Кристи Агата

СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ

ТОМ ПЯТНАДЦАТЫЙ

ПРИЧУДА

Dead Man's Folly 1956 © Перевод М. Макаровой

Глава 1

1

Раздался телефонный звонок.

Мисс Лемон, расторопная секретарша Пуаро, отложила в сторону блокнот для стенограмм, сняла трубку и безразличным тоном произнесла:

— Трафальгар восемьдесят один тридцать семь.

Эркюль Пуаро откинулся назад в своем кресле и закрыл глаза. В задумчивости он слегка барабанил пальцами по краю стола: он продолжал обдумывать и шлифовать фразы письма, которое диктовал.

Прикрыв рукой трубку, мисс Лемон негромко спросила:

— Может, вы сами ответите, просят из Нассикоума, Девон?[1]

Пуаро нахмурился. Название места ему ни о чем не говорило.

— Кто спрашивает? — предусмотрительно поинтересовался он.

Мисс Лемон спросила в трубку.

— Нарядная Оливер? — с сомнением произнесла она. — Понятно… Назовите еще раз фамилию.

Она снова повернулась к своему шефу.

— Миссис Ариадна Оливер.

Брови Пуаро взмыли вверх. Сразу вспомнилось: седые всклокоченные волосы… орлиный профиль…

Он поднялся и взял у мисс Лемон трубку.

— Эркюль Пуаро слушает, — с достоинством произнес он.

— Мистер Порро лично? — очень строго спросила телефонистка.

Пуаро заверил, что это действительно он.

— Соединяю вас с мистером Порро, — произнесла телефонистка, и ее негромкий скрипучий голос сменился таким великолепным, мощным контральто, что Пуаро пришлось тотчас отнести трубку дюйма[2] на два от уха.

— Мосье Пуаро, так это вы?

— Собственной персоной, мадам.

— Это миссис Оливер. Не знаю, помните ли вы меня…

— Конечно, помню, мадам. Разве вас можно забыть?

— Случается, забывают… — сказала миссис Оливер. — И довольно часто. Не думаю, что я такая уж заметная личность. Впрочем, возможно, меня просто не узнают — я вечно что-нибудь вытворяло со своими волосами. Но это я так, к слову. Надеюсь, я вам не помешала, ведь вы всегда ужасно заняты?

— Нет-нет, ничуть.

— Господи, очень не хотела бы нарушать ваших планов, но вы мне чрезвычайно нужны. Вы можете прилететь самолетом?

— Я не пользуюсь самолетами. Меня укачивает.

— Меня — тоже. Впрочем, это будет, наверное, не быстрее, чем на поезде: ведь, кажется, ближайший от нас аэропорт в Эксетере[3], а до него тоже ехать и ехать. Так что поезжайте поездом. Он отходит в двенадцать с Паддингтона[4] — до Нассикоума, и вы вполне на него успеваете. Если мои часы не врут, что для них вовсе не редкость, у вас еще сорок пять минут.

— Но, мадам, где вы? И что там у вас происходит?

— В Насс-хаусе, Нассикоум. На станции вас будет ждать машина или такси.

— Но зачем я вам? И что же все-таки у вас там происходит? — снова спросил Пуаро уже менее сдержанно.

— Телефоны всегда ставят в таких неудобных местах, — сказала миссис Оливер. — Этот находится в холле… Мимо все время ходят люди, разговаривают… Я еле вас слышу. Так я вас жду. Представляю, как все удивятся. До свидания.

В трубке раздался резкий щелчок и тихое гудение.

Пуаро в некотором замешательстве положил трубку и пробормотал что-то себе под нос. Мисс Лемон, державшая карандаш наготове, старательно повторила прерванную звонком фразу:

— «…позвольте заверить вас, дорогой сэр, что высказанное вами предположение…»

Пуаро отмахнулся от «высказанного предположения».

— Это была миссис Оливер, — сказал он. — Писательница Ариадна Оливер. Вы, наверное, читали ее детективные романы… — Он осекся, вспомнив, что мисс Лемон читает только серьезные книги и к подобному чтиву относится с презрением, считая его посягательством на истинную литературу. — Она хочет, чтобы я немедленно отправился в Девоншир, через… — он бросил взгляд на часы, — через тридцать пять минут.

Мисс Лемон возмущенно подняла брови.

— Времени у вас в обрез, — сказала она. — К чему такая спешка?

— Спросите что полегче! Мне она ничего не сказала.

— Вот странно. Интересно, почему?

— Почему… — задумчиво произнес Пуаро, — потому что боялась, что ее могут подслушать. Она довольно ясно дала мне это понять.

— Ну и ну… — возмутилась мисс Лемон, всегда готовая встать на защиту своего патрона. — Дела, люди ждут! Подумать только, чтобы вы, солидный, занятой человек, неслись сломя голову из-за чьего-то сумасбродства! Я всегда замечала, что эти художники и писатели такие неуравновешенные — никакого чувства меры. Я сейчас же пошлю телеграмму: «Сожалею, не могу покинуть Лондон», а?

Ее рука потянулась к трубке, но Пуаро поспешил сказать:

— Du tout!1 И будьте добры, срочно вызовите такси. — Он повысил голос: — Джордж! Туалетные принадлежности в мой саквояж! И побыстрее, как можно быстрее! Мне надо успеть на поезд.

2

Сто восемьдесят две мили[5] из двухсот двенадцати поезд несся на предельной скорости, но последние тридцать тащился еле-еле, пыхтя и как бы извиняясь, пока не достиг наконец станции Нассикоум. Только один-единственный пассажир сошел здесь — Эркюль Пуаро. Он с опаской преодолел зияющую пропасть между ступенькой поезда и платформой и посмотрел по сторонам. Вдалеке, у багажного отсека, возился с вещами носильщик. Пуаро взял свой саквояж и двинулся по платформе к выходу. Он сдал билет и вышел через кассовый зал.

В глаза ему бросился огромный вытянутый кузов «хамбера»[6], откуда тут же вышел шофер в униформе.

— Мистер Эркюль Пуаро? — почтительно спросил он, приблизившись; потом взял саквояж и распахнул дверцу машины.

Проехав через мост над железнодорожными путями, они свернули на извилистую дорогу, плотно обсаженную высокими кустарниками. Вскоре эта живая изгородь расступилась, и справа открылся красивый вид на реку и далекие, тронутые туманной голубизной, холмы. Шофер съехал на обочину и остановился.

— Река Хэлм, сэр, — сказал он. — А вдали — Дартмур.

Несомненно, требовалось выразить восхищение. Пуаро несколько раз с чувством пробормотал: «Magnifique!»[7] На самом же деле Природа мало волновала его, и слова восхищения могли сорваться с его губ скорее при виде хорошо возделанного огорода. Мимо прошли две девушки, с трудом взбиравшиеся вверх по шоссе. Они были в шортах, с тяжелыми рюкзаками, головы их были повязаны широкими пестрыми шарфами.

— Здесь рядом турбаза, сэр, — пояснил шофер, как видно, взявший на себя обязанности гида Пуаро по Девону. — В Худаун-парке. Раньше он принадлежал мистеру Флетчеру. Потом его купила Ассоциация молодежных туристских центров, и в летнее время там жуть сколько народу. Иногда человек сто набирается. Но принимают не больше, чем на пару ночей, а потом — иди себе дальше. Тут и парни и девушки, и все почти иностранцы.

Пуаро задумчиво кивал головой, глядя вслед девушкам. Он уже в который раз убедился в том, что шорты идут далеко не всем представительницам прекрасного пола. От огорчения он даже закрыл глаза. И почему, ну почему молодые женщины позволяют себе так одеваться? Их обгоревшие под солнцем ляжки так неэстетичны!

— Ноша у них, видимо, нелегкая, — пробормотал он.

— Да, сэр. К тому же и от станции, и от автобусной остановки путь немалый. А до Худаун-парка еще добрых две мили, — он помедлил. — Если вы не против, сэр, мы можем их подвезти.

— Конечно, конечно, — великодушно согласился Пуаро.

Ему стало как-то неуютно в этом роскошном, полупустом автомобиле при виде двух запыхавшихся, обливающихся потом женщин, согнувшихся под тяжестью рюкзаков, женщин, которые не имеют ни малейшего представления о том, как надо одеваться, чтобы быть привлекательными для мужчин.

Шофер тронул машину, и она с тихим рокотом остановилась рядом с девушками. Они с надеждой повернули к ним свои испуганные и лоснящиеся от пота лица.

Пуаро открыл дверцу, и девушки забрались в машину.

— Очень мило, спасибо, — сказала одна из них с иностранным акцентом, белокурая девушка. — Да, дорога оказалась длиннее, чем я думала.

Другая с загорелым и раскрасневшимся лицом и выбившимися из-под шарфика выгоревшими каштановыми волосами только кивнула несколько раз головой и пробормотала:

— Grazie[8].

Белокурая продолжала живо болтать:

— Я приехать в Англию на каникулы, на две недели. Я из Голландия. Англия мне очень нравится. Я уже побывать в Стратфорд-он-Эйвон[9], Шекспировский театр, замок Уорик. Потом я была в Клоувли. Уже осмотреть собор в Эксетер, быть в Торки…[10] очень красиво… Я приехать смотреть здесь известные красивые места, а завтра пройду через реку и буду в Плимут[11], откуда было сделано открытие Новый Свет[12].

— А вы, синьора? — обратился Пуаро к другой девушке.

Но та только улыбалась и трясла своими кудряшками.

— Она плохо говорит по-английски, — пояснила голландка. — Мы обе чуть-чуть знаем по-французски и говорить в поезде на французском. Она из-под Милан, в Англии у нее есть родственница, замужем за джентльменом, который имеет большой бакалейный магазин. Она вчера приехать со своей подругой в Эксетер, но отравиться запеченный телячий окорок из какой-то лавки в Эксетер, и ей пришлось остаться там, чтобы выздоравливать. Это нехорошо — в жаркую погоду есть запеченный окорок.

Тут шофер остановился, потому что дорога разветвлялась. Девушки вышли, поблагодарили и отправились по дороге, которая вела налево. Нарушив свое олимпийское спокойствие, шофер с возмущением воскликнул:

— Опасаться надо не только запеченного окорока! Будьте поосторожней и с корнуольскими пирогами[13]. Чего только не пихают в эти пироги, а что вы хотите — каникулы!

Он включил двигатель и свернул на правую дорогу, которая вскоре пошла через густой лес. Шофер продолжал излагать свои впечатления о юных обитателях туристского центра в Худаун-парке:

— Тут есть довольно приятные молодые особы, но никаких элементарных представлений о том, что надо уважать частную собственность, — сокрушался он. — Никак им не втолкуешь, что имение джентльмена — это частная собственность. Все время ходят через наш лес и прикидываются, будто не понимают, что им говорят. — Он скорбно покачал головой.

Дорога резко пошла вниз, и после крутого спуска они въехали в огромные железные ворота, и далее по подъездной аллее покатили к большому белому дому в георгианском стиле[14], фасад которого выходил на реку.

Шофер открыл дверцу машины, а по ступенькам уже спешил им навстречу высокий черноволосый дворецкий.

— Мистер Эркюль Пуаро? — спросил он.

— Да.

— Миссис Оливер вас ждет, сэр. Вы найдете ее на Батарейной площадке. Позвольте, я покажу дорогу. — Он направил Пуаро на извилистую лесную тропинку. В просветах между деревьями внизу поблескивала иногда река. Дорожка плавно шла вниз и упиралась в круглую открытую площадку, окруженную низенькой зубчатой стенкой. На стенке сидела миссис Оливер.

Она поднялась ему навстречу, и с ее колен упало несколько яблок, раскатившихся в разные стороны. Яблоки были непременным атрибутом их встреч с миссис Оливер.

— Не понимаю, почему у меня вечно все падает, — произнесла миссис Оливер, довольно невнятно, поскольку жевала очередное яблоко. — Как вы поживаете, мистер Пуаро?

— Tres bien, chere madame[15],— учтиво ответил Пуаро. — А вы?

Миссис Оливер выглядела несколько иначе, чем в последнюю их встречу, и причиной тому был, как она уже намекнула по телефону, ее новый эксперимент с прической. В последний раз, когда ее видел Пуаро, волосы ее были просто распущены по плечам. Сейчас же они, сильно подсиненные и завитые, громоздились мелкими кудряшками вверх — а lа маркиза. Но на этом сходство с «маркизой» заканчивалось, все остальное в ее облике могло быть обозначено понятием «деревенская практичность»: пиджак и юбка из грубого твида[16], ярко-желтые, цвета яичного желтка, и невзрачный горчичный джемпер.

— Я знала, что вы приедете, — радостно заявила миссис Оливер.

— Вы не могли этого знать, — решительно сказал Пуаро.

— И все-таки я знала.

— Я и сам никак не пойму, почему я здесь.

— А я знаю почему: из любопытства.

В глазах Пуаро вспыхнула искорка.

— Возможно, на этот раз ваша знаменитая женская интуиция не сбила вас с истинного пути.

— И нечего подшучивать над моей интуицией. Разве не я всегда сразу определяла убийцу?

Пуаро галантно воздержался от ответа. Иначе бы он сказал: «С пятой попытки, может быть, и то не всегда!»

Вместо этого он, глядя по сторонам, заметил:

— У вас тут в самом деле восхитительно.

— У меня? Но эти красоты принадлежат не мне, мосье Пуаро. Вы думали, это моя земля? Нет-нет, это владения неких Стаббсов.

— Кто они такие?

— О, собственно, обыкновенные люди. Просто богатые, — неопределенно ответила миссис Оливер. — Ну а я здесь работаю, занимаюсь одним дельцем.

— А, понимаю — местный колорит для одного из ваших chefd'oeuvre?[17]

— Нет, именно то, что я сказала. Я работаю. Меня пригласили организовать убийство.

Пуаро в недоумении посмотрел на нее.

— О нет, не настоящее, — поспешила заверить его миссис Оливер. — Завтра здесь устраивают большой праздник, и в качестве совершенно нового развлечения будет «Найди жертву». По моему сценарию. Понимаете, ну вроде игры «Найди сокровище», только «Найди сокровище» тут уже несколько раз устраивали, и они захотели чего-нибудь новенького. И вот мне предложили хороший гонорар, чтобы я приехала и что-нибудь эдакое придумала. Мне и самой интересно — все-таки свежая струя в унылых писательских буднях.

— И как же это будет происходить?

— Ну, конечно, будет «жертва». И улики. И, естественно, подозреваемые. Все довольно обычно: роковая женщина и шантажист, юные влюбленные и злодей дворецкий. Платите полкроны[18] — и вам показывают первую улику, а вы соответственно должны найти жертву, орудие убийства, сказать, кто убийца, и объяснить мотив.

— Замечательно! — восхитился Эркюль Пуаро.

Но миссис Оливер удрученно сказала:

— Однако устроить все это гораздо труднее, чем мне поначалу казалось. Я как-то не учла, что живые люди неплохо соображают, не то что мои персонажи.

— Так вы меня вызвали, чтобы я помог вам что-то еще придумать?

— Ну что вы! — воскликнула миссис Оливер. — Конечно нет! С этим я справилась сама. К завтрашнему празднику все готово. Я вызвала вас совсем по другой причине.

— И что же это за причина?

Руки миссис Оливер растерянно взметнулись к голове, чтобы привычным жестом взъерошить волосы. Но тут она вспомнила про свою замысловатую прическу и принялась изо всех сил терзать мочки ушей, чтобы хоть как-то разрядиться.

— Я знаю, что это полный идиотизм с моей стороны, — сказала она, — но мне кажется, что тут что-то не так.

Глава 2

Пуаро пристально посмотрел на нее и, немного помолчав, резко переспросил:

— Что-то не так? И что же именно?

— Сама не знаю… Потому и хочу, чтобы вы во всем этом разобрались. Я все сильнее чувствую, что меня втягивают… во что-то такое… Можете называть меня дурой, но только я не удивлюсь, если завтра вместо инсценированного убийства произойдет настоящее!

Пуаро продолжал недоуменно на нее смотреть, однако она смело выдержала его скептический взгляд.

— Интересная мысль, — пробормотал Пуаро.

— Вы, наверное, действительно читаете меня дурой, — с вызовом сказала миссис Оливер.

— Никогда так не думал, — заверил Пуаро.

— Но я же знаю, что вы всегда говорите по поводу интуиции.

— Не знаю, интуиция ли это, иногда люди по-разному называют одни и те же вещи, — сказал Пуаро. — Я вполне допускаю, что вы заметили или услышали нечто такое, что вызвало у вас тревогу. И возможно, вы и сами не знаете, что конкретно заставило вас встревожиться. Ваше сознание фиксирует только результат воздействия какого-то фактора — то есть тревогу. Если можно так выразиться, вы не знаете, что именно вы знаете. Если угодно, можете называть это интуицией.

— От этой неопределенности чувствуешь себя просто идиоткой, — уныло пожаловалась миссис Оливер, — даже объяснить ничего толком не можешь.

— Ну ничего, как-нибудь разберемся, — обнадежил ее Пуаро. — Вы сказали, что у вас такое ощущение, что вас во что-то втягивают… Вы не могли бы поточнее определить, что вы имели в виду?

— Это довольно трудно… Видите ли, это мое, так сказать, убийство… Я тщательно его спланировала, и все у меня сходилось как надо. Ну и… возможно, вам известно, что писатели не терпят ничьих советов. Кто-то вам вдруг говорит: «Великолепно, но не лучше ли будет, если то-то и то-то сделать так-то и так-то?» Или: «У меня прекрасная идея: пусть жертвой будет А вместо Б». Или: «Пусть убийцей окажется Д вместо Г». Сразу так и хочется рявкнуть: «Хотите так — тогда сами все и пишите».

Пуаро кивнул.

— И вы примерно так им и сказали?

— Ну, не совсем так… После одного дурацкого предложения я вспылила, и они от меня отстали, но все же на несколько тривиальных исправлений я согласилась, поскольку мне удалось отстоять вещи принципиальные. Решила не портить себе нервы из-за мелочей.

— Понятно, — сказал Пуаро. — Да… Это известный прием… Специально предлагают что-нибудь донельзя нелепое, противоречащее здравому смыслу, но на самом деле добиться хотят совсем другого, какого-нибудь незначительного, вроде бы второстепенного изменения. Которое и было истинной целью. Вы это хотите сказать?

— Вы поняли меня абсолютно верно, — сказала миссис Оливер. — Конечно, может быть, я просто слишком мнительная… но нет, так оно и есть. И вот ведь что странно: все эти изменения, в сущности, совершенно безобидны. И все-таки мне очень не по себе… видимо, сама атмосфера так на меня действует…

— Кто вам предложил внести эти изменения?

— В том-то и дело, что несколько человек почти одновременно. Если бы это был кто-то один, я бы чувствовала себя увереннее. Но тут все хитро было обставлено. Я думаю, это вполне определенный человек… и действует он через нескольких ничего не подозревающих людей.

— И кто бы, по-вашему, это мог быть?

Миссис Оливер покачала головой.

— Знаю только, что он очень умен и очень осторожен, — сказала она. — Это может быть кто угодно.

— Но кто именно? — спросил Пуаро. — Ведь круг действующих лиц, вероятно, довольно ограничен?

— Да, конечно, — признала миссис Оливер и начала перечислять: — Сэр Джордж Стаббс, владелец имения. Разбогатевший плебей[19], страшно ограниченный, но в своем бизнесе, я думаю, дока. Затем леди Стаббс Хэтти, лет на двадцать моложе его, довольно красива, но в разговоре не может связать и двух слов, по-моему, у нее что-то не то с головой. Вышла замуж, конечно, ради денег, интересуют ее только наряды и драгоценности. Потом Майкл Уэйман — архитектор, он довольно молод и по-своему очень привлекателен — этакий богемный красавец. Проектирует для сэра Джорджа теннисный павильон и ремонтирует «Причуду».

— Причуду? Это еще что такое? Какое-то маскарадное название!

— Это такая небольшая постройка с колоннами, похожая на маленький храм. Вы, наверное, видели нечто подобное в Кью[20]. Еще я не называла Бруис — она у них тут и за секретаря, и за экономку, следит за домом и ведет переписку — строгая и деловая женщина. Теперь те, кто не живет в имении, а просто приходит помогать в устройстве праздника. Молодая пара, снимающая коттедж внизу у реки, Алек Легг и его жена Салли. Капитан Уорбуртон, знакомый Мастертонов. Ну и, конечно, сами Мастертоны. И еще старая миссис Фоллиат. Она живет в бывшем домике садовника. Насс был когда-то родовым имением семьи ее мужа. Но одни умерли, другие были убиты в войнах — остались долги… К тому же надо было платить налог на наследство. В общем, последнему владельцу пришлось продать имение.

Пуаро принял к сведению этот список персонажей, но их имена пока ему ни о чем не говорили. Он вернулся к основному вопросу:

— И кто же придумал эту игру?

— Я думаю, миссис Мастертон. Ее муж — член парламента. Надо сказать, она не лишена организаторских способностей. Это она уговорила сэра Джорджа устроить праздник. Видите ли, долгие годы имение пустовало, здесь никто не бывал, и она считает, что люди готовы даже заплатить деньги, чтобы посмотреть, как оно выглядит.

— Довольно невинная затея, — заметил Пуаро.

— Это только так кажется, — настойчиво твердила миссис Оливер, — на самом деле что-то здесь не то.

Пуаро пытливо на нее посмотрел.

— А как вы объяснили мое появление здесь? — спросил он. — И зачем вы меня вызвали?

— О, это было нетрудно. Вам предстоит вручить приз за лучшее расследование. Сказала, что знакома с вами лично и, наверное, сумею уговорить вас приехать, заверила, что имя ваше привлечет еще больше народу… Думаю, так оно и будет, — дипломатично добавила она.

— И ваше предложение было принято без возражений?

— Все были ужасно заинтригованы.

Миссис Оливер предпочла не упоминать, что кое-кто из молодежи спрашивал: «Эркюль Пуаро? А кто это такой?»

— Все согласились? Никто не возражал?

Миссис Оливер покачала головой.

— Жаль, — вздохнул Пуаро.

— Вы полагаете, это могло бы нам что-то дать?

— Будущий преступник едва ли мог приветствовать мое прибытие.

— Вы все-таки думаете, что у меня просто разыгралось воображение, — удрученно сказала миссис Оливер. — Должна признаться, до встречи с вами я не предполагала, насколько мало у меня убедительных доводов.

— Успокойтесь. — Пуаро улыбнулся. — Я чрезвычайно заинтригован. С чего начнем?

Миссис Оливер взглянула на часы.

— Сейчас как раз время пить чай. Вернемся в дом, и вы сможете со всеми познакомиться.

Она двинулась к тропинке, но не к той, по которой пришел Пуаро. Миссис Оливер почему-то повела его в противоположном направлении.

— Так мы пройдем мимо лодочного домика, — объяснила она.

Вскоре они действительно увидели домик с живописной тростниковой крышей, он стоял у самой воды.

— Здесь будет находиться «труп». Конечно, ненастоящий.

— И кто же будет «жертвой»?

— Одна туристка из Югославии, которая была первой женой молодого ученого-атомщика, — исчерпывающе объяснила миссис Оливер.

Пуаро прищурился.

— И конечно, ваши игроки решат, что ее убил ученый-атомщик, но на самом деле все гораздо сложнее, вы умеете сбить со следа.

Миссис Оливер кокетливо отмахнулась от комплимента.

— Разумеется, атомщик тут ни при чем, это было бы слишком просто. Вас-то ни за что не проведешь, — посетовала она. — На самом деле ее убил местный сквайр[21], и мотив — довольно трудно уловить. Не думаю, что многим удастся это сделать, хотя в пятом ключе содержится довольно прозрачный намек.

Не вдаваясь более в тонкости замысла миссис Оливер, Пуаро задал практический вопрос:

— Ну, а как быть с трупом? Есть какая-нибудь подходящая кандидатура?

— Да. Это — девушка-гид, — сказала миссис Оливер. — Вообще-то труп собиралась изображать Салли Легг, но теперь они хотят надеть на нее тюрбан и сделать гадалкой. Так что вместо нее задействовали Марлин Таккер, она по характеру тихоня — все больше молчит да шмыгает носом. Роль у нее очень простая. Нужно повязать голову косынкой или просто шарфом, надеть рюкзак и, как только она услышит, что кто-то подходит, плюхнуться на пол и накинуть на шею веревку. Вот и все. Конечно, бедняжке будет скучновато торчать в лодочном домике, пока ее не найдут, но я припасла для нее целую охапку комиксов, и на одном из них даже написала ключ для поиска убийцы. Так что и это — не просто развлечение, а в некотором роде подсказка.

— Я очарован вашей изобретательностью! И как только вы все это придумываете!

— Придумать-то нетрудно, — сказала миссис Оливер. — Беда в том, что придумываешь слишком много, и все становится чересчур запутанным, так что приходится кое от чего отказываться. Вот это действительно мука. Теперь нам сюда.

Они свернули и принялись подниматься по ведущей вспять крутой зигзагообразной дорожке, которая тоже шла вдоль реки, но уже на более высоком уровне. Еще раз свернув, они оказались на небольшой поляне, посреди которой высилось нечто похожее на миниатюрный храм с пилястрами[22]. Несколько поодаль от него стоял молодой человек в потертых фланелевых брюках и ядовито-зеленой рубашке и свирепым взглядом смотрел на это сооружение. Услышав, что кто-то подошел, он обернулся.

— Мистер Майкл Уэйман, мосье Эркюль Пуаро, — представила их друг другу миссис Оливер.

Молодой человек небрежно кивнул.

— Странные места выбирают люди для построек, — с горечью произнес он. — Вот, например, эта штуковина. Построена всего год назад. В своем роде замечательный образчик и вполне гармонирует с архитектурой дома. Но почему именно здесь? Такие вещи предпочтительнее располагать, как говорится, «на виду», на зеленом холме, где цветут бледно-желтые нарциссы, et cetera[23]. Но нет — здешнему эстету взбрело соорудить этот несчастный павильон среди деревьев, которые его целиком загораживают… а чтобы его было видно хотя бы со стороны реки, надо срубить десятка два деревьев, не меньше.

— Возможно, просто не нашлось другого места, — предположила миссис Оливер.

Майкл Уэйман фыркнул.

— А берег на что! Тот, что рядом с домом! Как раз на верхней его точке! Места лучше не придумаешь, сама природа позаботилась, а какая там трава! Но нет, эти толстосумы все на один манер, никакого художественного чутья. Как только придет им в голову какая-нибудь блажь, вроде этой вот штуковины, им не терпится скорее ее осуществить. А где строить, как это сооружение впишется в ландшафт, им не важно. Видите ли, у него повалило бурей огромный дуб. И этого осла сразу осенило: «Надо построить на этом месте павильон, он очень украсит ландшафт». Придумать что-нибудь менее пошлое эти городские невежды не в состоянии! Украсит, как же!.. Странно, что он еще не устроил вокруг дома клумбы с красной геранью и кальцеолярией![24] Таким людям нельзя отдавать в руки подобные имения! Кстати, эту постройку тут называют не иначе, как «Причуда».

Речь Майкла Уэймана прозвучала очень горячо.

«М-да, молодой человек явно недолюбливает сэра Джорджа Стаббса», — не преминул заметить про себя Пуаро.

— И стоит эта его замечательная «Причуда» на бетонном основании, — продолжал Уэйман, — но грунт-то под ней рыхлый, и постройка дала осадку. Трещина во всю стену, скоро сюда опасно будет заходить… Лучше снести ее и заново построить на том высоком берегу, у дома. Лично я поступил бы так, но упрямый старый осел не хочет и слышать об этом.

— Кстати, что насчет теннисного павильона? — спросила миссис Оливер.

Молодой человек помрачнел еще больше.

— Ему подавай нечто вроде китайской пагоды[25],— простонал он. — И чтобы непременно с драконами! А все потому, что леди Стаббс любит щеголять в шляпах, как у китайских кули[26]. Представьте, каково архитектору! Вечная история: кто хочет построить что-нибудь приличное, у того нет средств, а у кого они есть, тот, черт побери, заказывает какой-нибудь кошмар.

— Искренне вам сочувствую, — сказал Пуаро.

— Джордж Стаббс, — с презрением произнес архитектор. — Что он о себе возомнил? Во время войны пристроился на тепленькое местечко в Адмиралтействе[27], укрылся в безопасной уэльской глуши и отрастил себе бороду — чтобы все думали, что он эдакий морской волк, который самолично плавал на конвойных кораблях. Да от него просто воняет деньгами, по-другому и не скажешь!

— Вам, архитекторам, нужны люди с деньгами, иначе у вас никогда не будет работы, — резонно заметила миссис Оливер.

Она направилась к дому, а Пуаро и пылающий гневом архитектор последовали за ней.

— Эти денежные мешки не в состоянии понять простейших принципов, — с горечью произнес архитектор и напоследок пнул ногой накренившуюся «Причуду». — На плохом фундаменте хорошего дома не построишь.

— Совершенно с вами согласен, — сказал Пуаро. — Очень правильная мысль.

Вскоре деревья расступились, и перед их глазами возник прекрасный белый дом, выгодно оттененный склоном, поросшим темными деревьями.

— Отличный дом. Да, вот где настоящая красота, — пробормотал Пуаро.

— А этот невежда собирается пристроить к нему бильярдную, — зло бросил Майкл Уэйман.

На покатом склоне, расстилавшемся чуть ниже, невысокая пожилая леди подстригала секатором кусты. Увидев их, она поднялась, чтобы поздороваться.

— Очень все запущенно, — слегка запыхавшись, сказала она, — А сейчас так трудно найти человека, понимающего что-нибудь в кустарниках. Этот склон в марте и апреле раньше бывал весь усыпан цветами, но в этом году он ужасно меня разочаровал… все эти сухие ветки следовало обрезать еще осенью…

— Мосье Эркюль Пуаро, миссис Фоллиат, — представила миссис Оливер.

Пожилая дама просияла.

— Так вы и есть великий мосье Пуаро! Как любезно с вашей стороны, что вы согласились нам помочь. Наша замечательная миссис Оливер придумала такую головоломку… это будет так оригинально!

Пуаро был слегка озадачен светски-любезным тоном пожилой леди. Так обычно держится хозяйка поместья.

— Миссис Оливер моя старая знакомая, — галантно пояснил он. — Я рад, что у меня была возможность выполнить ее просьбу. Тут у вас так красиво, а дом — просто великолепный, так и должно выглядеть дворянское поместье.

Миссис Фоллиат небрежно кивнула.

— Да. Он был построен еще прадедушкой моего мужа в семьсот девяностом году. А до этого здесь был дом елизаветинских времен[28]. Он обветшал, а в семисотом году сгорел. Наши предки поселились в этих краях в пятьсот девяностом.

Она сообщила все это вполне невозмутимым голосом. Пуаро пристально посмотрел на стоявшую перед ним низенькую коренастую женщину в старом твидовом костюме. Самым примечательным в ее облике были ясные фарфорово-голубые глаза. Они сразу приковывали к себе внимание. Седые волосы были аккуратно собраны под почти незаметной сеткой. Несмотря на очевидное равнодушие к своей внешности и полное отсутствие какой бы то ни было амбициозности, что-то неуловимое, что так трудно бывает объяснить, придавало ей значительный вид.

Когда они вместе направились к дому, Пуаро решился спросить:

— Вам, наверное, трудно смириться с тем, что здесь чужие люди?

Наступила небольшая пауза, но когда наконец прозвучал ответ, голос миссис Фоллиат был тверд и спокоен и до странности лишен эмоций:

— В этой жизни нам со многим приходится мириться, мосье Пуаро.

Глава 3

Она же ввела их в дом. Он и внутри был очень хорош, с прекрасно выдержанными пропорциями. Миссис Фоллиат препроводила их в небольшую, со вкусом обставленную малую гостиную, но там они не задержались, а проследовали дальше, в парадную гостиную, где было полно народу и стоял такой гвалт, будто говорили все сразу.

— Джордж, — позвала миссис Фоллиат, — это мосье Пуаро, который любезно согласился нам помочь.

Сэр Джордж, громко что-то вещавший, обернулся. Это был крупный мужчина с не слишком ему шедшей бородой и багрово-красным лицом. Из-за этой своей бороды он чем-то напоминал актера, который так и не решил, кого ему играть: сельского сквайра или же неотесанного бродягу из доминиона[29]. Во всяком случае, на морского волка он точно не походил, решил Пуаро, вспомнив реплику Майкла Уэймана. Держался он как человек чрезвычайно веселый и общительный, но в маленьких светло-голубых глазах затаилась злоба.

— Мы очень рады, — сердечно приветствовал он Пуаро. — Как хорошо, что миссис Оливер уговорила вас приехать. Блестящая идея. Ваше имя наверняка привлечет много людей. — Он чуть растерянно посмотрел вокруг. — Хэтти…

Но на его призыв никто не отозвался.

— Хэтти! — повторил он уже несколько более резким тоном.

Леди Стаббс сидела в большом кресле, стоявшем чуть в стороне. Она откинула назад голову и, по-видимому, не замечала, что происходит вокруг. Время от времени она с улыбкой поглядывала на свою покоящуюся на подлокотнике руку и шевелила кистью, чтобы посмотреть, как играет на свету крупный изумруд, красовавшийся на ее среднем пальце.

Она подняла голову и, как застигнутый врасплох ребенок, сказала:

— Здравствуйте.

Пуаро склонился над ее рукой.

— Миссис Мастертон, — продолжал представлять своих гостей сэр Джордж.

Миссис Мастертон была довольно монументальной дамой и чем-то напоминала ищейку. У нее был крупный, выступающий вперед подбородок и большие печальные, немного воспаленные глаза.

Она поклонилась и продолжила беседу. Голос ее был настолько низким, что Пуаро опять подумал про собаку, теперь уже про лающую.

— Пора прекратить этот бессмысленный спор насчет чайной палатки, Джим, — настаивала она. — Должны же они наконец понять: мы не можем допустить, чтобы все провалилось из-за дурацких женских распрей.

— Конечно, — согласился ее собеседник.

— Капитан Уорбуртон, — произнес сэр Джордж.

Капитан Уорбуртон в клетчатом спортивном пиджаке, с несколько лошадиным лицом, улыбнулся, оскалив белые зубы, и снова обернулся к миссис Мастертон.

— Не волнуйтесь, я все улажу, — пообещал он. — Пойду и по-отечески с ними потолкую. А вот где поставим палатку гадалки? Около магнолии?[30] Или в дальнем конце лужайки у рододендронов?[31]

— Мистер и миссис Легг, — представил сэр Джордж.

Высокий молодой мужчина с облупившимся от загара лицом широко улыбнулся. Его рыжеволосая веснушчатая жена — весьма симпатичная — дружески кивнула и снова углубилась в полемику с миссис Мастертон. Ее высокое сопрано и низкий лай миссис Мастертон составляли своеобразный дуэт.

— …У магнолии — мало места.

— …надо рассредоточить… но если соберется очередь…

— …намного прохладнее. Ведь у дома никакой тени…

— …и кокосовые орехи тоже нельзя метать слишком близко к дому… молодежь так легко входит в раж…

— А это, — продолжал сэр Джордж, — мисс Бруис, она всем у нас тут заправляет.

Мисс Бруис, худощавая, по виду очень энергичная женщина лет сорока и с приятными живыми манерами, сидела рядом с большим серебряным чайным подносом.

— Здравствуйте, мосье Пуаро, — поприветствовала она его. — Надеюсь, вам не слишком досталось в дороге? В это время года в поездах так ужасно. Позвольте, я вам налью чаю. Молоко? Сахар?

— Молока очень немного, мадемуазель, и четыре кусочка сахару. — И пока мисс Бруис хлопотала, добавил: —Я вижу, вы тут развили бурную деятельность.

— Да, приходится. В последний момент всегда обнаруживаются какие-нибудь недочеты. В наше время могут и подвести — причем самым неожиданным образом. А нам столько всего нужно — шатры, палатки, стулья, продукты. Я почти все утро не отходила от телефона.

— А колышки не забыли, Аманда? — спросил сэр Джордж. — И клюшки для часового гольфа?[32]

— Все в порядке, сэр Джордж. Мистер Бенсон из гольф-клуба был очень любезен.

Она подала Пуаро чашку.

— Сандвич, мосье Пуаро? Вот помидоры, вот паштет. — Но, вспомнив о четырех кусочках сахара, добавила: — Или хотите пирожное?

Пуаро предпочел пирожное, выбрав то, где было больше всего крема.

Потом, держа в руках блюдце, он подошел к хозяйке дома и уселся рядом. Она все еще развлекалась своим изумрудом, любуясь игрой света на его гранях.

— Посмотрите, — сказала она с улыбкой довольного ребенка. — Правда, красиво?

Пуаро внимательно за ней наблюдал. На голове у нее была большая шляпа из ярко-красной соломки — шляпы такого же фасона носили китайские кули. От низких полей на мертвенно-белое лицо падали розовые блики. Миссис Стаббс была сильно накрашена — не в английском, а в каком-то экзотическом стиле. Очень белая матовая кожа, цикламеновые[33] губы, густо накрашенные ресницы. Из-под шляпы виднелись черные гладкие волосы, облегающие ее головку, словно бархатный капор[34]. Ничего от английской томной красоты. Казалось, это существо перенеслось сюда прямо из-под тропического солнца. Но вот глаза… они заставили Пуаро насторожиться. Этот ее младенческий, почти пустой и какой-то застывший взгляд.

И доверительность ее была очень детская, Пуаро даже ответил ей, как ответил бы ребенку:

— Очень красивое колечко.

Она засияла от удовольствия.

— Я вчера получила его от Джорджа, — пояснила она, понизив голос, как будто доверяя ему тайну. — Он столько мне всего дарит. Он такой добрый.

Пуаро снова взглянул на кольцо и на ладонь, лежавшую на подлокотнике. Ногти были очень длинные и покрыты красно-коричневым лаком.

«Не трудятся они и не прядут…»[35] — вспомнилось ему.

Он, конечно, не мог себе представить, чтобы леди Стаббс трудилась или пряла. Но и на полевую лилию она была мало похожа. Она была явно оранжерейным творением.

— У вас прекрасная гостиная, мадам, — сказал он, оценивающим взглядом окидывая комнату.

— Наверное, — отсутствующе ответила леди Стаббс.

Склонив голову набок, она опять стала поворачивать кисть то так, то эдак, любуясь вспыхивавшими в глубине камня зелеными искрами.

— Видите? — доверительно сказала она, — Камень мне подмигивает.

Она вдруг расхохоталась, и Пуаро поразил этот до неприличия громкий смех.

— Хэтти, — послышалось с другого конца гостиной: голос сэра Джорджа был мягок и добр, но в нем прозвучала и укоризна.

Леди Стаббс перестала смеяться.

— Не правда ли, Девоншир великолепен? — спешно спросил Пуаро, соблюдая светский ритуал.

— Он прекрасен днем, — сказала леди Стаббс, — когда, конечно, нет дождя. — И мрачно добавила: — Но здесь нет ночных клубов.

— Понимаю, вы любите бывать в ночных клубах?

— О да! — пылко сказала леди Стаббс.

— А почему вы их так любите?

— Там музыка, и можно потанцевать. И я надеваю туда свои лучшие наряды, браслеты, кольца. И на других женщинах тоже красивые наряды и драгоценности, но не такие красивые, как у меня.

Она самодовольно улыбнулась, а Пуаро вдруг стало ее жаль.

— И все это вам очень нравится?

— Да. А еще я люблю казино. Почему в Англии нет казино?

— Меня тоже это удивляет, — со вздохом сказал Пуаро. — Думаю, казино просто не соответствует английской натуре.

Она взглянула на него непонимающе. Потом, слегка склонившись к нему, сказала:

— Однажды в Монте-Карло я выиграла шестьдесят тысяч франков. Я поставила на номер двадцать семь, и он выиграл.

— Это, должно быть, очень волнующе, мадам.

— О да. Джордж дает мне деньги на игру, но обычно я проигрываю, — с грустью произнесла она.

— Это печально.

— О, это совершенно не важно. Джордж очень богат. Хорошо ведь быть богатым, верно?

— Очень хорошо, — учтиво подтвердил Пуаро.

— Если бы я не была богатой, возможно, я выглядела бы как Аманда.

Она принялась бесцеремонно разглядывать сидевшую за чайным столом мисс Бруис.

— Вам не кажется, что она очень уродлива?

Мисс Бруис в этот момент подняла голову и посмотрела в их сторону. Леди Стаббс говорила негромко, но не услышала ли ее Аманда Бруис…

Пуаро обернулся и встретился взглядом с капитаном Уорбуртоном. В глазах капитана были насмешка и ирония.

Пуаро попытался переменить тему.

— Вы были, наверное, очень заняты подготовкой праздника? — спросил он.

Хэтти Стаббс покачала головой.

— Нет. По-моему, все это очень скучно — и вообще, зачем? Есть слуги и садовники. Почему бы им не заниматься этим?

— О, дорогая, — вдруг вмешалась миссис Фоллиат, она подошла и села на стоявший радом диван. — Такие взгляды вы усвоили в ваших островных поместьях. Но в наши дни жизнь в Англии, увы, совсем иная. — Она вздохнула. — Теперь почти все приходится делать самим.

Леди Стаббс пожала плечами.

— Я считаю, это глупо. Какой же тогда смысл быть богатым, если все надо делать самим?

— Некоторым это нравится, — улыбнулась ей миссис Фоллиат. — Мне, например. Ну не все, конечно, но кое-что я очень люблю. Например, возиться с садом или готовиться к праздникам, вроде завтрашнего.

— Это будет что-то вроде вечеринки? — с надеждой спросила леди Стаббс.

— Да, похоже, только будет много, много народу.

— Как в Аскоте?[36] И огромные шляпы, и все такие шикарные?

— Ну, не совсем, как в Аскоте, — ответила миссис Фоллиат и мягко добавила: — Вам надо привыкать к деревенской жизни, Хэтти. В ней есть своя прелесть. Помогли бы нам утром — вместо того чтобы оставаться в постели и подняться только к чаю.

— У меня болела голова, — надув губки, отозвалась Хэтти, но тут же настроение у нее изменилось, и она нежно улыбнулась миссис Фоллиат. — Но завтра я исправлюсь и буду делать все, что вы скажете.

— Очень мило с вашей стороны, дорогая.

— А у меня есть новое платье. Его принесли сегодня утром. Пойдемте со мной наверх, посмотрим.

Миссис Фоллиат колебалась, но леди Стаббс уже встала и настойчиво повторила:

— Ну, пожалуйста! Платье очаровательное! Идемте же!

— Ну, хорошо, хорошо. — Миссис Фоллиат слегка усмехнулась и поднялась.

Когда она, казавшаяся еще меньше радом с рослой Хэтти, выходила из комнаты, Пуаро увидел ее лицо и был поражен: вместо недавней улыбки на нем было выражение крайней усталости. Она словно бы дала себе волю и сняла на миг светскую маску. А возможно, за этим скрывалось что-то большее. Возможно, она страдала какой-то болезнью, о которой, как свойственно многим женщинам, никогда не говорила. «Она не из тех, кто ищет жалости или сочувствия», — подумал Пуаро.

В кресло, где только что сидела Хэтти Стаббс, опустился капитан Уорбуртон. Он тоже взглянул на дверь, через которую вышли обе женщины, и с пренебрежительной усмешкой (естественно, не в адрес старшей), произнес:

— Пре-е-краснейшее создание, не так ли? — Краем глаза он проследил, как сэр Джордж с миссис Мастертон и миссис Оливер выходят через стеклянную дверь в сад. — Окрутила старика Стаббса по всем правилам. Чем только он ее не ублажает! Драгоценности, норковые манто и все прочее. Не пойму, замечает ли он, что у нее пустовато в голове? Возможно, для него это не имеет значения. В конце концов эти новоявленные богачи не нуждаются в интеллектуальном общении.

— Кто она по национальности? — поинтересовался Пуаро.

— По ее виду я всегда считал, что она из Южной Америки, но на самом деле она вроде бы родом из Вест-Индии[37]. С одного из тех островов, где сахар, ром и все в таком роде. Она из родовитых переселенцев — креолка[38], я имею в виду не то, что она полукровка[39]. Я полагаю, они там все между собой переженились, на этих островах, отсюда-то и умственная неполноценность.

К ним подошла юная миссис Легг.

— Послушайте, Джим, — обратилась она к капитану, — вы должны поддержать меня. Эту палатку надо поставить там, где мы решили — в дальнем конце лужайки у рододендронов. Это единственное подходящее место.

— Мамаша Мастертон так не считает.

— Что ж, вам надо ее уговорить.

Он хитро улыбнулся.

— Миссис Мастертон — мой босс.

— Ваш босс Уилфред Мастертон, поскольку он — член парламента.

— Позволю себе заметить, что его жене эта должность подошла бы больше. Именно она верховодит в доме, мне ли этого не знать.

Сэр Джордж вернулся в гостиную тем же манером — через стеклянную дверь.

— А, Салли, вот вы где, — сказал он. — Вы нам нужны. Вы не подумали о тех, кто будет намазывать маслом булочки, кто будет разыгрывать пирожные, и вообще, почему продукты оказались там, где обещали разместить столик со всякими вышивками и вязаньем? Где Эми Фоллиат? Только она одна может справиться с этими сложностями.

— Она пошла наверх с Хэтга.

— Ах, вот оно что…

Сэр Джордж беспомощно осмотрелся. Мисс Бруис тут же выскочила из-за стола, где заполняла пригласительные билеты:

— Сейчас я вам ее приведу, сэр Джордж.

— Благодарю вас, Аманда.

Мисс Бруис вышла из комнаты.

— Д-да, надо побольше проволочной сетки, — пробормотал сэр Джордж.

— Для праздника?

— Нет-нет. Поставить ограду в лесу — там, где мы граничим с Худаун-парком. Старая давно развалилась, и теперь они ходят и ходят.

— Кто?

— Да нарушители, туристы! — воскликнул сэр Джордз.

— Вы напоминаете Бетси Тротвуд[40], воюющую с ослами, — с улыбкой сказала Салли Легг.

— Бетси Тротвуд? Кто это? — простодушно спросил с: Джордж.

— Диккенс.

— A-а, Диккенс. Я читал когда-то «Записки Пиквика». Неплохо, даже не ожидал. Но если серьезно, туристы — сущее бедствие с тех пор, как тут устроили этот проклятый туристский центр. Эти юнцы лезут сюда отовсюду. А в чем они ходят! Сегодня утром идет парень, и на рубашке у него — сплошь черепахи и еще какое-то зверье — ну, думаю, не иначе как я вчера выпил лишку. Половина не говорят по-английски, несут какую-то чушь. — Он передразнил: — «О, пожалуйста… сказать мне… дорога на переправа?» Я им кричу, что нет тут дороги, уходите, а они только хлопают глазами и ничего не могут понять. Это парни. А девицы хихикают. Кого сюда только не носит — итальянцы, югославы, голландцы, финны. Не удивлюсь, если к нам пожаловали уже и эскимосы! И подозреваю, что половина этой публики — коммунисты, — мрачно закончил он.

— Только не заводитесь, Джордж, по поводу коммунистов, — сказала миссис Легг. — Идемте, я помогу вам справиться со строптивыми женщинами.

Ведя его к двери на террасу, она обернулась и позвала:

— Пойдемте с нами, Джим. За свою идею надо биться до конца, тем более что мы правы.

— Я готов, но хочу ввести мосье Пуаро в курс дела. Ему ведь предстоит присуждать призы за игру «Найди жертву».

— Вы можете сделать это позже.

— Я подожду вас здесь, — согласился Пуаро.

Наступила тишина, Алек Легг нехотя поднялся и вздохнул.

— О женщины! — сказал он. — Просто какой-то пчелиный рой. — Он выглянул в окно. — И все из-за чего? Из-за какого-то дурацкого праздника, который никому не нужен.

— Но кому-то, очевидно, все-таки нужен, — заметил Пуаро.

— И почему у людей нет ни капельки здравого смысла? Почему бы им наконец не задуматься? Не подумать о том, что творится в мире? Неужели не понятно, что жители земли совершают самоубийство?

Пуаро справедливо рассудил, что на этот вопрос отвечать не обязательно. Он только с сомнением покачал головой.

— Если мы ничего не предпримем, пока еще не поздно… — Алек Легг внезапно умолк, на его лице на миг отразился гнев. — Знаю, знаю, о чем вы думаете. По-вашему, я просто неврастеник. Эти проклятые врачи тоже думают, что мне надо поправить нервы. Надо, говорят, отдохнуть, переменить обстановку, подышать морским воздухом. Ну раз надо, так надо: мы с Салли приехали сюда, сняли на три месяца домик на мельнице, и я следую их предписаниям. Ловлю рыбу, купаюсь, совершаю длительные прогулки, принимаю солнечные ванны…

— Да-да, я‘сразу это понял, — вежливо заметил Пуаро.

— A-а, это? — Алек прикоснулся к своему облупившемуся лицу. — Это результат в кои-то веки распрекрасного английского лета. Ну и какой от всего этого толк? Нет уж, что есть, то есть, никуда от этого не убежишь.

— Да, бегство никогда не приводит к добру.

— Здесь, в деревенской обстановке все воспринимается еще острей… эта невообразимая всеобщая апатия… Даже Салли, которая достаточно умна, рассуждает так же, как и все. Стоит ли волноваться? Вот что она говорит. Это меня бесит! Стоит ли волноваться!

— А действительно, отчего вы так волнуетесь?

— Боже мой, и вы — туда же?

— Нет-нет, я ничего не собираюсь вам советовать. Я просто хотел бы знать — отчего?

— Неужели вы не видите, что кто-то должен хоть что-то предпринять?

— И этот кто-то — вы?

— Нет, не я лично. В наше время отдельно взятая личность уже не имеет значения.

— Ну не скажите. Даже в такое время, как сейчас, каждый из нас все же во многом остается индивидуалистом.

— И напрасно! В такое напряженное время, когда перед человечеством встал вопрос «жизнь или смерть», нельзя думать о собственных болячках и заботах.

— Вот тут вы совершенно заблуждаетесь. Во время войны, в одну из жестоких бомбежек мысль о возможной смерти беспокоила меня куда меньше, чем натертая мозоль. Тогда меня это удивило. «Думай о том, — твердил я себе, — что тебя в любую минуту может убить». Мне даже было несколько стыдно — какая-то пустячная мозоль мучила меня сильнее, чем страх перед смертью. Понимаете, — в экстремальных условиях всякие мелочи вдруг обретают особое значение. Я видел женщину, пострадавшую в уличной аварии; у нее была сломана нога, а она рыдала из-за порванного чулка.

— Это доказывает лишь то, что женщины — феноменальные дуры!

— Это доказывает, какова суть человеческой натуры. Возможно, именно сосредоточенность каждой отдельной личности на своей жизни и помогла выжить роду человеческому.

— Порою мне кажется, что лучше бы этого не произошло, — сказал Алек Легг, пренебрежительно усмехнувшись.

— И притом, — продолжал Пуаро, — это в некотором роде проявление скромности. А скромность — ценное качество. Вот во время войны в вашем метро часто встречался лозунг: «Все зависит от тебя». Я думаю, его придумал какой-нибудь видный духовный деятель, но, по-моему, это чрезвычайно опасное утверждение. Поскольку оно ложно. Ну что может зависеть от какой-нибудь, скажем, миссис Бланк из глухой деревушки? Если она и впрямь уверует в это, ее жизнь превратится в ад. Пока она будет думать о том, чем бы ей помочь спасению мира, ее собственный ребенок опрокинет на себя чайник.

— Вы, вероятно, придерживаетесь старомодных взглядов. Ну а какой лозунг выбрали бы вы?

— Ну а зачем мне собственный лозунг? У вас, у англичан, существует одна старая поговорка, по-моему, очень мудрая.

— Какая же?

— «Бог-то Бог, да сам не будь плох».

— Ну и ну… Вот уж не ожидал, — изумился Алек Легг.

— А знаете, что не мешало бы сделать у нас в стране?

— Наверное, что-нибудь очень эффективное, но неприятное, — с улыбкой сказал Пуаро.

— Надо бы убрать слабоумных — всех начисто. — Алек Легг оставался серьезным. — Не давать им плодиться. Если хотя бы только в одном поколении разрешить иметь детей только умным людям, вы представляете, каков бы был результат?

— Вероятно, резкий прирост пациентов в психиатрических клиниках, — сухо отозвался Пуаро, — Корни растению нужны так же, как и цветы, мистер Легг. Какими бы прекрасными ни были цветы, они погибнут, если уничтожить корни. — И как бы между прочим спросил: — Леди Стаббс была бы у вас, вероятно, среди кандидатов, подлежащих усыплению?

— Естественно. Какая польза от такой женщины? Что она сделала для общества? Думала ли она когда-нибудь о чем-то, кроме своих нарядов, мехов и драгоценностей? Вот я и спрашиваю: какая от нее польза?

— Мы с вами действительно намного умнее, чем леди Стаббс, — спокойно произнес Пуаро. — Но, — он печально покачал головой, — боюсь, у нас нет ни малейших шансов стать украшением общества.

— Украшением… — фыркнув, начал было Алек, но тут в комнату вошли миссис Оливер и капитан Уорбуртон.

Глава 4

— Вам нужно пойти взглянуть на «ключи», вообще на весь реквизит, используемый в нашей игре, — сказала, отдышавшись, миссис Оливер.

Пуаро поднялся и послушно последовал за ними.

Миновав холл, они прошли в небольшую, обставленную как служебный кабинет комнату.

— Слева — орудия убийства, — объявил капитан Уорбуртон, махнув рукой в сторону карточного столика. Там были разложены маленький пистолет, кусок свинцовой трубы со зловещим коричневым пятном, синий флакон с этикеткой «Яд», кусок бельевой веревки и шприц.

— Это — орудия, — пояснила миссис Оливер, — а это — подозреваемые, — И она протянула Пуаро отпечатанную карточку.

Он с интересом прочитал:

Подозреваемые:

Полковник Блант — местный сквайр.

Эстелл Глинн — красивая и загадочная молодая женщина, гостья полковника Бланта.

Питер Грей — молодой ученый-атомщик.

Джоан — дочь Бланта, жена Питера Грея.

Мисс Уиллинг — экономка.

Квайет — дворецкий.

Майя Ставска — молодая туристка.

Эстебан Лойола — незваный гость.

Пуаро прищурился и посмотрел на миссис Оливер с легким недоумением.

— Великолепный список действующих лиц, — деликатно заметил он. — Но позвольте спросить, мадам, что требуется от участников игры?

— Переверните карточку, — сказал капитан Уорбуртон.

Пуаро перевернул.

На обратной стороне было напечатано:

Фамилия

Адрес_

Резюме:

Имя убийцы_

Орудие, которым было совершено убийство_

Мотив_

Время и место_

Основания для ваших выводов_

— Каждый участник получает такую карточку, а также блокнот и карандаш для того, чтобы можно было записать «ключи» к разгадке, — начал быстро объяснять капитан Уорбуртон. — Ключей будет шесть. И вы переходите от одного к другому, как в игре «Найди клад», а орудия убийства будут спрятаны в нескольких подозрительных местах. Вот первый ключ — фотография. Каждый начнет с нее.

Пуаро взял маленькое фото и, нахмурившись, стал рассматривать. Потом повернул его вверх ногами и еще больше нахмурился. Уорбуртон улыбался.

— Искусно сфотографировано, верно? — самодовольно спросил он. — И довольно просто, если знаешь, что это такое.

Пуаро не знал, и ему стало досадно.

— Что-то вроде зарешеченного окна? — предположил он.

— Некоторое сходство есть, согласен. Но вообще это часть теннисной сетки.

— Ах вот как! — Пуаро снова посмотрел на снимок. — Да, теперь, когда вы сказали, это совершенно ясно.

— Многое зависит от того, как посмотреть на вещь, — усмехнулся Уорбуртон.

— Истинная правда.

— Второй ключ будет в ящике под серединой теннисной сетки. Это пустой флакон из-под яда и рядом с ним обыкновенная пробка.

— Понимаете, — быстро заговорила миссис Оливер, — флакон с винтовым горлышком, так что, по существу, ключом является пробка.

— Знаю, мадам, что вы очень изобретательны, но мне не совсем понятно…

— Ну конечно, — перебила его миссис Оливер. — Есть пересказ происходящего. Краткое содержание, как в журнальных сериалах. — Она повернулась к капитану Уорбуртону. — Листки у вас?

— Их еще не прислали из типографии.

— Но они же обещали!

— Знаю, знаю. Все всегда обещают. Листки с содержанием будут отпечатаны вечером к шести. Я сам съезжу за ними.

— Ну хорошо. — Миссис Оливер глубоко вздохнула и повернулась к Пуаро. — Тогда мне самой придется все вам рассказать. Только рассказчик я никудышный. Видите ли, когда я пишу, у меня все четко и ясно, но, как только пытаюсь это пересказать, получается страшная неразбериха. Поэтому я никогда ни с кем не обсуждаю своих замыслов. Я уже научена горьким опытом: как только я начинаю это делать, мне вскоре со скучающим видом говорят: «Э-э… ну да… но непонятно, что же тут происходит и… наверное, из этого ничего не получится». Так бывает обидно! Ведь когда я пишу, у меня все получается.

Миссис Оливер перевела дух и продолжала:

— Ну, слушайте. Питер Грей, молодой ученый-атомщик, подозревают, что он работает на коммунистов, и он женат на этой девушке Джоан Блант, а его первая жена умерла, но на самом деле она не умерла, потом она вдруг появляется, потому что она — тайный агент или, вернее, она туристка, а у жены роман, а этот человек, Лойола, появляется то ли, чтобы встретиться с Майей, то ли, чтобы шпионить за ней, и существует шантажирующее письмо, которое могла написать экономка или дворецкий, и пропадает револьвер, а поскольку вы не знаете, кому адресовано письмо… и тут за обедом вдруг откуда-то падает шприц, а потом он исчезает…

Миссис Оливер вдруг остановилась, правильно оценив реакцию Пуаро.

— Знаю, — сочувственно сказала она. — Все кажется очень запутанным, но это не так — по крайней мере у меня в голове. Вот когда вы получите листок с кратким изложением задуманной мной истории, вы поймете, что все тут совершенно ясно. — Однако, — добавила она, — вам совершенно не обязательно вникать во все эти подробности, верно? Ваша задача — только вручить призы (кстати, очень хорошие, первый приз — серебряный портсигар в форме револьвера) и похвалить победителя, сказать, как он замечательно умен и прочее.

Пуаро подумал про себя, что победителю действительно нужно быть очень умным. Впрочем, он сильно сомневался в том, что будет победитель. И задуманная миссис Оливер игра, в которой нужно было найти жертву, была пока окутана для него непроницаемым туманом.

— Что ж, — бодро произнес капитан Уорбуртон, взглянув на свои часы, — пожалуй, пора забирать в типографии листки.

— А вдруг еще не готовы?.. — дрогнувшим голосом спросила миссис Оливер.

— Готовы, готовы. Я звонил. Пока.

Он вышел из комнаты.

Миссис Оливер тут же схватила Пуаро за руку и хриплым шепотом произнесла:

— Ну?

— Что «ну»?

— Что-нибудь заметили? Кого-нибудь заподозрили?

С мягким укором в голосе Пуаро ответил:

— По-моему, все вполне нормально.

— Нормально?

— Возможно, это не совсем подходящее слово. Ибо у леди Стаббс, как вы и говорили, определенно имеется некоторая умственная отсталость, а мистер Легг, наоборот, чересчур заумный.

— Да нет, с ним все в порядке, — нетерпеливо заметила миссис Оливер, — У него просто нервный срыв.

Пуаро не стал заострять внимания на некоторой нелогичности ее слов, а просто принял их к сведению.

— Все крайне возбуждены и очень раздражительны, что, впрочем, характерно при подготовке развлечений такого рода. И если вы могли заметить…

— Ш-ш! — Миссис Оливер снова схватила его за руку. — Сюда кто-то идет.

Это все больше походило на плохую мелодраму… Пуаро почувствовал, что и сам начинает раздражаться.

В дверях появилось доброжелательное лицо мисс Бруис.

— О, вот вы где, мосье Пуаро. А я вас разыскиваю — хочу показать вам вашу комнату.

Она повела его наверх, где ему была отведена просторная комната с видом на реку.

— Ванная прямо напротив. Сэр Джордж подумывает прибавить ванных, но тогда, к сожалению, придется нарушить пропорции комнат. Надеюсь, вам тут будет удобно?

— Да, конечно. — Пуаро окинул оценивающим взглядом этажерку, настольную лампу и коробку с наклейкой «Печенье» у кровати. — Кажется, все в этом доме доведено до совершенства. Кого мне благодарить: вас или очаровательную хозяйку?

— Леди Стаббс целиком поглощена тем, чтобы быть очаровательной, — не без ехидства заметила мисс Бруис.

— Очень живописная молодая особа, — задумчиво произнес Пуаро.

— Вот именно…

— Правда, возможно, в других отношениях она не столь… — он осекся, — pardon[41], я чересчур увлекся. Есть вещи, о которых, возможно, тут не принято даже упоминать.

Мисс Бруис внимательно на него посмотрела и сухо сказала:

— Леди Стаббс прекрасно знает, что делает. Она действительно очень эффектная женщина, но, кроме того, она еще и очень даже себе на уме.

Она повернулась и, прежде чем Пуаро успел скроить удивленную мину, выскользнула из комнаты. Так вот, значит, что думает о хозяйке дома деловитая мисс Бруис! Или она сказала так по каким-то особым соображениям? Зачем так откровенничать с посторонним, только что приехавшим человеком? А может, именно потому, что он посторонний? Да к тому же иностранец. Эркюль Пуаро по личному опыту знал, что многие англичане полагают, что иностранцам можно говорить все что угодно и что их вообще нельзя воспринимать всерьез!

Он нахмурился, растерянно уставившись на захлопнувшуюся дверь. Потом взглянул в окно — как раз в тот момент, когда из дома вышли леди Стаббс и миссис Фоллиат. На некоторое время дамы задержались у большой магнолии, что-то оживленно обсуждая. Но вот миссис Фоллиат кивнула на прощание, подняла свою садовую корзину, в которой лежали перчатки, и пошла по подъездной аллее. Леди Стаббс довольно долго смотрела ей вслед, затем машинально сорвала цветок магнолии, понюхала его и медленно двинулась по дорожке, которая вела сквозь заросли деревьев к реке. Прежде чем исчезнуть из виду, она оглянулась. Из-за магнолии нарочито спокойным шагом вышел Майкл Уэйман и после недолгих колебаний проследовал в гущу деревьев, где только что скрылась стройная фигурка.

«Решительный молодой человек, — подумал Пуаро. — И к тому же красив. В общем, личность куда более привлекательная, чем сэр Джордж Стаббс…

Но, собственно, что тут такого? Ситуация вполне ординарная. Богатый невзрачный муж, весьма уже зрелого возраста, молодая, красивая, умная (или не очень) жена и влюбчивый молодой человек. Неужто это достаточная причина для того, чтобы миссис Оливер кинулась мне звонить? Конечно, у миссис Оливер живое воображение, но…»

— Но я ведь не занимаюсь такими вещами, — пробормотал уже вслух Эркюль Пуаро. — Выслеживать любовников на предмет установления факта адюльтера[42] — не по моей части. И вообще, почему миссис Оливер вбила себе в голову, что тут что-то не так? Впрочем, в ее голове царит такая путаница…

Пуаро решительно не понимал, как ей удается создавать вполне связные детективные романы. Однако при всем при том она часто удивляла его своей прозорливостью.

— Мало времени… мало, — бормотал он. — Действительно ли здесь что-то не так? Думаю, она все-таки права. Но что? Кто может пролить на это свет? Надо срочно как можно больше узнать обо всех этих людях. Но кто мне расскажет о них?

После недолгого размышления он схватил шляпу (великий сыщик никогда не рисковал выходить вечером с непокрытой головой) и поспешил вниз. Из дальней комнаты доносился властный лай миссис Мастертон. А чуть ближе слышался голос сэра Джорджа, полный страстного нетерпения:

— К черту чадру[43]. Я хочу, чтобы вы были в моем гареме, Салли. Я приду завтра узнать свою судьбу. Что вы мне скажете, а?

Послышались звуки легкой борьбы и прерывистый от напряжения голос Салли:

— Перестаньте, Джордж.

Пуаро, немало изумившись, ловко проскользнул в оказавшуюся рядом боковую дверь наружу и быстро потрусил по задней дорожке, которая, как подсказывало ему чутье, должна была в какой-то точке соединиться с подъездной аллеей.

Маневр оказался удачным: хотя Пуаро немного запыхался, зато был вознагражден встречей с миссис Фоллиат.

— Разрешите, мадам?.. — галантно предложил он, беря у нее из рук корзину.

— О, благодарю вас, мосье Пуаро, вы очень любезны. Но, право, корзинка совсем не тяжела.

— И все же позвольте мне донести ее до вашего дома. Вы ведь живете недалеко отсюда?

— Я живу теперь в домике у главных ворот. Сэр Джордж любезно сдает его мне в аренду.

Домик у ворот ее прежнего дома… Какие чувства она должна испытывать, думая об этом? Однако ее самообладание было поразительным, и Пуаро не смог заметить ни единого предательского знака — ни в голосе, ни в выражении лица.

Он переменил тему разговора:

— Леди Стаббс ведь намного моложе мужа?

— На двадцать три года.

— Она очень привлекательна.

— Хэтти прелестное милое дитя, — спокойно сказала миссис Фоллиат.

Пуаро ожидал совсем иного ответа.

— Я ее очень хорошо знаю. Видите ли, она некоторое время была на моем попечении, — продолжала она.

— Я этого не знал.

— Откуда вам было знать. Это довольно грустная история. Ее семья владела сахарными плантациями в Вест-Индии. Во время землетрясения поместье сгорело, а родители, братья и сестры погибли. Хэтти в то время жила при одном из парижских монастырей. В общем, она осталась вдруг совсем одна на свете. Ее душеприказчики сочли, что ей лучше некоторое время побыть за границей, а затем настала пора вывозить ее в свет, для чего требовалась пожилая дама. Вот мне и предложили опекать ее. Когда нужно, я умею выглядеть вполне прилично, — чуть усмехнулась она. — К тому же у меня были кое-какие связи — покойный губернатор был близким другом моего семейства.

— О, теперь я все понял, мадам.

— Предложение пришлось весьма кстати. Я переживала тяжелое время. Перед самой войной скончался муж. Старший сын был моряком — утонул, — его корабль пошел ко дну, младший, вернувшись из Кении, поступил в командос[44] и был убит в Италии. На меня свалились тройные налоги по наследованию, и дом пришлось продать. Я и сама была едва жива от горя… и рада была отвлечься путешествием и заботами о своей юной подопечной. Я очень полюбила Хэтти. Возможно потому, что вскоре поняла, что она… я бы сказала, не в состоянии должным образом позаботиться о себе. Поймите меня правильно, мосье Пуаро, Хэтти не то чтобы умственно отсталая, а, как принято говорить в деревне, «простушка»: она чересчур послушна, легко поддается внушению, ее ничего не стоит обмануть. Я думаю, то, что она практически осталась без денег, даже к лучшему. Окажись она богатой наследницей, ее положение было бы гораздо более затруднительным. Она нравилась мужчинам и, будучи натурой страстной, легко увлекалась и поддавалась влиянию — за ней нужен был глаз да глаз. Когда при оприходовании родительского имущества обнаружилось, что плантации разорены и долгов больше, чем самого имущества, я могла только благодарить судьбу за то, что в Хэтти влюбился такой человек, как сэр Джордж Стаббс, и решил жениться на ней.

— Да… вероятно, это был какой-то выход, — заметил Пуаро.

— Сэр Джордж обязан своими успехами исключительно самому себе и, откровенно говоря, довольно вульгарен, но он добр, порядочен и к тому же очень богат. Я не думаю, что он рассчитывал на духовное общение с женой, в этом смысле Хэтти как раз то, что ему надо. Она превосходно демонстрирует свои наряды и драгоценности, она нежна, и послушна, и вполне счастлива с ним. Признаюсь, я очень рада, что все так получилось, потому что мне кажется, именно я убедила ее принять его предложение. Если бы они не ладили, — голос ее слегка напрягся, — меня бы замучила совесть — за то, что заставила бедную девочку выйти замуж за человека на столько ее старше. Я ведь вам говорила, что Хэтти очень слабовольна, и каждый, кто общается с нею, может внушить ей все, что заблагорассудится.

— Мне кажется, вы приняли наиболее разумное в данном случае решение, — одобрительно сказал Пуаро, — Я в отличие от англичан отнюдь не романтик. Для удачного брака недостаточно такой эфемерной субстанции, как влюбленность. А что касается Насс-хауса, — добавил Пуаро, — то это дивное место, как говорится, неземной красоты.

— Но так как Насс пришлось продавать, — продолжала миссис Фоллиат слегка дрогнувшим голосом, — я рада, что его купил сэр Джордж. Во время войны он был реквизирован для нужд армии, его бы могло выкупить государство или частное лицо. Устроили бы тут гостиницу или школу, перегородив эти прекрасные комнаты. Нашим соседям Флетчерам из Худауна тоже пришлось продать свое имение, и теперь там туристский центр. Хорошо, конечно, что молодежи есть где отдохнуть. К тому же Худаун построен в позднем викторианском стиле[45] и не представляет особой исторической ценности, так что перестройка не слишком ему повредила. Досадно только, что молодые люди постоянно вторгаются в наши владения. Это очень сердит сэра Джорджа, и его можно понять: они то и дело ломают редкие породы кустарников. А ходят они тут, чтобы срезать часть дороги к переправе через реку.

Наконец они дошли до ворот. Ее небольшой одноэтажный белый домик находился несколько в стороне от аллеи.

Поблагодарив Пуаро, миссис Фоллиат забрала у него свою корзинку.

— Мне всегда нравился этот домик, — сказала она, с любовью посмотрев на окруженный огороженным садиком дом. — Мерделл, наш главный садовник, прожил тут тридцать лет. Мне этот домик больше по душе, чем коттедж, хотя сэр Джордж расширил его и модернизировал — ведь новый садовник очень молод, и у него молодая жена. А этим молодым подавай и электрический утюг, и современную плиту, и телевизор… Нужно держаться в ногу со временем… — Она вздохнула. — От прежних дней в имении почти никого не осталось… все новые лица…

— Я рад, мадам, что вы наконец вернулись в свой порт.

— О, вы знаете эти строки из Спенсера?[46] «Сон после тяжкого труда, порт после штормовых морей, отдохновенье после боя, смерть после жизни — вот величайшие блага…» — Она немного помолчала и сказала, не меняя тона: — Мир очень грешен, мосье Пуаро, в нем очень много злых людей. Вы это, вероятно, знаете не хуже меня. Я не говорю так молодым людям, не хочу их разочаровывать, но это правда… Да, очень грешен мир…

Она слегка поклонилась ему и пошла в дом. Пуаро еще постоял какое-то время, глядя на закрывшуюся дверь.

Глава 5

1

Настроившись на поиск, Пуаро вышел из ворот и двинулся вниз по крутому спуску. Извивающаяся дорога вскоре привела его к небольшому причалу. На увесистом колоколе с цепью было написано: «Для вызова парома». Вдоль причала было пришвартовано много лодок. У кнехта[47], прислонившись к нему спиной, стоял очень древний старик со слезящимися глазами. Шаркая ногами, он подошел к Пуаро.

— Желаете переправиться, сэр?

— Благодарю вас, нет. Я просто вышел из Насс-хауса немного прогуляться, посмотреть, что здесь вокруг.

— А, так вы из Насса. Работал я там мальчишкой, и мой сын — тоже. Он старшим садовником, а я при лодках. Старый сквайр Фоллиат был прямо помешан на лодках. Выходил, бывало, под парусом в любую погоду. А вот майору, сыну его, ни к чему были эти самые паруса. Лошади — вот была его страсть. Кучу денег тратил на них. Лошади да выпивка; жена его здорово с ним намаялась. Вы, верно, ее видели, живет теперь в домике у ворот.

— Да, я только что с ней говорил.

— Эта Фоллиат — троюродная сестра Тивертона. Знает толк в садоводстве, это она насажала все эти кусты, вон как цветут, любо-дорого. Даже когда оба молодых джентльмена ушли на войну, она ухаживала за ними, не давала воли сорнякам.

— Досталось ей, ведь оба сына погибли.

— Да, как ни кинь, тяжелая у нее жизнь. С мужем горя хватила, с молодым джентльменом — тоже. Нет, не с мистером Генри. Этот-то был лучше не придумаешь, на деда был похож, тоже море любил, вот и пошел во флот, куда ж ему еще. Но вот мистер Джеймс, с тем много было бед. Долги, дамочки всякие, да еще и с норовом. Как говорится, в семье не без урода. А тут раз — и война. Это было для него самое оно, можно сказать, подфартило джентльмену. Вот так-то! А знаете, как бывает: дома дурак дураком, а на войне — герой. Много их, таких отчаянных, погибло.

— Так, значит, теперь в Нассе нет больше Фоллиатов? — спросил Пуаро.

Старик сразу примолк, потом с чувством произнес:

— Истинное слово, сэр.

Пуаро с любопытством посмотрел на старика.

— Теперь у вас сэр Джордж Стаббс. Что о нем думает здешний люд?

— А что думать-то? Ясное дело — денег у него прорва. — В голосе старика прозвучала чуть ли не насмешка.

— Ну а жена его?

— Настоящая лондонская барыня. В саду от нее никакого толку. Говорят, у нее не хватает тут. — И он многозначительно постучал пальцем по виску. — О ней тоже не больно-то хорошо говорят. Уже больше года они у нас. Все в имении переделали на новый лад. Я помню, как они приехали, словно это было вчера. Прибыли они вечером, а накануне была страшная буря, больше такой и не припомню. Деревья так и валились, одно упало поперек аллеи, пришлось срочно его пилить, чтобы расчистить проезд для машины. А больше всего хлопот натворил дуб: когда он рухнул и сломал много других деревьев, получился целый завал.

— А, это там, где теперь стоит «Причуда»?

Старик отвернулся и с отвращением плюнул.

— Да, «Причудой» назвали… Причуда и есть. Все это теперешние модные выкрутасы. В старые-то времена у Фоллиатов никаких причуд не было. Это все ее милость выдумала. И трех недель тут не побыли, а успели уж построить. Небось она и уговорила сэра Джорджа. Надо было эдакую штуку придумать — торчит среди деревьев, словно храм каких язычников. Нет бы хорошенькую беседку поставить, да с цветными стеклами, а то…

Пуаро слегка улыбнулся.

— Да, у лондонских леди свои фантазии. Печально, что миновали времена Фоллиатов.

— Да не верьте вы этому, сэр, — старик хрипло хохотнул, — Фоллиаты всегда будут в Нассе.

— Но дом принадлежит сэру Джорджу Стаббсу.

— Оно конечно, но Фоллиаты все-таки здесь. О, они хитрые, Фоллиаты!

— Это почему же?

Старик лукаво на него покосился.

— Миссис Фоллиат ведь живет в садовом домике? — спросил он.

— Да-а, — медленно протянул Пуаро. — Миссис Фоллиат живет в садовом домике, и мир очень грешен, и все люди очень злы.

Старик удивленно взглянул на него.

— Ах вот что, — сказал он. — Так вам, наверное, кое-что известно.

И с этими словами старик прошаркал прочь.

— Что же мне может быть известно? — с досадой спрашивал себя Пуаро, поднимаясь назад к дому.

2

Эркюль Пуаро тщательно закрутил кончики напомаженных душистой помадой усов. Немного отступив от зеркала, он придирчиво на себя посмотрел и был вполне удовлетворен тем, что увидел.

По дому разнесся звук гонга, и он стал спускаться по лестнице.

Дворецкий, завершив свое артистическое исполнение крещендо[48], форте[49], диминуэндо[50], раллентандо[51], как раз вешал на место колотушку для гонга.

Пуаро тут же вспомнил: «Шантажирующее письмо от экономки… или, может быть, от дворецкого…» Судя по его виду, этот дворецкий вполне мог быть автором такого письма. «Уж не берет ли миссис Оливер персонажей для сценария из жизни…» — подумал Пуаро.

Через холл проходила мисс Бруис в цветастом шифоновом[52] платье, которое ей совершенно не шло. Пуаро догнал ее и спросил:

— У вас здесь есть экономка?

— О нет, мосье Пуаро. Мне кажется, такого рода профессия теперь не в чести, разве что в больших семьях… У нас же в доме экономка я, и, боюсь, даже в большей мере, чем секретарь. — Она криво усмехнулась.

— Так, значит, экономка вы? — Пуаро задумчиво посмотрел на нее.

Нет, он не мог представить себе, как мисс Бруис пишет шантажирующее письмо. Просто анонимное — это другое дело. Он знал, что анонимные письма пишут именно такие, как она, женщины солидные, вполне добропорядочные.

— Какая фамилия у вашего дворецкого? — спросил Пуаро.

— Хендон, — с некоторым удивлением ответила мисс Бруис.

Пуаро поспешил объяснить:

— Мне кажется, я с ним где-то уже встречался.

— Вполне возможно, — ответила мисс Бруис. — Эти люди, похоже, не задерживаются на одном месте больше четырех месяцев. Скоро в Англии уже не останется домов, где они могли бы предложить свои услуги — ведь теперь очень немногие могут себе позволить держать дворецкого и повара.

Они вошли в гостиную, где сэр Джордж, облаченный в смокинг (чувствовалось, что этот вид одежды пока ему непривычен), потчевал гостей хересом[53]. Миссис Оливер в атласе стального цвета была похожа на устаревший военный корабль. Леди Стаббс склонила свою гладкую черную головку над журналом мод.

Алек и Салли Легг что-то увлеченно обсуждали с Уорбуртоном.

— Нам предстоит тяжелый вечер, — говорил Джим Уорбуртон. — Никакого бриджа[54]. Все за работу. Нужно написать еще много объявлений и большую афишу для Предсказательницы судеб. Как мы ее назовем? Мадам Зулейкой, Эсмеральдой? Или цыганкой Ли — цыганской королевой?

— Лучше что-нибудь восточное, — сказала Салли. — В сельской местности цыган на дух не переносят. — Зулей-ка… Звучит отлично. У меня есть с собой краски, и я думаю, Майкл может украсить афишу извивающейся змеей.

— А может, лучше Клеопатра, чем Зулейка?

В дверях появился Хендон:

— Обед подан, миледи.

Все потянулись в столовую, где на длинном столе мерцали свечи — на стенах заплясали причудливые тени.

Уорбуртон и Алек Легг сели по обе стороны от хозяйки. Пуаро — между миссис Оливер и мисс Бруис. Мисс Бруис принимала самое живое участие в общем разговоре, касавшемся, естественно, последних приготовлений к предстоящей игре.

Миссис Оливер думала о чем-то своем и в основном молчала.

Наконец она решила, что и ей пора что-то сказать, и, повернувшись к Пуаро, томным голосом произнесла:

— Не обращайте на меня внимания, я просто вспоминаю, не забыла ли чего.

Сэр Джордж весело расхохотался.

— Ошибки неизбежны, не так ли? — спросил он.

— Вы правы, — вздохнула миссис Оливер. — Всегда что-нибудь потом выплывает, причем когда книжку уже напечатали. Это бывает так ужасно! — На ее лице появилось страдальческое выражение. Она еще раз вздохнула. — И что самое удивительное: почти никто этой ошибки не замечает. Я начинаю себя уговаривать: «Конечно, повар всегда заметит, что две котлеты не съедены. Но больше никто об этом и не подумает».

— Вы меня заинтриговали, — откликнулся Майкл Уэйман с другого конца стола. — Загадка Второй котлеты! И, пожалуйста, не надо ничего объяснять. Я поразмыслю над этим вечером в ванне.

Миссис Оливер рассеянно улыбнулась ему и снова погрузилась в свои заботы.

Леди Стаббс тоже молчала. И все чаще зевала. Уорбуртон, Алек Легг и мисс Бруис разговаривали, не обращая на нее внимания. Когда вышли из столовой, леди Стаббс остановилась у лестницы.

— Я иду спать, — заявила она. — Я очень хочу спать.

— Ой, леди Стаббс, — воскликнула мисс Бруис. — Нам еще столько нужно сделать. Мы думали, что вы нам поможете.

— Да, я знаю. Но я иду спать.

Она была похожа на добившегося своего маленького ребенка. Тут из столовой как раз вышел сэр Джордж.

— Я устала, Джордж. Я иду спать. Ты не возражаешь? — кротко спросила она.

Он подошел к ней и ласково погладил по плечу.

— Да, тебе лучше лечь пораньше, Хэтти. Завтра тебе надо быть полной сил.

Он поцеловал ее, и она стала подниматься по лестнице, помахав всем на прощанье рукой и крикнув:

— Спокойной ночи!

Сэр Джордж улыбнулся ей. Мисс Бруис громко вздохнула и резко отвернулась.

— Идемте! — сказала она с наигранной бодростью. — Нам надо работать.

Каждый принялся за свое дело. Однако, поскольку мисс Бруис не могла быть повсюду одновременно, скоро появились дезертиры. Майк Уэйман, украсив афишу великолепным свирепым змеем и написав: «Мадам Зулейка предскажет вам судьбу», потихоньку удалился. Алек Легг, выполнив для виду какое-то пустячное задание, заявил, что идет делать замеры для игры в кольца, и больше уже не появлялся. Женщины, как водится, работали энергично и добросовестно. Эркюль Пуаро последовал примеру хозяйки и рано улегся спать.

3

К завтраку Пуаро спустился в половине десятого. Завтрак был сервирован по-довоенному. Несколько горячих блюд на электромармите. Сэр Джордж подкреплялся по-английски плотно: яичница, бекон и почки. Миссис Оливер и мисс Бруис выбрали то же самое, только в несколько иных пропорциях. Майкл Уэйман съел целую тарелку холодной ветчины. Только леди Стаббс пренебрегла мясными блюдами, она похрустывала тоненьким тостом, запивая его черным кофе. На ней была широкая бледно-розовая шляпа, которая за утренним столом казалась совершенно нелепой.

Только что прибыла почта, и перед мисс Бруис высилась огромная пачка писем, которую она быстро раскладывала по отдельным стопкам. Письма для сэра Джорджа с пометкой «лично», она передавала ему. Остальные вскрывала сама и сортировала.

Для леди Стаббс было три письма. Два оказались со счетами, и она отбросила их в сторону. Вскрыв третье, она вдруг вскрикнула:

— Ой!

В этом ее «ой» прозвучал такой испуг, что все обернулись в ее сторону.

— Это от Этьена, — объяснила она. — От моего кузена. Он прибывает сюда на яхте.

— Позволь посмотреть, Хэтти. — Сэр Джордж протянул руку.

Она положила письмо на стол. Он развернул его и прочитал.

— Так этот Этьен де Суза, ты говоришь, кузен?

— Я думаю, да. Троюродный брат. Я его плохо помню… почти совсем не помню. Он был…

— Он был что, дорогая?

Она пожала плечами.

— Не важно. Все это было так давно. Я была маленькой девочкой.

— Естественно, ты не можешь его хорошо помнить. Но мы должны, конечно, как следует его принять, — с жаром сказал сэр Джордж. — Жаль, что именно сегодня праздник, но мы пригласим его на обед. Может, пусть денек-другой погостит у нас? Покажем ему наши места?

Сэр Джордж совершенно вошел в роль радушного сельского сквайра.

Леди Стаббс ничего не ответила, сосредоточенно разглядывая свою чашку.

Продолжился общий разговор, само собой, он касался исключительно праздника. Пуаро, однако, в обсуждении не участвовал, с интересом наблюдая за стройной экстравагантной хозяйкой. Ему очень хотелось знать, о чем она сейчас думает. Вдруг она взмахнула ресницами и метнула взгляд в его сторону. И взгляд этот был таким цепким и откровенно оценивающим, что он вздрогнул. Но как только ее глаза встретились с его глазами, в них появилась прежняя пустота. Однако холодная расчетливость и настороженность исчезли не до конца…

Может, ему показалось? Но разве не верно, что люди, в умственном отношении несколько неполноценные, часто по-своему очень хитры, о чем порой не подозревают даже те, кто хорошо их знает?

И он подумал, что леди Стаббс весьма загадочная особа. Мнения, услышанные им на ее счет, были настолько противоречивы… Мисс Бруис обронила фразу о том, что леди Стаббс хорошо знает, что делает. Тогда как миссис Оливер определенно считала ее немножко придурковатой. А миссис Фоллиат, которая знала ее давно и очень хорошо, говорила о ней как о человеке, просто не умеющем трезво оценивать жизнь и потому требующем ухода и присмотра.

Мисс Бруис недолюбливала леди Стаббс за ее лень и равнодушие, так что ее мнение едва ли объективно, решил Пуаро. Интересно, была ли мисс Бруис секретарем сэра Джорджа до его женитьбы? Если да, то ничего удивительного, что ее не устраивают какие-то нововведения…

До этой минуты Пуаро скорее бы согласился с мисс Фоллиат и миссис Оливер. Но, в конце концов, стоит ли делать выводы только на основании мимолетного взгляда?

Леди Стаббс резко поднялась из-за стола.

— У меня болит голова, — заявила она. — Пойду к себе и лягу.

Сэр Джордж с озабоченным видом вскочил.

— Дорогая, ты не заболела?

— Просто голова болит.

— Надеюсь, ты оправишься к середине дня?

— Думаю, да.

— Примите аспирин, — вмешалась мисс Бруис. — У вас есть или мне принести?

— У меня есть.

Когда леди Стаббс направлялась к двери, платочек, который она машинально теребила пальцами, упал на пол. Пуаро тут же подошел и поднял его.

Сэр Джордж явно намеревался последовать за женой, но тут мисс Бруис спросила:

— Сэр Джордж, а где люди будут ставить машины? Я как раз собиралась дать Митчеллу указание. Вы считаете, что самое лучшее — там, где вы сказали?..

Больше Пуаро ничего не слышал, так как поспешил за миссис Стаббс.

Он нагнал ее на лестнице.

— Мадам, вы уронили вот это. — Он с поклоном протянул носовой платок.

— Да? Спасибо. — Она рассеянно его приняла.

— Я очень огорчен, что вам приходится так страдать. Тем более что приезжает ваш кузен.

— Я видеть не хочу Этьена! — вдруг вспылила она. — Я не люблю его. Он плохой человек. Всегда был плохим. Я его боюсь. Он всегда делает какие-нибудь гадости.

Дверь столовой открылась, и оттуда вышел сэр Джордж.

— Хэтти, бедняжка, — сказал он, приблизившись, — позволь, я пойду укрою тебя.

Они вместе стали подниматься по лестнице, он нежно обнял ее, и на лице его была озабоченность и тревога.

Пуаро посмотрел им вслед, повернулся и — едва не столкнулся с мисс Бруис, мчавшейся куда-то с бумагами.

— У леди Стаббс болит голова и… — начал было он.

— Не больше, чем у меня нога, — сердито буркнула мисс Бруис и, влетев в свой кабинет, захлопнула за собой дверь.

Пуаро вздохнул и прошел через парадную дверь к террасе. Тут подъехал маленький автомобильчик, из него вылезла миссис Мастертон и с ходу начала давать указания: где и как ставить чайную палатку. Ее жизнерадостные выкрики, как всегда, очень напоминали собачий лай.

Она повернулась поприветствовать Пуаро.

— Просто беда, сколько еще хлопот, — пожаловалась она. — Вечно все делают не так, как надо… Нет-нет, Роджерс! Левее, да не вправо, а влево, говорю! Как вам погода, мосье Пуаро? Что-то пасмурно. Дождь, конечно, все испортит. А вообще у нас в этом году, наконец, такое хорошее лето. Где сэр Джордж? Мне надо выяснить у него, где будет место для парковки автомобилей.

— У его жены разболелась голова, и она пошла прилечь.

— Ну ничего, к середине дня с ней будет уже все в порядке, — заверила миссис Мастертон. — Она, знаете ли, любит всякие развлечения. Наденет потрясающий наряд и будет радоваться, как ребенок. Не принесете ли вы мне оттуда связку колышков? Я хочу сделать разметку для часового гольфа.

Пуаро и опомниться не успел, как миссис Мастертон принялась бесцеремонно гонять его туда-сюда с поручениями — как мальчишку на побегушках. Во время коротких передышек она снисходила и до беседы с ним.

— Все приходится делать самой. Это самое надежное… Кстати, вы, кажется, знакомы с Элиотами?

Пуаро достаточно долго прожил в Англии, и он сразу понял подтекст этого вопроса: «Хотя вы и иностранец, но вы один из нас». Вот что имела в виду миссис Мастертон и уже вполне доверительным тоном продолжала:

— Хорошо, что в Нассе снова бьет жизнь. Мы все очень боялись, что его превратят в пансионат. В наше время это сплошь и рядом. Куда ни поедешь, везде натыкаешься на вывески: «Пансионат», «Частная гостиница» или «Гостиница А.А.». А ведь в этих домах я в молодости когда-то гостила, или мы там, бывало, собирались потанцевать. Грустно все это видеть. Так что я рада за Насс, и бедняжка Эми Фоллиат — тоже. Ей выпала тяжкая судьба, и, заметьте, она никогда не жалуется. Сэр Джордж сотворил с Нассом чудо, и, представьте, даже не опошлил его. Не знаю, Эми Фоллиат сумела на него повлиять или у него самого хороший вкус. А вкус у него, безусловно, есть. Что очень редко для таких людей.

— Он не из местных ли джентри?[55] — осторожно спросил Пуаро.

— Он, насколько мне известно, даже не сэр Джордж. Я подозреваю, что он позаимствовал это имя у владельца цирка Джорджа Сангера. Очень забавно. Конечно, мы не показываем виду. Богатым людям ведь позволительны маленькие слабости, верно? Смешно, что, несмотря на его происхождение, Джорджа Стаббса прекрасно примут в любом доме. Он — символ прошедшего. Настоящий образец сквайра восемнадцатого века. Несомненно, в нем есть благородная кровь. Отец, я думаю, джентльмен, а мать — какая-нибудь буфетчица из бара.

Миссис Мастертон прервала разговор, чтобы крикнуть садовнику:

— Не у того рододендрона! Справа надо оставить место для кеглей. Справа, а не слева! Удивительно, — обратилась она уже к Пуаро, — неужто так сложно запомнить, где право, а где — лево. Вот Бруис — та толковая. Только не благоволит к бедной Хэтти. Так иногда на нее смотрит, словно готова убить. Эти усердные секретарши часто влюбляются в своих начальников. Как вы думаете, где сейчас может быть Уорбуртон? Глупая манера, не перестает называть себя «капитаном». Никогда не служил и ни одного немца даже издалека не видел. Но приходится мириться с тем, что имеешь, а он — примерный работник. Но, чувствую я, есть в нем какая-то фальшь.

— А! Вот и супруги Легг!

На Салли Легг были удобные широкие брюки и желтый пуловер[56].

— Мы пришли помогать, — весело сказала она.

— Дел полным-полно, — прогудела миссис Мастертон. — Так, дайте подумать…

Пуаро, пользуясь тем, что она отвлеклась, незаметно ретировался, скрывшись за углом дома. И тут он стал свидетелем одной примечательной сцены.

Из леса вышли две молодые женщины в шортах и ярких блузках и остановились, в нерешительности глядя на ограду. Пуаро показалось, что одна из них — итальянка, которую он накануне подвозил. Из окна тут же высунулся сэр Джордж и гневно крикнул им:

— Вы нарушаете закон!

— Будьте добры! — крикнула в ответ та, что была в зеленой косынке.

— Здесь нет прохода, это частная собственность! — орал он.

— Будьте добры, скажите, — заговорила вторая, в пурпурно-синей косынке, стараясь отчетливо произносить слова, — скажите, пристань Нассикоум… Это есть дорога?

— Вы нарушаете закон! — продолжал бушевать сэр Джордж.

— Будьте добры!

— Вы нарушаете!.. Нет здесь дороги! Вам надо идти назад. Назад! Туда, откуда пришли.

Они с изумлением наблюдали за тем, как он размахивает руками. Потом быстро посовещались, и девушка в синей косынке недоуменно спросила:

— Назад? В туристский центр?

— Да. А потом идите по дороге, по дороге в обход.

Они нехотя поплелись назад в лес. Сэр Джордж вытер платком лоб и посмотрел вниз на Пуаро.

— Вот еще забота, отгонять туристов, — сказал он. — Привыкли ходить через главные ворота. Я повесил на них замок. Теперь перелезают через забор и идут через лес. Видите ли, им так ближе до реки и до пристани. Конечно, ближе и быстрее. Но у них нет никакого права ходить здесь, и никогда не было. К тому же это все больше иностранцы — даже не понимают, что им говорят. В ответ лопочут что-то на своем голландском или еще на каком-нибудь…

— Одна из этих девушек — немка, а другая, думаю, итальянка. Я ее вчера встретил по пути со станции.

