

Медленно, как лунатик, она двинулась к двери, выходящей в холл. Отворила ее. В доме было совсем тихо, только откуда-то доносилось негромкое посвистывание.

Эта мелодия…

Молли вздрогнула и попятилась. Помедлила минуту-другую, окинула взглядом кухню, где все было так хорошо ей знакомо. Да, все в порядке, все идет своим чередом. Молли снова подошла к двери.

Майор Меткалф тихо спустился по черной лестнице. Немного постоял в холле, потом открыл чулан под лестницей, заглянул туда. Все спокойно. Никого поблизости нет. Самое время сделать то, что он задумал…

Миссис Бойл, сидя в библиотеке у радиоприемника, раздраженно крутила ручку настройки.

Вначале она поймала передачу, где рассказывалось о детской поэзии, об истории ее развития и о ее значении. Миссис Бойл меньше всего на свете желала слушать об этом. Что угодно, только не это, подумала она, нетерпеливо крутя ручку приемника. «Психология страха легко объяснима, — сообщил ей приятный, интеллигентный голос. — Скажем, вы одни в комнате. Вдруг у вас за спиной бесшумно отворяется дверь…»

Дверь и впрямь отворилась.

Миссис Бойл, вздрогнув от страха, резко обернулась.

— A-а, это вы, — сказала она с облегчением. — До чего же дурацкие передачи! Не нашла ничего, что стоило бы послушать!

— Стоит ли слушать радио, миссис Бойл.

Миссис Бойл фыркнула.

— А что мне еще делать? Заперли в доме бок о бок с убийцей… Правда, я ничуть не верю в эту мелодраматическую чушь…

— Значит, не верите, миссис Бойл?

— Как… что это?..

Пояс от плаща мгновенно обвился вокруг ее шеи, и она даже не успела ничего понять. Рука убийцы потянулась к приемнику, повернула регулятор громкости. Комнату наполнил голос диктора, излагающего научную теорию формирования психологии страха, и заглушил предсмертный хрип миссис Бойл.

Впрочем, она почти и не хрипела.

Убийство было совершено опытной рукой.

Все сбились в кухне. На плите в котелке с картошкой весело булькала вода. Из духовки явственней доносился аромат жаркого и пирога с почками.

Четверо мужчин потрясенно смотрели друг на друга, Молли, бледная и дрожащая, отхлебывала из стакана — сержант Троттер заставил ее выпить немного виски.

Сам сержант с решительным и гневным видом смотрел на собравшихся. С тех пор, когда, услышав исполненный ужаса крик Молли, они бросились в библиотеку, прошло всего пять минут.

— Ее убили как раз перед вашим приходом, миссис Дэвис, — сказал сержант. — Вы уверены, что никого не видели и ничего не слышали, когда выходили в холл?

— Насвистывание, — слабым голосом отвечала она. — Но это раньше. Кажется… нет, не уверена… кажется, слышала, как где-то закрылась дверь… тихо так закрылась… как раз когда я… я входила в библиотеку.

— Которая дверь?

— Не знаю.

— Подумайте, миссис Дэвис… соберитесь с силами и подумайте, какая дверь — наверху, снизу, справа, слева?

— Не знаю, говорю вам, — повысила голос Молли. — И вообще не уверена, слышала ли я что-нибудь.

— Может, хватит ее запугивать? — раздраженно сказал Джайлс. — Неужели не видите, она же сама не своя.

— Я расследую убийство, мистер Дэвис… Прошу прощения, коммандер[266] Дэвис.

— Не хочу пользоваться своим воинским званием, сержант.

— О, понимаю, сэр. — Троттер помолчал с таким видом, будто только что сделал какое-то тонкое умозаключение. — Как я уже сказал, я расследую убийство. До сих пор никто из вас не принимал этого всерьез. Вот и миссис Бойл тоже. Она что-то утаила от меня. Вы все что-то от меня утаиваете. Теперь миссис Бойл мертва. Если мы немедленно не доберемся до сути, учтите, возможно, еще кого-нибудь убьют.

— Еще кого-нибудь? Ерунда! Почему вы так думаете?

— Потому, — мрачно сказал сержант Троттер, — потому, что было три слепых мышонка, три!

— И каждого ждет смерть? — недоверчиво сказал Джайлс. — Но в таком случае должен быть кто-то еще, кто связан с этим делом.

— Да, должно быть, так.

— Но почему он должен быть здесь, у нас?

— Потому что в записной книжке всего два адреса. На Калвер-стрит, семьдесят четыре, была всего одна потенциальная жертва. И она умерла. А в «Поместье Манксвелл» кандидатов в покойники значительно больше.

— Чепуха, Троттер. Двое замешанных в деле Греггов, и оба случайно оказываются здесь? Невероятное совпадение.

— Не такое уж невероятное, если учесть некоторые обстоятельства. Обдумайте это, мистер Дэвис. Я знаю, где находился каждый из вас, когда была убита миссис Бойл, — обратился сержант ко всем присутствующим. — Хочу проверить ваши сведения. Итак, мистер Рен, вы были в своей комнате, когда услышали крик миссис Дэвис, так?

— Да, сержант.

— Мистер Дэвис, вы были наверху, у себя в спальне, проверяли телефонный провод?

— Да, — сказал Джайлс.

— Мистер Паравицини был в гостиной, играл на рояле. Кстати, почему никто вас не слышал?

— Я играл очень-очень тихо, сержант, одним пальцем.

— Какую мелодию вы подбирали?

— «Три слепых мышонка», сержант. — Он улыбнулся. — Ту же, которую насвистывал наверху мистер Рен. Мелодию, которая у всех у нас сидит в голове.

— Противная мелодия, — сказала Молли.

— А что с телефонным проводом? — спросил Меткалф. — Оборван намеренно?

— Да, майор Меткалф. Вырезан кусок как раз под окном гостиной. Я обнаружил это место в ту минуту, когда миссис Дэвис закричала.

— Какая глупость. Он что же, рассчитывает выйти сухим из воды? — спросил Кристофер своим визгливым голосом.

Сержант смерил его оценивающим взглядом.

— Вероятно, его это не слишком тревожит, — сказал он. — Опять же, он, видимо, уверен, что умнее всех нас. С убийцами так бывает. Понимаете, нам читали курс психологии. Психология шизофреников весьма любопытна.

— Не слишком ли много слов? — сказал Джайлс.

— Вы правы, мистер Дэвис. В данный момент нас должны занимать всего два коротких слова. Одно из них — убийство, другое — опасность. Вот на чем нам надо сосредоточиться. А теперь, майор Меткалф, позвольте подробнее узнать, где были вы в момент убийства. Вы говорите, что в подвале. Что вы там делали?

— Осматривался, — сказал майор. — Заглянул в чулан под лестницей, смотрю — там дверь, открыл ее — вижу лестница, ну я и спустился по ней. Отличный у вас подвал, — обратился он к Джайлсу. — Я бы даже сказал — склеп, как в старинном монастыре.

— Сейчас нас не интересуют старинные монастыри, майор Меткалф. Мы расследуем убийство. Миссис Дэвис, прислушайтесь, пожалуйста. Дверь кухни я оставлю открытой.

Он вышел. Где-то с легким скрипом захлопнулась дверь.

— Вы слышали этот звук, миссис Дэвис? — Спросил сержант, появляясь на пороге кухни.

— Я… да, звук похожий.

— Я затворил дверь чулана под лестницей. Возможно, задушив миссис Бойл, убийца выскочил в хона, услышал, как вы выходите из кухни, нырнул в чулан и закрыл за собой дверь.

— В таком случае в чулане должны быть отпечатки его пальцев, — воскликнул Кристофер.

— И моих тоже, — добавил майор Меткалф.

— Совершенно верно, — сказал сержант Тропер. — Но у вас ведь есть убедительное объяснение, правда? — вкрадчиво добавил он.

— Послушайте, сержант, — сказал Джайлс, — вы, положим, отвечаете за это дело. Однако это мой дом, и я тоже чувствую определенную ответственность за людей, живущих в нем. Может быть, нам следует принять предупредительные меры?

— И какие именно, мистер Дэвис?

— Честно говоря, по-моему, надо взять под стражу того, кто больше всех вызывает подозрение.

И он в упор посмотрел на Кристофера Рена.

Мистер Рен выскочил вперед и истерически закричал своим высоким срывающимся голосом:

— Неправда! Неправда! Вы против меня. Как всегда, все против меня. Вы хотите обвинить меня! Ложно обвинить! Вы преследуете… преследуете…

— Держите себя в руках, молодой человек, — поморщился майор Меткалф.

— Успокойтесь, Крис. — Молли подошла к нему, коснулась его руки. — Мы вовсе не против вас. Да скажите же ему, — обратилась она к сержанту Троттеру.

— Мы никому не собираемся предъявлять ложных обвинений, — сказал сержант.

— Скажите же ему, что не хотите его арестовывать.

— Я никого не хочу арестовывать. Для этого нужны улики. А пока их нет.

— Ты, видно, сошла с ума, Молли, — крикнул Джайлс. — И вы тоже, сержант Он единственный подходит на роль…

— Постой, Джайлс, погоди, — перебила его Молли. — Успокойся. Сержант Троттер, могу я… могу я с вами поговорить?

— Я тоже останусь, — сказал Джайлс.

— Нет, Джайлс, выйди, пожалуйста.

Лицо у Джайлса стало мрачнее тучи.

— Что на тебя нашло, Молли? Не понимаю, — сказал он.

Вслед за остальными он вышел из комнаты и хлопнул дверью.

— В чем дело, миссис Дэвис?

— Сержант Троттер, вы рассказали нам о деле Греггов, и, судя по всему, вы подозреваете старшего мальчика. Но вы ведь в этом не уверены?

— Нет, миссис Дэвис. Однако в пользу этой версии говорит то, что он психологически неуравновешен, что он дезертир, и, наконец, свидетельство армейского психиатра.

— О, понимаю, все указывает на Кристофера. Но я не верю, что он убийца. Надо искать другие версии. Нет ли у детей родственников, родителей, например?

— Нет. Мать умерла. Отец служил за границей.

— Что о нем известно? Где он сейчас?

— У нас о нем нет сведений. В прошлом году он был демобилизован.

— Если сын психически неуравновешен, то отец, возможно, тоже.

— Возможно.

— Стало быть, убийцей может быть человек средних лет или старше. Вспомните, что майор Меткалф страшно взволновался, когда узнал, что звонили из полиции. В самом деле, он был сам не свой.

— Поверьте, миссис Дэвис, — негромко заговорил сержант Троттер, — я с самого начала об этом думал. Мальчик — Джим… отец… даже сестра. Убийцей может быть и женщина, понимаете. Я ничего не упускаю из виду. Лично я, возможно, в чем-то уверен, но доказательств у меня пока нет. Очень трудно узнать наверняка о чем-то или о ком-то, особенно в наше время. С чем мы сталкиваемся в полиции! Вы и представить не можете. Возьмем, например, нынешние браки. Такие скоропалительные, браки военного времени. Ничего друг о друге не знают. Не знакомы ни с семьей, ни с родственниками. Верят друг другу на слово. Парень, к примеру, говорит, что он летчик, офицер, девушка ему верит всей душой. А потом через год — через два она узнает, что он дезертир, например, или банковский клерк, который скрывается от суда, что он женат и что у него семья.

Сержант помолчал.

— Знаю, о чем вы сейчас думаете, миссис Дэвис. Хочу вам сказать только одно. Убийца сейчас радуется. В чем-в чем, а в этом я уверен.

Он направился к двери.

Молли стояла не шелохнувшись, очень прямо, щеки у нее пылали. Немного погодя она медленно подошла к плите, опустилась на колени, открыла духовку. Запах еды, такой знакомый запах. Молли почувствовала облегчение. Она будто сразу перенеслась в близкий, привычный мир. Стряпня, работа по дому, хозяйство, проза повседневности.

С незапамятных времен женщина готовит пишу для мужчины, для мужа. Мир жестокости, мир безумия отступил от нее. Здесь, в своей кухне, она в безопасности, таков извечный закон жизни.

Дверь отворилась. Молли оглянулась и увидела Кристофера Рена.

— Голубушка, — слегка задыхаясь, проговорил он, — там такой шум! Кто-то украл у сержанта лыжи!

— Лыжи? Зачем? Кому они понадобились?

— Не могу себе представить. По-моему, если бы сержант решил нас покинуть, убийца был бы только доволен. По-моему, это нелепость, а?

— Джайлс поставил их в чулане под лестницей.

— Ну вот, а теперь их там нет. Любопытно, правда? — Он радостно засмеялся. — Сержант вне себя от гнева. Рычит, как зверь. Набросился на бедного майора Меткалфа. Старина Меткалф твердит, что не помнит, стояли лыжи в чулане или нет. А Троттер говорит, что он не мог не заметить. Если хотите знать мое мнение, — Кристофер понизил голос и подался вперед, — это дело уже повергает Троттера в отчаяние.

— Оно всех нас повергает в отчаяние, — сказала Молли.

— А меня — нет. Меня оно возбуждает. Совершенно фантастическое дело! Просто восхитительно!

— Вы бы не стали так говорить, — резко сказала Молли, — если бы это вам выпало ее обнаружить. Миссис Бойл, я хочу сказать. Я все время об этом думаю… не могу забыть. Ее лицо… все раздутое, багровое…

Она передернулась. Кристофер подошел к ней. Положил руку ей на плечо.

— Понимаю. Я просто болван. Простите. Я не подумал.

В горле у нее стоял ком, сухие без слез рыдания сотрясали ее.

— Вот только что… было… так спокойно… запахи еды… кухня, — с трудом бессвязно проговорила она, — и вдруг опять этот… этот кошмар.

Кристофер Рен стоял, глядя на ее склоненную голову. На лице его появилось какое-то странное выражение.

— Понимаю, — сказал он, направляясь к двери, — понимаю. Мне лучше исчезнуть… не мешать вам.

— Не уходите! — выкрикнула Молли, когда он взялся за дверную ручку.

Он обернулся и вопросительно посмотрел на нее. Потом медленно подошел к ней.

— Вы правда не хотите?

— Не хочу чего?

— Правда не хотите, чтобы я… ушел?

— Да, я же сказала. Не хочу оставаться одна. Боюсь.

Кристофер сел у стола. Молли наклонилась к духовке, переставила пирог повыше, закрыла дверцу и села рядом с Кристофером.

— Любопытно, — сказал он, понизив голос.

— Что именно?

— Что вы не боитесь оставаться наедине со мной. Ведь не боитесь, правда?

Она покачала головой.

— Не боюсь.

— Почему, Молли?

— Не знаю. Не боюсь, и все.

— А ведь я единственный из всех… подхожу на роль убийцы. Как нарочно…

— Ничего подобного. Есть и другие версии. Я говорила об этом сержанту Троттеру.

— И он с вами согласился?

— Во всяком случае, не противоречил, — в раздумье сказала Молли.

Ей снова и снова вспоминались слова Троттера. Особенно последняя фраза: «Я точно знаю, о чем вы сейчас думаете, миссис Дэвис». Знает ли? Неужели знает? И еще он сказал, что убийца сейчас радуется. Неужели и вправду радуется?

— У вас ведь сейчас не радостное настроение, правда? Несмотря на то, что вы мне только что говорили.

— Боже мой, конечно нет, — вытаращил глаза Кристофер. — Что за странная мысль!

— Не я ее высказала, а сержант Троттер. Ненавижу его! Он… он старается внушить мне какие-то сомнения… заставил подозревать… то, чего никогда быть не может.

Она поднесла руки к лицу, закрыла ими глаза. Кристофер мягко отвел ее руки.

— Послушайте, Молли, — сказал он. — В чем дело?

Она позволила ему усадить ее на стул у стола. В его манерах не было больше ничего ни истерического, ни мальчишеского.

— В чем дело, Молли?

Она посмотрела на него долгам внимательным взглядом.

— Сколько времени мы знакомы, Кристофер? — ни с того ни с сего спросила она. — Два дня?

— Вроде. А вам кажется, что мы знакомы целую вечность, правда?

— Да. Странно, вы не находите?

— О, не знаю. Мы с вами чувствуем друг к другу какую-то симпатию. И оба сопротивляемся этому чувству, разве не так?

В лоне, каким это было сказано, звучал скорее не вопрос, а утверждение. И Молли оставила его слова без ответа.

— Ваше настоящее имя не Кристофер Рен, правда? — тихо сказала она и тоже не вопросительно, а твердо.

— Да.

— А почему вы…

— Почему я назвался этим именем? О, это просто причуда, шутка. В школе надо мной всегда смеялись, дразнили Кристофером Робином[267]. Робин — Рен — просто звучит похоже, наверное.

— А ваше настоящее имя?

— Не стоит об этом… — Голос его звучал едва слышно. — Разве для вас это что-то значит? Я не архитектор. На самом деле я дезертир.

Во взгляде Молли мелькнула тревога. Кристофер это заметил.

— Да. Такой же дезертир, как наш таинственный убийца. Я ведь говорил вам, что я единственный, кто по всем статьям подходит на эту роль.

— Не валяйте дурака, — сказала Молли. — Я не верю, что вы убийца, слышите? Расскажите о себе. Почему вы дезертировали? Нервы сдали?

— Испугался, вы думаете? Нет, удивительно, но я не боялся, вернее, если и боялся, то не больше, чем другие. В самом деле. Обо мне говорили, что я в бою не теряю хладнокровия. Нет, тут не страх, тут совсем другое. Все дело в моей матери.

— В матери?

— Да, понимаете, она погибла во время налета. Погребена под обломками. Они… ее пришлось откапывать. Не понимаю, что со мной случилось, когда я об этом узнал. Наверное, отчасти лишился рассудка. Мне все время казалось, что это произошло со мной. Чувствовал, что должен немедленно вернуться домой и… откопать себя… не могу вам объяснить… все перепуталось.

Он опустил голову, закрыл лицо руками и глухо заговорил:

— Я долго скитался, искал ее… или себя… не знаю. Потом, когда рассудок ко мне вернулся, я почувствовал, что боюсь, не могу ни вернуться в армию, ни предстать перед властями. Разве им что-нибудь объяснишь? И вот с тех пор я — ничто.

Его мальчишеское лицо осунулось, он в безнадежной тоске смотрел на Молли.

— Не стоит отчаиваться, — ласково сказала она. — Надо начать все сначала.

— Разве это возможно?

— Конечно, вы еще так молоды.

— Да, но, понимаете… я дошел до предела.

— Нет. На самом деле нет. Вам только так кажется. По-моему, каждый хоть раз в своей жизни испытал такое чувство — что все кончено, что больше жить невозможно.

— И вы тоже это испытали, да, Молли? Конечно, испытали, иначе не смогли бы так говорить со мной.

— Да.

— Что случилось с вами?

— То же, что и со многими. Я была помолвлена с молодым человеком, летчиком. Он погиб на войне.

— И еще что-то было, да?

— Да. Еще раньше, когда я была совсем юной, мне пришлось пережить тяжелое потрясение. Я столкнулась с жизнью во всей ее грубости и жестокости. И я уже не ждала ничего, кроме подлости и предательства. Когда погиб Джек, я окончательно в этом утвердилась.

— Понимаю. А потом, наверное, появился Джайлс, — сказал Кристофер, пристально глядя на нее.

— Да. — Губы ее тронула улыбка, нежная, немного застенчивая. — Появился Джайлс, а с ним чувство покоя, и безопасности, и счастье… Джайлс!

Улыбка вдруг исчезла с ее губ. Лицо стало страдальческим. Она поежилась, будто ее пробрал озноб.

— Что с вами, Молли? Что вас пугает? Вы ведь чего-то боитесь, правда?

Она кивнула.

— Это связано с Джайлсом? Он что-то сказал? Или сделал?

— Нет, не с Джайлсом. С этим отвратительным типом!

— С каким типом? — удивился Кристофер. — С Паравицини?

— Да нет же. С сержантом Троттером.

— С сержантом Троттером?

— Ну да. Это все он со своими гнусными намеками. Старается внушить мне, что Джайлс… Нет, не могу в это поверить. Ох, как я его ненавижу. Ненавижу!

У Кристофера брови поползли вверх.

— Джайлс? Джайлс! Ну да, конечно, мы же с ним одного возраста. Мне казалось, что он намного старше меня, но на самом деле ему, наверное, столько же лет, сколько и мне. Да, Джайлс тоже подходит. Но, послушайте, Молли, это же вздор. В тот день, когда в Лондоне была убита эта женщина, Джайлс оставался здесь, с вами.

Молли молчала.

Кристофер зорко взглянул на нее.

— Что, его здесь не было?

— Не было. Весь день не было… Он на автомобиле… Он ездил, — бессвязно заговорила она. — Там продается проволочная сетка… так он мне сказал… я и сама так думала… пока… пока…

— Что?

Молли медленно протянула руку и указала на газету, расстеленную на кухонном столе.

— Позавчерашняя «Ивнинг стандард», лондонский выпуск, — сказал Кристофер.

— Она была в кармане у Джайлса, когда он вернулся в тот день. Значит, он… он… был в Лондоне.

Кристофер во все глаза глядел то на газету, то на Молли. Потом сложил губы трубочкой и принялся насвистывать. Внезапно он резко оборвал свист. Не стоило сейчас вспоминать этот мотив.

— Много ли вам, в самом деле, известно о Джайлсе? — начал он, осторожно выбирая слова и старательно избегая взгляда Молли.

— Не надо! — крикнула она. — Не надо! Как раз на это и намекал Троттер. Его послушаешь, так все женщины ничего не знают о тех, за кого выходят замуж, особенно во время войны. Они, мол, полагаются только на то, что им рассказывают о себе будущие мужья.

— Думаю, отчасти это действительно так.

— Хоть вы-то не говорите мне этого! Я просто не вынесу. А все потому, что мы все в таком состоянии — на грани срыва. Готовы поверить чему угодно, любой глупости… Нет, это ложь! Я…

Она не успела окончить, как дверь отворилась. Вошел Джайлс. Вид у него был мрачный.

— Я помешал? — сказал он.

Кристофер выскользнул из-за стола.

— Вот брал уроки кулинарии, — пробормотал он.

— Неужели? Послушайте-ка, Рен, сейчас лучше ни с кем не оставаться tête-à-tête[268]. Держитесь-ка подальше от кухни. Понятно?

— О, ну конечно…

— И от моей жены. Не хочу, чтобы она стала третьей жертвой.

— Я и сам этим озабочен, — сказал Кристофер.

Если в этих словах и был скрытый смысл, Джайлс этого явно не заметил. Он только еще больше потемнел лицом.

— Не ваша это забота, — процедил он. — Я сам побеспокоюсь о своей жене. Убирайтесь отсюда, черт вас побери!

— Правда, пожалуйста, уйдите, Кристофер, — звенящим голосом сказала Молли.

Кристофер медленно направился к двери.

— Я буду поблизости, — многозначительно сказал он, обернувшись к Молли.

— Уберетесь вы отсюда, наконец?!

Кристофер визгливо, по-детски хихикнул.

— Слушаюсь, коммандер, — сказал он.

Когда дверь за ним закрылась, Джайлс повернулся к Молли:

— Ради Бога, Молли, у тебя есть хоть капля здравого смысла? Сидишь здесь вдвоем с этим маньяком, с убийцей! Ведь он опасен!

— Он не у… он не опасен, — поправилась она на ходу. — Кроме того, я настороже. Сама могу о себе позаботиться.