— Да тут они со всего света понаехали… Да, Хэтти, что ты сказала? — Он отошел в глубь комнаты.

Пуаро повернулся и увидел миссис Оливер и вполне оформившуюся уже девушку лет четырнадцати, одетую в униформу гида. Они подошли к нему.

— Это Марлин, — представила ее миссис Оливер.

Марлин, хихикнув, сказала:

— Я — ужасный труп. Но крови на мне не будет. — В ее голосе звучало явное разочарование.

— Не будет?

— Да. Просто накину на шею веревку — вроде бы меня задушили. А по-моему, интересней быть заколотой, и чтобы на мне было побольше красной краски.

— Капитан Уорбуртон считает, что это было бы чересчур натуралистично, — пояснила миссис Оливер.

— По-моему, убийства без крови не бывает, — сердито буркнула Марлин. Она смотрела на Пуаро с жадным интересом. — Вы ведь видели очень много убийств? Миссис Оливер говорит, что видели.

— Всего несколько… — сдержанно сказал Пуаро.

Он с тревогой заметил, что миссис Оливер покидает их.

— Наверное, это были жертвы сексуальных маньяков?.. — с любопытством спросила Марлин.

— Нет-нет, нечто совсем другое.

— А мне нравятся сексуальные маньяки, — с мечтательным видом заметила Марлин. — Естественно, только в книжках.

— Полагаю, личное знакомство с кем-нибудь из них вам вряд ли понравилось бы.

— О, конечно, нет. А знаете, у нас тут, наверное, есть сексуальный маньяк. Мой дедушка как-то видел в лесу труп женщины. Он испугался и убежал. Но потом вернулся, и там ничего уже не было. Но вообще-то он уже из ума выжил, дедушка мой, так что его никто не слушает.

Пуаро наконец удалось сбежать, и, кружным путем добравшись до дома, он укрылся у себя в спальне. Нет, ему просто необходимо было отдохнуть.

Глава 6

Ленч[57] постарались закончить пораньше, ограничившись только холодными закусками. В половине третьего начался праздник. Его открыла второстепенная кинозвезда. Хмурое небо, грозившее разразиться дождем, посветлело. К трем часам праздник был в полном разгаре. Плата за вход была полкроны, а публика так и сыпала: автомобили длинной чередой выстроились по одной стороне подъездной аллеи. Слышалась громкая многоязычная речь студентов, компаниями подходивших из туристского центра. Точно в соответствии с предсказанием миссис Мастертон, леди Стаббс за пять минут до половины третьего вышла из своей спальни. Она была в платье цвета розового цикламена и в огромной шляпе из черной соломки, естественно, излюбленного ее фасона — как у кули. В ушах ее и на шее сверкало множество бриллиантов.

— Уж не думает ли она, что это королевская ложа в Аскоте! — язвительно пробормотала мисс Бруис.

Но Пуаро с абсолютно искренним восхищением сделал Хэтти комплимент:

— У вас изумительный наряд, мадам.

— Ведь правда? — просияла Хэтти. — Я и в Аскоте была в нем.

К ним приближалась кинозвезда, и Хэтти направилась к ней — поздороваться.

Пуаро же со скучающим видом принялся бродить то тут, то там. А праздник шел своим чередом. Под руководством неизменно добродушного сэра Джорджа бросали кокосовые орехи, рядом — кегли, дальше — кольца. Были расставлены палатки с фруктами и овощами, палатки с джемами и пирожными, палатки с забавными и нарядными безделушками и с рукодельем. В лотереях разыгрывались пирожные, корзины с фруктами и даже, кажется, целый поросенок; дети за двухпенсовик могли попытать удачи в игре «Вытяни на счастье».

Народу постепенно собралось очень много, и решили, что можно провести конкурс детских танцев. Пуаро нигде не мог найти миссис Оливер, зато розовое платье леди Стаббс все время мелькало в толпе, его обладательница, казалось, умеет порхать как фея. Однако главным лицом на празднике была, безусловно, миссис Фоллиат. Ее было просто не узнать: фуляровое[58] цвета голубой гортензии платье, изящная серая шляпка… Миссис Фоллиат, по-видимому, была главной распорядительницей. Именно она встречала вновь прибывших и советовала, какое из развлечений им лучше выбрать.

Пуаро, неспешно прохаживаясь рядом, вслушивался время от времени в разговор.

— Эми, дорогая, как вы поживаете?

— О, Памела, как приятно, что вы с Эдвардом приехали! Из Тивертона так долго добираться.

— И погода сегодня чудная — просто специально для вашего праздника. А помнишь тогда, за год до войны? Около четырех такой хлынул ливень, что все веселье насмарку.

— Дороти! Сколько лет, сколько зим! Какое в этом году чудесное лето!

— Мы просто не могли не приехать. Так хотелось взглянуть на Насс во всем его великолепии! Я смотрю, вы даже подрезали барбарисовые кусты на берегу.

— Да, теперь лучше видно гортензии, верно?

— Они просто прелесть! Какая яркая голубизна! Дорогая, вы настоящая волшебница! И все только за один год! Насс снова становится таким, как был прежде.

Муж Дороти басом прогудел:

— Во время войны я как-то приезжал на встречу со здешним комендантом. Тут такое творилось — у меня прямо чуть сердце не разорвалось.

Миссис Фоллиат обернулась поприветствовать, вероятно; стеснявшуюся подойти поближе женщину.

— Миссис Наппер, я рада вас видеть. Неужели это Люси? Как она выросла!

— В будущем году уже кончает школу. Вы чудесно выглядите, мэм. Я так за вас рада.

— Благодарю, у меня действительно все хорошо. Люси, тебе нужно пойти поиграть в кольца. Миссис Наппер, мы с вами еще увидимся в чайной палатке. Я буду помогать там.

Пожилой мужчина, вероятно, мистер Наппер, преодолев робость, сказал:

— Рад снова видеть вас в Нассе, мэм. Как в старые времена.

Ответ миссис Фоллиат был заглушен ликующим воплем.

— Эми, дорогая, в кои-то веки! Это же грандиозный успех! — хором твердили две дамы, буквально набросившиеся на миссис Фоллиат, — Скажите, что вы сделали с розарием? Мюриель говорила, что вы посадили новые кусты.

— А где у вас туг Мэрилин Гейл? — вмешался сопровождавший дам рослый крепкий мужчина.

— Реджи до смерти хочется с нею познакомиться. Он видел ее последний фильм.

— Вон там в большой шляпе — это она? Вот это, я понимаю, настоящий шик!

— Да что ты, милый. Это же Хэтти Стаббс. Знаешь, Эми, ты должна запретить ей разгуливать в таком виде. Просто какая-то манекенщица.

— Эми?! — Подоспела еще одна приятельница, претендовавшая на внимание миссис Фоллиат. — Это сын Эдварда, Роджер. Дорогая, как хорошо, что ты снова в Нассе.

Пуаро медленно двинулся прочь и по пути почти машинально купил за шиллинг[59] какой-то лотерейный билет — оказалось, что он теперь рискует выиграть поросенка.

До ушей великого сыщика все еще доносилось: «Ах, как хорошо, что вы приехали…» Ему было интересно, понимает ли миссис Фоллиат, что ведет себя как хозяйка дома, или же это получается у нее совершенно бессознательно. А сегодня истинной хозяйкой была конечно она, миссис Фоллиат из Насс-хауса.

Пуаро остановился у палатки, на которой красовалась вывеска:

МАДАМ ЗУЛЕЙКА предскажет вам судьбу за 2 шиллинга и 6 пенни[60]

Поскольку рядом как раз начали подавать чай, очереди к гадалке не было. Пуаро, чуть пригнувшись, вошел внутрь и с готовностью заплатил полкроны за возможность опуститься в кресло и дать отдых больным ногам.

Мадам Зулейка была в широком черном одеянии, на голове — шарф с блестящими золотыми нитями, нижнюю часть лица закрывала вуаль, которая слегка заглушила голос предсказательницы. Золотой браслет, увешанный амулетами «на счастье», мелодично звякнул, когда она взяла руку Пуаро. Она затверженными фразами торопливо посудила ему большие деньги, благосклонность смуглолицей красавицы и чудесное спасение от несчастного случая.

— Это просто замечательно, мадам Легг. Хорошо бы, все это действительно сбылось.

— О! — вырвалось у Салли. — Так вы меня узнали?

— Просто у меня имелись кое-какие сведения. Миссис Оливер говорила, что вообще-то вы должны были быть «жертвой», но вас перехватили для оккультных наук.

— Да, уж лучше бы я была «телом», — сказала Салли. — Было бы намного спокойнее. Это все Джим Уорбуртон. Есть уже четыре часа? Хочу чаю. С четырех до половины пятого у меня перерыв.

— Сейчас без десяти, — сказал Пуаро, посмотрев на свои большие старомодные часы. — Хотите, я вам принесу чаю сюда?

— Нет-нет. Мне надо сделать передышку. Тут слишком душно. Ко мне еще много желающих?

— Никого. Я думаю, все выстроились в очередь за чаем.

— Вот и хорошо.

Пуаро вышел из палатки, и тут же дорогу ему преградила какая-то энергичная женщина. Пришлось заплатить шесть пенсов и попытаться угадать вес торта.

Не удалось проскользнуть и мимо аттракциона с кольцами. Полная пожилая дама уговорила Пуаро попытать удачи, и он тут же, к своему ужасу, выиграл Кьюпи[61]. Чувствуя себя полным идиотом, Пуаро схватил приз и зашагал дальше. На опушке леса он встретил Майкла Уэймана, который с кислым видом смотрел на тропку, ведущую к причалу.

— Я смотрю, вы вовсю развлекаетесь, мосье Пуаро, — сказал он с довольно ехидной усмешкой.

Пуаро принялся со страдальческим видом рассматривать куклу.

— Действительно, нелепость, — вздохнул он.

Вдруг рядом послышался детский плач. Пуаро поспешно обернулся и подскочил к горько рыдавшей девчушке.

— Voila[62], это тебе, — сказал он, пихнув куклу ей в руки.

Плач сразу прекратился.

— Вот, Вайолет, видишь, какой добрый джентльмен. Скажи скорей спасибо.

— Конкурс маскарадных костюмов! — объявил капитан Уорбуртон в мегафон. — Первая группа — юные леди и джентльмены от трех до пяти. Постройтесь, пожалуйста.

Пуаро пошел к дому, и вдруг на него налетел молодой человек, отступивший назад, чтобы лучше размахнуться кокосовым орехом. Молодой человек сердито обернулся. Пуаро непроизвольно пробормотал «извините», однако взгляд его при этом был прикован к рубашке метателя. Он узнал ее по описанию сэра Джорджа: на ней были очень натурально изображены черепахи и какое-то морское чудовище, было полное ощущение, что все эти твари шевелятся и ползут по ткани.

Пуаро прищурился, приглядываясь. Тут к нему подошла молодая голландка, которую он подвозил.

— О, вы тоже решили прийти, — сказал он. — А ваша подруга?

— О да, она тоже приходить здесь сегодня днем. Я ее еще не видела, но мы уезжать вместе, автобус в пять пятнадцать. Мы едем в Торки, там я сажусь автобус на Плимут. Это удобно.

Ответ был исчерпывающим. Теперь Пуаро понял, почему даже на праздник она пришла с тяжеленным рюкзаком.

— Я видел вашу подругу сегодня утром, — сказал он.

— Да-да. С ней была Эльза, девушка из Германии, Эльза рассказать мне, что они хочет пройти через лес на реку к причалу, а джентльмен, который хозяин дома, очень сердиться и велел им ходить назад. Но сейчас, — добавила она, посмотрев в сторону сэра Джорджа, подбадривающего метателей кокосовых орехов, — сегодня он очень вежливый.

Пуаро принялся объяснять, что одно дело — нарушительницы, вторгшиеся в его владения, совсем другое — те же самые нарушительницы, уплатившие по два шиллинга и шесть пенсов за вход. Они, естественно, могут теперь беспрепятственно наслаждаться красотами усадьбы. В разгар сей приятной беседы на Пуаро обрушился капитан Уорбуртон со своим мегафоном. Капитан выглядел возбужденным и раздосадованным.

— Пуаро, вы не видели леди Стаббс? И вообще, кто-нибудь ее видел? Она должна была проводить конкурс маскарадных костюмов, а я нигде не могу ее найти.

— Я видел ее… дайте вспомнить… около получаса назад. Но потом я пошел к гадалке.

— Черт бы подрал этих женщин, — в сердцах воскликнул Уорбуртон. — Куда она могла запропаститься? Дети уже ждут, и вообще, мы выходим из графика. — Он посмотрел вокруг. — А где Аманда Бруис?

Мисс Бруис тоже не было видно.

— Это уж чересчур, — возмущался Уорбуртон. — Не могу же я разорваться. Где Хэтти? Может быть, она в доме?

Он рысью помчался к крыльцу.

Пуаро двинулся к огороженному веревкой пространству, где в большой палатке подавали чай, но туда выстроилась огромная очередь, и он с досадой ретировался.

В лавке со всякой галантереей энергичная пожилая дама чуть было не заставила его купить коробку целлулоидных воротничков… Пуаро отбежал подальше к краю поместья и уже оттуда пробрался к месту, откуда с безопасного расстояния мог следить за происходящим.

«Но где же все-таки миссис Оливер?» — недоумевал он.

Шаги у него за спиной заставили его обернуться. По тропке, ведущей с причала, поднимался какой-то молодой человек, очень загорелый, одетый в костюм яхтсмена. Он в нерешительности остановился, явно смущенный тем, что творилось в чинном поместье.

— Простите… — с виноватым видом обратился он к Пуаро. — Это дом сэра Джорджа Стаббса?

— Да, это его дом. — Пуаро немного помолчал и в свою очередь спросил: — А вы, наверное, кузен леди Стаббс?

— Я Этьен де Суза…

— Эркюль Пуаро.

Они обменялись поклонами, и Пуаро объяснил, что тут происходит. Едва он умолк, в конце лужайки возникла фигура сэра Джорджа: покинув метателей кокосов, он спешил поприветствовать гостя.

— Де Суза? Милости просим. Хэтти получила ваше письмо сегодня утром. Где ваша яхта?

— Стоит на причале в Хэлмуте. Я прошел вверх по реке на моторной лодке.

— Надо найти Хэтти. Она где-то здесь… Вы, я надеюсь, отобедаете с нами сегодня вечером?

— Вы очень любезны.

— Тогда я распоряжусь насчет комнаты?

— Благодарю вас, но я буду спать у себя на яхте. Так будет проще.

— Вы надолго к нам?

— Денька на два, на три. А там посмотрим. — Де Суза пожал плечами, плечами атлета.

— Хэтти конечно же будет очень рада, — учтиво заметил сэр Джордж. — Но где же она? Вроде только что ее видел. — Он озадаченно огляделся по сторонам. — Ей ведь пора к детям — выбирать победителей конкурса карнавальных костюмов. Ничего не понимаю. Извините. Пойду спрошу у мисс Бруис.

Он поспешил прочь. Де Суза смотрел ему вслед. Пуаро же смотрел на де Суза.

— Вы давно видели свою кузину?

Де Суза снова пожал своими литыми плечами.

— В последний раз я видел ее, когда ей было пятнадцать. Вскоре после того ее отправили во Францию, в школу при каком-то монастыре. Кстати, тогда в ней угадывалась будущая красавица. — Он вопрошающе взглянул на Пуаро.

— Она действительно очень хороша, — подтвердил тот.

— А это ее муж? Про таких говорят: «неплохой малый». Только, кажется, немного неотесан. Конечно, для Хэтти подходящего мужа найти довольно сложно.

Пуаро из вежливости сделал вид, что не понимает, о чем речь.

— О, это не секрет, — усмехнулся де Суза, — В свои пятнадцать Хэтти ухитрилась сохранить младенческий разум. Ее тут не называют слабоумной? Она все такая же?

— В общем-то — да, — осторожно ответил Пуаро.

— Не беда! Кто станет требовать от женщин особого ума? Это совсем не обязательно.

Сэр Джордж вернулся рассерженный. С ним была мисс Бруис.

— Не имею представления, сэр Джордж, где она, — запыхавшись проговорила мисс Бруис. — В последний раз я видела ее у палатки гадалки. Но это было минут двадцать, а то и полчаса назад. В доме ее нет.

— А не пошла ли она с миссис Оливер посмотреть, как идет поиск «жертвы»? — предположил Пуаро.

Лицо сэра Джорджа просветлело.

— Скорее всего. Послушайте, я не могу оставить без присмотра аттракционы. Меня назначили ответственным за них. А Аманда и так с ног сбилась. Мосье Пуаро, не могли бы вы ее поискать? Вы знаете маршрут.

Но Пуаро маршрута игры не знал. Однако, расспросив мисс Бруис, он получил о нем некоторое представление. Мисс Бруис взяла на себя заботу о де Суза, а Пуаро пустился в путь, бормоча себе под нос словно заклинание: «Теннисный корт, цветник с камелиями[63], „Причуда“, верхний питомник, лодочный домик…»

Проходя мимо «кокосового аттракциона», он с изумлением увидел, как сэр Джордж с гостеприимной улыбкой вручает деревянные шары молоденькой итальянке — той самой, которую выпроводил утром. Девушка никак не могла понять, почему он вдруг так подобрел.

На теннисном корте не было никого, кроме пожилого джентльмена, по виду военного; он расположился на скамейке и, надвинув на глаза шляпу, крепко спал. Пуаро повернул назад и направился к цветнику с камелиями.

В цветнике Пуаро наткнулся на миссис Оливер. Закутанная в роскошную пурпурную хламиду[64], она с сосредоточенным видом восседала на скамейке, чем-то смутно напоминая миссис Сиддонс[65]. Она жестом пригласила его сесть рядом с ней.

— Это ведь только второй ключ, — яростно прошептала она. — Боюсь, с подсказками я, пожалуй, перемудрила. Ни один человек еще не пришел.

В этот момент в цветнике появился молодой человек в шортах и с сильно выступающим кадыком. С ликующим воплем он ринулся к дереву, росшему в углу цветника, и поскольку раздался еще один вопль, было ясно, что он обнаружил искомый ключ. Проходя мимо Пуаро и миссис Оливер, он не мог не поделиться своей радостью.

— Многие не знают, что пробки делают из пробковых деревьев, — доверительно сказал он. — Остроумно придумано с фотографией — с этим первым ключом, но я понял, что там часть теннисной сетки. А на корте была пустая бутылка из-под яда и пробка. Многие подумают, что очередная наводка — это бутылка, но я догадался, что это отвлекающий маневр. А пробковые деревья, они такие нежные, только немногие выдерживают здешние холода…

Меня очень интересуют редкие деревья и кустарники… Ну а теперь куда идти? — Он наморщил лоб и углубился в свою записную книжку. — У меня записан следующий ключ, но он какой-то странный — вроде бы цитата, но я не понял, причем туг она… — Он вдруг всполошился. — Вы тоже участвуете?

— Нет-нет, — успокоила его миссис Оливер. — Мы просто наблюдаем.

— Ну точно: «Если прелестница склонна к причудам…» По-моему, я слышал это где-то.

— Это очень известные стихи, — сказал Пуаро.

— Правда, тут, по-моему, что-то чуточку изменено, — сказала миссис Оливер.

— Да, вот… причуда, — задумчиво произнес молодой человек. — Причуда — это…

— Причудой можно назвать что угодно… даже какую-нибудь постройку, — не удержавшись, подсказала миссис Оливер. — Белую с колоннами, — еще добавила она.

— Это мысль! Спасибо большое. Говорят, сама миссис Ариадна Оливер тоже сегодня здесь. Мне так хочется взять у нее автограф. Вы нигде ее поблизости не видели?

— Нет, — решительно сказала миссис Оливер.

— Вот бы с ней познакомиться. Хорошие у нее детективы. Так умеет запутать… — Он понизил голос. — Но, говорят, она очень любит выпить.

Он помчался искать очередную «наводку», и миссис Оливер тут же дала волю гневу:

— Нет, вы только подумайте! Какая несправедливость! Ведь я пью только лимонад.

— А вы разве не совершили величайшей несправедливости, подсказав молодому человеку, где искать следующий ключ?

— Учитывая, что только он один добрался до второго, я решила, что он заслуживает небольшого поощрения.

— Тогда что же вы не дали ему своего автографа?

— Это совсем другое дело, — сказала миссис Оливер. — Ш-ш! Сюда идут.

Но появившиеся в поле их зрения две женщины совершенно не собирались искать «убийцу». За два шиллинга и шесть пенсов они желали досконально изучить всю усадьбу, не пропустив ничего. Вид у экскурсанток был весьма недовольный.

— Ты ведь говорила, что у них замечательные клумбы, — сказала одна другой. — А тут только сплошные деревья. Разве это сад!

Миссис Оливер слегка подтолкнула Пуаро локтем, и они потихоньку ушли.

— А что, если никто так и не найдет мой «труп»? — заволновалась миссис Оливер.

— Терпение, мадам, терпение и мужество, — сказал Пуаро, — У нас еще много времени.

— Вы правы, — Лицо миссис Оливер прояснилось, — А после четырех тридцати входная плата в два раза меньше, так что, вероятно, соберется довольно много народу. Давайте пойдем посмотрим, на месте ли «труп», который должна изображать наша малышка Марлин. Не очень-то я ей доверяю. Никакой ответственности. Боюсь, как бы она тайком не сбежала пить чай. Сами знаете, пожертвовать чаепитием может далеко не каждый, тем более легкомысленная девица.

Увлеченно беседуя, они побрели по лесной тропинке. Пуаро, не сдержавшись, проворчал:

— Очень у них тут все запутано. Тропинки, тропинки… и даже не знаешь, куда они ведут. И слишком много деревьев.

— Вы рассуждаете, как та недовольная дама, — сказала миссис Оливер.

Они прошли мимо «Причуды» и по извилистой тропинке спустились к реке. Внизу показался лодочный домик.

Пуаро выразил опасение, что кто-то из участников может случайно набрести на лодочный домик и сразу обнаружить «тело».

— То есть доберется сюда кратчайшим путем? Я предусмотрела такую возможность. Вот почему последний ключ, последняя подсказка — это, так сказать, натуральный ключ. Вы без него не откроете двери. Но поскольку замок французский, его можно открыть изнутри.

К двери домика вел короткий крутой спуск. Домик стоял на пристани, здесь же имелась лодочная стоянка. Миссис Оливер извлекла откуда-то из складок ключ и отперла дверь.

— Мы пришли тебя немножко подбодрить, Марлин, — весело сказала она, входя внутрь.

Увидев, с каким артистизмом девушка играет свою роль, она устыдилась своих несправедливых подозрений: Марлин, добросовестно растянувшись во весь рост, лежала на полу. Причем лежала совершенно неподвижно. И даже не решилась отозваться на слова миссис Оливер. Легкий ветерок задувал в раскрытое окно и шелестел страницами лежащих на столе комиксов.

— Ну довольно, Марлин, — нетерпеливо сказала миссис Оливер. — Это только я и мосье Пуаро. Игрокам еще искать и искать ключ от домика.

Пуаро нахмурил брови. Потом, деликатно отодвинув миссис Оливер в сторону, склонился над девушкой. Сдавленное восклицание сорвалось с его губ.

— Так… — сказал он и посмотрел на миссис Оливер. — Ваши предчувствия были не напрасны.

— Не хотите ли вы сказать… — Глаза миссис Оливер расширились от ужаса. Она схватилась за спинку плетеного стула и, развернув его, села. — Не хотите же вы сказать… что она мертва?

— Увы, — отозвался он. — Мертва. И смерть наступила совсем недавно.

— Но отчего?..

Он поднял уголок яркой косынки, прикрывавший шею девушки, и миссис Оливер увидела бельевой шнур.

— Точно так, как я придумала, — слабым голосом произнесла она. — Но кто? И зачем?

— Вот именно, — сказал Пуаро.

Он мог бы добавить, что эти два вопроса тоже как бы из сценария ее игры.

А вот ответить на них автор рокового сценария уже не могла, ибо жертвой оказалась не первая жена югославского ученого-атомщика, а вполне реальная Марлин Таккер, деревенская девочка, которая, в ее четырнадцать лет, едва ли могла иметь врагов.

Глава 7

Инспектор Бланд расположился за столом. Сэр Джордж самолично его встретил и проводил в лодочный домик, а потом пригласил сюда, в свой кабинет. А в домике теперь орудовали фотограф, дактилоскопист[66] и только что приехавший врач.

— Вам здесь удобно? — спросил сэр Джордж.

— Вполне. Спасибо, сэр.

— А как быть с праздником? Сообщить публике о случившемся и все прекратить?

Инспектор задумался.

— Вы пока ничего не предпринимали, сэр Джордж? — спросил он.

— Я никому ничего не говорил. Похоже, все думают, что это несчастный случай. И вряд ли кто-нибудь подозревает… м-м… убийство.

— Тогда пусть пока все остается как есть, — решил Бланд. — Полагаю, новость и так быстро распространится, — скептически добавил он и, немного подумав, спросил: — Как вы думаете, сколько тут сейчас народу?

— Пожалуй, сотни две, — ответил сэр Джордж, — и все еще прибывают. Кажется, даже из отдаленных мест. Такой неожиданный успех. Как не повезло!

Инспектор, естественно, сообразил, что последняя фраза сэра Джорджа относится не к успеху, а к убийству.

— Двести человек, — задумчиво произнес он. — И это мог сделать любой из них.

Он вздохнул.

— Да, задачка, — посочувствовал сэр Джордж. — Но с какой стати, собственно, им было делать это? Непостижимо. И кому только понадобилось убивать эту девчонку!

— Что вы можете о ней рассказать? Она, как я понимаю, была из местных?

— Да. Ее родители живут в одном из коттеджей у причала. Отец работает на ферме, кажется, у Патерсона. Ее мать, между прочим, здесь. Мисс Бруис, моя секретарша, расскажет вам о них больше, чем я. Сейчас она куда-то увела эту женщину — хочет напоить ее чаем.

— Вот это правильно, — одобрил инспектор. — Признаться, мне еще не очень ясно, сэр Джордж, как все это произошло. Почему девочка оказалась в лодочном домике? Насколько я понял, здесь происходила игра: поиск убийцы или клада…

— Да. — Сэр Джордж кивнул. — Мы все считали, что это блестящая идея. И вот что из этого получилось… Я полагаю, что мисс Бруис сможет объяснить вам все гораздо лучше меня. Я пришлю ее к вам. От меня больше ничего не требуется?

— Пока нет, сэр Джордж. Но потом я задам вам еще несколько вопросов. Вам, леди Стаббс и тем, кто обнаружил тело. Среди них, я слышал, была и автор этой вашей игры. «Найди жертву», так, кажется, вы ее назвали?

— Да-да, миссис Оливер тоже там присутствовала. Миссис Ариадна Оливер.

Брови инспектора слегка поднялись.

— Сама Ариадна Оливер! Она ведь очень популярна, я сам прочитал несколько ее книг.

— Она, конечно, страшно расстроена случившимся, — сказал сэр Джордж. — Позвать ее? А вот где моя жена, не знаю. Она куда-то пропала. В этой толпе ее теперь и не найдешь. Полагаю, она вряд ли скажет вам что-то дельное. Я имею в виду по поводу девушки и вообще всей этой истории. Так с кем вы хотите поговорить в первую очередь?

— Пожалуй, начнем с вашей секретарши, мисс Бруис, а потом я хотел бы видеть мать девушки.

Сэр Джордж, кивнув, двинулся к двери.

Местный полицейский, констебль[67] Роберт Хоскинз услужливо ее распахнул, и как только тот вышел, закрыл поплотнее, поскольку счел необходимым объяснить, почему сэр Джордж так пренебрежительно отозвался о собственной жене.

— Леди Стаббс немного того. — Он выразительно покрутил пальцем у виска. — Потому-то он и говорит, что от нее вам будет мало толку. Дурочка она, вот кто.

— Она местная?

— Нет, она вообще иностранка. Поговаривают, что вроде бы даже цветная, но, по-моему, это чушь.

Бланд кивнул и принялся с задумчивым видом постукивать карандашом по лежащему перед ним листку бумаги. После довольно долгой паузы он неожиданно спросил:

— Кто же это сделал?

«Если кто-то и понимает, что здесь творится, так это Хоскинз», — подумал Бланд, и у него были на это основания. Хоскинз действительно обладал пытливым умом и живо интересовался местной жизнью. К тому же у него была сплетница жена, вследствие чего он получал исчерпывающую информацию буквально о каждом жителе.

— Какой-нибудь иностранец, я думаю. Не может быть, чтобы кто-нибудь из местных. Таккеров здесь очень уважают. Хорошая, дружная семья. Их девять человек, и ни о ком ничего плохого сказать не могу. Две старшие дочери замужем, один сын служит во флоте, другой — в армии, еще одна дочь работает в парикмахерской в Торки. Трое младших дома, два мальчика и девочка. — Он остановился, слегка задумался. — Не Скажу, что они отличаются какими-то особыми талантами, но миссис Таккер содержит дом в чистоте — пылинки не увидишь. А сама она была младшей из одиннадцати детей. У Таккеров живет и ее старый отец.

Бланд слушал не перебивая. Хоскинз, по сути дела, обрисовал социальное положение и жизненный уклад Таккеров.

— Вот поэтому-то я и говорю, что это был иностранец, — продолжал Хоскинз. — Их сюда столько приезжает — в туристский центр. Точно, кто-то оттуда. Среди них попадаются весьма подозрительные субъекты… и чего только не выделывают. Чего я только не насмотрелся в кустах и в лесу! И такое безобразие постоянно происходит. А на автостоянке что творится! Даром, что кругом полно народу!

О сексуальных пристрастиях туристов Хоскинз тоже был осведомлен предостаточно. Он частенько рассказывал о них за пинтой[68] пива в «Быке и медведе», после службы, конечно.

— Я не думаю, что в нашем случае произошло что-нибудь… такое. Как только врач закончит обследование, он даст свое заключение, — сказал Бланд.

— Да, сэр, он определит. Но все же, доложу я вам, никогда не знаешь, чего ждать от этих иностранцев. В один момент могут распоясаться.

Инспектор вздохнул, подумав, что не так-то все просто. Хоскинзу, конечно, удобней все валить на иностранцев.

Отворилась дверь. Вошел врач.

— У меня все, — доложил он. — Остальные тоже уже управились. Ее можно увезти?

— Об этом позаботится сержант Коттрелл, — сказал Бланд. — Ну что ж, доктор, ваше заключение?

— Тут все совершенно очевидно, — ответил врач. — Задушена куском бельевой веревки. Причем никаких следов борьбы. Я полагаю, девочка даже не поняла, в чем дело.

— Может быть, все-таки попытка изнасилования?

— Да нет. Ничего, что могло бы это подтвердить.

— Значит, это был не сексуальный маньяк?

— Скорее всего, нет. Да она, пожалуй, была и не слишком привлекательна.

— А как она относилась к молодым людям? — спросил Бланд у Хоскинза.

— Да никак, — ответил Хоскинз, — хотя, наверное, если бы она пользовалась успехом, ей бы тоже кто-то нравился.

— Наверное, — согласился Бланд, ему вдруг вспомнилась стопка комиксов, лежавшая на столике в лодочном домике, и небрежные надписи на полях: «Джонни ходит с Кэт», «Джорджи Порджи целуется с туристками в лесу».

Конечно, тут есть уже намек на тайные желания, подумал он. Но в общем-то он не мог себе представить, что смерть Марлин Таккер имеет какую-то сексуальную подоплеку. А впрочем, кто знает…

Всегда надо помнить про этих типов со сдвигом, которые охотятся за молоденькими девушками, чтобы прикончить их и насладиться смертными муками своих жертв. Такой извращенец вполне мог появиться тут и в этот праздничный день. Бланд почти поверил, что так оно и есть. Другой реальной причины совершенного преступления он не видел.

«Однако выводы делать рано, — рассудил он. — Посмотрим, что мне скажут все эти люди».

— А в какое время наступила смерть? — спросил он.

Врач взглянул на стенные часы, потом посмотрел на свои.

— Сейчас половина шестого. Осматривал я ее примерно двадцать минут шестого, и она была мертва уже около часа. Грубо говоря, между четырьмя и четырьмя сорока. Если вскрытие позволит указать более точное время, я сообщу. Подробное заключение я передам вам позже, а сейчас я должен идти. У меня еще несколько вызовов на сегодня.

Врач ушел, а инспектор Бланд попросил Хоскинза пригласить мисс Бруис.

Увидев мисс Бруис, он немного воспрял духом. Он сразу понял, что перед ним деловая женщина. А значит, ответы ее будут четкими и ясными. Она сможет точно назвать время и ничего не перепутает.

— Миссис Таккер у меня в гостиной, — сказала мисс Бруис, усаживаясь на стул. — Я сообщила ей эту ужасную новость, ну и… напоила чаем. Она, естественно, очень подавлена, она хотела посмотреть на дочку, но я уговорила ее пока этого не делать. Мистер Таккер в шесть часов закончит работу и должен прийти. Я попросила, как только он появится, привести его ко мне. Младшие дети еще на празднике, и за ними присмотрят.

— Превосходно, — одобрил инспектор Бланд. — Я полагаю, что прежде чем беседовать с миссис Таккер, мне следует переговорить с вами и с миссис Стаббс.

— Я не знаю, где миссис Стаббс, — холодно ответила мисс Бруис. — Мне кажется, ей надоел этот праздник и она отправилась куда-нибудь побродить. Но не думаю, что она сможет сообщить вам больше, чем я. Что, собственно, вы хотели бы узнать?

— Во-первых, я бы хотел поподробнее узнать об этой вашей игре, и каким образом Марлин Таккер получила свою роль.

— Ну это несложно.

И мисс Бруис вкратце изложила суть игры: этот оригинальный аттракцион придуман для праздника известной писательницей миссис Оливер, ее попросил сэр Джордж.

— А роль жертвы, — пояснила мисс Бруис после того, как пересказала сюжет, — вообще-то должна была играть миссис Салли Легг.

— Миссис Салли Легг? — переспросил инспектор.

— Они с мистером Леггом снимают коттедж у Лодеров, — пояснил констебль Хоскинз, — розовый такой, возле Мельничного ручья. Они приехали месяц назад, собираются прожить тут еще два-три месяца.

— Понял. Так вы говорите, что сначала жертву должна была изображать миссис Легг? Почему же произошла замена?

— Просто однажды вечером миссис Легг всем нам гадала, и у нее так хорошо получалось, что мы решили устроить еще один аттракцион, поставить шатер гадалки. А миссис Легг в восточном наряде должна была за полкроны предсказывать судьбу. Я не думаю, что мы совершили что-нибудь противозаконное, ведь так, инспектор? Мне кажется, на праздниках обычно устраивают подобные вещи?

Инспектор слегка улыбнулся.

— Гадания и лотереи никто не принимает всерьез, мисс Бруис, — сказал он. — Время от времени мы пресекаем это… э-э… так сказать, для порядка.

— Но обычно вы смотрите на такие вещи сквозь пальцы? В общем, мисс Легг согласилась, и мы стали искать кого-нибудь другого на роль трупа. Местные девушки-гиды помогали нам готовиться к празднику, и, видимо, кто-то предложил одну из этих девушек.

— И от кого именно исходило это предложение?

— Ну… точно сказать не берусь… Наверное, это была миссис Мастертон, жена члена парламента. Нет, скорее капитан Уорбуртон… А может, и не он… во всяком случае, кто-то предложил.

— А этот человек как-нибудь обосновал свой выбор — почему он назвал именно ее?

— Н-нет, не думаю. Ее родители арендуют тут дом, а мать иногда приходит помогать на кухне. Сама не знаю, почему мы выбрали ее. Вероятно, ее имя первым пришло в голову. Похоже, она была рада нашему предложению.

— То есть определенно хотела сыграть эту роль?

— О да. Я думаю, она была даже польщена. Умом эта девочка не блистала, — продолжала мисс Бруис. — И что-нибудь посложнее, ну, скажем, какие-то реплики, вряд ли бы осилила. Она понимала, что это как-то выделит ее среди подруг, и с удовольствием согласилась.

— Что именно она должна была делать?

— Просто находиться в лодочном домике. А услышав, как кто-то подходит к двери, должна была лечь на пол, накинуть на шею веревку и притвориться мертвой.

Мисс Бруис говорила довольно спокойно, по-деловому. То, что девушка, которая должна была притвориться мертвой, была мертва на самом деле, похоже, не очень ее трогало. По крайней мере, в данный момент.

— Пожалуй, довольно скучное времяпровождение для молоденькой девушки, — заметил инспектор. — Тем более что она могла бы повеселиться на празднике.

— Я с вами согласна, — сказала мисс Бруис. — Но что-нибудь одно, не так ли? Говорю вам: Марлин была довольна своей ролью. Ей было приятно чувствовать себя важной персоной. А для развлечения ей дали целую стопку комиксов.

— И что-нибудь съестное — тоже? — спросил инспектор. — Я заметил там поднос, а на нем тарелку и стакан.

— Да-да, в тарелке были пирожные, а в стакане — малиновая вода. Я сама все это отнесла ей.

Бланд пытливо на нее посмотрел.

— Вы сами? И когда?

— Примерно в середине дня.

— В котором часу точно? Не можете припомнить?

Мисс Бруис задумалась.

— Позвольте… позвольте… Конкурс детских карнавальных костюмов пришлось немного задержать: не могли найти леди Стаббс, и ее заменила миссис Фоллиат… Значит, это было… Да, это было… я почти уверена… примерно пять минут пятого… Я взяла пирожные и воду.

— И сами отнесли все это в лодочный домик? Сколько времени вам понадобилось, чтобы туда дойти?

— О, минут пять. В домик я зашла, наверное, в четверть пятого.

— И в четверть пятого Марлин Таккер была жива и здорова?

— Вполне, — заверила мисс Бруис, — и очень интересовалась, успешно ли идет поиск «жертвы». К сожалению, я не могла сказать ей ничего определенного, поскольку слишком была занята организацией аттракционов на лужайке. Но я знала, что в этой игре участвовало человек двадцать-тридцать, если не больше.

— И в каком состоянии вы нашли Марлин, когда вошли в лодочный домик?

— Я же только что вам сказала.

— Нет-нет, я не это имел в виду. Меня интересует, лежала ли она на полу, притворяясь убитой?

— О нет. Когда я подошла, то крикнула ей. Она открыла мне дверь, я внесла поднос и поставила его на стол.

— В четверть пятого, — произнес Бланд, записывая, — Марлин Таккер была жива и здорова. Надеюсь, мисс Бруис, вы понимаете, что это очень важный момент. Вы совершенно уверены во времени?

— Не могу ручаться за абсолютную точность, поскольку не смотрела в тот момент на часы, но я смотрела на них незадолго до этого, то есть если я и ошибаюсь, то ненамного. — И, внезапно догадавшись, почему инспектору требуется такая точность, добавила: — Так вы думаете, что это случилось вскоре после… после моего прихода?

— Судя по всему, да, мисс Бруис.

— Надо же… — вырвалось у нее, и хотя эта реплика была не слишком подходящей в данной ситуации, она достаточно хорошо передавала испуг и тревогу мисс Бруис.

— Скажите, вы никого не встретили по дороге к домику? Или на обратном пути?

— Нет, — подумав, сказала она. — Никого. Но, конечно, могла и встретить, потому что сегодня вход в поместье открыт для всех. Однако посетители в основном толкутся у лужайки, там, где аттракционы и все прочее. Им приятней прогуливаться вокруг огородов и оранжерей, а не бродить по лесу. Этого я и ожидала. На таких праздниках люди предпочитают держаться вместе, не так ли?

Инспектор кивнул, соглашаясь.

— Впрочем, — вдруг заметила мисс Бруис, — кажется, кто-то был в «Причуде».

— В «Причуде»?

— Да, это небольшое такое белое сооружение, напоминающее храм. Оно появилось недавно — год или два назад. Это справа от дорожки, по которой идти к лодочному домику. Там кто-то был. Я подозреваю, влюбленная парочка. Кто-то засмеялся, потом кто-то сказал: «Тише!»

— И вы не знаете, что это была за парочка?

— Понятия не имею. Входа с дорожки не видно, а с торцов «Причуда» окружена деревьями.

Инспектор, подумав, рассудил, что эта парочка особого интереса для следствия не представляет. Однако узнать, кто они такие, все же не мешало, потому что они тоже могли увидеть кого-нибудь на пути к лодочному домику.

— И на дорожке кроме вас никого не было? Точно? — настаивал инспектор.

— Вижу, куда вы клоните, — сказала мисс Бруис. — Могу лишь повторить, что я никого не встретила. Да, собственно, и не могла встретить. Ведь если и был там кто-то, кто не хотел, чтобы я его увидела, то этот человек мог просто прошмыгнуть за кустами рододендронов, которые посажены по обе стороны дорожки. Рододендроны и еще какие-то кустарники. Если кому-то нужно было остаться незамеченным, ему ничего не стоило просто на некоторое время там спрятаться.

Инспектор переменил тему.

— Вам что-нибудь известно об этой девушке? Что могло бы нам помочь? — спросил он.

— Я вообще ничего не знаю о ней. Я даже не уверена, что когда-нибудь говорила с ней до этого. Она здесь довольно часто появлялась, потому-то я ее и запомнила, только поэтому…

— Значит, никакими полезными для нас сведениями вы не располагаете?

— Решительно не могу понять, зачем кому-то понадобилось убивать ее, — сказала мисс Бруис. — Это что-то совершенно невероятное. Ну вы меня понимаете. Могу лишь предположить, что отведенная ей роль вызвала у какого-то сумасшедшего чудовищное желание превратить ее в настоящую жертву. Впрочем, и это все-таки полный абсурд.

Бланд вздохнул.

— Ну ладно, — сказал он, — полагаю, теперь надо поговорить с матерью.

Миссис Таккер была худенькой, с продолговатым лицом и острым носиком. Ее светлые волосы были сейчас немного растрепаны. Глаза покраснели от слез, но она уже владела собой и могла отвечать на вопросы инспектора.

— И за что нас так наказала судьба… Про такие ужасы, конечно, приходилось читать в газетах, но что это случится с нашей Марлин…

— Я очень вам сочувствую, — мягко сказал инспектор Бланд. — И прошу вас: подумайте, не было ли у кого-то причины ненавидеть вашу дочь?

— Я уже думала об этом, — всхлипнув, сказала миссис Таккер. — Думала, думала, но не могла ничего такого вспомнить. Ну бывало — нагрубит школьному учителю, или поссорится с какой-нибудь девчонкой или парнем, но с кем этого не бывает. Ни единый человек слова плохого о ней не сказал, никто не держал на нее зла.

— А она никогда не говорила вам о каких-нибудь своих ну… недоброжелателях, что ли?

— Марлин часто болтала всякие глупости, но про то, о чем вы толкуете, — никогда. Косметика да разные фокусы с волосами — вот что было у нее на уме. Вы ведь знаете, какие они, девчонки. И я и отец твердили ей, что слишком мала еще, чтобы красить губы, да все впустую. Бывало, как только у нее скопится немного денег, сразу бежит покупать себе духи и помаду, купит и спрячет.

Бланд сочувственно кивнул. Опять ничего, никаких зацепок. Глупая девчонка, в голове одни только парни и, естественно, всякие кинозвезды. Сколько их, таких вот маленьких дурочек…

— Не знаю, что теперь скажет отец, он с минуты на минуту будет здесь, — сказала миссис Таккер и не удержалась — заплакала. — Так хотел отдохнуть и повеселиться. Видали бы вы, как он ловко швыряет кокосовые орехи. Он так любит эту забаву… И если уж вы спрашиваете меня, — она снова всхлипнула, — то я скажу: это кто-то из иностранцев, из тех, которые толкутся в туристском лагере. Никогда не знаешь, чего ждать от этих пакостников. До чего же своевольны! Вы не представляете, какие на них рубашки! Рубашки, на которых нарисованы девушки в этих, как они там называются — бикини[69]. И все они тут разгуливают по пояс голые — загорают, видите ли. Все это к добру не ведет, вот что я вам скажу.

Продолжая всхлипывать, миссис Таккер в сопровождении констебля Хоскинза вышла из комнаты.

А Бланд задумался о том, как удобен этот, вероятно, уже давно вынесенный местными жителями приговор: в любом трагическом происшествии виноваты эти непонятные иностранцы.

Глава 8

— Ну и язычок у нее, — вернувшись, сказал Хоскинз. — Пилит мужа, мелет всякий вздор старому отцу. Небось часто бранила девчонку и теперь переживает. А девчонки обычно внимания не обращают на то, что им матери твердят. С них все как с гуся вода.

Инспектор Бланд прервал разглагольствования Хоскинза, попросив его позвать миссис Оливер.

Миссис Оливер несколько ошарашила инспектора своим видом. Он не ожидал такого феерического пурпурного великолепия и таких бурных переживаний.

— Я чувствую себя ужасно, — сказала миссис Оливер, опускаясь в кресло и заполнив его, как дрожащее пурпурное желе. — Ужасно, — повторила она, делая ударение на каждом слоге.

Инспектор промычал что-то неопределенное, а миссис Оливер в упоении продолжала:

— Потому что, понимаете, это мое убийство!.. Я его сотворила!..

Совершенно оторопев, инспектор Бланд решил, что миссис Оливер явилась к нему с повинной.

— И почему мне взбрело в голову сделать жертвой жену югославского атомщика? Правда, почему? — горестно вздыхала она и при этом нещадно теребила пальцами свою изысканную прическу — создавалось впечатление, что она была в легком подпитии. — Непростительная глупость! Можно же было сделать жертвой, скажем, младшего садовника, его не обязательно было убивать — ведь мужчина может за себя постоять. А если и не может, то все равно он должен уметь постоять за себя. Если бы погиб мужчина, у меня было бы меньше неприятностей. Когда убивают мужчину, все воспринимают это довольно спокойно. Естественно, все, кроме его жены или невесты. Ну и кроме детей, конечно.

Это оригинальное суждение навело инспектора на некое подозрение относительно психического состояния миссис Оливер, тем более что до ноздрей инспектора донесся-таки легкий запах коньяка… Пуаро и в самом деле заставил ее выпить немного коньяку, ибо это было испытанное средство выведения из шока.

— Я не сошла с ума и не пьяна, — сказала миссис Оливер, вмиг догадавшись о мыслях инспектора, — хотя тот субъект и сказал, что я напиваюсь в стельку, вообще, это многие говорят, да и вы, наверное, тоже так думаете.

— Какой субъект? — спросил инспектор, тут же переключаясь с гипотетического младшего садовника на дополнительно введенный в драму, но вполне реальный персонаж.

— Веснушчатый, с йоркширским акцентом, — пояснила миссис Оливер. — Так вот, повторяю: я не пьяна и не сошла с ума. Я просто расстроена. Очень расстроена, — повторила она, выделяя каждый слог в слове «расстроена».

— Несомненно, мадам, это очень огорчительно, — сказал инспектор.

— И ужаснее всего то, что она хотела изобразить жертву сексуального маньяка, и вот… по-видимому, стала таковой на самом деле, — сказала миссис Оливер.

— Нет, вариант с сексуальным маньяком отпадает.

— Отпадает? Ну хоть за это слава Богу. Или… не знаю… не знаю, что в таких случаях лучше… но если не маньяк… тогда кто же ее убил, инспектор?

— Я надеялся, что вы поможете мне выяснить это.

Инспектор считал, что миссис Оливер безусловно так или иначе спровоцировала трагедию. Не было бы игры — никому не пришло бы в голову убивать эту девушку.

— Я ничем не могу вам помочь, — сказала миссис Оливер. — Представить себе не могу, кто бы мог это сделать. То есть представить-то как раз могу… все что хотите! Вот это-то и плохо. Могу дать кучу версий, хоть сию минуту. Причем версий вполне убедительных, но, конечно, это будут исключительно домыслы. Ну, во-первых, ее мог убить какой-нибудь сумасшедший, которому просто нравится убивать девушек, ничего не домогаясь. Это, конечно, первое, что приходит в голову, и очень многие считают, что на праздник действительно попал какой-то ненормальный. Но как он мог узнать, что Марлин в лодочном домике?.. Или: она могла случайно узнать об отношениях какой-нибудь парочки или нечаянно увидела, как кто-то ночью закапывал труп… А еще могла опознать какую-то скрывающуюся личность… или ей было известно местонахождение какого-нибудь клада, спрятанного во время войны. Или, может быть, тот мужчина с моторной лодки утопил кого-нибудь в реке, а она это увидела — из окна лодочного домика… или, возможно, ей в руки случайно попала какая-нибудь важная шифровка, а она даже об этом не догадывалась…

— Прошу вас! — Инспектор с умоляющим видом поднял руку, чувствуя, как голова у него пошла кругом.

Миссис Оливер покорно замолчала, но было очевидно, что у нее в запасе еще много разных версий, хотя самому инспектору казалось, что все возможные варианты уже исчерпаны. Из всего предложенного ему изобилия он ухватился за одну фразу.

— Миссис Оливер кого вы имели в виду, когда говорили о мужчине с моторной лодки? Вы его тоже выдумали?

— Кто-то сказал мне, что он прибыл на моторной лодке, — ответила миссис Оливер. — Не могу припомнить кто. Кажется, о нем упомянули за завтраком, — добавила она.

— И что же? — с надеждой спросил инспектор, однако явно побаиваясь бурного продолжения. Он впервые столкнулся с автором детективных историй и понял, что это люди особого склада. Он знал, что миссис Оливер написала более сорока книг, и удивлялся, как это ей удалось, но теперь его изумляло, что она не написала все сто сорок… Он вдруг строго переспросил: — Что же с этим мужчиной, приплывшим на моторной лодке во время завтрака?

— Строго говоря, он приплыл не на моторной лодке. И не во время завтрака, — сказала миссис Оливер. — Это была яхта. И вообще, я имела в виду не яхту, а письмо.

— Ну так что же все-таки было? — спросил Бланд. — Яхта или письмо?

— Письмо. Для леди Стаббс. От кузена с яхты. И она испугалась.

— Испугалась? Чего?

— Его, я полагаю, — сказала миссис Оливер. — Это всем бросилось в глаза. Она была в ужасе и не хотела, чтобы он приезжал. Я думаю, потому она сейчас и прячется.

— Прячется? — изумился инспектор.

— Ну, ее нигде нет, — объяснила миссис Оливер. — Никто не может ее найти. Мне лично кажется, она просто боится встретиться с этим кузеном.

— И кто этот человек?

— Лучше спросите мосье Пуаро, — сказала миссис Оливер, — он с ним разговаривал, а я — нет. Его зовут Эстебан… нет, Эстебан был у меня в романе. Де Суза, вот как его зовут, Этьен де Суза.

Но инспектора явно больше заинтересовал совсем другой человек.

— Вы сказали… мосье Пуаро? — спросил он.

— Да, Эркюль Пуаро. С ним вдвоем мы и обнаружили труп.

— Эркюль Пуаро… Удивительно. Неужели тот самый? Бельгиец, маленький человек с очень большими усами?

— Да, усы у него огромные, — подтвердила миссис Оливер. — Так вы знакомы?

— Много лет тому назад я встречался с ним. Я был тогда молодым сержантом.

— Встречались, видимо, по поводу какого-нибудь убийства?

— Само собой. А что он здесь делает?

— Он должен был вручать призы, — сказала миссис Оливер.

Она несколько помедлила, прежде чем дать ответ, но инспектор не обратил на это внимания.

— Значит, он был с вами, когда вы обнаружили труп… — сказал Бланд. — Хм-м… Я хотел бы поговорить с ним.

— Я позову его? — Миссис Оливер с живостью вскочила, подхватив многочисленные складки своей хламиды.

— Что вы еще можете добавить, мадам? Что-то такое, что, по-вашему, пригодилось бы нам?

— Да вроде бы ничего, — сказала миссис Оливер. — Я ничего не знаю. Я только могу попытаться представить причины…

Инспектор поспешно ее остановил, у него не было никакого желания снова выслушивать фантастические предположения миссис Оливер. Он опасался, что окончательно запутается.

— Огромное вам спасибо, мадам, — скороговоркой выпалил он. — И буду весьма признателен, если вы попросите прийти мосье Пуаро.

Миссис Оливер вышла.

— Кто этот мосье Пуаро, сэр? — тут же поинтересовался констебль Хоскинз.

— Возможно, он покажется вам смешным, — сказал инспектор Бланд. — Что-то вроде опереточной пародии на француза. Но на самом деле он бельгиец. Однако, несмотря на комический вид, очень умен. Ему, должно быть, уже немало лет.

— А как насчет этого де Суза? — спросил констебль. — Не думаете ли вы, что он тут неспроста появился?

Однако инспектор не расслышал вопроса, ибо его вдруг поразил один факт, о котором упоминали уже несколько раз. Но только сейчас он осмыслил всю его важность…

Первым об этом с тревогой упомянул сэр Джордж: «Моя жена исчезла. Я не знаю, куда она делась». Потом мисс Бруис презрительно сказала примерно так: «Леди Стаббс не могут найти. Видно, ей надоели эти аттракционы». А теперь еще миссис Оливер только что уверяла его, что леди Стаббс прячется. Так ей, видите ли, кажется.

— А? Что? — рассеянно отозвался он.

Констебль Хоскинз откашлялся.

— Я спросил, не думаете ли вы, сэр, что в этом деле замешан де Суза, кем бы он себя ни называл?

Констебля Хоскинза явно обрадовало появление вполне конкретного иностранца, который был явно гораздо перспективнее, чем «вообще» иностранцы, то и дело поминаемые при опросах. Однако мысли инспектора были заняты совершенно иным.

— Мне нужна леди Стаббс, — решительно сказал он. — Приведите ее ко мне. И если ее не окажется поблизости, непременно отыщите.

Хоскинз, казалось, был озадачен этим приказом, но послушно пошел к двери. На пороге ему пришлось остановиться и даже несколько отступить назад, пропуская Эркюля Пуаро. Прежде чем закрыть за собой дверь, он с любопытством оглянулся.

— Не уверен, что вы меня помните, мосье Пуаро, — проговорил Бланд, поднимаясь и протягивая руку.

— Да, конечно, — сказал Пуаро. — Но… погодите, погодите… минутку. A-а… молодой сержант… да, сержант Бланд, с которым я встречался четырнадцать… нет, пятнадцать лет назад.

— Совершенно верно. Вот это память!

— Ничего особенного. Вы же меня помните, почему я не должен помнить вас?

Бланд невольно подумал, что забыть Эркюля Пуаро было просто невозможно, и, в сущности, он ничуть не преувеличивал.

— Итак, вы снова здесь, мосье. И снова как раз в тот момент, когда совершено убийство.

— Вы правы, — сказал Пуаро. — Меня позвали, чтобы помочь.

— Позвали, чтобы помочь? — удивился Бланд.

— Ну да, помочь вручить призы, — тут же нашелся Пуаро. — Тем, кто выиграет в этой игре — «Найди жертву».

— Да, миссис Оливер говорила мне об этом.

— А не говорила ли она вам о чем-нибудь еще? — спросил Пуаро с напускной небрежностью: ему надо было выяснить, не проговорилась ли миссис Оливер о действительной причине его приезда в Девоншир.

— О чем-нибудь еще? Лучше спросите, о чем она мне не говорила. Она тараторит без перерыва. Выложила мне все возможные и совершенно невероятные мотивы убийства. У меня от нее голова пошла кругом. Ну и ну! Какое богатое воображение!

— Своим воображением, mon ami[70], она зарабатывает себе на жизнь, — сухо заметил Пуаро.

— Она упомянула некоего де Суза — это тоже ее выдумка?

— Нет, это не выдумка.

— Во время завтрака вроде бы говорили о каком-то письме, о яхте, о чьем-то прибытии на моторной лодке. Я что-то не очень понял.

Пуаро пустился в объяснения, подробно рассказав о сцене за завтраком, о письме, о головной боли леди Стаббс.

— Миссис Оливер сказала, что леди Стаббс была напугана. Вы тоже думаете, что она испугалась?

— Да, у меня создалось такое впечатление.

— Испугалась своего кузена? Но почему?

Пуаро пожал плечами.

— Не имею понятия. Будто бы он плохой, очень плохой человек. Это все, что она мне сказала. Она, понимаете ли, со странностями. Немного глуповата.

— Да, об этом здесь достаточно хорошо известно. Она не говорила, почему боится этого де Суза?

— Нет.

— А вы уверены, что ее страх был неподдельным?

— Если это не так, значит, она хорошая актриса, — сухо заметил Пуаро.

— Меня начинают одолевать самые нелепые подозрения. — Бланд встал и принялся нервно бродить по комнате. — И все из-за этой чертовой выдумщицы!

— Из-за миссис Оливер?

— Да. Забила мне голову своими мелодраматическими идеями.

— Опасаетесь, что они могут подтвердиться?

— Не все, конечно… но одна или две… вполне вероятны. Все зависит… — Он не договорил, так как дверь отворилась, и снова вошел Хоскинз.

— Я не смог найти леди, сэр, — доложил он. — Ее нигде нет.

— Это мне уже известно, — раздраженно сказал инспектор. — Потому и велел вам разыскать ее.

— Сержант Фаррелл и констебль Лоримел обыскивают поместье, — сказал Хоскинз. — В доме ее точно нет.

— У того, кто проверяет входные билеты, узнайте, не выходила ли она за ворота. Или, может, уехала на машине.

— Есть, сэр.

Хоскинз повернулся, чтобы уйти.

— И узнайте, когда ее видели в последний раз и где, — крикнул ему вдогонку Бланд.

— Так вот, значит, в каком направлении работает ваша мысль, — заметил Пуаро.

— Пока никакого направления, но меня очень настораживает, что женщина, которая должна была находиться здесь, в поместье, куда-то исчезла! Я хочу узнать, в чем тут дело. И расскажите мне поподробней об этом, как там его… де Суза.

Пуаро описал свою встречу с молодым человеком, пришедшим с причала.

— Он, вероятно, еще здесь, на празднике, — сказал Пуаро. — Передать сэру Джорджу, что вы хотите его видеть?

— Погодите, сначала мне хотелось бы кое-что уточнить. Когда вы сами видели в последний раз леди Стаббс?

Пуаро принялся вспоминать. Оказалось, что точное время назвать не так-то просто. Ее высокая, облаченная в «розовый цикламен» фигурка и почти прикрывающая лицо черная шляпка мелькали то тут, то там, ее странный громкий смех, отчетливо выделявшийся из общего гомона голосов и прочих звуков, то и дело доносился с разных концов лужайки, где она болтала с посетителями.

— Полагаю, — неуверенно произнес он, — примерно около четырех.

— Где она тогда находилась и с кем?

— Рядом с домом, в толпе гостей.

— А когда появился де Суза, она была там же?

— Не помню. Не думаю. По крайней мере я ее не видел. Сэр Джордж сказал де Суза, что его жена где-то неподалеку. И, кажется, был очень удивлен, что она куда-то пропала, хотя должна была проводить конкурс карнавальных детских костюмов.

— В какое время пришел де Суза?

— Думаю, около половины пятого. Я не смотрел на часы и не могу сказать точно.

— А леди Стаббс исчезла до его прихода?

— Кажется, да.

— Вероятно, специально спряталась, чтобы избежать встречи с ним, — предположил инспектор.

— Вероятно, — согласился Пуаро.

— Что ж, она не могла уйти далеко, — сказал Бланд, — Мы без труда найдем ее, а когда найдем… — Он не договорил.

— А если не найдете? — не преминул спросить дотошный Пуаро.

— Ерунда! — с жаром возразил инспектор. — С какой стати? Что, по-вашему, с ней могло случиться?

Пуаро пожал плечами.

— В самом деле, что? Никто не знает. Известно лишь, что она исчезла!

— Полно, мосье Пуаро, вы таким тоном это говорите, что мерещится нечто ужасное.

— А вдруг так оно и есть?

— Мы расследуем убийство Марлин Таккер, — строгим голосом напомнил инспектор.

— Конечно, конечно. Но тогда почему вас так интересует де Суза? Вы думаете, что это он убил Марлин Таккер?

— Это все ее фокусы! — ни с того ни с сего брякнул инспектор.

— Вы имеете в виду миссис Оливер? — Пуаро слегка улыбнулся.

— Да, ее. Видите ли, мосье Пуаро, убийство Марлин Таккер бессмысленно. То есть абсолютно бессмысленно. Кто-то задушил неприметную, глуповатую девчонку — и никаких намеков на мотив.

— А миссис Оливер снабдила вас мотивом?

— По меньшей мере дюжиной! Чего только она не наговорила. То Марлин якобы могла знать чью-то любовную тайну, то Марлин могла быть свидетельницей убийства, то ей было известно, где спрятан какой-то клад, то будто бы могла видеть из окна лодочного домика, что делал посреди реки приехавший на моторной лодке де Суза.

— И что же? Какой из этих мотивов понравился вам больше всего, mon cher?[71]

— Не знаю. Но я не могу теперь отделаться от всех этих ее, так сказать, версий. Послушайте, мосье Пуаро, вспомните хорошенько, как именно вы поняли слова леди Стаббс? Чего она боялась? Того, что кузен что-то о ней знает и может рассказать об этом ее мужу, или она боялась самого кузена?

— Лично мне показалось, что это был страх перед самим кузеном, — без колебаний ответил Пуаро.

— Хм-м. Что ж, пожалуй мне не мешало бы с ним побеседовать, если он, конечно, еще здесь. — заключил инспектор Бланд.

Глава 9

1

Хотя у инспектора Бланда не было такого предубеждения против иностранцев, как у констебля Хоскинза, де Суза он невзлюбил сразу. Необыкновенная элегантность молодого человека, его безупречный костюм, густой цветочный запах набрильянтиненных[72] волос безмерно его раздражали.

Де Суза был уверен в себе и держался непринужденно. А за всей его подчеркнутой благопристойностью угадывалась несомненная насмешка.

— Надо признаться, — сказал он, — жизнь полна неожиданностей. Я отправляюсь в круиз, любуясь прекрасными видами, заезжаю сюда, чтобы провести несколько часов с маленькой кузиной, которую не видел столько лет — и что же меня ждет? Сперва я угодил на какой-то карнавальный шабаш[73], где над моей головой со свистом пролетали кокосы, а теперь прямо из этого водевиля я попадаю в трагедию, и меня ни больше ни меньше впутывают в какое-то убийство.

Он закурил сигарету, затянулся и продолжал:

— Хотя оно никоим образом меня не касается. Естественно, меня удивляет ваше пристальное внимание к моей персоне.

— Вы иностранец, мистер де Суза…

— И что же, иностранца надо обязательно подозревать? — перебил его де Суза.

— Нет-нет, я вовсе не это имел в виду. Ваша яхта, как я понимаю, находится в Хэлмуте?

— Да, это так.

— И сегодня днем вы проплыли вверх по реке на моторке?

— И это верно.

— Подплывая сюда, вы не заметили справа небольшой крытый камышом лодочный домик с причалом?

Де Суза откинул назад свою красивую темную голову и, нахмурившись, задумался.

— Подождите, был ручей и небольшой такой серый дом, крытый черепицей.

— Нет-нет, мистер Суза, выше по реке, среди деревьев.

— Ах да… теперь вспомнил. Очень живописное место. Я не знал, что этот домик относится к имению, а то бы я там причалил и сошел на берег. Когда я спрашивал, как можно доехать, мне посоветовали дойти до парома и сойти там.

— Совершенно верно. И вы так и поступили?

— Так и поступил.

— И вы не выходили на берег у лодочного домика?

Де Суза помотал головой.

— А когда проплывали мимо домика, вы никого не видели?

— Видел ли кого-нибудь? А кого я должен был видеть?

— Просто, вдруг случайно кого-то видели. Видите ли, мистер де Суза, в этом домике находилась девушка, которую убили. Именно там она была убита. Причем произошло это примерно в то время, когда вы проплывали мимо.

Де Суза поднял брови.

— Вы полагаете, я мог быть свидетелем убийства?

— Нет, убийство произошло внутри домика, но до этого девушка могла выглянуть из окна или выйти на крыльцо. Если бы вы ее в этот момент видели, ваше свидетельство помогло бы нам уточнить время смерти. Если бы, когда вы проплывали мимо, она была еще жива…

— A-а, понимаю. Но почему вы спрашиваете об этом именно меня? Из Хэлмута и обратно ходит много лодок, прогулочных катеров. Целыми днями они плавают по реке. Почему вы не спрашиваете об этом их владельцев?

— Еще спросим, — сказал инспектор. — Обязательно спросим, будьте уверены. Значит, как я понял, вы не увидели ничего особенного в этом домике?

— Ничего. Решительно ничего. И никого. Конечно, я не присматривался, да и расстояние было не маленькое. Может, кто-то и смотрел в окно, но я никого не видел. — И, как человек благовоспитанный, добавил: — Очень сожалею, что ничем не могу вам помочь.

— Ну что вы, — не менее вежливым тоном сказал инспектор Бланд, — мы на это и не рассчитывали. Но есть еще кое-какие моменты, которые я хотел бы выяснить.

— Я к вашим услугам.

— Вы путешествуете один или с друзьями?

— Со мной были несколько друзей, но последние три дня я один. С командой, конечно.

— А как называется ваша яхта, мистер де Суза?

— «Эсперанс»[74].

— Леди Стаббс, стало быть, ваша кузина?

Де Суза пожал плечами.

— Очень дальняя. На островах, знаете ли, нередки браки между родственниками. Если разобраться, мы там все кузены друг другу. Хэтти моя троюродная или даже четвероюродная сестра. Последний раз я видел ее, когда ей было четырнадцать или пятнадцать.

— И вы решили нагрянуть неожиданно. Устроить ей, так сказать, сюрприз.

— Ну не совсем сюрприз. Я же ей написал.

— Да, мне известно, что сегодня утром она получила от вас письмо. Однако она не знала, что вы приехали в Англию.

— О, тут вы ошибаетесь, инспектор. Я написал ей, дайте припомнить, еще три недели назад. Прямо перед отъездом из Франции, как раз когда собрался отправиться сюда.

— Значит, вы написали, что предполагаете навестить ее? — озадаченно переспросил инспектор и на всякий случай уточнил: — Из Франции.

— Да, я сообщил, что совершаю круиз на яхте и что примерно в эти дни прибуду в Торки или Хэлмут. И пообещал позже сообщить точную дату приезда.

Инспектор снова пристально посмотрел на де Суза. Значит, этот субъект всего лишь назвал день своего визита… Это заявление совершенно не вязалось с тем, как отреагировала леди Стаббс на сегодняшнее его письмо. Несколько человек засвидетельствовали, что она была сильно расстроена и даже испугана этим посланием.

Молодой человек, однако, выдержал его взгляд спокойно и даже слегка улыбнулся, смахнув с колена невидимую пылинку.

— Леди Стаббс ответила на ваше первое письмо? — спросил инспектор.

Де Суза, казалось, не знал, что ответить. Но, подумав, сказал:

— Не могу вспомнить… Скорее всего — нет. Но в этом и не было надобности. Кроме того, поскольку я путешествовал, у меня не было постоянного адреса. И вообще, сдается мне, что кузина Хэтти не слишком любит писать письма. И знаете ли, — добавил он, — она с детства не отличается особым умом, хотя, думаю, стала красивой женщиной.

— Итак, вы ее еще не видели? — то ли констатировал, то ли спросил Бланд.

Де Суза широко улыбнулся.

— Исчезла самым необъяснимым образом, — сказал он. — Не иначе как этот espece de gala[75] ей наскучил.

Осторожно подбирая слова, инспектор Бланд спросил:

— Не думаете ли вы, мистер де Суза, что у вашей кузины есть причины избегать вас?

— У Хэтти… избегать меня? Но зачем? Какие у нее могут быть на это причины?

— Вот об этом я вас и спрашиваю, мистер де Суза.

— Вы полагаете, что Хэтти дезертировала с этого праздника, чтобы избежать встречи со мной? Но это же абсурд!

— А не было ли у нее причины, скажем… немного вас бояться?

— Бояться — меня? — В голосе де Суза послышались изумление и даже смех. — А это что еще за выдумки, позвольте вас спросить?

— Ваши отношения с ней всегда были достаточно дружескими?

— Да я же вам сказал: у меня не было с ней никаких отношений. Я не виделся с ней с четырнадцати лет.

— И все же, приехав в Англию, вы пожелали встретиться с ней?

— Ну да. Увидел заметку о ней в светской хронике. Там упоминалась ее девичья фамилия и сообщалось, что она вышла замуж за этого богатого англичанина. Тогда я и решил: «Надо посмотреть, какой теперь стала маленькая Хэтти. Может, она даже поумнела». — Он снова пожал плечами. — Элементарная вежливость. Все-таки родственники. Ну и, конечно, любопытство. Однако не более того.

Инспектор снова принялся сверлить взглядом де Суза, пытаясь понять, что прячется за этой безупречно изящной иронией. Он решил поменять тактику и перейти на более доверительный тон.

— А не могли бы вы что-нибудь рассказать о своей кузине: о ее характере, привычках, вкусах?

На лице де Суза отразилось вежливое удивление.

— Разве это имеет какое-то отношение к убийству той девушки, которым вы, как я понял, занимаетесь?

— Всякое возможно, — отозвался инспектор.

Теперь уже де Суза молча его изучал. Потом, слегка пожав плечами, сказал:

— В сущности, я ее почти не знал. Ну да, какая-то дальняя родня, одна из многочисленных моих кузин. Она никогда особо меня не интересовала. Но я все-таки попробую ответить на ваш вопрос: хотя с головкой у нее было не все благополучно, насколько мне известно, никаких болезненных проявлений вроде тяги к убийству за ней не замечали.

— О чем вы, мистер Суза, я совсем не это имел в виду!

— В самом деле? И все же позвольте вам не поверить. И вот что я вам скажу: если характер Хэтти мало изменился за эти годы, ни о каких убийствах не может быть и речи! — Он встал. — Полагаю, вам больше не о чем меня спросить, инспектор. Мне остается лишь пожелать вам успеха в поиске убийцы.

— Надеюсь, мистер Суза, вы еще побудете денек-другой в Хэлмуте?

— Я восхищен вашей учтивостью, инспектор. Это приказ?

— Скорее, просьба, сэр.

— Очень тронут. Я рассчитывал пробыть в Хэлмуте два дня. Сэр Джордж любезно пригласил меня остановиться у него, но я предпочитаю оставаться на «Эсперанс». Если понадоблюсь, найдете меня там.

Он откланялся.

— Скользкий парень, — буркнул себе под нос инспектор, когда тот вышел в распахнутую констеблем дверь.

— Угу, — буркнул Хоскинз, целиком поддерживая шефа.

— Предположим, она и вправду одержима манией убийства, — продолжал вслух рассуждать инспектор. — Зачем ей понадобилось душить эту невзрачную девчонку? Совершенно незачем.

— Никогда не знаешь, чего ждать от этих чокнутых, — заметил Хоскинз.

— Еще неизвестно, действительно ли она чокнутая.

— Но коэффициент умственного развития у нее наверняка низкий, — сказал Хоскинз с видом знатока и озабоченно покачал головой.

Инспектор с раздражением взглянул на него.

— Нечего, как попугаю, повторять эти новомодные словечки. Плевать мне на ее коэффициент! Низкий… высокий, какая разница! Мне важно выяснить, не из тех ли она шутниц, которым ничего не стоит накинуть петлю на шею девчонки. А уж чего ради — ради забавы, ради каприза или по необходимости — это второй вопрос. И где она, черт побери, где эта красотка? Сходи посмотри, как там дела у Фрэнка.

Хоскинз послушно ретировался и вскоре вернулся с сержантом Коттреллом, весьма бойким молодым человеком, чье непомерное самомнение действовало инспектору на нервы. Бланду чисто деревенская мудрость Хоскинза всегда была приятней, чем рассуждения всезнайки Фрэнка Коттрелла.

— Осмотр имения продолжается, сэр, — отрапортовал Коттрелл. — Через ворота леди не выходила, это совершенно точно. Младший садовник, который продает там входные билеты, клянется, что не выходила.

— Я полагаю, кроме главных ворот есть и другие пути.

— Да, сэр. Есть дорожка вниз к парому, но старикан-паромщик, Мерделл его зовут, уверяет, что там она тоже не появлялась. Правда, на вид ему лет сто, но я считаю, ему можно верить. Он вполне толково рассказал, как прибыл на моторке «джентльмен-иностранец» и спрашивал дорогу в Насс-хаус. Старик объяснил ему, что нужно идти к воротам и заплатить за вход. Но джентльмен, сказал он мне, по-видимому, ничего не знал о празднике и сказал, что он родственник хозяев. Тогда старик показал ему дорогу через лес. Мерделл все время околачивается у причала и обязательно увидел бы «ее светлость», если бы она там проходила. Есть еще ворота, которые ведут на поля и к Худаун-парку, но они обмотаны проволокой, чтобы сюда не врывались туристы, так что она и там не могла пройти. Скорее всего, она где-то тут, в поместье, верно?

— Возможно, — согласился инспектор. — Но ей ничего не стоило пролезть и под оградой. Сэр Джордж не перестает жаловаться, что молодые люди из туристского центра все время шастают через его участок. Стало быть, и обитатели имения могут тем же манером выбраться наружу.

— О, сэр, вы безусловно правы. Но я разговаривал с ее служанкой, сэр. Леди Стаббс была одета в… — Коттрелл заглянул в листок, который держал в руке, — креп-жоржетовое[76] платье цвета розового цикламена (и не выговоришь), на голове — огромная черная шляпа, обута в черные модельные туфли на высоких каблуках. Для того чтобы перелезать через ограду, так не одеваются!

— Она не заходила переодеться?

— Нет. Я спрашивал у служанки. Все ее вещи на месте, абсолютно все. И не упаковывала чемодана. Она даже не переобулась. Все ее туфли на месте.

Инспектор Бланд нахмурился, предчувствуя новые неприятности.

— Позовите мне снова эту секретаршу, как там ее — Брюс, Брус…

2

Явившаяся почти сразу мисс Бруис была раздражена более обычного и немного запыхалась.

— Инспектор… — она перевела дух, — вы хотели меня видеть? Это срочно?.. А то сэр Джордж в ужасном состоянии и…

— И что же вывело его из равновесия?

— Он только теперь осознал, что леди Стаббс действительно исчезла. Я говорю, что она, наверное, просто пошла погулять в лес или еще куда-нибудь, а он вбил себе в голову, что с ней что-то случилось. Полный абсурд!

— Ну это как сказать, мисс Бруис. В конце концов, одно убийство здесь сегодня уже произошло.

— Не думаете же вы, что леди Стаббс… Но это нелепо! Леди Стаббс может за себя постоять.

— Вы уверены?

— Конечно, может! Она ведь взрослая женщина.

— Но, говорят, довольно беспомощная.

— Глупости! — отрезала мисс Бруис. — Леди Стаббс отлично разыгрывает из себя беспомощную дурочку, когда ей не хочется что-нибудь делать. Мужа она провести, конечно, может, но меня — это уж увольте!

— Так вы ее не очень жалуете, мисс Бруис? — осторожно поинтересовался инспектор.

— Я не обязана ее любить. — Мисс Бруис поджала губки.

Дверь распахнулась, и вошел сэр Джордж.

— Послушайте! — бушевал он. — Сделайте что-нибудь! Где Хэтти? Вы должны найти Хэтти! Черт возьми, что тут происходит?! Этот проклятый праздник… любой маньяк за полкроны может здесь беспрепятственно разгуливать и убивать людей! Разве не так?

— Ну не стоит так преувеличивать, сэр Джордж.

— Вам хорошо сидеть тут за столом и писать всякие бумажки. А мне нужна моя жена.

— Мы ее ищем, сэр Джордж.

— Почему никто не сказал мне, что она пропала? Ее нет уже два часа! Мне показалось странным, что она не явилась на конкурс карнавальных костюмов, но никто не удосужился сообщить мне, что ее нигде нет.

— Никто не знал, — сказал инспектор.

— Но кто-то должен же был знать! Кто-то должен был заметить. — Он повернулся к мисс Бруис. — Вам, Аманда, следовало бы знать, вы ведь за всем присматривали.

— Мне всюду не поспеть, — сказала мисс Бруис, ее голос вдруг задрожал от слез. — У меня сегодня столько дел. И если леди Стаббс вздумалось уединиться…

— Уединиться? С чего бы это ей уединяться? У нее не было причин уединяться! Разве что ей не хотелось встречаться с этим даго[77].

Бланд решил воспользоваться благоприятным поворотом.

— Кстати, мне надо кое о чем вас спросить. Ваша жена получала письмо от мистера де Суза, посланное им примерно три недели назад? Он сообщал в нем, что едет в Англию.

На лице сэра Джорджа отразилось недоумение.

— Нет, не получала.

— Вы в этом уверены?

— О, абсолютно. Хэтти бы мне сказала. Ведь сегодня она была так перепугана и расстроена, когда получила от него письмо. Оно прямо выбило ее из колеи. Бедная девочка почти все утро пролежала с головной болью.

— А что она сказала вам лично? Почему она так боялась встречи со своим кузеном?

Сэр Джордж заметно смутился.

— Будь я проклят, если что-нибудь понимаю, — проворчал он. — Она только все время твердила, что он нехороший человек.

— Нехороший? В каком смысле?

— Она не очень-то вдавалась в подробности. Просто, как ребенок, повторяла, что он нехороший, злой человек. Очень плохой; и она не хочет, чтобы он приезжал. Сказала, что он делал ужасные вещи.

— Делал ужасные вещи? Когда?

— О, давно. Как я понимаю, этот Этьен де Суза был паршивой овцой в семействе, и в детстве Хэтти наслушалась всяких о нем разговоров, толком не понимая. И в результате у нее возникло чувство страха перед ним. Думаю, это следствие детских впечатлений. Моя жена и сейчас порой ведет себя как ребенок. Что-то ей нравится, что-то не нравится, она и сама не знает почему.

— Она действительно не останавливалась на подробностях, сэр Джордж?

— Э-э, мне бы не хотелось повторять то, что она говорила, — смущенно пробормотал сэр Джордж.

— Значит, она все-таки что-то говорила?

— Хорошо. Я скажу. Она говорила, и причем не один раз: «Он убивает людей».

Глава 10

1

— «Он убивает людей», — повторил инспектор Бланд.

— Не думаю, что вам следует относиться к этим словам серьезно, — сказал сэр Джордж. — Она часто их повторяла, но ничего конкретного сказать не могла: кого, когда и почему он убил. Я для себя решил, что это просто смутные детские воспоминания о каких-нибудь конфликтах с туземцами или… да мало ли с кем.

— Вы говорите, что она не могла сказать ничего определенного… не могла или просто не хотела?

— Не думаю, что… — Он осекся. — Я не знаю Вы меня запутали. Я еще раз вам говорю, что не принимал этого всерьез. Возможно, этот малый просто ее разыгрывал, когда она была маленькой… или пугал, в шутку, конечно. Мне трудно вам объяснить… потому что вы не знаете моей жены. Я ее люблю, но половину того, что она говорит, пропускаю мимо ушей, потому что она частенько болтает всякие глупости. Во всяком случае, этот де Суза совершенно тут ни при чем. Не хотите же вы в самом деле сказать, что он, высадившись на берег, тут же помчался через лес к нашему лодочному домику и накинул петлю на шею этой несчастной девочки! Зачем бы ему это делать?

— Я ни в чем его не обвиняю, — сказал инспектор Бланд, — но, сэр Джордж, вы должны понять: у нас, если вдуматься, круг подозреваемых весьма ограничен.

— Ограничен! — Сэр Джордж взглянул на инспектора с изумлением. — Да на этом проклятом празднике толклось человек двести — триста! И любой из них мог это сделать!

— Поначалу я тоже так думал, но потом мне сказали, что на двери лодочного домика французский замок. То есть проникнуть туда без ключа не мог никто.

— А ключей было три.

— Совершенно верно. Один был спрятан для участников игры. Он до сих пор лежит на дорожке у клумбы с гортензиями в верхней части сада. Второй был у миссис Оливер. А где же третий ключ, сэр Джордж?

— Вероятно, в ящике стола, за которым вы сидите. Нет, в правом, вместе с дубликатами других ключей.

Он подошел к столу и пошарил в ящике.

— Да. Вот он.

— Вы понимаете, что это значит? — спросил инспектор Бланд. — В лодочный домик могли проникнуть: во-первых, тот, кто сумел отгадать все подсказки и нашел ключ (таковых, как нам известно, не было), во-вторых, миссис Оливер или кто-то из домашних, кому она могла одолжить ключ, и, в-третьих, тот, кого могла впустить сама Марлин.

— А впустить она могла практически любого, не так ли?

— Далеко не так, — возразил инспектор. — Если я правильно понял условия вашей игры, услышав, как кто-то подходит к двери, девочка должна была лечь и притвориться мертвой. И ждать, пока ее не обнаружит человек, нашедший ключ. Поэтому, как вы понимаете, она могла впустить лишь тех, кто имел отношение к организации этой игры. Иначе говоря, обитателей вашего дома, то есть вас, леди Стаббс, мисс Бруис, миссис Оливер и, возможно, мосье Пуаро, с которым, я полагаю, она познакомилась сегодня утром. А кого еще, сэр Джордж?

Сэр Джордж задумался.

— Супругов Легг, конечно, — сказал он. — Алека и Салли Легг. Они очень активно помогали с самого начала. Майкла Уэймана, архитектора, он тоже живет у нас, проектирует теннисный павильон. Уорбуртона Мастертонов… о, и, конечно, миссис Фоллиат.

— Это все? Больше никого?

— Это все.

— Так что, понимаете, сэр Джордж, выбор не так уж и велик.

Лицо сэра Джорджа сделалось багровым.

— Что за вздор! Вы предполагаете… Ну и что же вы предполагаете?

— Вот именно: только предполагаю, — уточнил инспектор Бланд. — Мы еще многого не знаем. Возможно, Марлин по какой-то причине выходила из домика. Ее могли задушить где-то в другом месте, а тело принести обратно и положить на пол. Но даже если и так, то тот, кто это сделал, был досконально знаком с деталями игры, то есть мы опять возвращаемся к тому, что это был человек, посвященный во все эти детали. И еще, — тут голос его слегка напрягся, — хочу вас заверить, сэр Джордж, что мы сделаем все возможное, чтобы найти леди Стаббс. А пока мне хотелось бы поговорить с мистером и миссис Легг и с мистером Майклом Уэйманом.

— Аманда!

— Я попробую их найти, инспектор, — отозвалась мисс Бруис. — По-моему, к миссис Легг все еще много желающих узнать свою судьбу. После пяти, когда мы стали продавать билеты вдвое дешевле, пришло много народу, так что все аттракционы действуют. Пожалуй, проще будет добраться до мистера Легга или до мистера Уэймана. Кого из них вы хотели бы видеть первым?

— Да кого угодно, — сказал инспектор Бланд.

Мисс Бруис, кивнув, вышла из комнаты. Сэр Джордж поплелся за ней.

— Послушайте, Аманда, надо… — послышался его жалобный голос.

Инспектор Бланд понял, что сэр Джордж во всем полагается на энергичную мисс Бруис. А в данный момент хозяин дома очень напоминал ему маленького мальчика.

Чтобы не терять времени даром, инспектор снял трубку, попросил, чтобы его соединили с полицейским участком в Хэлмуте, и навел справки о яхте «Эсперанс».

— Надеюсь, вам ясно, — сказал он Хоскинзу, хотя по лицу констебля сразу было видно, что ему ничегошеньки не ясно, — что единственное место, где может находиться эта чертовка — это на яхте у де Суза?

— Как это вы догадались, сэр?

— Из ворот она не выходила, ни из одних, ни из других, а в таком платье, да на каблуках по лесу или по полю особенно не побегаешь. Скорее всего она сговорилась с де Суза встретиться у лодочного домика, и он отвез ее на моторной лодке на яхту, а сам снова возвратился на праздник.

— А зачем ему это было нужно, сэр? — спросил озадаченный Хоскинз.

— Ну мало ли, — сказал инспектор. — И потом, это ведь только предположение. Но если она и впрямь находится на «Эсперансе», я уж позабочусь о том, чтобы она не ушла оттуда незамеченной.

— Но ведь эта красавица даже видеть его не желала…

— Да, так она говорила, и это все, что нам известно. Но все женщины такие лицемерки… — назидательно произнес инспектор. — Не забывайте об этом, Хоскинз.

— А-а-а, — понимающе протянул Хоскинз.

2

На этом разговор их прервался, ибо дверь отворилась, и в комнату с несколько рассеянным видом вошел высокий молодой человек. Серый фланелевый костюм сидел на нем как влитой, но воротник рубашки смялся, галстук сбился на сторону, волосы торчали во все стороны.

— Мистер Алек Легг? — спросил инспектор, поднимая голову.

— Нет. Я Майкл Уэйман. Как я понимаю, вы мною интересовались.

— Совершенно верно, сэр. Прошу. — Инспектор указал на кресло напротив стола.

— Не люблю сидеть, — сказал Майкл Уэйман. — Предпочитаю ходить. Кстати, почему полон дом полиции? Что-нибудь случилось?

Инспектор Бланд удивленно взглянул на него.

— Разве сэр Джордж вас не информировал, сэр? — спросил он.

— Нет, никто меня ни о чем, как вы сказали, не «информировал». А следить за тем, что тут происходит, не в моих привычках. Так что же случилось?

— Насколько мне известно, вы проживаете в его доме?

— Верно, проживаю. И что из этого?

— Просто я полагал, что все, кто живет в этом доме, уже проинформированы о сегодняшней трагедии.

— Трагедии? Какой трагедии?

— Убита девушка, которая исполняла роль жертвы.

— Да что вы! — Майкл Уэйман, казалось, был очень удивлен. — Вы хотите сказать, убита на самом деле? Не какой-нибудь трюк?

— Не знаю, что вы подразумеваете под трюком. Девушка мертва.

— И как же ее убили?

— Удушили веревкой.

Майкл Уэйман присвистнул.

— Точно как по сценарию? Ну и ну, это наводит на размышления. — Он прошел к окну и резко повернулся. — Так мы все теперь под подозрением? Или тут замешан кто-то из местных парней?

— Да не похоже. Местные тут скорее всего ни при чем.

— Так же, как и я, инспектор, — сказал Майкл Уэйман. — Многие мои друзья называют меня сумасшедшим. В известном смысле они правы. Но уверяю вас: я не брожу по округе в поисках веснушчатых девчонок, чтобы потом их придушить.

— Вы здесь, мистер Уэйман, как я слышал, проектируете теннисный павильон для сэра Джорджа?

— Вполне невинное занятие, с юридической точки зрения, — сказал Майкл. — А вот с профессиональной… как архитектор… я совсем не уверен в этом. Окончательный результат, боюсь, будет являть собой нечто криминальное… для любого человека, обладающего вкусом! Впрочем, вам, инспектор, едва ли интересны подобные мелочи. А что же вас интересует?

— Мне бы хотелось знать, мистер Уэйман, где вы находились сегодня днем между четвертью пятого и, скажем, пятью?

— Как это вам удалось установить время? Медицинское освидетельствование?

— Не только, сэр. В шестнадцать пятнадцать девушку видели живой.

— Кто же ее видел? Или спрашивать не положено?

— Мисс Бруис. Миссис Стаббс попросила ее снести девушке поднос с пирожными и фруктовой водой.

— Наша Хэтти попросила? Никогда не поверю!

— Почему не поверите, мистер Уэйман?

— Это на нее не похоже. Чтобы она могла о ком-то вдруг побеспокоиться? Никогда. Все мысли нашей дорогой леди Стаббс сосредоточены исключительно на ее собственной персоне.

— Я жду ответа на свой вопрос, мистер Уэйман.

— Итак, где я был между четвертью пятого и пятью? Трудно так сразу сказать, инспектор. Я был здесь, поблизости, понимаете?

— Где это здесь?

— Ну, то тут, то там. Немного послонялся по лужайке, поглазел, как развлекаются местные жители, перекинулся парой слов с нашей трепетной кинозвездой. Потом, когда мне все до смерти надоело, прошел на теннисный корт и поразмышлял над некоторыми деталями будущего павильона. Мне также было интересно, сколько людям потребуется времени, чтобы узнать на фотографии часть теннисной сетки, которая была первым ключом в «Найди жертву».

— Кто-нибудь узнал ее?

— Ну, наверное. Но я, честно говоря, не обратил внимания, пришел ли кто на корт или нет. Понимаете, мне вдруг пришла в голову одна идея, благодаря которой мне наконец удастся соединить несоединимое — то есть то, что требует от меня сэр Джордж, и то, что хотел бы сделать я сам.

— А потом?

— Потом? Потом немного прогулялся и вернулся в дом. А прогулялся я к причалу, там поболтал со стариком Мерделлом. Ну а потом вернулся. Определить точно, где в какой момент я находился, не могу. Потому и сказал вам, что был здесь, поблизости. И это все, что могу вам сообщить.

— Хорошо, мистер Уэйман, — отрывисто произнес инспектор. — Надеюсь, мы сможем получить подтверждение ваших слов.

— Мерделл подтвердит, что я разговаривал с ним на причале. Но это было значительно позднее того времени, которое вас интересует. Я пришел туда где-то после пяти. Очень досадно. Верно?

— Я думаю, мы потом еще уточним, мистер Уэйман.

Возможно, было совсем не «значительно позднее». — Тон инспектора был по-прежнему любезным, но появившиеся в нем металлические нотки не остались незамеченными архитектором. Он сел на подлокотник кресла.

— Нет, все же непонятно, — сказал он. — И кому это понадобилось убивать девчонку?

— У вас, мистер Уэйман, нет никаких предположений?

— Так, с ходу, я бы назвал нашу плодовитую писательницу, нашу Королеву Риска! Вы видели эту ее римскую багряную тогу?[78] Наверное, она спятила и решила, что настоящий труп будет куда эффектней поддельного. Ну как, а?

— Вы это серьезно, мистер Уэйман?

— Это единственное объяснение, которое приходит мне в голову.

— И еще один вопрос… Мистер Уэйман, вы видели сегодня днем леди Стаббс?

— Разумеется. Разве можно было ее не заметить? Вырядилась как манекенщица от Жака Фатта или Кристиана Диора![79]

— Когда вы видели ее в последний раз?

— В последний раз? Не знаю. Помню… как на нее все оборачивались на лужайке… около половины четвертого или без четверти четыре…

— А после, после вы ее видели?

— Нет. А что?

— Спрашиваю, потому что после четырех часов ее никто, кажется, не видел. Леди Стаббс исчезла.

— Исчезла? Наша Хэтти?

— Вас это удивляет, мистер Уэйман?

— И даже очень… Интересно, что она задумала?

— Вы хорошо знаете леди Стаббс, мистер Уэйман?

— Я вообще не знал ее до приезда сюда, а приехал я сюда четыре или пять дней назад.

— И уже успели составить о ней какое-то мнение?

— По-моему, она совсем не такая уж наивная простушка, — сухо сказал Майкл Уэйман. — Весьма эффектная молодая женщина и умеет извлекать из этого пользу.

— Но живостью ума явно не отличается? Вы согласны?

— Это зависит от того, что вы подразумеваете под словом «ум», — сказал Майкл Уэйман. — Она, безусловно, далеко не интеллектуалка, но если вы думаете, что у нее плохо с мозгами, то ошибаетесь. Я бы сказал, — с горечью добавил он, — она даже очень себе на уме. Я других таких не знаю.

Инспектор поднял брови.

— Я слышал о ней совсем обратное.

— Ей почему-то нравится притворяться дурочкой, не знаю зачем. Но, поверьте, она особа весьма сообразительная.

Инспектор довольно долго молча на него смотрел, потом спросил:

— Вы и в самом деле не можете точнее указать, где в какой момент находились? Я имею в виду, до пяти часов.

— Извините, боюсь, что нет. Отвратительная память, в особенности на время. У вас ко мне все?

Инспектор кивнул, и Уэйман стремительным шагом вышел из комнаты.

— Хотел бы я знать, — сказал инспектор не то самому себе, не то Хоскинзу, — что было между ним и ее личностью. То ли он подъезжал к ней и получил от ворот поворот, то ли у них произошел какой-то скандал. И вообще, как вы считаете, что тут думают о сэре Джордже и его жене?

— Она ведь… чокнутая, — сказал Хоскинз.

— Это вы так считаете, а меня интересует общее мнение.

— И общее мнение такое же.

— А сэр Джордж? Его любят?