— Кажется, миссис Бойл тоже могла, — неприятно засмеялся он.

— О Джайлс, не надо!

— Прости, дорогая. Я не в себе. Этот гнусный мальчишка, что ты в нем нашла, не представляю.

— Мне его жаль, — задумчиво сказала Молли.

— Жаль убийцу? Маньяка?

Молли загадочно взглянула на него.

— Да, я способна пожалеть убийцу-маньяка, — сказала она.

— Называешь его Кристофером… С каких это пор вы накоротке?

— Оставь, Джайлс. Это просто смешно. Сейчас все называют друг друга по имени. Ты же знаешь.

— Это после двух дней знакомства? А может, вы знакомы вовсе и не два дня? Может, ты была знакома с мистером Кристофером, дутым архитектором, еще до того, как он сюда приехал? Может, ты сама предложила ему приехать? Может, вы вдвоем все это состряпали?

Молли смотрела на него широко открытыми глазами.

— Джайлс, в своем ли ты уме? О чем ты говоришь?

— О том, что Кристофер Рен твой старый друг и вы с ним в гораздо более близких отношениях, которые ты предпочла от меня скрыть.

— Джайлс, ты, наверное, с ума сошел!

— Ну да, сейчас ты будешь уверять, что никогда его прежде не видела! Чего ради его занесло сюда, в такую глушь? Довольно странно, ты не находишь?

— А почему сюда занесло майора Меткалфа и., и миссис Бойл? Это тебя не удивляет?

— Нет, нисколько. Говорят, эти убийцы-маньяки чем то привлекают к себе женщин. Я и сам об этом читал. Похоже, это правда. Откуда ты его знаешь? И давно ли?

— Это же нелепо, Джайлс! Я никогда прежде не видела Кристофера Рена.

— …И не ездила позавчера в Лондон, и не встречалась с ним, и вы не договорились делать вид, что незнакомы?

— Ты прекрасно знаешь, Джайлс, что я уже сто лет не была в Лондоне.

— Разве? Любопытно!

Он выудил из кармана скомканную перчатку.

— Ты ведь надевала эти перчатки позавчера? В тот день, когда я ездил в Сайлем за сеткой?

— Да. В тот день, когда ты ездил в Сайлем за сеткой, — сказала Молли, спокойно глядя ему в глаза, — я надевала эти перчатки.

— Ты ходила в деревню, по твоим словам. Но в таком случае, откуда в твоей перчатке это?

С видом обвинителя, предъявляющего улику, Джайлс протянул Молли розовый автобусный билет.

Наступило молчание.

— Ты ездила в Лондон, — сказал Джайлс.

— Да. — Молли вздернула подбородок. — Я ездила в Лондон.

— Чтобы встретиться с Кристофером Реном.

— Нет, не для того, чтобы встретиться с Кристофером.

— Тогда для чего?

— Я не собираюсь тебе этого говорить, Джайлс.

— Хочешь выиграть время, чтобы сочинить что-нибудь!

— Кажется, я начинаю ненавидеть тебя!

— А я нет… пока, — с ударением сказал Джайлс. — Но еще немного и… Я чувствую, что… я не узнаю тебя… Я ничего о тебе не знаю.

— Я тоже. Ты… ты чужой. И ты мне лжешь…

— Разве я когда-нибудь тебе лгал?

Молли засмеялась.

— Думаешь, я поверила твоим басням про сетку? Ты тоже был в Лондоне в тот день.

— Значит, ты меня там видела, — сказал Джайлс. — Выходит, ты мне настолько не доверяла, что…

— Доверять тебе? Да я теперь никому не смогу доверять… как прежде.

Они не заметили, как тихонько отворилась дверь. Мистер Паравицини кашлянул.

— Так неловко, — пробормотал он. — Надеюсь, молодые люди, вы не говорите ничего такого, что не предназначено для чужих ушей. Ох уж эти влюбленные, они то и дело ссорятся.

— Влюбленные! — с горечью сказал Джайлс. — Как бы не так.

— О да! Да! — сказал мистер Паравицини. — Мне понятны ваши чувства. Я сам все это испытал в молодости. Однако я пришел сказать, что инспектор настоятельно просит нас собраться в гостиной. Кажется, у него есть кое-какие соображения. — Мистер Паравицини негромко хихикнул. — Полиция располагает уликами — да, об этом часто слышишь. Но чтобы полиция располагала соображениями? Очень сомневаюсь. Наш сержант Троттер, безусловно, честный и усердный малый, однако не думаю, что он ума палата.

— Иди, Джайлс, — сказала Молли. — Мне надо присмотреть за кушаньем. Сержант Троттер обойдется без меня.

— Ах, поговорим о кулинарии, — сказал мистер Паравицини, подскакивая к Молли, — вы когда-нибудь пробовали подавать куриный паштет на тостах с гусиной печенкой и тонким ломтиком бекона, смазанным французской горчицей?

— Где теперь сыщешь гусиную печенку, — сказал Джайлс. — Идемте же, мистер Паравицини.

— Может быть, я останусь и помогу нашей дорогой хозяйке?

— Вы пойдете в гостиную, Паравицини, — сказал Джайлс.

Мистер Паравицини тихо засмеялся.

— Ваш муж боится за вас. Естественно. Он и мысли не допускает оставить вас наедине со мной. Его пугает не то, что у меня могут оказаться бесчестные намерения, его пугают мои садистские наклонности. Подчиняюсь силе. — Он отвесил Молли изящный поклон и поцеловал кончики своих пальцев.

— О мистер Паравицини, я уверена… — смущенно сказала Молли.

Мистер Паравицини тряхнул головой.

— Вы весьма благоразумны, молодой человек. Не стоит рисковать. Есть ли у меня возможность доказать вам или инспектору, что я не убийца? Нет. И вообще, отсутствие чего-либо всегда трудно доказать.

Он замурлыкал что-то веселенькое.

Молли вздрогнула.

— Мистер Паравицини, пожалуйста, только не это, не этот ужасный мотив.

— «Три слепых мышонка» — ах, ну да, ну да! Этот мотив засел у меня в голове. А стишки-то ужасные, если вдуматься. Бывают очень миленькие детские стихи. Но детям нравятся именно такие, садистские. Вы замечали? Эти стишки типично английские — буколические и вместе с тем жестокие, «Взмахнула раз, взмахнула два, отрубила хвостики мышам она». Конечно, детям это нравится… Я мог бы вам рассказать о детях…

— Пожалуйста, не надо, — сказала Молли слабым голосом. — Сами вы садист. — В голосе у нее послышались истерические нотки. — Смеетесь, хохочете… вы как кот, который играет с мышью… играет…

Она вдруг начала смеяться.

— Успокойся, Молли, — сказал Джайлс, — Идемте же все вместе в гостиную. Троттер нас ждет. Бог с ней, с едой. Не забывайте, что речь идет об убийстве. Это важнее.

— Не уверен, что могу согласиться с вами, — сказал мистер Паравицини, идя за ними своей странной прыгающей походкой. — Известно, что перед казнью осужденному дают плотный завтрак.

В холле к ним присоединился Кристофер Рен. Джайлс хмуро на него посмотрел, но ничего не сказал. Кристофер бросил на Молли тревожный взгляд. Она шла, высоко подняв голову и глядя прямо перед собой. Процессия двигалась по направлению к гостиной. Шествие замыкал мистер Паравицини, забавно подпрыгивающий на каждом шагу.

Сержант Троттер и майор Меткалф уже ожидали их. Майор казался мрачным. Сержант Троттер был румян и энергичен.

— Ну вот, сказал он, когда все вошли. — Я хотел, чтобы вы все здесь собрались. Я намерен произвести опыт и прошу, чтобы вы мне помогли.

— Сколько времени это займет? — спросила Молли. — У меня есть дела на кухне. В конце концов, должны же мы хоть иногда есть.

— Да, — сказал Троттер, — понимаю, миссис Дэвис. Но, извините меня, существуют вещи и поважнее, чем еда! Миссис Бойл, например, уже не нуждается в пище.

— Послушайте, сержант, — возразил майор Меткалф, — чрезвычайно бестактно, по-моему, ставить вопрос таким образом.

— Извините, майор Меткалф, но я хочу, чтобы все оставались здесь.

— Вы нашли свои лыжи, сержант Троттер? — спросила Молли.

Сержант покраснел.

— Нет, не нашел, миссис Дэвис. Однако могу сказать, что догадываюсь, кто их взял. И для чего он их взял. Пока больше ничего не скажу.

— Да уж, пожалуйста, не надо, — взмолился мистер Паравицини. — Я всегда считал, что объяснения надо приберегать к самому концу, к последней, самой захватывающей сцене, так сказать.

— Это вам не игра, сэр.

— Разве? Вот тут, Мне кажется, вы ошибаетесь. По-моему, для кого-то как раз игра.

— Убийца сейчас радуется, — тихо проговорила Молли.

Все удивленно посмотрели на нее. Она вспыхнула.

— Так сказал сержант Троттер.

Сержанту Троттеру ее слова удовольствия явно не доставили.

— Не зря вы, мистер Паравицини, намекнули на захватывающую трагедию, — сказал Троттер. — На самом деле именно это здесь и происходит с нами.

— К счастью, пока еще не со мной, — хихикнул Кристофер Рен, осторожно трогая себе шею.

— Довольно. Уймитесь, молодой человек, — оборвал его майор Меткалф. — Пусть сержант скажет, что мы должны делать.

Сержант откашлялся.

— У меня имеются ваши показания, — начал он официальным тоном, — о том, где каждый из вас находился во время убийства миссис Бойл. Мистер Рен и мистер Дэвис были в своих спальнях, миссис Дэвис — в кухне, майор Меткалф — в подвале, а мистер Паравицини здесь, в гостиной.

Троттер помолчал.

— Это показания, — продолжал он, — полученные от вас. У меня нет возможности их проверить. Они могут быть правдивыми, а могут и нет. Или, говоря более определенно, четверо из вас говорят правду, а один лжет. Кто же?

Сержант Троттер обвел присутствующих вопросительным взглядом. Все молчали.

— Четверо из вас говорят правду, а один лжет, — повторил он. — У меня есть план, который поможет мне установить, кто из вас лжет. Если мне это удастся, тогда я буду знать имя убийцы.

— Вовсе не обязательно, — быстро сказал Джайлс. — Кто-то мог сказать неправду по совсем иным соображениям.

— Сомневаюсь, мистер Дэвис.

— Что же это за план, дружище? Вы же только что сказали, что у вас нет возможности проверить показания.

— Да, но я хочу предложить каждому из вас воспроизвести то, что он делал в момент убийства.

— A-а, воссоздание картины преступления, — пренебрежительно заметал майор Меткалф. — Заграничные штучки.

— Не воссоздание картины преступления, майор Меткалф, а, скорее, воспроизведение действий каждого из собравшихся.

— И что же вы надеетесь узнать?

— Пока я вам этого не скажу. Прошу меня простить.

— Значит, вы хотите устроить представление? — спросила Молли.

— В общем, да, миссис Дэвис.

Наступило молчание. Тягостное молчание.

«Это ловушка, — подумала Молли. — Ловушка… и я не понимаю, как…»

Казалось, будто все пятеро, что собрались в гостиной, виновны в убийстве. Они искоса подозрительно посматривали на уверенного в себе, улыбающегося молодого человека, который предложил им разыграть это с виду такое невинное представление.

— Не понимаю, — крикнул Кристофер Рен своим визгливым голосом, — просто не понимаю, что вы хотите выяснить… Ну, проделаем мы то же самое… По-моему, все это вздор!

— В самом деле, мистер Рен?

— Конечно, — веско произнес Джайлс, — мы сделаем так, как вы скажете, сержант. Мы будем вам помогать. Значит, мы все должны в точности повторить то, что делали тогда?

— Да, нужно выполнить те же самые действия.

Майор Меткалф уловил некоторую неопределенность в этой фразе и бросил на сержанта острый взгляд.

— Мистер Паравицини сказал, что он сидел за фортепиано и наигрывал какую-то мелодию. Может быть, вы будете так любезны, мистер Паравицини, показать нам в точности, что вы делали?

— Разумеется, мой дорогой сержант.

Мистер Паравицини живо подскочил к фортепиано и уселся на вертящийся табурет.

— В исполнении маэстро прозвучит тема убийства, — торжественно объявил он.

Ухмыляясь, он принялся нарочито манерно одним пальцем подбирать мелодию «Трех слепых мышат».

«Разумеется, — подумала Молли. — Он радуется».

Медленные, приглушенные звуки, нарушавшие тишину огромной гостиной, производили жуткое впечатление.

— Спасибо, мистер Паравицини, — сказал сержант Троттер. — По-моему, вы именно так играли в… прошлый раз?

— Да, сержант, так. Я проиграл эту мелодию три раза.

Сержант Троттер обратился к Молли:

— Вы играете на пианино, миссис Дэвис?

— Да, сержант Троттер.

— Не могли бы вы тоже подобрать эту мелодию, причем в той же манере, что и мистер Паравицини?

— Конечно, могу.

— Тогда подойдите, пожалуйста, к пианино, сядьте и приготовьтесь начать по моему знаку.

Молли была немного озадачена. Она медленно подошла к фортепиано.

Мистер Паравицини поднялся с табурета.

— Но, сержант, насколько я понял, — разразился он вдруг возмущенным протестом, — каждый из нас должен играть свою роль. В тот раз именно я сидел за пианино.

— Действия, которые вы будете выполнять, те же самые, что и в прошлый раз, но… вовсе необязательно, чтобы их выполняли те же самые лица.

— Не понимаю… вашей цели, — сказал Джайлс.

— А цель есть, мистер Дэвис. Она состоит в том, чтобы проверить ваши показания, в особенности одно из них. Теперь, пожалуйста, послушайте. Я назначу каждому его место. Миссис Дэвис останется здесь, у пианино. Мистер Рен, будьте добры, пройдите в кухню. Последите за обедом, который готовит миссис Дэвис. Мистер Паравицини, не подниметесь ли вы в спальню мистера Рена? Там вы можете поупражняться в художественном свисте на мотив «Трех слепых мышат», как это делал мистер Рен. Майор Меткалф, пожалуйста, поднимитесь в спальню мистера Дэвиса и проверьте там телефонный провод. А вы, мистер Дэвис, загляните, пожалуйста, в чулан под лестницей, а потом спуститесь в подвал.

Снова наступило молчание. А потом четверо мужчин не спеша направились к двери. Троттер пошел за ними. У двери он обернулся.

— Сосчитайте до пятидесяти и начинайте играть, миссис Дэвис, — сказал он, выходя из гостиной.

Прежде чем дверь затворилась, Молли услышала пронзительный голос мистера Паравицини;

— Вот уж не думал, что полицейским так нравится разыгрывать любительские спектакли.

Сорок восемь, сорок девять, пятьдесят.

Окончив счет, Молли послушно начала играть. И снова вкрадчивые терзающие душу звуки, отдаваясь гулким эхом, упали в тишину гостиной.

Три слепых мышонка Бегали сторонкой…

Молли почувствовала, как у нее забилось сердце. Паравицини прав: навязчивые, отвратительнее, садистские стишки. Эта детская неосознанна жестокость, столь ужасная в устах Взрослых…

Сверху едва слышно доносилась мелодия, которую насвистывал Паравицини, исполняющий роль Кристофера Рена.

Внезапно из библиотеки Послышались звуки радио. Наверное, его включил сержант Троттер. Значит, сам он играет роль миссис Бойл.

Зачем? И вообще какова цель этого спектакля? Ловушка? Да, ловушка. Молли была в этом уверена.

Холодное дуновение коснулось ее шеи. Она резко обернулась. Наверное, кто-то отворил дверь. Кто-то вошел… Нет, комната пуста. Внезапно она почувствовала страх. А вдруг кто-то войдет… Вдруг мистер Паравицини появится из-за двери, приблизился к ней своим странным прыгающим шагом… его длинные пальцы шевелятся, подергиваются…

«Играете реквием[269] по себе, юная леди? Какое совпадение…» Боже мой, что за вздор… нельзя быть такой глупой… напридумывала всякой чепухи. К тому же ты сама слышишь, как он насвистывает наверху. И он, должно быть, слышит, как ты играешь.

Что за мысль! Она даже перестала играть. Никто не слышал, как играл мистер Паравицини. Значит, это и есть ловушка? Ведь возможно, он и не играл вовсе? И был не в гостиной, а в библиотеке? Значит, это он задушил миссис Бойл?

А как он занервничал, как заметно занервничал, когда Троттер сказал, что она сядет за фортепиано. И он все время подчеркивал, что играл негромко, одним пальцем. Ну конечно, он специально это твердил, чтобы все подумали, что не слышали его, так как он играл очень тихо. А если на этот раз ее игру услышат, значит, Троттер добился своего — узнал, кто ему лжет.

Дверь в гостиную отворилась. Молли, взвинченная ожиданием, чуть не закричала. Однако это оказался не Паравицини, а сержант Троттер. Он вошел, когда она в третий раз сыграла мелодию.

— Благодарю, миссис Дэвис, — сказал он.

Он был чрезвычайно доволен собой, весел и явно чем-то обрадован.

Молли убрала руки с клавиатуры.

— Ну что, удалась вам ваша затея? — спросила она.

— Да, вполне. — Голос у него был ликующий. — Узнал все, что хотел.

— Кто же вам лгал?

— А вы не догадываетесь, миссис Дэвис? Ну же, теперь это совсем нетрудно. Кстати, позвольте заметить, вы поступили крайне неблагоразумно. Позволили мне выследить третью жертву. И теперь вы в большой опасности.

— Я? Не понимаю, о чем вы.

— О том, что вы поступили со мной нечестно, миссис Дэвис. Вы кое-что утаили от меня. Так же, как и миссис Бойл.

— Не понимаю.

— О нет, хорошо понимаете. Вы ведь знали все о деле Греггов. Да-да, знали. Когда я о нем упомянул, вы очень растерялись. И именно вы подтвердили, что миссис Бойл была в ваших краях офицером, отвечающим за размещение беженцев. Вы с ней местные уроженки. Когда я стал размышлять, кто же станет третьей жертвой, то сомнений у меня не осталось — вы. Вы знали о деле Греггов из первых рук. Понимаете, мы, полицейские, не такие уж тупые, как о нас принято думать.

— Вы ничего не понимаете. Я не хочу об этом вспоминать, — тихо сказала Молли.

— Напротив, я могу вас понять. — Голос у него неожиданно дрогнул. — Ваша девичья фамилия Вейнрайт, да?

— Да.

— И на самом деле вы старше. В тысяча девятьсот сороковом году, когда случилась трагедия на ферме «Лонгридж», вы были учительницей в школе в Аббивейле.

— Нет!

— Да, миссис Дэвис.

— Нет, говорю вам!

— Мальчику, который потом умер, удалось отправить вам письмо. Марку он украл. В этом письме он умолял вас, свою любимую учительницу, помочь ему. Учитель обязан знать, почему его ученик не ходит в школу. Вы же пренебрегли своими обязанностями. Вы оставили без ответа письмо этого несчастного ребенка.

— Постойте! — Щеки у Молли пылали. — Вы же говорите о моей сестре. Это она была учительницей в школе. И она не пренебрегла своими обязанностями. Дело в том, что она заболела. У нее было воспаление легких. Письмо она прочла, когда мальчик уже умер. Его смерть потрясла ее, у нее было чрезвычайно чувствительное сердце. Она не виновата в его смерти. Она так тяжело перенесла это потрясение, что я до сих пор не могу без содрогания вспоминать об этой трагедии. Она преследует меня, как кошмар.

Молли подняла руки, спрятала в них лицо… Троттер не спускал с нее пристального взгляда.

— Значит, это была ваша сестра, — тихо сказал он. — Ну что ж, в конце концов… — он вдруг загадочно улыбнулся, — это не имеет значения, правда? Ваша сестра… мой брат…

Он сунул руку в карман. На его губах играла теперь счастливая улыбка.

Молли смотрела на него, широко открыв глаза.

— Никогда не думала, что полицейские носят с собой револьвер!

— А полицейские и не носят. Понимаете, миссис Дэвис, я не полицейский. Я Джим, брат Джорджа. Я позвонил вам из телефонной будки, из деревни, и сказал, что к вам едет сержант Троттер. Потом я перерезал телефонный провод, который вдет снаружи под окном гостиной, чтобы вы не могли позвонить в полицию.

Молли как завороженная не могла отвести от него взгляд. Револьвер был нацелен на нее.

— Не двигайтесь, миссис Дэвис… не кричите, не то нажму на спусковой крючок.

Он все еще улыбался. У него была, как с ужасом поняла Молли, улыбка ребенка. Когда он заговорил, она услышала детский голос и детскую речь.

— Да, — сказал он. — Я брат Джорджа. Джордж умер на ферме «Лонгридж». Нас туда отправила эта-противная миссис Бойл. Жена фермера так жестоко обращалась с нами… А вы не помогли нам… трем слепым мышатам. И я сказал себе: «Вот вырасту большой и убью вас всех». Я не шутил. С тех пор я все время об этом думаю. — Он вдруг нахмурился. — В армии мне ужасно надоедали… доктор все время о чем-то меня спрашивал… пришлось бежать. Я боялся, что мне помешают сделать то, что я хотел. Но теперь я взрослый. А взрослые могут делать, что пожелают.

Молли взяла себя в руки. «Говори с ним, — приказала она себе. — Отвлеки его внимание».

— Но послушай, Джим, сказала она. — Ведь тебе не удастся удрать.

Его лицо омрачилось.

— Кто-то спрятал мои лыжи. Не могу их найти. — Он засмеялся. — Но, думаю, все обойдется. Ведь это револьвер вашего мужа. Я его вытащил у него из ящика. Пусть подумают, что это он вас убил. А вообще-то мне все равно. Забавно все это. Комедия! Эта женщина в Лондоне, ее лицо, когда она меня узнала… А сегодня эта глупая гусыня!

Он покачал головой.

В тишине явственно послышались звуки жуткой мелодии — кто-то насвистывал «Три слепых мышонка».

И вдруг прогремел голос:

— На пол, миссис Дэвис!

Троттер вздрогнул, револьвер у него в руках дернулся.

Молли упала на пол. Майор Меткалф выскочил из-за дивана и бросился на Троттера. Револьвер выстрелил, пуля пробила висевший на стене портрет — творение весьма посредственного живописца, дорогое сердцу покойной мисс Эмори.

И тут пошло-поехало — в гостиную бурей ворвался Джайлс, за ним Кристофер и мистер Паравицини.

Майор Меткалф, державший Троттера железной хваткой, рубил короткие, как выстрелы, фразы:

— Вошел, когда вы играли… Спрятался за диван… О нем знал с самого начала… Он не полицейский… Я из полиции — инспектор Таннер… Условились с Меткалфом, что займу его место… Кто-то должен быть здесь… Так решили в Скотленд-Ярде… Ну, парень, — вдруг очень мягко заговорил инспектор Таннер с Троттером, который был теперь послушен, как ребенок, — ты пойдешь со мной. Не бойся, вреда мы тебе не причиним. Все будет хорошо. Мы за тобой присмотрим.

— А Джорджи на меня не рассердится? — жалобным детским голосом пролепетал верзила Троттер.

— Нет, не рассердится, — успокоил его инспектор и, проходя мимо Джайлса, шепнул ему: — Совсем свихнулся, бедняга.