— К нему, конечно, относятся не так, как к ней. Он неплохой спортсмен и разбирается в сельском хозяйстве. Конечно, старая леди здорово помогла ему.

— Какая старая леди?

— Миссис Фоллиат, которая живет в домике сторожа.

— A-а, да, ведь Фоллиаты раньше владели этим поместьем?

— Да. И именно благодаря старой леди сэра Джорджа и леди Стаббс здесь так хорошо приняли. Она перезнакомила их со всей местной знатью.

— Наверное, ей за это хорошо заплатили?

— О нет, что вы! — Хоскинз, похоже, был шокирован подобным предположением. — Я слышал, она знала леди Стаббс еще до замужества и сама настояла, чтобы сэр Джордж приобрел это имение.

— Вот с кем мне обязательно надо поговорить, — сказал инспектор.

— О, эта старая леди все примечает. От ее глаз ничего не укроется.

— Нужно непременно с нею побеседовать, — загорелся инспектор. — Интересно, где она сейчас?

Глава 11

1

Миссис Фоллиат в это время находилась в большой гостиной. И не одна, а в обществе Эркюля Пуаро. Когда он вошел, она нервно вздрогнула. Потом, снова откидываясь на спинку кресла, пробормотала:

— А, это вы, мосье Пуаро.

— Прошу прощения, мадам. Я вас потревожил?

— Нет-нет, нисколько. Я просто присела немного отдохнуть. Я уже не так молода. Эта история… совсем выбила меня из колеи.

— Понимаю, — выразил сочувствие Пуаро. — Прекрасно вас понимаю.

Миссис Фоллиат, зажав в маленьком кулаке носовой платок, безучастно смотрела в потолок, а голос ее был глух от волнения.

— Страшно даже думать об этом. Бедная девочка. Бедная, бедная девочка…

— Да-да, — скорбно пробормотал Пуаро.

— Совсем еще ребенок, — продолжала миссис Фоллиат. — Жизнь ее только начиналась. Страшно об этом думать, — повторила она.

Пуаро пытливо на нее взглянул. Ему показалось, что она постарела лет на десять с того момента, как он видел ее в роли любезной хозяйки, принимающей гостей. Лицо было осунувшимся, на нем четко обозначились морщины.

— Вы только вчера говорили мне, мадам, что мир так жесток.

— Я так говорила? — Миссис Фоллиат едва заметно вздрогнула. — Да, это правда… О, я только сейчас начинаю понимать, насколько это верно. — И совсем тихо она добавила: — Но я не думала, что может случиться… такое.

Пуаро снова пристально на нее посмотрел.

— Но вы все же предполагали, что что-то непременно случится? Что же именно?

— Нет-нет… я говорю… вообще.

— И все же вы ожидали, что что-то произойдет — что-то из ряда вон выходящее, — настаивал Пуаро.

— Вы меня неправильно поняли, мосье Пуаро. Я только хотела сказать, что никак нельзя было ожидать подобного несчастья во время такого праздника.

— Леди Стаббс сегодня утром тоже говорила о жестокости.

— Хэтти? О, не говорите мне о ней, пожалуйста, не говорите. Думать о ней не хочу. — Она умолкла, но потом спросила: — А что она говорила насчет… жестокости?

— Это касалось ее кузена Этьена де Суза. Она сказала, что он жестокий, что он плохой человек. И еще сказала, что боится его.

Пуаро внимательно смотрел на нее, но она лишь непонимающе покачала головой.

— Этьен де Суза? Кто это?

— Ах да, вас ведь не было за завтраком. Я совсем запамятовал, миссис Фоллиат. Леди Стаббс получила письмо от своего кузена, которого она не видела лет с пятнадцати. Он сообщал, что навестит ее сегодня — ближе к вечеру.

— И он приходил?

— Да. Он был тут примерно в половине пятого.

— Несомненно, вы имеете в виду довольно привлекательного загорелого молодого мужчину, который пришел со стороны причала?

— Да, мадам, это и был мистер де Суза.

— Я бы на вашем месте, — вдруг с жаром заговорила миссис Фоллиат, — не обращала внимания на то, что говорит Хэтти. — Она вспыхнула, увидев, что Пуаро изумленно вскинул брови, но продолжала: — Понимаете, она точно ребенок, и суждения у нее совсем как у ребенка — плохой, хороший. Никаких полутонов. Я бы не стала принимать всерьез то, что она наговорила об этом Этьене де Суза.

Удивление Пуаро росло.

— Вы ведь знаете леди Стаббс очень хорошо, — медленно проговорил он, — не так ли, миссис Фоллиат?

— Вероятно так же, как и все. Возможно, впрочем, лучше, чем ее муж. И что из этого?

— Какая она на самом деле, мадам?

— Что за странный вопрос, мосье Пуаро.

— Вам ведь, верно, известно, мадам, что леди Стаббс нигде не могут найти?

— Так она сбежала, да? Понятно.

— Вам это кажется нормальным?

— Нормальным? Ну, не знаю. Хэтти довольно непредсказуемое создание.

— Вы не думаете, что она сбежала потому, что у нее нечиста совесть?

— Что вы имеете в виду, мосье Пуаро?

— Ее кузен сегодня вскользь упомянул, что она с самого детства несколько отставала в развитии. Вам, вероятно, известно, мадам, что умственно отсталые люди не всегда способны собою управлять.

— Что вы хотите этим сказать, мосье Пуаро?

— Такие люди, как вы сами говорите, очень непосредственны, совсем как дети. В приступе ярости они способны даже убить.

Миссис Фоллиат вдруг страшно разгневалась:

— Я не позволю вам говорить о ней такие мерзости! Хэтти никогда не была злой! Она была чуткой, добросердечной девушкой — пусть и не особенно умной. Хэтти не способна никого убить. — Она посмотрела ему в лицо. Грудь ее вздымалась, она никак не могла успокоиться.

Пуаро был вконец озадачен.

2

Тут в гостиную весьма кстати пожаловал констебль Хоскинз.

— Я ищу вас, мэм[80],— произнес он извиняющимся тоном.

— Добрый вечер, Хоскинз. — Миссис Фоллиат снова была сама любезность, как и подобало хозяйка имения. От недавней запальчивости не осталось и следа. — Да что случилось?

— Инспектор просил засвидетельствовать вам свое почтение, он хотел бы переговорить с вами. Если, конечно, это вас не затруднит, — поспешил добавить Хоскинз, тоже заметивший ее расстроенный вид.

— Конечно, меня это не затруднит, — сказала миссис Фоллиат, вставая. Пуаро тоже почтительно поднялся, а когда миссис Фоллиат и Хоскинз вышли, снова сел и, сосредоточенно нахмурившись, уставился в потолок.

— Мне очень неприятно беспокоить вас, — сказал инспектор Бланд, когда миссис Фоллиат опустилась на пододвинутый констеблем стул. — Но я подумал, что вы, вероятно, знаете всех тут в округе и сможете помочь нам.

— Полагаю, что действительно знаю местных жителей довольно хорошо. — Миссис Фоллиат слегка улыбнулась. — Что вас интересует, инспектор?

— Вы знакомы с Таккерами? С их семьей и с самой покойной?

— Конечно, они же Бог знает с каких пор наши постоянные арендаторы. Миссис Таккер была самой младшей в их большой семье. Ее старший брат служил у нас главным садовником. Она вышла замуж за Джима Таккера, работника с фермы. Человек он неплохой, хотя и глуповат. Миссис Таккер немного сварлива. Но зато хорошая хозяйка. В доме у нее всегда чистота, Таккера с его грязными сапогами дальше кухни не пускает. Впрочем, она и остальным спуску не дает. Детей ругает постоянно. Они почти все уже женились. В доме оставались только бедняжка Марлин и трое младших. Два ее брата и сестра, которые еще ходят в школу.

— Вы так хорошо знаете эту семью, миссис Фоллиат. Почему все-таки убили Марлин? У вас нет никаких предположений?

— Нет, никаких. Это совершенно необъяснимо. Ну, вы понимаете, что я имею в виду, инспектор. У нее ведь не было ни дружка, ни каких-нибудь подозрительных знакомых, на кого бы я могла подумать. По крайней мере, я за ней ничего такого не знала.

— Ну, а что вы можете сказать о тех, кто придумал и организовал эту игру?

— С миссис Оливер я никогда раньше не встречалась. Она, признаться, совершенно не соответствует моим представлениям об авторах детективных романов. Она очень расстроена, бедняжка, случившимся.

— Ну а те, кто ей помогал… скажем, капитан Уорбуртон?

— Я не вижу причины, по которой он мог бы убить Марлин Таккер, если вы это имеете в виду, — спокойно сказала миссис Фоллиат. — Мне он очень не нравится. Он, по-моему, довольно хитрый человек, но среди политиков, я полагаю, других и не бывает, им надо уметь изворачиваться. Он безусловно необыкновенно энергичен и очень помог в организации праздника. Едва ли это он убил Марлин. Ну хотя бы потому, что весь день провел на лужайке.

Инспектор кивнул.

— А что вам известно о Леггах?

— Очень милая молодая пара. Он, как я успела заметить, человек настроения, которое меняется иногда довольно резко. Я почти его не знаю. Ее девичья фамилия Карстэрз, и я хорошо знакома с некоторыми ее родственниками. Они сняли на два месяца Мельничный домик, и, надеюсь, им тут у нас нравится. Мы все очень с ними подружились.

— Как я понял, она довольно привлекательна.

— О да, очень привлекательна.

— А вы не замечали, чтобы сэр Джордж проявлял к ней особое внимание?

Миссис Фоллиат удивленно посмотрела на инспектора.

— О нет, ничего подобного. Сэр Джордж занят исключительно своим бизнесом и очень любит жену. Ни разу не замечала, чтобы он волочился за другими женщинами.

— И между леди Стаббс и мистером Леггом — тоже ничего подобного?

Миссис Фоллиат покачала головой.

— Нет, решительно ничего.

Инспектор продолжил расспросы:

— А у сэра Джорджа не было никаких конфликтов с женой? Вам ничего на этот счет не известно?

— Я уверена, что не было никаких конфликтов, — сказала миссис Фоллиат и даже добавила: — Если бы были, я бы знала.

— Стало быть, леди Стаббс не могла уйти в результате размолвки с мужем?

— О Нет, — сказала миссис Фоллиат и посетовала: — Глупая девчонка, наверное, не захотела встречаться с кузеном. Какое ребячество. Из-за этого своего чисто детского предубеждения она и убежала, что тоже довольно нелепо, взрослый человек такого делать не стал бы.

— Вы думаете? И больше никаких причин для бегства у нее не было?

— Нет, конечно. Да она вот-вот вернется. И ей самой будет стыдно за свое поведение, — беззаботно добавила она. — А кстати, как обстоят дела с этим кузеном? Он еще здесь, в доме?

— Скорее всего вернулся к себе на яхту.

— Она ведь у него в Хэлмуте?

— В Хэлмуте.

— Понятно Что и говорить, Хэтти этой своей выходкой поставила всех в неловкое положение. — Миссис Фоллиат вздохнула. — Однако, если он собирается здесь еще задержаться, мы сможем повлиять на нее, чтобы она вела себя должным образом.

Инспектор ничего на это не ответил, а про себя подумал: «Это еще вопрос».

— Вы, вероятно, считаете, — вслух сказал он, — что все, о чем я у вас спрашиваю, к делу не относится. Но, миссис Фоллиат… вы же понимаете, нам приходится действовать в довольно широких пределах. Теперь поговорим, например, о мисс Бруис. Что вы знаете о мисс Бруис?

— Она отличная секретарша. И не только. Ведь, по правде говоря, она тут и за секретаршу, и за экономку. Не представляю, что бы они без нее делали.

— Она работала у сэра Джорджа и до того, как он женился?

— Думаю, да. Впрочем, точно сказать не могу. Я познакомилась с нею уже здесь, когда она приехала с ними…

— Она ведь недолюбливает леди Стаббс?

— Боюсь, что вы правы. Многие секретарши не слишком благоволят к женам своих начальников. Ну, вы понимаете, о чем я говорю… Но это, наверное, естественно.

— Кто попросил мисс Бруис отнести девочке пирожные и фруктовую воду, вы или леди Стаббс?

Этот вопрос несколько удивил его собеседницу.

— Я помню, как мисс Бруис положила на блюдо несколько пирожных и сказала, что понесет их Марлин. Но я не знаю, просил ли ее кто-нибудь об этом. Лично я точно не просила.

— Ясно. Вы говорите, что с четырех часов были в чайной палатке. Миссис Легг, вероятно, тоже в это время находилась там?

— Миссис Легг? Нет, не думаю. По крайней мере, я ее не видела. У нас как раз был приток посетителей — с автобуса из Торки, и, помню, я посмотрела — ни одного знакомого лица. Значит, подумала я тогда, одни туристы. Миссис Легг, наверное, пришла пить чай позже.

— Ну, хорошо, — сказал инспектор. — Собственно говоря, это не важно. Пожалуй, на этом и поставим точку. Благодарю вас, миссис Фоллиат, вы были очень любезны. Мы надеемся, что леди Стаббс скоро вернется.

— Я тоже очень надеюсь, — сказала миссис Фоллиат. — Очень легкомысленно с ее стороны заставлять нас так волноваться. Я уверена, что с моей девочкой ничего не случилось, ничего плохого. — Но эти последние слова она произнесла с какой-то неестественной бодростью.

Тут дверь отворилась, и вошла прелестная молодая женщина, у нее были рыжие волосы и немного веснушчатое лицо.

— Говорят, вы меня спрашивали? — сказала она.

— Это миссис Легг, инспектор, — пояснила миссис Фоллиат. — Салли, дорогая, вы уже слышали об этом ужасном несчастье?

— О да! Чудовищно! — Она устало вздохнула, а когда миссис Фоллиат вышла, опустилась на стул. — Я просто потрясена. Понимаете, это настолько нелепо, что никак не верится… Боюсь, что ничем не смогу вам помочь. Видите ли, я весь день гадала и, сидя в этой душной палатке, не знала, что происходит вокруг.

— Это нам известно, миссис Легг. Но мы обязаны каждого опросить, задать все положенные в таких случаях вопросы. Например, где вы были между четвертью пятого и пятью часами?

— В четыре я пошла пить чай.

— В чайную палатку?

— Да.

— Там было много народу?

— Очень.

— Не видели ли вы там кого-нибудь из знакомых?

— Да, в толпе мелькнуло несколько знакомых лиц. Но я ни с кем не разговаривала. Боже, как мне хотелось пить! Ну вот, это было в четыре часа, а в половине пятого я уже опять сидела в своей палатке. Господи, чего я только не наобещала посетительницам! И мужей-миллионеров, и успехов в Голливуде, и Бог знает еще чего. Нагадать просто путешествие по морю или твердить всем «бойтесь прекрасной смуглянки» — это, по-моему, уж слишком банально.

— А что же происходило в течение этого получаса, когда вы отсутствовали? Ведь, наверное, были еще желающие узнать свою судьбу?

— Я повесила у входа табличку: «Буду в половине пятого».

Инспектор сделал пометку в блокноте.

— Когда вы в последний раз видели леди Стаббс?

— Хэтти? Ну… даже не знаю. Когда я вышла из палатки, чтобы пойти попить чаю, она была где-то рядом, но мы с ней не разговаривали. Ну а потом я ее не видела. Мне только что сказали, что она куда-то исчезла? Это правда?

— Да.

— Ничего страшного, — беззаботным голосом успокоила его Салли Легг. — Понимаете, у нее на чердаке не все в порядке. Я думаю, ее просто испугало это убийство.

— Благодарю вас, миссис Легг.

Миссис Легг бодро направилась к выходу и в дверях столкнулась с Эркюлем Пуаро.

3

Уставившись в потолок, инспектор рассуждал вслух:

— Миссис Легг говорит, что находилась в чайной палатке с четырех до половины пятого. Миссис Фоллиат говорит, что с четырех часов тоже там была — помогала разливать чай, но миссис Легг там не видела. — Потом, немного подумав, продолжил: — Мисс Бруис говорит, что леди Стаббс попросила ее отнести Марлин Таккер пирожные и фруктовую воду. Майкл Уэйман уверяет, что такая заботливость леди Стаббс совершенно не свойственна.

— A-а, — протянул Пуаро, — взаимоисключающие утверждения! Да, такое сплошь и рядом.

— И до чего же муторно со всем этим разбираться, — вздохнул инспектор. — Ведь в девяти случаев из десяти это ровным счетом ничего не значит. Что ж, придется повозиться, никуда не денешься.

— И какие у вас на данный момент версии, mon cher?

— По моему разумению, — мрачно произнес инспектор, — Марлин Таккер видела что-то такое, чего ей видеть не следовало, потому ее и убили.

— Резонное соображение, — сказал Пуаро. — Но весь вопрос в том, что она видела.

— Возможно, она видела убийство, — предположил инспектор. — А может быть, того, кто его совершил.

— Убийство? — переспросил Пуаро. — А кого именно?

— Как вы думаете, Пуаро, леди Стаббс жива или мертва?

Чуть помешкав, Пуаро сказал:

— Я думаю, mon ami, что леди Стаббс мертва. И я вам скажу, почему я так думаю. Потому что миссис Фоллиат считает, что она мертва. И что бы миссис Фоллиат сейчас ни говорила, как бы ни изображала неведенье, она знает: леди Стаббс уже нет в живых. Миссис Фоллиат, — добавил он, — знает еще много того, чего не знаем мы.

Глава 12

Спустившись к завтраку на следующее утро, Пуаро обнаружил весьма немногочисленное общество. Миссис Оливер, все еще не оправившаяся от вчерашних переживаний, завтракала в постели. Майкл Уэйман наскоро выпил чашечку кофе и ушел. За столом сидели только сэр Джордж и преданная мисс Бруис. Поведение сэра Джорджа свидетельствовало о его душевном состоянии: есть он не мог. Еда на его тарелке была почти не тронута. Небольшую кипу писем, которые положила перед ним мисс Бруис, он сдвинул в сторону. Он пил кофе, но, видимо, делал это совершенно машинально.

— Доброе утро, мосье Пуаро, — рассеянно произнес он и снова погрузился в свои мысли. Временами с губ его срывалось горестное бормотание: — Что за чертовщина! Где же она может быть?

— Дознание будет проводиться в четверг в Институте, — сказала мисс Бруис. — Только что оттуда позвонили.

Ее работодатель посмотрел на нее так, будто не понял, о чем, собственно, идет речь.

— Дознание? — переспросил он. — Ах да, конечно, — равнодушно произнес он и, несколько раз отхлебнув кофе, сказал: — Женщины непредсказуемы. Интересно, она думает, когда что-то делает?

Мисс Бруис поджала губы. Пуаро тут же понял: нервы у нее страшно взвинчены.

— Ходжсон приедет сегодня утром, — сообщила она. — Он хочет договориться с вами об электрификации молочной фермы. А в двенадцать часов будет…

Сэр Джордж перебил ее:

— Я не желаю никого видеть! Отмените все встречи! Черт подери, неужели вы думаете, что человек может в таком состоянии заниматься делами? Когда с ума сходишь от отчаяния?!

— Ну, если так, сэр Джордж… — Мисс Бруис что-то пробормотала вроде «как вашей милости будет угодно», так обычно разговаривают с клиентами услужливые адвокаты, однако ее недовольство было очевидно.

— Никогда не знаешь, — сказал сэр Джордж, — что у женщины на уме, какую глупость она может затеять! Вы согласны, а? — обратился он к Пуаро.

— Les femmes?[81] Они непредсказуемы, — с жаром ответил Пуаро, с чисто галльской[82] живостью вскидывая руки и брови.

— Казалось бы, все у нас хорошо, — продолжал сэр Джордж. — Чертовски обрадовалась новому кольцу, нарядилась — собиралась повеселиться на празднике. В общем, все было нормально. Ни слова дурного, ни ссоры. И вот исчезла, ничего не сказав.

— А как быть с письмами, сэр Джордж? — решилась спросить мисс Бруис.

— К черту эти проклятые письма! — взорвался сэр Джордж и оттолкнул от себя чашку с кофе.

Он схватил лежащие у его тарелки письма и швырнул их.

— Отвечайте что хотите! Мне нет до них никакого дела! — И обиженно продолжил, скорее уже для себя: — Кажется, я вообще ни на что не способен… Не интересно даже, добился ли чего этот малый из полиции. Слишком уж нежно он разговаривает.

— Я думаю, — сказала мисс Бруис, — в полиции знают, как действовать. У них достаточно возможностей отыскать пропавшего человека.

— Они иной раз несколько дней не могут найти ребенка, спрятавшегося в стоге сена, — отозвался сэр Джордж.

— Не думаю, сэр Джордж, что леди Стаббс прячется в стоге сена.

— Если бы я мог что-нибудь предпринять, — повторял безутешный муж. — Вы знаете, пожалуй, я дам объявление в газеты. Запишите, Аманда, хорошо? — Он на минуту задумался. — Вот: «Хэтти, пожалуйста, возвращайся домой. Я в отчаянии. Джордж». И во все газеты, Аманда.

— Леди Стаббс не часто читает газеты, сэр Джордж. Ее не интересует ни то, что происходит у нас, ни мировые проблемы, — не удержавшись, съехидничала мисс Бруис, но сэру Джорджу было не до ее колкостей. — Конечно, можно поместить объявление в «Вог»[83],— предложила она. — Возможно, тогда оно попадется ей на глаза.

— Куда хотите, но только не мешкайте. — Сэр Джордж был согласен на все.

Он поднялся и пошел к двери, но, уже взявшись за ручку, вдруг развернулся и подошел к Пуаро.

— Послушайте, мосье Пуаро, вы ведь не думаете, что она мертва?

— Я бы не стал торопиться с подобными выводами, сэр Джордж, — сказал Пуаро, не отрывая взгляда от своей кофейной чашки. — Пока для них нет оснований.

— Значит, вы все-таки об этом думаете, — мрачно произнес сэр Джордж. — А я не думаю, — вызывающе добавил он. — Я говорю, что с ней все в порядке.

Тряхнув головой, он направился к двери и с еще большим вызовом громко ее захлопнул.

Пуаро в задумчивости намазывал маслом ломтик подрумяненного хлеба. Когда возникали подозрения, что убита чья-то жена, он всегда, почти автоматически, прежде всего подозревал мужа. (Соответственно в случае гибели мужа, он подозревал жену.) Но заподозрить сэра Джорджа в том, что он расправился с леди Стаббс, даже в голову ему не приходило. Из своих кратких наблюдений он заключил, что сэр Джордж очень предан своей жене. Кроме того, насколько он помнил (а его блестящая память изменяла ему чрезвычайно редко), сэр Джордж весь день находился на лужайке. И когда они с миссис Оливер обнаружили труп и вернулись с ужасной новостью, сэр Джордж все еще был там. Нет, сэр Джордж не имеет отношения к смерти Хэтти. То есть, конечно, если Хэтти мертва. В конце концов, говорил себе Пуаро, действительно пока еще нет оснований так думать. То, что он только что сказал сэру Джорджу, было вполне логично… И все же в глубине души Пуаро уже не сомневался в худшем… Судя по всему, это было убийство, двойное убийство.

Его размышления прервала мисс Бруис.

— Мужчины такие глупцы, — зло сказала она чуть ли не со слезами на глазах, — невероятные глупцы! Во многих отношениях они, конечно, вполне разумны, но, как только дело доходит до женитьбы, выбирают совершенно не то, что им требуется.

Пуаро всегда давал людям выговориться. Чем больше он услышит всяких откровений и чем больше людей с ним поговорит, тем лучше. В мякине почти всегда удается найти и полновесные зерна.

— Вы считаете, что это несчастливый брак, — поддержал он начавшийся разговор.

— Гибельный, да-да, гибельный.

— Вы хотите сказать, что они не счастливы друг с другом?

— Она очень плохо на него влияет. Во всем.

— Вот как? Это любопытно. В чем же именно проявляется это пагубное влияние?

— Она полностью его поработила, он постоянно у нее на побегушках. Вытягивает из него дорогие подарки, драгоценностей выпросила столько, что невозможно уже все это на себя нацепить. А меха! Два норковых манто, да еще одно из русских горностаев. Хотела бы я знать, что еще женщине надо, если у нее уже есть два норковых манто и шуба из горностаев?

Пуаро покачал головой.

— Чего не знаю, того не знаю, — честно сказал он.

— А до чего хитра, — продолжала мисс Бруис. — Лжет на каждом шагу. Разыгрывает из себя простушку, особенно в присутствии посторонних. Наверное, ей кажется, что ему это нравится.

— И ему действительно это нравилось?

— Ах, мужчины! — продолжала мисс Бруис, и голос ее дрожал от обиды. — Они не ценят ни деловитости, ни бескорыстия, ни преданности, ни прочих прекрасных качеств! С умной энергичной женой сэр Джордж уже многого бы добился.

— Чего же именно? — спросил Пуаро.

— Завоевал бы авторитет в местном обществе. Или прошел бы в парламент. Он намного способнее этого несчастного мистера Мастертона. Вы слышали когда-нибудь, как выступает мистер Мастертон? Говорит всякие банальности, да еще и запинается на каждом слове. Своим положением он целиком обязан жене. Он во всем следует ее рекомендациям. Миссис Мастертон обладает энергией, политическим чутьем и необыкновенно инициативна.

Пуаро внутренне содрогнулся, представив себе, что он женат на миссис Мастертон, но и бровью не повел, совершенно искренне разделяя изумление мисс Бруис достоинствами этой дамы.

— Да, она такая, — сказал он и тихо добавил: — la femme formidable[84].

— Но сэр Джордж не честолюбив, — продолжала мисс Бруис. — Его, по-видимому, вполне устраивает здешняя тихая жизнь и роль сельского сквайра. Ему достаточно лишь изредка наезжать в Лондон по делам… А с его талантами он мог бы достичь гораздо большего. Он действительно замечательный человек, мосье Пуаро. Эта женщина никогда его не понимала. Он для нее всего лишь некая машина для производства мехов, драгоценностей и дорогих нарядов. Если бы он был женат на ком-то, кто действительно сумел бы ценить его… — Голос у нее опять задрожал, и она замолчала.

Пуаро посмотрел на нее с сочувствием. Мисс Бруис была влюблена в сэра Джорджа. И безгранично, страстно ему преданна. А он, возможно, даже и не догадывался об этой ее преданности, которая совершенно ему была не нужна. Аманда Бруис была для него лишь удобным подспорьем, позволяющим снять с плеч груз повседневных забот: она отвечала на телефонные звонки, писала письма, нанимала прислугу, распоряжалась кухней — в общем, делала его жизнь спокойной и беззаботной. Едва ли он когда-нибудь воспринимал ее как женщину… И в этом, подозревал Пуаро, таились свои опасности. Женщина может невероятно взвинтить себя, дойти до опасной для нервов грани, когда предмет ее страсти просто ее не замечает.

— Хитрая, расчетливая, умная кошка, вот кто она такая, — со слезами в голосе сказала мисс Бруис.

— Вы сказали «вот кто она такая», а не «вот кто она была такая», — заметил Пуаро.

— Да, именно так я и сказала. Она наверняка жива и здорова, — презрительно заметила мисс Бруис. — Вероятно, сбежала с каким-нибудь поклонником. Это как раз в ее стиле.

— Возможно, — согласился Пуаро. — Такое вполне допустимо.

Он взял еще ломтик хлеба, грустно посмотрел на вазочку из-под мармелада и поискал глазами какое-нибудь варенье. Варенья на столе не оказалось, и ему пришлось довольствоваться маслом.

— Это единственное объяснение, — сказала мисс Бруис. — Ему такое, конечно, и в голову не придет.

— А что, бывали… э-ээ… какие-то неприятности из-за мужчин?.. — деликатно осведомился Пуаро.

— Ну что вы, разве она себя выдала бы…

— Вы хотите сказать, что ничего такого не замечали?

— Она была очень осторожна, как тут заметишь, — снова посетовала мисс Бруис.

— Но вы полагаете, что имели место… как бы это сказать… некие имеющие соответствующую подоплеку действия?

— Она явно старалась вскружить голову Майклу Уэйману, — сказала мисс Бруис. — Водила показывать цветники с камелиями, это в такое-то время года! Делала вид, будто страшно интересуется теннисным павильоном.

— Ну, это понятно: как-никак автор проекта, а павильон, насколько мне известно, сэр Джордж решил построить по настоянию жены.

— Но она ничего не смыслит в теннисе, — сказала мисс Бруис. — Она вообще к спорту равнодушна. Просто ей хочется сидеть в красивом интерьере и смотреть, как другие носятся и обливаются потом. Да, она много чего предпринимала, чтобы вскружить голову Майклу Уэйману. И вероятно, добилась бы своего, если бы ему уже не попалась другая рыбка.

— М-м, — промычал Пуаро и положил на ломтик хлеба крошечный кусочек мармелада, который ему все-таки удалось обнаружить. — Так мосье Уэйман поймал другую рыбку? — спросил он и как-то неуверенно принялся жевать свой ломтик.

— О, это миссис Легг. Она и рекомендовала сэру Джорджу Майкла Уэймана. Она была с ним знакома еще до замужества. В Челси[85], как я поняла, ну и… сами понимаете. Она ведь занималась живописью.

— Мне лично она показалась очень привлекательной и образованной женщиной, — осторожно заметил Пуаро.

— О да, она очень образованна, — подтвердила мисс Бруис. — У нее университетское образование. На мой взгляд, она могла бы сделать неплохую карьеру, если бы не вышла замуж.

— Она давно замужем?

— Кажется, около трех лет. Не думаю, что это удачный брак.

— Не сошлись характерами?

— Он довольно странный — как говорится, человек настроения. Никак не может разобраться в самом себе, и, я слышала, случается, срывает зло на ней.

— Это пустяки, — сказал Пуаро. — Ссоры, примирения — вещь неизбежная, особенно поначалу. Без них, наверное, семейная жизнь была бы скучной.

— Она массу времени проводит с Майклом Уэйманом. Я думаю, он был в нее влюблен еще до того, как она вышла замуж за Алека Легга. Но с ее стороны это, возможно, всего лишь флирт.

— И видимо, мистер Легг от этого не в восторге?

— Его не поймешь, у него всегда такой отсутствующий вид… но, кажется, в последнее время он стал мрачнее.

— Может быть, он вздыхает по леди Стаббс?

— Сама она уж точно в этом не сомневалась. Она думает, стоит ей только пальчиком поманить, и любой мужчина сразу же за ней побежит!

— Во всяком случае, если она, как вы говорите, с кем-то убежала, то этот кто-то явно не мистер Уэйман. Мистер Уэйман пока еще здесь.

— Значит, этот кто-то и есть тот, с кем она тайно встречалась, — сказала мисс Бруис. — Она частенько украдкой выскальзывала из дома и одна отправлялась в лес. Она и вчера вечером куда-то уходила. Поначалу все зевала и говорила, что безумно хочет спать, затем поднялась к себе, а буквально через полчаса, смотрю: выходит через боковую дверь в накинутой на голову шали.

Пуаро задумчиво смотрел на сидящую напротив него женщину, пытаясь понять, правда ли то, что она говорит о леди Стаббс, или все это лишь вызванные ревностью домыслы. Он был уверен, что у миссис Фоллиат подобных мыслей вообще не возникало, а миссис Фоллиат знала Хэтти куда лучше, чем мисс Бруис. Ясно, что, если бы леди Стаббс и в самом деле сбежала с любовником, это как нельзя лучше соответствовало бы чаяниям мисс Бруис. Она бы осталась утешать покинутого мужа и помогла бы ему побыстрее оформить развод. Но скорее всего все обстояло совсем не так. Однако если леди Стаббс действительно решилась на подобный шаг, то она выбрала для этого самое неподходящее время… Нет-нет, подумал Пуаро, все-таки вряд ли…

Шмыгая носом, мисс Бруис принялась собирать разбросанные по столу письма.

— Если сэр Джордж так хочет поместить объявления, придется этим заняться. Хотя, по-моему, это глупо — напрасная трата времени… О, с добрым утром, миссис Мастертон, — добавила она, когда широко раскрылась дверь и вошла миссис Мастертон.

— Я слышала, что дознание назначено на четверг, — прогудела она зычным голосом. — С добрым утром, мосье Пуаро.

Мисс Бруис, отвлекшись от писем, спросила:

— Чем могу быть полезна, миссис Мастертон?

— Нет-нет. Я полагаю, у вас и так слишком много дел. Я просто хотела поблагодарить вас за ваши вчерашние хлопоты. Вы так все замечательно организовали и вообще вы такая труженица… Мы все вам очень признательны.

— Спасибо, миссис Мастертон.

— Ну, не буду вас больше задерживать. А теперь мне нужно поговорить кое о чем с мосье Пуаро.

— Буду счастлив вас выслушать, мадам. — Пуаро встал и поклонился.

Миссис Мастертон опустилась на стул, а мисс Бруис, успевшая принять свой обычный деловой вид, вышла.

— Замечательная женщина, — сказала миссис Мастертон. — Не представляю, что бы Стаббсы без нее делали. В наше время управляться с таким домом совсем не просто. Бедняжка Хэтти ни за что бы не справилась. Ну а теперь о деле… Совершенно невероятная история, мосье Пуаро. Я решила спросить, что вы обо всем этом думаете.

— А что думаете вы сами, мадам?

— Как это ни грустно, но, вероятно, в наших краях появился какой-то маньяк… Не из местных, надеюсь. Возможно, кто-то из пациентов психиатрической клиники, их теперь часто выпускают недолеченными. А кому бы еще могло прийти в голову задушить эту девчонку? Кому она мешала? Ясно, что это мог сделать только ненормальный. Но ведь если это маньяк, он вполне мог задушить и Хэтти Стаббс. Она, знаете ли, особым умом не отличалась, бедняжка Если бы какой-то вполне нормальный с виду мужчина предложил бы ей пойти взглянуть на что-то там в лесу, она, как послушная овечка, пошла бы, ни на миг не заподозрив ничего дурного.

— Вы полагаете, что ее тело где-то на территории имения?

— Думаю, да, мосье Пуаро. И оно найдется, как только начнут поиски. Правда, тут шестьдесят пять акров[86] леса, и придется хорошенько его прочесать. Ведь несчастную могли затащить в кусты или сбросить вниз со склона. Пусть прихватят ищеек, — посоветовала миссис Мастертон, и сама в этот момент поразительно похожая на ищейку. — Да-да! Я сама позвоню начальнику полиции и так ему и скажу.

— Очень возможно, что ваши опасения верны, мадам, — сказал Пуаро, прекрасно понимавший, что иного ответа от него и не ждали.

— Конечно, верны, — сказала миссис Мастертон. — И, говоря откровенно, мне немного не по себе. Тип-то этот где-то поблизости. Непременно заеду в деревню и накажу матерям, чтобы не выпускали дочерей из дому одних. Да, пренеприятное ощущение, мосье Пуаро, — знать, что убийца среди нас.

— Одно маленькое соображение, мадам. Как, по-вашему, незнакомый человек мог попасть в лодочный домик? Для этого нужен ключ.

— Ну, это-то объяснить очень просто. Она наверняка вышла.

— Вышла из домика?

— Да. Видимо, ей стало скучно. Вот и вышла поглазеть по сторонам. Скорее всего, она увидела убитую Хэтти. И вышла-то, наверное, потому что услышала шум или крик… и убийце леди Стаббс, естественно, пришлось убить и ее. Ему ничего не стоило отнести девочку обратно в лодочный домик, бросить ее там и уйти, захлопнув за собой дверь. Замок ведь там французский.

Пуаро слегка кивнул. Он не собирался спорить с миссис Мастертон, хотя было очевидно, что если бы Марлин убили не в лодочном домике, то убийца должен был знать об игре. Иначе он не стал бы перетаскивать труп в домик и не старался бы положить именно так, как должна была лежать «жертва». Вместо этого Пуаро осторожно сказал:

— Сэр Джордж уверен, что его жена жива.

— Он так говорит, потому что ему хочется верить в это. Он очень ее любил. — И она вдруг неожиданно добавила: — Мне нравится Джордж Стаббс. Несмотря на его происхождение и городские привычки, он неплохо освоился в графстве. Единственный его серьезный недостаток — снобизм. Но, в конце концов, это довольно безобидная слабость.

— В наши дни, мадам, деньги денется ничуть не менее, чем благородное происхождение, — откровенно заметил Пуаро.

— Дорогой мой, я с вами совершенно согласна. Ему и нужды нет строить из себя сноба. Достаточно купить поместье и щедро сорить деньгами, и мы все примчимся сюда как миленькие! Но он действительно всем нравится. И дело не только в его деньгах. Конечно, тут во многом заслуга Эми Фоллиат. Она покровительствовала Стаббсам, а здесь с ее мнением считаются. И не удивительно, ведь Фоллиаты обосновались в этих краях еще во времена Тюдоров[87].

— Фоллиаты всегда жили в Насс-хаусе, — пробормотал себе под нос Пуаро.

— Да, — вздохнула миссис Мастертон. — Печально. Война никого не щадит. Молодые цветущие мужчины погибают в сражениях… налог на наследство… и прочее, и прочее. Ну и вообще… практически никому не под силу содержать огромное имение, и его продают…

— Но миссис Фоллиат, хотя и потеряла дом, продолжает жить в своих бывших владениях.

— Это верно. И вы знаете, ей и дом садовника удалось превратить в настоящее чудо. Вы были внутри?

— Нет, мы расстались у дверей.

— Не каждому такое придется по вкусу, — сказала миссис Мастертон. — Ютиться в доме садовника и смотреть, как в твоем жилище хозяйничают чужие. Но, по правде говоря, я не думаю, что Эми Фоллиат сильно переживает по этому поводу. Собственно, она сама это все и устроила. Безусловно, это она убедила Хэтт жить здесь и постаралась, чтобы та уговорила Джорджа Стаббса купить Насс. Ей было бы куда больнее видеть свой дом превращенным в гостиницу или учреждение. Или если бы в нем понаделали квартир. Ну, мне, пожалуй, пора. У меня полно всяких дел.

— Не сомневаюсь. И непременно поговорите с начальником полиции относительно ищеек.

Миссис Мастертон вдруг разразилась хохотом, страшно напоминающим собачий лай.

— Одно время я их разводила, — сказала она. — Кстати, мне многие говорят, что я и сама похожа на ищейку.

Пуаро даже слегка опешил, и она тотчас заметила это.

— Держу пари, что вы тоже так подумали, мосье Пуаро, — сказала она, продолжая смеяться.

Глава 13

Миссис Мастертон ушла, а Пуаро решил побродить по лесу. Нервы его были на взводе. Он испытывал непреодолимое желание заглянуть под каждый куст, а густые заросли рододендронов зловеще напоминали о том, что там тоже вполне можно было спрятать труп. Наконец Пуаро добрел до «Причуды» и, войдя внутрь, опустился на каменную скамью, чтобы дать отдых ногам, которые, как всегда, были обуты в тесные лакированные туфли.

Сквозь деревья поблескивала река и смутно виднелся поросший лесом противоположный берег. Нет, молодой архитектор был абсолютно прав: тут действительно на редкость неудачное место для подобного сооружения. Конечно, деревья можно вырубить, но взгляд все равно будет упираться в глухую лесную чащу на том берегу. «Причуду» действительно следовало бы построить около дома, там берег высокий, поросший только травой, оттуда открывался бы замечательный вид: река просматривалась бы до самого Хэлмута. Мысли Пуаро беспорядочно сменяли друг друга: Хэлмут, яхта «Эсперанс», Этьен де Суза. Все эти обрывочные впечатления должны были сложиться в определенную картину, но что это будет за картина, он представить пока не мог. Проступали лишь отдельные ее детали, и их было очень мало.

Что-то блестящее привлекло его внимание, и он нагнулся. В маленькой трещине бетонного пола лежал некий предмет. Он положил его на ладонь. Это был брелок — маленький золотой самолетик. Разглядывая его, он нахмурился, почувствовав легкое волнение: в памяти его возник золотой браслет, увешанный брелками. Он снова увидел себя в палатке внимающим рассказу мадам Зулейки (то есть Салли Легг) о смуглых красавицах, морском путешествии и о письме с вестью о богатом наследстве. Да, у нее был золотой браслет со множеством таких вот золотых побрякушек. Подобные безделушки были в моде в дни молодости Пуаро. Может быть, поэтому браслет так ярко запечатлелся в его памяти. Итак, миссис Легг, по-видимому, сидела тут в «Причуде», и один из брелков отскочил от ее браслета, чего она, возможно, и не заметила. И вполне вероятно, это произошло вчера днем.

М-да, тут было о чем поразмыслить… До Пуаро вдруг донесся звук чьих-то шагов. Человек обошел «Причуду» и остановился перед входом. Увидев Пуаро, он вздрогнул.

Пуаро пытливо посмотрел на худощавого белокурого молодого человека в рубашке с черепахами. Ошибки быть не могло: на эту рубашку он обратил вчера внимание, когда ее обладатель метал кокосовые орехи.

Пуаро заметил, что молодой человек очень смутился.

— Прошу прощения… Я не знал, — торопливо сказал он с иностранным акцентом.

Пуаро слегка улыбнулся.

— Боюсь, что вы нарушили границы частного владения, — с легким укором сказал он.

— Да. Извините.

— Вы, вероятно, из туристского центра?

— Да-да. Я думал, что можно через лес пройти к парому.

— Боюсь, что вам придется вернуться туда, откуда вы пришли. Здесь нет сквозной дороги.

— Извините. Виноват, — снова повторил молодой человек, показывая все свои зубы в словно бы приветливой улыбке, и с поклоном удалился.

Пуаро вышел из «Причуды» на дорожку и стал смотреть ему вслед. Немного не дойдя до поворота, тот обернулся, но, увидев, что Пуаро за ним наблюдает, ускорил шаги и исчез за поворотом.

— Eh bien![88] — пробормотал Пуаро. — Не убийца ли сюда пожаловал?

Молодой человек, несомненно, был вчера на празднике. А этот его оскал, когда он попытался изобразить улыбку… судя по злобному взгляду юнца, ему точно было известно, что дороги через лес к переправе нет. И потом, если бы он действительно искал дорогу к переправе, он не пошел бы мимо «Причуды», а держался бы ниже, поближе к реке. И еще: у него явно был вид человека, спешившего на свидание, и который страшно испугался, обнаружив на условленном месте совсем не того, кого ожидал встретить.

— Итак, — вполголоса пробормотал Пуаро, — он намеревался с кем-то встретиться. С кем же? И зачем?

Он дошел до поворота дорожки и всмотрелся в даль, где она, извиваясь, исчезала среди деревьев. Молодого человека с черепахами уже не было видно, он определенно постарался как можно быстрее отсюда убраться. Пуаро, покачав головой, отправился назад.

Погруженный в раздумья, он медленно обошел «Причуду» и… теперь уже он сам, вздрогнув от неожиданности, замер на пороге… Салли Легг, стоя на коленях, внимательно рассматривала трещины в полу. Увидев Пуаро, она вскочила как ужаленная.

— О, мосье Пуаро, вы меня так напугали. Я не слышала, как вы подошли.

— Мадам, вы что-то искали?

— Я… нет… не совсем.

— Вы что-то потеряли, — не унимался Пуаро. — Что-то нечаянно уронили? Или, — он лукаво улыбнулся, — может быть, вы пришли на свидание, а я, — горе мне, горе! — совсем не тот, кого вы рассчитывали увидеть?

К Салли Легг уже вернулось самообладание, и она с улыбкой спросила:

— Разве по утрам назначают свидания?

— Случается и такое, — заметил Пуаро. — Поскольку в более подходящее время нельзя, ведь мужья часто так ревнивы…

— Ну к моему это не относится, — беспечно произнесла она, но Пуаро услышал в ее голосе нотку горечи. — Он очень занят своими проблемами.

— Все жены за это обижаются на своих мужей, — сказал Пуаро. — Особенно жены англичан.

— Вы, иностранцы, намного галантнее.

— Мы знаем, что хотя бы раз в неделю необходимо говорить женщине, как вы ее любите. А еще лучше делать это через день. Что очень полезно дарить ей иногда цветы, уверяя при этом, что она восхитительно выглядит в новом платье или в новой шляпке.

— И вы действительно все это делаете?

— Увы, мадам, я не имею чести быть мужем, — вздохнул Пуаро.

— Уверена, вы об этом ничуть не жалеете. И вполне довольны своей судьбой, тем, что вы ничем не обремененный холостяк.

— Нет-нет, мадам, это ужасно — я так много потерял в жизни.

— А я думаю, женятся одни дураки, — сказала Салли Легг.

— Вы грустите о тех днях, когда занимались живописью в своей студии в Челси?

— Вы, похоже, все обо мне знаете, мосье Пуаро?

— Я сплетник, мадам. Люблю послушать, что о ком говорят. Так вы в самом деле жалеете о том времени?

— О, я сама не знаю. — Она с нетерпеливым видом села на скамью.

Пуаро уселся рядом. Он чувствовал, что сейчас произойдет то, к чему он даже начал привыкать. Эта привлекательная рыжеволосая молодая женщина явно собиралась рассказать ему что-то такое, о чем вряд ли решилась бы рассказать англичанину. Поразительный феномен…

— Я надеялась, что, когда мы приедем сюда, подальше от всего, что нас окружало, все снова будет как раньше… — начала она. — Но из этого ничего не вышло.

— Ничего не вышло?

— Да. Алек по-прежнему мрачен и… о, не знаю… погружен, что ли, в себя… Не могу понять, что с ним. Нервы у него на пределе. Ему звонят какие-то странные личности, оставляют странные сообщения, а он не хочет мне ничего рассказать. Это сводит меня с ума. Ничего не рассказывает! Сначала я решила, что у него появилась другая женщина, но, кажется, это не так. Нет, в самом деле…

Ее голос звучал несколько неуверенно, и Пуаро это тотчас заметил.

— Кстати, хорош ли был вчера чай, мадам? — спросил он.

— Чай, вчера? — Она недоуменно сдвинула брови, явно не понимая, о чем речь, видимо, думая о чем-то своем, — А, да-да, очень, — поспешно сказала она. — Вы не представляете себе, как тяжело было сидеть там в палатке, закутанной во все эти шали. Было так душно.

— В чайной палатке, должно быть, тоже было душно?

— Да, конечно. Но разве может быть что-нибудь лучше чашечки чая?

— Вы ведь что-то искали, мадам? Может быть, вот это?

Он протянул ей маленький золотой брелок.

— Я… О да. Спасибо, мосье Пуаро. Где вы его нашли?

— На полу, вон в той щели.

— Видно, я его обронила.

— Вчера?

— О нет, не вчера. Это было раньше.

— Но уверяю вас, мадам, я видел этот брелок на вашем запястье, когда вы предсказывали мне судьбу.

Никто не смог бы преподнести заведомую ложь лучше Эркюля Пуаро. Он с такой уверенностью это заявил, что Салли Легг смущенно потупилась.

— В самом деле… я… точно не помню, — пробормотала она. — Я только сегодня утром заметила, что его нет на браслете.

— Я счастлив, — галантно произнес Пуаро, — что могу его вам вернуть.

Она нервно теребила брелок кончиками пальцев.

— Спасибо вам, мосье Пуаро, большое вам спасибо, — сказала она, вставая. В голосе ее чувствовалось напряжение, а взгляд был каким-то настороженным.

Она спешно вышла, а Пуаро, откинувшись на спинку скамьи, медленно покачал головой.

— Нет, — тихо произнес он. — Нет, мадам, вы не ходили вчера в чайную палатку. И не из-за чая вы спрашивали, нет ли уже четырех часов. Вы приходили сюда, именно сюда, в «Причуду». А она ведь на полпути от лодочного домика… Вы должны были с кем-то встретиться…

И снова он услышал звук приближающихся шагов. Быстрых, нетерпеливых. «Возможно, — улыбнувшись, подумал Пуаро, — это тот, с кем хотела встретиться миссис Легг».

Однако когда из-за угла «Причуды» появился Алек Легг, Пуаро воскликнул:

— Опять ошибся!

— Что? Что такое? — Алек Легг выглядел испуганным.

— Я сказал, — объяснил Пуаро, — что опять ошибся. А я совсем не привык ошибаться, — добавил он, — и поэтому это выводит меня из себя. Я ожидал увидеть совсем не вас.

— А кого же? — спросил Алек Легг.

— Одного молодого человека, — не задумываясь ответил Пуаро, — почти мальчика, который носит очень веселенькую рубашку — с черепахами.

Пуаро с удовольствием отметил, что его слова произвели эффект. Алек судорожно шагнул вперед и задал довольно странный вопрос:

— Как вы узнали? Что вы… хотите этим сказать?

— Я телепат[89],— сказал Пуаро и закрыл глаза.

Алек Легг сделал еще два шага вперед. Пуаро понял, что он страшно рассержен.

— Черт побери, на что вы намекаете? — требовательным тоном спросил Алек.

— Ваш друг, я полагаю, ушел в туристский центр. И если вам необходимо его увидеть, вам придется поискать его там.

— Ах вот что, — пробормотал Алек Легг.

Он тяжело опустился на другой конец скамьи.

— Так вот почему вы здесь? Выдача призов тут совсем ни при чем? Мне бы следовало догадаться. — Он повернулся к Пуаро. Лицо у него было усталое и несчастное. — Я понимаю, как все это выглядит. Но это совсем не то, что вы думаете. Меня приносят в жертву. Когда попадешь в лапы к этим людям, не так-то легко вырваться. А я хочу вырваться. Вот в чем дело. Я хочу от них избавиться. Вы не представляете, в каком я отчаянье… Я готов на самые крайние меры. Но, знаете, чувствуешь себя, как мышь в мышеловке, и ничего не можешь сделать. Да что толку говорить вам об этом! Я полагаю, вы получили то, чего добивались. Теперь у вас есть доказательства.

Он встал и, словно ничего перед собой не видя, ринулся к выходу, ни разу не оглянувшись.

Эркюль Пуаро в полном недоумении смотрел ему вслед.

— Все это очень любопытно, — пробормотал он. — Крайне любопытно. Оказывается, у меня есть доказательство, которое мне было необходимо. Неужели? Неплохо было бы знать, доказательство чего? Убийства?

Глава 14

1

Инспектор Бланд сидел за своим столом в полицейском участке в Хэлмуте. Старший инспектор Болдуин, крупный представительный мужчина, сидел напротив. На столе же находился некий черный размокший предмет. Инспектор Бланд осторожно потрогал скользкую массу указательным пальцем.

— Да, это точно ее шляпа, — сказал он. — Я в этом уверен, хотя и не на все сто процентов. Ну да. Вроде бы и фасон тот самый, который она всегда носила. Служанка говорила, у нее таких несколько. Бледно-розовая, красновато-коричневая, но вчера на ней была черная. Да, это она. Так, значит, вы выловили ее из реки? Похоже, это подтверждает наше предположение.

— Полной уверенности пока нет, — сказал Болдуин. — В конце концов, шляпу могли просто бросить в реку.

— Да, — подтвердил Бланд, — могли выбросить из лодочного домика… или с яхты.

— Яхта под неусыпным наблюдением, — сообщил Болдуин. — Если она там — живая или мертвая — то никуда оттуда не денется.

— Он не сходил сегодня на берег?

— Пока нет. Он на борту. Сидит на палубе в кресле и курит сигару.

Инспектор Бланд взглянул на часы.

— Пожалуй, самое время нанести визит, — сказал он.

— Надеетесь ее найти? — спросил Болдуин.

— Не очень, — ответил Бланд. — Мне кажется, что он дьявольски хитер.

Немного помедлив, он снова потрогал указательным пальцем размокшую шляпу.

— Что с телом… если она действительно мертва? — спросил он. — Есть на этот счет какие-нибудь соображения?

— Кое-какие есть, — сказал Болдуин. — Я говорил с Оттервайтом сегодня утром. Это бывший береговой охранник. Большой дока по части приливов, отливов и всяких там течений. Я всегда с ним советуюсь. Примерно в то время, когда леди попала в Хэлм — если она туда действительно попала, — был как раз отлив. Сейчас полнолуние, и начинается быстрый подъем воды. По-видимому, ее вынесет в море и течением отнесет к побережью Корнуолла. Неясно, где именно ее тело всплывет, да и всплывет ли… Его может разбить о скалы. Здесь, неподалеку. Но надо быть готовым и к тому, что оно в любой момент может всплыть.

— Если не всплывет, это создаст дополнительные трудности, — сказал Бланд. — Вы совершенно уверены, что ее сбросили в реку?

— А что тут еще можно подумать? — мрачно спросил инспектор. — Мы проверяли и автобусы и поезда. И ничего… Одежда на ней была заметная, другой у нее с собой не было. Так что, я полагаю, она и не покидала Насс-хауса. Либо ее тело вынесло в море, либо спрятано где-то на территории. Что мне сейчас надо, так это мотив, — задумчиво проговорил он и, словно спохватившись, добавил: — ну и тело, конечно. Пока не обнаружим тела, нам не сдвинуться с места.

— А как насчет той девчонки?

— Она видела труп… а если не труп, то что-то представляющее опасность для преступника. В конце концов доберемся до сути, но придется повозиться.

Болдуин тоже посмотрел на часы.

— Пора, — сказал он.

Де Суза принял офицеров полиции с подкупающей любезностью. Предложил им выпить, но они отказались; тогда он начал с живейшим интересом расспрашивать о том, как обстоят дела с расследованием.

— Удалось ли что-нибудь разузнать о той девочке?

— Кое-что мало-помалу проясняется, — неопределенно ответил инспектор Бланд.

А старший инспектор очень деликатно, но решительно объяснил цель визита.

— Вы хотите обыскать «Эсперанс»? — Де Суза это, кажется, ничуть не задело, скорее, наоборот, позабавило. — Но для чего? Вы думаете, что я прячу убийцу? Или что я и есть убийца?

— Это необходимо, мистер де Суза. Я уверен, вы нас поймете. Вот ордер на обыск…

Де Суза поднял руки.

— Ну что вы! Я сам готов вам помочь! Оказать дружескую услугу. Пожалуйста, ищите, где пожелаете. A-а, вы, наверное, думаете, что у меня скрывается моя кузина, леди Стаббс? Ну да, понятно. Сбежала от мужа и прячется здесь… Что ж, ищите, джентльмены, ищите как следует.

Обыск был произведен, причем очень тщательный. Закончив его, оба офицера полиции, пытаясь скрыть свою досаду, попрощались с де Суза.

— Ничего не нашли? Жаль. Но я ведь предупреждал. Может быть, немного перекусите?

Они вежливо отказались, и хозяин яхты проводил их до борта, где стоял их катер.

— А мне как быть? — спросил он. — Я могу отчаливать? Признаться, мне здесь начинает надоедать. Погода держится хорошая, и я хотел бы продолжить свой путь в Плимут.

— Не будете ли любезны, сэр, остаться здесь еще на день? Завтра состоится дознание, и коронер[90], возможно, захочет вас о чем-нибудь спросить.

— Ну, конечно Я в вашем распоряжении. Ну а потом?

— Потом, — с каменным лицом ответил старший инспектор, — потом, сэр, вы вольны двигаться куда пожелаете.

Последнее, что они увидели, когда их катер отошел от яхты, было улыбающееся лицо де Суза, смотревшего на них сверху.

2

Дознание проходило на редкость скучно. Ни медицинское свидетельство, ни прочие данные не оправдали любопытства присутствующих Было заявлено ходатайство о перерыве в заседании, и оно было удовлетворено. Вся процедура была чистой формальностью.

То, что происходило после дознания, было куда интереснее. Инспектор Бланд провел день на хорошо всем известном прогулочном пароходике «Красавица Девона», который отчалил около трех часов дня от Бриксвелла, обогнул мыс, вошел в устье Хэлма и двинулся вверх по реке. Кроме инспектора на пароходике имелось еще около двухсот тридцати пассажиров. Инспектор расположился у правого борта и не сводил глаз с лесистого берега. Они прошли поворот и миновали серый, крытый черепицей лодочный сарай Худаун-парка, одиноко маячивший над водной гладью. Инспектор Бланд украдкой взглянул на часы. Было ровно четверть пятого. Теперь они плыли как раз мимо лодочного домика. Он был хорошо виден среди деревьев с его маленькой верандой и небольшим причалом внизу. Ничто не выдавало, что в домике кто-то есть, хотя в соответствии с распоряжением инспектора Бланда там находился констебль Хоскинз.

Неподалеку от лодочного домика инспектор увидел небольшой катер. Находившиеся в нем нарядно одетая девушка и ее кавалер затеяли возню, девушка громко завизжала, а мужчина сделал вид, будто собирается столкнуть ее за борт. И в этот самый момент гид взял в руки мегафон:

— Леди и джентльмены, мы приближаемся к знаменитой деревне Гитчам, — разнесся над рекой его громкий, хорошо поставленный голос. — Мы сделаем там остановку на сорок пять минут, вы сможете отведать крабов и омаров[91]и попить чаю с девонширскими сливками Справа от нас — имение Насс-хаус, само здание вы увидите через одну-две минуты. Первым владельцем имения был сэр Джерваз Фоллиат, современник сэра Фрэнсиса Дрейка[92], с которым он совершил плавание в Новый Свет. Сейчас имение является собственностью сэра Джорджа Стаббса. Слева знаменитая скала Гусиное кладбище. У местных мужчин существовал любопытный обычай: дождавшись отлива, они отвозили на эту скалу своих скандальных жен, а во время прилива вода доходила провинившимся до шеи.

На «Красавице Девона» возникло веселое оживление, все с интересом рассматривали знаменитую скалу, слышались шутки и смех.

Между тем шутливая возня в маленьком катере завершилась тем, что девушка оказалась-таки в воде. Мужчина, перегнувшись через борт, держал ее, не давая выбраться, и, смеясь, приговаривал:

— Обещай, что будешь хорошо себя вести, а то не вытащу.

Никто из пассажиров, однако, не видел этой сценки, за исключением инспектора Бланда. Все внимательно слушали гида, рассматривая белевшее среди деревьев здание Насс-хауса и скалу, где усмиряли строптивых жен.

Мужчина отпустил свою подружку, она нырнула и через несколько секунд появилась с другой стороны катера. Потом подплыла к нему и очень ловко взобралась на борт. Сотрудница полиции Элис Джоунз плавала отлично.

Инспектор Бланд вместе с остальными двумястами тридцатью пассажирами сошел на берег в Гитчаме, закусил омаром, выпил чаю с девонширскими сливками и ячменными лепешками. Не преминув заметить про себя: «Значит, такое могло случиться, и никто бы не увидел!»

3

Покуда инспектор Бланд проводил эксперимент на Хэлме, Эркюль Пуаро тоже экспериментировал — в палатке на лужайке у Насс-хауса. В той самой, где мадам Зулейка предсказывала судьбу. Когда стали убирать все палатки, Пуаро попросил эту пока не трогать.

Сейчас он вошел в нее, закрыл полог, потом, приблизившись к противоположной стороне, ловко отвязал растяжки, приподнял полотнище, выскользнул наружу, снова закрепил полотнище и скрылся в зарослях рододендронов, которые вплотную примыкали к палатке. Пробираясь между кустов, он скоро добрался до беседки, напоминавшей маленький домик. Пуаро открыл дверь и вошел внутрь.

Света внутри было мало, его заслоняли разросшиеся за много лет рододендроны. Пуаро увидел ящик с шарами для крокета[93] и с несколькими ржавыми крокетными воротами. Чуть подальше валялось несколько сломанных хоккейных клюшек, по которым шныряло множество пауков и уховерток[94]. На полу, покрытом толстым слоем пыли, темнел какой-то след — с округлыми краями. Пуаро некоторое время смотрел на него, затем, опустившись на колени, извлек из кармана маленькую рулетку и тщательно измерил его и удовлетворенно покивал головой.

Стараясь двигаться бесшумно, он вышел и прикрыл за собой дверь, после чего снова стал пробираться сквозь кусты рододендронов, только теперь уже вверх по склону. Через минуту он был на дорожке, которая вела к «Причуде» и к лодочному домику.

На этот раз он не стал заходить в «Причуду», а спустился по извилистой дорожке прямо к лодочному домику. Ключ у него был. Он открыл дверь и вошел внутрь.

Все было в точности таким, как тогда, не было только трупа и подноса со стаканом. Полиция описала и сфотографировала все, что тут находилось. Пуаро подошел к столу, где лежала стопка комиксов. Он принялся их листать, и выражение его лица было совсем не таким, как у инспектора Бланда, когда тот увидел надписи, сделанные Марлин перед смертью: «Джеки Блейк гуляет с Сьюзен Браун», «Питер щиплет девочек в кино», «Джорджи Порджи целуется с туристками в лесу», «Бидди Фокс любит мальчиков», «Альберт гуляет с Дорин». Эти заметки тронули его детской непосредственностью. Он вспомнил некрасивое, чуть прыщеватое личико Марлин. Он был почти уверен, что ее в кино никто не пытался ущипнуть. Надежды Марлин кому-то понравиться так и оставались напрасными, и, за неимением собственных волнующих переживаний, она стала следить за своими сверстниками, что, видимо, очень ей нравилось. Она шпионила, совала нос в чужие дела и, вероятно, много чего видела. То, что не предназначалось для ее глаз. Скорее всего, уж ничего такого особенного она видеть не могла. Но вдруг? Вдруг ей на глаза попалось нечто важное? Она ведь могла и не знать, что это настолько для кого-то важно…

Но это были только предположения, и Пуаро с сомнением покачивал головой. Он снова тщательно сложил комиксы — привычка к аккуратности никогда ему не изменяла. Когда он сделал это, его вдруг охватило странное чувство, что чего-то тут не хватает. Но чего же?.. Что-то непременно должно было тут лежать… Должно… Но потом это внезапное смутное ощущение постепенно пропало. Он снова покачал головой, а затем, очень недовольный собой, с несчастным видом медленно вышел из лодочного домика. Его, Эрюоля Пуаро, пригласили для того, чтобы предотвратить убийство, а он ничего не смог сделать! И мало того — у него до сих пор не было ясного представления о том, что же именно тут произошло. И это было еще более унизительным. Это был настоящий позор. И завтра ему придется возвратиться в Лондон, потерпев поражение. Его амбициям был нанесен непоправимый удар… Даже усы великого сыщика немного обвисли.

Глава 15

А две недели спустя инспектор Бланд имел неприятную беседу с начальником полиции графства.

Майор Мерралл из-за своих лохматых кустистых бровей очень походил на рассерженного терьера. Но подчиненные любили его и уважали его мнение.

— Так-так-так, — произнес майор Мерралл. — Чем же мы располагаем? Ничем, от чего можно было бы оттолкнуться. Возьмем этого де Суза. Мы ведь не можем как-то связать его с убитой девочкой? Вот если бы мы обнаружили тело леди Стаббс, все было бы иначе. — Он сдвинул свои кустистые брови и пристально посмотрел на Бланда. — Вы ведь считаете, что говорить теперь можно только о теле?

— А что думаете вы сами, сэр?

— О, я с вами согласен. Будь она жива, мы бы ее давно обнаружили. Конечно, если она не продумала своих действий до мелочей. Но я не вижу ни малейших тому доказательств. Как известно, денег у нее не было. Мы выясняли. Все деньги были у сэра Джорджа. Он ни в чем ей не отказывал, но своих средств у нее не было — ни гроша. И непохоже, чтобы у нее имелся любовник. Ни слухов, ни сплетен на этот счет. А в наших-то краях, если что, сразу бы проведали… — Он долго всматривался в потолок, потом стал сосредоточенно изучать пол. — Ничего не знаем. Ни единой зацепочки. Мы только предполагаем, что де Суза по какой-то причине расправился со своей кузиной. Естественно, напрашивается такая версия: он встретился с ней у лодочного домика, посадил к себе в моторную лодку, а затем, когда они отплыли, столкнул ее за борт. Ну и как? Это действительно возможно? Вы ведь проводили эксперимент.

— Боже мой, сэр! Да в отпускное время можно запросто утопить целую лодку людей, хоть в реке, хоть на взморье. И никто ничего не заметит. На всех лодках и катерах визг да возня, все хохочут, дурачатся… Но де Суза не мог знать, что в лодочном домике изнывает от скуки какая-то девчонка. И ставлю десять против одного, она наверняка глазела из окна на реку.

— Ну и что, если даже так? Хоскинз тоже смотрел из окна, когда вы устроили свое представление на реке. Вы его видели?

— Нет, сэр. Никому бы и в голову не пришло, что внутри кто-то есть. Чтобы вас заметили, нужно выйти на веранду.

— Возможно, она и вышла. Де Суза сразу смекнул, что она все видела, он сходит на берег и спрашивает ее, что она там делает. Она впускает его и конечно же выкладывает ему, какую ей важную доверили роль в игре, как же можно этим не похвастаться… Он, вроде бы шутливо, накидывает ей на шею веревку, и фьюить… — Майор Мерралл сделал выразительный жест руками. — Вот так вот! Ну ладно, Бланд, допустим, что все именно так и было. Но ведь опять-таки допустим. Опять-таки никаких доказательств. И тела тоже нет. А если мы попытаемся задержать де Суза в Англии, наживем кучу неприятностей. Нам все равно придется его отпустить.

— Он уже точно уходит, сэр?

— Сейчас он на неделю поставил яхту в док. А потом собирается в обратный путь на свой проклятый остров.

— Значит, у нас не так много времени, — мрачно заключил инспектор Бланд.

— Но, я полагаю, есть и другие версии?

— Да, сэр, есть несколько версий. Я все еще думаю, что девушку мог убить кто-то из тех, кому были хорошо известны условия игры. Мы можем исключить из их числа двоих — сэра Джорджа Стаббса и капитана Уорбуртона. Они находились у аттракционов на лужайке и весь день были заняты. За них может поручиться дюжина людей. То же самое можно сказать и о миссис Мастертон. Не знаю, стоит ли ее вообще включать в этот список.

— Включать надо всех, — сказал майор Мерралл. — Она все время названивает мне, требует, чтобы я прислал людей с ищейками. В детективном романе, — задумчиво добавил он, — ее непременно сделали бы убийцей… Но бог с ними, с романами… Я очень хорошо знаю Конни Мастертон. Я просто не в состоянии представить, как она душит девочек и гоняется за красотками в экзотических нарядах. Ладно, кто там еще?

— Миссис Оливер, — сказал Бланд. — Это она придумала эту игру, «Найди жертву». Довольно эксцентричная личность. Большую часть дня отсутствовала, и, где ее носило, не знаю. Затем Алек Легг.

— Молодой человек из розового коттеджа?

— Да. Он совсем недолго пробыл на празднике, или на него там просто никто не обратил внимания. Сам-то он сказал, что все ему надоело, и ушел к себе в коттедж. Но старик Мерделл — он присматривает на причале за лодками и помогает при швартовке — так вот он божится, что Алек Легг проходил мимо него в свой коттедж около пяти часов. Не раньше. Таким образом, час с лишним он занимался неизвестно чем. Он, конечно, говорит, что Мерделл просто не знал, сколько времени, и ляпнул первое, что пришло в голову. Старику девяносто два уже…

— М-да, все это не слишком убедительно, — сказал майор Мерралл. — И никакого мотива или подходящей зацепки?

— Возможно, у него были шашни с леди Стаббс, — неуверенно проговорил Бланд, — а та погрозила, что скажет его жене. Вот он ее и прикончил, а девчонка могла видеть…

— Ну а труп леди Стаббс? Он что, по-вашему, где-то его спрятал?

— Да, но будь я проклят, если знаю где и как. Мои люди обыскали все шестьдесят пять акров — и нигде ни кусочка взрыхленной земли. Мы обшарили все кустарники. Ну а если ему действительно удалось спрятать труп, он мог для отвода глаз бросить в реку шляпу покойной. А Марлин Таккер все видела, и он от нее избавился… тем же самым способом. — Немного помолчав, инспектор Бланд сказал: — Есть еще миссис Легг.

— Что у нас о ней?

— Она говорит, что с четырех до половины пятого находилась в чайной палатке, но ее в это время там не было. Я выяснил это после разговора с миссис Фоллиат. Свидетели подтверждают слова миссис Фоллиат. Между тем эти полчаса особенно для нас важны. — Он опять немного помолчал. — Далее я бы назвал Майкла Уэймана, молодого архитектора. Вроде бы он ни с какого боку не связан с этими событиями, но характер у него такой, что я бы именно его назвал наиболее вероятным кандидатом в убийцы — дерзок и очень уверен в себе. Такой прикончит и глазом не моргнет. Не удивлюсь, если у него шаткое алиби.

— Вы чертовски обстоятельны, Бланд, — с легкой досадой заметил майор Мерралл. — Что он сам-то говорит? Где он был в это время?

— Он очень сумбурно говорил, сэр, ничего толком не поймешь.

— Стало быть, с Божьей искрой архитектор, — с чувством произнес майор Мерралл, совсем недавно выстроивший себе дом недалеко от берега моря. — Такие уж они сумбурные, все эти гении. Интересно, понимают ли они себя сами?

— Совершенно не помнит, где он когда был… А главное — никто его не видел. Кстати, есть основания полагать, что леди Стаббс была к нему неравнодушна.

— Вы хотите сказать, что убийство произошло на сексуальной почве?

— Я просто ищу, за что можно зацепиться, сэр, — с достоинством ответил инспектор Бланд. — Теперь мисс Бруис…

Он замолчал. И это было долгое молчание.

— Мисс Бруис — это секретарша?

— Да, сэр. Очень расторопная женщина.

И он опять многозначительно умолк. Майор Мерралл внимательно смотрел на своего подчиненного.

— У вас есть на ее счет какие-нибудь соображения? — спросил он.

— Да, сэр. Видите ли, она открыто признает, что была в лодочном домике примерно в то время, когда было совершено убийство.

— Разве она поступила бы так, если бы была виновна?

— А почему бы нет, — с расстановкой проговорил Бланд. — Признать, что она была там, — это для нее, пожалуй, самое лучшее. Судите сами: она берет поднос с пирожными и фруктовой водой и говорит, что хочет отнести это девочке, — очень подходящее объяснение для своего там присутствия. Она идет в домик и через какое-то время возвращается. А позже говорит, что застала девушку живой. И мы, естественно, верим ее словам. Но если вы помните, сэр, в медицинском заключении доктора Кука указано, что смерть наступила где-то от четырех часов до без пятнадцати пять. А о том, что Марлин была жива в четверть пятого, заявила только сама мисс Бруис. Кроме того, она говорит, что это леди Стаббс попросила ее отнести пирожные и воду Марлин. Но другой свидетель утверждает, что на леди Стаббс это непохоже. И я думаю, вы тоже согласитесь с этим. Леди Стаббс — недалекая красотка, которая думала только о себе и своей внешности. Она, по-видимому, никогда не интересовалась ни хозяйством, ни кухней. Ее заботила исключительно ее собственная персона. Чем больше я об этом размышляю, тем меньше мне верится, что леди Стаббс попросила мисс Бруис отнести несчастной девочке какое-нибудь угощенье.

— Вы знаете, Бланд, в этом что-то есть. Но каков же тогда мотив?

— Мотива для убийства девочки я не нахожу, — сказал Бланд. — Ну а вот что касается леди Стаббс… По утверждению мосье Пуаро, — я вам о нем говорил — мисс Бруис по уши влюблена в своего хозяина. Предположим, что она пошла за леди Стаббс в лес и там ее убила, а Марлин Таккер, которой надоело сидеть взаперти, вышла из своего домика и случайно это увидела. И секретарше пришлось расправиться и с Марлин. Что же она делает дальше? Она затаскивает тело девушки в лодочный домик, возвращается, берет поднос и снова отправляется в домик. Таким образом у нее появляется оправдание — почему она какое-то время отсутствовала на празднике, и еще — возможность утверждать, что в четверть пятого Марлин Таккер была жива. Причем мисс Бруис единственная, кто утверждал это с абсолютной уверенностью.

— Ну-ну, — вздохнул майор Мерралл. — Продолжайте, Бланд, продолжайте. Ну а что же она, по-вашему, сделала с телом леди Стаббс?

— Спрятала в кустах, зарыла или бросила в реку.

— Последнее было весьма затруднительно, верно?

— Все зависит от того, где было совершено убийство, — сказал инспектор. — Если неподалеку от лодочного домика, она могла дотащить тело до причала и сбросить. Она ведь довольно крепкая женщина.

— На глазах у пассажиров прогулочных катеров?

— Пассажиры подумали бы, что это две подружки ре шили подурачиться. Конечно, все это весьма рискованно, но вполне возможно. И все же мне кажется, что она скорее бы где-нибудь спрятала тело, а шляпу бросила в Хэлм. Понимаете, она хорошо знает дом и окрестности, ей легко было найти надежное место. Спрятала, чтобы после, улучив момент, сбросить труп в реку. А почему нет? Ну, разумеется, если она и есть убийца, — спохватившись, добавил он. — Собственно говоря, я больше склонен подозревать де Суза.

Майор Мерралл что-то чиркал в своем блокноте. Но вот он поднял голову и откашлялся:

— Итак, что же у нас получается? Имеются пять или шесть человек, которые могли убить Марлин Таккер. Одних мы можем подозревать в большей степени, других — в меньшей. Но это, собственно, и все, чего мы на данный момент имеем. В общих чертах мы представляем себе мотив убийства: ее убили потому, что она что-то видела. Но до тех пор, пока мы не узнаем, что же она видела, мы не сможем установить, кто ее убил.

— По-моему, сэр, вы несколько усложняете ситуацию.

— Не думаю… Ну ничего, в конце концов мы доберемся до истины.

— А тем временем этот малый, посмеиваясь в кулак, удерет из Англии.

— Вы уверены в том, что это он? Нет-нет, я не говорю, что вы не правы. Может, и он…

Начальник полиции умолк и, немного подумав, сказал.

— Во всяком случае, лучше он, чем какой-нибудь психопат. Если бы это был псих, он бы уже давно спроворил нам третье убийство.

— Говорят, Бог троицу любит, — мрачно произнес инспектор.

Он повторил эту поговорку и на следующее утро, когда пришло сообщение, что старик Мерделл утонул в реке Он, должно быть, превысил свою обычную норму в любимом пабе[95] в Гитчаме, вот и свалился в реку, когда, приплыв домой, выходил на причал. Лодку обнаружили почти сразу, а к вечеру нашли и тело старика.

Дознание было совсем недолгим, ибо все было очевидно. Ночь накануне выдалась темная и ненастная. Старик Мерделл выпил три пинты пива, и это при том, что ему было девяносто два года.

Отсюда и вердикт: смерть в результате несчастного случая.

Глава 16

1

Эркюль Пуаро сидел в квадратном кресле перед квадратным камином в квадратной комнате своей лондонской квартиры, держа на коленях квадратную коробку. Но среди множества мелких кусочков, которые лежали в этой коробке, не было ни одного квадратного, они были самых причудливых и разнообразных форм. Каждый из них, если рассматривать его в отдельности, не имел ни малейшего смысла и был совершенно бесполезен. И действительно, сваленные в кучу, эти кусочки казались какими-то случайными, ни к чему не пригодными предметами. Но на самом деле это было не так.

Каждый кусочек имел определенное место в определенном, так сказать, пространстве. Помещенные в соответствующие места этого пространства, они не только обретали смысл, но и образовывали единую картину. Короче говоря, Эркюль Пуаро собирал головоломку. Сие занятие он находил успокаивающим и приятным.

Он посмотрел в верхнюю часть прямоугольника, где еще оставались пустоты самых немыслимых очертаний. Его пальцы проворно выбрали непонятный серый кусочек и вставили его в голубое небо. Оказалось, что это часть аэроплана. Вот так хаос превращался в порядок. Это занятие, считал Пуаро, напоминало его собственную работу. Он ведь тоже имел дело с различными, подчас невероятными и совершенно случайными фрагментами, вернее, с фактами, которые, казалось бы, не имели никакого отношения друг к другу. Но потом выяснялось, что каждый занимает в картине преступления вполне определенное место.

— Да, — бормотал себе под нос Пуаро, — этот попробуем поместить сюда, хотя по виду он вряд ли подойдет, а этот — туда. О, этот-то вроде бы отсюда, но нет, тут, оказывается, совсем другой оттенок. Ну вот, теперь все вроде бы на своих местах. Eh bien, дело сделано! Теперь, как говорится, остались последние штрихи.

Он быстро сунул на место маленький кусочек минарета[96], потом взял другой, который раньше считал частью полосатого тента, теперь же было ясно, что это кошачья спина, и в заключение положил на место недостающий кусочек заката, который, совсем как в пейзаже Тёрнера[97], оказался неожиданно розовым, хотя все рядом лежащие фрагменты были оранжевыми.

«Если бы знать, что искать, все было бы куда проще, — подумал Пуаро. — Но что искать — неизвестно. Вот и ищешь не там, где надо, и не то, что надо». Он с досадой вздохнул и перевел взгляд с законченной картинки на кресло, стоявшее у другого края камина, в коем уже с полчаса восседал инспектор Бланд. Гость Пуаро пил чай с печеньем (квадратной формы) и с грустным видом рассказывал о злосчастном расследовании. Он приехал в Лондон по служебным делам и заодно решил навестить Пуаро: хотел узнать, не появилось ли у того каких-нибудь новых идей. Он изложил и свои собственные предположения, которые в общих чертах показались Пуаро вполне резонными. Он считал, что инспектор Бланд верно и беспристрастно оценивает ситуацию.

Шла уже пятая неделя с момента происшествия в Насс-хаусе. Однако расследование, по сути, так и не сдвинулось с мертвой точки. Тело леди Стаббс не обнаружили. Поиски самой леди Стаббс, на случай, если бы она была все-таки жива, тоже не дали результата. Имеющиеся же факты, по мнению инспектора Бланда, никак не оставляли надежды на то, что она жива. Пуаро тоже так считал.

— Ведь тело могло и не вынести течением, — рассуждал Бланд. — А поскольку оно столько времени находится в воде, то сами понимаете… Теперь даже если оно и появится, то опознать его будет очень трудно.

— Есть и третий вариант, — заметил Пуаро.

Бланд кивнул.

— Я об этом думал, — сказал он. — И, собственно, не перестаю думать. Вы имеете в виду, что тело там, в имении, но спрятано в таком месте, где нам и в голову не приходит искать. Что ж, такое очень даже возможно. Дом старинный, территория огромная, наверняка там есть места, о существовании которых никто из посторонних и не подозревает. Кстати, — немного помолчав, сказал он. — На днях был я в одном доме. Там, знаете, во время войны построили бомбоубежище: весьма непрезентабельное сооружение у стены дома, а из него проделали ход в подвал. Ну вот, война закончилась, убежище за ненадобностью обветшало. Что с ним делать? Ну и насыпали на него земли, навалили камней и сделали нечто вроде альпийских горок[98]. Прогуливаясь теперь мимо этих горок, вы и не подумаете, что когда-то тут было бомбоубежище и что под землей есть помещение. Кажется, что тут всегда были горки. В подвале у них хранятся ящики с винами, а позади ящиков так и остался проход в убежище. Такая вот штука. Проход в такое местечко, о котором не известно никому из посторонних. Я и подумал: не может ли под домом в поместье существовать такая вот «нора священника» [99]или что-то в этом роде?

— Вряд ли. Не те времена.

— То же самое говорит и мистер Уэйман, он говорит, что Насс построен около семисот девяностого года, то есть когда католическим священникам уже не нужно было прятаться. Но все равно, дом могли перестраивать, могли появиться какие-то тайники, о которых может знать кто-нибудь из членов семьи. Как вы думаете, мосье Пуаро?

— Да, это мысль, — сказал Пуаро. — Mais oui[100], несомненно, такое возможно. Но тогда возникает вопрос: кто может об этом знать? Я полагаю, любой из живущих в доме людей.

— Верно. Но в таком случае отпадает де Суза, — разочарованно произнес инспектор, все еще продолжавший подозревать графа. — Вы сказали, любой, кто живет в доме, то есть прислуга или кто-то из семьи. Те же, кто живут временно, вряд ли знают. Ну а те, которые просто заходят в гости, супруги Легг например, тем более.

— Есть в поместье один человек, который наверняка знает о таких вещах, — это миссис Фоллиат, — сказал Пуаро. — Попросите ее рассказать.

«Миссис Фоллиат, — продолжал про себя размышлять Пуаро, — о Насс-хаусе знает все. И не только о доме… Миссис Фоллиат с самого начала знала, что Хэтти Стаббс мертва. А еще до того, как Марлин и Хэтти ушли из жизни, она говорила, что мир очень грешен, что в нем очень много злых людей. Миссис Фоллиат — вот ключ ко всей этой истории, — вдруг подумал Пуаро, — Но как раз этот ключ не так-то легко приладить к замку».

— Я беседовал с этой дамой несколько раз, — сказал инспектор. — Очень любезная, очень приятная во всех отношениях. Она, похоже, весьма сожалела, что ничем не может помочь.

«Не может или не хочет?» — мелькнуло в голове у Пуаро.

Бланд, по-видимому, подумал о том же, поскольку, чуть помедлив, произнес:

— Есть женщины, которых нельзя заставить делать то, чего они не хотят. Их невозможно ни запугать, ни убедить, ни обмануть.

«Да, — мысленно согласился Пуаро, — миссис Фоллиат не из тех, на кого можно надавить, тут не помогут ни хитрость, ни уговоры».

Инспектор покончил с чаем, вздохнул и ушел, а Пуаро взялся за новую картинку, надеясь снять растущее раздражение. Да, он был раздражен. И не только раздражен, но и унижен. Миссис Оливер пригласила его, Эрюоля Пуаро, чтобы он помог ей найти ответ на мучившие ее вопросы. Она чувствовала, что что-то было не так, и оказалась права Она надеялась на Эрюоля Пуаро. Сначала она верила, что он предотвратит убийство, потом была уверена, что он обнаружит убийцу. И что же? Никого он не обнаружил. Он был как в тумане, в густом тумане, в котором время от времени слабо вспыхивают проблески света. И они вспыхивали иногда совсем близко (по крайней мере так ему казалось) Но всякий раз он не успевал ничего толком разглядеть… понять, где находится и куда нужно двигаться дальше…

Пуаро поднялся и, подойдя к другому креслу — естественно, тоже квадратному, — развернул его под тем же углом, что и первое, затем в него уселся. Оставив в покое головоломку с картинкой, он переключился на головоломку, так сказать, криминальную. Он достал из кармана записную книжку и мелким аккуратным почерком написал:

«Этьен де Суза, Аманда Бруис, Алек Легг, Салли Легг, Майкл Уэйман».

Сэр Джордж и Джим Уорбуртон никак не могли убить Марлин Таккер, поскольку точно находились в другом месте. Опять же, поскольку миссис Оливер гипотетически могла это сделать, он после некоторого раздумья добавил и ее имя. Потом добавил имя миссис Мастертон, поскольку не помнил точно, безотлучно ли она была на лужайке от четырех до без четверти пять. Затем в свой список он внес еще и Хендона, дворецкого, — вполне возможно, лишь потому, что злодей-дворецкий фигурировал в сценарии миссис Оливер, а вовсе не из-за того, что темноволосый вестник трапез внушал ему какие-то подозрения. Напоследок он вписал: «парень в рубашке с черепахами», поставив рядом знак вопроса. Потом улыбнулся, снял с лацкана пиджака значок и, закрыв глаза, наугад ткнул им в свой список. «А почему бы нет, — подумал он. — Чем этот способ хуже других?»

Он был, понятное дело, раздосадован, обнаружив, что булавка значка ткнулась в последнюю строчку.

— Я сущий идиот, — сказал Эркюль Пуаро. — Какое отношение к этому имеет парень в рубашке с черепахами?

В то же время он понимал, что не включить в список этого любителя эпатажа[101] было нельзя. Он снова вспомнил удивленное лицо этого парня, когда тот увидел его в «Причуде». Не очень приятное лицо, хотя молодое и красивое. Лицо, на котором отражались самонадеянность и жестокость. Он приходил туда, чтобы с кем-то встретиться… встретиться с человеком, с которым не мог встретиться открыто. Это была тайная встреча. Преступная встреча. Не была ли она связана с убийством?

Пуаро продолжал размышлять. Молодой человек был из туристского центра. Это значило, что он находился здесь не более двух дней. Но вот случайно ли он сюда приехал? Может, он просто один из множества студентов, посещающих Британию? А что, если он приехал сюда встретиться с определенным человеком? Но он мог встретиться с кем-то и во время праздника. Да-да, возможно, так оно и было.

— Мне известно достаточно много, — вслух произнес Пуаро. — У меня уже порядком накопилось кусочков этой головоломки. У меня есть представление о том, какого рода это убийство, но, должно быть, я не совсем верно все расставляю.

Он перевернул страницу записной книжки и написал:

«Просила ли леди Стаббс мисс Бруис отнести Марлин что-то сладкое? Если нет, то почему мисс Бруис утверждает, что просила?»

Он задумался над этим. Мисс Бруис могла и сама догадаться снести девочке пирожные и фруктовый напиток. Но, если это так, почему бы ей не сказать об этом? Зачем лгать, что леди Стаббс просила ее об этом? Может, она солгала потому, что, придя в лодочный домик, увидела, что Марлин мертва? Но если мисс Бруис невиновна, такое поведение очень для нее неестественно. Она не производит впечатления нервной женщины или чересчур мнительной. Если бы она действительно обнаружила, что девочка мертва, она бы немедленно подняла всех на ноги.

Пуаро некоторое время внимательно смотрел на два записанные им вопроса. Он не мог избавиться от ощущения, что в них скрыта подсказка. После долгого раздумья он сделал еще одну запись:

«Этьен де Суза утверждает, что написал своей кузине за три недели до прибытия в Насс-хаус, Это его заявление правда или ложь?»

Пуаро был почти уверен, что ложь, это подтверждала сцена за завтраком. Если бы то первое письмо существовало, с какой стати сэр Джордж стал бы изображать удивление, а леди Стаббс испуг? Но если де Суза сказал неправду, то зачем? Чтобы создать впечатление, что о его будущем визите знали заранее и отнеслись к этому благосклонно? Может быть, и так, но… очень сомнительно. Никаких доказательств того, что первое письмо было написано или получено, нет. Или де Суза просто хотел доказать свое bona fide[102], чтобы его визит выглядел не просто естественным, но даже желанным? Как бы то ни было, сэр Джордж действительно принял его достаточно радушно, хотя в первый раз его видел…

Мысли Пуаро задержались на этом обстоятельстве. Сэр Джордж не знал де Суза. Графа знала его жена, но — не встретилась с ним. Нет ли в этом какой-нибудь зацепки? Может быть, де Суза, который прибыл в тот день на праздник, на самом деле не де Суза? Пуаро покрутил эту мысль и так и сяк, но нашел ее абсурдной. Ну чего мог добиться этот молодой человек, назвавшись именем де Суза? В любом случае, ни фальшивый, ни настоящий де Суза никакой выгоды от смерти Хэтти не получал. Хэтти, как выяснила полиция, собственных средств не имела, была целиком на содержании у мужа.

Пуаро попытался вспомнить, что она говорила ему в то утро. «Это плохой человек. И он всегда делает что-нибудь плохое». А по словам Бланда, она как-то сказала мужу: «Он убивает людей».

Вот это заявление действительно настораживает, и Пуаро счел необходимым еще раз проанализировать все факты.

Итак, в день приезда де Суза произошло убийство, а возможно, и два. Миссис Фоллиат уверяла, что не стоит обращать внимания на мелодраматические высказывания Хэтти в адрес графа. Она так настойчиво это говорила. Миссис Фоллиат…

Пуаро нахмурился, потом ударил кулаком по подлокотнику кресла.

— Опять я возвращаюсь к миссис Фоллиат, в который уже раз! У нее ключ ко всей этой истории. Если бы я знал то, что знает она… Довольно сидеть в кресле и предаваться бесполезным размышлениям. Давно пора снова отправиться в Девон и нанести визит миссис Фоллиат.

2

Эркюль Пуаро остановился у больших кованых ворот Насс-хауса, разглядывая извилистую подъездную дорожку. Лето уже кончилось. Золотисто-коричневые листья медленно падали с деревьев. Прибрежная лужайка расцветилась розовато-лиловыми цикламенами. Пуаро вздохнул, невольно залюбовавшись красотой Насс-хауса. Он не очень-то любил природу в ее первозданном виде, предпочитая все ухоженное и подстриженное, но однако же не мог не оценить неброской красоты растущих на приволье деревьев и кустов.

Он посмотрел на знакомый белый домик, окруженный маленьким садом. Погода была великолепная, и миссис Фоллиат вполне могло не оказаться дома. Она могла работать в саду или отправиться к друзьям. А друзей у нее было много. Она ведь прожила тут не один десяток лет. Как это сказал старик на пристани? «Фоллиаты всегда будут в Насс-хаусе».

Пуаро подошел к домику и осторожно постучался. Через некоторое время внутри послышались шаги. Они показались ему слишком медленными и какими-то нерешительными… Наконец дверь открылась, и на пороге появилась миссис Фоллиат. Пуаро был поражен ее видом: перед ним стояла постаревшая, немощная женщина. Она с недоверием посмотрела на него:

— Мосье Пуаро? Вы?

В глазах у нее мелькнул страх, но, возможно, ему только показалось. Он слегка улыбнулся:

— Я могу войти, мадам?

— Да-да, конечно, — тут же взяв себя в руки, любезным тоном сказала она и повела его в небольшую гостиную. Перед камином стояли два кресла, покрытые изысканным кружевом, на каминной полке — несколько фигурок из «челси»[103] на маленьком столике — чайный сервиз «дерби»[104].

— Я принесу вам чашку.

Пуаро протестующе поднял руку, но она не приняла его протеста:

— Вы непременно должны выпить чашечку чаю.

Она вышла из комнаты, а Пуаро еще раз осмотрелся. На столе лежало рукоделье — недовязанная кружевная накидка для кресла, в вязанье был воткнут крючок. У стены — шкаф с книгами. На стене — несколько миниатюр и выцветшая фотография в серебряной рамке, на ней был изображен мужчина в военной форме с густыми усами и слабым подбородком.

Миссис Фоллиат вернулась с чашкой и блюдцем.

— Ваш муж, мадам? — спросил Пуаро.

— Да. — Заметив, что взгляд Пуаро скользнул по стене в поисках еще каких-нибудь фотографий, она резко сказала: — Я не люблю фотографий. Они слишком привязывают нас к прошлому. Нужно учиться забывать. Нужно отсекать засохшие ветки.

Пуаро тут же вспомнил, как в первую их встречу — на берегу — она обрезала секатором кустарники. Тогда она тоже что-то говорила о засохших ветках. Он задумчиво смотрел на нее, стараясь вникнуть в ее характер. «Загадочная женщина. На первый взгляд такая добрая и слабая, но в то же время, по-видимому, может быть и жестокой. Эта женщина умеет недрогнувшей рукой срезать сухие ветки не только у растений, но и у своей жизни…»

Она села и налила ему чай.

— Молоко? Сахар?

— Будьте добры, три кусочка, мадам.

— Я была очень удивлена, увидев вас, — сказала она, подавая ему чашку. — Вот уж не думала, что вам придется снова проезжать через наши края.

— Но я тут не проездом, мадам.

— Вот как? — Она слегка подняла брови.

— В ваши края я приехал намеренно.

Она продолжала вопрошающе смотреть на него.

— В том числе и для того, чтобы увидеться с вами.

— В самом деле?

— А прежде всего узнать, нет ли каких-нибудь новостей о леди Стаббс?

Миссис Фоллиат покачала головой.

— Позавчера у Корнуолла всплыл труп, — сказала она. — Джордж ездил туда на опознание, но это оказалась не она. Мне очень жаль Джорджа, — добавила она, — Пережить такое страшное испытание…

— Он все еще верит, что его жена жива?

Миссис Фоллиат медленно покачала головой.

— Я думаю, уже не надеется. Ведь если бы Хэтти была жива, она бы не смогла так долго оставаться вне поля зрения полиции и прессы. Даже если бы с ней случилось что-то такое, из-за чего она могла потерять память, полиция непременно уже нашла бы ее.

— Пожалуй, вы правы. Полиция все еще продолжает поиски?

— Наверное. По правде сказать, я не знаю.

— Но ведь сэр Джордж уже потерял надежду.

— Впрямую он этого не говорит. К тому же в последнее время мы с ним почти не видимся, — добавила миссис фоллиат. — Он большей частью находится в Лондоне.

— А что насчет убитой девочки? Там тоже ничего нового?

— Насколько мне известно, нет. Вот уж совершенно бессмысленное преступление, — добавила она, — кому это было нужно? Бедное дитя…

— Я вижу, мадам, вас все еще волнует это убийство.

Миссис Фоллиат некоторое время молчала, потом сказала:

— Я думаю, когда человек стар, его всегда волнует смерть молодых. Нам, пожилым людям, наша смерть представляется закономерной, а у этой девочки еще вся жизнь была впереди.