Когда инспектор Таннер вывел Троттера, мистер Паравицини, коснувшись руки Кристофера Рена, тихо сказал:

— Идемте, мой друг.

Джайлс и Молли, оставшись одни, посмотрели в глаза друг другу. А потом Джайлс обнял Молли.

— Любимая, — сказал он, — как ты? Он до смерти тебя перепугал, да?

— Нет-нет. Все хорошо, не тревожься… Джайлс, у меня в голове все перепуталось. Я чуть было не подумала, что ты… Зачем ты ездил в Лондон в тот день?

— Чтобы купить тебе подарок к годовщине нашей свадьбы. Дорогая, я хотел сделать тебе сюрприз.

— Поразительно! А я ездила в Лондон, чтобы купить подарок для тебя и тоже не хотела тебе об этом говорить.

— Я безумно ревновал тебя к этому неврастенику. Должно быть, я сошел с ума. Прости меня, любимая.

Дверь отворилась, и мистер Паравицини в своей обычной манере козлом вскочил в комнату. Он сиял Лучезарной улыбкой.

— Мешаю примирению… Какая очаровательная сцена… Но, увы, я должен с вами проститься. Полицейский джип пробился сюда. Уговорю их взять меня с собой.

Он наклонился и с видом заговорщика зашептал Молли на ухо.

— Вероятно, в ближайшем будущем меня ждут некоторые затруднения… Но я уверен, мои дела поправятся, и если вы однажды получите ящик, в котором найдете гуся, индейку, несколько банок гусиной печенки, окорок и, скажем, нейлоновые чулки, то примите это от меня в знак восхищения вашей красотой и обаянием. Мистер Дэвис, чек я оставил на столе, в холле.

Поцеловав руку у Молли, он выскочил за дверь.

— Чулки? Гусиная печенка? — шепотом сказала Молли. — Кто он, этот мистер Паравицини? Санта-Клаус?[270]

— Санта-Клаус черного рынка, я думаю, — хмыкнул Джайлс.

Кристофер Рен просунул голову в дверь.

— Голубчики вы мои! Простите, если помешал, но из кухни ужасно пахнет горелым. Скажите, могу ли я что-нибудь с этим поделать?

Молли бросилась вон, отчаянно крича.

— «Пирог! Пирог!»

БИБЛИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА

«К берегу удачи»

1948 год ознаменован возвращением четы Мэллоуэн-Кристи к довоенному образу жизни, а именно поездкой на раскопки в Ирак, где и была написана очередная книга «К берегу удачи».

На страницах романа перед читателем, на фоне весьма удачно переданной атмосферы безысходности и разочарования, царивших в английском обществе после войны, разворачивается емкая и нелицеприятная картина жизни одного мелкопоместного семейства. Миссис Кристи удается воссоздать ощущение самодовлеющего пессимизма 40-х, ненавязчиво вплетая в детективную интригу домашние, чисто бытовые проблемы — такие как, например, жалобы инспектора Спенса на то, что нынче не найти прачек или что его жене очень непросто сохранять дом в приличном виде… При этом она, по образному выражению одного критика, «настолько близко подходит к опасной грани реализма, что еще чуть-чуть — и уютный мирок ее детективных сказок может просто рухнуть».

Несомненно, «К берегу удачи» один из самых лучших романов послевоенного периода. Тут как ни в каком ином проявилось мастерство Дамы Агаты в так называемой «подтасовке» персонажей. Интрига романа весьма сложна, а характеры всех без исключения действующих лиц выписаны тонко и убедительно. В первой главе второй книги читатель натыкается на плохо спрятанную подсказку, впрочем, миссис Кристи как всегда знает, что делает. Несомненно, читатель порадуется и некоторым изменениям в характере Пуаро — он выглядит весьма остепенившимся и не шокирует окружающих манерностью и претензиями на гениальность.

Роман получил восторженные отклики, и не только критиков, но и довольно маститых собратьев по перу. Так, Элизабет Боуэн писала в «Татлере», что «К берегу удачи» — одно из лучших творений Кристи, и восхищалась блистательным умением автора «придавать уютное очарование всяким кошмарам…»

Роман вышел в Англии в 1948 году.

На русский язык переведен Н. Озерновой и впервые опубликован в журнале «Звезда», № 9-10, 1968. Б дальнейшем роман неоднократно переиздавался.

К настоящему собранию сочинений перевод выверен и заново отредактирован.

«Кривой домишко»

Роман написан в первый сезон раскопок в Нимруде в крохотном, весьма ветхом домике, где жили все члены экспедиции.

Замысел этого романа (частично предвосхищенный Эллери Куином в романе «Трагедия У») появился у Агаты задолго до написания, но она (как это обычно бывало с особо Понравившимися ей идеями) не торопилась воплощать его на бумаге.

И опять миссис Кристи вдохновили стишки из ее любимых «Стихов Матушки-гусыни» — на сей раз о скрюченном (кривом) человечке, которые российскому читателю известны в переводах Корнея Чуковского:

«Жил на свете человек Скрюченные ножки…»

и Самуила Маршака:

«Жил-был человечек кривой на мосту,

Прошел он однажды кривую версту…»

Сюжетная линия романа весьма проста, и в этом смысле «Кривой домишко» уступает многим другим романам Кристи. В то же время его с полным основанием можно назвать квинтэссенцией ее творчества — он практически целиком сконструирован из ее излюбленных сюжетных ходов. Здесь мы находим типичного для поздней Кристи самоуверенного, психологически нездорового убийцу, драматическую ситуацию, связанную с распределением наследства, более, чем обычно, традиционный набор действующих лиц.

Очень яркими и интересными получились у миссис Кристи детские образы, и особенно Жозефины Леонидис, хотя прежде, всего за одним лишь исключением — образ Линды Маршалл в романе «Зло под солнцем», — Агата Кристи никогда не бралась за детские характеры.

Любопытно, что преступление фактически никем не раскрывается — обстоятельство, весьма нехарактерное для автора.

Развязка романа впечатляет не столько неожиданностью, сколько своей чудовищностью.

Сама Агата Кристи очень любила «Кривой домишко» и считала его одним из лучших своих романов, если не лучшим…

Впервые издан в Англии в 1948 году.

Существует три перевода на русский язык. Перевод Н Рахмановой и А. Ставиской, впервые опубликован в книге: Агата Кристи. Сочинения в трех томах, Дом 2 Гермес, Ростов-на-Дону, 1992.

К настоящему изданию перевод заново отредактирован.

«Объявлено убийство»

Очередной роман, написанный на раскопках в Нимруде.

Это третий роман с Джейн Марпл, но первый, где она расследует убийство не в Сент-Мэри-Мид, а потому с совершенно незнакомыми читателю персонажами, в числе которых и инспектор Дермут Креддок, который в дальнейшем будет сотрудничать с мисс Марпл еще в нескольких произведениях.

Роман являет собой классический вариант бытового убийства с оригинальной завязкой и очень запутанным сюжетом. Некоторая «заигранность» приемов проявляется здесь в обилии трупов, особенно в финале (ну просто последний акт «Гамлета»!) — Чрезмерность, присущая поздней Кристи, — и в множестве «поддельных» персонажей. К тому же бросаются в глаза явные неточности в трактовке образов и откровенные сюжетные несоответствия — например, миссис Кристи на сей раз несколько грубовато играет на сходстве имен и, что совсем уж недопустимо, вкладывает в уста мисс Марпл фразы, естественные разве что для бывалого вояки, а также заставляет ее вещать из стенного шкафа голосом убитой женщины. Кроме того, некоторые характеры в романе грешат определенной схематичностью. И рее же в «Объявлено убийство» еще не чувствуется игровой нарочитости. Здесь мастерски соединены драматизм, сюжетная изощренность и психологический подход к раскрытию преступления.

Роман примечателен тем, что весьма хорошо передает атмосферу послевоенной Англии, где еще более чем достаточно лишений, незаживших душевных ран и страхов.

Роман получил самые высокие оценки критиков и считается одним из лучших с мисс Марпл. Именно после его публикации в одном из журналов миссис Кристи была объявлена «Королевой детектива».

Впервые вышел в Англии в 1950 году.

На русский язык переведен Т. Шишовой и впервые опубликован с небольшими сокращениями в журнале «Искатель», № 5–6, 1984.

В настоящем собрании сочинении перевод дается в новой редакции.

«Три слепых мышонка»

В 1948 году к восьмидесятилетию королевы-матери, которая была большой поклонницей таланта Агаты Кристи, миссис Кристи была заказана детективная пьеса для радиопередачи.

В 1950 году при написании очередной повести Агата Кристи воспользовалась сюжетом радиопьесы.

Повесть была написана во время второго сезона раскопок в Нимруде, в новом, более просторном доме, в который члены экспедиции получили возможность переместиться из временного пристанища, предоставленного им иракским шейхом.

Сюжет повести весьма схож с сюжетами написанных ранее романов «Загадка Ситтафорда» и «Убийство на Рождество» и, как и многие другие ее произведения, построен в соответствии с известными детскими стишками из «Стихов Матушки-гусыни». Ситуация весьма стандартная, часто встречающаяся в произведениях Кристи: группа людей отрезана от мира, им неоткуда ждать помощи, и среди них убийца. Но эта во многом «шаблонная» ситуация обыграна с присущим Кристи блеском и остроумием.

В 1952 году повесть с небольшими изменениями была переделана в пьесу, которая уже почти полвека не сходит с подмостков английских театров.

Впервые вышла в 1950 году в США совместно с девятью никогда ранее не публиковавшимися в Великобритании рассказами.

Перевод И. Шевченко выполнен специально для настоящего издания и публикуется впервые.

А. Титов

Примечания

1

Перевод М. Зенкевича.

2

Индийская армия — английские колониальные войска, действующие на территории Индии, которая до 1950 года являлась колонией Великобритании.

3

«Таймс» — ежедневная газета консервативного направления, издающаяся в Лондоне с 1785 года.

4

Нигерия — страна на западе Африки.

5

Кейптаун — крупный город и морской порт в Южно-Африканской Республике.

6

Инок Арден — персонаж одноименной поэмы Альфреда Теннисона (1809–1892), английского поэта викторианской эпохи, автора утонченных лирических и философских стихов: в этой поэме вернувшийся после многолетнего отсутствия моряк Инок Арден обнаруживает, что его жена вышла замуж за другого.

7

Столоверчение — обязательная процедура во время спиритических сеансов — при установлении контакта и общении с душами умерших.

8

«Пикчер пост» — еженедельный иллюстрированный журнал, издававшийся в Лондоне с 1938 по 1957 год.

9

«Нью стейтсмен» — еженедельный общеполитический журнал, освещающий также вопросы экономики, литературы и искусства; издается в Лондоне с 1913 года.

10

Пастер Луи (1822–1895) — французский ученый, один из основоположников современной микробиологии и иммунологии.

11

Дэви Гемфри (1778–1829) — английский химик, создавший в 1816 году безопасную лампу для шахтеров.

12

Вуду — система взглядов и обычаев, основанных на вере в колдовство и магию, ведущая свое происхождение из Африки и распространенная в Вест-Индии и на юге США.

13

Зомби — вера в сверхъестественную силу, способную оживлять умерших и приводить их в состояние транса.

14

Черная магия — идущее от средних веков представление о колдовском искусстве и чародействе с помощью дьявола и других темных сил, в противоположность белой магии, при которой чудеса совершаются добрыми духами и святыми.

15

Пикадилли-Серкус — площадь в центральной части Лондона.

16

Дорогая мадам (фр.).

17

Каблограмма — телеграмма, переданная по подводному кабелю.

18

Гольф — распространенная в Англии спортивная игра на поле с лунками, в ходе которой игроки специальными клюшками должны загнать в каждую из лунок резиновый мячик.

19

Архитектурный стиль, доминировавший в эпоху правления четырех английских королей — Георга I, Георга II, Георга III и Георга IV (с середины XVIII в. до 30-х гг. ХГХ в.).

20

Ватерлоо — селение в Бельгии к югу от Брюсселя, где в 1815 году произошло сражение между армией Наполеона и войсками Англии и ее союзников, приведшее к окончательному низвержению Наполеона. В переносном смысле — неудача, поражение.

21

Пенни — мелкая монета, имевшая хождение в Великобритании до 1971 года и составлявшая одну двенадцатую шиллинга и одну двухсотсороковую часть фунта стерлингов.

22

Сингапур — остров у южной оконечности Малайского полуострова, а также государство на этом острове и его главный город; до Второй мировой войны был британской колонией, во время войны оккупирован Японией, после войны, в период крушения Британской империи, стал независимой республикой.

23

И подобных им (лат.).

24

Уэйман Стенли (1855–1928) — английский писатель, автор ряда романов из французской истории.

25

Ньюмаркет — город к северо-востоку от Кембриджа, знаменитый своим ипподромом, на котором с начала XVII века происходят скачки и разыгрываются призы.

26

Биметаллизм — Денежная система, при которой за золотом и серебром законодательно закрепляется роль всеобщего эквивалента, монеты из обоих металлов обращаются на равных основаниях, и между ними устанавливается стоимостное соотношение.

27

Оксфорд — один из крупнейших и старейших в Великобритании университетов; основан в XII веке.

28

Крест Виктории — высшая военная награда. Им награждаются военнослужащие и гражданские лица за боевые подвиги; учрежден королевой Викторией в 1856 году.

29

Строчка из стихотворения «Реквием» английского писателя и поэта Роберта Стивенсона (1850–1894).

30

фитотерапия — лечение с помощью трав и других лекарственных растений.

31

Оракул — прорицатель, предсказатель будущего.

32

Имеется в виду Египет, символом которого являются пирамиды — колоссальные каменные памятники древних египтян, служившие усыпальницами для фараонов и ближайших членов их семей.

33

Главное (фр.).

34

Метафизика — философское учение об «абсолютном бытии», о первоначалах мира, лежащих за пределами опыта и недоступных научному мышлению.

35

Продолжение цитаты из стихотворения Роберта Стивенсона, «Реквием»; в оригинале игра слов: Хантер в переводе с английского означает «охотник».

36

Стрихнин — ядовитое вещество, добываемое из семян некоторых тропических растений; в очень малых дозах применяется в медицине.

37

Медиуму спиритов лицо, способное в состоянии транса выступать посредником между людьми и миром духов, получая от них ответы на вопросы, указания и т. п.

38

Робинзон — герой одноименного романа английского писателя Даниэля Дефо (1660? - 1731), после кораблекрушения попавший на необитаемый тропический остров.

39

Пьеро — традиционный персонаж французского народного театра. Кукла, одетая в свободное белое одеяние с длинными рукавами и большими пуговицами, с густо напудренным лицом, у поздних романтиков стал символом несчастной любви.

40

Ярд — мера длины, равная 91,44 см.

41

Хай-стрит — название главной улицы во многих городах Англии, а часто и в разных районах больших городов, на которой расположены магазины, кафе, зрелищные заведения и т. п.

42

Бонд-стрит — одна из главных торговых улиц Лондона, известная фешенебельными магазинами, особенно ювелирными.

43

Ищите женщину (фр.).

44

Жардиньерка — этажерка для цветов.

45

Коммивояжер — разьездной торговец, продающий свои товары или продукцию фирмы.

46

Тимбукту — город в Мали; основан в XI веке в пустыне, на перекрестке торговых путей. За красоту наречен «Королевой пустыни», «Жемчужиной Сахары».

47

Фраза, ставшая крылатой, принадлежит главному персонажу многих детективных рассказов и романов английского писателя Артура Конан Дойла (1859–1930), частному сыщику Шерлок Холмсу.

48

Казнь в Англии согласно установившейся традиции осуществляется в восемь часов утра.

49

Коронер — должностное лицо при органе местного самоуправления графства или города, которое рассматривает дела о насильственной или внезапной смерти при сомнительных обстоятельствах.

50

Встать по стойке «смирно», как в военном строю.

51

Честное слово (фр.).

52

Перифраз начальных слов знаменитого монолога Гамлета: «Быть или не быть? Вот в чем вопрос…» — Шекспир. «Гамлет» (акт Ш, сцена 1).

53

На годы правления королевы Елизаветы I (1558–1603) приходится расцвет идей Возрождения в Англии; это было время незаурядных личностей в искусстве, политике, экономике; незаурядной, сильной личностью была и сама королева Елизавета.

54

Красивый пейзаж (фр.).

55

Блавацкая Елена Петровна(1831–1891) — основательница Теософского общества в Нью-Йорке и Мадрасе, целью которого было сравнительное изучение религий, философии и науки, а также необъясненных законов природы и способностей человека; автор многочисленных книг и публикаций.

56

Бурская война — война Великобритании в 1899–1902 годах против республик Трансвааль и Оранжевое Свободное Государство, основанных бурами — голландскими переселенцами в Южную Африку; завершилась аннексией обеих республик Великобританией.

57

О Господи! (фр.).

58

Паратиф — ряд острых инфекционных кишечных заболеваний, симптомами весьма напоминающих тиф, но гораздо менее опасных.

59

Виндзорский суп — суп из телятины и овощей.

60

Василиск — мифическое чудовище с головой петуха, телом жабы и хвостом змеи, испепеляющее все живое своим взглядом.

61

Каноник-в англиканской церкви старший священник кафедрального собора.

62

Вокзал Виктория — большой Лондонский железнодорожный вокзал, главная конечная станция Южного района, соединяет Лондон с портами на южном побережье Англии.

63

Дерби — ежегодные скачки лошадей-трехлеток на ипподроме Эпсом-Даунс близ Лондона; названы по имени графа Дерби, впервые организовавшего такие скачки в 1780 году.

64

«Ритц» — фешенебельная лондонская гостиница на улице Пикадилли.

65

«Роллс-ройс» — марка дорогого легкового автомобиля одноименной компании.

66

«Дельфийский оракул» — в древнегреческом городе Дельфы у подножия горы Парнас, рядом с расщелиной, откуда шли удушливые испарения, было место, где прорицатели и прорицательницы-пифии произносили свои предсказания и откровения, навеянные богами; оракулом называли как само место — «прорицалище», так и прорицателя.

67

Астральное тело — согласно оккультным учениям одна из ипостасей человеческою тела, тело несравненно более тонкое, чем физичсское, и пронизывает ею подобно воздуху; заключает в себе нстры духовной деятельности.

68

Удивительно (фр).

69

«Савой» — одна из самых дорогих гостиниц в центре Лондона на улице Сгренд.

70

Бювар — папка или портфель для хранения письменных принадлежностей.

71

Литературная аллюзия — в трагедии Шекспира «Макбет» в ряде сцен III акта так входят убийцы.

72

Основные годы творчества великого английского драматурга, поэта и гуманиста эпохи Возрождения, Вильяма Шекспира (1564–1616), приходятся на период правления королевы Елизаветы (1558–1603).

73

Слова Брута из трагедии Шекспира «Юлий Цезарь» (акт IV, сцена 3).

74

Речь идет о Второй мировой войне 1941–1945 годов.

75

Сити — самоуправляющийся административный район в восточной части Лондона, один из крупнейших финансовых и коммерческих центров мира.

76

Известный детский стишок из фольклорного сборника «Стихи матушки Гусыни»; перевод К. Чуковского.

77

Фронтон — двухскатная крыша над выступом фасада здания.

78

Смирна — греческое название турецкого города Измир в Малой Азии на побережье Эгейского моря.

79

Скотленд-Ярд — традиционное название Столичной полиции (буквально «Шотландский двор»), по названию части Уайтхоллского дворца, где останавливались приезжавшие в Лондон короли Шотландии; комиссар Столичной полиций — высокий полицейский чин, является главой Столичной полиции, назначается монархом по рекомендации министра внутренних дел и подчинен последнему.

80

Большой Лондон — образованная в 1965 году административно-территориальная единица, включающая Лондон и части некоторых прилегающих графств; находится под управлением Совета Большого Лондона.

81

Сохо — район в центральной части Лондона, где в XIX веке часто селились иностранцы; сейчас средоточие увеселительных заведений, ресторанов, ночных клубов.

82

Сквайр — помещик, землевладелец.

83

Анемичный — малокровный, бледный.

84

Особое подразделение Скотленд-Ярда — отдел Департамента уголовного розыска, осуществляющий функции политической полиции, охрану членов королевской семьи и иностранных государственных деятелей.

85

Рододендрон — вечнозеленые кустарники или небольшие деревья из семейства вересковых, с белыми и красными цветками.

86

Альпийская горка — сад с нагромождением камней и низкорослой альпийской растительностью, имитирующий высокогорную местность.

87

Бурбон — в переносном смысле грубый и невежественный человек, первоначально так говорили об офицере, выслужившемся из солдат. Имя нарицательное, от Бурбонов — французской королевской династии.

88

Эгоцентризм — отношение к миру, характеризующееся состредоточенностью на своем «я»; крайняя форма эгоизма.

89

Мраморная арка — триумфальная арка, сооруженная в 1828 юлу в качестве главного въезда в Букингемский дворец; впоследствии установлена у входа в Гайд-парк.

90

Даго — презрительное прозвище итальянцев и других представителей романских народов.

91

Эдинбург — крупный культурный цетр, столица Шотландии.

92

Имеется в виду Цезарь Борджиа, сын папы Александра VI, отличавшийся коварством и жестоким нравом.

93

Дега Эриар (1834–1917) — французский живописей, график и скульптор, близкий к импрессионизму.

94

Неглиже (фр.) — легкая домашняя одежда.

95

Литературная аллюзия, по древней японской притче о трех мудрых обезьянках, изображенных над дверью храма XVII века в Никко: одна закрывает лапками глаза, другая — уши, третья — рот, что символизирует мудрое отношение к жизни, а именно: не видеть, не слышать и не говорить дурного.

96

Уэст-Энд — фешенебельная западная часть Лондона.

97

Имеется в виду период царствования короля Эдуарда VII (1901–1910), который характеризовался отходом от строгой викторианской морали.

98

Камея — резной камень, обычно оникс, украшенный выпуклым изображением.

99

Сайлер Атена (1889–1971) — английская комедийная актриса, игравшая как в классических, так и в современных пьесах.

100

«Баркли» — лондонская гостиница-люкс и ресторан на улице Баркли-стрит.

101

«Стрижка под итонца» — короткая женская стрижка «под мальчика»; итонец — воспитанник одной из старейших привилегированных мужских средних школ в городе Итон.

102

Крикет — английская национальная спортивная игра на прямоугольном травяном поле, напоминающая русскую лапту.

103

Минарет — башня при мечети, с высоты которой мусульманский священнослужитель муэдзин сзывает правоверных на молитву.

104

Кристаллография — наука о кристаллическом состоянии вещества. Изучает образование и свойства кристаллов.

105

Кретон-шлемам — бумажная ткань, употребляемая для обивки мебели или драпировки.

106

Скуфейка — круглая прилегающая к голове шапочка без полей.

107

Огастес Джон Эдвин (1878–1967) — английский художник, создавший портреты многих английских государственных деятелей и деятелей культуры.

108

Сарджент Джон Сингер (1856–1925) — американский художник.

109

Ленч — второй завтрак в 12–14 часов — то же, что у нас обед.

110

Кофетуа — согласно легенде африканский царь-женоненавистник, влюбившийся в нищенку и женившийся на ней; эту легенду частично воспроизводит баллада «Нищенка» Альфреда Теннисона.

111

Гоблин — в народных поверьях Западной Европы злой дух, представляемый в виде уродливого карлика.