— И возможно, жизнь не очень интересная.

— Возможно. Но это с нашей точки зрения. А ей самой она казалась бы очень интересной.

— И хотя, как вы сказали, для нас, пожилых, смерть закономерна, умирать все-таки никому не хочется, — сказал Пуаро, — Во всяком случае, мне. Для меня жизнь по-прежнему чрезвычайно занимательная штука.

— Я так не считаю… — тихо произнесла она, больше для самой себя, чем для него, плечи ее еще больше поникли. — Я страшно устала, мосье Пуаро. И когда придет мой час, я буду не только готова, но и благодарна.

Он бросил на нее быстрый взгляд, и опять у него возникло ощущение, что эта женщина больна и, возможно, предчувствует скорую смерть или даже уверена в этом. Иначе откуда этот ее крайне утомленный вид, эти усталые, почти машинальные движения? Такая апатия вовсе не в ее характере. Эми Фоллиат, без сомнения, была очень волевым, энергичным и требовательным к себе человеком. Ей выпало много горя: потеря дома, состояния, смерть сыновей. Но она сумела все это пережить, у нее хватило сил «отсечь сухие ветви». Видимо, теперь в ее жизнь вторглось нечто такое, что ни она сама, ни другие уже отсечь не могли. Если это не физический недуг, то что же тогда?

Вдруг, словно угадав его мысли, она слегка улыбнулась.

— Вы ведь знаете, мосье Пуаро, мне особенно не для кого жить. У меня много друзей, но нет близких родственников, нет семьи.

— У вас есть ваш дом, — горячо возразил Пуаро.

— Вы имеете в виду Насс? Да…

— Это ваш дом, не так ли? Сэру Джорджу он принадлежит лишь формально, сэр Джордж сейчас в Лондоне, и вы здесь полная хозяйка.

И опять в ее взгляде мелькнул страх. А когда она заговорила, ее голос звучал очень холодно:

— Я не понимаю, что вы хотите этим сказать, мосье Пуаро. Я, конечно, благодарна сэру Джорджу за то, что он предоставил мне этот домик, но я арендую его. Я ежегодно плачу ему определенную сумму за право тут жить и ходить по территории имения.

Пуаро всплеснул руками.

— Простите, мадам. Я не хотел вас обидеть.

— Видимо, я вас просто не совсем поняла, — по-прежнему холодно сказала миссис Фоллиат.

— Великолепное место, — решился продолжить Пуаро. — Прекрасный дом, прекрасный ландшафт. Такой вокруг мир, такое спокойствие.

— Да. — Ее лицо просветлело. — Тут очень это ощущается. Я почувствовала это, когда еще ребенком приехала сюда.

— Здесь по-прежнему все мирно и спокойно, мадам?

— А почему бы нет?

— Безнаказанное убийство, — сказал Пуаро. — Пролита невинная кровь. И пока тут пребывает тень жертвы, мира не будет. Вы ведь хорошо это понимаете.

Миссис Фоллиат ничего не ответила и даже не шевельнулась. Пуаро представить себе не мог, о чем она думала, а она все молчала и молчала. Он слегка наклонился к ней:

— Мадам, вы многое знаете об этом убийстве, быть может, все. Вы знаете, кто убил Хэтти Стаббс… А возможно, даже знаете, где лежит ее тело.

Тут миссис Фоллиат наконец заговорила:

— Я ничего не знаю. Ничего.

— Возможно, я употребил не то слово. Вы не знаете, но, я полагаю, догадываетесь, мадам. Я даже совершенно уверен, что догадываетесь.

— Извините, но ваши предположения абсурдны! Это вздор!

— Это не вздор, мадам, это — нечто совсем иное. Это — опасность.

— Опасность? Для кого?

— Для вас, мадам. Пока вы не расскажете о том, что вам известно, вам угрожает опасность. Я, в отличие от вас, знаю, какова натура убийцы, мадам.

— Я вам уже сказала, что я ничего не знаю.

— Значит, подозреваете…

— У меня нет никаких подозрений.

— Извините, это неправда, мадам.

— Говорить что-то лишь на основании подозрения недопустимо. Это просто безнравственно.

Пуаро наклонился к ней.

— Так же безнравственно, как то, что произошло здесь месяц назад?

Она откинулась на спинку кресла и как-то вся сжалась.

— Не надо об этом, — очень тихо произнесла она. — Ведь все уже позади, — добавила она, судорожно вздохнув. — Все кончено.

— Откуда у вас такая уверенность, мадам? Я по своему опыту знаю, что убийца не остановится, последует очередное убийство.

Она покачала головой.

— Нет. Нет, с этим покончено. К тому же я ничего не могу изменить. Ничего.

Он встал и теперь смотрел на нее сверху.

— Да ведь и полиция прекратила следствие, — чуть ли не с раздражением сказала она.

— О нет, мадам, вы ошибаетесь. Полиция продолжает расследование. И я — тоже, — добавил он. — Помните, мадам. Я, Эркюль Пуаро, продолжаю поиск истины.

Этой весьма типичной для Пуаро сентенцией сцена была завершена.

Глава 17

Из Насса Пуаро отправился в деревню. По подсказке жителей он нашел дом Таккеров. На его стук в дверь Пуаро некоторое время не отвечали, его заглушал сварливый голос миссис Таккер, доносившийся изнутри:

— И о чем ты только думаешь, Джим Таккер? Куда ты в своих сапожищах на чистый пол! Тысячу раз говорила! Я все утро старалась намывала, а теперь посмотри-ка на мой чудный линолеум!

В ответ раздалось негромкое гудение, в коем слышалось раскаяние.

— Нечего забывать! И все этот твой проклятый футбол, когда передают эти спортивные новости, несешься к радио, ничего вокруг не видя! Нет чтобы сначала скинуть эти проклятые сапожищи! А ты, Гари, куда ты положил свой леденец? И не смей трогать липкими пальцами серебряный чайник, это мой лучший чайник! Мэрилин, кто-то стучится. Поди посмотри, кто там!

Дверь осторожно открылась, и девочка лет одиннадцати с подозрением посмотрела на Пуаро, она была довольно пухленькой, с голубыми глазками и очень напоминала хорошенького поросеночка. Одна щека у нее чуть оттопыривалась: девочка сосала конфету.

— Тут джентльмен, ма! — крикнула она.

Миссис Таккер, с разгоряченным лицом и выбившимися из прически прядями, подошла к двери.

— В чем дело? Нам ничего не нужно. — злобным голосом начала было она, но тут же осеклась.

По изменившемуся выражению ее лица Пуаро понял, что она его узнала.

— Погодите-ка, не вас ли я видела с полицией в тот день?

— Увы, мадам, простите, что напомнил вам о вашем горе, — сказал Пуаро и решительно шагнул через порог.

Миссис Таккер бросила быстрый, полный муки взгляд на ею ноги, но остроносые лакированные туфли Пуаро не были осквернены ни землей, ни глиной. Ни единого пятнышка не оставили они на чистом блестящем линолеуме.

— Входите, пожалуйста, сэр, — пригласила она и, чуть отступив назад, распахнула дверь в комнату направо.

Пуаро вошел в ослепительно чистую маленькую гостиную. Здесь пахло политурой[105] и «Брассо»[106]. А интерьер составляли большой якобитский[107] гарнитур, круглый стол, два горшка с геранями, замысловатая медная каминная решетка и множество фарфоровых безделушек.

— Присаживайтесь, сэр, сделайте милость. Никак не припомню ваше имя. Впрочем, не думаю, чтобы я его когда-нибудь слышала.

— Эркюль Пуаро, — поспешил представиться Пуаро. — Видите, снова оказался в ваших краях. А зашел я к вам, чтобы выразить свое соболезнование и спросить, нет ли каких новостей. Убийцу вашей дочери наверняка уже нашли?

— Да что вы! Ни слуху ни духу, — с горечью ответила миссис Таккер. — Это же просто срам, вот что я вам скажу. Полиция палец о палец не желает ударить для простых людей, таких как мы. Да и какой толк от этой самой полиции? Если там все такие, как Боб Хоскинз, то нечего и удивляться тому, что тут у нас творится. У Боба одна забота: глазеть в оставленные на стоянке машины.

В этот момент мистер Таккер, успевший выполнить приказ супруги, в одних носках вошел в комнату. Он был плотным и рослым, с обветренным красным лицом, выражение которого было очень благодушным.

— Полиция у нас какая надо, — сказал он хриплым голосом. — У всех бывает, когда что-то не ладится. Этих маньяков узнать не так просто. С виду-то они люди как люди, верно? — добавил он, уже обращаясь прямо к Пуаро.

За спиной мистера Таккера появилась девочка, которая открывала Пуаро дверь, а из-за ее плеча выглядывал мальчик лет восьми. Оба с любопытством разглядывали незнакомца.

— Это, я полагаю, ваша младшая дочь? — поинтересовался Пуаро.

— Да, Мэрилин. А это — Гари. Подойди, Гари, скажи здрасте, только веди себя прилично.

Гари спрятался за спину сестры.

— Стеснительный он у нас, — проворковала мать.

— Вы так добры, сэр, — продолжил мистер Таккер, — нашли время зайти, узнать, не отыскали ли того изверга…. Как подумаю, что он с нашей девочкой сотворил…

— Я только что был у миссис Фоллиат, — сообщил Пуаро. — Она тоже очень переживает.

— Она с тех пор очень сдала, — сказала миссис Таккер. — Ну еще бы, как-никак она уже в возрасте, и вдруг — такой удар. Убийство в ее собственном имении!

Пуаро еще раз отметил для себя, что здешние жители, видимо, по привычке продолжают считать миссис Фоллиат хозяйкой Насса.

— Она вроде как чувствует себя виноватой, — сказал мистер Таккер. — Хотя с нее-то какой спрос?

— А кто предложил Марлин изображать жертву? — спросил Пуаро.

— Леди из Лондона, которая пишет книжки, — тут же выпалила миссис Таккер.

— Но она же никогда тут раньше не бывала, — мягко возразил Пуаро. — Она даже не знала Марлин.

— Девушек собирала миссис Мастертон, — немного подумав, сказала миссис Таккер, — наверное, эта леди и выбрала Марлин. А Марлин, я честно скажу, очень была рада.

Пуаро снова почувствовал, что уткнулся в глухую стену. Только теперь он понял, какие чувства испытывала миссис Оливер, когда решила вызвать его. Да, кто-то действовал незаметно, исподтишка осуществляя свои намерения через других. И сама миссис Оливер, и миссис Мастертон — статисты в руках умелого режиссера.

— Миссис Таккер, — продолжил он, — а не была ли знакома Марлин с этим… э-э… маньяком.

— Она не водилась с подобными личностями, — с достоинством ответила миссис Таккер.

— Да, но ваш муж, мадам, только что верно заметил, что маньяков распознать довольно сложно. С виду они действительно совершенно обыкновенные люди, такие же как… вы или я. Может, кто-то говорил с Марлин на празднике? Или накануне его? Может быть, кто-нибудь с ней познакомился, вроде бы случайно, без всякого дурного умысла? И даже что-нибудь ей подарил?

— Нет, сэр, ничего такого не было. Да Марлин и не стала бы брать подарки от посторонних. Я не так ее воспитывала.

— Но, возможно, она не распознала в этом ничего дурного? — продолжал свое Пуаро. — Предположим, что подарок ей предлагала какая-нибудь милая леди?

— Кто-нибудь вроде молодой миссис Легг из Мельничного домика?

— Ну да. Может, даже и она.

— Она разок подарила ей губную помаду, такое было, — сказала миссис Таккер. — Ну я, конечно, налетела на Марлин. Не смей, мол, этой дрянью мазаться, подумай только, что скажет отец. А она давай мне дерзить! Дескать, это ей дала леди из коттеджа Лодера, и еще леди сказала, что ей этот цвет очень пойдет. Ну а я ей: дескать, нечего слушать, что говорят леди из Лондона. Пусть, мол, они размалевывают себе лица да красят ресницы, а ты, мол, знай себе умывайся водой с мылом, пока не станешь взрослой.

— Думаю, она с вами не согласилась, — улыбнулся Пуаро.

— Попробовала бы она не согласиться.

Толстушка Мэрилин вдруг с хитрым видом хихикнула.

Пуаро бросил на нее пытливый взгляд.

— Миссис Легг давала Марлин что-нибудь еще? — спросил он.

— Кажется, шарфик или платок, из тех, что ей самой уже не был нужен. С виду ничего себе, а материал — хуже некуда. В тканях я уж как-нибудь разбираюсь, — заверила миссис Таккер, кивая головой. — В девушках работала в Насс-хаусе. Тогда леди носили вещи им подобающие. Ни этих кричащих цветов, ни всяких нейлонов-капронов — только натуральный шелк. А чем их платья из тафты[108] были хуже нынешних нейлоновых?

— Девушки любят наряжаться, — снисходительно заметил мистер Таккер. — Я не против ярких цветов, но этой дрянной помады не люблю.

— Слишком строгой я была с ней. — Глаза миссис Таккер повлажнели. — А ей вон что припасла судьба! Страсть-то какая! Уж как я потом жалела, что отругала ее. А после все и посыпалось: сплошные несчастья да похороны. Верно говорят: пришла беда — отворяй ворота.

— Вы еще кого-нибудь потеряли? — сочувствующе спросил Пуаро.

— Тестя моего, — пояснил мистер Таккер. — Поздно вечером возвращался на своей лодке из «Трех собак», должно быть, оступился, как выходил на причал, и упал в реку. В таком возрасте оно лучше сидеть себе дома. Да разве эти старики кого слушают? Вот и наш вечно околачивался у переправы.

— Вообще-то мой отец получше многих молодых умел управляться с лодкой, — сказала миссис Таккер. — В прежние времена приглядывал за лодками мистера Фоллиата, но когда это было… Не скажу, чтобы мы сильно горевали, — спокойно произнесла она. — Ему было уже за девяносто, и порой с ним просто не было сладу. Болтал все время всякие глупости. Видно, пора его пришла, вот и умер. Но, конечно, похоронили его как положено, а двое похорон, сами понимаете, — расходы немалые.

Пуаро продолжал вежливо выслушивать сетования миссис Таккер на дороговизну, и вдруг в памяти его шевельнулось какое-то смутное воспоминание.

— Старик с причала?.. Помню, я с ним говорил. Как его звали?..

— Мерделл, сэр. Это моя девичья фамилия.

— Ваш отец, если я не ошибаюсь, был старшим садовником в Насс-хаусе?

— Нет, садовником был мой старший брат. Я была в семье самой младшей, одиннадцать нас было. Многие годы Мерделлы работали в Насс-хаусе, — с гордостью добавила она. — Это сейчас судьба всех разбросала, кого куда, после моего отца там никто из нас уже не служил.

— Фоллиаты всегда будут в Насс-хаусе…

— Простите, сэр, что вы сказали?

— Я повторил то, что ваш старый отец сказал мне как-то на причале.

— А, папочка часто болтал всякую чепуху. Мне то и дело приходилось его приструнивать.

— Стало быть, Марлин была внучкой Мерделла, — сказал Пуаро. — Кажется, я начинаю понимать… — Он умолк, и вдруг смутная тревога овладела им. — Вы сказали, ваш отец утонул в реке? — переспросил он.

— Да, сэр. Слишком много выпил. И где он только брал деньги? Конечно, ему на причале кое-что перепадало, то за лодки, то за парковку машин. От меня он их прятал, очень даже ловко… Да, перебрал он тогда, видать, здорово. Вот и шагнул мимо причала, свалился в воду и утонул. Его у Хэлмута выловили, на следующий день. Удивительно, как с ним раньше такого не случилось, ведь все-таки девяносто два стукнуло и глаза у него были уже слабые.

— В том-то и дело, что раньше не случилось…

— Что поделаешь, несчастный случай, от этого никто не застрахован…

— Так, говорите, несчастный случай. — Пуаро задумался. — Ну-ну.

Пуаро поднялся и вполголоса пробормотал:

— Мне следовало догадаться… Давно догадаться. Девочка, по существу, мне сказала…

— Простите, сэр, вы что-то сказали?

— Да нет, ничего. Позвольте еще раз выразить вам искренние соболезнования.

Он пожал им обоим руки и вышел.

— Какой же я глупец… ужасный глупец, — сказал он сам себе уже на крыльце. — Следовало искать совсем в другом месте.

— Хи-хи… мистер… — услышал он смешок и осторожный шепот.

Пуаро огляделся. В тени, падавшей от стены, стояла толстушка Мэрилин. Она поманила его к себе.

— А мама ничего не знает, — с заговорщицким видом прошептала она, — Леди из коттеджа не давала Мэрилин шарфика.

— Откуда же она его взяла?

— Купила в Торки. И помаду тоже там купила, и духи. «Тритон в Париже» называются — смешно, правда? А еще крем-пудру, прочитала о нем в объявлении. — Мэрилин хихикнула. — Мама не знает. Марлин прятала все в своем ящике, под теплым бельем. Когда ездила в кино, заходила в уборную рядом с автобусной остановкой и красилась. — Мэрилин снова хихикнула. — А мама так ничего и не узнала.

— Разве мама не нашла все это, когда твоя сестра умерла?

— Нет, — Мэрилин покачала своей белокурой пушистой головкой. — Теперь все у меня, в моем ящике. Я потихоньку перепрятала.

Пуаро задумчиво на нее посмотрел.

— Ты очень умная девочка, Мэрилин.

Мэрилин застенчиво улыбнулась.

— А мисс Берд говорит, что мне нечего и думать о гимназии.

— Гимназия — это еще не все, — тут же заверил ее Пуаро, — А скажи-ка мне, откуда Марлин брала деньги на свои покупки?

Мэрилин с подозрительной старательностью принялась рассматривать дренажную трубу.

— Не знаю.

— А мне кажется, все-таки знаешь.

Пуаро бесстыдно достал из кармана полкроны и, немного подумав, добавил еще полкроны.

— Я слышал, — сказал он, — в продаже появилась новая помада очень красивого цвета, под названием «Пунцовый поцелуй».

— Здорово! — выпалила Мэрилин, и рука ее потянулась за пятью шиллингами. — Марлин любила всюду совать свой нос, — торопливо зашептала она, — подглядывала… Ну, вы знаете, всякое такое… Она обещала никому не рассказывать, и за это ей дарили денежки, понятно?

— Понятно, — сказал он, опуская в ладошку Мэрилин две монеты.

Кивнув ей на прощание, он ушел.

— Понятно… понятно, — бормотал он вполголоса, но теперь уже более уверенно.

Теперь многое встало на свои места. Нет, полной ясности еще не было, но теперь он напал на след Да-да, совершенно очевидные улики были повсюду, будь он немного сообразительней, он бы их раньше разглядел. Тот первый разговор с миссис Оливер, несколько слов, брошенных Майклом Уэйманом, разговор со стариком Мерделлом на причале… очень важный разговор… многое объясняющая фраза мисс Бруис, приезд Этьена де Суза.

Телефон-автомат был около деревенской почты. Пуаро зашел и набрал номер. Через минуту он разговаривал с инспектором Бландом.

— Мосье Пуаро, где вы находитесь?

— Я здесь, в Нассикоуме.

— Но ведь еще вчера днем вы были в Лондоне?

— Есть поезд, на котором сюда можно добраться всего за три с половиной часа, — заметил Пуаро. — У меня к вам вопрос.

— Да, слушаю.

— Что за яхта у Этьена де Суза?

— Я, кажется, догадываюсь, что у вас на уме, мосье Пуаро, но, уверяю вас, ничего такого там не было. Она совершенно не приспособлена для того, чтобы там можно было что-то спрятать. Ни фальшивых перегородок, ни укромных местечек, пригодных для тайников. Мы бы их наверняка обнаружили… Так что спрятать труп там негде.

— Нет-нет, mon cher, я совсем не это имел в виду. Я просто хотел узнать, большая она или маленькая?

— О, яхта великолепная! Должно быть, он на нее ухлопал целое состояние. Все только-только покрашено, все из самых дорогих материалов, роскошные осветительные приборы!

— Вот-вот, — сказал Пуаро таким довольным тоном, что инспектор очень удивился.

— И что, собственно, из этого, по-вашему, следует? — спросил он.

— То, что Этьен де Суза весьма состоятельный человек. А это, мой друг, очень важное обстоятельство.

— Почему? — поинтересовался инспектор Бланд.

— Это совпадает с моим последним предположением.

— Значит, у вас появилась новая идея?

— Да. Наконец-то появилась. Просто поразительно, как я на сей раз оплошал.

— Вы хотите сказать, что все мы здорово оплошали?

— Нет-нет, — возразил Пуаро, — я имею в виду исключительно себя. Мне в кои-то веки предоставили столько наводящих на верный путь сведений, а я ничего не заметил.

— А теперь у вас есть что-то определенное?

— Я думаю, да.

— Послушайте, мосье Пуаро…

Но Пуаро повесил трубку. Нашарив в кармане мелочь, он набрал лондонский номер миссис Оливер.

К телефону подошла секретарша. Представившись, он поспешил добавить:

— Если леди работает, не беспокойте ее.

Он помнил, как однажды расстроилась миссис Оливер, как упрекала его за то, что он нарушил ход ее мысли. И в результате мир был лишен увлекательнейшего романа, повествующего о тайне старомодной фуфайки. Но его деликатность не получила должной оценки.

— Так вы хотите говорить с миссис Оливер или нет? — нетерпеливо переспросили его.

— Хочу, — сказал Пуаро, принося творческий гений миссис Оливер в жертву на алтарь своего нетерпения.

Услышав голос миссис Оливер, он вздохнул с облегчением. Она прервала его извинения:

— Это замечательно, что вы мне позвонили. Я как раз должна идти делать доклад на тему: «Как я пишу книги». Теперь я могу попросить секретаршу позвонить им и сказать, что у меня возникли непредвиденные дела.

— Но, мадам, я никоим образом не хотел помешать…

— И слава Богу, что помешали, — радостно заявила миссис Оливер. — Представляете, какой я выглядела бы идиоткой? Ну что можно рассказать о том, как пишешь книгу? Что сначала надо что-то придумать? А если придумал, надо еще заставить себя сесть и написать. Вот, собственно, и все. Чтобы объяснить это, мне понадобилось бы не больше трех минут, и мой доклад на этом бы закончился. А о чем бы еще я стала говорить? Никак не пойму, почему всем так хочется, чтобы авторы рассказывали о своем, как это принято называть, творческом процессе. Писатель должен писать, а не делать доклады.

— А ведь я тоже собирался задать вам именно этот вопрос: как вы пишете?

— Задать-то вы можете, но я вряд ли сумею ответить… Я же говорю: нужно просто сесть и начать писать. Минутку… Я уже успела надеть эту кошмарную шляпку — для солидности, — и мне надо ее снять. Она царапает мне лоб… — Последовала короткая пауза, и голос миссис Оливер зазвучал снова, но уже более живо: — В наше время шляпы превратились в некий символ, верно? Их уже не носят по разумным соображениям, чтобы, скажем, защитить голову от холода, или от солнца, или спрятать лицо от людей, с которыми не хочется встречаться. Пардон, мосье Пуаро, вы что-то сказали?

— Нет-нет, это я просто нечаянно чертыхнулся, не сдержался! Понимаете, это же невероятно! — Его голос был полон ликования. — Вы всегда подаете мне отличные идеи. Совсем как мой друг Гастингс, с которым я не виделся много-много лет. Вы подсказали мне ответ; на один очень важный вопрос. Но хватит об этом. Я, собственно, хотел узнать, нет ли у вас знакомого ученого-атомщика, мадам?

— Ученого-атомщика? — удивилась миссис Оливер. — Может быть, и есть… Я хочу сказать, что знакома с несколькими профессорами, но не знаю, чем они, собственно, занимаются.

— Тем не менее одним из подозреваемых в вашей игре вы сделали ученого-атомщика.

— Ах вот вы о чем! Просто мне хотелось быть современной. Видите ли, когда я в прошлое Рождество покупала подарки своим племянникам, в продаже не было ничего, кроме научно-фантастических книг и соответствующих игрушек, всяких звездолетов и прочего… Вот и я решила не отставать от прогресса, ввела в свой сценарий физика-атомщика. В конце концов, если бы понадобились какие-нибудь технические термины, я бы всегда могла проконсультироваться у Алека Легга.

— У мужа Салли Легг? Так он атомщик?

— Да. Но не из Харуэлла[109]. Откуда-то из Уэльса[110]. Из Кардиффа[111] или из Бристоля[112]. Коттедж на Хэлме они снимают только на время отпуска. Выходит, я действительно знакома с атомщиком, и довольно близко.

— Благодаря ему вам, наверное, и пришла в голову мысль об атомщике? Но ведь жена у него определенно не югославка…

— Ну конечно нет. Салли — чистокровная англичанка. Надеюсь, вы это поняли?

— Тогда откуда у вас в сценарии жена-югославка?

— В самом деле, не знаю… Возможно, вспомнилась какая-то эмигрантка?.. Или студентка?.. Ведь в имение все время вторгались какие-то девицы из туристского центра, изъяснявшиеся на ломаном английском.

— Понимаю… Теперь я многое понимаю.

— Пора, — сказала миссис Оливер.

— Pardon?

— Я сказала, что пора, — повторила миссис Оливер. — Вам уже давно бы пора все понять. Ведь вы до сих пор ничего толком не выяснили. — В ее голосе был упрек.

— Очень уж там много путаницы, — стал оправдываться Пуаро. — Полиция совсем сбита с толку.

— Ох уж эта полиция, — с досадой произнесла миссис Оливер. — Вот если бы во главе Скотленд-Ярда[113] была женщина…

Услышав излюбленную и регулярно повторяемую его приятельницей фразу, Пуаро поспешил ее перебить:

— Дело сложное. Чрезвычайно сложное. Но теперь — это сугубо конфиденциально, — теперь я почти у цели.

На миссис Оливер эта «сенсация» впечатления не произвела.

— Позволю себе заметить, — сказала она, — что, пока вы шли к цели, произошло два убийства.

— Три, — поправил ее Пуаро.

— Три? Кто же третий?

— Старик по фамилии Мерделл.

— Я что-то про такого не слышала, — отозвалась миссис Оливер. — Это будет в газетах?

— Нет, — сказал Пуаро. — Пока все считают, что это был несчастный случай.

— А на самом деле это не так?

— Нет. На самом деле его убили.

— Но кто же это сделал? Или вы не можете сказать по телефону?

— Такие вещи по телефону не говорят, — назидательно заметил Пуаро.

— Тогда я вешаю трубку, — сказала миссис Оливер. — Не выношу всяких загадок.

— Погодите! — воскликнул Пуаро. — Я хотел вас еще о чем-то спросить… Но вот о чем именно…

— Возраст, — посочувствовала миссис Оливер. — Вот и я тоже стала многое забывать…

— Что-то такое… какая-то мелочь… Она меня как-то насторожила… Когда я был в лодочном домике…

Пуаро принялся вспоминать: эта кипа комиксов, записи Марлин на полях… «Альберт гуляет с Дорин». У него было ощущение, что он что-то упустил и что ему нужно спросить у миссис Оливер, что именно…

— Вы меня слышите, мосье Пуаро? — нетерпеливо спросила миссис Оливер. И тут же с телефонной станции потребовали дополнительную плату.

Опустив пару монет, Пуаро заговорил снова:

— Вы меня слышите, мадам?

— Слышу прекрасно, — отозвалась миссис Оливер. — И давайте не будем переводить деньги на выяснение того, кто как слышит. Так что же?

— Что-то очень важное. Вы помните свою игру?

— Ну еще бы. Но мы ведь только что о ней говорили.

— Понимаете, я допустил один досадный промах. Я так и не прочитал тогда ее краткое описание. А когда выяснилось, что девочка убита по-настоящему, мне уже было как-то не до него. И напрасно. Это описание очень ценный документ. Вы человек впечатлительный, мадам. На вас сильное влияние оказывает окружающая обстановка, люди, с которыми вы встречаетесь. И все это находит отражение в вашем творчестве. Они как бы — если говорить упрощенно — становятся сырьем, из которого ваш плодовитый мозг создает свои творения.

— Вы весьма красноречивы, — заметила миссис Оливер. — Но я никак не пойму, что конкретно вы хотите сказать?

— То, что вы все время знали об убийстве больше, чем сами это осознавали. А теперь вопрос, который я вам хотел задать, вернее, даже два вопроса, но первый особенно важен. Когда вы начали составлять план игры, вы сразу решили, что «тело» надо поместить в лодочный домик?

— Нет.

— А где, по-вашему, оно должно было находиться?

— В той смешной маленькой беседке, которую почти не видно за кустами рододендронов, помните? Она совсем недалеко от дома. Я считала, что это самое подходящее место. Но потом кто-то, не помню точно, кто именно, стал настаивать на «Причуде». Ну это, конечно, была дурацкая идея! Любой из играющих мог зайти туда совершенно случайно и сразу бы наткнулся на жертву, а зачем тогда я старалась, придумывала все эти ключи! Нет, у некоторых людей мозги не работают совершенно. Разумеется, я была категорически против «Причуды».

— И взамен согласились на лодочный домик?

— Да, именно так. Против домика у меня никаких возражений не было, хотя, на мой взгляд, беседка была бы лучше.

— Да, наверное. А еще вы мне довольно подробно рассказали тогда о всех ключах. Так вот, я не очень понял одну вещь. Помните, вы мне говорили, что последний ключ был написан на одном из комиксов, которые оставили Марлин, чтобы она не скучала?

— Ну конечно помню.

— Скажите, это было что-то вроде (Пуаро напряг память, пытаясь вспомнить коряво нацарапанные фразы): «Альберт ходит с Дорин», «Джорджи Порджи целуется с туристками в лесу», «Питер щиплет девочек в кино»?

— Боже упаси! — испуганно воскликнула миссис Оливер. — Что это еще за глупости. Мой ключ был вполне конкретен. — Она понизила голос и заговорщически произнесла: «Посмотри в рюкзак туристки».

— Epatant!1 — закричал Пуаро. — Epatant! Конечно же комикс с такой надписью надо было убрать. Это ведь могло навести на мысли!..

— Рюкзак, разумеется, был на полу рядом с телом и…

— Да, но имелся еще один рюкзак, меня интересует тот, другой…

— Вы меня совсем запутали этими своими рюкзаками, — жалобно произнесла миссис Оливер. — В моем сценарии был только один рюкзак. Хотите узнать, что в нем было?

— Ни в коем случае, — сказал Пуаро, и тут же вежливо добавил: — я конечно, был бы счастлив, но…

Миссис Оливер пропустила это робкое «но» мимо ушей.

— Видите ли, получилось весьма остроумно. — В ее голосе зазвучала гордость. — В рюкзаке Марлин, то есть в рюкзаке жены-югославки… Вы следите за моей мыслью?

— Да-да, — с пылом отозвался Пуаро, чувствуя, как его снова обволакивает туман.

— Так вот в нем находился флакон с ядом, которым сельский сквайр отравил свою жену. А девушка-югославка училась там на медсестру, и она как раз оказалась в доме, когда полковник отравил свою первую жену — из-за денег, конечно. А она, медсестра, завладела флаконом и спрятала его. А после вернулась и стала его шантажировать. Конечно, он из-за этого ее и убил. Ну что, совпадает, мосье Пуаро?

— Совпадает с чем?

— С вашими предположениями?

— Нисколько, — сказал Пуаро, но тут же поспешно заметил: — Все равно, мадам, я поздравляю вас. Я уверен, что план игры был настолько гениальным, что никто так и не сумел выиграть приз.

— Нет, почему же, — возразила миссис Оливер. — Правда, это произошло уже около семи часов. Он достался одной очень упорной и очень пожилой леди. На вид — совсем выжившая из ума. Однако она нашла все ключи и с триумфом прибыла к лодочному домику. Но там, конечно, уже была полиция, и ей сообщили об убийстве. Представьте себе, она была последней, кто об этом узнал. Но приз ей все-таки дали, — удовлетворенно произнесла миссис Оливер и ехидно добавила: — А тот противный веснушчатый мальчишка, который сказал, что я напиваюсь в стельку, так и не продвинулся дальше цветника с камелиями.

— Когда-нибудь, мадам, вы расскажете мне всю эту историю подробней.

— Собственно, я подумываю о том, чтобы сделать из этого книгу, — призналась миссис Оливер, — было бы жаль не использовать такой материал.

И здесь мы не можем не упомянуть о том, что когда три года спустя Эркюль Пуаро читал роман Ариадны Оливер «Женщина в лесу», он все никак не мог понять, почему некоторые персонажи и события казались ему смутно знакомыми.

Глава 18

Солнце уже садилось, когда Пуаро подошел к Мельничному домику, который местные жители предпочитали называть «Розовым коттеджем на Лодер-Крик». Он постучал в дверь, и она раскрылась так неожиданно, что он даже отпрянул. Сердитого вида молодой человек долго пристально смотрел на него, не узнавая. Потом коротко усмехнулся.

— Приветствую вас, господин сыщик. Входите, мосье Пуаро. А я, с вашего позволения, продолжу укладываться.

Пуаро вошел. Мебель в комнате была простой и дешевой, и ее было очень мало, зато всюду были разбросаны вещи Алека: бумаги, книги, рубашки, галстуки, прочая одежда… На полу стоял раскрытый чемодан.

— Финал развала menage, — пояснил Алек Легг. — Салли уехала. Полагаю, вы об этом знаете.

— Нет, я не знал.

Алек Легг усмехнулся.

— Приятно, что есть что-то, чего вы не знаете. Да, ей, видите ли, надоела супружеская жизнь. Собирается соединить свою судьбу с этим вульгарным архитектором.

— Печально это слышать, — сказал Пуаро.

— Не понимаю, вам-то что за дело.

— Мне жаль, — сказал Пуаро, аккуратно отодвигая книги и рубашку и садясь на край дивана, — потому что я не думаю, что она будет с ним более счастлива, чем с вами.

— Последние полгода наша жизнь отнюдь не походила на идиллию.

— Полгода — это такой пустяк, — сказал Пуаро, — это очень недолгий срок в сравнении с тем, что могло бы стать длинной и счастливой супружеской жизнью.

— Вы вещаете прямо как священник.

— Возможно. С вашего позволения, мистер Легг, замечу: в том, что ваша жена не была счастлива с вами, больше вашей вины, чем ее.

— Она-то точно так считает. Что я один во всем виноват.

— Ну не во всем, конечно, но в некоторых вещах — определенно.

— Ну давайте! Валите все на меня. Лучше бы мне утопиться в этой проклятой реке и разом со всем этим покончить.

Пуаро задумчиво посмотрел на него.

— Я рад отметить, — сказал он, — что вас сейчас больше волнуют собственные неприятности, чем несовершенство мира.

— Да пусть он катится к черту, ваш мир! — выпалил Алек Легг и с горечью добавил: — Похоже, я во всем оказался полным идиотом.

— От этого никто не застрахован, — заметил Пуаро. — На мой взгляд, вы заслуживаете скорее сочувствия, чем порицания.

Алек Легг, похоже, был ошарашен тем, что сказал ему Пуаро.

— Кто вас нанял шпионить за мной? Салли?

— Почему вы так думаете?

— Поскольку никаких официальных выяснений никто со мною не проводил, я заключаю, что вы выполняете частное поручение.

— Вы ошибаетесь, — заверил его Пуаро. — Я никогда не следил за вами. Когда я приехал сюда, я даже не знал о вашем существовании.

— Тогда откуда вы знаете, что мне не повезло, что я свалял дурака?

— В результате наблюдения и размышлений, — сказал Пуаро. — Вы позволите мне высказать некоторые предположения? А потом скажете, прав я или нет…

— Говорите что хотите, только не рассчитывайте, что я приму участие в этой игре.

— Я думаю, — начал Пуаро, — что несколько лет назад вас заинтересовали идеи и программа определенной политической партии. Ей симпатизировали многие из молодых, подающих надежды ученых. Среди представителей вашей профессии подобный интерес не мог не вызвать подозрений. Не думаю, что вы серьезно себя скомпрометировали, но, как я понимаю, на вас стали давить, и вам это не понравилось. Вы попытались отступить от неких правил, и вам стали угрожать. Вам пришлось встретиться кое с кем даже здесь. Я не знаю имени этого человека — для меня он навсегда останется молодым человеком в рубашке с черепахами.

Алек Легг вдруг расхохотался.

— Я полагаю, его специально нарядили в такую рубашку — чтобы поиздеваться над обуявшей меня в ту пору меланхолией.

— Вот-вот, — подхватил Пуаро, — эта ваша меланхолия плюс забота исключительно о судьбах мира и о собственной творческой судьбе превратила вас в человека, с которым, извините, ни одна женщина не могла быть счастливой. К тому же вы не доверяли своей жене. И совершенно напрасно, потому что она, как я понял, по натуре женщина очень преданная. Если бы она узнала о вашем отчаянном положении и о ваших переживаниях, она бы всем сердцем была с вами. Но вы хранили гордое молчание, и она невольно начала вас сравнивать со своим бывшим другом Майклом Уэйманом. Сравнение было не в вашу пользу.

Пуаро поднялся.

— Советую вам, мистер Легг, поскорее собраться и немедленно отправиться в Лондон, к вашей супруге. Расскажите ей обо всем, что вам пришлось пережить, и попросите прощения.

— Так, значит, вот что вы мне советуете, — криво усмехнулся Алек Легг. — А какое вам, черт возьми, дело до моих проблем?

— Никакого, — сказал Пуаро и направился к двери. — Но имейте в виду: я никогда не ошибаюсь.

Наступило минутное молчание. Потом Алек Легг разразился диким хохотом.

— А знаете, — сказал он, успокоившись, — я, пожалуй, воспользуюсь вашим советом. Развод чертовски дорогое удовольствие. Кроме того, если вы не способны удержать женщину, которая просто создана для вас… в этом есть что-то унизительное, не так ли? Да-да, заявлюсь к ней в Челси и, если Майкл там, схвачу этого эстета за его веселенькой расцветки вязаный галстук и вытряхну из него душу. И сделаю это с удовольствием. С великим удовольствием.

Его лицо вдруг озарилось очень обаятельной улыбкой.

— Простите меня за мои мерзкие выходки, — сказал он. — И еще, большое вам спасибо. — Он хлопнул Пуаро по плечу, да так, что тот покачнулся и чуть было не упал.

«Дружеские выходки» Алека Легга оказались куда ощутимей «мерзких».

Покинув Мельничный домик, Пуаро посмотрел на темнеющее небо.

— Куда же теперь? — тихо произнес он и, прихрамывая, пошел прочь.

Глава 19

Когда Эркюль Пуаро вошел, начальник полиции и инспектор Бланд как по команде обернулись…

Надо сказать, начальник полиции был не в лучшем настроении. Только мягкая настойчивость Бланда заставила его отказаться от приглашения на обед этим вечером. Их беседа выглядела примерно так.

— Знаю, Бланд, знаю, — раздраженно сказал начальник полиции. — Возможно, когда-то этот ваш маленький бельгиец и был чародеем. Но его время прошло, дружище. Сколько ему лет?

Бланд деликатно промолчал, тем более что ответа на этот вопрос все равно не знал: Пуаро всегда тщательно скрывал свой возраст.

— Дело в том, что он там присутствовал, — упрямо втолковывал инспектор своему шефу. — А мы пока все равно не сдвинулись с места. Мы в тупике.

Начальник полиции раздраженно высморкался.

— Знаю. Знаю. Я уже готов поверить миссис Мастертон: может, это действительно был маньяк? Я уже согласен привести ищеек. Было бы только куда…

— На воде следов не бывает. Так что ищейкам след взять негде.

— Понятно. Знаю, знаю, что у вас на уме, Бланд. И даже в чем-то согласен с вами. Но мотив… Ведь ни малейшего намека на мотив.

— Мотив может быть далеко отсюда, на родине графа.

— Так, по-вашему, Хэтти Стаббс что-то знала о де Суза? Ну да, такое возможно, а учитывая ее умственные способности… Она ведь была простушкой, это все говорят. Могла в любой момент сболтнуть о его делишках — кому угодно… Вы ведь это имели в виду?

— Ну, в общем, да.

— Если принять вашу версию, то возникает вопрос: почему он так долго ждал? Почему не явился сюда раньше?

— Но, сэр, возможно, он не знал, где она и что с ней стало. Он же сам говорил, что случайно прочитал в светской хронике заметку о Насс-хаусе и его прелестной chatelaine. — Здесь Бланд позволил себе отвлечься, заметив: — Этими серебряными цепочками наши бабушки прицепляли к корсажу различные штучки. Кстати, неплохая идея. Стоило бы перенять некоторым рассеянным женщинам, а то повсюду оставляют свои сумочки… Так вот, кажется, на дамском жаргоне chatelaine означает хозяйку дома. Возможно, он не соврал и действительно только недавно узнал, где его кузина и за кого она вышла замуж.

— А узнав, тут же сел на яхту и отправился ее убивать! Это уж чересчур, Бланд, явно притянуто за уши.

— Но ведь так могло быть, сэр.

— И что же такого его кузина могла знать?

— А помните, она говорила своему мужу: «Он убивает людей».

— Думаете, она вспомнила какое-то убийство? Но ей в ту пору было всего пятнадцать! Думаете, кто-то всерьез воспринял бы ее слова? Да граф сам бы поднял ее на смех, перевел бы все в шутку.

— Мы просто не располагаем фактами, — упорствовал Бланд. — Но вы же сами знаете, сэр, когда точно известно, что человек совершил преступление, можно и доказательства поискать и в конечном счете их обнаружить…

— Хм, мы ведь навели справки о де Суза — по обычным нашим каналам — ничего такого за ним не числится.

— А вот этот чудаковатый бельгиец, возможно, на что-то наткнулся. Он ведь гостил тогда в имении, а это очень важно. И беседовал с леди Стаббс и из ее высказываний, пусть даже и отрывочных, мог сделать какие-то выводы. Возможно, поэтому он и провел в Нассикоуме весь сегодняшний день.

— И он позвонил вам, чтобы узнать, что за яхта у де Суза?

— Да, это когда звонил в первый раз. А во второй просил организовать эту встречу.

— Та-ак. — Начальник полиции взглянул на часы. — Если он через пять минут не появится…

Но именно в этот момент «он» появился.

Однако что у него был за вид! От обычной щеголеватости не осталось и следа. Усы обвисли, видимо, от влажного девонского воздуха, лакированные туфли были измазаны грязью, волосы взъерошены, в довершение всего он хромал.

— Ну наконец-то, мосье Пуаро. — Начальник полиции пожал ему руку. — Мы тут уже все истомились. Так какие необыкновенные новости вы хотели нам сообщить?

Полковник явно иронизировал, но Пуаро, хоть и был страшно измучен, преодолел желание ответить колкостью на колкость и спокойно произнес:

— Сам не понимаю, как это я раньше не догадался.

— Вы хотите сказать, что сейчас вам все ясно? — холодно поинтересовался начальник полиции.

— Ну не то чтобы все, но суть ясна безусловно.

— Нам сути недостаточно, — сухо сказал полковник. — Нам нужны доказательства. У вас имеются доказательства, мосье Пуаро?..

— Я могу сказать, где их следует искать.

— Но что именно искать? — не сдержался инспектор Бланд.

Пуаро обернулся к нему.

— Я полагаю, де Суза покинул страну? — спросил он.

— Две недели назад, — ответил Бланд и с горечью добавил: — Его нелегко будет заполучить назад.

— Его можно будет убедить.

— Убедить? Так, значит, достаточных оснований для выдачи ордера на экстрадицию[114] нет?

— Нет-нет, никакой экстрадиции. Если имеющиеся факты приложить к личности де Суза…

— Что за факты, мосье Пуаро? — несколько раздраженно спросил начальник полиции. — О каких это фактах вы нам здесь толкуете?

— Факт, что Этьен де Суза прибыл сюда на роскошной яхте (что свидетельствует о том, что его семья богата); факт, что старик Мерделл был дедушкой Марлин Таккер (об этом я узнал только сегодня); факт, что леди Стаббс любила носить шляпы, похожие на шляпы китайских кули; факт, что миссис Оливер, несмотря на необузданность своего воображения, умеет очень точно определить, что собой представляет тот или иной человек, хотя делает это чисто интуитивно; факт, что Марлин Таккер прятала в своем ящичке губную помаду и духи; факт, что миссис Бруис утверждает, что это леди Стаббс попросила ее отнести в лодочный домик поднос с пирожными и водой для Марлин.

— И это ваши факты? — Начальник полиции недоумевающе уставился на Пуаро. — Это все, что вы хотели нам сказать? Но что же тут нового?

— Вы предпочитаете доказательства… и вполне конкретные… например, такие, как… тело леди Стаббс?

Теперь и Бланд не сводил глаз с Пуаро.

— Вы нашли тело леди Стаббс?

— Не то чтобы нашел… но я знаю, где оно спрятано. Когда вы найдете его, у вас будет доказательство… и этого доказательства вам будет более чем достаточно. Потому что спрятать его в этом месте мог только один-единственный человек.

— И кто же он?

Эркюль Пуаро улыбнулся: такой довольный вид бывает у кота, вылакавшего целое блюдце сливок.

— Тот, кто чаще всего оказывается убийцей… — тихо сказал он. — Муж. Сэр Джордж Стаббс убил свою жену.

— Но этого не может быть, мосье Пуаро. Мы знаем, что это невозможно.

— О нет, — сказал Пуаро. — Очень даже возможно. А теперь послушайте, что я вам расскажу.

Глава 20

Эркюль Пуаро некоторое время постоял у больших кованых железных ворот, глядя, как на извилистую подъездную аллею падают последние золотисто-коричневые листья. Цикламены уже отцвели.

Пуаро вздохнул, потом свернул к белому маленькому домику с пилястрами и тихо постучал в дверь.

Через некоторое время он услышал шаги, очень медленные и неуверенные. Когда миссис Фоллиат открыла ему, Пуаро уже не удивило ее еще больше постаревшее и осунувшееся лицо.

— Мосье Пуаро? Снова вы?

— Вы позволите мне войти?

— Милости прошу.

Она предложила ему чаю, но он отказался.

— Зачем вы пришли? — тихо спросила она.

— Я думаю, вы догадываетесь, мадам.

— Я так устала… — уклончиво сказала она.

— Я знаю. — И продолжил: — Теперь уже три смерти: Хэтти Стаббс, Марлин Таккер, старик Мерделл.

— Мерделл? — резко переспросила она. — Это был несчастный случай. Он упал с причала. Он был очень стар и почти слеп и выпил чересчур много пива.

— Это не был несчастный случай. Мерделл слишком много знал.

— Что он знал?

— Он кое-кого узнал. То ли по походке, то ли по голосу или вспомнил чье-то лицо — в общем, узнал… Я разговаривал с ним в тот же день, как сюда приехал. Он рассказал мне многое о вашей семье — о вашем свекре и о вашем муже… о ваших сыновьях, которых убили на войне. Только их ведь не обоих убили, верно? Ваш сын Генри утонул на корабле, но младший, Джеймс, убит не был. Он дезертировал. Сначала о нем сообщили, что он пропал без вести или убит, а потом вы всем стали говорить, что его убили. И никто не подвергал это сомнению. С какой стати?

Пуаро помолчал некоторое время, потом продолжил:

— Не думайте, мадам, что я вам не сочувствую. Жизнь сурово обошлась с вами. У вас не было никаких иллюзий в отношении вашего младшего сына, но он был ваш сын, и вы его любили. У вас на попечении была молодая девушка, скажем так, не совсем… в себе, но очень богатая. О да, она была богата. Вы стали говорить, что ее родители потеряли все свое состояние и что вы посоветовали ей выйти замуж за богатого человека, который был много ее старше. С какой стати кто-то стал бы в этом сомневаться? Тем более что до этого никому не было дела, ведь ее родители и все близкие родственники погибли. Парижские адвокаты действовали согласно распоряжениям адвокатов из Сан-Мигеля[115]: после замужества состояние, полученное по наследству, должно было перейти в ее распоряжение. А она, как вы сами говорили, была очень послушна, нежна, и ей можно было внушить все что угодно. Все, что муж просил ее подписать, она подписывала. Ценные бумаги, вероятно, были поменяны и перепроданы много раз, и в конце концов желаемый результат был достигнут. Сэр Джордж Стаббс — новое обличье, которое принял ваш якобы мертвый сын, — стал богатым человеком, а его жена — нищей. Называть себя «сэром» — не преступление, это не преследуется по закону, если под этим прикрытием не делается что-то противозаконное, вроде присваивания чужих денег. Титул придает уверенности, он предполагает если не благородное происхождение, то, во всяком случае, богатство. И вот разбогатевший и постаревший сэр Джордж Стаббс, совершенно уже непохожий на пропавшего без вести юношу и к тому же отрастивший для полного изменения внешности бороду, покупает Насс-хаус и поселяется там, где родился и где, по-видимому, не был с самого детства. После губительной войны тут не оставалось никого, кто бы мог его узнать. Но старый Мерделл все же узнал. Старик держал язык за зубами, но когда он сказал мне, что Фоллиаты всегда будут в Насс-хаусе, я по его хитрому виду понял, что в его реплике есть тайный, понятный лишь ему смысл. Ну а в общем все устроилось вполне благополучно — так вам казалось. Я уверен, что большего вы и не желали. У вашего сына было богатство, его собственное родовое поместье, и, хотя жена его была немного не в себе, она была хороша собой, послушна и молода. Вы надеялись, что он будет к ней добр и что она будет счастлива.

— Да, я была уверена, что так все и будет. А я буду ухаживать за Хэтти, заботиться о ней, — тихо проговорила миссис Фоллиат. — Я бы никогда не подумала.

— Вы бы никогда не подумали (поскольку сын тщательно скрывал это от вас), что, когда он женился на Хэгги, он уже был женат. О да, мы отыскали соответствующие доказательства, потому что знали, что они должны существовать. Ваш сын женился на девушке из Триеста[116], которая была связана с уголовным миром и у которой он скрывался, когда дезертировал из армии. Она и в мыслях не имела расставаться с ним, да и он, по понятным причинам, не хотел расходиться с ней. На Хэтти он женился исключительно для того, чтобы заполучить ее деньги. Он уже с самого начала представлял себе, что он сделает.

— Нет, нет, я не верю! Я не могу в это поверить… Это все она, эта женщина, подлая тварь.

Пуаро неумолимо продолжал:

— Он задумал убийство. Родственников у Хэтти не было, друзей — мало. Приехав в Англию, он сразу привез ее сюда. В день приезда слуги почти не видели свою будущую хозяйку, а женщина, которую они увидели на следующее утро, была уже не Хэтти, а его жена-итальянка, загримированная под Хэтти и довольно неуклюже подражающая ее поведению. И опять же все могло этим и закончиться. Фальшивая Хэтти жила бы себе, изображая настоящую, а потом бы ее умственная неполноценность постепенно бы улетучилась — якобы под воздействием «новейших методик»… Кстати, мисс Бруис раньше всех поняла, что с головой леди Стаббс не так уж и плохо…

Но тут случилось непредвиденное. Кузен Хэтти написал, что он путешествует на яхте и посетит Англию. И хотя этот кузен не видел ее много лет, вряд ли он мог не заметить, что перед ним совсем другой человек.

Странно, — сказал Пуаро, отвлекшись от своего повествования, — у меня ведь мелькала мысль, что де Суза, может быть, вовсе и не де Суза, но почему-то я ни разу не усомнился в том, что Хэтти вовсе не Хэтти.

Но вернемся к визиту кузена, — продолжал он. — Было несколько выходов из этой ситуации. Леди Стаббс, например, могла избежать встречи, сказавшись больной. Но если бы де Суза остался в стране надолго, ей вряд ли удалось бы от него скрыться. Было и еще одно обстоятельство. Мерделл стал по-старчески болтлив и любил поговорить со своей внучкой. Она была, вероятно, единственным человеком, кто удосуживался его слушать, хотя и она, вероятно, многое пропускала мимо ушей, считая, что дед «немного того». Тем не менее его уверения в том, что он видел «труп женщины в лесу» и что «сэр Джордж Стаббс на самом деле мистер Джеймс», произвели на нее впечатление, и она намекнула об этом сэру Джорджу. Тем самым она, конечно, подписала себе смертный приговор. Сэр Джордж и его жена не могли допустить, чтобы откровения старика стали известны в округе. Я полагаю, он выдавал девочке небольшие суммы денег, чтобы она молчала, а сам тем временем строил планы очередной «операции».

Все было продумано очень тщательно. Они уже знали день прибытия де Суза в Хэлмут. Он совпадал с днем праздника. Они подгадали все так, чтобы смерть Марлин и «исчезновение» леди бросали бы подозрение на де Суза. Отсюда и уверения в том, что «он плохой человек», и даже это столь смелое заявление: «он убивает людей». Леди Стаббс должна была исчезнуть навсегда (возможно, спустя какое-то время сэр Джордж должен был «опознать» в какой-нибудь погибшей женщине — естественно, труп которой сильно изуродован, — свою жену, ну а потом новая жена должна была занять ее место. Собственно, «Хэтти» просто приняла бы свой собственный, типично итальянский облик. А пока все, что от нее требовалось — это сыграть в течение полутора дней сразу две роли. С помощью сэра Джорджа это было нетрудно. В тот день, когда я прибыл, «леди Стаббс» до чая якобы находилась в своей комнате. Кроме сэра Джорджа, ее там никто не видел. На самом же деле она, незаметно выскользнув из дома, села на автобус или на поезд и доехала до Эксетера. А оттуда вернулась вместе с одной студенткой (их тут много курсирует в летнюю пору), которой рассказала про вымышленную подружку, которая якобы отравилась несвежим телячьим окороком. Потом она идет на турбазу, снимает номер и отправляется «ознакомиться с окрестностями». К чаю она возвращается, чтобы в облике леди Стаббс появиться в гостиной. После обеда леди Стаббс рано отправляется спать (но мисс Бруис заметила, как некоторое время спустя она тайком уходит из дома). Ночь она проводит в туристском центре, но утром уходит оттуда, чтобы поспеть к завтраку, где снова изображает леди Стаббс. После завтрака она опять удаляется в свою комнату — на сей раз из-за «головной боли». И очень скоро рядом с имением появляется «нарушительница границ» владений сэра Джорджа, и он, увидев ее из окна своей комнаты, гонит ее прочь и, повернувшись, делает вид, что разговаривает с женой, находящейся с ним в комнате. Менять одежду ей было совсем не сложно — шорты и открытая кофточка были надеты под просторное платье, которое очень любила носить настоящая леди Стаббс. Пестрая косынка, загорелое лицо и выгоревшие каштановые кудряшки — это для девушки-итальянки; обильный макияж и шляпа с низкими полями — как у китайских кули, чтобы затенять лицо, — для леди Стаббс. Кто бы мог догадаться, что это одна и та же женщина…

И вот инсценируется финал драмы. Около четырех часов миссис Стаббс попросила мисс Бруис отнести поднос с угощением в лодочный домик. Она сделала это из опасения, что мисс Бруис сама надумает снести Марлин чего-нибудь поесть и заявится в домике в самый неподходящий момент. Потом, выждав время, она зашла в пустую палатку гадалки и, приподняв заднюю стенку, пробралась в беседку среди кустарников, где хранила свой рюкзак. Она прошла к лодочному домику через лес, попросила Марлин впустить ее и задушила ничего не подозревающую девочку. Бросив свою шляпу в реку, она уложила в рюкзак свое цикламенового цвета платье и туфли на высоких каблуках, стерла макияж и вскоре появилась на лужайке с аттракционами в образе студентки из Италии. Там она нашла свою знакомую из Голландии и уехала с нею, как и было запланировано, на автобусе. Где сейчас супруга вашего сына — не знаю. Подозреваю, что в Сохо[117], скрывается у каких-нибудь отщепенцев ее же национальности, которые снабдят ее необходимыми бумагами… Но где бы она ни находилась, полиция все равно разыскивает не студентку-итальянку, а не совсем нормальную, в экзотическом наряде и ярко накрашенную простушку Хэтти Стаббс…

Но бедная Хэтти Стаббс мертва, как вам, мадам, хорошо известно. Я понял, что вы об этом знаете, когда разговаривал с вами в гостиной в день праздника. Смерть Марлин для вас тоже была тяжким испытанием, внезапным ударом — вам, конечно, и в голову не приходило, что все это было спланировано заранее. Однако из ваших слов было ясно — хотя я тогда этого не понимал, — что, когда вы говорили о «Хэтти», вы имели в виду двух разных женщин — одну вы недолюбливали и считали, что «лучше бы она умерла», другую же, ту, о которой вы говорили в прошедшем времени, пылко защищали. Я думаю, мадам, вы очень любили бедную Хэтти Стаббс…

Наступила продолжительная пауза.

Миссис Фоллиат сидела, будто окаменев, в своем кресле. Наконец она встрепенулась и заговорила. И в голосе ее был ледяной холод:

— Вся ваша история, мосье Пуаро, — чистая фантазия. Я даже подумала, не случилось ли что с вашим разумом… Все это только ваши домыслы, у вас нет никаких доказательств.

Пуаро подошел к одному из окон и открыл его.

— Послушайте, мадам. Вы ничего не слышите?

— У меня неважный слух… А что я должна услышать?

— Удары кирки… Ломают бетонный фундамент «Причуды»… Весьма подходящее место, чтобы спрятать труп…

Там, где бурей вырвало с корнями дуб, не нужно было даже копать. А потом — залили это место бетоном — для полной надежности. Но этого показалось мало. На бетонном цоколе была воздвигнута «Причуда»… «Причуда» сэра Джорджа, — тихо добавил он, — «Причуда» владельца Насс-хауса… Странная причуда мертвеца… который на самом деле жив.

Миссис Фоллиат, содрогнувшись, глубоко вздохнула.

— Такое прекрасное место, — сказал Пуаро. — И только одно здесь ужасно… Человек, который им владеет…

— Я знаю, — хриплым голосом проговорила она. — Я всегда знала… Еще будучи ребенком, он часто меня пугал… Жестокий… Безжалостный… Бессовестный… Но он… он же мой сын, и я его любила. Мне не следовало молчать после смерти Хэтти… Ну как я могла выдать своего собственного сына? И вот из-за того, что я смолчала, была убита эта бедная глупая девочка… А потом милый старик Мерделл… Когда же это кончится?

— Убийца так и останется убийцей, — сказал Пуаро.

Она опустила голову и долго-долго сидела, закрыв лицо руками.

Затем миссис Фоллиат из Насс-хауса, в роду которой было немало мужественных мужчин, выпрямилась. Она решительно посмотрела на Пуаро, и голос ее зазвучал официально и отстраненно:

— Благодарю вас, мосье Пуаро… за то, что пришли ко мне и все это рассказали. Не можете ли вы теперь меня оставить? Есть вещи, которые надо переживать без свидетелей…

В 16.50 ОТ ПАДДИНГТОНА

4.50 from Paddington 1957 © Перевод М. Макаровой

Глава 1

Миссис Макгилликадди, тяжело дыша, пробиралась сквозь толпу вдоль платформы, стараясь не потерять из виду носильщика, тащившего ее чемодан. Она была низенькая и полная, носильщик — высокий, и шаги его были вдвое шире. К тому же миссис Макгилликадди была нагружена множеством свертков — результат целого дня странствий по магазинам в поисках рождественских подарков. Так что силы в этой гонке были определенно неравными, и, когда носильщик повернул за угол в конце платформы, миссис Макгилликадди все еще семенила по прямой.

В этот час первая платформа была не слишком переполнена, так как поезд только что ушел, но сразу же за ее пределами вы попадали в страшную толчею. Люди беспокойно сновали сразу в нескольких направлениях: к подземке, камерам хранения, кафе, справочным бюро, табло расписаний и к двум выходам, соединявшим вокзал с внешним миром.

Миссис Макгилликадди вместе со всеми ее свертками толкали со всех сторон, но в конце концов она все-таки добралась до платформы № 3 и, положив один из свертков у своих ног, стала копаться в сумке, пытаясь найти билет, чтобы предъявить его суровому стражу в униформе, стоявшему у входа.

В этот момент над ее головой раздался Голос, хрипловатый, но хорошо поставленный:

«В шестнадцать пятьдесят с третьей платформы отправляется поезд, следующий до станции Чадмут с остановками в Брэкхемптоне, Милчестере, Уэйвертоне, Карвил-Джанкште, Роксетере — далее везде. Пассажиров, следующих в Брэкхемптон и Милчестер, просим занять места в последнем вагоне. Пассажирам, следующим в Вэнэй, необходимо сделать пересадку в Роксетере».

Голос умолк, потом что-то щелкнуло, а после небольшой паузы он возвестил о том, что в 16.35 на девятую платформу прибывает поезд из Бирмингема и Уолверхемптона.

Миссис Макгилликадди нашла наконец свой билет и вручила его контролеру, который, пробив его компостером, пробормотал: «Направо — в конец состава».

С трудом одолев длинную платформу, миссис Макгилликадди увидела своего носильщика, который со скучающим видом стоял у вагона третьего класса.

— Вам сюда, леди!

— Я еду в первом классе, — с апломбом произнесла миссис Макгилликадци.

— Сказали бы сразу, — проворчал носильщик, окинув презрительным взглядом серое в черную крапинку твидовое пальто миссис Макгилликадци, почти мужского покроя.

Миссис Макгилликадци сразу ему и сказала, что едет в первом классе, однако спорить не стала, поскольку страшно запыхалась.

Носильщик подхватил чемодан и зашагал к соседнему вагону, где миссис Макгилликадци наконец расположилась, наслаждаясь роскошью полного одиночества. Поезд в 16.50 не пользовался особой популярностью у пассажиров, обычно едущих первым классом. Они предпочитали утренний экспресс или более поздний поезд в 18.40, в котором имелся вагон-ресторан. Миссис Макгилликадци расплатилась с носильщиком, который принял чаевые с явным разочарованием, полагая их более подходящими для пассажира третьего, а не первого класса. Хотя после утомительного ночного переезда с севера страны в Лондон и лихорадочной предрождественской суеты в магазинах она готова была потратиться на поездку с комфортом, но растранжиривать деньги на щедрые чаевые было не в ее правилах.

Облегченно вздохнув, она устроилась поудобнее и открыла журнал. Пять минут спустя раздался свисток, и поезд тронулся. Журнал выскользнул из ее рук, голова склонилась набок, и очень скоро она заснула. Проспав чуть более получаса, миссис Макгилликадци проснулась освеженной. Поправив сбившуюся шляпу, она выпрямилась и стала смотреть в окно на несущийся мимо деревенский ландшафт. Было уже довольно темно — мрачноватый туманный декабрьский день подходил к концу. До Рождества оставалось всего пять дней. Лондон в эту пору был серым и мрачным, но и за его пределами все выглядело таким же унылым, хотя время от времени глаз радовали россыпи ярких огней, когда поезд проносился мимо станций и городов.

— Вечерний чай! — возвестил проводник, появившись из коридора внезапно, словно джинн.

Миссис Макгилликадди успела попить чаю в большом лондонском универмаге и была вполне сыта. Проводник отправился дальше по коридору, монотонно повторяя свой призыв. Миссис Макгилликадди окинула довольным взглядом сетку над диваном, где покоились ее многочисленные свертки. Полотенца совсем недорогие и точь-в-точь такие, как хотелось Маргарет; «космическое» ружье для Робби и мягкий зайчик для Джин тоже были очень хороши, а теплая и нарядная вечерняя жакетка, как раз то, что нужно ей самой. И свитер для Гектора… Миссис Макгилликадди еще раз порадовалась своей рачительности и благоразумию при выборе подарков.

Она перевела взгляд на окно. Мимо с таким оглушительным свистом пронесся встречный поезд, что задребезжали оконные стекла. Миссис Макгилликадди даже невольно вздрогнула. Поезд, в котором ехала миссис Макгилликадди, мерно постукивая на стрелках, миновал станцию.

Затем он, видимо повинуясь сигналу семафора, стал замедлять ход. Несколько минут еле полз, а потом и совсем остановился. Но вскоре опять тронулся. Мимо промчался еще один встречный, хотя и не с таким оглушительным шумом, как первый.

Ее поезд снова начал набирать скорость. В эту минуту откуда-то сбоку внезапно вынырнул другой поезд, следовавший в том же направлении, и в какое-то страшное мгновение казалось, что они столкнутся… Затем оба поезда какое-то время шли бок о бок, поочередно обгоняя друг друга. Миссис Макгилликадди приметила, что шторы на большинстве окон опущены, но кое-где нет, и можно было рассмотреть пассажиров. Их в этом поезде было не очень много, некоторые вагоны вообще пустовали.

В тот момент, когда оба поезда поравнялись и появилось ощущение, что они остановились, в одном из окон рядом идущего состава шторка резко взлетела вверх. Освещенное окно теперь находилось всего в нескольких футах от миссис Макгилликадди, и… Вдруг она, судорожно вздрогнув, привстала с места.

В купе спиной к окну стоял мужчина. Руки его сжимали горло женщины, миссис Макгилликадди видела ее лицо… Мужчина неторопливо и безжалостно душил ее. Глаза его жертвы вылезли из орбит, лицо побагровело и налилось кровью Ошеломленная миссис Макгилликадди видела, как наступил конец: тело обмякло и повисло в руках мужчины.

Как раз в этот момент поезд миссис Макгилликадди начал замедлять ход, а тот, соседний, стал набирать скорость. Вагон с освещенным окном проплыл мимо и мгновение спустя исчез из виду.

Почти машинально рука миссис Макгилликадди потянулась к шнуру стоп-сигнала, но тут же в нерешительности замерла. Какой смысл останавливать поезд, в котором едет она сама? Ужасная сцена, которую она увидела так близко, необычайность происшествия совершенно ошеломили ее. А вместе с тем необходимо было что-то немедленно предпринять… Но что?

Дверь купе отодвинулась, и вошел контролер.

— Ваш билет, пожалуйста.

Миссис Макгилликадди резко повернулась к нему.

— Задушили женщину! — с жаром воскликнула она. — В поезде, который только что прошел мимо. Я видела.

Контролер с сомнением взглянул на нее.

— Простите, мадам?

— Мужчина задушил женщину! В поезде. Я сама видела. Отсюда. — Она показала на окно.

Взгляд контролера стал еще более скептическим.

— Задушил? — недоверчиво переспросил он.

— Да, задушил! Говорю вам — я сама это видела! Вы должны что-то сделать! Немедленно!

Но контролер тем не менее не торопился.

— Вам не кажется, мадам, — мягко произнес он, — что вы могли задремать и… гм… — Он тактично умолк.

— Я действительно немного вздремнула, но напрасно вы думаете, что все это мне приснилось. Говорю вам — я видела!

Контролер перевел взгляд на журнал, лежавший на сидении. На открытой странице мужчина душил женщину, а из распахнутой двери в них целился из револьвера еще какой-то мужчина.

— Гм… вы не думаете, мадам, — тон контролера был настойчивым, но вежливым, — что, прочитав в журнале такую волнующую историю, вы задремали и когда проснулись, то не сразу поняли, что…

— Я же вам говорю, что видела, — перебила его миссис Макгилликадци. — В тот момент я уже совсем не дремала! Я смотрела в окно. Там как раз рядом шел поезд, и в освещенном купе какой-то мужчина душил женщину. В общем, я хотела бы знать, что вы намерены предпринять?

— Но, мадам…

— Полагаю, вы собираетесь как-то действовать?

Контролер, вздохнув, посмотрел на часы.

— Через семь минут, — неохотно сказал он, — мы будем в Брэкхемптоне. Я доложу о том, что вы мне рассказали. Так в каком направлении двигался поезд, о котором вы говорите?

— В том же, что и наш, разумеется. Уж не думаете ли вы, что я могла бы все это рассмотреть в несущемся на скорости встречном поезде?

Контролер, похоже, полагал, что миссис Макгилликадци способна была увидеть, или вообразить будто видела, что угодно и где угодно. Но терпеливо продолжал с той же безупречной вежливостью:

— Вы можете положиться на меня, мадам. Я доложу кому следует. Вы могли бы сообщить ваше имя и адрес на случай, если?..

Миссис Макгилликадди дала адрес, по которому предполагала находиться ближайшие несколько дней, а также свой постоянный адрес в Шотландии. Контролер записал и удалился с видом человека, который исполнил свой долг, ловко успокоив слишком впечатлительную назойливую пассажирку.

Миссис Макгилликадди, однако, продолжала озабоченно хмуриться. Доложит ли контролер о том, что она видела? Или он просто хотел ее успокоить? Она смутно подозревала, что среди путешествующей публики встречается немало пожилых дам, абсолютно уверенных в том, что им удалось раскрыть коммунистический заговор, или что им грозит смертельная опасность, или что они видели летающие тарелки и сверхсекретные космические корабли. И еще они всегда готовы сообщить об убийствах, даже если таковые только плод их пылкого воображения. Что, если контролер принял ее за одну из этих дам…

Поезд замедлил ход, и за окном показались яркие огни большого города.

Миссис Макгилликадди открыла сумку и, не найдя ни клочка чистой бумаги, вынула старую квитанцию и поспешно написала на обороте несколько строк шариковой ручкой. Затем вложила ее в конверт, по счастливой случайности оказавшийся в сумке, заклеила и надписала.

Поезд медленно катил вдоль переполненной людьми платформы. Вездесущий металлический Голос провещал:

«Поезд, прибывший в семнадцать тридцать восемь на первую платформу, следует на Милчестер, Уэйвертон, Роксетер до Чадмута. Пассажиров, следующих в Маркит Бейсинг, просим перейти на третью платформу. Поезд в первом тупике пойдет в Карбери со всеми остановками».

Миссис Макгилликадди с беспокойством оглядела платформу — столько пассажиров и так мало носильщиков. О, вот есть один! Миссис Макгилликадди властным тоном подозвала его:

— Будьте любезны, немедленно передайте это начальнику станции!

Она вручила ему конверт и шиллинг.

Закрыв окно, миссис Макгилликадди со вздохом села и откинулась на спинку сиденья. Ну вот, кажется, теперь она сделала все, что могла. На мгновение ее кольнуло сожаление о шиллинге… Вполне хватило бы и шести пенсов…

Мысли ее опять вернулись к той страшной сцене… Кошмар… Форменный кошмар!.. Нервы у миссис Макгилликадди были крепкие, но она невольно вздрогнула. Какое странное… фантастическое происшествие! И это случилось с ней, Элспет Макгилликадди! Если бы оконная шторка не взлетела… Нет, это безусловно Провидение! Это по воле Провидения она, Элспет Макгилликадди, стала свидетельницей преступления… Губы ее сурово сжались.

Слышались голоса, раздавались свистки, хлопали, закрываясь, двери. Поезд, прибывший в 17.38, медленно отходил от платформы брэкхемптонского вокзала. Через час пять минут он остановился в Милчестере.

Миссис Макгилликадди собрала свои свертки, взяла чемодан и вышла. И ей снова пришлось убедиться в том, что нынче на вокзалах недопустимо мало носильщиков! Те, которые попались ей на глаза, были заняты мешками с почтой или суетились у багажных вагонов… Похоже, в наше время пассажиры сами должны тащить свои вещи.

Ну уж нет! Она не в состоянии нести чемодан, зонтик и все эти свертки! Придется подождать. Спустя какое-то время носильщик все же нашелся.

— Вам на такси? — спросил он.

— Нет. Полагаю, меня встретят.

На выходе из милчестерского вокзала к ней подошел таксист, который стоял немного в стороне, всматриваясь в фигуры выходящих пассажиров.

— Миссис Макгилликадди? — спросил он с мягким местным акцентом.

Подтвердив, что это действительно она, миссис Макгилликадди вручила носильщику не слишком щедрые, но вполне приемлемые чаевые, и через минуту такси умчало ее вместе с чемоданом и многочисленными свертками в ночной мрак. Ехать предстояло всего девять миль. Миссис Макгилликадди сидела напряженно выпрямившись, сгорая от нетерпения: ей необходимо было срочно поделиться с кем-то обуревавшими ее чувствами! И вот наконец знакомая деревенская улица, а потом и дом. Выйдя из такси, миссис Макгилликадди торопливо засеменила по мощенной кирпичом дорожке к крыльцу. Ей открыла пожилая служанка, и водитель внес вещи в переднюю. Миссис Макгилликадди туг же направилась в распахнутую уже гостиную, где ее поджидала хозяйка дома, очень пожилая и очень хрупкая.

— Элспет!

— Джейн!

Они расцеловались, и миссис Макгилликадди без всякого предисловия выпалила:

— О Джейн! Я только что видела убийство!

Глава 2

1

Мисс Марпл, верная правилам, внушенным ей с детства матерью и бабушкой — что истинную леди ничто не может ни удивить, ни шокировать, — лишь подняла брови и покачала головой.

— Я очень тебе сочувствую! Могу представить, что ты пережила, такое вдруг увидеть… Думаю, тебе следует все мне рассказать. Немедленно!

Это было как раз то, чего так жаждала миссис Макгилликадди. Позволив хозяйке усадить ее у огня и сняв перчатки, она с жаром начала рассказывать.

Мисс Марпл слушала очень внимательно. Когда миссис Макгилликадди наконец перевела дух, мисс Марпл решительно сказала:

— По-моему, дорогая, прежде всего тебе лучше подняться наверх, снять шляпу и умыться. Потом мы поужинаем и за столом поговорим о чем-нибудь другом. А уже после ужина обсудим все более тщательно.

Миссис Макгилликадди охотно согласилась. За ужином подруги обсуждали различные аспекты жизни в деревне Сент-Мэри-Мид: всеобщее недоверие к новому органисту, скандальное происшествие с женой аптекаря, вражду, возникшую между директрисой школы и общественностью…

Потом переключились на цветы.

— Пионы, — сказала мисс Марпл, поднимаясь из-за стола, — совершенно непредсказуемы! Они либо приживаются — либо нет. Но если уж куст приживется, то, считай, он будет с тобой всю твою жизнь. А новые сорта просто восхитительны!

Они снова перешли к камину. Мисс Марпл из углового шкафчика достала два старинных уотерфордских[118] бокала, а из другого шкафчика вынула бутылку.

— Тебе, Элспет, не стоит сегодня пить кофе, — сказала она. — Ты и так перевозбуждена (что не удивительно!) и вряд ли уснешь. Я прописываю тебе бокал моего вина из первоцвета, а попозже выпей настоя ромашки.

Мисс Марпл наполнила бокалы.

— Джейн, — сказала миссис Макгилликадди, отпив небольшой глоток, — ведь ты не считаешь, что мне все это приснилось… или что я вообще все это выдумала.

— Разумеется нет, — заверила ее мисс Марпл.

— Контролер… — продолжала миссис Макгилликадди, — он ведь точно так подумал. Нет, разговаривал он очень вежливо, но все равно…

— Полагаю, Элспет, его можно понять. Твое сообщение показалось ему — да и было на самом деле — абсолютно невероятным. К тому же он тебя совершенно не знает. Лично я нисколько не сомневаюсь, что ты все это видела на самом деле. Это очень странно — но тем не менее вполне возможно. Ты знаешь, я тоже всегда любила поглазеть на окна идущего рядом поезда. Какие неожиданные и забавные сценки можно было увидеть! Помню, однажды я увидела маленькую девочку с плюшевым медвежонком. И представляешь, она вдруг швырнула его в толстяка, мирно дремавшего в углу купе. Тот, естественно, вскочил, и вид у него был довольно свирепый, остальные пассажиры еле сдерживали смех. Я видела всех их так ясно, что могла бы описать, как они выглядели и во что были одеты.

Миссис Макгилликадци благодарно кивнула.

— Вот и я тоже.

— Ты сказала, Элспет, что мужчина стоял к тебе спиной. Значит, его лица ты не видела?

— Нет.

— Ну а женщина? Ее ты можешь описать? Молодая или уже не очень?

— Моложавая. Думаю, лет тридцати — тридцати пяти. Точнее не могу сказать.

— Красивая?

— Этого я тоже сказать не могу. Сама понимаешь, лицо ее было искажено и.

— Да-да, — поспешно перебила мисс Марпл. — Понимаю. А как она была одета?

— На ней было меховое пальто из какого-то светлого меха. Она была без шляпы, блондинка.

— А в мужчине ничего не было примечательного? Такого, чтобы тебе запомнилось?

Миссис Макгилликадци немного задумалась.

— Мне кажется, он был довольно высокого роста. Волосы темные На нем было теплое пальто из плотной ткани, так что трудно судить, какая у него фигура. В общем, этого, конечно, маловато, — уныло добавила она.

— Ну хоть что-то, — сказала мисс Марпл. Она немного помолчала — Ты вполне уверена, что женщина была мертва?

— Да. Вполне. Язык у нее вывалился наружу и мне не хочется говорить об этом.

— Конечно-конечно! Надеюсь, завтра утром мы узнаем что-нибудь еще.

— Утром?

— Ну да Сообщение об этом должно бы появиться в утренних газетах. Ведь потом тому мужчине надо было как-то избавиться от тела. Как он это сделал? Очевидно, сошел с поезда на следующей остановке. Кстати, ты не помнишь, какой был вагон? Спальный?

— Нет.

— Значит, это был поезд не дальнего следования и он почти наверняка должен был остановиться в Брэкхемптоне. Предположим, что убийца сошел в Брэкхемптоне. Тело он мог пристроить в уголке вагона, прикрыв лицо меховым воротником, чтобы не сразу поняли, в чем дело… Пожалуй, он должен был поступить именно так. Но тело, разумеется, вскоре обнаружат… И сообщение о женщине, убитой в поезде, должно появиться в утренних газетах. Посмотрим.

2

Однако ничего похожего в утренних газетах не появилось.

Убедившись в этом, мисс Марпл и миссис Макгилликадди закончили завтрак в полном молчании. Обе о чем-то сосредоточенно размышляли.

После завтрака они вышли в сад. Но на этот раз даже такое захватывающее действо, как прогулка по саду, не вызвало должного энтузиазма. Мисс Марпл прилежно перечисляла новые и редкие экземпляры, которые ей удалось приобрести для розария, но делала это как-то рассеянно. Да и миссис Макгилликадди, обычно в пику ей отвечавшая длинным списком своих собственных недавних приобретений, хранила молчание.

— Сад, конечно, несколько запущен, — сказала мисс Марпл с тем же отсутствующим видом. — Доктор Хэйдок категорически запретил мне нагибаться или становиться на колени. А много ли можно сделать, не нагибаясь и не становясь на колени? Есть, конечно, старый Эдвардс, но он так упрям и своеволен! И вообще, все эти приходящие садовники очень разбалованы — бесконечные перерывы, чаепития, покопают немного для виду, а настоящей работы от них не дождешься.

— О, я знаю, — подхватила миссис Макгилликадди. — Мне, конечно, никто не запрещал нагибаться, но, право же, особенно после еды, да к тому же когда есть лишний вес, — она оглядела свою располневшую фигуру, — чуть нагнешься, сразу появляется изжога.

Опять последовала затянувшаяся пауза. Наконец миссис Макгилликадди решительно остановилась и повернулась к подруге.

— Ну?

Тон, которым она произнесла это в сущности ничего не значащее слово, был настолько красноречив, что мисс Марпл прекрасно ее поняла.

— Да, Элспет!

Подруги обменялись выразительными взглядами.

— Я думаю, нам стоит пойти в полицейский участок и поговорить с сержантом Корнишем, — предложила мисс Марпл. — Он умен и умеет внимательно слушать. Я очень хорошо его знаю, и он хорошо знает меня. Уверена, что он выслушает нас… и передаст твое сообщение куда следует.

Минут через сорок мисс Марпл и миссис Макгилликадци беседовали с пышущим здоровьем мужчиной лет тридцати — сорока.

Вид у него был важный и очень серьезный. Однако Фрэнк Корниш принял мисс Марпл чрезвычайно тепло и даже почтительно и подал стулья обеим леди.

— Мисс Марпл, чем могу быть полезен? — спросил он.

— Мне бы хотелось, — кротким голосом произнесла мисс Марпл, — чтобы вы выслушали историю, которая приключилась с моей приятельницей, миссис Макгилликадци.

И сержант Корниш выслушал. А когда миссис Макгилликадци закончила свое повествование, какое-то время хранил молчание.

— Безусловно, история весьма необычная, — наконец произнес он.

Во время рассказа сержант незаметно наблюдал за миссис Макгилликадци. Впечатление у него сложилось в общем благоприятное: рассудительна и способна четко изложить случившееся. Вроде бы не склонна преувеличивать и приукрашивать, и человек вполне уравновешенный. К тому же, судя по всему, мисс Марпл верит в истинность этой истории, а уж ее-то он хорошо знает. В Сент-Мэри-Мид все знали цену мисс Марпл. Хотя говорила она очень сбивчиво и легко смущалась, ум у нее чрезвычайно острый и проницательный.

Сержант, прокашлявшись, продолжил:

— Разумеется, вы могли ошибиться. Я этого не утверждаю, но — могли. Иногда люди весьма странно шутят. Вот и эти двое, возможно, решили пошутить. И то, что вы видели, могло быть на самом деле отнюдь не таким… фатальным.

— Я видела то, что видела, — мрачно сказала миссис Макгилликадци.

«И ни за что не отступишься, — подумал Фрэнк Корниш. — Хотя, как знать, может, правда на твоей стороне».

Вслух же он произнес:

— Вы сообщили чиновникам на железной дороге и, кроме того, пришли и рассказали все мне. Вы поступили совершенно правильно, и я обещаю, что наведу справки и приму соответствующие меры.

Мисс Марпл удовлетворенно кивнула. Миссис Макгилликадди, хотя и сомневалась в искренности его слов, промолчала.

— Предположим, что все так и было, — продолжал Фрэнк Корниш, обращаясь к мисс Марпл, не столько из желания узнать ее мнение, сколько из чисто профессионального любопытства. — Как вы думаете, куда подевалось тело?

— Тут возможны только два варианта, — тут же ответила мисс Марпл. — Наиболее резонно было бы предположить, что тело осталось в поезде, однако такое предположение теперь уже явно отпадает, ведь по прибытии поезда на конечную станцию труп непременно бы обнаружил кто-то из пассажиров или проводников.

Фрэнк Корниш кивнул.

— Второй вариант: убийца мог сбросить тело с поезда. Может быть, его пока еще не нашли… лежит где-нибудь по дороге. Хотя едва ли… Но других возможностей от него отделаться, как я понимаю, у преступника не было.

— Мне приходилось читать, что труп иногда прячут в сундук, — заметила миссис Макгилликадци, — только никто теперь с сундуками не ездит. У всех чемоданы, а в чемодан мертвеца не запихнешь.

— Да, — сказал Корниш, — я согласен с вами обеими. Труп, если таковой был, к этому времени должны были уже обнаружить или очень скоро обнаружат. Я сообщу вам о дальнейшем развитии событий, но, думаю, вы и сами сможете прочитать о них в газетах. Правда, не исключено, что женщина все-таки осталась жива. И, возможно, потом очнулась и даже смогла покинуть поезд.

— Вряд ли она могла сделать это без посторонней помощи, — сказала мисс Марпл. — А если ей кто-то помогал, на это, конечно, обратили бы внимание.

— Да, на это обратили бы внимание, — кивнул Корниш. — К тому же, если бы она была в тяжелом состоянии, ее доставили бы в госпиталь, и об этом стало бы известно. Думаю, если последнее наше предположение верно, вы услышите об этом в самое ближайшее время.

Однако прошел день, другой… И вот однажды вечером мисс Марпл получила от сержанта Корниша записку.

«В отношении известных вам событий были наведены справки. Результат отрицательный. Тело убитой женщины не обнаружено. Ни в один госпиталь никто с соответствующей вашему описанию внешностью не поступал. Равно как и не зарегистрировано случаев оказания неотложной помощи травмированной либо пребывающей в бессознательном состоянии женщине. Никто из пассажиров, покидавших поезд, не нуждался в провожатых. Ручаюсь вам, что эти данные проверены самым тщательным образом. Я полагаю, что ваша приятельница действительно могла быть свидетельницей подобной сцены, но финал ее, видимо, был не настолько уж серьезным, как ей показалось».

Глава 3

1

— Не настолько уж серьезным?! Вздор! — воскликнула миссис Макгилликадци. — Это было убийство!

Она вызывающе посмотрела на мисс Марпл, а мисс Марпл в свою очередь посмотрела на нее.

— Ну же, Джейн, — с жаром произнесла миссис Макгилликадци, — скажи, что я ошиблась, что мне просто померещилось! Ты ведь так думаешь, верно?

— Ошибаться может каждый, — мягко заметила мисс Марпл. — Каждый, Элспет. Даже ты. Полагаю, нам следует об этом помнить. Но я все-таки думаю, что скорее всего ты не ошиблась… Читаешь ты, правда, в очках, но вдаль видишь очень хорошо. К тому же увиденное потрясло тебя до глубины души… Как только ты тогда вошла, я сразу по твоему лицу поняла, что случилось нечто ужасное.

— Да уж, никогда этого не забуду. — Миссис Макгилликадци зябко повела плечами. — Просто не знаю, что делать дальше.

— Не думаю, что ты можешь еще что-либо сделать, — задумчиво сказала мисс Марпл. (Если бы миссис Макгилликадци прислушалась к тону своей приятельницы, она заметила бы легкий нажим на слове «ты»). — Ты сообщила обо всем в администрацию железной дороги и в полицию. Нет, по-моему, ты больше ничего не можешь сделать.

— Ты меня успокоила, Джейн! — с облегчением произнесла миссис Макгилликадци. — Знаешь, после Рождества я хочу поехать на Цейлон[119] повидаться с Родериком, и мне очень бы не хотелось откладывать этот визит. Я так давно мечтала об этом… Но, конечно, чтобы выполнить свой долг, я готова даже отложить поездку, — добавила она с искренним пылом.

— Не сомневаюсь… Но, Элспет, по-моему, ты действительно сделала все, что было в твоих силах.

— Теперь все зависит от полиции, — сказала миссис Макгилликадди. — И если полицейские так недалеки…

— О нет. — Мисс Марпл решительно покачала головой. — Они у нас тут весьма толковые, хотя пока и не смогли ничего обнаружить. Но ведь так даже интереснее, верно?

Миссис Макгилликадди смотрела на нее с откровенным недоумением, и мисс Марпл еще раз убедилась в том, что знала давно: ее подруга — женщина на редкость совестливая и обязательная, но — совершенно лишена воображения.

— Да… хотелось бы узнать, что же случилось на самом деле. — задумчиво произнесла мисс Марпл.

— Ее убили.

— Но кто убил и почему и куда подевался труп? Где он сейчас?

— Пусть это выясняет полиция.

— Безусловно… но полиции ничего выяснить не удалось. А это означает, что убийца умен, очень умен. Знаешь, все не могу понять, — мисс Марпл нахмурилась, — как он избавился от тела… Допустим, он убил свою спутницу в порыве гнева… наверняка это убийство не было задумано заранее… ведь вряд ли кому пришло бы в голову разделаться со своей жертвой незадолго до остановки на большой станции. Да, скорее всего была ссора… он ее приревновал… что-нибудь в этом роде. Задушил — и оказался с трупом на руках, а между тем поезд подходит к станции… В таком случае, как я уже говорила, ему ничего не оставалось, как пристроить несчастную в углу купе, усадить там, чтобы все решили, что женщина просто уснула, а потом как можно скорее покинуть поезд. Не знаю, что он мог еще придумать… И все-таки он, очевидно, был…

Мисс Марпл глубоко задумалась.

Миссис Макгилликадди дважды пыталась заговорить с ней, прежде чем та ответила.

— Ты стала хуже слышать, Джейн!

— Пожалуй, да! Самую малость. Мне кажется, что теперь люди произносят слова не так четко, как прежде. Но это не значит, что я тебя не слышала. Просто немного отвлеклась.

— Так я о расписании лондонских поездов на завтра. Ты не против, если я уеду днем? Я условилась с Маргарет, а она не ожидает меня раньше вечернего чая.

— Скажи, Элспет, ты согласна поехать поездом в двенадцать пятнадцать? Поесть мы могли бы чуть раньше. И еще… — продолжала мисс Марпл, не дожидаясь ответа приятельницы, — что, если ты приедешь к Маргарет не к вечернему чаю, а, скажем, к семи часам?

Миссис Макгилликадди с любопытством на нее посмотрела.

— Что ты задумала, Джейн?

— Я хочу, Элспет, поехать с тобой в Лондон, а затем мы вдвоем проедем до Брэкхемптона тем же поездом, которым ты ехала в тот день. Из Брэкхемптона ты вернешься в Лондон, а я поеду домой. Разумеется, все расходы я приму на себя, — подчеркнула мисс Марпл.

Миссис Макгилликадди предпочла оставить эту деликатную тему без внимания.

— Господи, чего ты ждешь от этой поездки, Джейн? — воскликнула она. — Еще одного убийства?

— Боже упаси! — Мисс Марпл была шокирована. — Но, признаюсь, мне хотелось бы с твоей помощью увидеть самой… как бы это объяснить… так трудно подобрать нужное слово… гм… место, где произошло убийство.

Таким образом, на следующий день мисс Марпл и миссис Макгилликадди оказались в вагоне первого класса в поезде, который в 16.50 отправился с лондонского вокзала Паддингтон. В сравнении с прошлой пятницей толпа на вокзале стала еще более плотной (до Рождества оставалось два дня), но в поезде было много свободных мест, во всяком случае в конце состава.

На этот раз ни одного поезда, двигавшегося в том же направлении, не прошло. Время от времени на большой скорости проносились лишь встречные составы. Миссис Макгилликадди с сомнением поглядывала на часы.

— Так трудно определить, когда мы проедем ту самую станцию, после которой…

Они проехали уже много станций.

— До Брэкхемптона осталось только пять минут, — сказала мисс Марпл.

В дверях появился контролер. Мисс Марпл взглянула на свою приятельницу. Миссис Макгилликадци покачала головой. Контролер был другой. Он прокомпостировал билеты и пошел дальше, чуть пошатнувшись, когда вагон Качнуло на крутом повороте. Поезд в это время замедлил ход.

— Похоже, подъезжаем к Брэкхемптону, — сказала миссис Макгилликадци.

— Думаю, к пригородам, — отозвалась мисс Марпл.

Замелькали огни, здания, улицы, трамваи… Поезд еще больше замедлил ход и стал пересекать переводные стрелки.

— Через минуту будем в Брэкхемптоне, — сказала миссис Макгилликадци, — и я не вижу, чтобы от этой поездки был хоть какой-нибудь толк! Ты что-нибудь выяснила, Джейн?

— Боюсь, что нет, — не очень уверенно ответила мисс Марпл.

— Напрасная трата денег, — осуждающе заявила миссис Макгилликадци, впрочем, в ее голосе неодобрения было бы куда больше, если бы ей пришлось оплачивать поездку самой. В этом мисс Марпл была твердо убеждена.

— Как бы то ни было, — сказала мисс Марпл, — всегда хочется увидеть место происшествия собственными глазами. Между прочим, поезд опаздывает на несколько минут. А в прошлую пятницу он шел точно по расписанию?

— Думаю, да. Я не обратила внимания.

Поезд медленно вытянулся вдоль оживленной платформы Брэкхемптонского вокзала. Громкоговоритель хрипло выдавал информацию; хлопали, открываясь и закрываясь, двери; пассажиры входили и выходили, сновали взад-вперед по платформе.

«Как легко, — подумала мисс Марпл, — при желании затеряться в этой толпе и покинуть вокзал… убийце ничего бы не стоило даже просто перейти в другой вагон и отправиться дальше тем же поездом. Да, затеряться среди пассажиров ему было действительно легко. Но не спрятать мертвое тело! Это задача не из легких! Где же оно может быть?»

Миссис Макгилликадци сошла с поезда и, подойдя к открытому окну купе, затоварила с мисс Марпл.

— Береги себя, Джейн. Смотри не простудись! Сейчас такое коварное время года, а ты уже далеко не молода.

— Я знаю.

— И выкинь из головы это убийство. Мы сделали все, что могли.

Мисс Марпл кивнула.

— Тебе, Элспет, тоже ни к чему стоять на холоде, — сказала она, — а не то сама простудишься. Пойди в буфет и выпей горячего чаю. У тебя есть время: до отправления твоего поезда еще двенадцать минут.

— Пожалуй, я так и сделаю. До свидания, Джейн.

— До свидания, Элспет. И счастливого тебе Рождества! Надеюсь, у Маргарет все в порядке. Желаю тебе приятно провести время на Цейлоне, и передай, пожалуйста, привет милому Родерику, если он, конечно, меня помнит, хотя едва ли.

— Конечно, помнит… и даже очень хорошо! Ты ведь как-то выручила его, когда он еще учился в школе… Какая-то история с деньгами, которые исчезли из запиравшегося шкафчика. Он до сих пор это помнит.

— О, ты имеешь в виду то досадное недоразумение!

Миссис Макгилликадди повернулась, раздался свисток, поезд тронулся. Мисс Марпл смотрела, как удаляется крепкая, коренастая фигура ее приятельницы. Элспет с чистой совестью может ехать на Цейлон — она исполнила свой долг, и у нее больше нет никаких обязательств…

Когда поезд начал набирать скорость, мисс Марпл не стала устраиваться поудобнее. Напротив, она выпрямилась и принялась обстоятельно размышлять. Несмотря на то что речь мисс Марпл была несколько многословной и расплывчатой, ум ее был ясным и острым. В данный момент ей предстояло решить трудную проблему: как быть дальше. Ведь, подобно миссис Макгилликадди, она тоже считала своим долгом предпринять все возможное, чтобы найти преступника.

По мнению Элспет, они сделали все, что было в их силах. Да, в отношении Элспет, это, пожалуй, справедливо… что же касается ее лично, то тут мисс Марпл позволила себе усомниться.

Может быть, все-таки стоило бы попытаться использовать свои не совсем обычные способности…

…Или это с ее стороны слишком самонадеянно?.. В конце концов, что она может сделать? «Ты уже далеко не молода…» — вспомнились ей слова Элспет.

Подобно генералу, хладнокровно разрабатывающему план боевых действий, или бухгалтеру, оценивающему предстоящую торговую сделку, мисс Марпл мысленно взвешивала все «за» и «против» своих дальнейших действий. В «кредит», думала она, можно отнести.

Во-первых, мой жизненный опыт и знание человеческой натуры.

Во-вторых, сэра Генри Клитеринга и его крестника (по-моему, теперь он в Скотленд-Ярде), который был так добр ко мне во время расследования преступления в Литгл-Пад-докс[120].

В-третьих, Дэвида, второго сына моего племянника Рэймонда. Дэвид, я почти уверена, служит в «Бритиш рейлуэйс»[121].

И в-четвертых, Леонарда, сына Гризельды, который превосходно разбирается в топографических картах.

Мисс Марпл проанализировала все пункты своего «кредита» и осталась довольна. Все это крайне необходимо, чтобы подкрепить слабые места в ее «дебете», и в особенности слабость телесную.

«Мне не под силу везде разъезжать да все разузнавать, а без этого не обойтись», — думала мисс Марпл.

Да, возраст и физическая немощь — серьезные препятствия. Конечно, для своего возраста она чувствует себя хорошо, но… она действительно уже стара И если доктор Хэйдок строго запретил ей работать в саду, то едва ли он одобрит ее решение отправиться на поиски преступника. А ведь именно это она собиралась предпринять Кроме того, имелось одно чрезвычайно важное обстоятельство. Если раньше она была вынуждена участвовать в расследовании преступления, поскольку ее об этом просили, то теперь уже она сама вознамерилась преследовать убийцу, по собственной инициативе… Однако она совсем не была уверена, что ей этого хочется… Она уже стара… и еще она очень устала. Сейчас, в конце этого суматошного дня, ей не хотелось ничего предпринимать. Ей бы только добраться поскорее домой, посидеть у хорошо растопленного камина, поужинать и лечь спать… А на следующий день немного поработать в саду, подрезать кусты или кое-что подправить, не нагибаясь и не перетруждая себя..

«Я уже слишком стара для новых приключений», — с грустью пробормотала мисс Марпл, рассеянно глядя в окно на изогнутую линию насыпи. Изгиб. Что-то шевельнулось в памяти. Тот поворот сразу после того, как контролер пробил их билеты компостером.

Мелькнула идея Всего лишь идея. Но совершенно иная.

Лицо мисс Марпл порозовело. Усталость вдруг как рукой сняло!

«Завтра же напишу Дэвиду», — сказала она себе, и в тот же миг ее вдруг осенило. «Ну конечно! Моя верная Флоренс!»

2

Мисс Марпл приступила к осуществлению задуманного. Действовала она методически, учитывая и рождественские праздники, которые, несомненно, тормозили ход событий.

Первым делом она написала письмо своему внучатому племяннику Дэвиду Уэсту, в котором помимо рождественских поздравлений имелась просьба о неких чрезвычайно важных для нее сведениях.

К счастью, ее пригласили, как и в предыдущие годы, на рождественский обед в дом священника и она могла лично порасспросить юного Леонарда, приезжавшего на Рождество, о топографических картах.

Карты были страстью Леонарда. То, что старую леди вдруг так заинтересовала крупномасштабная карта вполне определенного района, не показалось ему странным Польщенный ее вниманием, Леонард прочел ей целую лекцию о картах и записал, какая именно ей требуется. Мало того, он вспомнил, что такая карта у него есть и он готов ее одолжить. Мисс Марпл заверила, что вернет ее в целости и сохранности.

3

— Карты! — воскликнула его мать Гризельда, которая, несмотря на то что у нее был такой взрослый сын, выглядела молодой и цветущей, слишком молодой и цветущей для старого и ветхого дома викария. — Зачем ей карты? Я хочу сказать — для чего они ей нужны?

— Не знаю, — ответил Леонард. — По-моему, этого она не говорила.

— Хотела бы я знать. — продолжала Гризельда, — нет, все это неспроста. Пора бы нашей милой старушке — в ее-то годы — угомониться.

На вопрос сына о том, что, собственно, она имеет в виду, Гризельда ответила уклончиво:

— Да так… Очень уж любит всюду совать свой нос… И все-таки почему именно карты?

Вскоре мисс Марпл получила письмо от Дэвида:

«Дорогая тетя Джейн,

Что это ты опять затеваешь? Я собрал сведения, которые тебя интересуют. Есть только два подходящих поезда: в 16.33 и в 17.00. В 16.33 — обычный пассажирский. Он останавливается в Хейлинг-Бродуэй, Баруэл-Хит, Брэкхемптоне и на всех станциях до Маркит-Бэйсинга. В 17.00 — Уэльский экспресс на Кардифф, Ньюпорт и Суонси. Пассажирский может обогнать поезд, который вышел в 16.50 из Паддингтона, только уже почти на подъезде к Брэкхемптонскому вокзалу.

Не попахивает ли тут пикантным деревенским скандалом? Смею предположить, что, возвращаясь после беготни по магазинам поездом в 16.50, ты углядела в окне проходившего мимо состава, как санитарный инспектор обнимает жену мэра? Угадал? Но так ли уж важно, в каком именно поезде это происходило?

Благодарю за свитер. Как раз то, что мне хотелось. Как твой сад? Полагаю, сейчас в это время года хлопот с ним не так уж много.

Всецело преданный тебе,

Дэвид».

Слегка улыбнувшись, мисс Марпл стала обдумывать полученные ею сведения. Элспет уверена, что вагон, где произошло убийство, не был спальным. Значит, экспресс на Суаси отгадает. Остается пассажирский поезд, вышедший в 16.33.

Пожалуй, ей не обойтись еще без нескольких поездок. Мисс Марпл, вздохнув, стала обдумывать маршруты.

На другой же день она отправилась в Лондон, как и в тот раз, в 12.15, но обратно до Брэкхемптона выехала не в 16.50, а в 16.33. Во время поездки ничего примечательного не произошло, но мисс Марпл обратила внимание на некоторые моменты. Поезд был почти пуст, так как вечерний час пик еще не наступил. В остальных вагонах первого класса был еще только один пассажир, который читал газету «Нью стейтсмен»[122]. Мисс Марпл во время остановок в Хейлинг-Бродуэй и Баруэл-Хит смотрела в окно, наблюдая за входившими и выходившими пассажирами. В Хейлинг-Бродуэй несколько человек сели в вагон третьего класса. В Баруэл-Хит из вагона третьего класса вышло довольно много пассажиров. В ее вагон первого класса никто не входил, а тот старый джентльмен с газетой вышел.

Когда поезд незадолго до Брэкхемптона начал поворачивать, мисс Марпл поднялась с места, спустила шторку на окне и стала к нему спиной.

Да, убедилась она, перед крутым поворотом поезд резко снижает скорость, человек от неожиданного толчка теряет равновесие, и его отбрасывает к окну. Стало быть, он может задеть шторку, и она взлетит вверх… Мисс Марпл старательно вглядывалась в темноту. Хотя день был менее пасмурный, чем тот, когда тут проезжала миссис Макгилликадци, но все равно мало что можно было увидеть. Что ж, пожалуй, придется проехаться еще раз в более ранний час.

На следующий день мисс Марпл выехала в Лондон утренним поездом. Походив по магазинам, она купила четыре льняных наволочки (но каковы, однако, цены!), совмещая таким образом «расследование» с домашними нуждами, и вернулась с Паддингтонского вокзала поездом в 12.15. Она опять была единственным пассажиром в вагоне первого класса. «Всему причиной налоги, — думала мисс Марпл. — Никто не может теперь позволить себе ездить первым классом, разве что бизнесмены — да и те только в часы пик. Очевидно, они могут включать стоимость проезда в служебные расходы».

Минут за пятнадцать до прибытия поезда в Брэкхемптон мисс Марпл достала карту, которую прислал Леонард, и стала вглядываться в окрестности. Еще до поездки она внимательно изучила ее и теперь, заметив название станции, точно определила место, где она находится, — как раз в тот момент, когда поезд начал замедлять ход перед поворотом. Дуга поворота была довольно большой. Прильнув к окну, мисс Марпл внимательно изучала местность, проплывавшую под ней, поезд шел по довольно высокой насыпи. Она все время сверялась с картой, пока поезд не прибыл в Брэкхемптон.

Вечером мисс Марпл написала письмо мисс Флоренс Хил и отослала его по адресу: Мэдисон-роуд, 4, Брэкхемптон. На следующее утро она отправилась в библиотеку и принялась штудировать адресную книгу и географический справочник Брэкхемптона, а также справочник по истории графства.

Новая версия мисс Марпл была довольно неубедительной и схематичной, но пока ничто ее не опровергало. То есть такой ход событий был вполне вероятным. На данном этапе этого было достаточно.

Однако следующий этап требовал уже весьма активных действий, а на это у нее просто не было сил. Чтобы подтвердить или опровергнуть возникшее у нее предположение, ей требовалась помощь. Но кто мог бы ей помочь? Мисс Марпл стала мысленно перебирать разные имена и возможности и тут же с досадой отвергала их. Люди, на ум и сообразительность которых можно положиться, слишком заняты. У них ответственная работа, а весь досуг расписан по часам. А люди менее толковые, пусть даже и располагавшие массой свободного времени, мисс Марпл, разумеется, никак не устраивали.

Она продолжала размышлять, все более падая духом, но вдруг перестала хмуриться, и с губ ее сорвалось:

— Ну конечно! Люси Айлсбэрроу.

Глава 4

1

Имя Люси Айлсбэрроу было хорошо известно в определенных кругах.

Ей было тридцать два года. В свое время она была лучшей на математическом отделении Оксфорда[123], обладала, по общему признанию, блестящими способностями, и ей предрекали большую научную карьеру. Но, помимо блестящих научных способностей природа наградила ее трезвым и практичным умом. Она не могла не заметить, что известность и слава ученых отнюдь не гарантирует им финансового преуспевания. Преподавательская деятельность тоже совсем ее не привлекала, ей нравилось общаться с людьми, чьи данные были гораздо скромнее ее собственных. Короче говоря, ей просто нравилось быть с людьми. С самыми разными, и чтобы круг общения постоянно менялся. К тому же, честно говоря, она любила деньги. И лучший способ заработать их — предложить то, что пользуется наибольшим спросом. Люси быстро сообразила, что в стране катастрофически не хватает квалифицированной домашней прислуги. К величайшему удивлению своих друзей и коллег, Люси Айлсбэрроу избрала для себя именно это поприще. И тут же добилась необыкновенных успехов. По прошествии всего нескольких лет ее имя знали во всей Британии. Уже вошло в обиход, когда жены сообщали своим мужьям: «Все будет в порядке. Я смогу поехать вместе с тобой. Мне удалось заполучить Люси Айлсбэрроу!» Ценность услуг Люси Айлсбэрроу заключалась в том, что, стоило ей появиться в доме, хозяйка могла забыть все заботы и тревоги, все нудные и неблагодарные хлопоты. Люси Айлсбэрроу выполняла любую работу, успевала следить за всем и все предусмотреть. Невозможно было себе представить, что она чего-то не умеет. Она присматривала за престарелыми родителями, нянчилась с детьми и выхаживала больных; удивительно вкусно готовила; хорошо ладила со старой прислугой, если таковая оказывалась в доме; умела найти подход к людям с самым несносным нравом, усмирить самого буйного пьяницу и охотно возилась с собаками. Но самое главное, Люси никогда не брезговала даже самой неприятной работой: с азартом отскребала кухонные полы, вскапывала садовые грядки, убирала за собаками и таскала мешки с углем для плиты.

Однако у нее было одно твердое правило: никогда не наниматься в дом на длительный срок. Две недели, в крайнем случае — три, ну и в исключительных случаях — месяц. За эти две недели вы должны были выложить огромные деньги! Но зато на это время ваша жизнь превращалась в истинный рай. Вы могли ни о чем не беспокоиться: съездить за границу, предаться сладкому безделью дома или каким-то развлечениям, зная, что в ловких руках Люси на домашнем фронте все будет благополучно.

Естественно, спрос на ее услуги был огромный. При желании она могла бы обеспечить себя работой на три года вперед. Ей предлагали колоссальные суммы, уговаривая остаться на постоянную службу. Но это не прельщало Люси, и вообще она не хотела связывать себя обязательствами более, чем на полгода вперед. Но даже и в эти полгода она выкраивала время, чтобы втайне от осаждавших ее клиентов устроить себе коротенькие, но очень дорогостоящие каникулы (ведь при своих солидных заработках она почти ничего не тратила, поскольку жила на всем готовом) либо позволяла себе принять незапланированное ранее предложение, если оно чем-либо ее привлекало, или просто потому, что ей приглянулись люди, в ней нуждавшиеся. Да, теперь она могла сама выбирать из множества алчущих ее помощи и, как правило, выбирала тех, кто был ей симпатичен. Такой образ жизни очень устраивал Люси, он давал ей возможность, помимо всего прочего, узнавать много нового и интересного.

Люси Айлсбэрроу снова и снова перечитывала письмо мисс Марпл… Она познакомилась с ней два года назад, когда писатель Рэймонд Уэст пригласил ее для ухода за своей старой тетушкой, перенесшей воспаление легких. Люси приняла его предложение и отправилась в Сент-Мэри-Мид. Мисс Марпл очень ей понравилась. Что же касается самой мисс Марпл, то, увидев из окна своей спальни, как умело Люси Айлсбэрроу рыхлит грядку под душистый горошек, она со вздохом облегчения откинулась на подушки. С аппетитом съедала она и вполне диетические, но очень вкусные блюда, которыми баловала ее Люси, и была приятно изумлена горделивой похвальбой старой ворчливой горничной, поведавшей, что она показала «этой вашей мисс Айлсбэрроу такой узор для вязания крючком, про который та и не слыхивала! Уж как она благодарила!»

Очень скоро мисс Марпл поправилась, немало удивив этим своего врача.

В своем письме мисс Марпл спрашивала, не согласится ли мисс Айлсбэрроу выполнить для нее довольно необычное поручение и не могли бы они встретиться, чтобы все обсудить?

Люси Айлсбэрроу, чуть нахмурясь, задумалась. Вообще-то все ее время было расписано по дням. Однако упоминание о необычности поручения, а также симпатия к самой мисс Марпл перевесили. Люси тут же позвонила ей и объяснила, что пока занята и приехать в Сент-Мэри-Мид не может. Но завтра с двух до четырех у нее есть свободное время, и они могли бы встретиться в Лондоне. Где именно, пусть решит мисс Марпл. Правда, можно бы пойти в клуб Люси — заведение это ничем не примечательно, однако там есть несколько обычно пустующих кабинетов.

Мисс Марпл с готовностью приняла предложение, и на следующий день встреча состоялась.

После взаимных приветствий Люси Айлсбэрроу повела мисс Марпл в самую темную из имеющихся в клубе комнат.

— Боюсь, мисс Марпл, что мне не удастся выкроить ни денечка, но, может быть, вы расскажете, в чем состоит ваше поручение.

— В общем, оно очень несложное, — ответила мисс Марпл. — Но действительно не совсем обычное: я хочу, чтобы вы нашли труп.

В первый момент Люси решила, что у мисс Марпл что-то не в порядке с головой, но она тут же отбросила эту мысль. Уж кто-кто, а мисс Марпл в абсолютно здравом уме и знает, что говорит.

— И какой именно? — спросила Люси Айлсбэрроу с восхитительным самообладанием.

— Труп женщины, — кротко пояснила мисс Марпл. — Которая была убита — вернее задушена — в поезде.

Брови Люси слегка поднялись.

— Это и в самом деле необычно. Расскажите, пожалуйста, об этом поподробнее.

Мисс Марпл сообщила ей все, что ей было известно. Люси Айлсбэрроу слушала не перебивая.

— Тут важно точно знать, — подумав, заметила она, — видела все это ваша приятельница — или ей просто показалось…

Она не договорила, и фраза прозвучала скорее как вопрос.

— Элспет Макгилликадди не из тех, у кого может разыграться воображение, — сказала мисс Марпл. — Вот почему я полагаюсь на ее слова. Окажись на ее месте Дороти Картрайт — совсем другое дело. У Дороти всегда наготове совершенно невероятная история, и, главное, она сама часто в нее верит. Какая-то доля правды в ее словах, конечно, имеется, но очень маленькая. Элспет, та совсем другая, ее почти невозможно заставить поверить во что-то из ряда вон выходящее. Она совершенно не поддается внушению. Ее ничем не проймешь.

— Понятно, — задумчиво произнесла Люси. — Ну хорошо, пусть так! Но каким образом я могла бы вам помочь?

— Вы, признаться, произвели на меня тогда большое впечатление, — сказала мисс Марпл, — а у меня, как вы понимаете, уже нет сил на то, чтобы предпринять все необходимое…

— То есть вы хотите, чтобы я занялась расследованием? Вы это имеете в виду? Но ведь полиция уже его провела! Или, по-вашему, они были слишком небрежны?

— О нет, — возразила мисс Марпл. — Они сделали все, что в таких случаях полагается. Просто у меня появились кое-какие соображения относительно тела… Оно ведь должно где-то быть. Раз не нашли в вагоне, значит, его сбросили… Хотя на путях его тоже не нашли. Я специально проехала по тому маршруту, хотела проверить, нет ли такого места, где тело можно было сбросить с поезда, и при этом оно не осталось бы лежать на железнодорожном полотне… И представьте — такое место есть. Железная дорога недалеко от Брэкхемптона делает большой крюк, и поезд там идет по высокой насыпи. Если тело столкнули в этом месте, как раз когда поезд накренился на повороте, оно наверняка скатилось по насыпи вниз.

— Но… его бы обязательно нашли… Даже там.

— Разумеется. Если его никто оттуда не забрал… Об этом мы поговорим чуть позже, а сейчас смотрите: вот это место на карте.

Люси наклонилась, следя за пальцем мисс Марпл.

— Сейчас оно входит в состав Брэкхемптона, но прежде это было самостоятельное загородное имение с огромным парком и прилежащими землями, оно до сих пор остается нетронутым, хотя теперь окружено новостройками и пригородными коттеджами. Называется оно Резерфорд-Холл. Дом был построен в восемьсот восемьдесят четвертом году неким Крэкенторпом, он был фабрикантом, весьма состоятельным. Сейчас там живет его сын, уже пожилой человек, со своей дочерью. Так вот, железная дорога опоясывает почти половину этого имения.

— А что, собственно, требуется от меня? — спросила Люси.

— Я бы хотела, милочка, чтобы вы устроились туда работать. Сейчас хорошей прислуги ох как не хватает, так что, полагаю, получить место будет совсем нетрудно.

— Думаю, что вы правы.

— Говорят, мистер Крэкенторп очень скуп. Если хозяева предложат низкую плату, я готова вам доплачивать. Общая сумма, на мой взгляд, должна быть достаточно солидной. Во всяком случае, выше среднего жалованья.

— Доплата за сложность?

— Вернее сказать, за опасность. Это действительно может оказаться опасным. Я просто обязана предупредить.

— Опасным, — задумчиво повторила Люси. — Ну, положим, этим-то меня не отпугнешь.

— Мне тоже так показалось. Не такой вы человек.

— Вы, наверное, подумали даже, что опасность как раз, наоборот, меня привлечет? Ведь мне редко приходилось сталкиваться с опасностью. Вы и в самом деле считаете это предприятие рискованным?

— Кто-то совершил преступление, и это сошло ему с рук, — строго произнесла мисс Марпл. — Ни шума в прессе, ни конкретных подозрений… Две старушки рассказали инспектору довольно невероятную историю, в полиции провели расследование и не обнаружили ничего, что могло бы ее подтвердить. Этим все и кончилось. Не думаю, чтобы преступнику (кем бы он ни был) понравится, если снова начнут в этом копаться. Особенно если ваши поиски будут не напрасными.

— Что именно я должна искать?

— Ну для начала… в том месте, возле насыпи, мог остаться клочок одежды или сломан какой-нибудь куст… В общем, сами понимаете…

Люси кивнула.

— А потом?

— Я буду тут неподалеку, — сказала мисс Марпл. — В Брэкхемптоне живет моя старая служанка, моя верная Флоренс. Много лет она ухаживала за старенькими родителями. Теперь оба уже умерли, и Флоренс сдает комнаты постояльцам, естественно, только очень приличным людям. Я с ней договорилась — поживу у нее, она и пылинке не даст на меня упасть. Да, мне лучше быть на всякий случай поблизости. Мне кажется, вам следует упомянуть, что по соседству живет ваша престарелая тетушка, и вы подыскиваете место неподалеку от ее дома. И еще оговорите для себя возможность достаточно часто навещать тетушку.

Люси снова кивнула.

— Я вообще-то собиралась послезавтра поехать в Таормину[124],— сказала она. — Ну да ладно, съезжу потом. Но, знаете, больше трех недель мне не выкроить. Дальше у меня все время занято.

— Трех недель вполне достаточно, — сказала мисс Марпл. — Если за три недели мы ничего не найдем, значит, можно будет с чистой совестью выкинуть из головы эту историю, как какой-нибудь кошмарный сон.

Мисс Марпл ушла, а Люси после недолгих размышлений позвонила в брэкхемптонское бюро по найму прислуги, начальница которого была ее давней знакомой. Отвергнув под хитроумными предлогами несколько выгодных предложений, Люси терпеливо выжидала. Наконец был упомянут Резерфорд-Холл.

— Пожалуй, это как раз то, что мне нужно, — твердо заявила Люси.

Из бюро позвонили мисс Крэкенторп. Та, в свою очередь, позвонила Люси.

Через два дня мисс Айлсбэрроу покинула Лондон и отправилась в Резерфорд-Холл.

2

В своем маленьком автомобиле Люси въехала во внушительные чугунные ворота. Сразу за ними была небольшая сторожка, почти полностью разрушенная, то ли по недосмотру, то ли в нее попал снаряд во время войны. Извилистая дорога, обсаженная купами мрачных рододендронов, вела к дому, при виде которого у Люси перехватило дыхание. Это был настоящий Виндзорский дворец[125] в миниатюре. Правда, каменные ступеньки перед домом нуждались в чистке, а сквозь гравий подъездной дороги пробивались назойливые сорняки.

Люси потянула шнурок старомодного колокольчика, и его звон эхом отозвался внутри дома. Дверь открыла, вытирая руки о передник, неряшливо одетая женщина.

— Вас вроде ждут? — подозрительно поглядывая на Люси, спросила она, — Мисс Что-то-там-бэрроу?

— Совершенно верно, — подтвердила Люси.

В доме было невероятно холодно. Проведя Люси через мрачный холл, женщина открыла ту дверь, что была справа. К удивлению Люси, за ней оказалась довольно приятная гостиная с множеством книг и обитыми ситцем стульями.

— Пойду ей доложу, — сказала женщина и вышла, посмотрев на Люси с явным неодобрением.

Через несколько минут дверь снова открылась. Люси сразу поняла, что мисс Эмма Крэкенторп ей нравится.

Это была средних лет женщина с не слишком примечательной внешностью — не красавица, но и не дурнушка. Одета без фокусов и по сезону: твидовый костюм, свитер. Темные волосы откинуты со лба, спокойный взгляд карих глаз и очень приятный голос.

— Мисс Айлсбэрроу? — протянув руку, спросила она, и тут же в ее взгляде мелькнуло сомнение. — Боюсь, что это место вам вряд ли подойдет. Видите ли, мне не требуется экономка, которая присматривает за слугами. Мне нужен человек, который бы работал сам.

Люси сказала, что чаще всего ее клиенты нуждаются именно в этом.

— Многие считают, — продолжала Эмма Крэкенторп извиняющимся тоном, — что вполне достаточно везде слегка протереть пыль. Но это я могу делать и сама.

— Я прекрасно вас поняла, — сказала Люси. — Нужно готовить еду, мыть посуду, содержать дом в порядке и не забывать подбрасывать уголь в топку бойлерной[126]. Верно? Не беспокойтесь, я буду все это делать. Я не боюсь никакой работы.

— Дом у нас большой и не очень удобный. И мы, я имею в виду моего отца и себя, используем лишь несколько комнат. Отец мой — человек больной, и мы живем очень тихо и скромно. Плита на кухне самая обычная. У меня есть несколько братьев, но приезжают они довольно редко.

Что касается прислуги, есть две приходящие женщины: миссис Киддер приходит каждое утро, а миссис Харт является три раза в неделю — почистить бронзу, ну и все прочее… У вас есть машина, мисс Айлсбэрроу?

— Да. Но если ее некуда приткнуть, постоит и под открытым небом. Ей не привыкать.

— Что вы, у нас тут есть старая конюшня, там полно места, так что это как раз не проблема. — Мисс Крэкенторп слегка нахмурилась. — Айлсбэрроу — довольно необычная фамилия. Кто-то из друзей рассказывал мне о некой Люси Айлсбэрроу… Не Кеннеди ли?

— Да, я жила у них в Северном Девоне, когда у миссис Кеннеди родился ребенок.

Эмма Крэкенторп улыбнулась.

— Они говорили, что это было самое замечательное время… когда вы за всем присматривали. Но, насколько я поняла, ваши услуги ужасно дороги. Сумма, которую я упомянула в объявлении…

— Вполне мне подходит, — успокоила ее Люси. — Видите ли, мне важно найти место в окрестностях Брэкхемптона. У моей старой тетушки что-то ухудшилось здоровье, и я хотела устроиться поблизости от нее. Поэтому деньги для меня сейчас не главное. Конечно, я должна что-то зарабатывать, но сейчас мне необходимо и чуть больше свободного времени. Я могла бы отлучаться днем на несколько часов?

— Разумеется. Каждый день где-то после ленча и до шести вечера. Вас это устроит?

— Это было бы идеально!

Мисс Крэкенторп, слегка помявшись, сказала:

— Мой отец — старый человек, и временами… с ним бывает нелегко. Его конек — строгая экономия, и порой он может… ни с того ни с сего обидеть. Мне бы не хотелось…

— Я привыкла иметь дело с пожилыми людьми, — поспешно заверила ее Люси, — и умею с ними ладить, даже с не очень покладистыми.

Мисс Крэкенторп явно почувствовала облегчение.

«Сложные отношения с отцом! — сразу поставила диагноз Люси. — Не иначе, как этот скряга — большой самодур!»

Ей предоставили весьма просторную мрачную спальню, которую тщетно пытался нагреть маленький электрический камин. Чуть позже Эмма Крэкенторп показала весь дом, огромный и неуютный. Когда они проходили мимо одной из дверей в холле, оттуда послышался свирепый рык:

— Это ты, что ли, Эмма? Новая девица с тобой? Ну-ка тащи ее сюда, хочу на нее взглянуть.

Эмма, вспыхнув, посмотрела на Люси виноватым взглядом.

Они вошли в комнату. Стены ее были обиты дорогим бархатом, в узкие окна почти не проникал свет, всюду громоздилась тяжелая викторианская[127] мебель из красного дерева.

Старый мистер Крэкенторп полулежал в инвалидном кресле, к которому притулилась трость с серебряным набалдашником.

Он был очень высок и очень худ — кожа на лице обвисла складками. Он был похож на бульдога с драчливо выступавшей челюстью, в темных волосах белела седина, взгляд маленьких глазок был настороженным.

— Дайте-ка я на вас посмотрю, барышня!

Люси, смиренно улыбнувшись, подошла ближе.

— Извольте кое-что уразуметь сразу, — сурово произнес мистер Крэкенторп. — То, что мы живем в большом доме, еще не значит, что мы богаты. Мы не богаты. Мы живем просто — вы поняли? — просто! Чтобы никаких разносолов! Треска ничем не хуже палтуса, ясно? Я не терплю расточительства. Я живу в этом доме, потому что его построил мой отец. И дом этот мне нравится. Вот умру, пусть продают его, если им вздумается… я полагаю, его тут же продадут… Никакого почтения к семейному очагу! Дом основательный, добротный, земля вокруг вся наша, так что никаких посторонних. Если эту землю продать под застройку, можно просто озолотиться. Но, покуда я жив, ни пяди не отдам. Меня отсюда никому не выкурить, буду тут, пока не вынесут ногами вперед.

Он сверлил Люси свирепым взглядом.

— Вот уж действительно: ваш дом — ваша крепость[128],— сказала она.

— Так-так, смеетесь надо мной?!

— Ну что вы. Я думаю, очень приятно жить в сельском поместье, при том, что вокруг город. Наверное, чувствуете себя точно в оазисе.

— Вот именно. Отсюда даже не видно других домов. Луга… коровы пасутся — и это в самом центре Брэкхемптона. Правда, иногда ветер доносит шум уличного движения… а в остальном — настоящая деревня, как в былые денечки.

Внезапно он повернулся к Эмме и тем же ворчливым тоном, без всякой паузы, приказал:

— Позвони этому безмозглому докторишке! Скажи ему, что последнее лекарство ни к черту не годится!

Люси и Эмма вышли.

— И не впускай сюда эту дуру вытирать пыль, — продолжал он кричать им вслед. — Все книги мне переставила!

— И давно мистер Крэкенторп болеет? — спросила Люси.

— О, уже несколько лет, — уклончиво ответила Эмма. — А вот наша кухня.

Она была просто огромна. Необъятных размеров плита стояла холодная и заброшенная. Рядом с ней приютилась современная малышка «Ага»[129].

Люси уточнила время домашних трапез и внимательно осмотрела кладовую.

— Ну вот, теперь я все знаю. — Она улыбнулась. — Не беспокойтесь. Предоставьте все мне.

Ложась вечером спать, Эмма облегченно вздохнула: «Кеннеди были правы. Она просто чудо!»

На следующее утро Люси поднялась в шесть часов. Прибралась в комнатах, почистила овощи, приготовила и подала завтрак. Вместе с миссис Киддер она застелила постели, и в одиннадцать часов они отправились вдвоем на кухню попить чаю с печеньем. Умиротворенная тем, что Люси «не заносится», что чай в меру крепкий и сладкий, миссис Киддер, маленькая сухощавая женщина с сурово поджатыми губами и проницательным взглядом, размякла и разговорилась.

— Старый скряга! — без обиняков начала она. — Чего только она от него не натерпелась! Хотя, правду сказать, мисс Эмма не такая уж тихоня. Если надо, умеет настоять на своем. Когда приезжают джентльмены, она сама следит за тем, чтобы еда была приличная.

— Джентльмены?

— Ну да. Семья-то была большая. Старший — мистер Эдмунд, погиб на войне. Потом Седрик. Этот живет где-то в чужих краях. Холостой. Рисует картины. Мистер Харольд, тот живет в Лондоне, у него какая-то контора в Сити[130], женился на графской дочке. Дальше мистер Альфред. Очень обходительный, только он у них вроде как паршивая овца. Бывало, попадал в переплет, но выкручивался. Еще есть мистер Брайен. Вот он очень славный… Это муж мисс Эдит. Она померла несколько лет назад, а он все равно так при них и остался, тоже, считай, член семьи. Ну и еще Александр, сынок миссис Эдит. Он учится в школе, но всегда приезжает на каникулы. Мисс Эмма души в нем не чает, он тоже тут, считай, хозяин.

Люси старательно все запоминала, не забывая подливать чай в чашку разоткровенничавшейся собеседницы. Наконец миссис Киддер нехотя поднялась.

— А славненько мы с вами нынче почаевничали, голубушка, — сказала она так, будто ничего подобного не ожидала. — Хотите, помогу вам почистить картошку?

— Да я уже почистила.

— Ну и ну! И когда вы только успели со всем управиться! Тогда, пожалуй, я пойду, раз делать больше нечего.

Миссис Киддер удалилась, а Люси, пользуясь свободной минуткой, принялась скрести кухонный стол. Ей с самого утра не терпелось это сделать, но она откладывала, боясь обидеть миссис Киддер — содержать стол в чистоте было в общем-то ее обязанностью. Потом Люси до блеска начистила серебро; приготовила ленч, убрала со стола, вымыла грязную посуду; поставила на поднос все, что нужно для чая — сандвичи[131], хлеб, масло — и накрыла влажной салфеткой, чтобы ничего не зачерствело. В два тридцать она готова была приступить к поискам.

Сначала Люси обошла сад, что было вполне естественно для нового человека. На огороде она обнаружила всего лишь несколько кое-как обихоженных грядок, овощей было совсем мало. Теплицы, казалось, вот-вот рухнут. Все дорожки заросли сорняками. Только цветочный бордюр около дома выглядел вполне прилично: по нему явно прошлась рука самой мисс Эммы. А старый полуглухой садовник больше делал вид, что работает. Люси приветливо с ним поговорила, выяснив, что он живет в домишке возле конного двора.

От конного двора через парк была проложена огороженная с обеих сторон аллея, она вела к насыпи, а точнее, к арке железнодорожного моста, под которым сливалась с неширокой дорогой.

Каждые несколько минут по насыпи проносились с грохотом поезда. Перед тем как въехать на дугу, огибавшую сзади имение Крэкенторпов, они замедляли ход. Она прошла под мостом и вышла на дорогу. Судя по всему, тут редко кто ходил. По одну сторону от нее была железнодорожная насыпь, а по другую — высокая стена, скрывавшая какие-то фабричные постройки. Люси шла по ней, пока не вышла на улочку с небольшими домами. Сюда доносился приглушенный шум едущих машин, вероятно, с главной улицы.

Люси посмотрела на часы. Из ближайшего дома вышла женщина. Люси остановила ее.

— Извините, вы не скажете, есть ли здесь поблизости телефон-автомат?

— Возле почты. На углу улицы.

Поблагодарив, Люси пошла дальше, пока не увидела почту. На самом деле в одном здании разместились и почта и магазин. К стене его прилепилась телефонная будка. Люси вошла в нее, набрала номер и попросила позвать мисс Марпл.

— Она отдыхает, — очень резко ответил женский голос. — И я нипочем не стану ее беспокоить! Мисс Марпл должна побольше отдыхать, в ее-то годы. Так что передать, кто звонил?

— Мисс Айлсбэрроу. Беспокоить мисс Марпл действительно не стоит. Передайте, что я приехала, что все идет хорошо и, как только будут новости, я сообщу.

Люси повесила трубку и вернулась в Резерфорд-Холл.

Глава 5

1

— Вы не возражаете, если я немного разомнусь в парке с клюшкой и мячом?

— Ну разумеется. Вы любите гольф?

— Играю я очень средне, просто это помогает держаться в форме. Все веселее, чем пешие прогулки.

— Кроме нашего парка тут и погулять-то негде, — проворчал мистер Крэкенторп. — Сплошные тротуары и жалкие коробки, которые почему-то называют домами. И на моей земле, дай только волю, тут же понастроят таких же. Но у них ничего не выйдет, пока я не умру. А умирать я не собираюсь!

— Не нужно об этом, отец, — мягко сказала Эмма Крэкенторп.

— Знаю-знаю, о чем они все мечтают. Все! И Седрик, и эта хитрая лиса Харольд с его самодовольной физиономией… А уж Альфред… Удивительно, как это он до сих пор не попытался собственноручно отправить меня на тот свет. Впрочем, может, уже попытался на Рождество. Мне тогда было очень худо, старина Куимпер не знал, что и думать. Все задавал мне разные вопросы эдаким осторожным тоном.

— У всех иногда бывает расстройство желудка.

— Хорошо-хорошо! Скажи уж прямо, что я тогда съел лишку! Ты ведь это имеешь в виду? А почему, разрешите вас спросить? Да потому, что на столе было чересчур много еды. Чересчур! Недопустимая расточительность! Да, кстати. Вот вы, милейшая, приготовили на ленч пять картофелин, и довольно крупных. Нам с Эммой вполне хватило и четырех. Одна картофелина пропала зря, так что учтите на будущее.

— Не пропала, мистер Крэкенторп. На ужин будет испанский омлет — как раз она мне пригодится.

— Гм…

Вынося из комнаты поднос с кофейными чашками, Люси услышала, как он одобрительно проворчал:

— Ловка! Ничего не скажешь! На все найдет ответ. Правда, готовит она недурно… и собой тоже недурна…

Вытащив из сумки с клюшками, которую она предусмотрительно захватила с собой, самую легкую, Люси вышла в парк.

Она сделала несколько ударов. Минут через пять нарочно неловко посланный мяч угодил на железнодорожную насыпь. Люси отправилась его искать. Она оглянулась на дом: он был довольно далеко, и никому, похоже, не было до нее дела. Люси продолжила поиски мяча. Время от времени она снова «случайно» забрасывала мяч то на насыпь, то на травку, растущую у подножия, и за пару часов ей удалось хорошенько обшарить примерно треть насыпи. Ничего…

Зато на другой день обнаружилось кое-что примечательное. Верхушка тернового куста, росшего посреди склона насыпи, была сломана. Рядом валялись обломанные ветки. Люси присмотрелась к кусту: на одной из колючек висел кусочек меха. Он был почти такого же цвета, как кора: коричневато-бежевый. Люси довольно долго смотрела на него, потом достала из кармана ножницы, осторожно отрезала половинку и спрятала в конверт, который предусмотрительно сунула в карман. Затем она спустилась с крутого склона и стала вглядываться в траву. Вдруг ей показалось, что она различает чей-то след… Но он был едва заметен, не то что ее собственный. Должно быть, прошло уже какое-то время, примятая трава могла выпрямиться и даже вырасти — вон какая высокая… В общем, Люси пребывала в сомнении. И решила, что нужно хорошенько поискать под тем сломанным кустом. Ее усердие вскоре было вознаграждено: в густой траве она нащупала какой-то предмет. Это оказалась дешевенькая пудреница с эмалевой крышкой. Люси завернула ее в носовой платок и спрятала в карман. Она стала искать дальше, но больше ничего не нашла.

На следующий день Люси решила навестить больную «тетушку».

— Не торопитесь возвращаться, — сочувственно напутствовала ее Эмма Крэкенторп, когда Люси уселась за руль. — До обеда вы не понадобитесь.

— Благодарю вас. К шести обязательно буду.

Дом номер четыре на Мэдисон-роуд был маленький и невзрачный, как, впрочем, и сама улочка. Тем не менее занавески из ноттингемских кружев на окнах были безупречно чисты, крыльцо сияло белизной, а бронзовая ручка входной двери — начищена до блеска. Дверь открыла высокая, мрачноватого вида женщина в черном, с седеющими волосами, собранными в большой пучок. Не спуская с Люси пытливого и недоверчивого взгляда, она пригласила ее войти.

Мисс Марпл занимала дальнюю гостиную, окна которой выходили в аккуратный квадратный садик. Комната была необыкновенно, почти вызывающе чистая, со множеством ковриков, салфеточек, фарфоровых статуэток. Мебель — массивный гарнитур в якобитском стиле. Дополняли интерьер два папоротника в цветочных горшках. Мисс Марпл, поглощенная вязанием, сидела в большом кресле у камина.

Люси вошла и, закрыв за собой дверь, уселась в кресло напротив.

— Похоже, вы были правы, — сразу начала она.

Потом достала свои находки и подробно описала, где и как их обнаружила.

Легкий румянец покрыл щеки мисс Марпл.

— Наверное, испытывать подобные чувства грешно, — смущенно пролепетала она, — но так приятно убедиться в том, что твои рассуждения оказались верны.

Она потрогала кусочек меха.

— Элспет говорила, что на женщине было светлое меховое пальто. Пудреница, очевидно, лежала в кармане и выпала, когда тело скатывалось по откосу вниз. Она ничем не примечательна, но может нам еще пригодиться. Это весь мех?

— Нет. Добрую половину кусочка я оставила на кусте.

— Правильно сделали, — кивнула мисс Марпл. — Вы просто умница, милочка. Полицейские, несомненно, захотят сами все проверить.

— Вы пойдете с этим… в полицию?

— Нет. Пока нет. — Мисс Марпл помолчала. — По-моему, сначала необходимо найти тело. Как вы думаете?

— Это-то конечно. Но удастся ли? Ведь если ваши предположения верны, то сделать это чрезвычайно трудно, боюсь, ничего не выйдет… Убийца столкнул тело с поезда, затем сошел в Брэкхемптоне и через какое-то время — очевидно той же ночью — вернулся за ним. Но что потом? Он мог спрятать его где угодно.

— Нет, не где угодно, — возразила мисс Марпл. — Мне кажется, дорогая мисс Айлсбэрроу, вы не обратили внимание на некоторые важные моменты…

— Зовите меня просто Люси. Но почему все-таки не где угодно?

— Потому что, если на то пошло, ему гораздо проще было бы убить женщину в каком-нибудь безлюдном месте и сразу забрать тело. Вы не учитываете…

— Вы хотите сказать, — перебила Люси, — вы полагаете… что это было преднамеренное убийство?

— Сначала эта мысль не приходила мне в голову, — сказала мисс Марпл. — Вроде бы все, в сущности, ясно. Поссорились… Мужчина потерял контроль над собой и в припадке ярости ее задушил, потом ему нужно было срочно избавиться от своей жертвы… и в считанные минуты придумать, как это сделать. Ну ладно, пусть он убил ее в порыве гнева, пусть выглянул в окно и увидел, что поезд делает поворот, но сообразить, что там высокая насыпь и что тело непременно скатится вниз и позже можно будет легко найти его и убрать! Нет… это уж чересчур! Если бы он сбросил свою жертву, просто чтобы от нее избавиться, ни о чем другом не раздумывая, он не смог бы найти это место, и труп давно бы обнаружили.

Мисс Марпл умолкла. Люси глядела на нее в немом изумлении.

— Знаете, — задумчиво продолжала мисс Марпл, — а ведь это остроумный план и — я совершенно в этом уверена! — тщательно продуманный. В поездах легче действовать, так сказать, инкогнито. Если бы он убил ее в доме, где она жила или куда приехала на время, кто-то мог бы увидеть, как он заходил или вышел. Если бы он увез ее в машине, могли запомнить номер, цвет или какая модель… А поезд… в поезде полно посторонних людей, к тому же кто-то входит, кто-то выходит… А в пригородном поезде, где легко убедиться, что они одни в вагоне, он мог действовать очень уверенно, не боясь случайных свидетелей. И он наверняка знал о Резерфорд-Холле! Я имею в виду его необычную изолированность… Это же своего рода остров, окруженный железной дорогой.

— Совершенно верно, — подтвердила Люси. — Просто какой-то анахронизм! Вокруг шумит городская жизнь, абсолютно его не затрагивая. Только по утрам доставляют из магазинов продукты — и это все!

— Итак, душенька, вы полагаете, что убийца появился в Резерфорд-Холле той же ночью? Когда он сбросил свою жертву с поезда, было уже темно, и до утра вряд ли кто-нибудь мог обнаружить тело.

— Безусловно.

— Представим, что он действительно явился… Каким образом? В машине? И по какой дороге он ехал?

Люси задумалась.

— Вдоль фабричной стены идет небольшая проселочная дорога. Очевидно, он приехал по ней, затем под железнодорожным мостом въехал на аллею и оказался на территории имения. Потом он перелез через изгородь и двинулся вдоль насыпи. Ну а когда нашел тело, отнес его в машину.

— И повез его в какое-то заранее намеченное место, — подхватила мисс Марпл. — Вряд ли он увез его с территории имения, а если и увез, то совсем недалеко. Скорее всего, он где-нибудь его закопал. — Она вопросительно посмотрела на Люси.

— Я тоже так думаю, — сказала та. — Но это не так просто, как кажется на первый взгляд.

— В парке он едва ли стал бы это делать, — согласилась мисс Марпл. — Слишком тяжело копать, к тому же свеже-вскопанная земля может привлечь внимание. Разумнее спрятать труп там, где земля рыхлая.

— Скажем, в огороде, но это слишком близко от домика садовника. Он, правда, уже древний старик и почти глухой, но все равно рискованно.

— У Крэкенторпов есть собака?

— Нет.

— Тогда он мог спрятать труп в сарае или в каком-нибудь другом подсобном помещении.

— Верно. Это было бы проще и быстрее… Тут ведь полно заброшенных надворных построек: полуразвалившиеся свинарники, сараи для хранения упряжи и сбруи, мастерские всякие… Туда никто и не заглядывает. А еще он мог засунуть труп в заросли рододендронов или других кустарников.

Мисс Марпл кивнула.

— Да, по-моему, это даже более вероятно.

Раздался стук в дверь, и мрачная Флоренс внесла поднос с чаем.

— Как хорошо, что у вас гости, все вам повеселее, — сказала она мисс Марпл. — А я как раз булочек напекла ваших любимых.

— Флоренс всегда балует меня замечательными сдобами к чаю, — заметила мисс Марпл.

Польщенная Флоренс даже улыбнулась (чего от нее никак не ожидали) и вышла из комнаты.

— Думаю, нам не стоит за чаем говорить об убийстве, милочка. Очень уж неаппетитная тема!

2

После чая Люси поднялась.

— Мне пора. А относительно нынешних обитателей Резерфорд-Холла могу повторить только одно: того, кого мы ищем, там нет. В имении живут только старик, немолодая уже женщина да старый глухой садовник.

— Я не говорила, что он там живет, — возразила мисс Марпл. — Я просто считаю, что этот человек очень хорошо знает Резерфорд-Холл. Однако мы продолжим этот разговор после, когда вы найдете труп.

— Вы так уверены, что я найду его, — сказала Люси. — А я вот нет.

— И напрасно, душенька. Конечно, найдете. Вы ведь такая энергичная, у вас всегда все отлично получается!

— В общем-то, да… но у меня нет никакого опыта… мне никогда не приходилось разыскивать труп.

— Да тут ничего особенно и не требуется — разве что немного здравого смысла, — подбадривающе заметила мисс Марпл.

Люси посмотрела на нее и — расхохоталась. Мисс Марпл ласково улыбнулась ей в ответ.

На следующий день Люси принялась за поиски.

Она действовала методически: тщательно осмотрела все надворные постройки и землю вокруг них, прочесала заросли шиповника, окружавшего полуразвалившийся свинарник. Но только она сунулась в бойлерную под оранжереей, как услышала сзади сухое покашливание. Оглянувшись, Люси обнаружила, что за ней с весьма неодобрительным видом наблюдает старый садовник.

— Вы бы поостереглись, мисс, а не то свалитесь, — предупредил он. — Ступеньки тут ненадежные. Вы, я видел, и на сеновал лазили, а настил там совсем ветхий.

Люси старалась не выдать смущения.

— Вы, наверно, считаете, что я не в меру любопытна, — бодро отозвалась она. — А я просто подумала, нельзя ли тут что-нибудь для дела приспособить… Хотя бы шампиньоны выращивать на продажу. Кругом такое запустенье — все гибнет!

— Это из-за хозяина. Все он! Ни копейки не потратит! Мне бы в помощь еще двух садовников и мальчонку, чтобы имение вид имело. Так он и слушать не желает! Ни в какую! Уж как я упрашивал его купить мотокосилку, еле уговорил. Хотел, чтоб я так и мучился с газоном, подстригал вручную…

— Но если бы хозяйство давало доход… конечно, потребовалось бы кое-что починить…

— Доходным его уже не сделаешь, слишком запущено. Да хозяину это и ни к чему. Ему бы только деньги копить! Он ведь знает: когда его не будет, молодые джентльмены скорехонько все продадут. Ждут не дождутся, чтоб он помер. Я слыхал, им достанется куча денег!

— Наверное, мистер Крэкенторп очень богат, — сказала Люси.

— Бисквитная фабрика… вот откуда оно пошло, богатство их. А начало всему положил отец теперешнего Крэкенторпа. Хитрый, говорят, был старик. Сколотил состояние и построил этот дом. Тверд был как кремень, и злопамятный, обид не забывал. Но зато подарки умел делать щедрые. Скрягой никогда не был! А сыновья, как рассказывают, крепко его огорчили. Он им дал и образование и воспитание, в общем, все как положено джентльменам — Оксфорд и все такое. А они до того возомнили себя джентльменами, что напрочь отказались заниматься бизнесом. Младший женился на актерке, а потом по пьяному делу разбился в машине. Старшего, который тут сейчас, отец никогда не жаловал. Раньше-то ему дома не сиделось, все шатался по заграницам, накупал уйму языческих статуй и присылал в Англию. Тогда он еще таким прижимистым не был. Это уж потом на него нашло. Да… с отцом, говорили мне, он не ладил. Ой не ладил…

Люси делала вид, что слушает исключительно из вежливости, хотя старалась не пропустить ни слова. Старик оперся спиной о стенку и приготовился продолжить свою сагу. Он явно с большей охотой работал языком, чем лопатой.

— Ну а прежний наш хозяин… тот помер перед войной. С характером, говорят, был!.. Не терпел, чтоб ему перечили.

— Мистер Крэкенторп поселился здесь уже после смерти отца?

— Да, со всем своим семейством. Дети к тому времени уже подросли.

— Но… О, поняла! Вы имеете в виду войну четырнадцатого года?[132]

— Да нет же! Старый хозяин умер в двадцать восьмом, вот что я имел в виду.

«Ничего себе перед войной, — подумала Люси, — попробуй догадайся, что он говорит о двадцать восьмом…»

— Наверное, я отрываю вас от работы, — спохватилась она. — Не буду больше вас задерживать.

— Гм. Да много ли в такой час наработаешь, — проворчал старый Хиллман, не выказывая ни малейшего энтузиазма. — Темнеет уже. Только глаза ломать.

Люси направилась к дому, заглянув по пути в наводящую на подозрение березовую рощицу, а потом обследовала купу азалий[133].

Когда она вошла в холл, Эмма Крэкенторп читала письмо, только что доставленное дневной почтой.

— Завтра, — сказала она, — приезжает мой племянник Александр… со школьным товарищем. Комната Александра — та, что над парадной дверью. А Джеймса Стоддарт-Уэста можно поместить в соседней. Будут пользоваться ванной, которая напротив.

— Хорошо, мисс Крэкенторп. Я прослежу, чтобы комнаты были приготовлены.

— Они приедут утром, до ленча. — Она слегка замялась. — И… и, наверное, будут страшно голодны.

— Еще бы. Ростбиф? Как вы думаете? И может быть, еще пирог на патоке?

— Александр очень любит паточный пирог.

Мальчики прибыли утренним поездом. У обоих тщательно причесанные волосы, прекрасные манеры и подозрительно ангельские лица. Александр Истли был белокур и голубоглаз. Стоддарт-Уэст — темноволос и в очках.

Во время ленча они с важным видом обсуждали спортивные события и обменивались впечатлениями о новейших научно-фантастических романах. Что-то сугубо космическое. Они очень напоминали своими повадками Престарелых профессоров, обсуждающих орудия эпохи палеолита. В их компании Люси чувствовала себя просто девчонкой.

Ростбиф исчез моментально, а от паточного пирога не осталось ни крошки.

— Эдак вы меня совсем разорите и пустите по миру, — проворчал мистер Крэкенторп.

— Знаешь, дед, если мясо тебе не по средствам, нам достаточно и бутербродов с сыром. — Голубые глаза Александра были полны укоризны.

— Не по средствам? Еще чего! Просто не люблю, когда еда пропадает зря.

— Ничего зря не пропало, сэр, — успокоил его Стоддарт-Уэст, взглянув на свою тарелку, служившую безусловным подтверждением его слов.

— Каждый из вас ест вдвое больше, чем я.

— Мы сейчас в таком возрасте, когда формируется организм, и поэтому нуждаемся в большом количестве белков, — назидательно пояснил Александр.

Мистер Крэкенторп что-то сердито проворчал.

Когда мальчики вышли из-за стола, Люси слышала, как Александр, словно бы извиняясь, сказал своему другу:

— Ты на моего деда внимания не обращай. Он, кажется, на какой-то строгой диете, поэтому и чудит. К тому же он ужасно жадный. Я думаю, это неспроста — какой-то комплекс.

— У меня была тетя, — понимающе кивнув, подхватил Стоддарт-Уэст, — которая все время боялась, что разорится. А у самой была куча денег. Доктор сказал, что это у нее сдвиг. Алекс, футбольный мяч у тебя?

Убрав со стола и вымыв посуду, Люси вышла из дома. Голоса мальчиков доносились со стороны газона. Люси направилась в противоположную сторону и, пройдя немного вдоль подъездной аллеи, свернула к зарослям рододендронов. Осторожно раздвигая ветки, она начала поиски, постепенно переходя от куста к кусту, шаря под ними клюшкой для гольфа.

— Вы что-то ищете, мисс Айлсбэрроу?

Услышав вдруг вежливый голосок Александра Истли, она вздрогнула.

— Мяч для игры в гольф, — поспешно ответила она. — По правде говоря, даже несколько мячей. Я туг в свободную минутку иногда тренировалась и растеряла почти все свои мячи. А сегодня решила непременно их разыскать.

— Мы вам поможем, — любезно предложил Александр.

— Как мило с вашей стороны… А я думала, вы играете в футбол.

— В футбол долго не погоняешь, — объяснил Стоддарт-Уэст. — Запаришься. А вы часто играете в гольф?

— Не очень, хотя он мне очень нравится. Но не всегда можно выкроить время.

— Это понятно. Вы ведь тут готовите, верно?

— Да.

— Это вы сегодня готовили ленч?

— Да. Ну как вам?

— Обалденно, — ответил Александр. — В школе нам дают ужасное мясо, вечно пережарят. А я люблю, чтобы оно в середке было розовым и сочным. А паточный пирог — просто пальчики оближешь.

— Вы должны мне сказать, что больше всего любите.

— Вы не могли бы испечь яблочные меренги?[134]

— Конечно.

Александр мечтательно вздохнул.

— Под лестницей есть комплект для часового гольфа, — сказал он. — Мы могли бы установить его на газоне. Как ты на это смотришь, Стоддер?

— Кхла-а-ассно! — в растяжечку и с придыханием воскликнул Стоддарт-Уэст, совсем как истый австралиец.

— Вообще-то он не австралиец, — вежливо пояснил Александр. — Просто на всякий случай тренируется — вдруг родители возьмут на международный турнир по крикету[135]. В следующем году его проводят в Австралии.

Люси одобрила их затею с часовым гольфом, и они бросились штурмовать чулан. Когда Люси возвращалась, мальчики уже расставляли номера лунок и спорили из-за их расположения.

— Мы не хотим расставлять номера, как на часовом циферблате, — сказал Стоддарт-Уэст. — Что мы, малявки, что ли… Мы хотим устроить настоящую площадку. Разместить лунки как положено, на коротких и длинных дистанциях. Жаль, что цифры здесь здорово заржавели… Их почти не видно.

— Надо их подновить, — сказала Люси. — Купите завтра белой краски и покрасьте.

— Это идея! — Лицо Александра засияло. — Погодите, по-моему, в Долгом амбаре осталось несколько банок с краской. Давайте пойдем и посмотрим?

— Что это за Долгий амбар? — спросила Люси.

Александр показал на вытянутое каменное строение чуть в глубине от дома, стоящее неподалеку от аллеи, ведущей к насыпи.

— Он очень старый, — сказал Александр. — Дед говорит, что это никакой вовсе не амбар, а проходной двор и даже прозвал его Клубом сплетниц. И еще он говорит, будто Долгий амбар построен аж при Елизавете Первой[136]. Думаю, дед просто хвастает… Вообще-то амбар остался от фермы, которая была здесь раньше. Мой прадед снес ее и построил этот кошмарный дом, а в Долгий амбар упрятали дедушкину коллекцию. То, что он присылал когда-то из-за границы, ну, когда был молодой. Коллекция тоже так себе, всякие страхолюдины! Иногда в Долгом амбаре собираются поиграть в вист[137], или если что надо обсудить… Иногда там проводят заседания «Женского института»[138]. Или устраивают благотворительные распродажи, несут туда всякие вышивки, коврики… Пойдемте с нами, сами все увидите.

Люси охотно приняла приглашение.

Дубовая дверь амбара была обита гвоздями с крупными шляпками. Просунув руку под густой плющ, прикрывавший справа верх двери, Александр нашел висевший на гвозде ключ. Он открыл замок, толкнул дверь, и они вошли.

В первый момент Люси показалось, что она попала в какой-то на редкость скверный музей: прямо на нее, выпучив глаза, уставились две мраморных головы каких-то римских императоров; рядом с ними громоздился большой греко-римский саркофаг[139], нелепое и безвкусное сооружение периода упадка Римской империи; с пьедестала глуповато ухмылялась Венера[140], вцепившись в спадающие одежды. Кроме, так сказать, произведений искусства, тут имелось еще много стульев, сложенных пирамидой; несколько столов и куча всякой рухляди: ржавые машинки для стрижки травы, два ведра, старые, изъеденные молью автомобильные сиденья и чугунная садовая скамейка с облупившейся зеленой краской и давно потерявшая ножку.

— По-моему, я где-то здесь видел банки с красками, — сказал Александр, откидывая рваную занавеску, загораживавшую дальний угол.

Действительно, там было несколько банок и лежали засохшие кисти.

— Без скипидара тут не обойтись, — сказала Люси.

Однако скипидара найти не удалось, и мальчики вызвались «сгонять» за ним на велосипедах. Люси их энтузиазм был на руку. «Пусть действительно покрасят цифры, — думала она, — это на какое-то время отвлечет их».

— Не мешало бы тут хорошенько все вычистить, — пробормотала она.

— Я бы не стал связываться, — скептически заметил Александр. — Тут убираются, когда что-нибудь устраивают, а в это время года и устраивать-то нечего.

— Ключ опять повесить на гвоздь у двери? Его всегда там держат?

— Всегда. Воровать здесь нечего. Кому нужны эти жуткие мраморные штуковины, да и весит каждая не меньше тонны.

Люси не могла с ним не согласиться; едва ли кто-нибудь мог разделять вкусы мистера Крэкенторпа. Похоже, он обладал редким даром выбирать наихудшие образцы — какую эпоху ни возьми.

Мальчики ушли, и Люси еще раз осмотрелась. Взгляд ее задержался на саркофаге.

Саркофаг…

Воздух в амбаре был затхлый, как будто здесь очень давно не проветривалось. Она подошла к саркофагу. На нем была тяжелая, плотно прилегающая крышка. Люси задумчиво посмотрела на нее.

Потом отправилась на кухню и, отыскав тяжелый ломик, вернулась назад.

Работа предстояла нелегкая, но Люси отступать не привыкла.

Поддев крышку острием ломика, она энергично на него надавила, потом еще и еще… Крышка саркофага стала медленно приподниматься.

Наконец она приподнялась настолько, что Люси смогла заглянуть внутрь…

Глава 6

1

Несколько минут спустя Люси, сильно побледневшая, вышла из амбара, заперла его и повесила ключ на гвоздь.

Потом она решительным шагом направилась в конюшню, завела машину и поехала в сторону почты. Оставив машину в конце улицы, она прошла к телефонной будке.

— Я хочу поговорить с мисс Марпл, — сказала она, опустив монету и набрав номер.

— Мисс Марпл отдыхает. Это ведь мисс Айлсбэрроу, верно?

— Да.

— Я не стану ее беспокоить, мисс! Нипочем не стану! Она старый человек, и ей нужен отдых.

— Придется побеспокоить. У меня к ней срочное дело.

— Я не ста…

— Пожалуйста, сию минуту извольте сделать то, что вам велено.

Когда требовалось, Люси умела добавить в голос металла. А Флоренс умела вовремя сообразить, когда лучше не прекословить.

Очень скоро в трубке раздался кроткий голосок мисс Марпл;

— Да, Люси?

Люси перевела дух и скороговоркой выпалила:

— Вы были абсолютно правы. Я его нашла.

— Труп женщины?

— Да. Женщины в меховом пальто. В каменном саркофаге. Возле дома есть старый амбар, он у них тут вроде музея. Там и стоит этот саркофаг. Как вы думаете, что мне делать дальше? Наверное, нужно сообщить в полицию?

— Да. Немедленно.

— А что я им потом должна сказать… Про все остальное… и про вас? Ведь они наверняка захотят узнать, с какой это стати мне взбрело в голову поднимать крышку, которая весит не меньше тонны? Хотите, я придумаю какую-нибудь причину? Мне, в общем, несложно…

— Нет, не надо. Полагаю, вы понимаете, — мягко, но настойчиво сказала мисс Марпл, — что придется рассказать им правду.

— О вас?

— Обо всем.

На бледном лице Люси появилась неожиданная улыбка.

— Я-то выложу им все как на духу, — сказала она, — Но вот поверят ли они — это вопрос!

Она повесила трубку и, выждав немного, позвонила в полицейский участок.

— Я только что обнаружила труп в саркофаге, который стоит в Долгом амбаре. Это на территории имения Резерфорд-Холл.

— Что?!

Люси повторила свое сообщение и, предвидя следующий вопрос, назвала свое имя и фамилию.

Вернувшись в Резерфорд-Холл, она поставила машину на место и вошла в дом.

В холле Люси на мгновение задержалась, потом, решительно тряхнув головой, распахнула дверь библиотеки, где мисс Крэкенторп помогала отцу решать кроссворд, напечатанный в газете «Таймс»[141].

— Не могли бы вы уделить мне несколько минут, мисс Крэкенторп?

Эмма посмотрела на нее с легкой тревогой. Подобным тоном незаменимая в доме прислуга обычно сообщает о своем уходе.

— Так говорите же! Говорите! — раздраженно воскликнул мистер Крэкенторп.

— Мне необходимо побеседовать с вами с глазу на глаз, — обратилась Люси к мисс Эмме.

— Ерунда! — проворчал мистер Крэкенторп. — Выкладывайте скорее, что там у вас стряслось.

— Минутку, отец. — Эмма встала и направилась к двери.

— Что за спешка! Могли бы и подождать, — не унимался старик.

— Боюсь, что ждать нельзя, — рискнула заметить Люси, за что сразу и получила:

— А вам бы лучше прикусить язычок, барышня!

Эмма вышла в холл, Люси — следом, плотно прикрыв за собой дверь.

— Да? — первой начала Эмма. — В чем дело? Если вы находите, что из-за приезда мальчиков вам прибавилось много работы, я могу вам помочь и…

— Нет-нет, я совсем не об этом, — возразила Люси. — Просто я не хотела говорить при вашем отце, ведь, насколько мне известно, он очень нездоров, а эта новость может вызвать у него сильный стресс… Видите ли… я обнаружила убитую женщину… в саркофаге, который стоит в Долгом амбаре.

Глаза Эммы Крэкенторп округлились от изумления.

— В саркофаге? Убитую женщину? Не может быть!

— Тем не менее это так! Я уже позвонила в полицию. Полицейские прибудут с минуты на минуту.

Щеки Эммы вспыхнули:

— Вы должны были предупредить меня… Прежде чем звонить в полицию.

— Извините.

— Я не слышала, чтобы вы звонили. — Эмма бросила взгляд на телефон, стоявший на столике в холле.

— Я позвонила с почты.

— Странно, почему не отсюда?

— Я боялась, что могут услышать мальчики, — быстро сообразила Люси, — если я позвоню из холла.

— Понимаю… Да… Пожалуй… Значит, они сейчас явятся? Полицейские, я хочу сказать…

— По-моему, они уже здесь, — сказала Люси, услышав визг тормозов рядом с парадной дверью. А через минуту раздался звонок.

2

— Сожалею, искренне сожалею, что вынужден был попросить вас об этой услуге. — Поддерживая Эмму Крэкенторп под руку, инспектор Бэкон вывел ее из Долгого амбара. Эмма была очень бледна, ее мутило, но она старалась идти твердым шагом, не сгибая плеч.

— Я совершенно уверена, что никогда не видела эту женщину.

— Очень вам благодарны, мисс Крэкенторп Это все, что нам требовалось узнать Может, вам лучше прилечь?

— Нет. Мне нужно пойти к отцу. Я сразу, как только услышала об этом, позвонила доктору Куимперу. Доктор сейчас у него.

Когда они проходили через холл, из библиотеки вышел доктор Куимпер, высокий добродушный человек с грубовато-небрежной манерой обращения, которая весьма благотворно действовала на пациентов.

Он кивком приветствовал инспектора.

— Мисс Крэкенторп мужественно справилась с этой крайне неприятной обязанностью, — доложил тот.

— Вы просто молодчина. — Доктор ободряюще похлопал Эмму по плечу. — Вы со всем можете справиться. Я всегда это знал. Насчет отца не волнуйтесь — он в норме. Зайдите к нему на минутку, а потом отправляйтесь в столовую и выпейте рюмку коньяку. Считайте, что я прописал вам это в качестве лекарства.

Эмма благодарно улыбнулась и вошла в библиотеку.

— Достойнейшая женщина. На таких, как она, все и держится, — пробормотал доктор, глядя ей вслед. — Какая жалость, что она так и не вышла замуж! Это рок, неизбежная кара за то, что она единственная женщина в своем семействе. Другая сестра вовремя сбежала, выскочила замуж лет в семнадцать. А мисс Эмма к тому же довольно привлекательна. Она была бы прекрасной женой и матерью.

— Вероятно, слишком предана своему отцу, — предположил инспектор Бэкон.

— Не то чтобы слишком… Просто обладает неодолимой потребностью делать приятное своим мужчинам. Такие женщины бывают на свете. Она видит, что ее отцу нравится изображать из себя инвалида, и позволяет ему это. То же самое с братьями. Седрик возомнил себя гениальным художником, и она всячески ему подыгрывает. Этот, как там его — Харольд — уверен, что она полностью полагается на его суждения, считает их венцом мудрости. Альфреду дозволяет хвастать его сомнительными сделками, да еще и делает вид, что она тем не менее восхищена его ловкостью. О да, это умная женщина! Умеет обходить острые углы! Ну так как, инспектор, я вам нужен? Хотите, чтобы я взглянул на труп, если ваш хирург Джонстон уже кончил с ним возиться? Он, наверное, убедился, что это не одна из моих пациенток, ставшая жертвой неправильного лечения?

— Да. Я бы, естественно, хотел, чтобы и вы посмотрели. Нужно установить личность убитой. Мистера Крэкенторпа, наверное, не стоит об этом просить? Для его больного сердца это слишком сильное испытание.

— Слишком сильное? Вот чушь! Он никогда не простит нам с вами, если его лишат такого развлечения. Он умирает от любопытства. Лет пятнадцать его не баловали мало-мальски интригующими событиями. А тут такая удача! И ничего не надо платить!

— Значит, у него нет ничего серьезного?

— Ему семьдесят два, — коротко ответил доктор. — В этом все дело. Ревматизм иногда прихватит. А у кого его нет? Но он твердит, что у него артрит[142]. У него после еды иногда давит под ложечкой — эка невидаль! — он полагает, что это «сердце». Тем не менее он ни в чем себе не отказывает! У меня много таких хитрецов. Те, кто болен по-настоящему, как правило, изо всех сил пытаются доказать, что они абсолютно здоровы. Ладно, пойдем взглянем на вашу находку. Должно быть, малоприятная картина?

— Джонстон говорит, что она убита недели две-три назад.

— В таком случае — крайне неприятная картина.

Подойдя к саркофагу, доктор с нескрываемым любопытством заглянул внутрь, с чисто профессиональным хладнокровием всматриваясь в «крайне неприятную картину».

— Впервые ее вижу. Это не моя пациентка. И не помню, чтобы видел ее в Брэкхемптоне. Должно быть, хорошенькая… была… гм… и кому это она так помешала…

Они вышли наружу. Доктор Куимпер оглядел старинную постройку.

— Найдена в — как бы не перепутать — в м-м… Долгом амбаре, да еще в саркофаге! Фантастика! И кто же ее нашел?

— Мисс Люси Айлсбэрроу.

— О, новая экономка? Интересно, с чего это ей вздумалось лезть в саркофаг?

— Именно это я и хочу у нее выяснить, — с мрачной решимостью заявил инспектор Бэкон. — Теперь относительно мистера Крэкенторпа. Не могли бы вы все-таки…

— Да-да, сейчас его приведу.

Закутанный шарфами мистер Крэкенторп, эскортируемый доктором, вполне бодрым шагом проследовал к Долгому амбару.

— Возмутительно! — ворчал он. — Крайне возмутительно! Этот саркофаг я привез из Флоренции в… дайте вспомнить… в девятьсот восьмом… или, в девятьсот девятом?

— Ну, держитесь, — предупредил доктор. — Зрелище будет не из приятных.

— Как бы я ни был болен, я обязан выполнить свой долг. Долг — превыше всего.

Однако посещение Долгого амбара было очень недолгим. Появившись через пару минут в дверях, мистер Крэкенторп с небывалой для него резвостью прошаркал прочь.

— В первый раз ее вижу! — рявкнул он. — Что все это значит? Полнейшее безобразие! Да, вспомнил — не из Флоренции, а из Неаполя. Прекрасный экземпляр! И вот какая-то дуреха является и позволяет, чтобы ее убили прямо в нем!

Он схватился за левый бок, скрытый складками пальто.

— Нет, это уже слишком… Сердце… Где Эмма? Доктор…

Доктор Куимпер поддержал его под локоть.

— Ничего, ничего. Я назначаю вам немного тонизирующего. Примите потом коньячку.

Доктор повел его к дому.

— Сэр. Пожалуйста, сэр!

Инспектор Бэкон обернулся. Это, едва дыша, примчались на велосипедах мальчики.

— Пожалуйста, сэр, — уговаривали они, не сводя с инспектора молящего взгляда. — Можно нам посмотреть на труп?

— Нет, вам не положено, — ответил инспектор Бэкон.

— Ну пожалуйста, сэр! А вдруг мы ее знаем! Ну жалко вам, что ли! Так нечестно! Убийство прямо у нас в амбаре, а мы даже ничего не увидим? Может, нам больше никогда так не повезет! Ну пожалуйста, сэр!

— Вы, собственно, кто такие?

— Я Александр Истли, а это мой друг Джеймс Стоддарт-Уэст.

— Вы видели когда-нибудь здесь поблизости блондинку в светлой беличьей шубке?

— Ну, я точно не помню, — не моргнув глазом схитрил Александр. — Вот если бы на нее взглянуть…

— Отведи их, Сэндерс, — приказал инспектор констеблю, стоявшему у входа. — В конце концов, все мы были детьми!

— О, сэр, спасибо, сэр! — в один голос завопили мальчишки.

Инспектор направился к дому.

«А теперь, — мрачно сказал он себе, — займемся мисс Люси Айлсбэрроу».

Проводив полицейских к Долгому амбару и в двух словах поведав, как она нашла тело, Люси скромно ретировалась и занялась своими делами. Впрочем, она нисколько не сомневалась в том, что с ней еще побеседуют более обстоятельно.

Вечером, как только она собралась жарить картошку, выяснилось, что ее немедленно желает видеть инспектор. Залив нарезанные брусочки подсоленной водой, Люси в сопровождении полицейского прошествовала в кабинет, где ее ожидал инспектор, и спокойно села.

Сообщив свое имя и лондонский адрес, она добавила:

— Я могу назвать вам фамилии и адреса людей, которые довольно неплохо меня знают. Если захотите что-нибудь обо мне разузнать, они не откажут вам в помощи.

Имена были внушительные: адмирал флота, ректор Оксфордского колледжа, Кавалерственная Дама Британской империи[143].

Инспектор был несколько ошарашен, он никак не ожидал, что у мисс Айлсбэрроу такие знакомые.

— Итак, мисс Айлсбэрроу, вы отправились в Долгий амбар, чтобы поискать краску. Так? А потом, когда нашли краску, вы взяли ломик, приподняли крышку саркофага и обнаружили там труп. Что вы искали в саркофаге?

— Труп и искала, — ответила Люси.

— Искали… и… нашли! Не кажется ли вам, что ваша история звучит по меньшей мере странно?

— О да, конечно. Может быть, вы позволите мне как следует все объяснить?

— Полагаю, это совершенно необходимо. Так я вас слушаю.

Люси со скрупулезной точностью изложила ему события, предшествовавшие ее сенсационной находке.

— Итак, некая милая старушка наняла вас, чтобы вы в свою очередь нанялись сюда прислугой, — подвел итог возмущенный инспектор. — Нанялись для того, чтобы обыскать дом и окрестности, поскольку, по ее расчётам, где-то тут должно было находиться тело убитой. Я верно вас понял?

— Да.

— Ну и кто же эта милая старушка?

— Мисс Джейн Марпл. В настоящее время она проживает по адресу: Мэдисон-роуд, четыре.

Инспектор записал.

— Неужто вы думаете, что я поверю тому, что вы тут мне наговорили?

— Скорее, нет. По крайней мере до тех пор, пока не побеседуете с мисс Марпл — и пока она не подтвердит вам мои слова.

— Уж конечно, побеседую! Бедняжка, должно быть, спятила.

Люси чуть не ввернула, что, когда человек оказывается прав, это вряд ли свидетельствует о его умственной неполноценности, но сдержалась и вместо этого спросила:

— Что вы намерены сказать мисс Крэкенторп? Про меня, я имею в виду?

— Почему вас это интересует?

— Видите ли, свои обязательства перед мисс Марпл я выполнила. Мне было поручено найти труп, и я его нашла. Но я все еще состою на службе у мисс Крэкенторп. В доме сейчас два мальчика, которых нужно хорошенько кормить, а теперь после всех этих кошмаров, очевидно, приедут и все остальные члены семьи. Мисс Эмме без меня не управиться. Если вы скажете, что я поступила к ней исключительно для того, чтобы выискивать по задворкам трупы, она скорее всего вышвырнет меня вон. Но мне бы хотелось все-таки тут остаться, приятно ведь помочь хорошему человеку.

Инспектор сурово посмотрел на нее.

— Пока я никому ничего говорить не собираюсь. Я еще не проверил изложенные вами факты. А вдруг вы все выдумали.

Люси встала.

— Благодарю вас. Значит, я могу вернуться на кухню.

Глава 7

1

— Как вы полагаете, Бэкон, не лучше ли нам сообщить об этом в Скотленд-Ярд?

Начальник городской полиции вопросительно посмотрел на инспектора Бэкона. Лицо инспектора, крупного коренастого мужчины выражало крайнюю степень отвращения ко всему роду человеческому.

— Убитая не из местных, сэр, — сказал он. — Есть основание предполагать — если судить по ее нижнему белью, — что она иностранка. Конечно, — поспешно добавил он, — еще рано что-либо утверждать. Подождем предварительного дознания.

Начальник полиции кивнул.

— Полагаю, дознание в данном случае — чистая формальность.

— Да, сэр. Я уже встречался с коронером.

— И на какой день назначено слушание?

— На завтра. Насколько я понял, на дознание приедут и остальные Крэкенторпы. Посмотрим, может, кто-то из них сможет опознать убитую. Вообще, ожидаем все семейство.

Он взял в руки список.

— Харольд Крэкенторп, по моим сведениям, довольно важная фигура в Сити. Альфред — я так толком и не понял, чем он занимается. Седрик — этот живет за границей. Рисует! — Инспектор вложил в это слово столько уничижительного презрения, что начальник полиции чуть улыбнулся, спрятав усмешку в усы.

— Но есть ли какие-то основания предполагать, что Крэкенторпы тем или иным образом замешаны в преступлении? — спросил он.

— Никаких. За исключением того факта, что труп был найден в их владениях. И, конечно, если учесть, что этот их художник тоже в некотором роде иностранец… может, он опознает убитую? Чего я никак не могу понять, так это всех этих фокусов с поездами. Просто какая-то дичь!

— О да! Вы уже виделись с этой старой леди… как ее… — начальник посмотрел в докладную записку, лежавшую на его столе, — мисс Марпл?

— Да, сэр. Она абсолютно убеждена в правильности своего предположения. Спятила она или нет — не мне судить, только она заладила свое, и все тут. Твердит, что на все сто процентов уверена в том, что ее приятельница видела все это на самом деле… А по-моему, это бред — некоторым впечатлительным старушкам то и дело мерещатся летающие тарелки в их собственном саду, а в местной библиотеке — русские шпионы. Но, похоже, мисс Марпл и впрямь наняла эту молодую женщину, ну, экономку, и действительно поручила ей искать труп… Что та и делала.

— И, главное, нашла, — заметил начальник полиции. — М-да, история крайне примечательная. Марпл… мисс Джейн Марпл… Где-то я уже слышал это имя… Пожалуй, я свяжусь со Скотленд-Ярдом. Полагаю, вы правы, — это дело не местного масштаба, хотя пока нам не стоит это нигде упоминать, и вообще — газетчикам надо сообщить как можно меньше.

2

Дознание, как и предполагалось, было на уровне пустой формальности. Убитую никто не опознал. Для дачи показаний вызвали Люси Айлсбэрроу, и она сообщила, как обнаружила тело. Медицинское заключение гласило — смерть через удушение. Дальнейшее разбирательство было отложено.

День выдался холодный и ветреный. Крэкенторпы вышли из зала заседаний, где проводилось дознание. Все были в сборе: Эмма, Седрик, Харольд, Альфред и Брайен Истли, муж умершей Эдит Крэкенторп. Был также и мистер Уимборн, один из старших адвокатов юридической фирмы, которая ведала делами семьи Крэкенторп. Мистер Уимборн специально приехал из Лондона, несмотря на большую занятость. Они топтались на тротуаре, дрожа от холода, и старались не смотреть по сторонам. На дознание явилось немало публики: пикантные детали о «трупе, найденном в саркофаге» были опубликованы в лондонской и местной прессе. «Это они…» — доносилось из толпы.

— Едемте отсюда, — резко сказала Эмма.

К обочине тротуара подкатил большой «даймлер»[144], который наняли на сегодняшний день. Первой в автомобиль села Эмма, жестом пригласив Люси, за ним последовали мистер Уимборн, Седрик и Харольд.

— Альфреда я могу взять в свой драндулет, — предложил Брайен Истли.

Шофер захлопнул дверцы и сел за руль, намереваясь тронуться в путь.

— О, стойте! — вдруг воскликнула Эмма, — Мальчики тоже здесь!

Александра и его друга, несмотря на их отчаянные протесты, оставили в Резерфорд-Холле, но они каким-то образом очутились здесь и теперь стояли рядом с машиной, улыбаясь во весь рот.

— Мы приехали на велосипедах, — объяснил Стоддарт-Уэст. — Полицейский попался добрый, пустил нас на задний рад. Я надеюсь, вы не очень на нас сердитесь, мисс Крэкенторп, — вежливо добавил он.

— Она не сердится, — ответил за сестру Седрик. — У юности свои права. И она дважды не приходит. Наверное, никогда еще не были на дознании, а, ребятки?

— Не были. Жаль только, что все так быстро кончилось, — вздохнул Александр.

— Мы не можем здесь дольше оставаться, — раздраженно сказал Харольд. — Смотрите, какая собралась толпа. И полно этих нахалов с камерами.

Он подал знак шоферу, и «даймлер» отъехал от обочины. Мальчики радостно замахали вслед машине.

— «Быстро кончилось!» — повторил Седрик. — Если бы так… Детская наивность! Все только начинается!

— Да, история крайне неприятная. Крайне, — сказал Харольд. — Я полагаю… — Он вопрошающе взглянул на мистера Уимборна, но тот лишь еще плотнее сжал тонкие губы и неодобрительно покачал головой.

— Надеюсь, — произнес он наставительным тоном, — что все скоро выяснится. Полиция действует очень энергично. Хотя Харольд совершенно прав: история в высшей степени неприятная.

Он с явной враждебностью посмотрел на Люси. «Если бы эта выскочка, — казалось, говорил его взгляд, — не совала свой нос куда не следует, ничего подобного бы не случилось».

Харольд Крэкенторп, словно услышав его мысли, спросил:

— Между прочим… гм… мисс… гм-гм… мисс Айлсбэрроу, что побудило вас заглянуть в саркофаг?

Люси давно ждала, что кто-нибудь из Крэкенторпов спросит ее об этом. В полиции этот вопрос задали одним из первых… Удивительно, что никто из обитателей Резерфорд-Холла до сих пор еще не спрашивал…

Седрик, Эмма, Харольд и мистер Уимборн напряженно ждали ответа.

Ответ Люси, естественно, приготовила заранее, а насколько он удачен, сейчас станет ясно…

— В самом деле, — робко начала она, — даже не знаю… Я подумала, что надо бы все просмотреть и хорошенько прибраться. Ведь там… в амбаре… был… — она запнулась, — очень странный и неприятный запах…

Расчет Люси полностью оправдался: мистер Уимборн тут же поспешно ее перебил:

— Да-да, разумеется… Полицейский хирург сказал… около трех недель… пожалуй, нам лучше не останавливаться на подробностях. — Он подбадривающе улыбнулся сильно побледневшей Эмме: — Ну-ну, старайтесь не забывать, что эта несчастная не имеет к нам никакого отношения.

— Я бы не рискнул утверждать это столь категорично, — заметил Седрик.

Люси Айлсбэрроу посмотрела на него с невольным интересом. Ей сразу же бросилось в глаза разительное несходство облика братьев, всех трех. Седрик был рослым здоровяком с обветренным лицом и буйной копной волос, похоже, любил позубоскалить и над собой, и над другими. Из аэропорта он явился небритым, правда, перед тем как ехать на дознание, побрился, но переодеваться не стал. Люси подозревала, что на нем вообще был его единственный костюм: старые брюки из серой фланели и довольно потертый, где-то даже подштопанный мешковатый пиджак. Короче, вид у него был чисто богемный, равно как и отношение к жизни. И похоже, он очень этим гордился.

Харольд, наоборот, выглядел как образцовый джентльмен из Сити. Высокий, с темными, слегка поредевшими на висках волосами, он держался очень прямо и был одет в темный, безукоризненного покроя костюм, жемчужно-серый галстук был тщательно затянут. Сразу было ясно, что перед вами трезво мыслящий и преуспевающий бизнесмен. А был он, ни много ни мало, директором известной компании.

— Право, Седрик, — натянуто произнес он. — Твое замечание в высшей степени неуместно!

— Это почему же? В конце концов, амбар-то наш. С какой стати она туда явилась?

Мистер Уимборн выразительно кашлянул.

— Возможно… гм… свидание. Как я понимаю, в округе все знают, что ключ от амбара висит на гвоздике снаружи.

В тоне мистера Уимборна слышались возмущение подобной беспечностью. Настолько очевидное, что Эмма тут же принялась оправдываться:

— Так повелось с начала войны. Там ведь был своего рода штаб гражданской противовоздушной обороны. Каждый мог сварить себе на спиртовке какао, чтобы погреться после дежурства. Красть в Долгом амбаре совершенно нечего, и, когда война кончилась, мы оставили ключ на прежнем месте. Так удобнее для членов «Женского института»… Держать ключ в доме — только создавать лишние хлопоты и нам и тем, кому понадобился амбар. Кроме того, иногда дома попросту никого нет, даже прислуги… Они ведь у нас приходящие… — Голос ее замер. А говорила она все это совершенно безучастным тоном, как будто мысли ее витали где-то далеко.

Седрик с удивлением на нее взглянул.

— Ты чем-то встревожена? В чем дело, сестричка? — спросил он.

— Право же, Седрик! Ты еще спрашиваешь?! — возмутился Харольд.

— Да, спрашиваю… Ладно, пусть ту молодую незнакомку действительно задушили у нас в амбаре (сюжетец прямо-таки для викторианской мелодрамы, верно?)… я понимаю, что это может вызвать потрясение, от которого не сразу оправишься… Но теперь-то это уже в прошлом. Эмма у нас женщина разумная, и я не понимаю, почему она никак не может успокоиться. В конце концов, ко всему можно привыкнуть.

— Видишь ли, не всякому так просто свыкнуться с тем, что в твоем доме произошло убийство, — язвительно возразил Харольд. — Осмелюсь заметить, это у вас там на Мальорке[145] ничего не стоит прикончить человека и тут же об этом забыть…

— Не на Мальорке, а на Ивице[146].

— Какая разница!

— Существенная. Это совсем другой остров.

Харольд, никак не отреагировав на его уточнение, продолжал:

— Так вот, если для тебя, живущего среди пылких южан, убийство стало делом обычным, то здесь, в Англии, мы относимся к подобным происшествиям крайне серьезно. И вообще, Седрик, — добавил он с возрастающим раздражением, — появляться в общественном месте, тем более на дознании, в таком виде…

— А чем тебя не устраивает мой вид? Очень удобный костюм.

— Абсолютно неприличный.

— Уж какой есть, ничего другого я не прихватил. Не хотел терять время на возню с чемоданом, сразу помчался, чтобы поддержать в этот трудный момент своих близких. Я художник, а у художников главное в одежде — ее удобство.

— Так ты все еще пытаешься рисовать?

— Послушай, Харольд, что значит «пытаешься»?!

Мистер Уимборн снова выразительно кашлянул.

— Едва ли есть смысл в подобных спорах, — укоряюще заметил он. — Надеюсь, моя дорогая Эмма, что до того, как я отправлюсь назад в Лондон, вы скажете мне, чем еще я мог бы быть полезен.

Упрек мистера Уимборна возымел свое действие, и Эмма Крэкенторп поспешно сказала:

— Мистер Уимборн, я страшно вам благодарна, это такая любезность с вашей стороны — что вы приехали.

— Ну что вы. В сложившихся обстоятельствах мы просто обязаны тщательно следить за ходом событий, чтобы должным образом защитить интересы вашего семейства. Я договорился о встрече с инспектором и уверен, что, несмотря на запутанную ситуацию, все скоро разъяснится. А в общем, я думаю, тут особых секретов и нет. Коль скоро все в округе знали, где висит ключ, вполне вероятно, что в зимнее время в Долгом амбаре назначали друг другу свидание влюбленные парочки. И вот однажды произошла ссора, и молодой человек потерял голову от ревности… Осознав весь ужас содеянного, он стал судорожно прикидывать, куда спрятать труп. Ему на глаза попался саркофаг… он понял, что лучшего места не найти.

«Да, — подумала Люси, — звучит вполне убедительно. Именно такое объяснение первым приходит в голову».

— Вы говорите — одна из местных парочек, но убитую никто не смог опознать, — возразил Седрик.

— Еще не так много времени прошло. Вот увидите, скоро опознают. И потом, местным мог быть только мужчина, а его дама — совсем из другой части Брэкхемптона. Брэкхемптон большой город, за последние двадцать лет он очень разросся.

— Будь я на месте девушки, ни за что бы не согласился тащиться в промерзший амбар, который стоит на каких-то задворках, — снова возразил Седрик. — Я предпочел бы уютный кинозальчик, где можно пообниматься с комфортом. Верно, мисс Айлсбэрроу?

— Неужели нам так необходимо во всем этом копаться? — раздраженно, но вместе с тем жалобно произнес Харольд.

На этом разговор оборвался, поскольку «даймлер» затормозил у парадной двери Резерфорд-Холла, и все стали по очереди выбираться наружу.

Глава 8

1

Войдя в библиотеку, мистер Уимборн даже моргнул от неожиданности. Пытливые старческие глазки, минуя инспектора Бэкона (поскольку мистер Уимборн успел уже с ним встретиться раньше), впились в красивого блондина, стоявшего чуть поодаль.

— Это мистер Креддок — инспектор криминальной полиции из Нового Скотленд-Ярда[147],— представил его Бэкон.

— Из Нового Скотленд-Ярда… гм! — Брови мистера Уимборна вопросительно поднялись.

— Видите ли, мистер Уимборн, — с завидной непринужденностью обратился к нему Дермут Креддок, отличавшийся приятными манерами, — нас тоже подключили к расследованию этого дела, а поскольку вы печетесь об интересах семейства Крэкенторпов, то, полагаю, я обязан кое-что вам сообщить — естественно, строго между нами…

Инспектор Креддок умел так убедительно преподнести нужную именно в данный момент крупицу истины, что никто и никогда не заподозрил бы его в лукавстве.

— Я уверен, — добавил он, — что инспектор Бэкон поддержит меня.

Бэкон кивнул с таким важным видом, будто впервые слышал о «внезапном» желании Креддока довериться мистеру Уимберну.

— На основании полученной нами информации, — продолжал Креддок, — можно предположить, что убитая была не здешней жительницей. Она приехала сюда из Лондона, и весьма вероятно, что совсем недавно прибыла из-за границы. Возможно (впрочем, пока это только предположение), из Парижа.

Брови мистера Уимборна снова удивленно поползли вверх.

— В самом деле?

— Учитывая это, — вступил в разговор инспектор Бэкон, — начальник полиции полагает, что расследование должен взять в свои руки Скотленд-Ярд.

— Мне лишь остается надеяться, — сказал мистер Уимборн, — что преступление будет вскоре раскрыто. Как вы понимаете, для моих подопечных вся эта история крайне неприятна. Хотя лично никто из них к ней не причастен, тем не менее…

Он на мгновение запнулся, и Креддок тут же пришел ему на помощь:

— Убитая найдена на территории их имения, а это тоже весьма удручает и настораживает. Не могу не согласиться с вами. А теперь мне хотелось бы переговорить с каждым из членов семьи.

— Право же, не представляю, что…

— Что они могут мне сообщить? Скорее всего ничего, представляющего интерес, но вдруг… Полагаю, немало сведений могли бы сообщить вы, сэр. Все, что так или иначе касается обитателей этого дома и вообще семьи.

— Что может быть общего у Крэкенторпов с той неизвестной женщиной?

— Вот именно, сэр, — сказал Креддок. — Почему она оказалась именно в их владениях? Не имела ли она какого-то отношения к этому дому? Может, служила у них раньше? Скажем, горничной? Или, может, ей срочно понадобилось встретиться с кем-то, кто жил в Резерфорд-Холле до Крэкенторпов?

Мистер Уимборн сухо заметил, что в Резерфорд-Холле с самого начала жили только Крэкенторпы, то есть с 1884 года, когда Джосая Крэкенторп построил его.

— Вот как? Это очень интересно, — заметил Креддок. — Вы не могли бы вкратце изложить историю этой семьи…

Мистер Уимборн пожал плечами.

— Излагать, собственно говоря, нечего. Джосая Крэкенторп был промышленником. На его фабрике изготовляли разные крекеры и сдобное печенье, ну еще приправы, соусы, всякие маринады… Он сумел сколотить весьма солидное состояние. Построил этот дом. Сейчас здесь живет его старший сын, Лютер Крэкенторп.

— А другие сыновья?

— Был еще один сын. Генри. Погиб в девятьсот одиннадцатом в автомобильной катастрофе.

— Скажите, нынешний мистер Крэкенторп никогда не собирался продать этот дом?

— Он не может этого сделать, — сухо ответил юрист. — По условиям завещания, оставленного его отцом.

— А в чем суть этого завещания?

— Почему, собственно, я должен отвечать на подобный вопрос?

Инспектор Креддок улыбнулся.

— Я ведь и сам могу ознакомиться с ним в Сомерсет-хаусе[148].

Мистер Уимборн нехотя ответил ему кривой усмешкой.

— Вы правы, инспектор. Я просто имел в виду, что все, о чем вы спрашиваете, в сущности, совершенно к делу не относится. Что же касается завещания Джосаи Крэкенторпа, то здесь нет никакой тайны. Все его огромное состояние находится в распоряжении попечителей, которым было поручено следить за исполнением условий завещания. Доходы с этого капитала должны выплачиваться его сыну Лютеру пожизненно, а после смерти Лютера капитал должен быть поровну разделен между внуками — Эдмундом, Седриком, Харольдом, Эммой и Эдит. Эдмунд погиб на войне, а Эдит умерла четыре года назад, так что после смерти Лютера Крэкенторпа деньги будут поделены между Седриком, Харольдом, Альфредом, Эммой и Александром Истли, сыном Эдит.

— А дом?

— Он перейдет к старшему сыну Лютера Крэкенторпа или его детям.

— Эдмунд Крэкенторп был женат?

— Нет.

— Значит, соответственно…

— Его унаследует второй сын — Седрик.