112

Иезавель — согласно Ветхому Завету дочь финикийского царя и жена царя Израиля, поклонявшаяся языческим богам и преследовавшая христианских пророков; была убита и отдана на съедение собакам; ее история рассказывается в Первой Книге Царств, главы 18 и 19, и во Второй Книге Царств, глава 9.

113

Несколько измененная цитата из Библии, Ветхий Завет, Вюрая Книга Царств, IX, 35.

114

Английский банк — государственный центральный эмиссионный банк в Лондоне, основанный в 1694 году и национализированный в 1946 году.

115

«Наследство Войси» — пьеса английского театрального деятеля и актера Х.-Г. Гренвилля-Баркера (1877–1946), поставленная в 1905 году.

116

Леди Макбет — персонаж трагедии Шекспира «Макбет»; из честолюбивых устремлений подстрекала мужа к убийству короля и другим кровавым преступлениям, которые привели его к гибели.

117

Строчки из стихотворения «Паук и муха» английской писательницы Мэри Хоуитт (1799–1888).

118

Иуда — в Библии Иуда Искариот, двенадцатый апостол, предавший Иисуса за «тридцать серебреников» (Евангелие от Матфея, X, 4.).

119

Фунт стерлингов до 1971 года, когда была введена десятичная монетная система в Англии, был равен 20 шиллингам.

120

Каин — в Библии старший сын Адама и Евы, убивший своего брата Авеля.

121

Ватсон — персонаж многих рассказов и повестей о Шерлоке Холмсе знаменитого английского писателя Артура Конан Дойла (1859–1930).

122

Британский музей — один из крупнейших музеев мира, в коллекции которого богатейшее собрание памятников первобытной и античной культуры, культуры Древнего Востока. Находится в Лондоне.

123

Протестантство — общее название всех отколовшихся в XVI веке от католицизма христианских вероисповеданий, к которым относятся англиканство, лютеранство, пресвитерианство, баптизм и многие другие; здесь имеется в виду англиканская церковь.

124

Гейнсборо Томас (1727–1788) — английский художник — пейзажист и портретист, основатель так называемой «английской школы» живописи.

125

Будуар — приемная комната хозяйки дома.

126

Барбадос — остров и государство в Вест-Индии, в бассейне Карибского моря.

127

Шиншиллы — млекопитающие из семейства грызунов, живут в горах Южной Америки, их мягкий светло-серый мех очень высоко ценится.

128

Лозанна — город на юго-западе Швейцарии, порт на Женевском озере.

129

Генциана — растение из семейства многолетних трав, имеющее большое применение в медицине.

130

Директория во Франции — период в истории Великой французской революции 1795–1799 годов, когда исполнительная власть была в руках Исполнительной директории, состоявшей из пяти директоров; власть Директории была свергнута в 1799 году вернувшимся из египетского похода Наполеоном Бонапартом.

131

Термидор — 11-й месяц французского революционного календаря — с 19 июля по 18 августа; 9 термидора 1794 года на заседании Конвента Робеспьер и его сторонники были объявлены вне закона, арестованы, а потам казнены — произошел контрреволюционный переворот.

132

Робеспьер Максимилиан (1758–1794) — политический деятель эпохи Великой французской революции, получивший прозвище «неподкупного».

133

Баррас Поль Франсуа (1755 — 1829) — франиузский политический деятель эпохи Революции, член Директории и активный участник термидорианского переворота; использовал свое положение для личного обогащения.

134

Фуше Жозеф (1763–1820) — политическим деятель эпохи Революции и Первой империи; первоначально примыкал к левым революционным группировкам, потом участвовал в перевороте 9 термидора; нажив путем спекуляций огромное состояние, стал министром полиции при Наполеоне 1, а после его поражения и реставрации Бурбонов перешел к ним в качестве министра юстиции.

135

Наполеон I (Наполеон Бонапарт, 1769–1821) — французский государственный деятель и полководец, первый консул Французской респу блики (1799–1804 гг.) и император Франции (1804–1814 и.).

136

Генрих Восьмой (1491–1547) — английский король (1509–1547 гг.), представитель английскою абсолютизма.

137

Анна Болейн — вторая жена короля Генриха Восьмого, впоследствии обвиненная им в неверности и казненная.

138

«Старый моряк» — поэма Сэмюэля Тэйлора Кольриджа (1772–1834), английского поэта «озерной школы», теоретика искусства, критика.

139

Чосер Джеффри (ок. 1345–1400) — английский писатель, основоположник современного английского литературного языка и английской литературы.

140

Крестовые походы — общее название нескольких военных экспедиций на Ближний Восток (в Сирию, Палее шну, Северную Африку), предпринимавшихся рыцарством европейских стран в XI–XIII веках по призыву пап или религиозных проповедников для освобождения Иерусалима и Гроба Господня от ига мусульман.

141

Кромвель Оливер (1599–1658) — деятель английской буржуазной революции, с 1653 года лорд-протектор Англии, Шотландии и Ирландии.

142

Пантомима — небольшое театральное представление с несложным содержанием, в котором мысли и чувства автора передаются без слов, только с помощью мимики, жестов и телодвижений.

143

Цитата из Библии — Вторая Книга Царств, 36:32.

144

Фут — мера длины, равная 30,48 см (первоначально длина ступни человека).

145

Торнадо — смерчеобразный ураган, морской или материковый, в западной части тропической Африки и в Вест-Индии.

146

Способ действия (лат.).

147

Идиосинкразия — индивидуальные особенности человека, проявляющиеся в отвращении к чему-либо.

148

Крылатое выражение из повести «Кандид» Франсуа-Мари-Аруэ Вольтера (1694–1778), французского писателя и философа-просветителя.

149

Линкольнз Инн — одна из старейших корпораций адвокатов, существующая с XIV века.

150

Шебункин — разновидность золотой рыбки (золотого карася), отличается удлиненной формой туловища, удлиненными плавниками и хвостом и пестрой окраской.

151

Харли-стрит — улица в Лондоне, где находятся приемные ведущих частных врачей-консультантов.

152

«Дебнемз» — большой магазин женской одежды и принадлежностей женского туалета в Лондоне; внутри магазина имеется кафе.

153

Ригорист — человек, придерживающийся чрезмерно строгих правил и фебоиамий, обычно в области нравственности.

154

«Не сотвори себе кумира» — вторая из десяти заповедей христианской морали, полученных, согласно Библии, Моисеем от Бога на горе Синай.

155

Дигиталин — горький алкалоид, добываемый из растения дигиталис, или наперстянка.

156

Синяя борода — злодей, убивавший своих жен, главный персонаж одноименной сказки Шарля Перро (1628–1703), французского поэта, критика и автора сказок.

157

«Мышьяк и старые кружева» — пьеса американского драматурга Джозефа Кессельринга (1902–1989), впервые поставленная в Нью-Йорке в 1941 году.

158

Корде Шарлотта (1768–1793) — французская аристократка, заколовшая кинжалом Марата, одного из главных вождей Великой французской революции, за что и была казнена на гильотине.

159

«Дейли грэфик» — ежедневная газета консервативного направления, выходившая с 1890 года и в 1926 году слившаяся с газетой «Дейли скетч».

160

«Дейли уоркер» — ежедневная газета, выходившая с 1930 но 1966 год, орган коммунистической партии Великобритании.

161

«Дейли телеграф» — ежедневная газета правоконсервативного направления; основана в 1855 году и в 1937-м слилась с газетой «Морнинг пост».

162

«Ньюс кроникл» — ежедневная газета либерального направления, основанная в 1930 году и слившаяся с газетой «Дейли диспэтч» в 1955 году (и с газетой «Дейли мейл» в 1960 году).

163

«Телеграф» — краткое название «Дейли телеграф».

164

«Дейли мейл» — ежедневная консервативная газета, основанная в 1896 юду и публикующая сенсационные материалы. Называя газеты, выписываемые персонажами романа, автор тем самым дает им определенную социально-политическую характеристику.

165

«Даймлер» — марка дорогого легкового автомобиля, производимого одноименной компанией.

166

Бульмастиф — большая догобразная собака, выведенная в 60-х юлах прошлою века специально для защиты птиц от браконьеров

167

Айя — туземное название няни в Индии, индийская женщина, служащая у англичан.

168

Шератон — стиль мебели XVIII века, отличавшийся неоклассической простотой формы и тонким изяществом; назван по имени краснодеревщика Томаса Шератона (1751–1806).

169

Манчестерский терьер — мелкая, гладкошерстная порода собак, использовалась для травли крыс.

170

Преподобный — титулование священника.

171

Конфирмация-у протестантов обряд подтверждения крещения, совершаемый над подростками перед первым причастием.

172

Традиционное окончание сказок, аналогичное в русских сказках выражению «жили поживали и добра наживали».

173

Гиббон Эдуард (1737–1794) — английский историк и политический деятель, автор многотомного труда «История упадка и разрушения Римской империи».

174

Агасфер — имя персидского царя, встречающееся в Библии; специалисты по толкованию Священного писания отождествляют его с Ксерксом Первым (486–465 до н. э.), царем Персии, сыном Дария Первого, совершившим поход на Грецию, но потерпевшим поражение и убитым своими телохранителями.

175

Артаксеркс Второй Мнемон — царь персидского царства Ахеменидов в 404–358 гг. до н. э.

176

Артаксеркс Третий Ох — царь той же династии, что и Артаксеркс Второй Мнемон, правивший Персией в 358–338 гг. до н. э.

177

Вавилония — древняя страна в нижнем течении рек Тигр и Евфрат, с которой связана история многих древних народов (шумеров, аккадян и др) и которая в 537 году была завоевана персами.

178

Ассирия — древнее государство на реке Тигр, известное уже в третьем тысячелетии до н. э. и в 606 г. до н. э. разрушенное союзом Вавилонии и Мидии.

179

Тиглатпаласар — имя нескольких ассирийских царей; здесь, очевидно, имеется в виду Тиглатпаласар Первый, великий завоеватель, начало правления которого относится к 1120 г. до н. э.

180

Цунами — огромная разрушительная волна, возникающая при землетрясении на дне океана или в прибрежных районах.

181

Наци — сокращенное обозначение членов национал-социалистической немецкой рабочей партии Адольфа Гиллера.

182

Архитектурный стиль, сложившийся в начале правления королевы Виктории (правила с 1837 по 1901 г.).

183

Бутс — однотипные аптеки, принадлежащие компании Бутс, в которых кроме аптекарских товаров продаются также некоторые предметы домашнего обихода — книги, канцелярские принадлежности и т. п.

184

Вавилонское столпотворение — фразеологическое выражение, обозначающее беспорядочный, многоголосый шум, суматоху при большом стечении народа; восходит к библейской аллюзии, когда Господь в наказание за гордыню сделал так, чтобы люди, до тех пор говорившие на одном языке, стали говорить на разных.

185

Миддлшир — название приграничных районов между Англией и Шотландией, введенное королем Яковом Первым (правил 1603–1625).

186

Эркер — часть внутреннего объема здания, вынесенная за пределы наружной стены.

187

Монтрё — город-курорт на юго-западе Швейцарии у Женевскою озера, исходный пункт подъема на горы.

188

Льяндудно — морской курорт в северной части Уэльса на Ирландском море.

189

Перемещенное лицо — термин, появившийся во время Второй мировой войны и означающий беженца, покинувшего свою страну при угрозе оккупации ее немцами, или угнанный ими в неволю.

190

Викарии — приходский священник в англиканской церкви.

191

Заклать упитанного тельца — угостить лучшим, что есть в доме, крылатое выражение, восходящее к библейской притче о блудном сыне.

192

Спаржа — травянистое огородное растение семейства лилейных, овощ.

193

Камберленд — графство на юго-западе Англии у побережья Ирландскою моря.

194

Спаниели — порода мелких легавых длинношерстных собак, используемых, как правило, в охоте на уток.