— Сам мистер Крэкенторп не может продать усадьбу?

— Нет, не может.

— И у него нет права контроля над капиталом?

— Нет.

— Вам не кажется все это довольно странным? — спросил инспектор. — Видимо, отец не любил его.

— Вы угадали, — кивнул мистер Уимборн. — Старый Джосая разочаровался в нем. Старший сын должен был стать его преемником, а того не интересовала ни фабрика, ни какой-либо еще бизнес. Лютер проводил время в путешествиях по разным странам, где скупал objets d'art[149]. Это очень не нравилось старику. Поэтому он и оставил деньги следующему поколению.

— Значит, в настоящее время это следующее поколение не получает никаких денег, кроме тех, которые им выделит отец, а он имеет значительный доход, но не имеет права распоряжаться капиталом.

— Совершенно верно. Однако какое отношение имеют все эти юридические тонкости к той несчастной иностранке — я постичь не в состоянии!

— Похоже, никакого, — тут же согласился инспектор. — Просто мне было необходимо установить некоторые факты.

Мистер Уимборн пристально посмотрел на него. Затем, удовлетворенно кивнув, встал.

— Я намерен вернуться в Лондон, — сказал он и, переведя взгляд с инспектора Креддока на Бэкона, добавил: — Если у вас больше нет ко мне вопросов.

— Нет, спасибо, сэр.

Из холла донесся оглушительный звон гонга.

— Господи, — воскликнул мистер Уимборн. — Наверное, это усердствует кто-то из мальчиков.

— Мы сейчас уйдем, — инспектор Креддок повысил голос, стараясь перекричать звон, — пусть люди спокойно поедят. Но после ленча мы с инспектором Бэконом вернемся, чтобы побеседовать с каждым членом семьи. Будем здесь в четверть третьего.

— Вы полагаете, это необходимо?

— Видите ли… — Креддок пожал плечами. — Не исключено, что кто-нибудь вспомнит нечто такое, что помогло бы опознать убитую.

— Едва ли… но как бы то ни было, желаю успеха. Повторяю: чем скорее все выяснится, тем лучше.

Покачав головой, он медленно вышел из комнаты.

2

Приехав с дознания, Люси поспешила на кухню — надо было приготовить ленч.

Вскоре дверь приоткрылась, и в щель просунулась голова Брайена Истли.

— Могу я вам чем-нибудь помочь? Я в домашних делах дока.

Люси бросила на него быстрый взгляд. Брайен приехал в своем маленьком «эм-джи»[150] прямо на дознание, и она еще не успела составить о нем какое-нибудь мнение.

Что ж, довольно привлекателен: добродушный, на вид лет тридцать. У него были русые волосы, грустные голубые глаза и большущие светлые усы.

— Мальчики еще не вернулись, — сказал он, входя и усаживаясь на край кухонного стола. — Чтобы добраться на велосипедах, им понадобится еще минут двадцать.

Люси улыбнулась.

— Они твердо решили ничего не пропустить.

— Их можно понять! Первое дознание в их юной жизни, да еще при участии всей нашей семьи!

— Вы не могли бы освободить стол, мистер Истли? Я хочу поставить противень.

Брайен послушно слез со стола.

— Осторожно! — сказал он, заглянув в противень. — Раскаленный жир… А зачем он вам нужен?

— Для йоркширского пудинга[151].

— Старый добрый Йоркшир[152]. Значит, сегодня в меню и традиционный английский ростбиф?

— Да.

— Запеченное мясо — когда-то его ели на поминках… Пахнет вкусно. — Он с удовольствием потянул носом. — Вам не мешает моя болтовня?

— Раз уж вы пришли помогать — помогайте! — сказала Люси, доставая из духовки еще один противень. — Переверните ломтики картофеля, чтобы они подрумянились с другой стороны.

Брайен с готовностью принялся выполнять приказ.

— И все это жарилось-парилось — пока мы были на дознании?! — ужаснулся он. — А вдруг бы сгорело?

— Никаких вдруг. В духовке есть терморегулятор.

— Своего рода электронный мозг? Верно я говорю?

Люси искоса на него взглянула.

— В общем-то, да. А теперь поставьте противень в духовку. Вот прихватка. Ставьте в самый низ, пожалуйста. Средняя решетка нужна мне для йоркширского пудинга.

Брайен послушно выполнил поручение, но тут же резко вскрикнул.

— Обожглись?

— Слегка. Не важно. Стряпня — опасное занятие!

— Вам-то, наверное, готовить не приходится?

— Нет, почему же, готовлю — и довольно часто. Только, конечно, что попроще. Могу сварить яйцо, если не забуду посмотреть на часы, или поджарить яичницу с беконом. Еще могу поджарить бифштекс на рашпере или открыть консервную банку с супом. У меня в квартире есть маленькая электроплитка.

— Вы живете в Лондоне?

— Да, если это можно назвать жизнью.

Тон Брайена был грустным. Он смотрел, как Люси осторожно запихивала в духовку йоркширский пудинг.

— Все-таки здесь чертовски приятно, — сказал он, вздохнув.

Люси теперь могла отвлечься от плиты и уделить своему помощнику больше внимания и заодно получше к нему приглядеться.

— Где здесь? На кухне?

— Да. Напоминает нашу кухню… в том доме, где я рос.

Люси почувствовала в Брайене Истли какую-то обреченность, обреченность неудачника. И это поразило ее. Приглядевшись более внимательно, она поняла, что Брайен на самом деле старше, чем ей показалось на первый взгляд. Ему, пожалуй, около сорока. И все же как-то трудно было представить себе, что он отец Александра. Истли напоминал Люси молодых летчиков, с которыми она познакомилась во время войны, когда сама была четырнадцатилетней впечатлительной мечтательницей. Но сама она постепенно повзрослела и освоилась в послевоенном мире, а Брайен как бы застыл на месте, и время обходило его стороной.

Брайен снова заговорил, и слова его подтверждали предположения Люси.

— Мы живем в трудное время. Верно? — сказал он, снова усаживаясь на край кухонного стола. — Так трудно во всем разобраться… и найти свое место в жизни.

Люси вспомнила, что рассказала ей о нем Эмма.

— Вы были летчиком-истребителем и награждены медалью «За боевые заслуги»?

— Это как раз и здорово мешает. Ты получил гонг[153], и люди стараются тебе помочь. Дают работу, и все такое. Очень благородно с их стороны. Но работа — сплошь конторская, и ты для нее совершенно не пригоден! Сидеть за столом и копаться в цифрах… У меня, если хотите знать, были свои собственные идеи, я пытался что-то предпринять… Только в таких делах рассчитывать не на кого… Не найти чудаков, которые бы захотели вложить деньги. Вот если бы у меня был капитал… — Он задумался, видимо что-то вспомнив. — Вы не знали Эдди? Это моя жена… Нет, конечно, не знали. Она была совсем на них всех не похожа. Во-первых, гораздо моложе. Во-вторых, служила при сухопутных войсках[154]. Эдди всегда говорила, что ее старик ненормальный. И она была права! Чертовски скупой! Как будто можно забрать деньги с собой в могилу! Все равно их поделят, когда он умрет. Доля Эдит достанется Александру. Хотя он не сможет распоряжаться капиталом, пока ему не исполнится двадцать один год…

— Извините, не могли бы вы еще раз встать со стола? Я должна приготовить соус.

В эту минуту на кухне появились Александр и Стоддарт-Уэст, запыхавшиеся и с раскрасневшимися лицами.

— Привет, Брайен, — ласково произнес Александр, увидев отца. — Вот ты где. Ого, какое классное мясо! А йоркширский пудинг тоже будет?

— Да.

— У нас в школе его готовят отвратительно — какой-то водянистый и скользкий.

— Ну-ка кыш отсюда! — сказала Люси. — Мне нужно приготовить соус.

— Сделайте побольше! А можно — два полных соусника?

— Можно.

— Кхла-а-асно! — выкрикнул Стоддарт-Уэст, не забыв, конечно, хорошенько растянуть свое коронное словцо — «по-австралийски».

— Только мне не нравится, когда соус бледный, — не унимался привереда Александр.

— Не беспокойся, я его подрумяню.

— Она потрясно готовит! — деловито сообщил отцу Александр.

Люси показалось, что они поменялись ролями. Александр разговаривал с Брайеном, как заботливый папаша.

— Мы можем чем-нибудь вам помочь, мисс Айлсбэрроу? — вежливо поинтересовался Стоддарт-Уэст.

— Да, можете. Ты, Джеймс, пожалуйста, пойди и ударь в гонг, а ты, Александр, тащи этот поднос в столовую. Мистер Истли, возьмите, пожалуйста, мясо, а сама я прихвачу картофель и йоркширский пудинг.

— Там этот инспектор из Скотленд-Ярда, — сказал Александр. — Как вы думаете, он останется на ленч?

— Это как распорядится мисс Эмма.

— Не думаю, что тетя Эмма будет против. Она гостей любит. Но дяде Харольду это едва ли понравится. Он страшно психует из-за того убийства. — Уже подойдя к дверям, Александр через плечо бросил: — Мистер Уимборн сейчас в библиотеке — с тем человеком из Скотленд-Ярда. Но он на ленч не останется. Говорит, что должен вернуться в Лондон. Пошли, Стоддерс! Эй! Да он уже смылся к гонгу!

В этот момент зазвучал гонг. Да, Стоддарт-Уэст был настоящим артистом! Он вложил в это действо весь пыл своей души, так что продолжить разговор был попросту невозможно.

Брайен нес мясо, за ним следовала Люси с картофелем и пудингом. Потом она вернулась на кухню за двумя соусниками, до краев наполненными соусом.

Мистер Уимборн уже натягивал перчатки, когда Эмма быстро спустилась по лестнице в холл.

— Вы в самом деле никак не можете чуточку задержаться, мистер Уимборн? Все уже на столе.

— Нет. У меня важная встреча в Лондоне. Не беспокойтесь, в поезде есть вагон-ресторан.

— Огромное вам спасибо за то, что приехали.

В этот момент оба инспектора вышли из библиотеки.

Мистер Уимборн взял руку Эммы в свои ладони.

— Не волнуйтесь, дорогая, — сказал он. — Это инспектор криминальной полиции Креддок — он из Нового Скотленд-Ярда. Приехал, чтобы разобраться в этом деле. Инспектор сейчас уходит, но вернется в четверть третьего, чтобы поговорить с вами… возможно, вы сообщите ему что-то, что поможет расследованию. Но, повторяю, вам нет причин беспокоиться. — Он посмотрел на Креддока. — Могу я сказать мисс Крэкенторп то, что узнал от вас?

— Конечно, сэр!

— Инспектор Креддок только что сказал мне, что убитая женщина почти наверняка была не из местных. Приехала из Лондона и, возможно, иностранка.

— Иностранка? — вдруг переспросила Эмма и добавила: — Француженка?

Мистер Уимборн, уверенный в том, что его сообщение успокоит мисс Эмму, был несколько ошеломлен. Взгляд Дермута Креддока тут же впился в ее лицо… Почему она предположила, что убитая была француженкой? И почему это так ее встревожило?

Глава 9

1

Превосходному ленчу, который так старательно готовила Люси, воздали должное только мальчики и Седрик Крэкенторп, которого, казалось, совершенно не волновали обстоятельства, вынудившие его вернуться в Англию. По-видимому, он воспринимал случившееся как забавную шутку, хотя и несколько мрачноватую.

Подобное легкомыслие было совершенно неприемлемым для его брата Харольда. Для Харольда это убийство было своего рода оскорблением, нанесенным семье Крэкенторп. Его возмущение было так велико, что он почти не притронулся к ленчу. Эмма тоже ела очень мало, вид у нее был озабоченный и несчастный. Альфред был погружен в свои мысли и почти все время молчал. Он был довольно красивый мужчина с худощавым смуглым лицом, только глаза были слишком близко посажены к переносице.

После ленча полицейские вернулись и очень вежливо попросили Седрика уделить им несколько минут.

— Присаживайтесь, мистер Крэкенторп. — Инспектор Креддок держался любезно и дружелюбно. — Как я понял, вы только что вернулись с Болеар? Вы там постоянно живете?

— Последние шесть лет, да. На Ивице. Это мне больше по вкусу, чем наша унылая страна.

— Да, полагаю, солнечных дней там побольше, чем у нас, — улыбнулся инспектор Креддок. — Но вы, кажется, навещали Англию не так давно, а точнее на Рождество. Что вас заставило так скоро опять вернуться сюда?

Седрик ухмыльнулся.

— Получил телеграмму от моей сестры Эммы. В нашем имении, знаете ли, еще никогда не случалось убийства. Не хотелось ничего пропустить — вот и приехал.

— Вас интересует криминология?

— Ну зачем такие мудреные слова! Мне просто нравятся убийства — в смысле, детективные истории, и вообще, что-нибудь эдакое! А тут убийство, можно сказать, у порога родного дома, — такое не часто случается! И еще я подумал, что бедняжке Эм понадобится какая-никакая помощь, чтобы управиться с нашим строптивым отцом, полицией и со всякими непредвиденными обстоятельствами.

— Понимаю. Вами двигало любопытство и в какой-то мере чувство семейной привязанности. Я уверен, что ваша сестра будет вам чрезвычайно признательна, хотя два других брата тоже приехали.

— Только не для того, чтобы поддержать и утешить сестру, — заявил Седрик. — Харольд буквально вне себя! Для магната из Сити абсолютно недопустимо, чтобы его имя впутали в историю с убийством, причем особы сомнительной репутации.

— А у нее была… сомнительная репутация? — Брови инспектора слегка поднялись.

— Ну, вам, конечно, лучше знать. Но, судя по всему, именно так.

— Я думал, может, у вас появится догадка относительно того, кто эта женщина.

— Послушайте, инспектор, вы же знаете, а если нет, то спросите у вашего коллеги, опознал ли я ее?

— Я сказал «догадка», мистер Крэкенторп. Вы могли никогда ее не видеть, но высказать предположение, кто она или, по крайней мере, кто мог быть убийцей.

Седрик покачал головой.

— Нет у меня абсолютно никаких догадок. Вы намекаете на то, что она могла пойти в Долгий амбар на свидание с кем-то из нас? Но мы тут не живем. Единственные обитатели этого дома — не очень молодая женщина и больной старик. Неужели вы всерьез полагаете, будто она явилась на свидание с моим почтенным папашей?

— Мы полагаем — инспектор Бэкон, разумеется, со мной согласен, — что эта женщина могла быть каким-то образом связана с этим домом. Возможно, много лет назад. Постарайтесь вспомнить, мистер Крэкенторп.

Подумав немного, Седрик снова покачал головой.

— Время от времени в доме была прислуга из иностранцев, как и в большинстве семей, но никого похожего припомнить не могу. Спросите лучше остальных, они знают побольше, чем я.

— Мы непременно это сделаем. — Откинувшись на спинку стула, Креддок продолжал: — Вам, безусловно, известно, что врачи не могли точно установить время, когда наступила смерть. Более двух недель, но меньше четырех, то есть приблизительно во время рождественских праздников. Вы сказали, что приезжали домой на Рождество. Когда вы прибыли в Англию и когда уехали назад?

Седрик задумался.

— Дайте припомнить… Я прилетел самолетом. Сюда приехал в субботу накануне Рождества. То есть двадцать первого декабря.

— Вы летели прямо с Мальорки?

— Да. Вылетел в пять часов утра, прилетел в полдень.

— А когда вы покинули Англию?

— В следующую пятницу, двадцать седьмого.

— Благодарю вас.

Седрик усмехнулся.

— Вот видите, попадаю в те самые три недели. Но, уверяю вас, инспектор, душить молодых женщин — отнюдь не самое любимое мое рождественское развлечение.

— Надеюсь, мистер Крэкенторп, — в том же тоне заметил Креддок.

Инспектор Бэкон всем своим видом выражал полнейшее неодобрение.

— К тому же, — продолжал Седрик, — подобные действия никак не соответствуют духу Святого Рождества, где же тут мир и в человеках благоволение?[155] — Последние слова Седрик произнес, не сводя кроткого взгляда с инспектора Бэкона.

— Благодарю вас, мистер Крэкенторп, — вежливо произнес инспектор Креддок. — Это пока все!

— Ну, что скажете? — спросил Креддок, когда дверь за Седриком закрылась.

— М-м, наглости хоть отбавляй, от него можно ждать чего угодно, — недовольно проворчал Бэкон. — Я таким не доверяю. Распущенный народ эти художники, вполне могут спутаться с какой-нибудь потаскушкой.

Креддок улыбнулся.

— А как он одет! — продолжал возмущаться Бэкон. — Никакого уважения! Явиться в таком виде на дознание! Таких заношенных штанов я еще ни на ком не видел. А вы обратили внимание на его галстук? Кусок крашеной веревки! Такой задушит женщину и глазом не моргнет. Можете не сомневаться.

— Ну, судя по всему, эту он не мог задушить — если не покидал Мальорку до двадцать первого. А это мы легко проверим.

Бэкон быстро взглянул на него.

— Я заметил, что вы не называли даты, когда произошло преступление.

— Эту информацию мы пока придержим. Я люблю держать что-нибудь про запас, особенно на ранней стадии расследования.

Бэкон понимающе кивнул.

— Верно. Чтобы потом выложить. В тот момент, когда они этого меньше всего ждут, — отличная тактика!

— А теперь, — сказал Креддок, — посмотрим, что скажет нам образцовый джентльмен из Сити.

Харольд Крэкенторп, обиженно поджав губы, прямо с порога негодующе затараторил:

— …Отвратительный… крайне неприятный инцидент… Газеты… Репортеры… Настаивают на интервью… Все это в высшей степени прискорбно…

Дробная очередь незаконченных фраз иссякла. Не прибавив ни единого факта, Харольд откинулся на спинку стула с таким видом, будто учуял скверный запах.

Вопросы инспектора тоже не дали никаких результатов.

…Нет, он не имеет ни малейшего представления о том, кто эта женщина. Да, он был в Резерфорд-Холле на Рождество. Не мог приехать раньше сочельника[156], но пробыл до следующих выходных.

— Ну что же, пока все, — сказал инспектор Креддок, прекратив дальнейшие расспросы. Он понял, что Харольд Крэкенторп отнюдь не расположен помогать следствию.

Следующим был Альфред, который вошел в комнату с несколько нарочитой беззаботностью.

Лицо Альфреда показалось инспектору знакомым. Он где-то уже встречался с этим человеком… Может быть, видел его фото в газете? Что-то, подсказывала ему память, было там нечисто. Инспектор спросил, чем он занимается, и получил весьма неопределенный ответ:

— В данный момент сотрудничаю со страховыми компаниями. А до этого занимался продвижением на рынок партии магнитофонов. Новейшая модель! Кстати, неплохо на этом заработал.

Инспектор Креддок слушал благосклонно, и никто бы не подумал, что он сразу подметил чрезмерную щеголеватость модного костюма Альфреда и тут же сделал верные выводы… Поношенный костюм Седрика выглядел вызывающе, но он был хорошего покроя и сшит из дорогого материала, тогда как дешевый шик Альфреда говорил сам за себя.

Креддок перешел к обычным своим вопросам. Альфреду все это казалось интересным и даже слегка забавным.

— Ваша идея насчет того, что женщина могла раньше работать в Резерфорд-Холле, несомненно, довольно резонна. Но, конечно, не горничной. Сомневаюсь, чтобы у моей сестры когда-нибудь была личная горничная. Теперь, наверное, их нет ни у кого. Но, разумеется, иностранки в услужении теперь не редкость. У нас были польки и одна или две немки, очень темпераментные… Но раз Эмма не опознала эту женщину, значит, ваша версия отпадает, инспектор. У Эммы отличная память на лица. Нет, если эта женщина явилась из Лондона… Кстати, почему вы полагаете, что она приехала из Лондона?

Вопрос был задан довольно небрежным тоном, но взгляд Альфреда был пристальным, и в нем светилось любопытство.

Инспектор Креддок с улыбкой покачал головой.

— Не хотите говорить. Может, у нее в кармане был обратный билет?

— Возможно, мистер Крэкенторп.

— Предположим, она приехала из Лондона, и тот малый, с которым она должна была встретиться, решил, что наш Долгий амбар — самое подходящее место для того, чтобы избавиться от нее без лишнего шума. Наверное, он давно присмотрел наш амбар. На вашем месте, инспектор, я бы поискал этого парня.

— Мы уже его ищем, — уверенно и веско произнес Креддок.

Он поблагодарил Альфреда и отпустил его.

— Ловкач! — произнес свой приговор Бэкон. — До того хитер, что готов перехитрить даже самого себя.

— Не думаю, что от меня вам будет какой-то толк… — произнес Брайен Истли извиняющимся тоном, нерешительно остановившись в дверях. — Строго говоря, я даже не член семьи…

— Позвольте, вы мистер Брайен Истли, муж Эдит Крэкенторп, умершей пять лет назад?

— Верно.

— Ну что вы, что вы… очень любезно с вашей стороны, мистер Истли, что навестили нас. Особенно если у вас имеется какая-то информация.

— Нет, я ничего не знаю. Чертовски странная история, верно? Приехать сюда, потом тащиться в старый промозглый амбар с каким-то парнем, и это в середине зимы! Непостижимо! Нет, такие шуточки не для меня!

— Действительно, тут очень много непонятного.

— А правда, что она иностранка? Ходят такие слухи.

— У вас есть по этому поводу какие-то соображения, мистер Истли? — Инспектор пытливо на него взглянул, но лицо Брайена оставалось добродушным и спокойным.

— Нет, никаких.

— Она, возможно, была француженкой, — с мрачной многозначительностью вставил инспектор Бэкон.

Брайен слегка оживился. В голубых глазах вспыхнул интерес. Он покрутил свой длинный ус.

— Вот как? Этот развеселый Париж? — Брайен покачал головой. — Тогда действительно полный абсурд. Чтобы парижанка разгуливала по амбарам… У вас никого больше в саркофагах не находили? Может, у этого типа какая-нибудь навязчивая идея? Воображает себя Калигулой[157] или кем-то еще в таком же духе?

Инспектор Креддок не счел нужным даже опровергать такое предположение и, как бы между прочим, спросил:

— Нет ли у кого из ваших родственников каких-нибудь… м-м… привязанностей во Франции?

На это Брайен ответил, что Крэкенторпы не слишком падки на всякие пикантные развлечения.

— Харольд породнился с очень солидным семейством — женат на дочери обедневшего пэра[158], у бедняжки совершенно рыбье лицо… Альфреду, по-моему, вообще не до женщин. Он вечно занят какими-то сомнительными сделками, которые всегда плачевно кончаются. У Седрика на Ивице наверняка есть несколько знакомых сеньорит, готовых ради него на многое… Женщины очень его жалуют, хотя он редко бреется и вообще выглядит так, будто никогда не принимает ванну. Почему это нравится женщинам — ума не приложу! Но, похоже, это так… Пожалуй, я не слишком помог, а? — Он обезоруживающе улыбнулся. — Более полезным вам был бы Александр. Они со Стоддарт-Уэстом рьяно ищут улики. Держу пари, обязательно что-нибудь откопают.

Инспектор выразил надежду, что так оно и будет, и, поблагодарив своего собеседника, сказал, что теперь хотел бы поговорить с мисс Эммой Крэкенторп.

3

Инспектор Креддок теперь мог повнимательнее к ней приглядеться. Эмма Крэкенторп. Он все пытался понять, почему во время разговора, происходившего перед ленчем, на лице ее появилось какое-то странное выражение…

У нее есть выдержка. И явно не глупа. Но никакого блеска и шарма. Одна из тех приятных, милых женщин, заботу которых мужчины принимают как должное. Они умеют придать уют любому дому, создать атмосферу покоя и гармонии.

Подобных скромниц часто недооценивают. За их сдержанностью порою скрывается сильный характер, об этом нельзя забывать. Кто знает, думал Креддок, возможно, ключ к разгадке тайны спрятан в заветном уголке души этой женщины.

Вот какие мысли одолевали инспектора, пока он задавал всякие, не слишком существенные, вопросы.

— Я полагаю, вы уже все сообщили инспектору Бэкону, — сказал он, — и я не стану снова мучить вас долгими расспросами.

— Ради Бога, можете спрашивать все, что сочтете необходимым.

— Мистер Уимборн уже сказал вам, что, по нашему мнению, убитая женщина была не из местных. Вас это обстоятельство, наверное, немного успокоило (во всяком случае, мистер Уимборн очень на это надеялся), но наши проблемы лишь усложнились. Установить ее личность будет еще труднее.

— У нее была сумка? Какие-нибудь документы?

— Ни сумки, ни документов. В карманах тоже ничего не было.

— У вас есть какие-нибудь предположения… как звали… откуда она приехала… Совсем никаких?

«Ей не терпится поскорее узнать, кто эта женщина, — решил Креддок. — Интересно, она сразу проявляла такую настойчивость? Бэкон ничего не говорил мне об этом, а он все обычно примечает…»

— Мы ничего о ней не знаем, — произнес он вслух. — Но надеялись, что кто-нибудь из вашей семьи сумеет нам помочь. Прошу вас еще раз хорошенько подумать… Да, я знаю, что вы никогда не видели эту женщину… но, возможно, у вас есть какие-то догадки…

Ему показалось — или не показалось? — что она чуть помедлила с ответом.

— Никаких. Не имею ни малейшего представления, — повторила Эмма.

Тон и манеры инспектора Креддока слегка изменились, в голосе появилась твердость.

— Когда мистер Уимборн сказал, что убитая женщина была иностранкой, почему вы решили, что она француженка?

Эмма ничуть не смутилась, лишь удивленно подняла брови.

— Я так сказала? Да, кажется, действительно… Право, не знаю… Когда заходит разговор о каком-нибудь иностранце, всегда почему-то думаешь, что это француз. Наверное, оттого, что большинство иностранцев в нашей стране — французы. Не так ли?

— Позвольте с вами не согласиться, мисс Крэкенторп. Сейчас в Англии довольно много итальянцев, австрийцев, выходцев из Скандинавских стран…

— Да, пожалуй, вы правы.

— У вас не было какой-либо иной причины предполагать, что та женщина была француженкой?

Эмма не торопилась отвечать, лишь немного погодя покачала с сожалением головой.

— Нет, не думаю. — Сказав это, она продолжала спокойно смотреть ему в глаза. Креддок чуть кивнул Бэкону, и тот протянул Эмме небольшую, покрытую эмалью пудреницу.

— Вы узнаете эту вещицу, мисс Крэкенторп?

Эмма взяла пудреницу в руки и осмотрела ее.

— Вы не знаете, чья она?

— Нет. Во всяком случае, не моя.

— Ну что ж, похоже, нам незачем больше вас беспокоить… пока.

— Благодарю вас.

Чуть улыбнувшись обоим, Эмма поднялась и направилась к двери, пожалуй, несколько поспешно, подумал Креддок. Или ему снова почудилось? Словно ободренная тем, что все обошлось…

— Думаете, она что-то знает? — спросил Бэкон.

— В какой-то момент, — Креддок тяжко вздохнул, — всегда начинает казаться, что каждый из опрашиваемых знает чуть больше того, что решается выложить.

— Это точно, — согласился Бэкон, у которого был немалый опыт. — Только, — добавил он, — довольно часто то, что они пытаются скрыть, на самом деле совершенно нас не интересует. Какие-нибудь семейные грешки и свары, которые им совсем неохота вытаскивать на всеобщее обозрение.

— Да, я знаю. Во всяком случае…

Что хотел сказать инспектор Креддок, так и осталось неизвестным, потому что дверь вдруг резко распахнулась и к его столу прошаркал мистер Крэкенторп.

— Хорошенькое дело! — рявкнул он. — Дожил, ничего не скажешь. В дом является шпик из Скотленд-Ярда и не считает нужным, хотя бы из вежливости, побеседовать с главой семьи! Кто здесь хозяин? Я вас спрашиваю, молодой человек! Отвечайте! Кто хозяин этого дома?

— Конечно, вы, мистер Крэкенторп, — сказал Креддок, почтительно вставая. — Но, насколько я понял, вы уже сообщили инспектору Бэкону все, что вам известно. К тому же у вас слабое здоровье, и мы не вправе беспокоить вас без крайней нужды. Доктор Куимпер сказал…

— Конечно… конечно, я уж не тот, что прежде… Но, все равно, этот ваш Куимпер ничем не лучше какой-нибудь старой паникерши! Нет, врач он неплохой и знает, что требуется моему организму, но дай ему волю — он будет держать меня в вате! К тому же у него вдруг появилась навязчивая идея, что все беды — от еды. Пристал ко мне на Рождество, когда меня немного прохватило… Что ел? Когда? Кто готовил? Кто подавал? Совсем извел — еле от него отделался! Но, как бы я ни был хвор, еще вполне могу вам чем-нибудь помочь, по мере сил. Как-никак убийство совершено в моем собственном доме, точнее, в моем собственном амбаре! Кстати, это очень интересная постройка. Времен Елизаветы Первой. Правда, местный архитектор все со мной спорит, да что он смыслит! Никак не позже пятьсот восьмого! Ни на один день!.. Гм… я, кажется, увлекся. Так что вы хотите узнать? Какие у вас имеются версии?

— До версий, мистер Крэкенторп, пока далеко. Мы все еще пытаемся узнать, кто эта женщина.

— Говорите, иностранка?

— Мы так полагаем.

— Часом не шпионка?

— По-моему, это… маловероятно.

— Ну это только по-вашему! Да, где теперь их нет, шпионов-то! Всюду пролезут. Куда только смотрит Министерство внутренних дел! Промышленный шпионаж — вот что это такое! Держу пари, она тоже шпионила.

— В Брэкхемптоне?

— А что? Там полно заводов. Один как раз возле моего парка.

Креддок вопросительно посмотрел на Бэкона.

— Металлические контейнеры, — ответил тот.

— Откуда вам знать, что они делают на самом деле? Нельзя же все принимать на веру! Ну хорошо-хорошо! Если она не шпионка, так кто же, по-вашему? Или вы думаете, что она путалась с одним из моих драгоценных сыновей? В таком случае — это Альфред. Только не Харольд. Харольд слишком осторожен. А Седрик не снисходит до того, чтобы жить в своей собственной стране. Значит, за ней волочился Альфред. И какой-то другой ухажер выследил ее и прикончил, из ревности. Как по-вашему?

Инспектор Креддок деликатно заметил, что это, конечно, резонное предположение, но Альфред Крэкенторп ее не опознал.

— Ха! Да он просто испугался! Альфред всегда был трусом. К тому же он еще и врун. Имейте это в виду! Соврет, не моргнув глазом. Да, сыночки у меня — не дай Бог. Свора хищников, которые только и ждут моей смерти… Это основное занятие в их жизни! — Он злобно хихикнул. — Ну и пусть ждут! А я умирать не собираюсь. Не доставлю им такого удовольствия!.. Ну да ладно… если я ничем больше не могу вам помочь, то… Что-то я притомился. Пойду прилягу.

Мистер Крэкенторп, шаркая, вышел.

— Подружка Альфреда? — сказал инспектор Бэкон. — По-моему, старик все это выдумал. — Он задумался. — Лично я полагаю, что Альфред тут совершенно ни при чем. Может, у него есть другие темные делишки, но к убийству он точно непричастен. Знаете ли., я думаю про этого парня из ВВС.

— Брайен Истли?

— Да, мне уже встречались люди такой породы. Они, как бы это сказать… плывут по течению. Опасности, сильные переживания, смерть друзей и близких — все это выпало им слишком рано. И теперь жизнь кажется им очень пресной. Они разочаровались в ней. Можно сказать, судьба их жестоко обманула. Хотя я не знаю, чем им можно было бы помочь. Получается, что они живут только прошлым, и никаких перспектив. Им сам черт не брат. Рисковые ребята. Обычный парнишка не лезет на рожон не столько из порядочности, сколько из страха. А эти, которые успели пройти огонь, воду и медные трубы, ничего не боятся. Осторожничать — не в их натуре. Если Истли спутался с женщиной и решил ее убить… — Но тут Бэкон остановился и беспомощно махнул рукой. — Только с какой стати ему убивать ее? А уж если такое случилось, то только последний идиот станет запихивать труп в саркофаг собственного тестя… Нет, по-моему, Крэкенторпы не имеют ничего общего с этим убийством. Иначе не оставили бы труп, так сказать, у себя под носом.

Креддок молча кивнул: доводы коллеги были весьма убедительными.

— Хотите перемолвиться с кем-то еще? — спросил Бэкон.

— Нет, — сказал Креддок, но на приглашение инспектора Бэкона вернуться в Брэкхемптон и выпить с ним за компанию чашку чаю в одном из кафе ответил отказом, сославшись на то, что хочет навестить кого-то из старых знакомых.

Глава 10

1

Мисс Марпл сидела очень прямо, ни капельки не сутулясь. Позади ее кресла полки были уставлены фарфоровыми собачками и прочими дешевыми пустячками, мисс Марпл встретила инспектора Креддока теплой и немного лукавой улыбкой.

— Я так рада, — сказала она, — что именно вам поручили вести расследование. Я очень на это надеялась.

— Как только получил ваше письмо, тотчас отнес его своему шефу. А он как раз получил запрос из полиции Брэкхемптона: там рассудили, что это не местное преступление, и обратились к нам. Шеф очень заинтересовался письмом и долго о вас расспрашивал. Оказывается, он уже кое-что слышал о ваших талантах от моего крестного.

— Милый сэр Генри, — с чувством произнесла мисс Марпл.

— Кстати, заставил меня поподробнее рассказать о расследовании преступления в Литтл-Пэддокс. Хотите знать, что он сказал мне потом?

— Еще бы. Если это, конечно, не государственная тайна.

— Он сказал: «Ну что ж, раз эти ни с чем не сообразные россказни двух старушек в конечном итоге оказались правдой и раз вы даже знакомы лично с одной из них, то вам и карты в руки». И вот я здесь! Хочу спросить, дорогая мисс Марпл, что же нам с вами следует предпринять дальше? Вы, конечно, понимаете, что это неофициальный визит, поэтому я один, без сопровождающих. Для начала неплохо все обсудить в неофициальной обстановке.

Мисс Марпл улыбнулась.

— Я совершенно уверена, что те, кто общается с вами только в официальной обстановке, и представить себе не могут, что вы умеете быть таким сердечным и, разумеется, еще более привлекательным… не смущайтесь, пожалуйста! Так какие у вас есть сведения?

— Пожалуй, все, имеющиеся на данный момент. Заявление вашей приятельницы миссис Макгилликадди в полицию Сент-Мэри-Мид, письменное подтверждение контролера поезда — о том, что она сообщила ему об увиденном убийстве, записка миссис Макгилликадди к начальнику станции в Брэкхемптоне. Должен сказать, что и служащие железной дороги, и полиция предприняли все, что было в их силах, чтобы отыскать тело убитой, но вы им утерли нос своей догадливостью, поистине фантастической!

— Одной догадливости мало, — деликатно возразила мисс Марпл. — Правда, у меня было огромное преимущество. В отличие от ваших коллег и железнодорожного начальства, я хорошо знаю Элспет Макгилликадди. Судите сами: никаких подтверждений ее рассказу — ни прямых, ни косвенных — обнаружить не удалось, сообщений о пропавшей женщине тоже не поступало. Естественно, все решили, что старушке просто померещилось — ведь старые люди очень мнительны. Но только не Элспи Макгилликадди.

— Да, только не Элспет Макгилликадци, — согласился инспектор. — Очень хотелось бы с ней встретиться. Жаль, что она уехала на Цейлон. Кстати, мы попросили нашего коллегу — он там с нею побеседует.

— Мои рассуждения, — продолжала мисс Марпл, — не были оригинальными. Помните у Марка Твена?[159] Про то, как мальчик искал лошадь. Он просто представил себе, куда бы пошел, будь он лошадью. Отправился туда, и действительно: лошадь сразу нашлась.

— Значит, вы представили себе, что стали бы делать на месте жестокого, хладнокровного убийцы? — задумчиво произнес Креддок, глядя на свою старчески-хрупкую, с бледно-розовыми щеками собеседницу. — Право же, ваш ум…

— Похож на мусорную корзину, — кивнув головой, подхватила мисс Марпл. — По крайней мере, так утверждает мой племянник Рэймонд. На что я всегда отвечала, что мусорная корзина — незаменимая вещь в домашнем хозяйстве.

— Не могли бы вы еще разок вообразить себя тем убийцей и сказать мне, где он может находиться?

— Увы, — вздохнула мисс Марпл, — это выше моих возможностей… Но одно я знаю точно: этот человек наверняка жил какое-то время в Резерфорд-Холле или просто заранее досконально его изучил.

— Согласен. Но тогда искать нам не переискать: одних приходящих работниц сколько перебывало в доме за последние годы… дамы из «Женского института»… уполномоченные по гражданской обороне во время войны. Вся округа знала о Долгом амбаре и о том, где висит ключ. И, естественно, о том, что там стоит саркофаг. Любой местный житель имел возможность использовать амбар и, соответственно, саркофаг по своему усмотрению. Нет, мы никуда не продвинемся, пока не будет установлена личность убитой.

— Но ведь это, наверное, очень непросто?

— Ничего, в конце концов мы с этим справимся. Сейчас уже начата проверка всех сообщений о пропавших женщинах соответствующего возраста, с учетом внешних данных. Пока ничего обнадеживающего. Согласно заключению наших медиков, ей было около тридцати пяти лет, практически здорова, вероятно замужем, имела, по крайней мере, одного ребенка. Меховое пальто куплено в лондонском магазине, недорогое. За последние три месяца их продано несколько сотен, и процентов шестьдесят — блондинкам. Надеяться на то, что ее опознает по фотографии кто-то из продавщиц, не стоит. А если покупка была сделана в канун Рождества, когда в магазинах толпы, продавщицы точно не вспомнят эту женщину. Остальные вещи на убитой не английского производства, в основном — из парижских магазинов. Меток из английских прачечных не обнаружено. Мы связались с Парижем, попросили своих коллег навести справки. Рано или поздно, конечно, кто-нибудь заявит о потерявшейся родственнице или жиличке. Это лишь вопрос времени.

— А пудреница не пригодилась?

— К сожалению, нет. Такие пудреницы сотнями продают на Риволи[160]. Они очень дешевые. Между прочим, вам следовало бы сразу сдать ее в полицию. То есть не вам, а мисс Айлсбэрроу.

Мисс Марпл покачала головой.

К тому моменту ни о каком преступлении еще не было и речи, ведь то, что женщина была убита, не подтвердилось ни единым фактом. Мисс Айлсбэрроу нашла в траве старую пудреницу, не имеющую к тому же никакой ценности, стоило ли ей мчаться в полицию с такой находкой? — Мисс Марпл, помолчав немного, добавила: — Я считала, что прежде необходимо отыскать труп.

Инспектор Креддок не мог сдержать улыбки.

— Похоже, вы нисколько не сомневались, что труп будет найден?

— Нисколько. Люси Айлсбэрроу на редкость умна и предприимчива.

— О да! Энергия просто сокрушительная! Признаться, я ее даже побаиваюсь. Никто не отважится на такой жениться.

— Ну отчего же… Хотя, конечно, это должен быть мужчина с особым характером. — Мисс Марпл на минутку задумалась. — Кстати, как ей живется в Резерфорд-Холле?

— Они просто на нее молятся. Так их приручила, что едят из ее рук — в буквальном, можно сказать, смысле. Между прочим, они все еще не знают о том, что вы ей кое-что поручили. Мы это скрыли.

— Теперь уже нечего скрывать. Мое поручение она выполнила.

— То есть при желании она может в любой момент взять расчет?

— Совершенно верно.

— Но тем не менее она этого не делает. Интересно, почему?

— Мне она не говорила. Знаете, у Люси ведь очень острый, пытливый ум. Я подозреваю, что она заинтересовалась.

— Чем? Загадочным убийством? Или этим семейством?

— Возможно, тут довольно трудно отделить одно от другого, — задумчиво произнесла мисс Марпл.

Креддок пристально на нее посмотрел.

— Вы имеете в виду что-то конкретное?

— Да нет… Помилуйте, конечно нет!

— А мне показалось, что да.

Мисс Марпл покачала головой.

— Значит, — вздохнул Дермут Креддок, — мне, выражаясь официальным языком, остается лишь «продолжать сбор фактов». Сплошная рутина… Нелегка жизнь полицейского!

— Вы непременно добьетесь успеха, я уверена.

— Нет ли у вас для меня какого-нибудь дельного предложения? От свеженькой вдохновенной догадки тоже бы не отказался…

— Дельного предложения?.. — вполголоса повторила мисс Марпл. — Я тут как-то думала о театральных труппах. Они часто переезжают с места на место, оторваны от дома… При таком образе жизни могут сразу и не заметить, что одна из актрис слишком долго отсутствует.

— Пожалуй, тут есть над чем поразмыслить. Мы возьмем это на заметку. А почему вы улыбаетесь? — внезапно спросил Креддок.

— Я просто представила себе, какое лицо будет у Элспет, когда ей сообщат, что мы нашли труп!

— Ну и ну! — только и сказала миссис Макгилликадди. — Ну и ну!

Других слов она найти не смогла и молча смотрела на удостоверение, предъявленное ей симпатичным молодым человеком, явившимся к ней с официальным визитом, потом на фотографию, которую он ей протянул.

— Это она! — твердо заявила миссис Макгилликадци, когда снова обрела дар речи. — Да, это она. Бедняжка. Должна сказать, я рада, что вы нашли ее тело. Ведь никто не верил ни одному моему слову! Ни полицейские, ни железнодорожники — никто! Это очень обидно… когда тебе не верят. Тем не менее я выполнила свой долг и сделала все, что было в моих силах.

Молодой человек одобрительно кивнул.

— Как вы сказали? Где нашли труп?

— В амбаре имения, которое называется Резерфорд-Холл, это на окраине Брэкхемптона.

— Никогда о таком не слышала. Интересно, как он туда попал?

Молодой человек ничего на это не ответил.

— Наверное, его нашла Джейн Марпл. Уж если она что-то задумала…

— Труп нашла мисс… — молодой человек заглянул в свой блокнот, — мисс Люси Айлсбэрроу.

— О ней я тоже никогда не слышала, — заявила миссис Макгилликадци. — Но все же без Джейн Марпл тут наверняка не обошлось…

— Миссис Макгилликадци, вы абсолютно уверены, что это фотография именно той женщины, которую вы видели в поезде?

— И которую душил мужчина. Да, абсолютно.

— Вы не могли бы описать этого мужчину?

— Росту высокого…

— Так…

— Волосы темные.

— Так. А еще?

— Это все, что я могу сказать. Он стоял спиной к окну. И лица его я не видела.

— Вы могли бы его узнать, если бы увидели?

— Конечно нет!

— А могли бы определить его возраст?

— Нет… Пожалуй, нет… Впрочем… Он был — я почти уверена — уже не очень молод. Судя по плечам, по осанке, я хочу сказать… Больше тридцати. Точнее не скажу. Я ведь не на него смотрела, понимаете? В основном на нее — на руки, сжимавшие ее горло, на посиневшее лицо. Знаете, оно до сих пор иногда мне снится..

— Да, такое не дай Бог никому увидеть, — сочувственно произнес молодой человек, захлопывая блокнот. — Когда вы возвращаетесь в Англию?

— Не раньше, чем через три недели. Мое присутствие необходимо?

— О нет, — успокоил он. — Пока нет никакой необходимости. Только если дело дойдет до ареста…

На этом их беседа закончилась, а с очередной почтой пришло письмо от мисс Марпл. Почерк был страшно неразборчив, к тому же многие слова и даже фразы были подчеркнуты жирной чертой, но благодаря опыту многолетней переписки со своей приятельницей миссис Макгилликадди без труда расшифровала послание. Это был полный отчет о том, что произошло в ее отсутствие, и Элспет Макгилликадди с великим наслаждением вчитывалась в неровные строчки.

Они с Джейн все-таки утерли им всем нос!

Глава 11

1

— Нет, решительно отказываюсь вас понимать, — сказал Седрик Крэкенторп, устраиваясь поудобнее на полуобвалившейся стенке давно пустующего свинарника и не сводя с Люси Айлсбэрроу пристального взгляда.

— И что же вам непонятно?

— Мне непонятно, что вы тут делаете?

— Зарабатываю на жизнь.

— Прислугой?! — уничижительным тоном спросил он.

— Вы ужасно отстали от жизни, — сказала Люси. — Прислуга! Ничего подобного! Я «незаменимая помощница в вашем доме», «специалист по всем домашним проблемам», или: «я — та, кого вам послал Господь в ответ на ваши мольбы о помощи». Чаще всего — именно этот, последний вариант.

— Вам не может нравиться все — и готовить еду, и убирать постели, и носиться туда-сюда по лестницам, и портить свои ручки в грязной жирной воде, отмывая посуду.

Люси засмеялась.

— Некоторые обязанности, конечно, не очень приятны, но их не так уж много. А вот, например, готовить я очень люблю — это же самое настоящее творчество. Или наводить чистоту и воевать с беспорядком — это я вообще обожаю.

— А у меня постоянный беспорядок, — сказал Седрик. — И меня он вполне устраивает! — добавил он с вызовом.

— Ну это сразу видно!

— В моем домишке на Ивице все предельно просто: три тарелки, две чашки с блюдцами, кровать, стол да несколько стульев. Всюду пыль, следы краски и обломки камня. Я не только рисую, но и скульптурой занимаюсь. И никому не позволяю ни до чего дотрагиваться. Женщин в моем доме нет и быть не может.

— Ни в каком качестве?

— Что вы имеете в виду?

— Полагаю, что у человека со столь артистической натурой должны быть романтические приключения.

— Мои романтические приключения, как вы изволили выразиться, никого не касаются, — с достоинством заявил Седрик, — чего я не терплю в женщинах, так это их командирские замашки и привычку все устраивать на свой лад… видите ли, они хотят «привести дом в порядок».

— Да, хотелось бы мне заняться вашим домишкой, — сказала Люси. — Вот это, я понимаю, задачка! — мечтательно добавила она.

— Ну уж нет, до меня вам не добраться!

— Видимо, так.

От стены отвалилось еще несколько кирпичей. Седрик повернул голову на звук и вгляделся в заросшие крапивой стойла.

— Милая старушка Мадж, — задумчиво сказал он. — Я ее хорошо помню. Очень добродушная хрюшка, и такая плодовитая! В последний опорос принесла семнадцать поросят! В хорошую погоду мы часто ее навещали. Почешешь ей спинку какой-нибудь палкой, а она жмурится от удовольствия.

— Почему же теперь все здесь в таком ужасающем состоянии? Не может быть, чтобы виной всему была только война.

— Вам и тут не терпится навести порядок? Как же вы любите во все вмешиваться! Теперь я понимаю, почему именно вы нашли труп той женщины! Вы не могли оставить в покое даже этот греко-римский саркофаг! — Он немного помолчал. — Нет, дело, конечно, не только в войне. Виноват и мой отец. Между прочим, что вы о нем думаете?

— Да мне особенно некогда думать.

— Бросьте, нечего деликатничать. Он жуткий жмот и, сдается мне, к тому же немного не в себе. Нас всех ненавидит. Всех, кроме, пожалуй, Эммы. Из-за дедова завещания.

Люси непонимающе на него взглянула.

— Мой дед был дельцом от Бога, сколотил неплохой капиталец на всех этих крендельках, крекерах и хрустящих хлебцах, ну и на прочих лакомствах, которые подают к чаю. Но потом довольно быстро переключился на сырное печенье и тартинки[161] — сами знаете, без них теперь не обходится ни один званый вечер. Этот его дальновидный маневр обеспечил ему огромные прибыли. Ну а мой отец в один прекрасный день заявил, что его душа алчет пищи более возвышенной, чем тартинки. За коей и отправился в Италию, Грецию, на Балканы, став вдруг пылким поклонником искусства. Дед страшно разозлился. Рассудив, что мой отец никудышный бизнесмен, да и в искусстве полный дилетант — кстати, в обоих случаях он был абсолютно справедлив, — дед оставил все свои деньги попечителям — для внуков. Отцу же завещана пожизненная рента, но основным капиталом он распоряжаться не может. И знаете, как он на это отреагировал? Сразу перестал транжирить деньги по заграницам! Приехал сюда и начал их копить. По-моему, у него теперь почти такое же состояние, какое оставил дед. А между тем все мы — Харольд, я, Альфред и Эмма — не получаем ни пенни, ни от нашего «щедрого» батюшки, ни из денег деда. Я, что называется, нищий художник, Харольд занялся-таки бизнесом, и теперь он видная фигура в Сити. Унаследовал от деда умение делать деньги, впрочем, до меня доходили слухи, что в последнее время он весь в долгах. Альфред… Ну, что касается Альфреда, то мы его называем не иначе, как «затейник Альф».

— Почему?

— Вы все хотите знать! Отвечу коротко: Альф — паршивая овца в нашем семействе. В тюрьме он пока еще не побывал, но чудом этого избежал. Во время войны наш Альф служил в Министерстве снабжения, но очень быстро вынужден был подать в отставку при сомнительных обстоятельствах. А потом была какая-то подозрительная сделка с фруктовыми консервами… потом он погорел на поставке яиц… Крупных скандалов не было — мелкое надувательство, так сказать.

— Я бы не стала на вашем месте рассказывать подобные вещи постороннему человеку.

— Почему? Или полиция поручила вам шпионить за нами?

— Очень может быть.

— Ну-ну, рассказывайте… Вы тут батрачили еще до того, как нас взяла в оборот полиция. Я бы сказал…

Седрик вдруг осекся, увидев Эмму, выходившую из огородной калитки.

— Привет, Эм! Ты чем-то обеспокоена?

— В общем, да… Хотела с тобой поговорить.

— Ну, мне пора, — тактично заторопилась Люси.

— Не уходите, — попросил Седрик. — Из-за этого убийства вы стали практически членом семьи.

— У меня полно дел. Я и вышла-то на минутку, чтобы нарвать петрушки.

Она поспешно направилась к огороду.

— Красивая, — сказал Седрик, проводив ее взглядом. — Кто она на самом деле?

— О, Люси человек очень известный, — ответила Эмма. — Не просто прислуга, а профессионал высокого класса. Но о Люси Айлсбэрроу поговорим позже. Седрик, я в страшной тревоге. Судя по всему, полицейские считают, что убитая женщина была иностранкой, и, возможно, француженкой. Ты не думаешь, Седрик, что это могла быть… Мартина.

2

Какое-то время Седрик лишь недоуменно хлопал глазами.

— Мартина? Какая еще… Ах да! Так ты имеешь в виду Мартину?

— Да, ты как думаешь?..

— Но с какой стати это должна быть Мартина?

— Вспомни: она тогда прислала очень странную телеграмму. И как раз приблизительно в то самое время… А вдруг она все-таки приехала, и…

— Чушь! Приехала и, не заходя в дом, направилась прямиком в Долгий амбар, ведь так получается? А на кой черт он ей понадобился? По-моему, это совершенно ни с какого боку…

— Тебе не кажется, что я должна была сказать инспектору Бэкону… или тому, другому?

— Сказать о чем?

— Ну… о Мартине. О ее письме.

— Не усложняй, сестричка! Это ведь к делу не относится. И если честно, я никогда не верил, что письмо было действительно от Мартины.

— А я ни на миг не усомнилась.

— Ты у нас всегда была чересчур доверчивой. Мой тебе совет — сиди себе и помалкивай. Пусть сами доискиваются, чей это труп, если уж он так им дорог. Держу пари, Харольд посоветовал бы то же самое.

— Я знаю, что сказал бы Харольд. Да и Альфред тоже. Но мне очень не по себе, Седрик. Правда. Прямо не знаю, что и делать.

— Ничего, — твердо ответил Седрик. — Ровным счетом ничего! Не стоит самому напрашиваться на неприятности, вот мое правило.

Эмма, тяжело вздохнув, направилась к дому. Когда она приблизилась к подъезду, доктор Куимпер открывал дверцу своего потрепанного «остина»[162], но, увидев Эмму, пошел ей навстречу.

— Все в порядке, Эмма, — сказал он. — Ваш отец бодр как никогда. Это убийство пошло ему на пользу. Внесло в его жизнь свежую струю. Надо будет порекомендовать это средство и другим моим пациентам, очень стимулирует.

Эмма невольно улыбнулась, но вид у нее был отрешенный.

— Что-нибудь случилось? — тут же спросил доктор. Он был человеком наблюдательным.

Эмма благодарно взглянула на него. Она привыкла полагаться на доброту и сочувствие доктора. Он стал для нее не просто заботливым врачом, но и другом, готовым поддержать в трудную минуту. Его нарочитая грубоватость не могла ее обмануть: за этим скрывались доброта и отзывчивость.

— Да, вы угадали, — призналась она.

— Может, расскажете? Впрочем, если не хотите — не нужно…

— Очень хочу… Кое-что вам уже известно. Понимаете, я не знаю, как мне поступить.

— Неужели? На вас это не похоже… Такая здравомыслящая женщина. Так в чем же дело?

— Вы помните… а может быть, и нет… я как-то рассказывала вам о моем брате, который погиб на войне.

— И который женился на француженке или собирался жениться… Я ничего не путаю?

— Нет-нет… Так вот, вскоре после того, как я получила письмо, где Эдмунд пишет о своем намерении жениться, он был убит… Никаких известий ни об этой девушке, ни от нее самой мы не получали. Все, что мы знали, — это как ее зовут. Мы все ждали, что она напишет или приедет, но так и не дождались. Мы ничего о ней не слышали… и вдруг в канун нынешнего Рождества…

— Я помню. Вы получили письмо, верно?

— Да. Она сообщила, что приехала в Англию и хотела бы повидаться. Я и братья уже условились с ней о встрече, и опять сюрприз… В последнюю минуту она прислала телеграмму, что по непредвиденным обстоятельствам должна срочно вернуться во Францию.

— Ну и?..

— Полиция полагает, что убитая женщина — француженка.

— В самом деле? А по-моему, она больше похожа на англичанку, хотя, конечно, трудно судить. Значит, вам не дает покоя мысль, что убитая могла быть подружкой вашего брата?

— Да.

— По-моему, это маловероятно. Впрочем, я хорошо понимаю вашу тревогу, — поспешил заверить ее доктор.

— Так вот… никак не могу решить, надо ли все это рассказать полиции. Седрик, да и остальные тоже, считают это совершенно излишним. А вы как думаете?

— Гм. — Доктор Куимпер пожевал губами. Минуту-другую он обдумывал ответ. Потом почти нехотя сказал: — Конечно, проще ничего не говорить. Я понимаю позицию ваших братьев. И тем не менее…

— Да?

Доктор посмотрел на нее. В его взгляде мелькнула нежность.

— На вашем месте я бы сказал. Иначе вы себя изведете. Я вас знаю.

Щеки Эммы слегка порозовели.

— Такой уж у меня дурацкий характер.

— В общем, дорогая моя, поступайте так, как считаете нужным, и пошлите всех своих советчиков ко всем чертям! Вашему здравому смыслу я доверяю куда больше, чем им!

Глава 12

1

— Эй, барышня! Да-да, вы! Подите-ка сюда!

Люси удивленно оглянулась. Мистер Крэкенторп энергично манил ее к себе, стоя у полуоткрытой двери.

— Я вам зачем-то понадобилась, мистер Крэкенторп?

— Слишком много говорите! Идите сюда!

Люси покорно подошла. Старик схватил ее за руку и, втянув в комнату, закрыл дверь.

— Хочу вам что-то показать, — сказал он.

Люси огляделась. Небольшая комната, очевидно, предназначалась под кабинет, но уже давно не использовалась по назначению. На письменном столе лежал ворох покрывшихся пылью бумаг, по углам с потолка гирляндами свисала паутина. Воздух был сырым и затхлым.

— Вы хотите, чтобы я тут прибралась? — спросила Люси.

Старик яростно затряс головой.

— Ни в коем случае! Я держу эту комнату запертой. Эмма давно норовит навести порядок, но я ей запретил. Это моя комната. Видите те камни? Это геологические образцы.

Образцы горной породы, частью отшлифованные, частью не обработанные вовсе — кусков двенадцать — четырнадцать — тоже были покрыты пылью.

— Красиво, — вежливо сказала Люси. — Очень интересно.

— Вы совершенно правы! Интересно. Вы умная девушка. Я эти камни не всем показываю. Я вам еще кое-что покажу.

— Мистер Крэкенторп, вы очень любезны, но у меня много дел. Шесть человек в доме…

— …И так уплетают за обе щеки, что скоро пустят меня по миру! Как приедут — только и делают что едят! И никто не подумает, чтобы заплатить за угощенье. Пиявки! Только и ждут моей смерти. Ну да я пока умирать не собираюсь. Пусть не надеются. Я куда крепче, чем думает Эмма.

— Я в этом даже не сомневаюсь.

— Я еще хоть куда! Это Эмма считает меня дряхлым стариком. Но вы ведь не считаете меня таким уж старым, правда?

— Конечно нет, — заверила его Люси.

— Умница! Взгляните-ка сюда!

Он показал на висевшую на стене схему, выцветшую от времени. Это был рисунок генеалогического древа. Некоторые надписи были сделаны так мелко, что без увеличительного стекла их было не разобрать. Однако часть имен была выведена горделивыми крупными буквами, и над ними красовалось изображение короны.

— Родословная восходит к королям, — важно сообщил мистер Крэкенторп. — Это фамильное древо моей матери. Не отца! Отец — тот просто выскочка из низов! Никакого образования. Он меня не любил. Знал, что я выше его на голову. Я — в материнскую породу. У меня врожденное чувство прекрасного, я всегда тянулся к искусству, к классической скульптуре. А отец мой в этом ничего не смыслил… Старый дурак! Матери я не помню — мне было два года, когда она умерла. Она была последней в роду. Имущество их пошло с молотка, вот она и вышла замуж за моего отца. Нет, вы только посмотрите на родословную! Эдвард Исповедник…[163] Этельрод Неразумный…[164] — все тут! Это еще до прихода норманнов. Представляете? Ну что — впечатляет?

— Очень. Просто нет слов.

— Погодите, я покажу вам кое-что еще. — Через всю комнату он повел ее к огромному дубовому шкафу. Люси была неприятно удивлена тем, как крепко его пальцы сжимали ее локоть. Сейчас в мистере Крэкенторпе не было и следа старческой слабости. — Этот шкаф из Лашингтона — откуда родом моя мать. Сохранился со времен Елизаветы Первой. Чтобы его сдвинуть, нужно позвать не меньше четырех дюжих молодцов. Ни за что не догадаетесь, что я в нем храню! Ну, охота небось посмотреть?

— Если можно! — вежливо отозвалась Люси.

— Любопытно, да? Все женщины любопытны. — Он вынул из кармана ключи, открыл нижнюю дверцу и извлек наружу металлический сейф. Вполне современный. Сейф он тоже открыл ключом.

— Минутку, моя дорогая, немного терпения! Ну, знаете, что это такое? — Он вынул небольшой, завернутый в бумагу цилиндрик и развернул обертку. На его ладонь посыпались золотые монеты.

— Вот так, юная леди! Можете их потрогать и даже подержать! Знаете, что это? Бьюсь об заклад, не знаете! Добрые старые золотые соверены[165]. Те, что были в ходу, пока не появились теперешние никчемные засаленные бумажонки. Эти монетки я давно собираю. Тут у меня много чего припрятано. Впрок. Эмма ничего об этом не знает… Никто не знает. Это наш с вами секрет. Понимаете? А знаете, почему я все это вам показываю?

— Почему?

— Потому что не желаю, чтобы вы считали меня больным, ни на что не годным стариком. Есть еще порох в пороховницах! Жена моя давно умерла. Вечно во всем мне перечила. Не нравились ей имена, которые я дал детям. Истинно саксонские[166] имена… и на родословную ей было наплевать… Я, впрочем, всегда пропускал мимо ушей то, что она говорила, а она — робкая душонка — не умела настоять на своем. Не то что вы — вы девица с норовом, огонь! И к тому же на вас приятно посмотреть. Мой вам совет: не связывайтесь с молокососами. У них ведь одна пустота в голове. А надо и о своем будущем позаботиться. Вот погодите… — Его пальцы сильнее сжали руку Люси, и он нагнулся к ее уху. — Я ничего больше не скажу. А вы погодите… Мои балбесы думают, что я скоро умру. Как же! Еще всех их переживу! И тогда мы еще посмотрим. Да уж, тогда посмотрим! У Харольда детей нет. Седрик и Альфред — холостяки. Эмма… Ну ей теперь уже замуж не выйти. Она, правда, неравнодушна к Куимперу… Но Куимперу и в голову не придет жениться на ней. Конечно, остается Александр… М-да, я, знаете ли… люблю Александра… Да, вот в чем штука… люблю я этого сорванца.

Он помолчал, потом, насупившись, спросил:

— Ну, барышня, что скажете? Обо всем этом, а?

— Мисс Айлсбэрроу… — донесся сквозь закрытую дверь голос Эммы.

Люси обрадовалась, что можно наконец сбежать.

— Меня зовет мисс Крэкенторп, — сказала она. — Я должна идти. Большое спасибо, что вы мне оказали доверие…

— Не забывайте… про наш секрет…

— Не забуду, — пообещала Люси и выскользнула из кабинета, не очень поняв, что это было: стариковское бахвальство или завуалированное предложение.

2

Дермут Креддок сидел в своем кабинете в Новом Скотленд-Ярде. Опершись локтем о письменный стол и поддерживая телефонную трубку плечом, он беседовал со своим парижским коллегой. Разговор шел на французском, которым Креддок владел очень неплохо.

— Это всего лишь предположение, — сказал он.

— Но, безусловно, стоящее, — донеслось из трубки. — Я уже распорядился навести справки в театральных кругах. Мой агент сообщает, что у него есть две-три обнадеживающие зацепки. Те актрисы, у которых нет какой-никакой семьи или любовника, довольно часто подолгу отсутствуют. Исчезновение какой-нибудь статистки никого не беспокоит: то ли она отправилась в турне, то ли укатила с новым обожателем. Никому нет дела до ее проблем. Очень жаль, что по присланной вами фотографии опознать эту женщину довольно затруднительно. Черты лица сильно искажены. Ну еще бы, такая смерть… Но тут уж ничего не поделаешь… Пойду сейчас проверю последние сообщения моих агентов. Может быть, что-нибудь появилось…

В тот момент, когда Креддок любезно прощался со своим французским коллегой, ему на стол положили записку.

«Мисс Эмма Крэкенторп хотела бы видеть инспектора криминальной полиции Креддока по поводу дела, расследуемого в Резерфорд-Холле».

Креддок положил трубку.

— Пригласите мисс Крэкенторп.

Итак, значит, он не ошибся. Эмма Крэкенторп что-то знала, может быть, что-то совсем незначительное, но знала. И решила рассказать ему.

Когда она вошла, Креддок встал, пожал ей руку и предложил сесть. От сигареты она отказалась. Возникла неловкая пауза. Инспектор решил, что она не знает, как лучше начать, и решил ей помочь.

— Мисс Крэкенторп, — Креддок чуть наклонился вперед, — вы пришли, чтобы мне что-то рассказать? Верно? Вы чем-то обеспокоены, не так ли? Возможно, это пустяк, который, на ваш взгляд, не имеет ничего общего с расследованием, но тем не менее вы в этом не совсем уверены. Или это как-то связано с опознанием убитой? Вам кажется, что вы знаете, кто она?

— Нет-нет, не совсем так! То есть это настолько маловероятно… Но…

— Но все-таки это вас беспокоит. Лучше расскажите все как есть. И я попробую рассеять ваши сомнения.

Немного помолчав, Эмма сказала:

— Вы видели только трех моих братьев. А у меня был еще один, Эдмунд, его убили на войне. Незадолго до этого он написал мне из Франции. — Она открыла сумку и вынула письмо, пожелтевшее от времени и потертое. — «Я надеюсь, — прочла она вслух, — что эта новость не сразит тебя наповал, сестричка. Дело в том, что я женюсь… на француженке. Все произошло совершенно неожиданно, тем не менее я уверен, ты полюбишь Мартину и позаботишься о ней, если со мной что-нибудь случится. Подробнее напишу обо всем в следующем письме. К тому времени я уже буду женат. Сообщи, пожалуйста, об этом нашему старику, ладно? Только поаккуратнее, он ведь наверняка разбушуется».

Инспектор протянул руку. Мгновение поколебавшись, Эмма отдала письмо.

— А через два дня, — продолжила она, — пришло сообщение, что Эдмунд «пропал без вести, вероятно, убит». Чуть позже мы получили извещение о его смерти. Как раз перед событиями в Дюнкерке…[167] в самый разгар паники и неразберихи. Никаких документов о регистрации брака в армейских архивах, насколько я могла выяснить, не сохранилось. Но, повторяю, в ужасном хаосе того времени свидетельство могло и затеряться. От самой девушки никаких известий тоже не было. После войны я пыталась навести о ней справки, но мне ничего не было известно, кроме ее имени. Эта часть Франции была оккупирована немцами, многие архивы вообще были уничтожены, и выяснить что-нибудь, не имея никаких данных, даже фамилии, было невозможно. В конце концов я решила, что свадьба так и не состоялась и девушка Эдмунда, возможно, вышла замуж за кого-то другого или погибла во время боевых действий.

Инспектор Креддок кивнул.

— Представьте себе мое удивление, — продолжала Эмма, — когда около месяца назад вдруг получаю письмо, а внизу подпись — Мартина Крэкенторп.

— У вас оно с собой?

Вынув письмо из сумки, Эмма протянула его инспектору. Креддок с интересом его прочитал.

Письмо было написано по-французски, уверенным почерком образованного человека.

«Дорогая мадемуазель,

Надеюсь, Вы будете не очень изумлены, получив это письмо. Я даже не знаю, успел ли Ваш брат Эдмунд известить Вас о том, что мы поженились. Мне он говорил, что собирается. Эдмунд был убит буквально через несколько дней после свадьбы, а деревню нашу тогда же оккупировали немцы. Когда война кончилась, я решила, что мне не стоит писать Вам или пытаться встретиться, хотя Эдмунду я обещала это сделать. Потом жизнь у меня как-то наладилась, и я не стала Вас беспокоить. Однако теперь обстоятельства изменились. Пишу это письмо только ради сына. Видите ли, его отец — ваш брат, а я… я больше не в состоянии обеспечить ему должные условия. В начале следующей недели я буду в Англии. Сообщите, пожалуйста, могу ли я увидеться с Вами. Мой адрес: Элверс Крэсент 126, 10. Смею надеяться, что это письмо не слишком вас огорчит и не станет для Вас неприятным сюрпризом.

Примите уверения в моих лучших чувствах,

Мартина Крэкенторп».

Прежде чем вернуть письмо Эмме, инспектор еще раз перечитал его.

— Ну и как вы поступили, получив это письмо, мисс Крэкенторп?

— В то время у нас как раз гостил мой зять Брайен Истли, я рассказала ему. Потом позвонила в Лондон моему брату Харольду, он посоветовал вести себя поосторожнее. «Необходимо, — сказал он, — убедиться в том, что это не какая-нибудь самозванка». — Эмма немного помолчала. — Это, конечно, был разумный совет. Однако если эта женщина действительно та самая Мартина, то мы должны были ее принять. Я написала ей по адресу, указанному в письме, что приглашаю ее приехать в Резерфорд-Холл. А примерно через неделю я получила из Лондона телеграмму: «Очень сожалею, вынуждена срочно вернуться во Францию. Мартина». И с тех пор о ней ни слуху ни духу.

— И когда именно все это произошло?

Эмма нахмурила брови, силясь вспомнить.

— Незадолго до Рождества. Я точно помню, потому что хотела ей предложить провести с нами Рождество, но мой отец даже слышать об этом не хотел. Поэтому я пригласила ее приехать на выходные сразу после Рождества, когда вся семья еще будет в сборе. А телеграмму, по-моему, — о том, что ей нужно срочно ехать во Францию, — принесли за несколько дней до Рождества.

— Так вы полагаете, что та убитая женщина и есть Мартина?

— Нет конечно. Но… но когда вы сказали, что она, возможно, иностранка… я невольно засомневалась… а вдруг… — Голос ее испуганно замер.

— Мисс Крэкенторп, вы поступили очень правильно, что пришли сюда и все рассказали, — поспешил подбодрить ее Креддок. — лично я думаю, что женщина, написавшая вам письмо, действительно благополучно вернулась во Францию, где находится и сейчас. С другой стороны, как вы и сами точно подметили, налицо более или менее точное совпадение по времени, ведь, согласно заключению полицейского хирурга, смерть женщины наступила три-четыре недели тому назад. Как бы то ни было, не беспокойтесь и предоставьте все нам. Кстати, — как бы вскользь добавил он, — вы сказали, что мистер Харольд посоветовал вам быть поосторожнее, а с отцом и остальными братьями вы тоже советовались?

— Разве я могла не сказать отцу. Он, конечно, страшно возмутился. — Эмма слабо улыбнулась. — Отец убежден, что все это лишь уловка, чтобы вытянуть у нас деньги. Деньги — всегда очень болезненная для него тема. Он считает — а может, просто делает вид, — что очень беден и должен беречь каждый пенни. У пожилых людей бывают подобные причуды. Разумеется, все это вздор: у него весьма большой доход с капитала, а он не тратит и четверти этих денег. Во всяком случае, так было до недавнего увеличения подоходного налога. И ко всему прочему у него солидные сбережения. — Она помолчала. — Другим двум братьям я тоже сообщила о письме. Альфреда это позабавило, хотя он тоже решил, что это обман. Седрик вообще не проявил никакого интереса — он у нас несколько эгоистичен. В конце концов мы все сошлись на том, что встретиться с Мартиной нужно, но нужно пригласить на встречу и нашего адвоката мистера Уимборна.

— А как отнесся мистер Уимборн к вашему общесемейному решению?

— Мы не успели поставить его в известность. Только хотели это с ним обсудить, как пришла телеграмма от Мартины.

— Больше вы ничего не предпринимали?

— Я еще раз написала по тому адресу, на этот раз с припиской на конверте: «переслать адресату», но никакого ответа не получила.

— Гм… довольно странно. — Инспектор пристально посмотрел на нее. — А что вы сами думаете по этому поводу?

— Даже не знаю, что и думать.

— А как вы отреагировали тогда на письмо? Подумали, что оно действительно от Мартины, или, так же как ваши отец и братья, заподозрили обман? И что, кстати, сказал ваш зять?

— О, Брайен совершенно не сомневался, что это Мартина и что все ею написанное — правда.

— А вы?

— Я… у меня полной уверенности не было.

— Ну а что вы почувствовали в первый момент, увидев имя вдовы вашего брата?

Выражение лица Эммы смягчилось.

— Я очень любила Эдмунда. Больше всех братьев. А письмо… мне показалось, что оно написано именно так, как написала бы с отчаянья женщина, оказавшаяся в подобных обстоятельствах. Все события, описанные ею, мотивировка поступков… все было вполне правдоподобно. Я подумала, что после окончания войны Мартина снова могла выйти замуж или сойтись с человеком, готовым приютить ее и ребенка. Возможно, этот человек умер или оставил ее, и ей ничего не оставалось, как обратиться к нам, тем более что Эдмунд сам велел это сделать. Да, судя по всему, писала сама Мартина. Но Харольд стал мне втолковывать, что женщина, написавшая письмо, могла знать Мартину и, соответственно, была осведомлена о ее личной жизни. Я вынуждена была признать, что и такой вариант возможен… Но все-таки… — Она замолкла.

— Вам не хочется верить, что это был обман? — мягко сказал Креддок.

Эмма с благодарностью посмотрела на него.

— Да, очень не хочется… Я была бы рада, если бы у Эдмунда остался сын.

Креддок понимающе кивнул.

— Я согласен с вами: письмо выглядит очень искренним, и вроде бы все факты вполне достоверны. Что действительно настораживает, так это неожиданный отъезд Мартины в Париж и то, что она больше не дала о себе знать. Вы ведь любезно ответили на письмо и готовы были принять ее в своем доме. Почему же, вернувшись в Париж, она даже вам не написала? Резонный вопрос… если это на самом деле была Мартина. Если же самозванка, тогда все объясняется куда проще. Я, признаться, подумал было, что вы попросили мистера Уимборна навести справки, и это спугнуло женщину. Но вы утверждаете, что мистер Уимборн ничего не знал… Тогда не исключено, что подобные действия предпринял кто-нибудь из ваших братьев. Возможно, у нее такое прошлое, что она предпочитает его тщательно скрывать. Она, вероятно, рассчитывала, что ей предстоит иметь дело только с сестрой Эдмунда, которая очень его любила, а не с бывалыми мужчинами, их на мякине не проведешь… И, наверное, надеялась, что получит от вас деньги для ребенка — впрочем, какой ребенок, ему уже лет шестнадцать — без особого труда. А оказалось, что ей придется столкнуться с чем-то совсем иным. Кроме того, неизбежно возникли бы серьезные юридические проблемы. Ведь если у Эдмунда Крэкенторпа остался сын, рожденный в законном браке, то он является одним из наследников вашего деда.

Эмма кивнула.

— Мало того, как я понимаю, со временем он должен унаследовать Резерфорд-Холл и прилегающие земли, которые в настоящее время имеют большую ценность как потенциальная площадь для застройки.

Эмма посмотрела на него чуть ошеломленно:

— Верно… Я как-то об этом не подумала.

— В любом случае, мисс Крэкенторп, не стоит волноваться, — сказал инспектор Креддок. — И хорошо, что вы все мне рассказали. Я наведу справки, но мне кажется, что между женщиной, вам написавшей… которая, возможно, просто решила поживиться и никогда не была вашей невесткой., и той несчастной нет никакой связи.

Эмма вздохнула с явным облегчением.

— Я так рада, — она встала, — что все-таки решилась к вам прийти. Вы отнеслись ко мне с таким участием…

Креддок проводил ее до двери, а потом, не мешкая, позвонил сержанту криминальной полиции Уэзероллу.

— Боб, у меня есть для тебя работенка: пойди на Элверс-Крэсент, сто двадцать шесть, квартира номер десять. Прихвати с собой фотографию убитой и постарайся что-нибудь узнать о некой особе, называющей себя миссис Крэкенторп — миссис Мартина Крэкенторп, которая либо жила там, либо приходила за письмами в период примерно с середины и до конца декабря.

— Слушаюсь, сэр.

Отдав распоряжение Бобу, Креддок занялся неотложными делами, а к двенадцати отправился на встречу с театральным агентом, давним своим знакомым. Разговор с ним ничего стоящего не дал.

Вернувшись к концу дня в офис, он обнаружил на своем письменном столе телеграмму из Парижа.

«ПЕРЕДАННЫЕ ВАМИ СВЕДЕНИЯ МОГУТ ОТНОСИТЬСЯ К АННЕ СТРАВИНСКОЙ ИЗ „МАРИЦКИ-БАЛЕТ“. ЖЕЛАТЕЛЬНО ВАШЕ ПРИСУТСТВИЕ. ДЕССАН. ПРЕФЕКТУРА».

Креддок с облегчением вздохнул, и морщины на его лбу разгладились.

Ну наконец-то! Хоть какой-то след. И не нужно впустую гоняться за Мартиной Крэкенторп… Он решил сегодня же вечерним паромом отправиться в Париж.

Глава 13

1

— Я страшно польщена вашим приглашением, — прочувствованно сказала мисс Марпл Эмме Крэкенторп.

Закутанная в множество пушистых шалей и шарфиков, мисс Марпл выглядела очень милой, трогательной — воплощение приятной пожилой леди. Она сияющими глазами поглядывала на окружающих — на Харольда Крэкенторпа в отлично сшитом костюме; на Альфреда, с очаровательной улыбкой передававшего ей блюдо с сандвичами, на Седрика, который в своем поношенном твидовом пиджаке стоял у камина и хмуро изучал своих родичей.

— Мы страшно рады, что вы к нам выбрались, — любезно ответила Эмма. По ее голосу невозможно было догадаться о неприятной сцене, разыгравшейся после ленча, когда Эмма вдруг воскликнула:

— Боже мой! Совсем забыла! Ведь я сказала мисс Айлсбэрроу, что она может привести сегодня к чаю свою старую тетю.

— Как-нибудь от нее отделайся! — приказным тоном сказал Харольд. — Нам надо многое обсудить, и посторонние тут ни к чему.

— Пусть они с этой девицей попьют чаю на кухне или в одной из гостиных, — посоветовал Альфред.

— О нет, это неприлично, — твердо возразила Эмма. — и попросту бестактно.

— Пусть приходит, — заявил Седрик. — Заодно попробуем выведать у нее кое-что об этой вездесущей Люси. Лично мне хотелось бы узнать о ней побольше. Я ей не доверяю. Слишком уж она ловкая.

— У нее прекрасные связи, — вмешался Харольд. — Я взял на себя труд навести справки. Нужно знать, с кем имеешь дело. А то шныряет тут везде, дошнырялась до того, что труп нашла.

— Еще бы узнать, кто эта чертова покойница, — добавил Альфред.

— Скажу тебе прямо, Эмма, — со злостью продолжал Харольд, — никак не ожидал, что тебя понесет в полицию. Это же чистое безумие — навести их на мысль, что убитая могла быть французской пассией Эдмунда! Теперь они решат, что она все-таки явилась сюда и кто-то из нас ее прикончил!

— Будет тебе, Харольд. Не преувеличивай!

— Харольд прав, — поддержал Альфред. — Не понимаю, что на тебя нашло. У меня такое ощущение, будто за каждым моим шагом следят переодетые в штатское полицейские.

— Я говорил ей, что не стоит этого делать, — сказал Седрик. — А Куимпер, наоборот, поддержал эту идею.

— А он-то тут при чем? — раздраженно буркнул Харольд. — Пусть занимается своими пилюлями, порошками и проблемами отечественного здравоохранения.

— Да хватит уже об этом! — взмолилась Эмма. — Я даже рада, что сегодня к нам придет мисс… нет, не помню.

Нам всем полезно пообщаться с новым человеком и немного отвлечься от этих надоевших уже споров. Пойду приведу себя в порядок.

Она вышла из комнаты.

— Эта Люси Айлсбэрроу… — сразу начал Харольд. — Седрик прав, еще неизвестно, зачем она сунулась в амбар. Ведь надо же было додуматься — открыть саркофаг… Непостижимо! И вообще, это по силам разве что Геркулесу[168]. Может, пора уже как-то себя обезопасить? Во время ленча она держалась довольно агрессивно.

— Предоставьте это дело мне, — заявил Альфред. — Я быстренько выведаю, что она затевает.

— Нет, все-таки зачем было открывать этот саркофаг? — допытывался Харольд.

— А может, она вовсе и не Люси Айлсбэрроу, — предположил Седрик.

— Что ей там понадобилось? — гадал Харольд, все больше мрачнея. — Чертовщина какая-то!

Братья озадаченно переглянулись.

— Да еще к чаю заявится эта старая ведьма. А нам нужно много чего обсудить.

— Обсудим попозже, вечером, — сказал Альберт. — Главное, побольше выведать у тетушки о ее шустрой племяннице.

На том и порешили. В назначенное время Люси привезла мисс Марпл, гостью усадили поближе к огню, и теперь она улыбалась Альфреду, подававшему сандвичи, с особой благосклонностью, которой всегда удостаивала красивых мужчин.

— Благодарю вас… А с чем?.. Яйца и сардины… О, это очень вкусно. Боюсь, что к вечернему чаю у меня слишком разыгрывается аппетит. Возраст, знаете ли… зато на ночь… только легкий ужин… Приходится быть осторожной. — Она снова обернулась к хозяйке. — Какой у вас красивый дом. Столько восхитительных вещиц. Например, эти бронзовые фигурки. Они напомнили мне те, что купил когда-то мой отец — на Парижской выставке. И ваш дед купил их там же? Неужели? Настоящий классический стиль, не так ли? Очень хороши! Как вам повезло, мисс Крэкенторп, что все братья с вами! Часто семьи разбросаны судьбой по всему свету. Кто в Индии, впрочем, с этим, кажется, теперь покончено, кто в Африке… на западном ее побережье климат просто отвратительный.

— Двое моих братьев живут в Лондоне.

— Какая удача!

— А вот Седрик живет на Ивице, одном из Балеарских островов, он художник.

— Художников всегда манили острова, не правда ли? — тут же подхватила мисс Марпл. — Шопен…[169] он жил на Мальорке, верно? Нет-нет, я немного перепутала, он был музыкантом. Я конечно же имела в виду Гогена[170]. Какая печальная судьба… напрасно загубил свою жизнь. Мне никогда не нравились его туземки… Я знаю, что им все восхищаются… но мне этот его тусклый горчичный цвет совсем не нравится. Очень действует на нервы.

Она с легким неодобрением взглянула на Седрика.

— Расскажите нам о Люси, мисс Марпл, — попросил Седрик. — Какой она была в детстве?

— Люси и тогда уже была умницей, — сразу просияв, ответила мисс Марпл. — Да, моя дорогая, и не перебивай меня! Особенно отличалась на уроках арифметики. Знаете, однажды вышел такой казус: мясник надумал обсчитать меня, когда я покупала филей для ростбифа…

Мисс Марпл погрузилась в воспоминания о детстве Люси, а потом незаметно перешла к забавным случаям из собственной жизни в деревне.

Поток воспоминаний был прерван появлением Брайена и мальчиков, насквозь промокших и перепачкавшихся во время энергичных поисков улик. Как только подали чай, вошел доктор Куимпер. Его представили мисс Марпл. Потом он тревожно огляделся, брови его недоуменно вскинулись.

— Эмма, надеюсь, ваш отец не расхворался?

— Нет-нет… он просто чувствует себя немного усталым.

— Полагаю, прячется от гостей, — лукаво улыбнулась мисс Марпл. — Вот и мой отец, бывало, тоже… «Опять назвала полный дом старух? — спросит он у матери. — Вели подать мне чай в кабинет!» Милый папа, такой иногда был упрямец.

— Только не думайте, что это из-за… — начала было Эмма, но Седрик перебил ее:

— Когда приезжают его дорогие сыновья, он всегда пьет чай у себя в кабинете. Это ведь можно как-то объяснить, верно? Тут ведь главное — психология, да?

Доктор Куимпер вовсю уплетал сандвичи и кофейный кекс с откровенным удовольствием человека, у которого обычно не хватает времени нормально поесть.

— Психология — вещь полезная, — сказал он, — когда ею занимаются психологи. Беда в том, что теперь каждый мнит себя психологом. Я еще и рта не успею раскрыть, а мои пациенты с уверенным видом сообщают мне о своих комплексах и неврозах, не дожидаясь, пока я сам поставлю диагноз. Спасибо, Эмма, — добавил он, — пожалуй, я выпью еще чашечку. Сегодня совершенно не было времени перекусить.

— Жизнь врача — это образец благородства и умения жертвовать собой, — с пафосом произнесла мисс Марпл, — я не устаю это повторять.

— Вы мало знаете врачей, — возразил Куимпер. — Их обычно называют пиявками, и очень часто это справедливо! Правда, теперь все-таки стало получше. Нам платит государство, больше нет необходимости посылать счета, заранее зная, что гонорара все равно не дождешься. Зато теперь на дармовщинку каждый норовит урвать «от правительства» побольше. И вот вам результат: если малышка Дженни два раза кашлянула, а мальчик Томми съел зеленых яблок — бедняга доктор обязан тащиться к ним среди ночи — раз сделан вызов. Ну да Бог с ними… Восхитительный кекс, Эмма! Вы замечательно готовите!

— Это не я, а мисс Айлсбэрроу.

— У вас получается не хуже, — верноподданнически возразил Куимпер.

— Вы посмотрите отца?

Эмма поднялась и направилась к двери, доктор последовал за ней. Мисс Марпл проводила их взглядом.

— Мисс Крэкенторп, видимо, очень преданная дочь, — заметила она, когда они вышли.

— Понять не могу, как только она его терпит, — с обычной своей откровенностью заявил Седрик.

— Отец к ней очень привязан, — поспешно добавил Харольд, — к тому же дом отличный, и никакой вокруг суеты.

— Эм вполне довольна своей жизнью, — сказал Седрик. — Ей просто на роду написано быть старой девой.

— Да, вы полагаете? — В глазах мисс Марпл вспыхнул веселый огонек.

— Брат не имел в виду ничего обидного, мисс Марпл, — поспешил заверить ее Харольд.

— Я и не обиделась. Я просто усомнилась в справедливости его утверждения. Мне кажется, мисс Крэкенторп еще устроит свою судьбу, просто она относится к тому типу женщин, которые не торопятся с замужеством… зато их браки, как правило, очень удачны.

— Кого она найдет, живя здесь на отшибе? — воскликнул Седрик. — Тут и нет никого, за кого можно было бы выйти.

В глазах мисс Марпл снова вспыхнул озорной огонек.

— Всегда есть священники… и врачи.

Мисс Марпл обвела своих собеседников снисходительным взглядом. Было совершенно очевидно, что подобные мысли никогда не приходили им в голову и что такой поворот событий отнюдь бы их не обрадовал.

Мисс Марпл встала с кресла, роняя при этом то свои шали и шарфики, то сумочку.

Все три брата бросились их поднимать.

— Вы очень любезны, — смущенно прощебетала мисс Марпл. — О да, еще голубой шарфик! Да… я хотела сказать… я просто счастлива, что вы пригласили меня. Я столько раз пыталась представить себе ваш дом, хотелось знать условия, в которых приходится работать дорогой Люси.

— Условия отличные! — сказал Седрик. — Особенно приятно, что у нас тут недавно прикончили одну леди! — уточнил он.

— Седрик! — одернул его Харольд, смерив брата свирепым взглядом.

— Знаете, кого вы мне напоминаете? — Мисс Марпл улыбнулась. — Молодого Томаса Ида, сына нашего управляющего банком. Обожал шокировать людей. Но в банковских кругах таких шутников не терпят, так что пришлось ему перебраться в Вест-Индию… Вернулся, когда умер его отец. Кстати, унаследовал немалое состояние. Вот туг ему повезло. Он всегда с большей охотой тратил деньги, чем их зарабатывал.

2

Люси отвезла мисс Марпл домой. На обратном пути у самого поворота на заднюю аллею она увидела, как из темноты вышел какой-то мужчина и остановился посреди дороги, освещенный фарами ее машины. Он поднял руку, и Люси узнала Альфреда Крэкенторпа.

— Так-то лучше, — заметил он, садясь в автомобиль. — Бррр! Холодно! Хотел подышать воздухом, побродить, но что-то не тянет. Отвезли старушку домой?

— Да. Она в полнейшем восторге.

— Я так и понял. До чего старухи любят общество, каким бы скучным оно ни было! Просто смешно! Ну что может быть скучнее Резерфорд-Холла… Два дня — это для меня предел. И как вы можете тут жить, Люси? Вы не возражаете, если я буду называть вас Люси?

— Нисколько. Кстати, лично мне тут совсем не скучно. Правда, я здесь ненадолго.

— Я наблюдал за вами. Вы толковая девушка, Люси. Слишком толковая, чтобы растрачивать себя на стряпню и уборку.

— Благодарю, только лучше уж стряпать и убираться, чем сидеть весь день в душной конторе.

— Понимаю. Я тоже не любитель канцелярских бумажек. Но ведь есть и другие варианты. При которых вы могли бы ни от кого не зависеть.

— Я и так ни от кого не завишу.

— Да я не о том! Я имею в виду нечто другое — использовать свой ум и способности с полной отдачей. Когда работаешь на себя, приходится выкладываться, чтобы их одолеть.

— Одолеть кого?

— Ну… препоны. Все эти глупые установки властей, которые ставят нам палки в колеса. Самое интересное, что всегда найдется способ их обойти… если ты, конечно, не дурак. А вы такая умница! Ну как, подходит?

— Надо подумать.

Люси въехала в старый конный двор.

— Боитесь совершить опрометчивый шаг?

— Сначала я должна побольше узнать.

— Откровенно говоря, милая моя Люси, вы бы очень мне пригодились: вы обладаете редким даром — умеете внушать доверие.

— Хотите вовлечь меня в какие-то махинации?

— Слишком сильно сказано. Так, невинные уловки, чтобы чуть-чуть обойти законы — чуть-чуть! — Пальцы Альфреда скользнули по ее руке. — Вы чертовски привлекательная девушка, Люси! Хотелось бы иметь такого компаньона!

— Я польщена.

— Хотите сказать, что номер не пройдет? Подумайте! Какое это удовольствие — обводить вокруг пальца всех этих добропорядочных глупцов! Закавыка только в одном — нужен капитал.

— У меня его нет.

— Я на это и не рассчитывал! У меня у самого скоро появится капитал. Не будет же мой почтенный папаша жить вечно! Старый скряга! Когда он наконец отправится на тот свет, у меня в руках окажутся настоящие деньги. Что скажете, Люси?

— А что именно вы мне предлагаете?

— Руку и сердце, если угодно. Обычно женщины совсем не против замужества. Даже самые независимые… Кроме того, жена не может давать свидетельских показаний против мужа.

— Ах вот оно что!

— Полно, Люси. Разве вы не видите, что вскружили мне голову?

К своему удивлению, Люси и сама почувствовала, что поддалась его обаянию. В Альфреде был своеобразный, чисто мужской магнетизм… Она со смехом выскользнула из его объятий.

— Сейчас не время для флирта. Надо подумать об обеде.

— Пожалуй! Готовите вы прекрасно. А что сегодня на обед?

— Потерпите и узнаете! Вы ничем не лучше этих двух сорванцов, все-то вам расскажи!

Они вошли в дом, и Люси поспешила на кухню. Очень скоро туда вдруг явился Харольд.

— Мисс Айлсбэрроу, могу я с вами поговорить?

— Чуть позже, мистер Крэкенторп, не возражаете? А то я не успеваю.

— Разумеется. Разумеется! После обеда?

— Договорились.

Обед был оценен по достоинству. Покончив с мытьем посуды, Люси вышла в холл, где ее уже ждал Харольд Крэкенторп.

— Да, мистер Крэкенторп?

— Не зайти ли нам сюда? — Он открыл дверь в малую гостиную. Пропустив Люси вперед, Харольд плотно прикрыл дверь.

— Я завтра утром уезжаю, чуть свет, — объяснил он, — но мне на прощанье хотелось сказать, что я поражен вашими уникальными способностями.

— Благодарю вас. — Люси была несколько удивлена.

— Полагаю, что ваши таланты пропадают здесь даром-абсолютно!

— В самом деле? А по-моему — нет!

«Во всяком случае, хоть этот не станет делать мне предложение, — подумала Люси. — Жена у него уже имеется».

— У меня есть одно предложение. Когда вся эта история, в которую вы угодили вместе с нашим семейством, закончится, загляните ко мне в контору. Только заранее позвоните и назначьте время встречи. Я оставлю секретарше соответствующее указание. Скажу вам откровенно: мне хотелось бы иметь в своей фирме столь перспективного сотрудника. Вместе обсудим, что вам больше по вкусу, где ваши таланты могут проявиться максимально. Обещаю вам хорошее жалованье, очень хорошее! Не говоря уж о дальнейших перспективах… Полагаю, разочарованы не будете. — Его улыбка лучилась великодушием.

— Благодарю вас, мистер Крэкенторп. — Люси скромно потупилась. — Я подумаю.

— Только не тяните с ответом. Такой шанс выпадает не часто. Женщине, которая стремится найти достойное место в жизни, нельзя его упускать. — Зубы Харольда снова сверкнули в ослепительной улыбке. — Спокойной ночи, мисс Айлсбэрроу, приятных сновидений.

«Ну и ну!.. — сказала себе Люси. — Чем дальше, тем интереснее…»

Поднимаясь по лестнице в свою комнату, она наткнулась на Седрика.

— Послушайте, Люси, я хотел вам что-то сказать.

— Вы хотите, чтобы я вышла за вас замуж, поехала на Ивицу, где вы милостиво позволите за собой ухаживать?

— У меня и в мыслях не было ничего подобного. — Седрик, видимо, был ошеломлен… и даже испуган.

— Извините. Значит, я ошиблась.

— Я просто хотел спросить, есть ли в этом доме расписание?

— Расписание? Лежит на столике в холле.

— Довольно странно, знаете ли, — Седрик усмехнулся, — воображать, что каждый мужчина мечтает на вас жениться… Вы красивы, спору нет, но не настолько же! Лично я ни за что бы на вас не женился! На ком угодно, только не на вас!

— Даже так? Понятно, можете не продолжать. Ну а как я вам на роль мачехи?

— Что-что? — Седрик даже вытаращил от неожиданности глаза.

— Кажется, я достаточно ясно выразилась, — холодно произнесла Люси, прошла в свою комнату и закрыла дверь.