195

Дейтон Блер Фредерик (1830 — 1896) — английский художник и скульптор, автор многочисленных произведений на исторические и мифологические сюжеты, с 1878 юла президент Королевской Академии художеств.

196

Альма Тадема Лоуренс (1836–1912) — английский художник голландского происхождения, писавший картины на сюжеты из греческой и римской мифологии в строгом академическом стиле.

197

Американизм — слово или выражение, типичное для американского варианта английского языка.

198

Хэммет Дэшиел (1894–1961) — американский писатель, автор реалистических, остросюжетных детективных произведений.

199

Берн — столица Швейцарии.

200

Цюрих — город на севере Швейцарии, один из важных промышленных и культурных центров.

201

Рембрандт Харменс ван Рейн (1606–1669) — знаменитый голландский живописец и гравер.

202

Веллингтон Артур Уэсли (1769–1852) — английский полководец, государственный деятель и дипломат, командовавший союзными войсками в войне против наполеоновской Франции в 1808–1813 годах и в сражении при Ватерлоо в 1815 году, в котором Наполеон потерпел окончательное поражение.

203

Собрание матерей — собрание прихожанок для обсуждения церковных дел.

204

Бенарес — город на севере Индии на реке Ганг, старейший центр брахманского учения и религиозного паломничества.

205

Гиффин — англо-индииское слово со значением «второй завтрак, ленч»; чота хазри (инд.) — «небольшая трапеза, еда на скорую руку».

206

Таормина — город на восточном побережье Сицилии, откуда открываются знаменитые во всем мире виды на вулкан Этна и на горы Калабрии, расположенные на юге Апеннинского полуострова.

207

Англиканская церковь — государственная церковь Англии; является протестантской; ее глава — монарх, а примас — архиепископ Кентерберийский.

208

Дрезденский фарфор — фарфоровые изделия, произведенные в городе Мейсен (округ Дрезден), где в начале XVIII века впервые был открыт способ производства твердого фарфора и в 1710 году основан первый в Европе фарфоровый завод, выпускавший изысканную по росписи и пластическому мастерству посуду, вазы, скульптуру.

209

Теннисон Альфред (1809–1892) — английский поэт викторианской эпохи, автор утонченных лирических и философских стихоэ.

210

Троллоп Энтони (1815–1882) — английский писатель-реалист, перу которого принадлежат многочисленные романы из жизни Англии XIX века.

211

Берн-Джонс Эдуард Коули (1833–1898) — английский художник, член Прерафаэлитского братства (группы художников и писателей, провозгласивших своим идеалом эстетику раннего Возрождения — до Рафаэля).

212

Здесь героиня путает два совершенно разных заболевания: пситакоз — вирусное заболевание у птиц и силикоз — хроническое легочное заболевание, вызываемое длительным вдыханием кремниевой пыли.

213

«Сон в летнюю ночь» — комедия Вильяма Шекспира (1564–1616).

214

Гинея — денежная единица, равная 21 шиллингу; применялась до 1971 года; первоначально чеканилась из золота, привозимою из Гвинеи, отсюда и название.

215

Ватерфордское стекло — изделия из стекла, изготовленные в ирландском городе Ватерфорд в период 1800–1830 годов.

216

Танбридж-Уэллс — фешенебельный курорт с минеральными источниками в графстве Кент на юго-востоке Англии.

217

Ишиас — воспаление седалищного нерва, проявляющееся в болях в пояснице.

218

Баптисты — христианская секта, возникшая в XVII веке в Англии как протест против официальной англиканской церкви; отрицает церковную иерархию, храмы, почитание икон, крещение детей.

219

Имеется в виду пьеса «Вторая миссис Танкрей» английского драматурга А. Пинеро (1885–1954).

220

«Особенный народ» — религиозная секта, основанная в Лондоне в 1838 году (название взято из библейского «Послания к Титу»); не имеет духовенства, отрицает медицину, полагаясь на силу молитвы.

221

Хайлендс — Северное, или Северо-шотландское нагорье на северо-западе Шотландии.

222

Хэмпшир — графство на юге Англии.

223

Здесь игра слов, построенная на том, что по-английски время после полудня сокращенно обозначается как р. m. (лат. post meridiem) и произносится как «пи» и «эм», откуда и имена Пип и Эмма.

224

Соммерсет-хаус — большое здание в Лондоне на берегу Темзы, в котором располагается ряд государственных учреждений, в одном из которых, заплатив один шиллинг, можно было познакомиться с любым завещанием.

225

В период царствования королевы Виктории в английском обществе наблюдался упадок нравов, процветали лицемерие и ханжество.

226

Канны — город-курорт на юго-востоке Франции на Лазурном берегу Средиземного моря.

227

Пергамент — обработанная особым образом кожа животного.

228

«Арт джорнел» — журнал, освещающий вопросы искусства, основан в 1839 году английским журналистом Холлом Сэмюелем Картером (1800–1889), в журнале разоблачались подделки картин «Старых мастеров» и мошенничества торговцев картинами.

229

Уэслеанская церковь — отколовшаяся в XVIII веке от англиканской церкви секта методистов, названная по имени своего основателя Джона Уэсли (1703–1791), методисты проповедуют строгое соблюдение библейских заповедей, послушание, ведет активную миссионерскую работу во многих странах.

230

Лоумшир — название вымышленного графства в Южной Англии, место действия нескольких романов разных авторов.

231

ОБЖОЖ — Общество борьбы против жестокого обращения с животными.

232

Перт — бывшая столица Шотландии, центр туризма.

233

Французское Сопротивление — движение сопротивления фашистской Германии во Франции в годы Второй мировой войны.

234

Сара Бернар (1844–1923) — знаменитая французская трагическая актриса.

235

Саутгэмптон — город в графстве Хэмпшир, крупный порт на побережье Ла-Манша.

236

«Не убий» — шестая из десяти христианских заповедей, согласно Библии, переданных Моисею Богом на Синайской горе.

237

Борнмут — крупный курорт на южном побережье Англии.

238

Уховертки — отряд насекомых, преимущественно ночных, вредители сельскохозяйственных культур.

239

«Радио таймс» — еженедельный журнал Британской радиовещательной корпорации Би-би-си, издающийся в Лондоне с 1923 года и публикующий программы теле- и радиопередач, а также обзоры, рецензии и т. п.

240

«Спектейтор» — еженедельный журнал консервативного направления, издающийся в Лондоне с 1828 года и освещающий вопросы как политики и экономики, так и литературы и искусства.

241

Массивная, украшенная резьбой мебель характерная для времени правления королевы Виктории (1837–1901).

242

Седло барашка — поясничная часть туши молодого барашка.

243

Паддингтон — район в северо-западной части Лондона.

244

Сочельник — канун церковных праздников Рождества и Крещения.

245

Скрудж Эбинизер и Малютка Тим — персонажи сказки «Рождественская песнь в прозе» (1843) английского писателя Чарлза Диккенса (1812–1870).

246

Уэльс — составная часть Великобритании, занимающая полуостров Уэльс на юго-западе страны и прилегающие к нему острова.

247

Мемсаиб — именование знатной женщины, преимущественно европейки, в Индии.

248

Рен Кристофер (1692–1723) — известный английский архитектор, построивший главный собор англиканской церкви в Лондоне — собор Святого Павла.

249

Имеется в виду Вторая мировая война 1939–1945 годов.

250

Холлоуэй — тюрьма в Лондоне, самая большая женская тюрьма в Великобритании, основанная в 1883 году.

251

Беркшир — графство на юге Великобритании

252

Пуна — город в Индии в штате Махараштра на западе центральной части страны.

253

Имеются в виду густые черные брови, сросшиеся на переносице и расходящиеся под углом к надбровным дугам, как на изображениях духа сомнения и зла Мефистофеля, которому доктор Фауст согласно средневековой легенде продал душу.

254

Кокс — обожженный каменный уголь, получаемый прокаливанием каменного угля в особых печах почти без доступа воздуха; используется как топливо.

255

Бридж — карточная игра, в которой принимают участие две пары партнеров, распространена в Англии и Америке.

256

Бойлер — устройство для нагревания воды центрального отопления.

257

Имеется в виду закон Фишера 1918 года о введении бесплатного обучения в общеобразовательной школе и о повышении минимального возраста выпускников до 15 лет (по имени министра образования X. Фишера).

258

Сатир — в древнегреческой мифологии лесной полубог на козьих ногах и с рогами, отличавшийся похотливостью, откуда в переносном значении «сладострастник, развратник».

259

Гардемарин — звание, присваиваемое курсантам военно-морского училища после окончания второго курса.

260

Лемингтон — небольшой город в графстве Уорикшир к югу-востоку от Бирмишема.

261

Саут Кенсингтон — южная часть фешенебельного района на юго-западе Лондона.

262

Рейли Уолтер (1552–1618) — английский мореплаватель и придворный королевы Елизаветы I, совершивший ряд путешествий в Северную и Южную Америку и привезший, как считается, оттуда картофель сначала, в 1588 году, в Ирландию, а потом и в Англию.

263

«Ивнинг стандард» — ежедневная лондонская вечерняя газета консервативного направления, основана в 1827 году.

264

Линкольншир — графство на востоке Англии.

265

Стаккато (ит.) — отрывистое воспроизведение следующих друг за другом звуков голосом или музыкальным инструментом.

266

Коммандер — воинское звание в категории старших офицеров военно-морских сил, соответствующее подполковнику сухопутных войск; капитан третьего ранга.

267

Кристофер Робин — персонаж сказки «Винни Пух и все остальные» (1926) шотландского писателя и драматурга Алана А. Милна (1882–1956); связь между именами Робин и Рен основана на том, что в английском языке оба эти слова являются, кроме того, названиями птиц — Робин — малиновка, Рен — крапивник.

268

Наедине (фр.).

269

Реквием (лат.) — католическая заупокойная молитва и богослужение.

270

Санта-Клаус — румяный седобородый старик в красном одеянии, раздающий подарки детям под Рождество, непременный участник рождественских праздников. В российской традиции — Дед Мороз. Прототипом Санта-Клауса является Святой Николай.

Content

Кристи Агата
СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ
ТОМ ДВЕНАДЦАТЫЙ

К БЕРЕГУ УДАЧИ Taken at the Flood 1948 © Перевод Озернова H., 1968

Пролог

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Часть вторая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

КРИВОЙ ДОМИШКО Crooked House 1949 © Перевод Рахманова H., Ставиская А., 1991

Предисловие автора

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава б

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

ОБЪЯВЛЕНО УБИЙСТВО A Murder is Announced 1950 © Перевод Шишова T., 1984

Глава 1 Объявлено убийство

Глава 2 Завтрак в Литл-Педдоксе

Глава 3 В восемнадцать часов тридцать минут

Глава 4 Отель «Ройял Спа»

Глава 5 Мисс Блеклок и мисс Баннер

Глава 6 Джулия, Мици и Патрик

Глава 7 …И другие

Глава 8 На сцену выходит мисс Марпл

Глава 9 По поводу двери

Глава 10 Пип и Эмма

Глава 11 Мисс Марпл приходит на чай

Глава 12 Утренние хлопоты в Чиппинг-Клеорне

Глава 13 Утренние хлопоты в Чиппинг-Клеорне (продолжение)

Глава 14 Экскурс в прошлое

Глава 15 Дивная смерть

Глава 16 Возвращение инспектора Креддока

Глава 17 Альбом

Глава 18 Письма

Глава 19 Попытка воссоздать картину преступления

Глава 20 Мисс Марпл исчезает

Глава 21 Три женщины

Глава 22 Правда

Глава 23 Вечер у викария

Эпилог

ТРИ СЛЕПЫХ МЫШОНКА Three Blind Mice 1950 © Перевод Шевченко И., 199

БИБЛИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА

Примечания