Глава 14

1

Дермут Креддок держался с Арманом Дессаном из Парижской префектуры на дружеской ноге. Им и прежде доводилось раза два встречаться, и они сразу почувствовали друг к другу симпатию. Поскольку Креддок неплохо говорил по-французски, то разговор шел в основном на этом языке.

— Это всего лишь предположение, — предупредил Дессан. — У меня есть снимок артисток кордебалета. Вот она, четвертая слева. Ну, что скажете?

Инспектор Креддок признался, что сказать ему в общем-то нечего. Узнать задушенную женщину на групповом снимке было отнюдь не легко, к тому же все танцовщицы были сильно загримированы, а волосы их были скрыты под пышными затейливыми уборами из перьев.

— Вероятность, конечно, есть, — сказал он. — Но утверждать не решаюсь. Кто она? Что вам о ней известно?

— Почти ничего, — беспечным тоном ответил француз. — Танцовщица она средненькая, да и «Марицки-балет», прямо скажем, не из первоклассных. Дают спектакли в пригородных театрах и ездят на гастроли. Ни громких спектаклей, ни знаменитых балерин. Давайте я вас познакомлю с мадам Жолье, которая управляет труппой.

Мадам Жолье оказалась деловитой живой француженкой с проницательным взглядом, небольшими усиками и изрядным жирком на боках. Визит полицейских отнюдь ее не обрадовал.

— Чего не люблю, так это иметь дело с полицией. — Она посмотрела на них с откровенной враждебностью. — По любому пустяку ставите меня в затруднительное положение. Постоянно!

— Нет-нет, мадам! Вы не должны так говорить, — запротестовал Дессан, высокий мужчина с меланхоличным лицом. — Когда это я ставил вас в затруднительное положение?

— Ну хотя бы из-за той дурехи, которая выпила карболовую кислоту, — тут же выпалила мадам Жолье. — И только потому, что влюбилась в дирижера оркестра, а он вообще не обращал внимания на женщин. У него иные пристрастия. А что сделали вы? Вы подняли шумиху и устроили жуткий скандал! А это подорвало репутацию моего прекрасного балета! И финансы!

— Напротив! У вас были полные сборы, — возразил Дессан. — И с тех пор минуло уже три года. Не стоит держать на меня зло. А теперь поговорим об Анне Стравинской.

— А что с ней такое? — осторожно спросила мадам.

— Она русская? — поинтересовался инспектор Креддок.

— Да нет! Вы так решили из-за ее фамилии? Эти девицы вечно придумывают себе такие экзотические фамилии. Ничем особенно не выделялась. Танцевала средне и не сказать, чтобы уж очень хорошенькая. Для кордебалета в общем-то годилась — но солисткой никогда бы не стала!

— Она француженка?

— Вероятно. Паспорт у нее был французский. Но она как-то мне говорила, что муж у нее англичанин.

— Так и сказала? Дескать, муж — англичанин? А он жив или умер?

Мадам Жолье пожала плечами.

— То ли умер, то ли бросил ее. Откуда я знаю? Эти девицы! Вечно у них неприятности с мужчинами.

— Когда вы видели ее последний раз?

— Мы ездили на шесть недель в Лондон. Выступали в Торки, Борнмуте, Истборне[171] и вроде бы в Хаммерсмите[172]. Я уж не помню. Потом — отъезд во Францию, но Анна… Она не приехала даже проститься. Только прислала записку, что уходит от нас и будет теперь жить с семьей мужа… В общем, какая-то чепуха… Так я этому и поверила. Скорее всего просто встретила мужчину. Ну, вы меня понимаете…

Инспектор Креддок кивнул, полагая, что иных причин, по мнению мадам Жолье, существовать просто не может.

— Ну ничего, невелика потеря! Таких я могу набрать сколько угодно, и даже поприличней. Придут и будут танцевать как миленькие… Так что, прочитав записку, я пожала плечами и выкинула эту вертихвостку из головы. Все они одинаковы, эти девицы просто помешаны на мужчинах.

— Когда это было?

— Когда мы вернулись во Францию? Это было… да… в воскресенье перед Рождеством. Анна ушла дня за два или за три до отъезда. Точнее вспомнить не могу. Во всяком случае, в Хаммерсмите нам пришлось танцевать без нее. А это значит — пришлось на ходу перестраиваться, лишние репетиции… Так нас подвела! Но таковы уж эти девицы… как только встретят мужчину — все сразу забывают. Я всем сказала: будет проситься назад — ни за что не возьму!

— Вам ее уход очень был неприятен?

— Мне?.. С какой стати! Подцепила небось себе какого-нибудь кавалера и решила провести с ним рождественские праздники. Не мое это дело. Я могу найти других девушек. Они будут счастливы танцевать в «Марицки-балет», и танцевать не хуже, а может, даже и лучше Анны.

Мадам Жолье вдруг умолкла и с любопытством спросила:

— Почему вы ее разыскиваете? Ей что, кто-то оставил наследство?

— Нет, — ответил инспектор Креддок. — Просто мы имеем основания предполагать, что она убита.

— Такое иногда случается, — сразу утратив всякий интерес, философски заметила мадам Жолье. — Ну что ж! Она была доброй католичкой. По воскресеньям ходила на мессы и, конечно, исповедовалась.

— Мадам, она говорила вам когда-нибудь о сыне?

— О сыне? Вы хотите сказать, что у нее был сын? Я считаю, что это маловероятно. Эти девицы — все, все до одной! — знают нужный на крайний случай адрес. Мосье Дессану это известно не хуже меня.

— Ребенок мог родиться у нее до того, как она поступила на сцену, — сказал Креддок. — Например, во время войны.

— Ах, во время войны… Это возможно. Но если и так, мне об этом ничего не известно.

— Кто из ваших девушек был ее близкой подругой?

— Я могу назвать два-три имени, но она ни с кем особенно не дружила.

Больше ничего полезного мадам Жолье сообщить не могла.

Когда ей показали пудреницу, она сказала, что такая у Анны была, но точно такие же есть и у многих других девушек. Меховое пальто Анна, конечно, могла купить в Лондоне, но никаких сведений об этом у нее нет. «Я постоянно занята — репетиции, освещение, каждую минуту новые проблемы — такой уж бизнес, — сказала мадам Жолье, — и мне некогда замечать, в чем ходят мои артисты!»

После встречи с мадам Жолье они побеседовали с девушками, которых она им назвала. Две знали Анну довольно хорошо, но, по их словам, она не очень много говорила о себе, а то, что говорила, чаше всего было заведомой ложью.

— Она любила сочинять всякие небылицы… Что она была любовницей великого герцога, а в другой раз называла фамилию крупного английского финансиста… Или что во время войны она была участницей Сопротивления[173]. А однажды заявила, что была кинозвездой в Голливуде.

— Я думаю, — вступила в разговор другая девушка, — что на самом деле она жила раньше вполне обыкновенной скучной жизнью, а ее влекла романтика. Она и в балет-то пошла потому, что это казалось ей романтичным, но хорошей танцовщицей ей стать не удалось… Вы поймите, если бы она честно сказала: «Мой отец торговал в Амьене[174] тканями» — какая уж тут романтика! Вот она и придумывала что-нибудь эдакое…

— Даже в Лондоне, — продолжала первая девушка, — она намекала на то, что какой-то богатый человек хочет взять ее с собой в кругосветное плавание… видите ли, она похожа на его дочь, погибшую в автокатастрофе. Какая чушь!

— А мне она сказала, что едет к какому-то лорду[175] в Шотландию, — сказала вторая девушка, — там будет охота на оленей.

Сведения были довольно забавные, но, в сущности, бесполезные. Вывод можно было сделать только один: Анна Стравинская была отъявленной лгуньей. Конечно, она не охотилась на оленя с шотландским лордом и едва ли нежилась под солнцем на борту океанского лайнера. Но из этого вовсе не следовало, что ее убили и запрятали в пресловутый саркофаг… На вопрос, не она ли на фотографии, ни девушки, ни мадам Жолье не могли ответить ничего определенного. В общем-то вроде бы действительно похожа на Анну. Но право же! Все лицо так страшно раздуто — это может быть кто угодно…

Итог был таков: 19 декабря Анна решила не возвращаться во Францию, а днем позже, то есть 20 декабря, похожая на нее женщина отправилась в Брэкхемптон поездом в 16.33 и была задушена.

Если женщина в саркофаге была не Анна Стравинская, то где же теперь Анна?

Ответ мадам Жолье был прост и неизменен:

— С каким-нибудь мужчиной!

«И скорее всего она права», — уныло подумал Креддок.

Нельзя было обойти вниманием и утверждение Анны, что у нее был муж англичанин. Был ли этим мужем Эдмунд Крэкенторп? Судя по тому портрету, который нарисовали ее подружки, едва ли… Другое дело, если Анна была в какой-то момент довольно близкой знакомой Мартины и, соответственно, имела возможность разузнать необходимые сведения. Вполне допустимо, что именно она написала Эмме Крэкенторп, а потом, почуяв, что ей предстоят обстоятельные объяснения, испугалась и пошла на попятный. Возможно, именно поэтому она ушла из труппы мадам Жолье. Но опять-таки, где же Анна Стравинская находится в данный момент?

И снова напрашивался неизменный ответ мадам Жолье: с каким-нибудь мужчиной…

2

Прежде чем покинуть Париж, Креддок поделился своими соображениями относительно Мартины с Дессаном. И тот был склонен согласиться со своим английским коллегой: скорее всего женщина, найденная в саркофаге, не имеет никакого отношения к возлюбленной Эдмунда Крэкенторпа. Но тем не менее этот вариант следует тщательно проработать, полагал он. И обещал Креддоку, что Сюрте[176]предпримет все возможное, чтобы выяснить, сохранилось ли документальное свидетельство о браке лейтенанта Эдмунда Крэкенторпа из Четвертого Саутширского полка и француженки по имени Мартина. Примерная дата — приблизительно перед падением Дюнкерка.

Однако Дессан предупредил Креддока, что почти не надеется на успех. Во-первых, район, о котором идет речь, почти сразу захватили немцы, во-вторых, он значительно пострадал во время боевых действий. Многие здания, а соответственно и хранящиеся в них документы, были уничтожены.

— Но мы предпримем все, что в наших силах, дорогой коллега, — повторил Дессан.

На том они расстались.

3

В Лондоне Креддока уже поджидал с отчетом сержант Уэзеролл.

— Адрес, который вы мне дали, Элверс-Крэсент, сто двадцать шесть, только для писем, сэр, — с мрачным торжеством доложил он. — Вот что я вам скажу… Дом вообще-то вполне приличный.

— Кто-нибудь опознал ее по фотографии?

— Как женщину, приходившую за письмами? По-моему, это дохлый номер — прошел уже почти месяц, а народу там толчется уйма. Там ведь пансион для студентов.

— Она могла называть себя другим именем.

— Ну и что? У нас ведь фотография. Нет, не опознали. После мы объехали отели, — продолжал сержант, — в регистрационных книгах Мартина Крэкенторп не значится. После вашего звонка из Парижа мы стали искать в списках проживавших Анну Стравинскую. Такая действительно значилась, вместе с остальными танцорками, в дешевой гостинице неподалеку от Брук-Грин. Там в основном останавливаются актеры. Съехала поздно вечером, девятнадцатого декабря, после спектакля, это четверг. Других записей нет.

Креддок, кивнув, распорядился продолжать поиски и по другим каналам, хотя не надеялся на успех.

Немного поразмыслив, Креддок позвонил в адвокатскую контору «Уимборн, Хендерсон и Карстерс» и попросил назначить его на прием к мистеру Уимборну.

Креддок явился в назначенное время, его проводили в душную комнату, где за большим старомодным столом, заваленным пачками пыльных бумаг, восседал мистер Уимборн. Вдоль стен стояли ящички с аккуратными ярлыками: «Сэр Джон Фоулдс (сконч.)», «Леди Деран», «Джордж Роубот, эскв.» и прочие. Были это реликвии минувшего или текущие юридические дела — понять было невозможно.

Мистер Уимборн был безупречно вежлив, но смотрел на посетителя с некоторой настороженностью, характерной для домашнего юриста, которому предстоит разговор с полицейским чином.

— Чем могу быть полезен, инспектор?

— Я насчет этого письма… — Креддок подвинул письмо Мартины через стол. Мистер Уимборн брезгливо коснулся его пальцем, но в руки не взял. Щеки его слегка порозовели, а губы сжались плотнее.

— Да-да! — сказал он. — Вчера утром я получил письмо от мисс Эммы Крэкенторп, в котором она сообщила о своем визите в Скотленд-Ярд и обо… гм!., обо всех обстоятельствах. Признаться, мне абсолютно непонятно… абсолютно… почему меня сразу не уведомили об этом письме! Чрезвычайно странно! Мне должны были сообщить в первую очередь…

Инспектор Креддок поспешил произнести несколько банальных фраз, стараясь успокоить мистера Уимборна и настроить его на более мирный лад.

— Я не имел ни малейшего представления о матримониальных[177] намерениях Эдмунда, — произнес мистер Уимборн с явной обидой.

Инспектор Креддок заметил, что время все-таки было военное… и не стал ничего уточнять, полагая, что и так все ясно.

— Военное время! — раздраженно фыркнул мистер Уимборн. — А впрочем… в самом деле… В начале войны мы находились в здании Линкольнс-Инн-Филдс[178], так вот, прямым попаданием разрушило соседний дом, где хранились многие наши документы… Они были уничтожены… Разумеется, не самые важные. Но и это причинило потом много неприятностей. Хорошо, что наиболее ценные бумаги мы заблаговременно вывезли за город. В это время дела Крэкенторпов находились в руках моего отца. Он умер шесть лет назад. Может быть, он был извещен об этой, с позволения сказать, женитьбе Эдмунда, но, судя по всему, этот брак, даже если и был делом решенным, так и не состоялся, а потому мой отец не придал этому эпизоду большого значения. Должен сказать, вся эта история с письмом весьма подозрительна. Чтобы через столько лет вдруг объявить себя законной женой и, мало того, матерью законнорожденного сына! Очень сомнительно! Какие у нее есть доказательства, хотел бы я знать?

— Вот именно, — сказал Креддок. — А на что она и ее сын могли бы претендовать?

— Полагаю, она надеялась на то, что Крэкенторпы возьмут ее и ее сына на содержание.

— Это-то ясно. Но я имел в виду юридический аспект — если бы она могла доказать законность своих притязаний?

— О, понимаю. — Мистер Уимборн водрузил на переносицу свои очки, которые несколько минут назад в запальчивости отложил в сторону, и пристально посмотрел на инспектора. — Гм! В данный момент у нее нет никаких прав. Но если ей удастся доказать, что мальчик является законнорожденным сыном Эдмунда Крэкенторпа, тогда он может претендовать на часть наследства после смерти Лютера Крэкенторпа. Более того, поскольку он сын старшего из сыновей Лютера Крэкенторпа, ему бы отошел и Резерфорд-Холл.

— Кто-нибудь из нынешних наследников имеет виды на Резерфорд-Холл?

— Чтобы там поселиться? Безусловно, никто. Но это поместье, дорогой инспектор, стоит немалых денег. Очень немалых! Эту землю вмиг купят и фабриканты и строители. Это же теперь самый центр Брэкхемптона. О да! Это очень лакомый кусок.

— Вы, помнится, говорили, что после смерти Лютера Крэкенторпа поместье унаследует Седрик?

— Да. Как старший из живущих в момент наследования сыновей он наследует недвижимость.

— Седрик Крэкенторп, как мне дали понять, к деньгам довольно равнодушен.

Мистер Уимборн холодно посмотрел на Креддока.

— В самом деле? Я бы не слишком доверял подобным утверждениям. Наверное, бывают на свете люди, не от мира сего, которых деньги не интересуют. Но сам я что-то таких не встречал.

Мистеру Уимборну так понравилась его собственная тирада, что он даже чуть-чуть повеселел.

Инспектор Креддок поспешил воспользоваться этим проблеском в настроении мистера Уимборна:

— Похоже, что Харольд и Альфред Крэкенторпы были крайне рассержены этим письмом, — рискнул заметить он.

— Допускаю, — сказал адвокат. — Вполне допускаю.

— Это уменьшило бы их долю наследства?

— Безусловно. Сын Эдмунда Крэкенторпа — если допустить, что таковой существует, — получил бы пятую часть капитала.

— Не думаю, что это было бы очень серьезной потерей для Харольда и Альфреда Крэкенторпов.

— Совершенно недостаточный предлог для убийства — если вы это имеете в виду.

— Но, я полагаю, оба они в довольно затруднительном материальном положении, — заметил Креддок, с невозмутимым спокойствием выдержав проницательный взгляд адвоката.

— Гм! Стало быть, полиция наводила справки? Да. Альфред почти постоянно «на мели». Иногда у него появляются деньги — но очень ненадолго. Харольд, как вы уже, судя по всему, выяснили, сейчас в рискованном положении.

— А по виду — весьма преуспевающий финансист!

— Вот именно, по виду! Одна видимость! Половина концернов в городе сами толком не знают, платежеспособны они или нет. А баланс может выглядеть вполне благополучным… для человека неискушенного. Но если указанные активы совсем не активы, если вся конструкция, того и гляди, рухнет, что тогда?

— Тогда, надо думать, Харольд Крэкенторп крайне остро нуждается в деньгах.

— Однако, задушив вдову своего брата, он ничего бы не получил, — сказал мистер Уимборн. — А вот на Лютера Крэкенторпа пока никто не покушался, хотя как раз его смерть решила бы все проблемы его отпрысков. Так что, инспектор, я, право, не понимаю, каков ход ваших мыслей.

Печальнее всего было то, что инспектор Креддок и сам этого не понимал.

Глава 15

1

Договорившись с Харольдом Крэкенторпом о встрече, инспектор Креддок явился точно в назначенное время, прихватив с собою сержанта Уэзеролла. Контора Харольда Крэкенторпа размещалась на четвертом этаже огромного здания, входившего в деловой комплекс Сити. Все внутри свидетельствовало о процветании фирмы и соответствовало новейшему деловому стилю. Очень модно одетая изящная молодая женщина попросила инспектора назвать свое имя, потом сняла трубку и, тактично понизив голос, доложила о его приходе, после чего наконец проводила инспектора и сержанта в кабинет Харольда Крэкенторпа.

Харольд Крэкенторп сидел за необъятным, крытым кожей письменным столом, безукоризненно одетый и самоуверенный. Если он и находился, согласно сведениям инспектора, в затруднительном финансовом положении, внешне это не проявлялось решительно ни в чем.

Он посмотрел на вошедших с искренним и доброжелательным интересом.

— Доброе утро, инспектор! Надеюсь, ваш визит означает, что наконец появились какие-нибудь новости?

— К сожалению, нет, мистер Крэкенторп. Я только хотел задать вам несколько вопросов.

— Опять вопросы? Неужели еще есть такие, на которые я вам не отвечал?

— Понимаю ваши чувства, мистер Крэкенторп. Но что делать, служба…

— Ну, что на этот раз? — нетерпеливо спросил Харольд.

— Мне хотелось бы, чтобы вы подробно рассказали о том, что делали днем и вечером двадцатого декабря — приблизительно с трех часов до полуночи.

Харольд Крэкенторп побагровел.

— Вопрос более чем странный! Что все это значит, хотел бы я знать?

Креддок обезоруживающе улыбнулся.

— Это значит, что я бы хотел знать, где вы находились с трех часов дня до полуночи в пятницу, двадцатого декабря.

— И зачем вам это?

— Это поможет нам сузить рамки поисков.

— Сузить? Значит, у вас все-таки есть новая информация?

— Мы надеемся, сэр, что нам удалось немного продвинуться.

— Я абсолютно не уверен в том, что обязан отвечать на ваш вопрос. Во всяком случае, без моего адвоката.

— Это, безусловно, ваше право, — мягко произнес Креддок. — Вы действительно не обязаны мне отвечать и имеете полное право пригласить адвоката, прежде чем мы начнем конкретный разговор…

— Это… как бы это поточнее выразиться… своего рода предупреждение?

— О нет, сэр, — инспектор Креддок был явно уязвлен подобным подозрением, — ничего подобного! Этот вопрос я задаю очень многим. Не подумайте, что только вам… Нам просто необходимо исключить тех, кто наверняка не имеет отношения к случившемуся.

— Разумеется, я всячески готов помочь… Дайте-ка припомнить. Нет, с ходу не получается, но не беда, у нас здесь все неукоснительно фиксируется. Полагаю, нас выручит мисс Эллис.

Он позвонил по одному из телефонов, стоящих на столе, и буквально через полминуты в кабинет вошла молодая женщина в элегантном черном костюме с блокнотом в руке.

— Мой секретарь мисс Эллис, — представил Харольд. — А это инспектор Креддок. Мисс Эллис, инспектор хотел бы знать, что я делал во второй половине дня… Как вы сказали, инспектор? Какого числа?

— Двадцатого декабря, в пятницу.

— Итак, мисс Эллис, пятница, двадцатое декабря. Думаю, у вас есть какие-нибудь записи.

— Конечно! — Мисс Эллис вышла и тут же вернулась с перекидным календарем. Она быстро перелистала страницы.

— Двадцатое декабря… утром у вас была деловая встреча с мистером Голдом по поводу концерна «Кромарти». Затем ленч с лордом Фортвиллем в ресторане «Баркли»[179].

— A-а, припоминаю! Значит, в тот день…

— Вы вернулись в офис около трех часов и продиктовали несколько писем. Затем вы посетили «Сотби»[180]. В офис вы больше не вернулись, но у меня помечено, что я должна была напомнить вам об обеде в тот вечер в «Клубе поставщиков». — Кончив читать, она вопросительно посмотрела на Харольда.

— Благодарю вас, мисс Эллис.

Мисс Эллис выплыла из кабинета.

— Теперь я все вспомнил, — сказал Харольд. — Я отправился на аукцион, но то, что я присмотрел, шло по слишком высокой цене. Я выпил чаю в небольшом кафе на Джермен-стрит, кажется, оно называлось «Расселз». Потом зашел в кинотеатр, в тот, где крутят хронику. Пробыл там с полчаса и отправился к себе — я живу на Кардиган-Гарденс, дом сорок три. Обед был назначен на семнадцать тридцать, в парадном зале. После обеда я вернулся домой и лег спать. Полагаю, вас устроит такой ответ?

— В полной мере, мистер Крэкенторп. Уточните, пожалуйста, в котором часу вы заезжали домой, чтобы переодеться к обеду?

— Абсолютно точно сказать не берусь… Полагаю, в начале седьмого.

— А когда вернулись?

— По всей вероятности, в половине двенадцатого.

— Вам открыл дверь ваш слуга? Или, может быть, леди Элис Крэкенторп?

— Моя жена, леди Элис, в настоящее время находится за границей, на юге Франции. Уехала туда еще в начале декабря. Я открыл дверь своим ключом.

— Значит, подтвердить, что вы вернулись домой в указанное вами время, некому?

Харольд смерил его холодным взглядом.

— Полагаю, слуги слышали, когда я пришел. У меня в услужении супружеская пара… Но послушайте, инспектор…

— Пожалуйста, мистер Крэкенторп! Я понимаю, что подобные вопросы не могут не раздражать, но я уже почти закончил. У вас есть автомобиль?

— Да, «хамберхок»[181].

— Вы сами водите машину?

— Да. Хотя не очень часто, пользуюсь ею только по выходным. Ездить на машине по Лондону в наши дни просто мучение.

— Но, наверное, в гости к отцу и сестре все-таки на ней ездите?

— Только в тех случаях, когда приезжаю в Резерфорд-Холл на продолжительное время. А если на один день, — как тогда, в день дознания, — то всегда езжу поездом. Прекрасное обслуживание, и в конечном итоге гораздо быстрее, чем автомобилем. К поезду сестра высылает за мной такси.

— Где вы держите вашу машину?

— Снимаю гараж в бывших конюшнях за Кардиган-Гарденс. Будут еще вопросы?

— Думаю, пока все, — улыбнувшись, сказал инспектор и стал прощаться. — Сожалею, что вынужден был вас побеспокоить.

Когда они вышли, сержант Уэзеролл, имеющий обыкновение подозревать всех и вся в самых тяжких грехах, многозначительно заметил:

— Ему не понравились ваши вопросы… совсем не понравились. Он прямо-таки из себя выходил!

— Естественно, кому понравится, если его ни за что ни про что будут подозревать в убийстве, — сказал инспектор. — Тем более такого сверхреспектабельного джентльмена, как Харольд Крэкенторп… Конечно же это его должно раздражать… Ну это-то ладно. А узнать, видел ли кто-нибудь Харольда Крэкенторпа на аукционе и в кафе, где он пил чай, — совсем бы не мешало… Он запросто мог сесть на поезд, отправившийся в шестнадцать тридцать три, столкнуть задушенную им женщину под откос, пересесть на обратный и вернуться в Лондон к обеду в клубе. А потом ночью мог съездить за телом и перевезти его в амбар. Наведите справки в гараже, который он арендует.

— Слушаюсь, сэр. Думаете, так он и действовал?

— Откуда мне знать? — с легкой досадой ответил инспектор Креддок. — Он высокий, темноволосый… Он мог находиться в том поезде. Он связан с Резерфорд-Холлом, и поэтому приходится его подозревать. Ну а теперь у нас на очереди его братец Альфред.

2

Альфред Крэкенторп занимал квартиру в районе Уэст-Хампстед в большом современном доме, не слишком престижном, зато с большим двором, где можно было припарковать свой автомобиль, хотя это отнюдь не приветствовалось теми жильцами, у которых не было машин.

Квартира была с новомодными встроенными шкафами и, очевидно, сдавалась уже с мебелью. Мебель же была такова: длинный откидной стол из клееной фанеры, диван-кровать и разнокалиберные кресла и стулья, совершенно немыслимых пропорций.

Альфред Крэкенторп встретил их с подкупающим дружелюбием, но, как показалось инспектору, немного нервничал.

— Я заинтригован! — сказал он. — Можно предложить вам немного выпить, инспектор?

Альфред приподнял одну за другой несколько разных бутылок, искушая гостя.

— Нет, благодарю вас, мистер Крэкенторп.

— Неужели мои дела так плохи! — Он засмеялся собственной шутке, а затем, резко посерьезнев, спросил, что все это значит.

Инспектор предельно кратко изложил причину своего визита, после чего задал свой коронный вопрос.

— Что я делал во второй половине дня двадцатого декабря? — переспросил Альфред. — Откуда мне знать? Да ведь… ну да, это было три недели назад!

— Ваш брат Харольд смог ответить очень четко.

— Брат Харольд — возможно! Но не брат Альфред. Харольд у нас везунчик и паинька, — добавил он, с чуть приметной завистью и злорадством. — Деятельный, практичный, всегда при деле и тем не менее на все находит время и все делает в точно назначенный срок. Даже если бы его угораздило ну… совершить убийство… это я так, к слову, он спланировал бы его самым тщательнейшим образом, просчитал бы каждую минуту.

— У вас имеются какие-нибудь основания для столь необычного примера?

— Ну что вы! Просто почему-то пришло в голову… хочу, так сказать, предельно образно описать пунктуальность моего удачливого братца.

— Ну а теперь поговорим о вас.

Альфред развел руками.

— Я уже вам говорил — память у меня никудышная — вечно не помню, когда где был… Если бы вы спросили про Рождество, это еще куда ни шло — тут есть за что уцепиться, поскольку мы все провели его в гостях у отца. Хотя на самом деле совершенно неясно, зачем мы к нему заявляемся. Он вечно ворчит, что мы ввергаем его в непомерные расходы, а не приедем, будет ворчать, что совсем забыли старика отца. Откровенно говоря, ездим, чтобы порадовать сестру.

— Значит, и в этом году тоже?

— Да.

— Я слышал, на этот раз праздник был омрачен, ваш отец приболел. Ему действительно было худо?

Креддок умышленно увел разговор в сторону, повинуясь профессиональному чутью, которое не раз его выручало.

— Да, прихватило его крепко. Обычно-то он ест не больше воробья, все экономит… а тут столько еды, да еще выпил — и вот результат!

— Думаете, он просто переел?

— Разумеется. А что еще могло быть?

— Как я понял, доктор Куимпер был крайне обеспокоен.

— Ох уж этот болван! — презрительно выпалил Альфред. — Вы его больше слушайте, инспектор! Паникер, каких мало.

— Что вы говорите? А на меня он произвел впечатление весьма здравомыслящего человека.

— Да полно вам, он же круглый дурак. На самом деле отец не так уж сильно болен, и с сердцем у него все в порядке, конечно, пошаливает иногда. Просто старый хитрец сумел хорошо заморочить этому Куимперу голову. А когда нашего батюшку скрутило по-настоящему, он такой поднял переполох! Куимпер не отходил от него ни на шаг, а у нас все допытывался, что отец ел и пил. Просто какой-то дешевый балаган! — Альфред, сам того не заметив, сильно распалился.

Креддок же решил держать паузу, и это произвело должный эффект: Альфред бросил на него настороженный взгляд и с раздражением спросил:

— Что все это значит? Зачем вам понадобилось знать, где я был в какую-то там пятницу чуть не месяц назад?

— Так, значит, вы помните, что это была пятница?

— По-моему, вы сами так сказали.

— Возможно. Во всяком случае, меня интересует именно эта пятница, которая пришлась на двадцатое декабря.

— Почему?

— Обычная формальность, необходимая для дальнейшего расследования.

— Чепуха! Просто вам все-таки удалось что-то узнать об этой женщине… Я прав? Откуда она?

— У нас пока еще нет полной информации.

Альфред пристально посмотрел на инспектора.

— Надеюсь, вас не ввела в заблуждение странная фантазия моей сестрицы, будто та несчастная — вдова Эдмунда? Надо же было до такого додуматься!

— Эта… Мартина… Она случайно к вам не обращалась?

— Ко мне? Господи, конечно нет! Не смешите меня!

— Вы полагаете, что она скорее всего обратилась бы к вашему брату Харольду?

— Ну естественно! Его имя часто мелькает в газетах. Он человек обеспеченный. Меня не удивило бы, если бы она попыталась выудить у него денежки. Другое дело, что ничего бы у нее не вышло. Харольд такой же скряга, как наш старик. Кто у нас добрая душа, так это Эмма, и, что немаловажно, Эдмунд очень ее любил. Однако при всей своей доброте Эмма не так уж доверчива. Она вполне допускала, что письмо написала какая-то аферистка. И решила на всякий случай пригласить на встречу всю семью и какого-нибудь ушлого адвоката.

— Оправданная предосторожность, — заметил Креддок. — Была назначена определенная дата?

— Кажется, сразу после Рождества… числа двадцать седьмого… — Альфред остановился.

— Ну вот, — с радостным изумлением произнес Креддок, — я смотрю, некоторые даты вы все-таки помните.

— Я уже сказал — определенной даты назначено не было.

— Но разговор на эту тему был — когда?

— Хоть убейте — не помню.

— Может, все-таки попробуете вспомнить, что вы делали двадцатого декабря?

— Извините… Просто никакого проблеска…

— Вы не ведете записей деловых встреч?

— Терпеть не могу всякой канцелярщины.

— Пятница накануне Рождества… Предрождественские дни обычно всегда запоминаются.

— В какой-то день я играл в гольф с одним нужным человеком. — Альфред покачал головой. — Нет, это было на неделю раньше. Пожалуй, все эти дни я просто слонялся. Я часто так провожу время. Люблю сочетать полезное с приятным. По-моему, за стойкой бара заключить успешную сделку куда проще, чем в конторе.

— Кстати, не могли бы вам помочь ваши тамошние приятели? Те, кто тоже предпочитает бары конторам?

— Ладно, поспрошаю их. Что смогу, разузнаю.

Альфред держался теперь более уверенно.

— Я не могу вам сказать, что делал в тот день, — сказал он, — зато я точно знаю, чего не делал. Я никого не убивал и не прятал труп в саркофаг.

— Почему вы так говорите, мистер Крэкенторп?

— Полно, дорогой инспектор! Вы расследуете это убийство, верно? Раз вы спрашиваете «Где вы были в такой-то день и в такое-то время?», стало быть, вам необходимо по возможности сузить круг подозреваемых. Хотел бы я знать, почему вас так интересует та пятница и даже не вся пятни-да, а примерно от ленча до полуночи? Что навело вас на это время? Не медицинское же освидетельствование. Ведь сколько времени уже прошло! Может быть, кто-то видел, как та дамочка прошмыгнула в амбар? Вошла, а обратно так и не вышла… Ну что, угадал?

Сощуренные черные глаза так и впились в инспектора, но Креддок был человеком бывалым, умел противостоять любому напору.

— Боюсь, что не смогу удовлетворить ваше вполне понятное любопытство, — сказал он подчеркнуто доброжелательным тоном.

— Да, в полиции откровенничать не принято!

— Ну, не только в полиции. Полагаю, и вы, мистер Крэкенторп, могли бы все-таки вспомнить, как провели ту пятницу. Впрочем, возможно, у вас есть причины, по которым вам не хотелось бы вспоминать о том дне.

— Нет, инспектор, на этот фокус вам меня не поймать. Понимаю, что моя забывчивость наводит на подозрения. Но что поделаешь, такой уж я рассеянный. Погодите-ка, на той неделе я ездил в Лидс…[182] останавливался в гостинице около ратуши… название, естественно, не помню… но вам ведь ничего не стоит проверить. Это могло быть в пятницу.

— Мы проверим, — сдержанно произнес инспектор. — Очень жаль, — добавил он, поднимаясь, — что вы, мистер Крэкенторп, ничем не сумели нам помочь.

— Мне тоже очень жаль! У Седрика твердое алиби, он был у себя на Ивице, у Харольда все расписано чуть не по минутам: деловые встречи, официальные обеды… А у меня — никакого алиби! Что уж тут хорошего. А все-таки это все глупости. Я уже сказал вам, что убийства не по моей части. К тому же подумайте сами: зачем мне было убивать незнакомую женщину? Даже если это и в самом деле вдова Эдмунда, чего ради кому-нибудь из нас ее убивать? Вот если бы она вышла во время войны за Харольда и теперь вдруг объявилась… тогда нашего добропорядочного Харольда обвинили бы в двоеженстве, в попрании святых уз и все такое прочее. Но Эдмунд! Да, мы бы все только порадовались такой новости, заставили бы отца раскошелиться, чтобы назначил ей содержание и устроил парня в хорошую школу.

Наш старик конечно бы жутко бесился, но отказать бы не посмел — это уж было бы чересчур… Не хотите выпить, хотя бы на прощание, инспектор? Точно нет? Сожалею, что вы напрасно потратили на меня свое время.

3

— Послушайте, сэр, знаете что? — вдруг взволнованно воскликнул сержант.

— В чем дело, Уэзеролл?

— Я его вспомнил, сэр! Этого малого. Все думал, где-то я его уже видел, и точно! Он был замешан с Дикки Роджерсом[183] в махинациях с консервами. Улик на него так и не нашли, сумел вывернуться — больно ловок! Он и в Сохо прокручивал какие-то делишки. Помните скандальную историю с часами… А махинацию с соверенами в Италии? Стало быть, и там завел себе компаньонов, среди всякой пестрой публики.

Конечно! Теперь Креддок понял, почему лицо Альфреда с самого начала казалось ему знакомым. Действительно, вся его бурная деятельность была очень подозрительна. Тем не менее за руку его схватить никогда не удавалось: Альфред в своих сомнительных сделках всегда держался на грани дозволенного. К тому же умел разыграть из себя простачка и очень убедительно объяснить, что он совершенно случайно оказался замешан в том или ином грязном деле. Однако полиции было доподлинно известно: только такие неприглядные делишки дают ему небольшой, но постоянный доход.

— Это отчасти проливает свет на существующее положение вещей, — сказал Креддок.

— Думаете, это он?

— Нет, на убийцу он, пожалуй, не тянет. Но теперь я кое-что понял. Например, почему он так себя вел и даже не пожелал обеспечить себе алиби.

— Сам себе делает хуже.

— Необязательно. В общем, совсем неглупая позиция: твердо заявить, что ничего не помнишь. Разве мало людей, которые не упомнят, что делали всего неделю назад? Забывчивость удобная штука, если не хочешь привлекать внимание к тому, с кем и как проводишь время. Например, якшаясь в шоферской забегаловке с подручными Дикки Роджерса.

— Значит, думаете, он чист?

— Пока я ни о ком не могу так думать. Придется поработать еще, Уэзеролл.

Прибыв в свой кабинет, Креддок, недовольно хмурясь, разложил на столе блокнот и стал записывать:

«Убийца — мужчина. Рост высокий. Волосы темные.

Жертва — возможно, Мартина, подруга или вдова Эдмунда Крэкенторпа.

или:

Анна Стравинская… Ушла из труппы и выпала из поля зрения коллег в то самое время; возраст, внешность, одежда — совпадают. Связь с Резерфорд-Холлом, по имеющимся данным, отсутствует.

или:

Если она связана с Харольдом: первая жена — двоеженство?.. любовница — шантаж?!

Если связана с Альфредом: шантаж, знала что-нибудь, что грозило ему тюрьмой.

Если с Седриком: могла быть связана с ним за границей — в Париже? на Болеарах?

или:

Жертвой могла быть Анна С., выдававшая себя за Мартину.

или:

Жертва — неизвестная женщина, убитая неизвестным мужчиной!»

— Последнее, видимо, наиболее вероятно, — вслух произнес Креддок.

Он, нахмурив лоб, раздумывал над создавшейся ситуацией. Нет, пока им неизвестен мотив преступления — никакой надежды на то, чтобы продвинуться вперед. Все их домыслы недостаточно обоснованны или просто притянуты за уши.

Насколько было бы все проще, если бы убили старого Крэкенторпа… Вот тут мотивов хоть отбавляй!

Что-то мелькнуло у него в памяти, какое-то смутное подозрение…

Он снова взял ручку и дописал:

«Спросить доктора К. о болезни мистера Крэкенторпа на Рождество.

Седрик — алиби.

Разузнать у мисс М. о последних сплетнях».

Глава 16

Придя к мисс Маргит, инспектор Креддок застал у нее Люси Айлсбэрроу. Мгновение он колебался, прикидывая, как изменить задуманный маневр, но потом решил, что мисс Айлсбэрроу может оказаться ценным союзником.

Поздоровавшись, он с торжественным видом извлек из кармана бумажник, достал три фунтовых купюры, добавил еще три шиллинга и через стол пододвинул их мисс Марпл.

— Что это, инспектор?

— Гонорар за консультацию. Вы консультант… по расследованию убийства! Пульс, температура, специфические проявления, предположительный диагноз, говоря точнее, самые глубинные мотивы убийства — вам ничего не стоит определить это в считанные минуты. А кто я? — я всего лишь рядовой сельский врач, задерганный и измученный.

Мисс Марпл лукаво подмигнула ему в ответ. Креддок добродушно ухмыльнулся. Люси даже раскрыла рот от удивления, но тут же буквально залилась смехом.

— Инспектор Креддок! Оказывается, вам не чуждо ничто человеческое[184].

— Гм… просто у меня сегодня выходной.

— Я вам говорила, Люси, что мы с инспектором были знакомы раньше, — объяснила мисс Марпл. — Сэр Генри Клитеринг его крестный и мой старинный друг.

— Мисс Айлсбэрроу, хотите услышать, что сказал мой крестный, когда знакомил меня с мисс Марпл? Сказал, что она сыщик от Бога! Самородок, возросший на благодатной почве! Именно он посоветовал мне никогда не пренебрегать советами старых… — Дермут Креддок остановился, подыскивая приличную замену слову «перечница», — э-э… пожилых дам, потому что, как правило, они могут сказать не только, что могло произойти или должно было произойти, но даже, что именно произошло на самом деле! Мало того — они могут сказать, почему это произошло! И еще мой крестный добавил, что упомянутая… э-э… пожилая леди — с этой точки зрения — само совершенство!

— Вот это да! — воскликнула Люси. — Блестящая характеристика!

Щеки мисс Марпл порозовели, она выглядела смущенной и даже взволнованной.

— Милый сэр Генри! — тихо пролепетала она. — Он всегда был так добр ко мне! На самом деле мои способности очень скромны… разве что чуть лучше других разбираюсь в человеческой натуре… Что неудивительно, когда живешь в деревне… Конечно, — продолжала она, преодолев смущение, уже более твердым голосом, — досадно, что я несколько ограничена в своих возможностях и не могу находиться рядом с… м-м… интересующими нас объектами. Мне всегда было важно хорошенько ко всем приглядеться, чтобы потом сравнить с некоторыми своими давними знакомыми. Ведь людские типажи везде более или менее одинаковы, вот от чего следует отталкиваться.

Люси, похоже, не очень-то разобралась, о чем идет речь, но Креддок понимающе кивнул.

— Но вас ведь приглашали в Резерфорд-Холл на чай?

— Да, совершенно верно. Там были со мной очень милы. Жаль, конечно, что не удалось повидать главу семейства — но мне и так очень повезло.

— Вы полагаете, — вдруг спросила Люси, — что, встретив человека, совершившего убийство, вы сразу бы догадались, что это преступник?!

— О, я бы не рискнула этого утверждать, дружочек! Человеку, конечно, свойственно строить догадки, но в таком серьезном вопросе, как убийство, — одних догадок мало. Остается только наблюдать за теми, кто имел или мог иметь какое-то отношение к убийству, и вспомнить, кого они вам напоминают.

— Как Седрик — директора вашего банка?

— Его сына, душенька, — уточнила мисс Марпл. — Сам мистер Ид скорее похож на мистера Харольда. Приверженец старых устоев, хотя деньги любил чуть больше, чем допускают приличия. И тоже решился бы на многое, лишь бы избежать скандала.

— Ну а что вы скажете об Альфреде? — с улыбкой спросил Креддок.

— Дженкинс, механик из нашего гаража, — тут же ответила мисс Марпл. — Нет, он не присваивал домкраты или детали автомобилей. Просто хорошие заменял плохими. И еще что-то такое творил с аккумуляторами… впрочем, я в этом плохо разбираюсь. Во всяком случае, Реймонд перестал пользоваться его услугами и нашел себе другой гараж на Милчестерском шоссе. Что касается Эммы, — задумчиво продолжала мисс Марпл, — то она очень напоминает мне Джеральдину Уэбб. Такая всегда робкая, неприметная, запуганная сварливой старой матерью. То-то все удивились, когда после смерти матери Джеральдина унаследовала немалое состояние. Она сразу обрезала волосы и сделала прическу, после чего отправилась в круиз и вернулась с мужем, очень симпатичным адвокатом. Теперь у них уже двое детишек.

Параллель была очевидной.

— Вы считаете… — Люси запнулась, — что вам следовало намекать на возможное замужество Эммы? Похоже, ее братья очень расстроились.

Мисс Марпл кивнула.

— Да. Это так похоже на мужчин… совершенно не способны видеть то, что происходит у них на глазах. Я думаю, вы тоже ни о чем таком не догадывались.

— Правда, — призналась Люси. — У меня и в мыслях не было ничего подобного. Они оба казались мне…

— Такими старыми? — улыбнувшись одними глазами, подхватила мисс Марпл. — Однако доктору Куимперу, хотя у него уже седые виски, чуть больше сорока. И он явно мечтает иметь свой домашний очаг. А Эмме Крэкенторп еще и сорока нет… Еще не поздно выйти замуж и обзавестись семьей. Я слышала, что жена доктора умерла совсем молодой — во время родов.

— Кажется, да. Эмма как-то упоминала об этом.

— Он так одинок, — сочувственно продолжала мисс Марпл. — Врачу, настолько загруженному работой, нужна жена… отзывчивая… и уже зрелая женщина.

— Дорогая моя! — улыбнулась Люси. — Чем это мы с вами занимаемся? Расследованием убийства или сватовством?

В глазах мисс Марпл блеснул огонек.

— Я действительно несколько романтична… Возможно, потому, что я старая дева. Знаете, Люси, вы уже выполнили заключенный нами контракт. Вы ведь собирались отдохнуть за границей, прежде чем отправиться на новое место службы. Еще есть время для небольшого путешествия.

— Как, бросить Резерфорд-Холл? Ни за что! Я теперь заправский сыщик. Почти такой же азартный, как эти мальчишки! Теперь они только и делают, что рыщут в поисках улик. Вчера перерыли все мусорные баки, и как только им не противно… И что интересно, они даже сами не знают, что ищут! Инспектор Креддок, если они торжественно явятся к вам с обрывком бумаги, на котором будет написано: «Мартина, если тебе дорога жизнь, держись подальше от Долгого амбара!», то знайте: это я сжалилась над ними и подбросила записку в старый свинарник.

— Почему именно в свинарник, дорогая? — оживившись, спросила мисс Марпл. — Неужто в Резерфорд-Холле держат свиней?

— О нет, теперь больше не держат. Просто я… забегаю туда иногда. Просто так. — Щеки Люси почему-то вспыхнули.

Мисс Марпл смотрела на нее с возрастающим интересом.

— Кто там у них сейчас? — спросил Креддок.

— Седрик. И на выходные приехал Брайен. А завтра прибудут Харольд и Альфред. Звонили сегодня утром. У меня сложилось такое впечатление, что вы, инспектор Креддок, впустили в этот курятник лису.

Креддок улыбнулся.

— Да, немного их переполошил. Попросил вспомнить, чем они занимались в пятницу, двадцатого декабря.

— И они смогли ответить?

— Только Харольд. Альфред не смог… или не захотел.

— По-моему, доказать свое алиби ужасно трудно, — сказала Люси. — Попробуй вспомни точно, где был, когда был, с каких и до каких… И проверить тоже, наверное, ужасная морока.

— Да, на это требуется время и терпение… но, ничего, помаленьку справляемся. — Он взглянул на часы. — Я еду в Резерфорд-Холл, хочу поговорить с Седриком, но сначала неплохо бы перекинуться парой слов с Куимпером.

— Вы как раз его застанете. Он обычно заканчивает прием в половине седьмого. А мне пора возвращаться и заняться обедом.

— Еще один вопрос, мисс Айлсбэрроу: как все восприняли историю с Мартиной?

— Они все страшно разозлились на Эмму за то, что она ходила к вам, — с готовностью ответила Люси, — и на доктора Куимпера, ведь это он посоветовал ей пойти. Харольд и Альфред думают, что письмо написала какая-то аферистка. Эмма вся в сомнениях, не знает, стоит верить этой женщине или нет. Седрик тоже думает, что это мошенница, но, в отличие от своих братьев, ничуть не переживает. А Брайен, похоже, уверен, что это действительно Мартина.

— Интересно, почему?

— Ну такой уж он человек. Всему всегда верит. Он не сомневается, что это жена Эдмунда, вернее вдова, что ей на самом деле вдруг понадобилось вернуться во Францию и что скоро она даст о себе знать. Ну а то, что не писала до сих пор, тоже ничуть его не смущает, поскольку он и сам никогда не пишет писем. Брайен очень славный. Похож на пса, который хочет, чтобы его взяли с собой на прогулку.

— А вы, милочка, выводите его погулять? — спросила мисс Марпл. — Скажем, к свинарнику?

Люси метнула на нее чуть настороженный взгляд.

— В доме так много джентльменов, — размышляла вслух мисс Марпл.

В устах мисс Марпл слово «джентльмен» всегда приобретало истинно викторианское звучание — отголосок эпохи, которая, в сущности, уже не имела отношения к самой мисс Марпл, — тем не менее вы сразу представляли себе франтоватого удальца (возможно, с пышными бакенбардами), едва ли достаточно добродетельного, но неизменно галантного.

— Вы такая красивая девушка, — продолжала мисс Марпл, обводя Люси пытливым взглядом. — Думаю, душенька, все они уделяют вам немало внимания, не так ли?

Люси снова покраснела. Обрывочные воспоминания промелькнули в ее голове: Седрик у полуразрушенной стены свинарника; Брайен, уныло восседавший на кухонном столе; пальцы Альфреда, вроде бы нечаянно касавшиеся ее пальцев всякий раз, когда он помогал ей собирать кофейные чашки…

— Джентльмены, — сказала мисс Марпл тоном, каким говорят о представителях малоизученной и опасной породы, — кое в чем очень похожи — в некоторых своих повадках… Даже если они уже весьма почтенного возраста…

— Ах, моя дорогая! — вскричала изумленная Люси. — Сто лет назад вас непременно сожгли бы на костре как ведьму.

И она рассказала историю необычного матримониального предложения, которое ей сделал старый мистер Крэкенторп.

— Откровенно говоря, — добавила Люси, — они все пытались меня так или иначе завлечь — каждый на свой манер. Харольд, надо сказать, был очень корректен, предлагал выгодное место в Сити. Не думаю, что я настолько уж неотразима. Видимо, они уверены, что я что-то такое о них знаю. — Люси рассмеялась.

Инспектор Креддок, однако, ее не поддержал.

— Будьте осторожны, — предостерег он. — Эти ухаживания могут кончится тем, что вас убьют.

— А что, это проще и надежней, — согласилась Люси и зябко повела плечами. — Глядя на мальчиков, которые с таким упоением изображают сыщиков, как-то забываешь о том, что это не игра… Совсем не игра.

— Вот именно, — строго произнесла мисс Марпл. — Убийство не может быть игрой. — И, немного помолчав, спросила: — Мальчикам скоро возвращаться в школу?

— Да, уже на следующей неделе. А завтра они едут в гости к Джеймсу Стоддарт-Уэсту, проведут там остаток каникул.

— Очень хорошо, — одобрила мисс Марпл, лицо ее чуть омрачилось. — Не хотелось бы, чтобы что-то стряслось до того, как они уедут.

— Вы имеете в виду старого мистера Крэкенторпа? Думаете, он станет следующей жертвой?

— О нет! — возразила мисс Марпл. — Его никто не тронет. Я имею в виду мальчиков.

— Мальчиков?

— Точнее, одного из них — Александра.

— Но…

— Поиски улик… это, конечно, очень увлекательное занятие, но крайне опасное.

Креддок задумчиво посмотрел на нее.

— Мисс Марпл, ведь вы не верите в то, что мы имеем дело с какой-то неизвестной женщиной, убитой неизвестным мужчиной? Вы все-таки связываете это преступление с Резерфорд-Холлом?

— Да, по-моему, какая-то связь безусловно есть.

— Нам так мало известно об убийце… высокий и темноволосый, никаких иных примет ваша приятельница сообщить не смогла. В Резерфорд-Холле целых трое высоких и темноволосых мужчин. Знаете, когда я после дознания вышел на улицу, все трое братьев как раз ждали, когда подъедет машина. Так вот, они стояли ко мне спиной, и все были в зимних пальто — ну просто близнецы! Но на самом деле они совершенно разные. — Он вздохнул. — В общем, сплошные сложности.

— Не знаю, — проговорила мисс Марпл, — но мне кажется, что здесь все гораздо проще, чем мы предполагаем. Подоплека убийства, как правило, очень проста — какой-нибудь корыстный мотив…

— Мисс Марпл, вы верите в существование этой загадочной Мартины?

— Я готова поверить, что Эдмунд Крэкенторп женился либо собирался жениться на девушке по имени Мартина. Эмма Крэкенторп ведь показывала вам его письмо? Насколько я могу судить — и по своим личным впечатлениям, и по тому, что рассказывала Люси, — Эмма Крэкенторп не стала бы ничего выдумывать… Да и зачем ей это?

— Что ж, допустим, что Мартина может-таки возникнуть на горизонте, — задумчиво пробормотал Креддок, — тогда появляется какой-никакой мотив… потому что ее притязания уменьшили бы долю наследства каждого из Крэкенторпов, хотя, конечно, не настолько, чтобы из-за этого решиться на убийство. Но если учесть, что у всех них имеются серьезные финансовые проблемы…

— Даже у Харольда? — изумилась Люси.

— Даже у него, при всей его чопорности и самоуверенности. Он наделал уйму долгов и замешан в довольно рискованных предприятиях. Чтобы избежать краха, ему совершенно необходимо в ближайшее время раздобыть крупную сумму.

— Но если так… — начала Люси и вдруг остановилась.

— Да, мисс Айлсбэрроу?

— Я вас поняла, душенька, — деликатно вмешалась в их диалог мисс Марпл. — Вы хотите сказать, что данное убийство абсолютно никому не нужно?

— Да. Смерть Мартины ничем не могла бы помочь ни Харольду, ни остальным. Пока…

— Пока не умрет Лютер Крэкенторп. Совершенно верно. А он, как я поняла со слов доктора, куда здоровее, чем может показаться.

— Он еще долго протянет, — сказала Люси и вдруг нахмурилась.

— Ну-ну? — с интересом спросил Креддок.

— Ему было плохо на Рождество, — пояснила Люси. — Он рассказал, что доктор поднял из-за этого страшный переполох. «Можно было подумать, что меня отравили». Это его собственные слова. — Она вопросительно посмотрела на Креддока.

— Вот-вот, — подтвердил Креддок. — Именно это я и хотел обсудить с доктором Куимпером.

— Ну, мне пора, — заторопилась Люси. — Господи, как поздно!

Мисс Марпл отложила в сторону свое вязание и взяла в руку «Таймс» с наполовину решенным кроссвордом.

— Жаль, что здесь нет словаря, — пробормотала она. — «Тонтина»[185] и «Токай». Всегда путаю эти два слова. Одно из них, по-моему — название венгерского вина.

— Это «Токай», — сказала Люси, оглянувшись уже с порога. — Но первое слово из семи, а второе из пяти букв. А что там, собственно, о них написано?

— О, это я не о кроссворде, — рассеянно ответила мисс Марпл. — Просто пришли в голову кое-какие мысли.

Инспектор Креддок пытливо на нее посмотрел. Потом распрощался и ушел.

Глава 17

1

Креддоку пришлось немного подождать, пока Куимпер закончит свой вечерний прием больных. Наконец тот вышел к нему.

Он выглядел усталым и подавленным.

Предложив Креддоку выпить, он налил и себе.

— Ну что мне делать с этими бедолагами! — сказал доктор, опускаясь в потертое кресло. — Надо же быть такими трусами — такими глупцами… Никакого здравого смысла. Был у меня сегодня очень прискорбный случай… Женщина, которой следовало бы показаться мне еще год назад. Не тянула бы, ее могли бы успешно прооперировать. А сейчас уже слишком поздно. Меня это доводит до бешенства! Понимаете, в таких людях каким-то непостижимым образом уживаются два взаимоисключающих качества — героизм и трусость. Эта женщина испытывала адские боли и безропотно их переносила… только потому, что панически боялась пойти к врачу, убедиться в том, что ее страхи оправданны. А есть и совсем иная порода… те донимают меня по каждому пустяку… у него мизинец, видите ли, распух, и якобы «адская боль», в общем, чуть ли не рак… А что в итоге? Занозил палец, работая в саду… Ладно, не обращайте на меня внимания. Мне просто надо было «выпустить пар». Так зачем я вам понадобился?

— Ну, во-первых, хотел поблагодарить вас за то, что вы посоветовали мисс Крэкенторп прийти ко мне с письмом, которое ей прислала вдова ее брата, по крайней мере, так эта француженка себя называет.

— А, вы об этом… Ну и как… вас что-нибудь в нем насторожило? Ну если быть точным, я ей ничего не советовал. Она и сама порывалась это сделать. Но ее драгоценные братцы, разумеется, всячески ее отговаривали.

— Почему?

Доктор пожал плечами.

— Видимо, боялись, что эта дама и вправду может оказаться настоящей Мартиной.

— А как вы сами думаете: письмо действительно написала Мартина?

— Понятия не имею. Мне это письмо не показывали. Но, по-моему, это просто какая-то шустрая барышня… ей, видимо, были известны некоторые факты, и она решила попытать счастья. Видно, надеялась сыграть на чувствах Эммы — вдруг любящая сестра возьмет и раскошелится. Но номер не прошел: Эмма не настолько доверчива. Она не примет с распростертыми объятиями вдруг объявившуюся невестку, не выяснив, что же та собой представляет… А почему, собственно, вас интересует мое мнение? — с любопытством спросил он. — Ведь меня это никоим образом не касается.

— Откровенно говоря, я пришел к вам совсем по другому поводу.

Доктор Куимпер заинтересованно поднял брови.

— Как я понимаю, — начал Креддок, — не так давно — в рождественские праздники — мистер Крэкенторп серьезно приболел.

Лицо доктора посуровело.

— Да, — сказал он.

— Кажется, желудочное расстройство?

— Да.

— Немного странно, верно? Мистер Крэкенторп как-то при мне так хвастал своим здоровьем, уверял, что переживет чуть ли не всех своих отпрысков. А вас, доктор, называл… вы уж простите…

— Не стесняйтесь. Меня не слишком трогает, что болтают за моей спиной пациенты.

Куимпер улыбнулся.

— Сказал, что вы замучили его, простите, глупейшими вопросами. Выспрашивали не только что он ел, но даже кто эту еду готовил и кто подавал.

Доктор больше не улыбался, скулы его вновь отвердели.

— Продолжайте.

— Среди прочих, прозвучала и такая фраза: «Так со мной говорил, будто считал, что меня кто-то пытался отравить».

Наступило молчание, довольно долгое..

— Так у вас было… такое подозрение?

Куимпер поднялся, несколько раз прошелся по комнате, наконец резко обернулся.

— Что вы, черт побери, хотите услышать? По-вашему, врач может бросаться подобными обвинениями, не имея конкретных доказательств?

— Я просто хотел бы знать — конечно, строго между нами — приходила ли вам в голову подобная мысль?

— Старый Крэкенторп обычно ест очень мало — он же на всем экономит… Но когда в доме собирается вся семья, Эмма угощает их на славу, балует всякими деликатесами. Результат — тяжелый приступ гастроэнтерита[186]. Налицо все симптомы…

— Понимаю. Но вы были абсолютно уверены в своем диагнозе? — продолжал настаивать Креддок. — Ничто вас… скажем так… не озадачило?

— Ну хорошо, хорошо! Да, я был озадачен Вы это хотели услышать?

— Вы меня вконец заинтриговали, — сказал Креддок, — но что вас так насторожило?

— Желудочные расстройства, конечно, бывают разные, но в данном случае помимо прочего были симптомы, более характерные при отравлении мышьяком[187], чем при обострении обычного гастроэнтерита. Вообще говоря, симптомы очень схожие. И более опытные специалисты — я ведь просто терапевт — не могли порой распознать отравления мышьяком и не колеблясь подписывали заключение о том, что смерть была следствием естественного заболевания.

— И к каким же выводам вы пришли, расспросив мистера Крэкенторпа?

— Похоже, мои опасения были совершенно не обоснованными. Мистер Крэкенторп заверил меня, что подобные приступы бывали у него и раньше, еще до того, как я стал его пользовать, и всегда по той же причине: после обильной и жирной пищи.

— И возникали всегда, когда в доме кто-то гостил?

— Да. Вполне разумное объяснение. Но, сказать по правде, мистер Креддок, я все никак не мог успокоиться… и даже написал старику Моррису. Он был моим старшим компаньоном и подал в отставку вскоре после того, как я сюда приехал. Крэкенторп раньше был его пациентом. Я спросил у Морриса, что это за приступы и как он к ним относился.

— Ну и что он вам ответил?

— Ответил весьма выразительно. Скажем так, посоветовал не валять дурака. Ну что ж, — Куимпер усмехнулся, — очевидно, я действительно вел себя как круглый дурак.

— Ну не знаю, так ли уж это очевидно… Давайте начистоту, доктор. — Инспектор решил говорить без обиняков. — Есть несколько человек, которым смерть Лютера Крэкенторпа принесла бы значительную выгоду.

Доктор кивнул, соглашаясь.

— А он хоть и стар, — продолжал Креддок, — но вполне еще бодр. Может дожить и до девяноста?

— Запросто. Он очень следит за собой, в сущности, только этим и занят, а организм у него крепкий.

— А сыновья и дочь тоже уже далеко не молоды, и стесненное материальное положение раздражает их все больше.

— Эмму не трогайте. Она тут точно ни при чем. Приступы у старика случаются, только когда приезжают другие, а когда они одни в доме, все тихо-мирно.

«Элементарная предосторожность… если это, конечно, действительно Эмма», — подумал инспектор, но вслух, разумеется, этого не сказал, предпочитая не переходить на личности.

— Конечно, я не сведущ в этих вопросах, — продолжил он, тщательно подбирая слова, — но представим себе (чисто гипотетически), что мышьяк все-таки был… применен. В таком случае мистер Крэкенторп избежал смерти лишь по счастливой случайности?

— Вот-вот… вы тоже подметили эту странность, — пробормотал доктор. — Именно это обстоятельство заставляет меня признать, что старый Моррис не напрасно посоветовал мне не валять дурака. Понимаете, совершенно очевидно, что это далеко не самый типичный метод отравления мышьяком, когда жертве регулярно подсыпают его малыми дозами. Крэкенторп никогда не страдал хроническим гастритом. Так что внезапные приступы выглядят по меньшей мере странно и, если предположить, что эти приступы не являются следствием болезни, то получается, будто отравитель каждый раз ошибается с дозировкой… А это какой-то нонсенс.

— Подсыпает слишком мало, вы хотите сказать?

— Да. Но надо учитывать, что у Крэкенторпа крепкий организм, и доза, которой с лихвой хватило бы другому, могла оказаться для него недостаточной. Каждый организм по-своему реагирует на тот или иной яд. Но, так сказать, прикидок уже было достаточно… пора бы отравителю — если он, конечно, не отъявленный трус — определиться с дозой. Почему же он медлит? Но это опять-таки только рассуждения… Скорее всего, никакого отравителя не существует! Возможно, у меня не в меру богатое воображение, черт меня подери!

— М-да, тут есть над чем поломать голову, — согласился инспектор. — Уж очень все не состыкуется.

2

— Инспектор Креддок!

Жаркий шепот заставил инспектора вздрогнуть от неожиданности как раз в тот момент, когда он хотел позвонить в парадную дверь.

Из тени, опасливо озираясь, выскочили Александр и Стоддарт-Уэст.

— Мы услышали, как подъехала ваша машина, и хотели вас перехватить.

— Ну что же, давайте войдем. — Рука Креддока опять потянулась к звонку, но Александр дернул его за рукав с настойчивостью щенка, требующего сиюминутного внимания.

— Мы нашли улику, — выдохнул он.

— Да, мы нашли улику, — точно эхо отозвался Стоддарт-Уэст.

«Черт бы побрал эту Люси!» — беззлобно выругался про себя Креддок.

— Великолепно, — без особого воодушевления произнес он. — Сейчас войдем в дом и посмотрим, что у вас там такое.

— Нет, — решительно возразил Александр, — кто-нибудь обязательно помешает. Пойдемте лучше в шорню[188].

Креддок скрепя сердце подчинился. Они повели его за угол дома, потом вдоль конного двора. Стоддарт-Уэст толкнул тяжелую дверь и, привстав на носки, зажег тускловатую лампочку. Шорня, блиставшая в былые времена по-викториански безупречной чистотой и порядком, теперь служила складом для всякого непригодного старья. Колченогие садовые стулья, ржавый огородный инвентарь, громоздкая устаревшая машина для стрижки газона, продавленные пружинные матрасы, гамаки, рваные теннисные сетки и прочий хлам.

— Мы часто сюда приходим, — объяснил Александр. — Тут никто не мешает.

И действительно, местечко было явно обжитое; ветхие матрасы уложены таким манером, что получилось некое подобие дивана; на изъеденном ржавчиной садовом столике стояли большая жестяная банка шоколадного печенья и жестяная коробочка с ирисками; горкой лежали яблоки, а рядом — наполовину сложенная головоломка.

— Сэр, это самая настоящая улика, — с жаром произнес Стоддарт-Уэст, глаза его так и сверкали за стеклами очков. — Мы нашли это сегодня днем.

— Столько дней искали. И в кустах..

— И в дуплах деревьев…

— Перерыли все мусорные баки…

— Кстати, там нам попались просто классные вещицы…

— А потом мы пошли в котельную.

— У старого Хиллмана есть большой оцинкованный бак, полный всякой ненужной бумаги…

— Для растопки, на случай, если в котле вдруг погаснет…

— А он тогда хвать какую-нибудь бумажку из бака — и в топку…

— Там-то мы и нашли…

— Да что нашли-то? — не выдержал Креддок, прервав этот вдохновенный дуэт.

— Вещественное доказательство! Действуй, Стоддерс! Только надень перчатки.

В лучших традициях детективных романов Стоддарт-Уэст важно натянул на руки довольно грязные перчатки и достал из кармана кодаковский[189] пакет для фотоснимков. С величайшей осторожностью извлек из него грязный, помятый конверт и торжественно вручил его инспектору.

После чего юные сыщики, затаив дух, замерли в ожидании.

Креддок взял конверт с приличествующей обстоятельствам серьезностью. Мальчишки ему нравились, и инспектор готов был им подыграть.

Внутри он был пуст, этот надорванный конверт, на котором чернел почтовый штемпель, и еще на нем было написано:

миссис Мартине Крэкенторп, Элверс-Кресент, 126, 10.

— Видите? — шепотом произнес Александр. — Значит, она была здесь! Ну, французская жена дяди Эдмунда… та, из-за которой поднялась вся эта кутерьма. Она в самом деле была у нас в имении и где-то уронила конверт от тетиного письма. Ведь все сходится, правда, сэр?

— Выходит, — перебил его Стоддарт-Уэст, — это ее убили. Я хочу сказать, сэр, как пить дать, это она была в саркофаге, да, сэр?

— Возможно, — продолжал играть свою роль Креддок. — Вполне возможно.

— Это важная, очень важная улика. Правда, сэр? И отпечатки пальцев проверите? Чьи на нем есть?

— Обязательно! — с чувством произнес инспектор.

Стоддарт-Уэст облегченно вздохнул.

— Ух и повезло нам все-таки! Надо же, в самый последний денек!

— Последний?

— Ну да, — подтвердил Александр. — Завтра я уезжаю в гости к Стоддарту, до конца каникул. У них потрясный дом. Эпохи королевы Анны[190], верно?

— Нет, Уильяма и Мэри[191],— поправил его Стоддарт-Уэст.

— Но твоя мама говорила…

— Моя мама — француженка. Она плохо разбирается в английской архитектуре.

— Но твой отец сказал, что дом был построен…

Креддок тем временем внимательно рассматривал конверт.

Эта Люси действительно мастерица на все руки! И как это ей удалось подделать почтовый штемпель? Инспектор поднес конверт ближе к глазам, но свет был слишком слабый. Спору нет, для мальчиков это, конечно, большое удовольствие, но для него — лишняя морока, и вообще, несолидно как-то… Об этом Люси — черт бы ее побрал — не подумала! Если бы эта «улика» не была поддельной, надо было бы срочно действовать.

А рядом с ним разгорелась настоящая научная дискуссия по поводу архитектурных стилей, но инспектор ничего не слышал.

— Ладно, ребята! — наконец вмешался он в их спор. — Пошли в дом! Вы оказали нам неоценимую услугу.

Глава 18

1

Мальчики провели Креддока через черный ход. По-видимому, это был их обычный способ проникать в дом. В кухне было светло и уютно. Люси, в большом белом переднике, раскатывала тесто. Брайен Истли, прислонившись к посудному шкафу, с собачьей преданностью внимательно следил за каждым ее движением и время от времени потягивал свой пышный светлый ус.

— Привет, пап, — ласково бросил ему Александр. — Ты опять здесь?

— Мне тут нравится, — ответил Брайен, — и мисс Айлсбэрроу не имеет ничего против.

— Конечно нет. Добрый вечер, инспектор Креддок!

— Не иначе, как пришли обыскивать кухню, — сказал Брайен.

— Не совсем так. Скажите, мистер Седрик Крэкенторп еще здесь?

— Да. Он вам нужен?

— Я хотел бы поговорить с ним.

— Пойду гляну, дома ли он, — предложил Брайен, отлепившись от шкафа. — Может, отправился в пивную.

— Вот спасибо, — поблагодарила Люси. — Я бы сама сходила, но у меня руки в муке.

— А что вы хотите испечь? — с живейшим интересом спросил Стоддарт-Уэст.

— Пирог с персиками.

— Кхла-а-а-сно! — воскликнул Стоддарт-Уэст, не забыв изобразить австралийский акцент.

— Ужин скоро, да? — спросил Александр.

— Нет.

— Ну вот! А я жутко проголодался.

— В кладовой остался кусок имбирной коврижки.

Мальчики ринулись к дверям, едва не сбив друг друга с ног.

— Аппетит как у саранчи! — пошутила Люси.

— Примите мои поздравления, — сухо сказал Креддок.

— С чем, простите?

— С успехом вашей затеи.

— Какой затеи?

Креддок показал кодаковский пакет, в котором лежал конверт.

— Отличная работа, — добавил он.

— О чем вы говорите?

— Вот об этом, дорогая леди, об этом! — Инспектор вытащил наружу уголок конверта.

Люси, ничего не понимая, наблюдала за манипуляциями инспектора.

И тут у Креддока вдруг легонько закружилась голова.

— Разве не вы смастерили это вещественное доказательство? А потом засунули в бак, в котельной… специально, чтобы мальчишки нашли… Отвечайте! Быстро!

— Я что-то никак не пойму, что вы имеете в виду. Вы хотите сказать, что…

Увидев на пороге вернувшегося Брайена, Креддок поспешно сунул пакет в карман.

— Седрик в библиотеке, — сообщил Брайен. — Он вас ждет.

Он снова притулился спиной к шкафу, а инспектор направился в библиотеку.

2

Седрик Крэкенторп, казалось, был искренне рад видеть инспектора.

— Все еще продолжаете поиски? — спросил он. — Есть какие-то успехи?

— Вроде бы немного продвинулись вперед, мистер Крэкенторп.

— Удалось выяснить, чей это труп?

— Пока нет, но имеется довольно убедительное предположение.

— Уже неплохо!

— Последние полученные нами данные требуют уточнений, и у нас возникли еще кое-какие вопросы. Начну с вас, мистер Крэкенторп, раз уж вы здесь.

— Ну я тут задерживаться не стану. Денька через два возвращаюсь на Ивицу.

— Значит, я успел вовремя.

— Поехали!

— Где вы находились и что делали в пятницу двадцатого декабря. Если можно, расскажите поподробнее.

Седрик бросил в его сторону быстрый взгляд, но тут же зевнул, откинулся назад и, приняв беззаботный вид, стал старательно вспоминать.

— Я вам уже говорил, что был дома, на Ивице. Вся сложность состоит в том, что у меня один день так похож на другой… По утрам пишу, с трех до пяти сьеста[192]. Если свет подходящий, можно сделать вылазку на этюды. Потом аперитив[193] в кафе на площади, иногда с мэром, иногда с доктором. После иду перекусить… что-нибудь незатейливое. Большая часть вечера — в баре «У Скотти», в компании с приятелями, между прочим, они из простых.

— Меня больше бы устроила правда, мистер Крэкенторп.

Седрик сел прямо.

— Это оскорбительное замечание, инспектор.

Вы так полагаете? Мистер Крэкенторп, вы сказали, что покинули Ивицу двадцать первого декабря и в тот же день прибыли в Англию.

— Да, именно так. Эмма! Привет, Эм!

Эмма Крэкенторп вошла в библиотеку из смежной с ней малой гостиной. Она остановилась, недоумевающе глядя то на брата, то на инспектора.

— Послушай, Эм! Я приехал сюда в субботу за неделю до Рождества. Верно? Приехал прямо с аэродрома. Так?

— Да, — удивленно ответила Эмма. — Ты явился почти к ленчу.

— Ну вот, видите? — торжествующе сказал Седрик, повернувшись к инспектору.

— Я смотрю, вы считаете нас полными болванами, мистер Крэкенторп, — с ласковой укоризной заметил Креддок. — Ваши слова нетрудно проверить… Достаточно взглянуть в ваш паспорт… — Инспектор выжидающе умолк.

— Кстати, никак не могу его отыскать! — воскликнул Седрик. — Все утро проискал. Хотел послать его в «Бюро Кука»[194].

— Думаю, вы все-таки не очень старались, мистер Крэкенторп. Впрочем, мне ваш паспорт уже не нужен. В записях пограничных служб зафиксировано, что вы прибыли в Англию вечером девятнадцатого декабря. Может быть, теперь сообщите мне, что делали вы с вечера девятнадцатого и до того момента, как приехали в имение, то есть примерно до ленча двадцать первого декабря.

Седрик разом помрачнел.

— Ну и жизнь пошла! — возмущенно воскликнул он. — Сплошные анкеты и прочие бюрократические фокусы! Человек, в конце концов, волен пойти, куда ему заблагорассудится, и делать, что ему нравится… Так нет! Кто-нибудь обязательно начнет приставать с вопросами! Собственно говоря, почему столько шума из-за двадцатого числа? Что в нем такого особенного?

— По нашим предположениям, именно в этот день произошло убийство той женщины. Вы, конечно, можете отказаться отвечать, но…

— Кто сказал, что я отказываюсь? Дайте хоть собраться с мыслями. Между прочим, во время дознания вы и словом не обмолвились о предполагаемой дате. Значит, с тех пор появились какие-то новые сведения?

Креддок промолчал.

Седрик искоса посмотрел на сестру и предложил:

— Как вам, если мы продолжим беседу в другой комнате?

— Я ухожу, — сразу заторопилась Эмма и пошла к двери, но на пороге обернулась: — Знаешь, Седрик, это серьезно, — сказала она. — Если ту женщину убили двадцатого, тебе следует отчитаться перед инспектором буквально за каждую минуту. — Она снова ушла в соседнюю гостиную и плотно закрыла за собой дверь.

— Сестра у меня молодчина! — восхищенно произнес Седрик. — Ну что же, начнем отчет! Да, я действительно уехал с Ивицы девятнадцатого. Собирался задержаться на денек-другой в Париже, повидать старых друзей на той стороне Канала[195]. Но случилось так, что моей соседкой в самолете оказалась очень привлекательная барышня… Просто огонь! Короче говоря, мы сошли с самолета вместе. Вообще-то она летела в Штаты, но ей нужно было уладить в Лондоне какие-то дела. Итак, мы прибыли девятнадцатого. Остановились в «Кингсуэй Палас», уточняю на тот случай, если ваши шпики этого еще не обнаружили. Я назвался Джоном Брауном… в подобных ситуациях едва ли кто регистрируется под своим именем.

— А что делали двадцатого?

Седрик гадливо поморщился.

— Все утро промаялся с похмелья.

— Ну а днем что? С трех часов и дальше?

— Дайте вспомнить… Пошел прошвырнуться… сами понимаете, не сказать, что до конца очухался… зашел в Национальную галерею — порыв вполне благородный, верно? Посмотрел кинофильм «Ровенна и ее ранчо». Мне с детства нравились вестерны[196]. Этот был просто потрясающий… Потом пропустил в баре пару стаканчиков, вернулся в гостиницу и немного поспал, а около десяти мы с моей подружкой отправились по разным злачным местам. Сейчас даже названий не припомню… Вроде бы какое-то называлось «Лягушка-поскакушка». Моя попутчица, надо сказать, знала эти места намного лучше меня. Если честно, я тогда здорово набрался и вспомнить могу только уже следующее утро… Было еще противней, чем накануне, голова просто раскалывалась… Девица упорхнула на самолет, а я сунул голову под холодную воду, раздобыл в аптеке какое-то дьявольское снадобье и отправился в Резерфорд-Холл, сделав вид, будто только что из Хитроу[197], не хотел огорчать Эмму. Вы же знаете, как женщины обижаются, если не сразу приезжаешь домой. Мне пришлось занять у нее денег, чтобы расплатиться с таксистом. У меня не было ни пенни… А у отца и просить не стоило. Этот старый скряга ни за что не раскошелится. Скопидом паршивый! Ну как, инспектор, вы удовлетворены?

— А кто-нибудь может хоть что-то из этого подтвердить, мистер Крэкенторп? Хотя бы в промежутке от трех до семи часов вечера?

— Думаю, маловероятно, — беззаботно ответил Седрик. — В Национальной галерее служители смотрят мимо вас невидящими глазами, а в кинотеатре — толпа людей, там вообще никто никого не замечает… Нет, по-моему, это невозможно.

Неожиданно снова вошла Эмма, держа в руках маленькой еженедельник.

— Если я правильно поняла, инспектор Креддок, вас интересует, что каждый из нас делал двадцатого декабря?

— Э-э… в общем, да, мисс Крэкенторп.

— Я только что просмотрела свои записи. С утра я была в Брэкхемптоне на собрании в Фонде восстановления церкви. Оно закончилось приблизительно без четверти час. Потом мы с леди Эдингтон и мисс Бартлет, они тоже члены комитета этого Фонда, отправились в кафе «Кадена». После ленча отправилась покупать рождественские подарки, ну и кое-что к праздничному столу. Заходила в фирменные магазины Гринфордса, Лайама, Свифта, ну и в некоторые менее солидные. Без четверти пять выпила чашку чаю в кафе-кондитерской «Трилистник», а потом отправилась на станцию встречать Брайена, который должен был приехать поездом. Домой мы с ним попали около шести. Отец был в ужасном настроении… Уходя, я оставила для него ленч, а миссис Харт должна была напоить его днем чаем. Но почему-то не явилась. Отец, конечно, жутко рассердился… Даже заперся в своей комнате и не желал со мной разговаривать. Ему не нравится, когда я ухожу на целый день. А я иногда специально это делаю…

— Наверное, так и нужно. Весьма вам благодарен, мисс Крэкенторп.

Инспектор, разумеется, не мог сказать ей, что, поскольку она никак не сойдет за мужчину, тем более высокого (при ее среднем для женщины росте), ее добросовестный отчет полиции совершенно ни к чему.

— Как я понимаю, другие ваши братья приехали позднее? — спросил он, переводя разговор на более интересные для него объекты.

— Альфред приехал в субботу вечером. Он говорил, что пытался дозвониться по телефону, но меня не было дома, а отец, когда он не в настроении, попросту не берет трубку. Харольд приехал совсем накануне Рождества, в сочельник.

— Огромное вам спасибо, мисс Крэкенторп.

— Очевидно, я не должна спрашивать… — Она немного помялась. — Но… видимо, вы что-то узнали еще, раз снова эти расспросы…

Креддок вынул из кармана пакет и кончиками пальцев извлек из него конверт.

— Только не трогайте, пожалуйста, руками… — попросил он. — Скажите, вам эта вещь знакома?

— Но… — Эмма растерянно смотрела на конверт, — но это мой почерк. Письмо, которое я написала Мартине.

— Я так и предполагал.

— Как оно к вам попало? Что с ней? Вы ее нашли?

— Возможно… Этот пустой конверт был обнаружен здесь.

— В доме?

— Неподалеку от него.

— Значит… она все-таки приезжала! Она… Вы хотите сказать, что в саркофаге была… Мартина?

— Весьма вероятно, мисс Крэкенторп, — сказал Креддок.

Это показалось инспектору еще более вероятным, когда, вернувшись в Лондон, он прочитал дожидавшееся его сообщение от Армана Дессана:

«Одна из девушек кордебалета получила открытку от Анны Стравинской. Похоже, история с круизом оказалась правдой! Анна уже на Ямайке[198] и, как у вас любят выражаться, прекрасно проводит время!»

3

— Нет, правда, — Александр с мечтательным видом откусил очередной кусок от шоколадного батончика, — день сегодня был потрясный. Чтобы так повезло — найти самую настоящую улику! — Голос его дрожал от восторга. — В общем все каникулы были потрясными, — с блаженной улыбкой продолжал Александр. — Такое, наверное, никогда уже не повторится.

— Надеюсь, что со мной уж точно больше ничего подобного не повторится, — сказала Люси, которая, стоя на коленях, укладывала в чемодан вещички Александра. — Неужели ты хочешь забрать с собой все эти книжки?

— Все, кроме тех двух, верхних. Их я уже прочитал. Футбольный мяч, бутсы и резиновые сапоги можно уложить отдельно.

— Ох мальчики, сколько же вы таскаете с собой громоздких вещей!

— Нестрашно. За нами пришлют «роллс»[199]. У них такой «ролле», просто убиться! А еще у них есть «мерседес» [200]последней модели.

— Богатые, наверное.

— А то! Здоровско, да? Только все равно мне неохота отсюда уезжать. Вдруг без нас еще какой-нибудь труп обнаружат…

— О, вот этого нам не надо!

— А что, в книгах так часто бывает. Убивают тех, кто что-то видел или слышал. Вас, так запросто могут, — тоном знатока добавил он, разворачивая второй батончик.

— Ну спасибо!

— Я-то не хочу, чтобы вас убили, — заверил ее Александр. — Вы мне нравитесь. И Стодцерсу тоже. А как готовите — просто пальчики оближешь! Никто больше так не умеет! И соображаете как надо.

Совершенно очевидно, что это последнее заявление означало высочайшую похвалу. Люси сумела ее оценить.

— Спасибо! Только мне что-то не хочется, чтобы меня убили — даже ради твоего удовольствия.

— Тогда — будьте начеку, — посоветовал Александр.

Он откусил кусок теперь уже от третьего батончика и как бы между прочим заметил:

— Если у вас тут будет иногда появляться мой папа, вы за ним присматривайте, ладно?

— Хорошо, — пробормотала несколько оторопевшая Люси.

— Понимаете, — доверительным тоном продолжал Александр, — лондонская жизнь — не для него. А женщины ему встречаются какие-то… ну неподходящие. — Он озабоченно покачал головой. — Я его очень люблю! — продолжал Александр, — но нужно, чтобы кто-нибудь за ним присматривал. Он плывет по течению, и его все время прибивает не к тем людям. А мама так рано умерла… Несправедливо это. Остались мы вдвоем… Брайену нужна нормальная семейная жизнь.

Он выразительно посмотрел на Люси и потянулся за новым батончиком.

— Это уже четвертый, Александр, — мягко напомнила Люси. — Тебе же будет плохо.

— Это вряд ли. Я как-то съел целых шесть — и ничего. Я выносливый.

Немного помолчав, он сказал:

— Знаете, вы Брайену нравитесь.

— Приятно слышать.

— Конечно, иногда он по-дурацки себя ведет, — заявил любящий сынок, — но летчиком он был классным… Летчиком-истребителем. Он у меня ужасно храбрый и ужасно добрый.

Александр опять немного помолчал. Затем, переведя взгляд на потолок, смущенно добавил:

— Знаете, ему бы надо опять жениться… Только, конечно, на какой-нибудь подходящей женщине… Я… я не против… ну мачехи… ладно уж, я не стал бы возражать… если, конечно, она нормальная, не какая-нибудь вредина… в общем, подходящая…

И тут до Люси вдруг дошло, что Александр завел этот разговор совсем неспроста.

— Все эти сказки про мачех, — продолжал Александр, по-прежнему упорно обращаясь к потолку, — давно уже устарели. У многих наших со Стоддерсом одноклассников есть мачехи… а до этого был развод и все такое… и они неплохо ладят. Правда, это смотря какая мачеха. Иногда, конечно, могут случаться накладки… если они все разом вдруг приедут тебя забирать… или, наоборот, навещать в День спорта… я хочу сказать, если мать снова выйдет замуж, а отец женится на другой, и обе пары родителей заявятся вместе. Хотя в этом может быть свой плюс, если тебе срочно нужны деньги. — Александр сделал передышку, пытаясь осмыслить проблемы современной семейной жизни. — Конечно, — рассудил он, — лучше всего жить в своем родном доме и с родными родителями… но раз уж мама умерла… В общем, вы понимаете, что я имею в виду, да? Главное, чтобы она была подходящим человеком, — в третий раз повторил Александр.

Люси была растрогана.

— Ты, по-моему, рассуждаешь очень здраво, Александр, — сказала она. — Мы как-нибудь постараемся найти твоему отцу хорошую жену.

— Д-а-а, — неохотно сказал Александр и с чисто детской бесцеремонностью добавил: — я ведь что говорю… Вы очень нравитесь Брайену. Он сам мне говорил…

«Ну и ну, — подумала Люси, — в последнее время что-то все норовят меня сосватать! Сначала мисс Марпл, а теперь Александр!»

И тут ей почему-то вспомнилась полуразрушенная стена свинарника.

Она поднялась с колен.

— Спокойной ночи, Александр! Утром тебе надо будет уложить только пижаму, расческу и зубную щетку. Спокойной ночи!

— Спокойной ночи, — сказал Александр.

Он улегся, положил голову на подушку, закрыл глаза и, мгновенно сделавшись похожим на спящего ангела, в ту же секунду уснул на самом деле.

Глава 19

1

— Не слишком убедительно, — с обычной своей мрачностью изрек сержант Уэзеролл по поводу тех записей, которые просматривал Креддок. Это был отчет о проверке алиби Харольда Крэкенторпа на двадцатое сентября.

В 15.30 Харольда видели на аукционе «Сотби», но, по показаниям тех же свидетелей, он очень скоро ушел. В кафе «Расселз» по фотографии его не узнали, что в общем-то неудивительно: посетителей в это время много, а Харольд не был habitue[201].

Слуга Крэкенторпа подтвердил, что Харольд заезжал домой на Кардиган-Гарденс, чтобы переодеться к обеду. Это было без четверти семь — довольно поздно, если учесть, что обед начинался в половине седьмого, — и, видимо, поэтому мистер Крэкенторп немного нервничал. Когда мистер Крэкенторп вернулся после обеда, слуга не слышал. Было это уже довольно давно, и он ничего точно сказать не может, да и вообще он частенько не слышит, когда мистер Крэкенторп возвращается. Они с женой, когда есть возможность, предпочитают ложиться пораньше.

В гараже, где Харольд держит машину, у него своя отдельная ячейка, так что сказать, когда именно он приходит или уходит, вряд ли кто сумеет, а уж тем более припомнить какой-то конкретный день.

— М-да, по сути — ничего, — вздохнул Креддок.

— Харольд действительно присутствовал на обеде у «Поставщиков», но ушел довольно рано, когда еще не закончились речи.

— Ну а железнодорожные станции?

Оказалось, что никаких стоящих сведений ни в Брэкхемптоне, ни на Паддингтонском вокзале получить не удалось. Прошел почти месяц, и наивно было рассчитывать, что кто-нибудь что-то вспомнит и всплывет полезная информация.

Креддок вздохнул и протянул руку за листком со сведениями о Седрике. Здесь тоже ничего существенного не было, хотя таксист признал в Седрике парня, которого в тот день подвозил до Паддингтонского вокзала: «Похож немного на этого малого: на фото… такой же весь помятый да лохматый. А уж ругался на чем свет стоит… не знал, что плата за проезд поднялась, с тех пор как он в последний раз был в Англии». Таксист хорошо запомнил тот день, потому что конь по кличке «Ползунок» выиграл забег, состоявшийся в 14.30. Таксист как раз на него поставил и выиграл кругленькую сумму. Эту новость передали по радио, как только он высадил джента[202], и потом сразу рванул домой — отмечать радостное событие.

— Слава Богу, что существуют скачки! — сказал Креддок, откладывая листок в сторону.

— А вот сведения об Альфреде, — доложил сержант Уэзеролл.

Что-то в его голосе заставило Креддока поднять глаза. У сержанта был довольный вид, вид человека, который приберег приятную новость на самый конец.

В основном проверка и тут мало что дала. Альфред жил в квартире один, приходил и уходил в неопределенное время. Его соседи не любопытны, к тому же они конторские служащие, весь день на работе. И тут толстый палец Уэзеролла уткнулся в последний пункт докладной записки.

Сержант Лики, которому было поручено дело о хищениях при грузовых перевозках, вел наблюдение в придорожном кафе «Под кирпичом» на шоссе Уэддингтон — Брэкхемптон. Сержанта интересовали кое-какие водители. За соседним столиком он заметил Чика Эванса, который был членом банды Дикки Роджерса. Рядом же с Эвансом сидел Альфред Крэкенторп, которого сержант знал в лицо, поскольку Альфред давал показания по делу Дикки Роджерса. Сержант еще подумал, что это они опять затевают…

Было это в 21.30, в пятницу, 20-го декабря. Через несколько минут Альфред Крэкенторп сел в автобус, направлявшийся в Брэкхемптон. А перед самым отходом поезда Брекхемптон — Паддингтон, в 23.55, контролер Уильям Бейкер прокомпостировал билет пассажира, в котором признал одного из братьев мисс Крэкенторп. Число же ему запомнилось потому, что в тот день какая-то полоумная старушка клятвенно уверяла, будто видела, как кого-то убили в рядом шедшем поезде.

— Альфред? — произнес Креддок, кладя отчет на стол. — Неужели Альфред? Нет, мне что-то не верится.

— Все сходится. Похоже, это он, — заметил Уэзеролл.

Креддок кивнул. Да, Альфред мог быть в поезде, отправлявшемся в 16.33 до Брэкхемптона, и по дороге совершить преступление, потом от конечной станции добраться автобусом до кафе «Под кирпичом». Если он уехал оттуда в 21.30, то у него было предостаточно времени, чтобы съездить в Резерфорд-Холл, забрать труп с насыпи, спрятать его в саркофаг, потом снова приехать в Брэкхемптон к поезду 23.55, идущему до Лондона. Кто-нибудь из сообщников Дикки Роджерса мог даже помочь ему перевезти труп, впрочем, едва ли… Публика, конечно, скользкая, но на убийство они вряд ли пойдут…

— Альфред? — задумчиво повторил инспектор.

2

В Резерфорд-Холле был полный семейный сбор. Из Лондона прибыли Харольд и Альфред. Страсти разгорались, и разговор вскоре пошел на повышенных тонах.

Люси по собственной инициативе приготовила в кувшине коктейль со льдом и понесла в библиотеку. В холл явственно доносились голоса, и с первых же услышанных реплик Люси поняла, что в основном достается Эмме.

— А все по твоей милости! — сердито гудел бас Харольда. — Чтобы быть настолько недальновидной, настолько… глупой — нет, у меня просто в голове не укладывается! Если бы ты не потащила это письмо в Скотленд-Ярд — ведь с этого все началось…

— Да ты просто тронулась! — вторил ему более высокий голос Альфреда.

— Хватит на нее нападать, — вступился Седрик. — Что сделано, то сделано. Было бы куда хуже, если бы они установили, что убитая — это действительно Мартина, а мы бы скрыли от них это письмо.

— Тебе, Седрик, хорошо рассуждать, — со злостью произнес Харольд. — Двадцатого тебя еще не было в Англии. А их интересует именно этот день. Так вот, с тебя взятки гладки, а каково нам с Альфредом? К счастью, я всегда могу сказать, где был и что делал.

— Еще бы! — съязвил Альфред. — Уж если бы ты задумал убийство, Харольд, то перво-наперво подготовил бы надежное алиби. Это уж точно!

— Похоже, у тебя с этим проблемы, — парировал Харольд.

— Ну это как посмотреть, — возразил Альфред, — «Железным» алиби эти ищейки не очень-то доверяют. А уж если они учуят подвох, твое алиби туг же затрещит, будь оно хоть трижды «железным».

— Ты смеешь намекать, что это я убил ту женщину!..

— Да прекратите же в самом деле! — крикнула Эмма. — Естественно, никто из вас ее не убивал!

— К вашему сведению, двадцатого декабря я был уже здесь, в Англии, — сказал Седрик, — и полиция это уже пронюхала. Так что мы все у них под колпаком.

— Если бы не Эмма…

— О Харольд, не начинай все сызнова, — устало взмолилась Эмма.

Из кабинета старого Крэкенторпа вышел доктор Куимпер и с удивлением посмотрел на Люси, потом на кувшин в ее руке.

— Что это? В доме что-то празднуют?

— Скорее наоборот. Это коктейль со льдом, чтобы остудить горячие головы. У них там — настоящая баталия!

— Взаимные обвинения?

— В основном нападают на Эмму.

Брови доктора поползли вверх.

— В самом деле? — Он взял кувшин из рук Люси, открыл дверь библиотеки и вошел.

— Добрый вечер!

— A-а, доктор Куимпер, я как раз хотел с вами поговорить. — Голос Харольда был по-прежнему резок. — По какому такому праву вы вмешиваетесь в личные дела нашей семьи и зачем надоумили мою сестру сообщить об этом письме в Скотленд-Ярд?

— Мисс Крэкенторп попросила моего совета, — спокойно ответил доктор, — я его дал. По-моему, она поступила абсолютно правильно.

— И вы смеете утверждать, что…

— Эй, барышня! — раздался вдруг чуть хрипловатый голос, обычное приветствие старого мистера Крэкенторпа.

Люси обернулась. Он выглядывал из-за двери кабинета.

— Да, мистер Крэкенторп? — вежливо, но холодно спросила она.

— Что сегодня на обед? Я хочу карри[203]. Вы очень хорошо его готовите. У нас не было карри уже целую вечность!

— Мальчикам карри не очень нравится.

— Мальчикам! Мальчикам! Невелики господа! Главное, чтобы нравилось мне. К тому же ваши любимчики уехали, и скатертью дорога! Я хочу карри, и поострее, слышите?

— Хорошо, мистер Крэкенторп, будет вам карри.

— Вот умница! Вы славная девушка, Люси! Побалуйте меня, а уж я отплачу вам той же монетой…

Люси вернулась на кухню. Отложив в сторону курицу, из которой собиралась приготовить фрикасе[204], она начала собирать все необходимое для карри. Хлопнула парадная дверь, и она увидела в окно, как доктор Куимпер чуть не бегом ринулся к машине, потом очень резко нажал на газ и тут же исчез из виду.

Люси вздохнула. Она скучала без мальчиков, и Брайена ей тоже немного не хватало…

Но что поделаешь! Она села и принялась чистить грибы. По крайней мере, она приготовит великолепный обед.

«Зверей надо кормить!» — мелькнуло у нее в голове.

3

В три часа утра доктор Куимпер поставил машину в гараж, запер его и вошел в дом, устало прикрыв за собой дверь. Что ж, теперь у миссис Симпкинс двое здоровых близнецов, и в их семействе теперь целых десять человек.

Мистер Симпкинс особого восторга по поводу их появления явно не испытывал. «Двойняшки! — мрачно сказал он. — Какой от них толк? Вот четверня — это совсем другое дело. Подарки бы прислали, и фото в газетах напечатали… Говорят, даже Ее величество присылает родителям поздравительную телеграмму! А двойня? Два лишних голодных рта вместо одного. В моем роду никогда близнецов не было, в женимой родне тоже. Откуда же такой подарочек?»

Доктор Куимпер поднялся в спальню и начал спешно стаскивать с себя одежду. Он посмотрел на часы — пять минут четвертого. Никак не ожидал, что эти двойняшки зададут ему столько хлопот, но, слава Богу, все обошлось. Доктор зевнул. Устал… как же он устал. Он с вожделением посмотрел на кровать.

Но тут зазвонил телефон.

Доктор Куимпер, чертыхнувшись, взял трубку.

— Доктор Куимпер? — послышался взволнованный женский голос.

— Слушаю.

— Это Люси Айлсбэрроу из Резерфорд-Холла. Я думаю, вам нужно поскорее приехать. У нас туг все заболели.

— Заболели? Что такое? И какие симптомы?

Люси подробно описала.

— Сейчас еду. А пока… — Доктор дал краткие и четкие инструкции.

Потом быстро натянул одежду, которую только что успел снять, побросал в свой докторский саквояж самые необходимые медикаменты и инструменты и поспешил к машине.

4

Часа через три доктор и Люси, едва державшиеся на ногах от усталости, плюхнулись за кухонный столик, чтобы выпить по чашке черного кофе.

— Так-то лучше. — Доктор Куимпер, допив кофе до донышка, со стуком опустил чашку на блюдце. Из-за крайнего переутомления он выглядел сейчас гораздо старше своих сорока четырех: седина на висках казалась более заметной, под глазами резче обозначились морщинки.

— Насколько я могу судить, — сказал доктор, — теперь уже особо опасаться нечего, но каким образом это могло случиться? Мне важно это знать. Кто готовил обед?

— Я, — ответила Люси.

— Что именно готовили? Назовите все блюда.

— Грибной суп. Карри из курицы с рисом. Силабаб[205]. На закуску куриная печень со специями, зажаренная в ломтике бекона.

— Канапе[206] «Диана», — неожиданно сказал доктор Куимпер.

Люси слабо улыбнулась.

— Верно, канапе «Диана».

— Ну хорошо. Давайте разберемся. Грибной суп… наверное, из консервов?

— Еще не хватало… Я его сама готовила.

— Сами, говорите… А из каких продуктов?

— Полфунта грибов, крепкий куриный бульон, молоко, заправка из поджаренной в масле муки и лимонный сок.

— Гм! В таких случаях обычно говорят: «Все дело в грибах!»

— Нет, грибы ни при чем. Я тоже ела этот суп, но со мной все в порядке.

— Да, с вами все в порядке. Это я заметил.

Щеки Люси вспыхнули.

— Вы думаете…

— Ничего я не думаю. Вы очень умная девушка, и если бы то, что я, по-вашему, подумал, было бы на самом деле, вы бы тоже сейчас лежали в кровати и стонали громче всех… К тому же я все о вас знаю. Не поленился навести справки.

— А это вам зачем?

Губы доктора сурово сжались.

— Затем, что я считаю своим долгом проверять благонадежность каждого, кто поселяется в этом доме. Относительно вас у меня никаких сомнений: вы действительно зарабатываете себе на жизнь, нанимаясь прислугой, и, похоже, ни с кем из Крэкенторпов раньше знакомы не были. Стало быть, не водите дружбы ни с кем из милых братцев и не стали бы помогать им в их грязных замыслах.

— И вы серьезно думаете, что…

— Я много чего думаю, — сказал Куимпер. — Но приходится быть осторожным, такова уж участь врача. Давайте лучше вернемся к разговору об обеде. Итак, карри из курицы. Вы его ели?

— Нет. Когда готовишь карри, делаешься сыт от одного запаха. Пробовала, конечно, когда готовила… но за обедом ела только суп и немного силабаба.

— Как вы подавали силабаб?

— В стеклянных креманках[207], каждому по порции.

— Как насчет остатков?

— Если вы имеете в виду грязную посуду, то все вымыто и убрано.

Доктор застонал.

— Ваше усердие когда-нибудь здорово вас подведет!

— Да, возможно… Я прекрасно вас понимаю, но я же не знала, что так получится, и все вымыла…

— Но хоть что-то же осталось?

— Немного карри, миска стоит в кладовке. Я хотела добавить его в куриный суп. Остался вчерашний грибной суп… совсем немного. Но ни десерта, ни куриной печенки.

— Ладно, возьму немного карри и супа. А как насчет чатни?[208] Вы ставили на стол чатни?

— Да, в керамическом горшочке.

— Чатни тоже возьму.

Доктор встал.

— Пойду еще раз взгляну на наших страдальцев. Ну как, продержитесь до утра? Подежурите возле них? А к восьми я пришлю медсестру, предварительно устроив ей подробный инструктаж.

— Мне хотелось бы, чтобы вы сказали прямо. Как вы полагаете, это пищевое отравление… или… или… отравление?

— Я уже вам говорил. Врачу полагать не полагается — врач должен быть уверен. Если результаты анализа будут соответствующими, я смогу что-то предпринять. Иначе…

— Иначе? — повторила Люси.

Доктор Куимпер положил руку ей на плечо.

— Особенно присматривайте за двоими, — сказал он. — За Эммой. Я не допущу, чтобы с нею что-нибудь случилось… — В голосе доктора послышалась нескрываемая нежность. — По сути, она еще не начинала жить. На таких, как Эмма Крэкенторп, весь мир держится… Эмма… гм… Эмма для меня много значит. Я никогда ей об этом не говорил, но скажу. Очень вас прошу — не спускайте с нее глаз.

— Не волнуйтесь, — сказала Люси. — Я вам обещаю.

— И еще за стариком присмотрите. Он, прямо скажем, не самый любимый мой пациент, но раз уж он мой пациент, черта с два я позволю, чтобы его спровадили на тот свет. Спровадили только потому, что кому-то из его нагловатых сынков, а может, и всем троим, не терпится от него избавиться и заполучить его деньги.

Неожиданно в глазах доктора блеснула ироничная улыбка.

— Ну вот! — сказал он. — Я что-то слишком разболтался. Но вы будьте умницей, смотрите в оба и, между прочим, держите язык за зубами.

5

Инспектор Бэкон был заметно встревожен.

— Мышьяк?

— Да. Он был в карри. Вот, я принес вам эти остатки, чтобы ваш специалист тоже мог проверить. Я сделал анализ того, что взял, — совсем простой, но результат не вызывает сомнений.

— Значит, там у них окопался отравитель?

— Похоже, — сухо сказал доктор Куимпер.

— Вы говорите, отравились все… кроме этой самой мисс Айлсбэрроу?

— Кроме мисс Айлсбэрроу.

— Что-то подозрительно.

— Какой у нее может быть мотив?

— Может, спятила, — предположил Бэкон. — Такое бывает: с виду нормальный человек, а на самом деле мозги, как говорится, набекрень.

— У мисс Айлсбэрроу с мозгами все отлично. Говорю вам как медик. Она совершенно здорова, как вы или я. Если мисс Айлсбэрроу угощает семью карри с мышьяком, значит, у нее должны быть на это причины. Однако она наверняка позаботилась бы о том, чтобы не оказаться единственной, кто не пострадал. То есть поступила бы как любой смышленый преступник — а ума ей не занимать! — съела бы чуть-чуть отравленного карри, а потом изобразила бы, что ей очень худо, куда хуже, чем на самом деле.

— И тогда бы вы не смогли определить…

— Что ей досталось мышьяка меньше, чем другим, — подхватил доктор, — Это действительно сложно установить. Каждый человек реагирует на одну и ту же дозу по-разному. Кто-то более восприимчив, кто-то менее. Вот если пациент умрет, — бодро добавил Куимпер, — тогда, конечно, мы можем довольно точно определить, сколько яда он принял.

— Значит… — Инспектор Бэкон пытался осмыслить ситуацию. — Значит, кто-то сейчас только делает вид, что ему так же плохо, как и остальным, — чтобы избежать подозрений… Так?

— Признаться, я тоже об этом подумал, потому к вам и явился. Ну вот, теперь все в ваших руках. Я оставил в доме медсестру, на которую могу положиться, но она не может быть во всех комнатах сразу. Впрочем, полагаю, смертельной дозы не досталось никому.

— Неужто он просчитался? Я имею в виду, отравитель?

— Нет. На мой взгляд, замысел был несколько иной. Доза была рассчитана так, чтобы все выглядело как пищевое отравление, скажем, грибами. Многие ведь просто панически боятся есть грибы. А потом, очевидно, одному из наших больных станет хуже, и он умрет.

— Потому что ему подсыплют еще одну порцию яда?

Доктор кивнул.

— Именно поэтому я сразу же сообщил вам и прислал в дом опытную медсестру.

— Ей известно про мышьяк?

— Разумеется. И ей, и мисс Айлсбэрроу. Вы, безусловно, и без меня знаете, как действовать дальше, но на вашем месте я бы навестил их и сказал, что они отравились мышьяком. Возможно, это нагонит на убийцу страху, и он не посмеет довести задуманное до конца. Он конечно же все хотел представить как пищевое отравление…

На столе у инспектора зазвонил телефон. Он снял трубку.

— Хорошо. Соедините. — Инспектор повернулся к доктору. — Между прочим, звонит ваша медсестра. Да, слушаю… Что? Серьезное ухудшение?.. Да… Доктор Куимпер сейчас у меня…

Он передал трубку доктору.

— Куимпер слушает… Понимаю… Да… все правильно. Так и действуйте. Мы сейчас приедем.

Он положил трубку и повернулся к Бэкону.

— Что там такое?

— Альфред, — ответил доктор. — Он умер.

Глава 20

1

В голосе Креддока слышалось крайнее изумление.

— Альфред! — крикнул он в ухо инспектору. — Неужели Альфред?!

Бэкон чуть отодвинул трубку и спросил:

— Не ожидали?

— Никак не ожидал. По правде говоря, я уже успел записать его в убийцы… — ответил Креддок.

— Да, я слышал, что его признал контролер. Для него все складывалось очень скверно. По всем статьям выходило, что это он.

— М-да… Значит, мы ошиблись, — упавшим голосом отозвался Креддок.

Последовала долгая пауза.

— Но ведь там была медсестра. Как же это она проглядела? — снова заговорил Креддок.

— Ее винить нельзя. Мисс Айлсбэрроу совсем выдохлась и пошла хоть немного вздремнуть. У медсестры на руках оказалось сразу пятеро больных: старик, Эмма, Седрик, Харольд и Альфред. Не могла же она разорваться на части. А тут еще старик поднял шум. Кричал, что умирает. Она пошла его унимать, потом принесла Альфреду чай с глюкозой. Тот выпил — и конец…

— Опять мышьяк?

— Вроде бы. Конечно, могло неожиданно наступить резкое ухудшение, но Куимпер так не считает. И Джонсон с ним согласен.

— Неужели, — с сомнением произнес Креддок, — Альфред и был намеченной жертвой?

— То есть вы хотите сказать, что смерть Альфреда никому не принесет ни пенни, — догадался Бэкон, — тогда как избавление от старика было бы всем на руку? Да, тут действительно могла выйти накладка… Этот деятель подумал, что чай предназначался старику.

— Они точно знают, что мышьяк был в чае?

— Нет, конечно. Медсестра, как положено, все тщательнейшим образом вымыла. Чашки, ложки, чайник — все! Действительно, очень квалифицированная особа… Но, как ни крути, получается, что это был единственно возможный вариант.

— Из чего следует, — задумчиво произнес Креддок, — что один из пострадавших был не в таком уж плохом состоянии. Видите, какой проворный, не упустил своего шанса, сыпанул-таки в чашку мышьяку…

— Ну, больше никаких фокусов не будет, — мрачно пообещал инспектор Бэкон, — Теперь в доме две медсестры, не говоря уже о мисс Айлсбэрроу. Я и своих людей там оставил. Вы приедете?

— Да, выезжаю немедленно!

2

Люси вышла встретить инспектора Креддока. Она заметно побледнела и осунулась.

— Похоже, вам крепко досталось, — посочувствовал Креддок.

— Это какой-то нескончаемый кошмар… Ночью мне показалось, что все они умирают.

— Что касается карри…

— А что, мышьяк был в карри? — удивилась Люси.

— Да, и подсыпан щедрой рукой… совсем в духе Борджиа[209].

— Если так, — задумчиво произнесла Люси, — тогда… это сделал кто-то из членов семьи.

— Точно?

— Да. Понимаете, я начала готовить это проклятое карри… довольно поздно… уже после шести… У меня было задумано другое блюдо, но мистер Крэкенторп вдруг потребовал именно карри. Причем саму приправу — молотый карри, я брала из непочатой банки, сама лично вскрыла упаковку. Так что туда подсыпать никто ничего не мог. Кстати, карри очень острое блюдо, что ни подсыпь, не почувствуешь.

— Мышьяк не имеет вкуса, — рассеянно сказал Креддок. — А вот относительно возможности его подсыпать… С этим давайте разберемся. Кто мог без помех подсыпать мышьяк в кастрюлю, пока карри варилось?

Люси задумалась.

— В сущности… любой из них. Долго ли было проскользнуть на кухню, пока я в столовой накрывала на стол.

— Ясно. А кто был тогда в доме? Старый мистер Крэкенторп, Эмма, Седрик…

— Харольд и Альфред. Они приехали из Лондона во второй половине дня. Да еще Брайен… Брайен Истли. Но он перед самым обедом уехал. Ему нужно было встретиться с кем-то в Брэкхемптоне.

— Тут явно прослеживается связь с болезнью старика на Рождество, — задумчиво произнес Креддок. — Уже тогда Куимпер подозревал, что это был мышьяк. Как вам показалось, прошлой ночью было всем одинаково худо?

— Хуже всех, пожалуй, было старому мистеру Крэкенторпу. Доктор Куимпер бился над ним ну просто как одержимый. Куимпер — замечательный врач, надо отдать ему должное… А капризничал больше всех Седрик. Здоровые, не привыкшие ко всяким хворобам люди всегда очень нетерпеливы.

— А что Эмма?

— Ей было очень плохо.

— Интересно все-таки, почему Альфред?

— Вот именно? Неужели он и был намеченной жертвой? — спросила Люси.

— Знаете, я задал Бэкону тот же вопрос.

— Естественно. Получается какая-то бессмыслица. Кому могла быть выгодна смерть Альфреда?

— Если бы мне удалось докопаться до мотива преступления, — с досадой сказал Креддок. — А то ведь совершенно не сходятся концы с концами! Предположим, задушенная женщина была Мартина, вдова Эдмунда Крэкенторпа. Это уже почти доказано. Но какая связь между этим убийством и отравлением Альфреда? А должна бы быть… Все так или иначе упирается в эту семью… Может, кто-то из них маньяк? Нет, и это ничего не дает.

— Ничего, — согласилась Люси.

— На всякий случай будьте осторожны, — предупредил Креддок. — Помните, что в доме находится отравитель, и один из ваших подопечных наверху, возможно, не столько болен, сколько делает вид…

После ухода Креддока Люси, преодолевая усталость, медленно поднялась наверх. Когда она проходила мимо комнаты старого мистера Крэкенторпа, ее окликнул властный, хотя и немного ослабленный болезнью голос:

— Эй, барышня! Это вы? Идите-ка сюда.

Люси вошла в комнату. Мистер Крэкенторп лежал в постели, несколько приподнятый подушками. Для тяжелобольного он выглядел на удивление бодрым…

— Напустили полный дом больничных сестер, — пробурчал мистер Крэкенторп. — Носятся тут с важным видом, то и дело ставят мне градусник, замучили! И не дают делать то, что я хочу. И за все эти издевательства я должен еще и платить уйму денег! Скажите Эмме, пусть гонит всех прочь. Вы прекрасно можете сами за мной ухаживать.

— Но больны все, мистер Крэкенторп, — напомнила ему Люси. — Вы же понимаете, что я не могу ухаживать только за вами.

— Грибы — дьявольски опасная штука! — заявил вдруг мистер Крэкенторп. — Это все тот супчик! Который вы сварили, — добавил он обвиняющим тоном.

— Грибы были хорошие, мистер Крэкенторп.

— Да я вас не виню, барышня! Всякое случается. Попадется одна чертова поганка — и готово дело. Поди уследи… Вы хорошая девушка, я знаю. Нарочно делать такое не станешь. Как там Эмма?

— Сегодня уже лучше.

— А Харольд?

— Ему тоже лучше.

— А что же это Альфред вдруг дал дуба?

— Откуда вы знаете? Вам не должны были об этом говорить..

Старик залился тоненьким смехом — не скрывая своего ликования.

— Я все-е-е слышу, — самодовольно заявил он. — От меня ничего не скроете, не надейтесь! Значит, Альфред умер, так? И больше не будет тянуть из меня деньги, и наследства ему теперь не видать. Все они только и делали, что ждали моей смерти… особенно Альфред. А в конце концов сам сыграл в ящик. По-моему, получилось очень забавно!

— Не очень-то красиво так говорить, мистер Крэкенторп! — сурово сказала Люси.

Мистер Крэкенторп снова зашелся смехом.

— Я их всех переживу! — веселился он. — Вот увидите, моя девочка! Вот увидите!

Люси пошла в свою комнату, взяла словарь и стала искать слово «тонтина». Затем она закрыла книгу и долго сидела, задумчиво глядя прямо перед собой.

3

— Не понимаю, зачем я вам понадобился, — раздраженно произнес доктор Моррис.

— Вы давно знаете семью Крэкенторп, — сказал инспектор Креддок.

— Это верно, я знавал всех Крэкенторпов. Помню и старого Джосаю Крэкенторпа. Крепкий был орешек… но умен, ничего не скажешь. Сумел нажить огромные деньги. — Он устроился в кресле поудобнее и глянул на Креддока из-под косматых бровей. — Значит, вы поддались бредням этого молодого балбеса Куимпера, — сказал он. — Уж эти ретивые молодые доктора! Вечно у них какие-нибудь странные идеи! Вбил себе в голову, что кто-то пытается отравить Лютера Крэкенторпа. Вздор! Мелодрама! Обыкновеннейшее расстройство желудка. Я сам помню, у старика бывало такое. Нечасто, но бывало. Что тут необычного?

— А доктор Куимпер думает, что в них было-таки нечто необычное.

— Он, видите ли, думает! Уж я как-нибудь и сам распознал бы отравление мышьяком, если бы оно имелось.

— Признаться, были случаи, когда весьма компетентные врачи ничего не заподозрили, — позволил заметить себе Креддок. — Взять хотя бы историю в Гринбарроу, — припомнил инспектор, — или случай с миссис Тини, или с Чарльзом Лидсом. А семья Уэстберн? Там трех человек уморили и все чин-чином были похоронены, никто из пользовавших их врачей ничего не заметил… А ведь почтеннейшие были люди и опытные специалисты.

— Ну хорошо, хорошо! — с раздражением произнес доктор Моррис. — Вы хотите сказать, что я допустил ошибку. Ну а я так не считаю… — Он немного помолчал. — А кто же, по мнению доктора Куимпера, этот неведомый злодей? Если, конечно, он не плод воображения моего коллеги?

— Он не знает, но очень встревожен. Сами понимаете, когда речь идет о больших деньгах.

— Да-да, и получат они их, только когда умрет Лютер Крэкенторп. А деньги его отпрыскам очень нужны. Это верно. Но из этого вовсе не следует, что они готовы убить своего старика.

— Не следует, — согласился инспектор Креддок.

— Как бы то ни было, — заявил доктор Моррис, — я считаю, что нельзя никого подозревать, не имея на то оснований. Веских оснований, — уточнил он. — Но скажу откровенно, то, что вы мне сейчас рассказали… я потрясен… Мышьяк, и притом в столь изрядных дозах… Но я все-таки не понимаю, почему вы пришли ко мне? У меня не было никаких подозрений — вот все, что я могу вам сказать! Возможно, я должен был заподозрить неладное. И наверное, мне следовало бы серьезнее отнестись к этим желудочным приступам у Лютера Крэкенторпа. Но с тех пор уже прошло много времени, и теперь все это для вас уже несущественно.

— Безусловно, — согласился Креддок. — Я просто хотел побольше узнать о семье Крэкенторп. Нет ли у них в роду каких-нибудь психических отклонений?

Доктор остро глянул на него из-под насупленных бровей.

— Да, я понимаю ход ваших мыслей. Ну что же… Джосая был вполне нормален. Жесткий, трезвый, очень расчетливый. А жена была неврастеничкой, склонной к меланхолии. Она из вырождающейся семьи, у них там были сплошные родственные браки… Умерла вскоре после рождения второго сына. Я бы сказал, что Лютер унаследовал от нее определенную… э-э… неуравновешенность. Он был в юности вполне обычным малым, но постоянно ссорился с отцом. В конце концов отец в нем разочаровался, и Лютера это страшно ранило, он старательно лелеял в душе обиду на отца, и со временем она превратилась в некую навязчивую идею, что отразилось и на его семейной жизни. Стоит немного поговорить с ним, как сразу бросается в глаза, что он просто не выносит своих сыновей. Но дочерей он любит. Обеих — и Эмму и Эди… ту, что умерла.

— Откуда такая ненависть к собственным сыновьям? — спросил Креддок.

— Ну с этим вам лучше обратиться к новомодным психиатрам. Скажу только, что как мужчина Лютер страдал комплексом неполноценности, что усугубилось его финансовым положением. Тем, что ему дозволили пользоваться лишь доходами с капитала. Но распоряжаться этим капиталом и недвижимостью он не может. Имей он возможность лишить своих сыновей наследства, как знать, может, он не относился бы к ним с такой неприязнью. А сознавать, что тут от него ничего не зависит — для него унижение.

— Поэтому он и любит тешить себя надеждой, что переживет их всех?

— Вероятно. И мне кажется, от этого же и его скупость… Не удивлюсь, если из своих в общем немалых доходов с капитала он сумел скопить очень значительную сумму — в ту пору, когда налоги не поднялись еще до нынешней головокружительной высоты.

Креддоку пришла в голову еще одна мысль:

— А ведь он, наверное, завещал кому-нибудь свои сбережения. На это-то он имеет право!..

— О да, хотя один Господь ведает, кому он их завещал. Может быть, Эмме. Впрочем, едва ли. Она получит свою долю наследства деда. Может, внуку Александру.

— Старик его любит?

— Во всяком случае, раньше любил. Ведь Александр — сын его дочери, а не одного из нелюбимых сыновей, это для него невероятно важно… Да и к Брайену Истли, мужу Эди, он относится очень хорошо. Вообще-то я почти не знаю Брайена… Я уже несколько лет практически ни с кем из них не виделся… Помню, мне было за него как-то тревожно: казалось, что после войны он станет, что называется, неприкаянной душой. Он обладал качествами, необходимыми в военное время… храбростью, удалью, умением полагаться на удачу, не мучая себя раздумьями о будущем… А вот основательности ему явно не хватало и терпения… Такому человеку трудно найти себе занятие по душе.

— Скажите, по вашим сведениям, нет ли каких-то психических отклонений у детей мистера Крэкенторпа?

— Седрик — эксцентричная личность, из породы прирожденных бунтарей. Не стану утверждать, что он абсолютно нормален, но позвольте вас спросить, существуют ли на свете абсолютно нормальные люди? Харольд довольно консервативен, личность малопривлекательная, на мой взгляд… Холоден и расчетлив, на первом месте у него всегда выгода. Альфред отличался дурными наклонностями. Сызмальства. Сколько раз видел, как он таскал деньги из миссионерской кружки для пожертвований, которая обычно стояла у них в холле. В общем, все в таком духе. Да что уж теперь… Бедняга мертв, грех о нем такое говорить. Каюсь.

— А что вы сказали бы… — Креддок чуть помялся, — что вы скажете об Эмме Крэкенторп?

— Славное создание, такая тихая, сдержанная. Не всегда понимаешь, что у нее на уме. Имеет свои собственные планы и свой взгляд на вещи, но предпочитает держать их при себе. У нее довольно сильный характер, чего не скажешь по ее манерам и внешнему виду.

— Вы, очевидно, знали и Эдмунда, который был убит во Франции?

— Да. По-моему, он был лучше их всех. Славный, добрый парень.

— Вы когда-нибудь слышали, что он собирался жениться или женился на француженке — незадолго до того, как был убит?

— Что-то такое припоминаю, — сказал доктор, морща лоб, — давненько это было.

— В начале войны, верно?

— Да. Гм! Думаю, потом бы он пожалел, что женился на иностранке.

— Тем не менее есть основания полагать, что он все-таки женился на ней. — Креддок вкратце рассказал о событиях последнего месяца.

— Помню, в газетах писали о женском трупе, найденном в античном саркофаге. Так, значит, это произошло в Резерфорд-Холле.

— Мы полагаем, что убитая — вдова Эдмунда.

— Ну и ну! Невероятно! Просто роман какой-то! Кому понадобилось убивать эту бедняжку, и каким образом это связано с тем, что семейство Крэкенторпов регулярно травят мышьяком?

— Есть парочка вариантов, — сказал Креддок, — но на уровне домыслов: видимо у кого-то слишком разыгрался аппетит, и он вознамерился заполучить все состояние Джосаи Крэкенторпа.

— Ну и дурак, что вознамерился! — заявил доктор Моррис. — Ему придется платить колоссальные налоги на наследство!

Глава 21

— С грибами шутки плохи! — решительно заявила миссис Киддер.

За последние несколько дней она повторила эту фразу раз десять. Люси в ответ промолчала.

— Сама-то я их и в рот не беру, — продолжала миссис Киддер, — долго ли до греха… и то хорошо, что обошлось только одним покойником. И вы, мисс, тоже могли бы Богу душу отдать… Вы сами-то просто чудом спаслись.

— Дело не в грибах, — возразила Люси. — Грибы были нормальные.

— Да кто это может знать, мисс! С ними шутки плохи, — долдонила свое миссис Киддер. — Одна поганка — и беды потом не оберешься! Странно, — громко продолжала миссис Киддер, стараясь перекричать звяканье тарелок и мисок, которые она мыла в раковине, — все всегда разом наваливается! Помню, заболел корью старшенький у моей сестры, а через день наш Эрни упал и сломал руку, а потом еще мой муж весь покрылся чирьями. И все в одну неделю! Рассказать кому — не поверит! И сейчас тоже просто какая-то напасть: сперва это убийство, чистое изуверство… теперь вот мистер Альфред отравился насмерть грибами. Хотела бы я знать, кто следующий?

У Люси противно засосало под ложечкой… она тоже хотела бы это знать.

— Мужу теперь не нравится, что я сюда хожу, — сказала миссис Киддер. — Боится, мало ли что еще приключится. А я ему говорю: я знаю не первый день мисс Крэкенторп, очень приятная леди и очень мне доверяет. И потом, не могу же я бросить бедняжку мисс Айлсбэрроу одну, у нее и так хлопот полон рот. Поди управься со всеми больными, ведь каждому приготовь еду, потом поставь на поднос, а потом еще отнеси каждому в комнату… Тяжеленько вам приходится, мисс.

Люси не могла с нею не согласиться: жизнь ее действительно состояла теперь главным образом из беготни с подносами. Вот и сейчас она готовила еду и раскладывала ее на эти самые подносы.

— А сестры эти, палец о палец не ударят! — возмущалась миссис Киддер. — Им бы только чаевничать! Не успеваю заваривать чай, да еще подавай им покрепче! И еще корми их! Совсем уже сил нет, еле на ногах держусь.

Она просто упивалась своим самопожертвованием, хотя на самом деле работы ей почти не прибавилось.

— Вы себя совсем не жалеете, миссис Киддер, — сочувственно сказала Люси.

Миссис Киддер просияла в ответ. А Люси взяла первый поднос и поплелась по лестнице наверх.

— Это что? — брезгливо поморщился мистер Крэкенторп.

— Крепкий бульон и заварной крем.

— Несите обратно! И пробовать не стану эту дрянь. Я же сказал сестре, что хочу бифштекс.

— Доктор Куимпер считает, что вам пока рано есть бифштекс, — сказала Люси.

Мистер Крэкенторп фыркнул.

— Я уже почти здоров. Завтра поднимусь с постели. А как делишки у остальных?

— Мистеру Харольду гораздо лучше, — ответила Люси. — Завтра он собирается в Лондон.

— Скатертью дорога. А как Седрик? Есть надежда, что и этот завтра уберется на свой остров?

— Нет, у него пока нет на это сил.

— Жаль! А что поделывает Эмма? Почему даже не зайдет меня проведать?

— Она еще в постели, мистер Крэкенторп.

— Женщины любят нежиться в постели, — сказал мистер Крэкенторп. — А вот вы — совсем не неженка, — с похвалой добавил он. — Небось целый день на ногах, верно?

— Да, интенсивно тренирую все группы мышц, — пошутила Люси.

Старый мистер Крэкенторп одобрительно кивнул.

— Да, вы отнюдь не неженка, — повторил он, — я помню давешний наш разговор. Скоро вы сами увидите, что я слов на ветер не бросаю. Эмме не вечно тут командовать, все еще переменится. И не слушайте тех, кто твердит вам, будто я — старый скряга. Я просто бережлив. Сумел припасти кругленькую сумму и знаю, на кого их потрачу, когда придет время, — Он бросил на Люси плотоядный взгляд.

Увернувшись от цепких стариковских пальцев, она поспешно вышла из комнаты.

Следующий поднос предназначался Эмме.

— О, благодарю вас, Люси. Я уже окончательно оправилась. Мне хочется есть, а это хороший признак, верно? Знаете, милая, — продолжила Эмма, когда Люси бережно поставила поднос ей на колени, — я очень волнуюсь за вашу тетю. У вас, вероятно, совсем не было времени ее навестить?

— Честно говоря, да.

— Она, наверное, очень соскучилась по вас.

— О, не беспокойтесь, мисс Крэкенторп. Она же понимает, какой ужас нам пришлось пережить.

— Вы ей звонили?

— Нет. В последние дни не звонила.

— Так позвоните скорей! Звоните ей каждый день. Старым людям так важно знать, что происходит с его близкими и вообще на белом свете. Им приятно, когда с ними делятся.

— Вы очень добры, — сказала Люси. Спускаясь вниз за новым подносом, она испытывала легкие укоры совести. В самом деле, когда дом превратился в форменный лазарет, у нее не было ни минутки подумать о ком-то, кроме больных. Она решила позвонить мисс Марпл, как только отнесет ленч Седрику.

В доме теперь оставалась только одна медсестра. Наткнувшись на нее в холле, Люси сердечно с ней поздоровалась.

Седрик, непривычно аккуратный и даже причесанный, ел сидя в кровати и что-то сосредоточенно писал на листках бумаги.

— Привет, Люси, — сказал он. — Ну, каким адским зельем вы будете поить меня сегодня? Послушайте, как бы избавиться от этой кошмарной сестрички? Она так сюсюкает, что с ней просто невозможно разговаривать. Почему-то обращается ко мне на «мы»! «Ну как мы себя сегодня чувствуем? Мы хорошо выспались? О Господи, какие мы проказники, сбили все простыни и одеяло!» — Седрик мастерски изобразил манерный голосок сестры, заговорив высоким фальцетом.

— Кажется, вы сегодня в веселом настроении, — заметила Люси. — Чем это вы заняты?

— Планами, — ответил Седрик. — Прикидываю, как распорядиться имением, когда старик сыграет в ящик. Знаете, это чертовски дорогая земля! Вот думаю — оставить какую-то часть себе и настроить тут коттеджей или продать все скопом. Лакомый кус и для промышленников. А дом сгодится на приют для престарелых — или для школы. А может, продать половину земли, а на оставшейся на вырученные деньги устроить что-нибудь шокирующее? Как вы думаете?

— У вас этой земли пока нет, — сухо заметила Люси.

— Нет, так со временем будет. В отличие от прочего наследства, она не подлежит разделу. Я получу ее целиком. И если продам за хорошую цену, то это уже будет капитал, а капитал налогом не облагается, не то что доходы с капитала. Куча денег! Вы только вдумайтесь!

— Вы всегда давали понять, что презираете деньги, — напомнила Люси.

— Конечно, презираю, у меня же их пока нет. Это единственный способ сохранить собственное достоинство… Какая вы красивая, Люси… Или мне просто кажется, потому что я давно не видел хорошеньких женщин?

— Скорее всего, именно последнее.

— Продолжаете всех и вся приводить в порядок?

— Кажется, кто-то немало потрудился, приводя в порядок вас. — Люси критично оглядела его.

— Это все она, медсестра, чтоб ей пусто было! — с чувством воскликнул Седрик. — А как прошло дознание? Что говорили по поводу Альфреда? Есть новости?

— Дознание отложили, — ответила Люси.

— Полиция осторожничает, им небось здорово не по себе… еще бы… тут кому угодно поплохеет, верно? В переносном, конечно, смысле. Ну а если не в переносном… Будьте начеку, моя милая, — добавил он.

— Постараюсь.

— А как наш Александр? Он уже вернулся в школу?

— Думаю, все еще гостит у Стоддарт-Уэстов. Занятия в школе начинаются послезавтра.

Люси уже собиралась пойти подкрепиться, но тут ей позвонила мисс Марпл.

— Простите ради Бога, что давно не была у вас, никак не могла вырваться!

— Ну что вы, душенька, я же понимаю, как вы заняты! И потом, пока мы ничего не можем предпринять. Остается только ждать…

— Но чего именно?

— Скоро приедет Элспет Макгилликадди. Я написала ей, чтобы она выезжала немедленно, что это ее долг. Так что, милая моя, не стоит понапрасну беспокоиться.

Голос мисс Марпл был ласковым и подбадривающим.

— Так вы не думаете… — Люси внезапно осеклась.

— Что будут новые жертвы? Надеюсь их больше не будет. Но разве можно быть совершенно уверенным? Согласитесь, что нельзя. Особенно если преступник жесток и коварен. А мы, по-видимому, имеем дело как раз с таким человеком.

— Или с безумцем, — сказала Люси.

— Я знаю, нынче принято все списывать на всякие комплексы, но я лично не сторонница такого подхода.

Распрощавшись с мисс Марпл, Люси пошла на кухню, взять поднос со своим ленчем. Миссис Киддер уже сняла фартук и собралась уходить.

— Надеюсь, мисс, с вами все будет в порядке? — участливо спросила она.

— Можете не сомневаться, — огрызнулась Люси.

В просторную, но мрачную столовую она не пошла, а направилась в небольшой кабинет. Не успела Люси покончить с едой, как открылась дверь, и вошел Брайен Истли.

— Привет! — сказала Люси. — Вот уж кого не ожидала!

— Я так и думал… — сказал Брайен. — Как тут наши страдальцы?

— Сейчас намного лучше. Харольд завтра возвращается в Лондон.

— Что вы обо всем этом думаете? Неужели правда мышьяк?

— Да, без сомнения.

— Газеты пока молчат.

— Думаю, это полицейские пока придерживают сообщение. Наверное, неспроста.

— Видимо, кто-то имеет зуб на Крэкенторпов, — заметая Брайен. — Кто бы это мог тайком проскользнуть на кухню и подложить отраву?

— Удобнее всего это было сделать мне, — сказала Люси.

Брайен посмотрел на нее с тревогой.

— Но ведь это не вы, правда? — Он явно был немного шокирован.

— Нет, не я, — успокоила его Люси, одновременно пытаясь для себя найти ответ на его вопрос. Нет, никто не мог подсыпать яд, пока я готовила, на кухню никто не заходил. А потом я сразу понесла карри в столовую. Значит, сделать это мог только кто-то из сидевших за столом.

— В самом деле… зачем бы вам это делать? — никак не мог успокоиться Брайен. — Ведь они вам никто, верно?.. Послушайте, — неожиданно спросил он, — надеюсь, вы не против… что я вот так нагрянул? Даже не предупредив?

— Ну что вы, конечно, не против. Вы у нас побудете?

— Ну, мне бы хотелось… если это вас не очень обременит…

— Не обременит. Как-нибудь управимся.

— Понимаете, я сейчас пока без работы и… ну, как бы вам сказать… мне это порядком надоело. Так вы правда не против?

— Я тут ничего не решаю. Вы у Эммы спросите.

— О, насчет Эммы я спокоен… Эмма всегда хорошо ко мне относилась. На свой лад, конечно. Она в общем-то человек очень сдержанный. Очень себе на уме. Я могу ее понять: жить здесь взаперти и присматривать за стариком — ей не позавидуешь… Жаль, что она так и не вышла замуж. Теперь, пожалуй, поздно…

— Совсем не поздно, — возразила Люси.

— Ну… — Брайен задумался. — Разве что священник… — сказал он наконец с надеждой. — Эмма была бы незаменимой помощницей в приходе и наверняка сумела бы найти общий язык с «Комитетом матерей»[210]. Я правильно назвал — «Комитет матерей»? Если честно, я не знаю, что это такое. Просто часто встречается в книгах… А по воскресеньям Эмма надевала бы шляпку и отправлялась в церковь, — прибавил он напоследок.

— Звучит не слишком заманчиво, — сказала Люси, поднимаясь и взяв поднос с тарелками.

— Дайте мне! — Брайен забрал у нее поднос. В кухню они вошли вместе. — Помочь вам вымыть посуду? Нравится мне эта кухня, — заметил он. — Я знаю, такие теперь не в чести, а мне нравится… вообще весь этот дом нравится. Наверное, у меня ужасный вкус, но говорю как есть! В здешнем парке запросто можно посадить самолет, — с энтузиазмом добавил он и, схватив предназначенное для стаканов полотенце, принялся вытирать им ложки и вилки. — Жаль, что имение достанется Седрику, — посетовал Брайен. — Он тут же все продаст и снова смотается за границу. Понять не могу, чем ему не нравится Англия?! Харольд тоже не станет жить в этом доме. А для Эммы он слишком велик. Эх, если бы он перешел к Александру, мы с ним бы отлично зажили, весело и беззаботно. Конечно, неплохо, если бы в доме появилась женщина. — Он задумчиво посмотрел на Люси. — Ладно, это все только разговоры… Чтобы дом достался Александру, все его родственники должны поумирать, а такое маловероятно, верно? Да и старик, судя по его виду, проживет лет до ста, хотя бы для того, чтобы всем им насолить. Сдается мне, он не слишком горевал, когда умер Альфред?

— Не слишком, — сдержанно подтвердила Люси.

— Старый черт, — беззлобно проворчал Брайен Истли, — все чудит.

Глава 22

1

— Кошмар, чего только не наслушаешься! — сказала миссис Киддер. — Я, конечно, стараюсь не слушать все эти сплетни… такого наговорят, что диву даешься! — Она умолкла, с надеждой ожидая расспросов.

— Да, могу себе представить, — заметила Люси.

— Вот хоть бы про убитую… Ну ту, что нашли в Долгом амбаре, — продолжала миссис Киддер, пятясь как краб к двери, поскольку в данный момент, встав на четвереньки, мыла пол. — Дескать, в войну она была полюбовницей мистера Эдмунда, потому сюда и приехала, а муженек ее выследил и прикончил — из ревности. Мог и прикончить, иностранцы они такие, с чего бы ей ехать сюда… через столько лет… Верно?

— Пожалуй, — согласилась Люси.

— Болтают кое-что и похуже. Язык-то без костей, вот и мелют. Будто мистер Харольд женился где-то за границей. Еще до своего брака с леди Элис… А та женщина возьми и заявись сюда, а как узнала, что у него другая, хотела подать в суд… за двоеженство, значит… а он зазвал ее в амбар — поговорить, а сам удавил и запрятал в саркофаг. Вы представляете?

— Какой ужас, — рассеянно пробормотала Люси. Мысли ее были далеко.

— Я, понятное дело, помалкиваю, — с добродетельным негодованием продолжала миссис Киддер. — Мне что: в одно ухо вошло, в другое вышло. Одного не могу понять: как такое можно навыдумывать, ведь грех, да еще и разносить эти байки по всей округе! Я чего боюсь: не дошло бы до мисс Эммы. Расстроится, будет переживать, мне бы этого не хотелось. Очень славная женщина… Я хочу сказать, настоящая леди, вот про нее ни одного худого слова сроду не слышала. Ни единого! Ну и, конечно, про мистера Альфреда теперь тоже ничего не говорят, как можно о покойнике… Не говорят даже, что это его Господь покарал, за его делишки. А ведь правда, мисс? Языки у людей — не приведи Господь! Никого не пощадят! — сетовала миссис Киддер с плохо скрываемым удовольствием.

— Вам, должно быть, очень неприятно слышать все эти грязные сплетни, — посочувствовала Люси.

— Ваша правда, мисс! Конечно! Я так и мужу говорю, так и говорю! Дескать, и как только языки не отсохнут!

Раздался звонок в парадную дверь.

— Это, наверно, доктор, мисс. Сами откроете, или мне пойти?

— Я открою, — сказала Люси.

Но это был не доктор. На ступеньках стояла высокая элегантная женщина в норковом манто. На подъезде к дому негромко урчал «роллс-ройс», за рулем которого сидел шофер.

— Скажите, пожалуйста, могу я видеть мисс Эмму Крэкенторп?

Голос был приятный, женщина немного грассировала. Она была весьма привлекательна. Темная шатенка лет тридцати пяти. Косметика дорогая и умело наложена.

— Извините, — сказала Люси. — Мисс Крэкенторп больна. Она лежит в постели и никого не принимает.

— Я знаю, что она больна. Да, я знаю. Но мне очень нужно с ней повидаться.

— Боюсь… — снова начала Люси, но посетительница перебила ее:

— А вы, вероятно, мисс Айлсбэрроу? — Она улыбнулась. Улыбка красила ее еще больше, — Я вас узнала — мой сын так много о вас говорил. Я — леди Стоддарт-Уэст, это у нас гостит Александр.

— О, теперь я понимаю!

— Мне в самом деле очень важно повидать мисс Крэкенторп, — продолжала леди Стоддарт-Уэст, — Я знаю… все о ее болезни, и, уверяю вас, это не просто светский визит. Мой приход связан с тем, что мне рассказали мальчики… вернее, мой сын. Я обязана кое-что ей сообщить, хотя это и нелегко… Пожалуйста, спросите, может ли она меня принять?

— Войдите. — Люси впустила гостью и провела в гостиную. — Пойду доложу о вас мисс Крэкенторп.

Она поднялась наверх и, постучавшись, вошла в комнату Эммы.

— Приехала леди Стоддарт-Уэст, — сообщила Люси. — Она очень хочет вас видеть.

— Леди Стоддарт-Уэст? — изумилась Эмма. На лице ее тотчас отразилась тревога. — Что-нибудь случилось с мальчиками? С Александром?

— Нет-нет! — поспешила успокоить ее Люси. — С мальчиками все в порядке. Просто они что-то такое ей рассказали, и это заставило ее срочно к вам приехать.

— Ах вот как… — Эмма колебалась, не зная, как поступить. — Пожалуй, я должна принять ее. Как я выгляжу, Люси?

— Восхитительно!

Эмма полулежала в кровати. Накинутая на плечи бледно-розовая шаль оттеняла легкий румянец. Темные волосы были заботливо расчесаны и уложены медсестрой. Накануне Люси поставила на туалетный столик вазу с осенними листьями. Комната выглядела очень уютной, и уже ничто там не напоминало о болезни.

— Я уже достаточно окрепла, — сказала Эмма. — Доктор Куимпер обещал, что завтра позволит мне встать.

— Вы и правда выглядите совсем здоровой. Так я приведу к вам леди Стоддарт-Уэст?

— Да, пожалуйста.

Спустившись, Люси вошла в гостиную.

— Мисс Эмма Крэкенторп ждет вас.

Люси проводила гостью наверх и, впустив ее в комнату, закрыла дверь. Леди Стоддарт-Уэст подошла к кровати и протянула руку.

— Мисс Крэкенторп? Простите за столь бесцеремонное вторжение. По-моему, мы уже как-то встречались — в школе, на спортивном празднике.

— Да, — сказала Эмма. — Я прекрасно вас помню. Пожалуйста, присаживайтесь!

Леди Стоддарт-Уэст опустилась на стул, придвинутый к кровати.

— Вы наверняка удивлены моим внезапным появлением, но у меня есть причина, и, по-моему, очень важная. Видите ли, мальчики многое мне рассказали. Они, конечно, крайне взбудоражены убийством, которое здесь произошло. Признаюсь, когда я об этом узнала, то и сама страшно перепугалась и хотела немедленно забрать Джеймса домой. Но мой муж поднял меня на смех. Он сказал, что происшедшее безусловно не имеет ничего общего с вашей семьей, что, судя по письмам, для Джеймса и Александра это необыкновенно захватывающее приключение и было бы жестоко увезти их от вас. Это он точно знает, поскольку хорошо помнит собственное детство… Я уступила и согласилась, чтобы они остались.

— Вы считаете, нам следовало отправить вашего сына раньше? — спросила Эмма.

— Нет-нет! Я совсем так не думаю. О, мне так трудно… но я должна все объяснить… Видите ли, они все примечают, эти мальчишки, и все слышат. Они сказали, что эта женщина… убитая… вроде бы полиция предполагает, что она — та француженка, с которой ваш старший брат… тот, что погиб во время войны… познакомился во Франции. Это верно?

— Такая вероятность есть. — Голос Эммы слегка дрогнул. — И мы не вправе ею пренебрегать…

— И есть конкретные основания, чтобы считать, что убитая — та самая Мартина?

— Как я уже сказала, есть вероятность.

— Но почему… почему они думают, что это Мартина? При ней нашли какие-нибудь письма… документы?

— Нет. Ничего не было. Но, видите ли, я получила от Мартины письмо.

— Письмо?. От Мартины?..

— Да. В нем она сообщила, что находится в Англии и хотела бы со мной увидеться. Я пригласила ее сюда, но перед самым ее приездом пришла телеграмма, что она возвращается во Францию. Возможно, она туда и вернулась. Мы не знаем. Но недавно возле дома был найдет конверт от письма, которое я в свое время отправила Мартине. Это, по-видимому, означает, что она была здесь. Однако я не понимаю…

— Вы не понимаете, — тут же подхватила леди Стоддарт-Уэст, — почему меня все это так интересует? И я бы не понимала, будь я на вашем месте. И тем не менее, услышав все это, вернее, сбивчивый рассказ о чем-то в этом роде, я решила, что должна приехать и убедиться, что мальчики ничего не перепутали, потому что если так оно есть…

— Да?

— Я должна сказать то, о чем никогда говорить не собиралась. Видите ли… дело в том, что я — Мартина, Мартина Дюбуа.

Эмма смотрела на свою гостью, словно никак не могла осмыслить сказанного той.

— Вы! Вы — Мартина?

Гостья энергично кивнула.

— Да-да! Вы, я вижу, изумлены, но это правда. Я познакомилась с вашим братом в первые дни войны. Собственно, он жил в нашем доме, на постое. Ну, остальное вам известно. Мы полюбили друг друга. Собирались пожениться. Потом было отступление в Дюнкерке, Эдмунд числился в пропавших без вести. Позже пришло сообщение, что он убит. Не буду об этом говорить. Это все теперь уже в прошлом. Скажу лишь, что я очень любила вашего брата… Дальше была суровая военная реальность. Немцы оккупировали Францию, и я стала участником Сопротивления. Я была одной из тех, кому поручали переправлять англичан через Францию на родину. Так я встретилась со своим теперешним мужем. Он был офицером ВВС. Его забросили во Францию для выполнения спецзадания. Когда война закончилась, мы поженились. Я несколько раз порывалась вам написать или увидеться с вами, но в конце концов решила, что этого делать не стоит. Подумала, что ни к чему ворошить прошлое. У меня уже была новая жизнь… и не было желания вспоминать то время. — Немного помолчав, она добавила: — Но знаете, я почему-то очень обрадовалась, когда выяснилось, что лучший школьный товарищ Джеймса — племянник Эдмунда Кстати, Александр очень похож на Эдмунда. Вы, наверное, и сами обратили на это внимание. Я очень рада, что Джеймс и Александр так подружились.

Подавшись вперед, она накрыла руку Эммы своей ладонью.

— Теперь вы видите, дорогая Эмма, что, услышав эту историю… о том, что убита женщина, которую считают Мартиной, я не могла не приехать к вам… Я должна была рассказать вам правду. Кто-то из нас — вы или я сама должны сообщить об этом в полицию. Кто бы ни была эта женщина, она — не Мартина.

— Никак не могу поверить, — сказала Эмма, — что вы… вы — та самая Мартина, о которой писал мой дорогой Эдмунд. — Она вздохнула и озадаченно нахмурилась. — Но я не понимаю… Это вы прислали мне письмо?

— Нет-нет! — Леди Стоддарт-Уэст решительно покачала головой. — Что вы! Я вам не писала…

— В таком случае… — Эмма запнулась.

— В таком случае кто-то таким образом надеялся вытянуть у вас деньги. Да, это очевидно. Но кто это мог быть?

— Наверное, — медленно произнесла Эмма, — кто-то из тех, кто знал вас в то время и был осведомлен о ваших отношениях с Эдмундом.

Леди Стоддарт-Уэст пожала плечами.

— Возможно. Хотя я ни с кем не была близка настолько, чтобы обсуждать свою личную жизнь. А с тех пор как приехала в Англию, я вообще никому ни словом не обмолвилась об этом. И потом, почему эта женщина так долго ждала? Странно, очень странно!

— Я тоже в полном недоумении. Посмотрим, что скажет инспектор Креддок. — Эмма посмотрела на гостью с внезапно нахлынувшей нежностью. — Как я рада, дорогая, что наконец-то познакомилась с вами.

— Я тоже очень рада… Эдмунд часто о вас говорил. Он очень вас любил. Мне удалось потом устроить свою жизнь и даже стать счастливой, но все равно — прошлое навсегда осталось в моем сердце.

Эмма откинулась на подушки и с облегчением вздохнула.

— Слава Богу! Пока мы опасались, что убитая все-таки может оказаться Мартиной, все это, пусть косвенно, было связано с нашей семьей. Но теперь… О! Гора спала с плеч! Я не знаю, кто была эта несчастная, но у нее не могло быть ничего общего с нами!

Глава 23

1

Элегантная секретарша, как всегда в это время дня, принесла Харольду Крэкенторпу чашку чаю.

— Благодарю вас, мисс Эллис. Сегодня я уйду пораньше.

— Вам вообще не следовало приходить, мистер Крэкенторп, — сказала мисс Эллис. — Вид у вас пока изможденный.

— Ну это только вид, — шутливо возразил Харольд, хотя на самом деле он чувствовал себя неважно. Еще бы, угодить в такой переплет. Слава Богу, обошлось… теперь уже все позади.

«Поразительно, — мрачно размышлял он, — что Альфред не сумел выкарабкаться, а старику хоть бы хны. Сколько ему?.. Семьдесят три, что ли? Да еще без конца болеет… По логике, именно у него было меньше всего шансов выжить… Так нет же! Не повезло Альфреду, который всегда был крепким парнем и сроду ни на что не жаловался…»

Харольд вздохнул и откинулся на спинку кресла. Да, Эллис права, он еще не совсем оправился, но он не мог не прийти! Он должен досконально знать, как обстоят дела Ведь все висит на волоске! На волоске! Хотя все — он окинул оценивающим взглядом свой роскошный кабинет отделанный натуральным деревом; дорогую, в современном стиле мебель — да, все свидетельствовало о процветании. Так и нужно! Если у вас преуспевающий вид, люди думают, что и бизнес ваш процветает. Вот чего никак не хотел понять Альфред… И напрасно…

Пока слухи о неустойчивом финансовом положении фирмы еще не распространились. Но все равно крах уже близок. Вот если бы вместо Альфреда умер отец, чего, собственно, следовало ожидать… Но мышьяк, похоже, даже пошел старому скряге на пользу!.. Да, если бы умер его отец… Тогда сразу были бы решены все проблемы!

И все же главное — не выдавать своей тревоги. Во что бы то ни стало сохранять видимость успеха и стабильности. Нельзя уподобляться бедняге Альфреду, у которого просто на лбу было написано, что он скользкая личность и неудачник. Да, он был мошенником, но таким жалким… Настоящий риск — это не для Альфреда. Вечно якшался с темными личностями, там кого-то надует, здесь ввяжется в сомнительное дельце… Правда, никогда не попадался, но часто был близок к опасной черте, постоянно балансировал на грани… И чего он этим добивался? Недолгие периоды относительного благополучия — а потом возврат к убогому существованию и мелким аферам. Не было у него широты и размаха. Так что, если хорошенько все взвесить, не такая уж большая потеря… Он, в сущности, никогда особенно не любил Альфреда. Не потеря, а даже, наоборот, выгода: ведь теперь наследство, оставленное затейником дедом, надо делить не на пятерых, а на четверых. Плохо ли!

Лицо Харольда чуть прояснилось. Он встал, взял шляпу и пальто и вышел из конторы. Не мешает еще пару деньков отдохнуть. Он еще не вполне окреп. Машина ждала Харольда у подъезда и вскоре уже пробиралась по забитым машинами лондонским улицам в сторону его дома.

Дверь открыл его слуга, Дарвин.

— Ее светлость только что прибыла, сэр, — доложил он.

В первый момент Харольд непонимающе хлопал глазами. Элис! Господи, значит, она должна была вернуться сегодня? Он начисто об этом забыл. Хорошо, что Дарвин предупредил его. Хорош бы он был, если бы, поднявшись наверх, не сумел скрыть удивления и разочарования… Впрочем, какая разница… Ни Элис, ни он сам никаких иллюзий по поводу своих чувств не питали. А может, Элис и любит его… Кто знает…

Ну а в целом Элис не оправдала его надежд… Он не был в нее влюблен, когда женился. Но она была довольно обаятельной женщиной, хотя отнюдь не красавицей. К тому же ее семья, полезные родственные связи — это тоже очень привлекало. Правда, связи, в сущности, не пригодились. Он, естественно, рассчитывал, что у них с Элис появятся дети. Солидная родня для мальчиков очень важная вещь. Однако ни мальчиков, ни даже девочек так и не появилось. И теперь им с Элис оставалось лишь вместе стареть, коротая скучные вечера, потому что им вдвоем не о чем было и поговорить, да и особой привязанности они друг к другу не испытывали.

Элис подолгу гостила у родственников, а зимой обычно отправлялась на Ривьеру[211]. Ее такая жизнь устраивала, а ему было все равно.

Харольд поднялся наверх и радушно приветствовал жену, как того требовали правила хорошего тона.

— Вот ты и дома, дорогая. Извини, что не встретил. Срочные дела в Сити, но как только освободился, сразу же помчался домой. Ну как Сан-Рафаэль?

Элис начала рассказывать, как ей жилось в Сан-Рафаэле. Это была худощавая женщина с рыжеватыми волосами, крупноватым с горбинкой носом и отсутствующим взглядом карих глаз. Речь ее была безупречно правильной. Но тусклый унылый голос наводил тоску. Доехала благополучно, но, правда, на пароме через Ла-Манш сильно качало. Таможенники в Дувре[212], как всегда, очень назойливы.

— Тебе нужно было лететь самолетом, — сказал Харольд, это был его коронный совет. — Намного проще.

— Ты прав, но я не очень жалую самолеты. Никогда их не любила. В них чувствуешь себя как-то… ненадежно.

— Зато экономишь массу времени, — назидательно заметил Харольд.

Леди Элис Крэкенторп ничего не ответила. Вероятно, главная ее проблема состояла не в том, как сэкономить время, а в том, как его заполнить. Она вежливо осведомилась о здоровье мужа.

— Телеграмма Эммы очень меня встревожила, — сказала она. — Как я поняла, вы все разом отравились.

— Да, так оно и было.

— На днях я читала в газете, — припомнила Элис, — что в какой-то гостинице отравились сразу сорок человек. Наверное, их накормили продуктами, которые слишком долго лежали в холодильнике. Сейчас ведь все пихают в морозильные камеры — опасное увлечение.

— Наверное, — рассеянно пробормотал Харольд, обдумывая, стоит или нет говорить про мышьяк. Почему-то, глядя на Элис, он был просто не в состоянии завести об этом речь. Он чувствовал, что в том мире, где жила Элис, мышьяком никого не травили. Ни с ней, ни с ее родичами не могло случиться ничего подобного. О таком они могли лишь читать в газетах. А вот в его семье — случилось…

Харольд поднялся в свою комнату и прилег отдохнуть на пару часиков. Потом стал одеваться к обеду, потом спустился в столовую.

За столом разговор с женой он продолжил в том же духе… Вежливый, пустой. Элис рассказывала что-то о своих знакомых в Сан-Рафаэле.

— На столике в холле лежит для тебя посылка, — сообщила она между прочим.

— Правда? А я не заметил.

— Ты знаешь, мне рассказали совершенно невероятную историю: в одном старом амбаре нашли задушенную женщину, причем амбар этот находится в имении Резерфорд-Холл. Представляешь? Значит, видимо, где-то есть еще другой Резерфорд-Холл.

— Нет, — сказал Харольд, — другого нету. Ее нашли в нашем амбаре.

— Помилуй, Харольд! В Резерфорд-Холле обнаружили убитую женщину, а ты ни словом мне об этом не обмолвился?

— Просто еще не успел, — поспешил оправдаться Харольд, — все это крайне неприятно. Разумеется, нашей семьи это никоим образом не касается, но помучили нас изрядно. И полиция и журналисты…

— Действительно неприятно, — сказала Элис. — Ну и нашли того, кто это сделал? — поинтересовалась она, скорее из вежливости.

— Пока нет.

— А что за женщина?

— Никто не знает. По-видимому, француженка.

— А, француженка! — Интонация, с которой это было произнесено, очень напоминала обличительный тон инспектора Бэкона, даром что это была дама из высшего общества. — Чрезвычайно досадная для всех вас история, — заключила она.

Супруги перешли из столовой в небольшой кабинет, где они обычно сидели, когда обедали одни. К этому времени Харольд совсем обессилел. «Надо будет лечь», — подумал он.

Он прихватил лежавшую на столике в холле посылку, о которой упомянула жена. Это был маленький, аккуратный сверток, тщательно запечатанный сургучом. Усевшись в свое любимое кресло у камина, Харольд сорвал сургуч.

Внутри находилась аптечная коробочка, на ярлычке значилось: «Принимать по две таблетки на ночь». И еще имелся листок со штампом брэкхемптонской аптеки, на которой было написано: «Послано по предписанию доктора Куимпера».

Чуть нахмурившись, Харольд открыл коробочку и посмотрел на таблетки. Да, похожи на те самые, которые он принимал. Но он точно помнил, что Куимпер их отменил. «Вам они теперь не понадобятся». Вот что он сказал.

— В чем дело, дорогой? — спросила Элис. — Ты чем-то встревожен?

— О, это всего лишь… таблетки. Я их принимал на ночь. Но, по-моему, доктор Куимпер сказал, что больше принимать не нужно.

— Наверное, он сказал, чтобы ты не забывал их принимать, — успокаивающе произнесла Элис.

— Может быть. — В голосе Харольда послышалось сомнение.

Он поднял глаза от коробочки. Элис наблюдала за ним. Ему вдруг стало любопытно (а такое по отношению к ней случалось нечасто), о чем она думает. Ее взгляд ничего не говорил. Эти глаза напоминали окна в пустом доме. Что она о нем думала, что чувствовала? Любила ли она его когда-нибудь? Вероятно, да. Или вышла за него, потому что он слыл преуспевающим бизнесменом, а она устала от своего нищенского существования? Ну что же, вообще говоря, она не прогадала. У нее дом в Лондоне, машина, она может, когда ей вздумается, поехать за границу, может покупать дорогие наряды, хотя Господь свидетель, эти наряды совершенно на ней не смотрятся. Да, в целом она выиграла. Интересно, сама она тоже так считает? Нет, все-таки она его не любит. Это ясно… но ведь и сам он — тоже. Их ничто не связывает — ни общие интересы, ни даже воспоминания. Им не о чем друг с другом разговаривать. Вот если бы у них были дети… ни у кого в их семейке нет детей, только у Эди — Александр. Малышка Эди… Она, конечно, потеряла тогда голову, иначе не выскочила бы замуж в самый разгар войны. Глупая девчонка, не хотела слушать его советов, а он дело говорил. «Это, конечно, замечательно, — говорил он. — Отчаянные молодые летчики, храбрецы, романтики — все это хорошо! Но в мирное время от него толку не будет. Дай Бог, чтобы хоть как-то тебя обеспечил».

Ну и пусть, отвечала на это Эди. Главное, что она любит Брайена, и Брайен любит ее. А его могут убить — не сегодня-завтра… Так почему они должны отказываться от счастья? И какой смысл думать о будущем, если в любую минуту можно погибнуть под бомбами. И вообще, им всем просто нечего беспокоиться, ведь рано или поздно им достанутся дедовы деньги.

Харольд беспокойно поерзал в кресле. Все-таки оно чудовищно — дедово завещание! Держать их всех в подвешенном состоянии — деньги вроде бы есть, но их не получить… Всем ухитрился насолить: и внукам и сыну… Да, отец просто рвал и метал от злости. И твердо решил не умирать! Поэтому так и носится со своим здоровьем. Но хочет не хочет, а умирать придется. И скоро. Конечно же скоро. Иначе… На Харольда снова нахлынули все его тревоги. Он почувствовал невыносимую усталость, до дурноты…

Харольд заметил, что Элис все еще за ним наблюдает. От пристального взгляда этих тусклых, равнодушных глаз ему стало как-то не по себе.

— Пожалуй, мне лучше лечь, — сказал он. — Ведь сегодня в первый раз выбрался в контору.

— Да-да, конечно, — поддержала Элис. — Наверняка врач велел тебе не переутомляться на первых порах.

— Врачи всегда так говорят.

— Не забудь, дорогой, принять таблетки, — напомнила Элис, протягивая ему коробочку.

Пожелав Элис спокойной ночи, Харольд поднялся наверх. Да, очевидно, без таблеток пока не обойтись. Рано он решил от них отказаться. Харольд сунул в рот сразу две таблетки и проглотил, запив стаканом воды.

Глава 24

1

— Ну кто еще кроме меня мог наломать столько дров? — мрачно изрек Дермут Креддок.

Он сидел, вытянув длинные ноги, и казался слишком громоздким в тесной от избытка мебели гостиной верной Флоренс. Предельно усталый и расстроенный.

Мисс Марпл старалась его успокоить:

— Нет-нет, вы очень хорошо поработали, дорогой. Очень хорошо.

— Хорошо поработал? Ничего себе! Допустил, чтобы отравили всю семью, прозевал Альфреда, а теперь еще и Харольда. Что у них там творится, черт побери! Пора бы мне знать!

— Яд в таблетках, — задумчиво произнесла мисс Марпл.

— Да, просто какая-то дьявольская изощренность. Выглядят точно так же, как и те, что он принимал раньше. К коробке приложен листок с надписью, напечатанной на машинке: «По предписанию доктора Куимпера», и со штемпелем аптеки. Куимпер, оказывается, их не заказывал. Аптечный ярлычок был использован без ведома аптекаря. Сама же коробочка из Резерфорд-Холла.

— Вы точно знаете, что она из Резерфорд-Холла?

— Да. Мы тщательно проверили. Ранее в ней находилось снотворное, прописанное Эмме.

— Понимаю… Значит, Эмме…

— Да. На коробочке обнаружены отпечатки пальцев обеих медсестер и аптекаря, который их готовил. Больше ничьих. Тот, кто их послал, был осторожен.

— Таблетки снотворного были заменены какими-то другими?

— Вот именно. В том-то и фокус, что все эти проклятые таблетки точь-в-точь похожи одна на другую.

— Вы совершенно правы, — согласилась мисс Марпл. — То ли дело раньше, когда я была молодой, одна микстура черная, другая коричневая (это от кашля), а еще были белая и розовая. Обычно их не путали. По правде говоря, у нас в Сент-Мэри-Мид по-прежнему таблеткам предпочитают микстуру. Кстати, что было в коробочке?

— Аконит[213]. Такие таблетки обычно хранятся в специальных флаконах для ядов. Их растворяют в пропорции один к ста и применяют только наружно.

— А Харольд, стало быть, принял внутрь и умер, — задумчиво произнесла мисс Марпл.

У Креддока вырвался вздох, похожий на стон.

— Вы уж не сердитесь на меня за то, что мучаю вас своими проблемами. Так вдруг захотелось излить душу тете Джейн, как говорится, поплакаться в жилетку.

— Это очень мило с вашей стороны, — ласково сказала мисс Марпл, — я страшно тронута. Для меня вы всегда были прежде всего крестником сэра Генри, а уж потом инспектором криминальной полиции.

Креддок невольно усмехнулся.

— И все же факт остается фактом, — сказал он, — напутал я тут здорово. Здешняя полиция обращается в Скотленд-Ярд. И что же она получает? Форменного осла, который никак не может сдвинуться с мертвой точки и только без толку суетится.

— Вы не правы! — запротестовала мисс Марпл.

— К сожалению, прав. Кто отравил Альфреда — не знаю, кто отравил Харольда — не знаю, и в довершение всего теперь у меня нет ни малейшего представления о том, кто эта убитая женщина, с которой все пошло! Версия с Мартиной была такой убедительной, такой логичной. Все сходилось. Но в один прекрасный момент появляется настоящая Мартина, которая — ни больше, ни меньше — супруга сэра Роберта Стоддарт-Уэста. Кто же тогда та дама из саркофага? Одному Богу известно! Сначала я решил, что она Анна Стравинская, а теперь и это исключается…

Деликатное, но многозначительное покашливание мисс Марпл прервало рассуждения Креддока.

— Вы так думаете?

Креддок изумленно посмотрел на нее.

— Но открытка с Ямайки…

— Да, конечно, — сказала мисс Марпл. — Однако факт получения открытки не обязательно является безоговорочным свидетельством, не правда ли? Я хочу сказать, что всегда можно устроить, чтобы вашу открытку прислали из нужного вам места. Я помню миссис Брайерли, у которой был сильнейший нервный срыв. В конце концов врачи предложили ей лечь на обследование в психиатрическую лечебницу. Она очень волновалась, что об этом узнают дети. И что, вы думаете, она сделала? Написала штук четырнадцать открыток и устроила так, чтобы их присылали из разных городов за границей, а детям сказала, что уезжает отдохнуть. Вы понимаете, что я имею в виду, — добавила она, выразительно посмотрев на Креддока.

— Да, конечно, — сказал Креддок, глядя на нее округлившимися глазами, — Разумеется, нужно было проверить эту открытку, но версия относительно Мартины казалась нам практически бесспорной…

— Очень удобно… — пробормотала мисс Марпл.

— Все выстраивалось в единую цепочку. В конце концов, письмо, которое получила Эмма, было подписано Мартиной Крэкенторп. Да, леди Стоддарт-Уэст его не посылала, но кто-то это сделал. Кто-то, кто намеревался выдать себя за Мартину и поживиться деньгами Крэкенторпов. Этого же отрицать нельзя.

— Безусловно.

— А потом еще возник тот конверт… от письма, которое Эмма послала в ответ этой аферистке. Конверт был найден на территории имения — значит, она-таки приезжала.

— Не совсем так, — возразила мисс Марпл, — она не приезжала, ее — привезли сюда… уже после того, как убили.

— Да, верно…

— Конверт же свидетельствует лишь о том, что в Резерфорд-Холле побывал убийца. Видимо, он забрал этот конверт вместе с другими вещами и документами, а потом случайно обронил… Впрочем, случайно ли? Инспектор Бэкон, а потом и ваши люди тщательно обыскали все имение — и ничего не нашли. Не так ли? Конверт был обнаружен гораздо позже в котельной.

— Это понятно, — объяснил Креддок. — Старый садовник подбирал все ненужные бумажки и запихивал в этот свой бак в котельной.

— Да, конечно. А ваши милые юные помощники, естественно, старательно исследовали его содержимое, — сказала мисс Марпл.

— Вы думаете, конверт подложили специально?

— Я не берусь ничего утверждать… но не так уж сложно догадаться, где именно мальчики будут вести поиски, можно даже подсказать им… Да, это стоит иметь в виду. Кстати, после этой находки вы совсем перестали заниматься поисками Анны Стравинской, не так ли?

— Вы полагаете, что в саркофаге была все-гаки она?

— Я говорю о другом. По-моему, вы кого-то напугали, когда начали наводить справки об этой танцовщице. И ему во что бы то ни стало нужно было вас отвлечь.

— Давайте исходить из главного, — сказал Креддок. — Какая-то женщина решила выдать себя за Мартину, а потом вдруг передумала. Почему?

— Вопрос действительно чрезвычайно важный, — заметила мисс Марпл.

— Кто-то послал телеграмму, что Мартина должна вернуться во Францию, а сам договорился с этой женщиной, что они вместе приедут в Резерфорд-Холл, и в пути убил ее. Вы согласны с моими рассуждениями?

— Не совсем, — кротко улыбнувшись, сказала мисс Марпл. — По-моему, вы чересчур все усложняете. На самом деле все было гораздо проще.

— Проще?! — воскликнул Креддок. — Теперь я просто не знаю, что и думать, вы хотите окончательно меня запутать, — жалобно добавил он.

Мисс Марпл очень смутилась и принялась уверять его, что у нее и в мыслях не было ничего подобного.

— Скажите прямо: вы знаете, кто эта убитая женщина? — спросил Креддок.

Мисс Марпл вздохнула.

— Это так трудно объяснить, — ответила она. — Видите ли, я не знаю, кто она, но в то же время уверена в том, что знаю, кем она была. Вы понимаете, что я хочу сказать?

— Понимаю? Ни в малейшей степени! — Креддок посмотрел в окно. — К вам идет ваша Люси Айлсбэрроу, а мне позвольте удалиться. Мое amour propre[214] сегодня попрано окончательно, и беседовать с молодой энергичной женщиной, у которой всегда все спорится, — нет! Это выше моих сил!

Глава 25

1

— Я посмотрела в словаре, что значит «тонтина», — с порога объявила Люси, потом, поздоровавшись с мисс Марпл, стала с отсутствующим видом бродить по комнате, машинально прикасаясь то к фарфоровой собачке, то к салфеточке, то к пластиковой шкатулке для рукоделья, стоявшей на подоконнике.

— Я знала, что вы непременно это сделаете, — спокойно сказала мисс Марпл.

— «Тонтина — одна из форм ренты с общим фондом, введена в обращение итальянским банкиром Лоренцо Тонти в тысяча шестьсот пятьдесят третьем году, — четко выговаривая каждое слово, цитировала Люси, — по условиям которой доля умерших членов фонда присовокупляется к долям тех, кто их пережил». — Люси помолчала. — Как раз то, что у них, правда? Вы ведь давно это поняли, да? Еще до того, как умерли Альфред и Харольд?

Она опять начала рассеянно бродить по комнате, чувствовалось, что она очень взволнована. Мисс Марпл тайком за ней наблюдала. Это была совсем не та Люси Айлсбэрроу, которую она знала.

— По-моему, такое завещание кого угодно введет в искушение, — после паузы продолжала Люси. — Завещание, по которому тот, кто переживет всех своих родных, получит все. Но ведь… им причитаются огромные деньги, верно? И так хватило бы на всех… — Она замолкла, не уточняя, что означает это ее «и так».

— Беда в том, что люди чересчур алчны. Не все, конечно… Часто с этого все и начинается, не с убийства, не с желания убить или даже случайных помыслов об этом. Начинается с алчности, с желания получить больше, чем полагается… — Она опустила вязание на колени и задумалась, что-то припомнив. — Как раз такой случай и свел меня с инспектором Креддоком. Было это за городом, неподалеку от курорта Меденем. Начиналось все примерно так же: вполне приличный человек, совсем не злодей, но попутал бес — позарился на чужие деньги. Законных прав у него на них не было, но он придумал, как их можно заполучить. Об убийстве вообще не помышлялось. Так, легкое мошенничество, которое даже нельзя назвать преступлением. Это было начало… А завершилось тремя убийствами.

— Надо же, — сказала Люси. — У нас тут тоже три убийства. Сначала расправились с женщиной, которая выдавала себя за Мартину, а значит, могла бы потребовать долю наследства для своего сына. Потом с Альфредом, чуть позже — с Харольдом… Теперь остались только двое?

— Вы хотите сказать, что остаются только Седрик и Эмма?

— Не Эмма, — возразила Люси. — Эмма — женщина. А ищут высокого темноволосого мужчину. Я имею в виду Седрика и Брайена Истли. Я никогда не подозревала Брайена, потому что у него волосы скорее русые, усы совсем светлые и голубые глаза — в общем, он типичный блондин. Но как-то… на днях… — Она замолчала.

— Ну-ну, продолжайте, Люси, — подбодрила ее мисс Марпл. — Вас что-то очень расстроило, я правильно поняла?

— Это произошло, когда леди Стоддарт-Уэст уже собиралась уезжать. Уже садясь в машину, она неожиданно спросила: «Кто был тот мужчина, который стоял на террасе, когда я вошла? Высокий такой брюнет?» Я даже не поняла, о ком она говорит, потому что Седрик еще был в постели. Но на всякий случай спросила: «Вы не Брайена Истли имеете в виду?» — «Ну конечно! — ответила она. — Тот самый майор авиации Брайен Истли! Во времена Сопротивления он как-то прятался у нас на чердаке. Ну да, та же осанка, та же посадка головы. Мне хотелось бы с ним увидеться», — добавила она. Мы стали его искать, но Брайен как сквозь землю провалился… Так и не нашли.

Мисс Марпл молча ждала, что Люси скажет дальше.

— Ну и потом, — выдавила из себя Люси, — позже я присмотрелась к нему… Он стоял ко мне спиной, и я увидела то, что должна была заметить раньше. Даже очень светлые волосы делаются намного темнее, когда их мажут брильянтином. У Брайена волосы светло-русые, но, если их обильно смазать, они могут выглядеть совсем темными… Так что ваша приятельница могла видеть в поезде и его. Вот так…

— Да, — сказала мисс Марпл, — я уже думала об этом.

— По-моему, вы никогда ничего не упускаете, — заметила Люси.

— Что поделаешь, дружочек, приходится.

— Только я не понимаю, зачем это все Брайену? Ведь деньги переходят не к нему, а к Александру. Слов нет, жить им станет легче, они смогут позволить себе даже немного роскоши, но Брайен все равно не имел бы права воспользоваться капиталом, а без капитала его грандиозные планы абсолютно неосуществимы.

— Но если с Александром что-нибудь случится до того, как ему исполнится двадцать один год, капитал получит Брайен, как отец и ближайший родственник, — заметила мисс Марпл.

Люси бросила на нее взгляд, полный ужаса.

— Брайен никогда на такое не пойдет. Ни один отец не решится на такое ради… ради каких-то гнусных денег!

Мисс Марпл вздохнула.

— Иногда решаются, поверьте… Как это ни чудовищно, но такое случается, душенька. Люди творят совершенно невообразимые преступления. Я знаю женщину, которая отравила трех своих детей ради мизерной страховки. А одна очень симпатичная старушка отравила своего сына, приехавшего в отпуск навестить ее. Или вспомните старую миссис Станвиг. Наверное, читали про нее в газетах. Сначала умерла одна ее дочь, потом сын, а потом она заявила, что кто-то пытался отравить и ее. И действительно, в овсяной каше был обнаружен яд. Потом выяснилось, она сама его туда и подсыпала. Собиралась отравить вторую свою дочь. И дело тут было не только в деньгах. Просто она завидовала своим детям — тому, что у них вся жизнь впереди, которой они будут наслаждаться, а ей скоро умирать. Что ей деньги! Деньгами она всегда распоряжалась как хотела и была довольно прижимиста. Говорят, она была немного странной, но для меня это не оправдание. Странности странностям рознь. Одни раздают все свое имущество или даже выписывают чеки на деньги, которых у них нет, исключительно из потребности помочь ближнему… Конечно, такие люди не совсем нормальны, но по натуре они очень добры и их можно не опасаться… Но если чьи-то странности есть следствие дурного характера и злобы — это другое дело. Вот так, душенька. Утешила я вас хоть немного?

— Что вы имеете в виду? — смущенно спросила Люси.

— Только то, что сказала. И не нужно так волноваться. Право же, не стоит. Элспет Макгилликадци приедет буквально на днях, — успокаивающе добавила она.

— Ну и что от этого изменится?

— Возможно и ничего, дружочек. Но мне лично кажется, что я вызвала ее не напрасно.

— Но я… я не могу не волноваться, — пробормотала Люси. — Я так привязалась к этой семье.

— Понимаю, голубушка, как вам трудно, они оба очень хорошие, каждый по-своему.

— Кого это вы имеете в виду? — резко спросила Люси и чуть порозовела.

— Я говорила о сыновьях мистера Крэкенторпа, — ласковым голосом пояснила мисс Марпл. — Вернее, о сыне и зяте. Видите, как распорядилась судьба — оставила в живых самых привлекательных и добрых. Седрику ужасно нравится казаться хуже, чем он есть на самом деле, ему просто приятно всех дразнить своим видом и манерами…

— Иногда он доводит меня до бешенства, — призналась Люси.

— Да, — сказала мисс Марпл, — и вам это нравится, не так ли? У вас сильный характер, и вам хочется иногда по-сражаться с достойным противником. А мистер Истли — совсем другой, трогательный недотепа, похожий скорее на несчастного мальчугана. Это тоже по-своему привлекательно.

— И один из них — убийца, — с горечью произнесла Люси. — Это может быть любой из них. Представить, кто именно, — невозможно. Седрик ничуть не огорчен ни смертью Альфреда, ни смертью Харольда. С азартом прикидывает, что будет делать с имением, даже начал подсчитывать, сколько ему понадобится денег, чтобы устроить все по своему вкусу. Конечно, я знаю, ему нравится изображать из себя эдакого эгоиста, грубияна, вроде бы как в шутку… А вдруг это никакая не шутка. Вдруг это просто удобная маска? Все думают, что ты притворяешься? А ты как раз такой и есть на самом деле, если не хуже…

— Ах, милая моя Люси, как я вам сочувствую…

— Теперь Брайен, — продолжала Люси. — Вы, наверное, очень удивитесь… но он очень бы хотел жить в Резерфорд-Холле. Он считает, что им с Александром было бы тут очень хорошо, и для планов его раздолье… У него их столько…

— Это ведь постоянное его состояние — строить планы?..

— О да! И один другого заманчивей… Но у меня такое чувство, что все эти его планы никогда не осуществятся. Они просто нереальны. Нет, сами идеи очень хороши, но, по-моему, Брайен никогда не думает о неизбежных трудностях, связанных с осуществлением того или иного проекта.

— Фигурально выражаясь, он витает в облаках.

— И даже не совсем фигурально. Все его суперпроекты так или иначе связаны с воздухоплаванием… Возможно, настоящий летчик просто не в состоянии окончательно спуститься на землю… Знаете, — помолчав, добавила Люси, — почему Брайену так нравится Резерфорд-Холл? Он напоминает ему огромный безалаберный дом, в котором жил мальчишкой.

— Понимаю. Да, понимаю, — задумчиво произнесла мисс Марпл, затем, метнув на Люси пытливый взгляд, неожиданно резко спросила: — Но ведь это не все, не так ли, дорогая? Вас беспокоит что-то еще?

— Да! Очень! Брайен мог быть в том поезде… Я поняла это лишь несколько дней назад.

— В том, который отходит в шестнадцать тридцать три от Паддингтона?

— Именно. Видите ли, Эмма решила, что инспектора интересует и ее алиби, и она очень подробно рассказала ему о том, что делала двадцатого декабря. Утром было собрание какого-то комитета, потом ходила по магазинам за покупками, потом зашла выпить чаю — в «Зеленом трилистнике», ну а после отправилась на вокзал встречать Брайена: его поезд якобы должен был отправиться из Паддингтона в шестнадцать пятьдесят. Но ведь Брайен мог сесть на другой, более ранний поезд, а ей сказать, что это тот, который отходит в шестнадцать пятьдесят. Он, между прочим, сказал, что его машина сейчас в ремонте и поэтому пришлось ехать поездом. Хотя поезда он просто не выносит.

Держался он при этом вполне естественно… может, ему и нечего скрывать… но лучше бы он приехал на машине.

— Однако он приехал на поезде, — задумчиво произнесла мисс Марпл.

— Но это еще ничего не доказывает, — взволнованно продолжала Люси. — Это ужасно — все эти бесконечные подозрения! Когда ничего точно не знаешь… И возможно, никогда не узнаешь!..

— Обязательно узнаем, дорогая! — В голосе мисс Марпл прозвучала грустная уверенность. — Потому что… это еще не конец. Ибо я знаю твердо: теперь, решившись на несколько убийств, преступник не остановится. Поговорка «От добра добра не ищут» для убийц совершенно не подходит. Впрочем, какое уж тут добро, тут зло от зла… И все же, милочка, не надо так расстраиваться. Полиция начеку, а главное, Элспет Макгилликадци очень скоро будет здесь!

Глава 26

1

— Ну что, Элспет, ты поняла, как надо действовать?

— Я все поняла, Джейн, — ответила миссис Макгилликадци, — но, повторяю, это будет выглядеть крайне неприлично.

— Я так не считаю, — возразила мисс Марпл.

— А я считаю. Явиться в дом и чуть ли не с порога спрашивать, нельзя ли… э-э… подняться наверх.

— Сегодня очень холодно, — заметила мисс Марпл, — к тому же ты могла съесть что-нибудь неподходящее ну и… тебе срочно понадобилось заглянуть… наверх. С кем не случается. Помню, как-то ко мне зашла Луиза Фелби. Бедняжка, ей пришлось пять раз кряду подниматься за каких-нибудь полчаса. Кстати, виной тому был несвежий корнуоллский пирог.

— Лучше бы ты, Джейн, рассказала мне, что затеваешь.

— Вот этого я как раз и не хочу делать.

— Нет, иногда ты бываешь просто несносна, Джейн! Сначала заставила меня раньше времени уехать в Англию, как вспомню, сколько мне пришлось ехать…

— Прости, — поспешно сказала мисс Марпл, — но у меня не было другого выхода. Понимаешь, в любой момент могут разделаться с кем-то еще. О, я знаю, каждый из них настороже и полиция принимает все, какие можно, меры, но никто не застрахован от того, что убийца окажется хитрее. Пойми, Элспет, это твой долг! Разве ты забыла, что нам твердили в детстве? Долг — превыше всего!

— Это верно, — согласилась миссис Макгилликадци, — нас держали в строгости. Никаких поблажек!

— Ну, значит, договорились! А вот и такси, — сказала мисс Марпл, услышав, как с улицы донесся слабый гудок.

Миссис Макгилликадци надела свое необъятное крапчатое твидовое пальто, а мисс Марпл закуталась в множество шалей и шарфиков, после чего обе дамы уселись в такси и отправились в Резерфорд-Холл.

2

— Кто бы это мог быть? — спросила Эмма, увидев в окно подъехавшее такси. — Кажется, тетушка нашей Люси.

— Опять ее принесло! — воскликнул Седрик. Он полулежал в шезлонге, протянув ноги к камину, и лениво листал «Кантри лайф»[215]. — Скажи этой старушенции, что тебя нет дома.

— По-видимому, я сама должна пойти сказать ей об этом? Или попросить Люси, чтобы она передала это своей тете? — с легкой ехидцей спросила Эмма.

— Гм… Я как-то не подумал, — проворчал Седрик. — Совсем забыл, что времена лакеев и дворецких прошли, впрочем, в нашем доме их никогда не водилось. Нет, один лакей вроде был, перед войной… Помню, крутил романчик с судомойкой, шум тогда поднялся страшный. Погоди, а пусть ей откроет та старая карга, которая приходит убираться…

В этот момент дверь уже открыла миссис Харт — сегодня был ее черед начищать медь и бронзу, — и в прихожую вплыла сухонькая мисс Марпл, закутанная в бесчисленные шарфики и шали. Она была очень взволнована. И рядом с ней стояла кругленькая, непреклонного вида дама.

— Я надеюсь, — сказала мисс Марпл, пожимая Эмме руку, — мы вам не очень помешали? Видите ли, послезавтра я возвращаюсь в Сент-Мэри-Мед, и сочла своим долгом прийти попрощаться и еще раз поблагодарить за доброе отношение к Люси. Ах, извините, я же забыла представить вам свою приятельницу миссис Макгилликадди, она приехала ко мне погостить.

— Здравствуйте, — сказала миссис Макгилликадци, смерив строгим внимательным взглядом Эмму, а затем Седрика, который нехотя поднялся с шезлонга. В эту минуту вошла Люси.

— Тетя Джейн? Я не знала, что ты…

— Должна же я попрощаться с мисс Крэкенторп, — повернувшись к Эмме, спешно произнесла мисс Марпл, — ведь она была так добра к тебе, Люси.

— Скорее это Люси была очень добра к нам, — возразила Эмма.

— Да уж! Поэксплуатировали мы ее на славу, — отозвался Седрик. — Работенка у нее была — не легче, чем у рабов на галерах![216] Обихаживала нас, болящих, готовила каждому диетические блюда, потом их разносила, бегая вверх-вниз по лестнице…

— Я так огорчилась, узнав, что вы все заболели, — подхватила мисс Марпл. — Надеюсь, все уже поправились, мисс Крэкенторп?

— О да, все уже вполне здоровы, — ответила Эмма.

— Люси говорила, что вы очень страдали. Пищевое отравление — это так опасно!.. Как я поняла, это грибы?

— До сих пор точно не знаем, — ответила Эмма.

— Так уж и не знаем! — вмешался Седрик. — До вас наверняка дошли слухи, мисс… э-э…

— Марпл, — подсказала мисс Марпл.

— Так вот, мисс Марпл, я уверен, что до вас дошли кое-какие слухи. Ничто так не будоражит сонные сельские умы, как это зловещее словечко… мышьяк.

— Седрик, ну зачем ты! — с упреком произнесла Эмма. — Ведь инспектор Креддок не велел…

— Чепуха! — отмахнулся Седрик. — Все равно все знают! Даже вы что-то слышали, верно? — обратился он к мисс Марпл и миссис Макгилликадди.

— Я только что вернулась из-за границы, — сказала миссис Макгилликадди. — Только позавчера, — уточнила она.

— A-а, значит, вы пока еще не знаете об этой скандальной истории, — продолжал Седрик. — Мышьяк в карри — вот что было на самом деле! Грибы тут ни при чем! Уверен, вашей тетушке уже все известно, Люси.

— Кое-что я действительно слышала, — призналась мисс Марпл. — Какие-то намеки, но я никоим образом не хотела смущать вас, мисс Крэкенторп. Мне, право, неловко.

— Не обращайте внимания на моего брата. Ему нравится ставить людей в неловкое положение, — строго сказала, Эмма не удержавшись, однако, от нежной улыбки.

Открылась дверь, и, сердито постукивая палкой, вошел мистер Крэкенторп.

— Где чай? Почему не готов чай? А, барышня?! — повернулся он к Люси. — Почему вы не принесли чай?

— Уже заварила, мистер Крэкенторп. Сейчас принесу. Я как раз накрывала на стол.

Люси вышла из комнаты. Мистера Крэкенторпа представили гостям.

— Люблю, чтобы еду подавали вовремя, — заявил мистер Крэкенторп. — Мой принцип — точность и экономия.

— Очень полезные качества, — согласилась мисс Марпл, — особенно теперь, при нынешних налогах и прочей неразберихе.

Мистер Крэкенторп возмущенно фыркнул.

— Налоги! Не напоминайте мне об этих грабителях. Несчастный нищий — вот кто я теперь по их милости! А дальше будет еще хуже! Вот погоди, сынок, — он обернулся к Седрику, — когда все это перейдет к тебе, держу пари, что эти социалисты отберут у тебя имение и устроят тут какой-нибудь Центр социального обеспечения. А твои денежки пустят на его содержание!

Вошла Люси с чайным подносом в руках, за ней следовал Брайен с сандвичами и тортом.

— Это еще что? Что это такое? — Мистер Крэкенторп придирчиво оглядел поднос. — Торт с глазурью? У нас сегодня праздник? Никто мне об этом не говорил.

Щеки Эммы чуть порозовели.

— Отец, к чаю придет доктор Куимпер. У него сегодня день рождения, и…

— День рождения? — снова фыркнул старик. — Ну и что! День рождения устраивают только детям! Свой день рождения я никогда не праздную и никому не позволю.

— И правильно! — с издевочкой воскликнул Седрик. — Можно сэкономить на праздничных свечах для торта.

— А ты попридержи язык, — проворчал мистер Крэкенторп.

Мисс Марпл поздоровалась с Брайеном Истли.

— Я, конечно, наслышана о вас от Люси, — сказала она. — Господи, до чего вы похожи на одного моего знакомого из Сент-Мэри-Мид. Это деревня, где я живу много лет. На Ронни Уэллса, адвокатского сына. Унаследовал бизнес своего отца, но с этим у него не заладилось — никакого размаха! Он отправился в Восточную Африку и организовал каботажные[217] перевозки на озере. То ли на Виктории-Ньянца…[218] или, может быть, Альберт[219]? Ну да не важно, главное, что затея провалилась, и Уэллс, бедняжка, потерял весь свой капитал. Такая незадача! Он случайно не ваш родственник? Сходство просто поразительное.

— Нет, — сказал Брайен, — у меня вроде бы нет родственников с такой фамилией.

— Он был обручен с очень хорошей девушкой, — продолжала мисс Марпл. — Очень рассудительной. Она пыталась отговорить его, чтобы он никуда не ездил, но он и слушать не стал. И напрасно. Женщины проявляют осторожность и благоразумие, необходимые в денежных вопросах. Я, конечно, не имею в виду какие-то крупные финансовые операции. В них, говаривал мой дорогой отец, ни одной женщине сроду не разобраться. Но на скромном бытовом уровне — надо доверяться женскому чутью. Какой восхитительный вид, — сказала она, вдруг подходя к окну.

Эмма присоединилась к ней.

— Какой просторный парк! А как живописно выглядит вон то стадо за стволами деревьев. Просто не верится, что вся эта благодать — в самом центре города.

— Мы, конечно, своего рода анахронизм, — улыбнулась Эмма. — Но если бы окна были открыты, вы бы услышали шум проезжающих машин.

— В наше время от шума никуда не денешься, — сказала мисс Марпл, — даже у нас в Сент-Мэри-Мид. Теперь еще совсем под боком аэродром, и эти реактивные самолеты… Просто страшно! На днях в моей небольшой тепличке лопнуло два стекла. Это когда был пройден звуковой барьер[220], объяснили мне, хотя, что это значит, я так и не поняла.

— В принципе, это совсем просто, — встрепенулся Брайен и подошел ближе. — Видите ли, тут такая штука…

Мисс Марпл неожиданно уронила сумочку, и Брайен галантно ее поднял. В этот момент миссис Макгилликадди подошла к Эмме и, страдальчески сморщившись — причем страдание ее было вполне искренним, ибо ей было очень неловко, — спросила:

— Извините, могу я на минутку подняться наверх?

— Разумеется, — сказала Эмма.

— Я вас провожу, — предложила Люси.

Они вместе вышли из комнаты.

— Сегодня очень холодно, даже в машине, — как бы между прочим деликатно пояснила мисс Марпл.

— Так вот, о звуковом барьере, — сказал Брайен. — Понимаете, это… Ага, а вот и Куимпер!

К дому подъехала знакомая машина. Куимпер вышел, зябко потирая руки.

— По-моему, скоро пойдет снег, — сообщил он. — Привет, Эмма, как самочувствие? Господи, что это?

— Торт в честь вашего дня рождения, — объяснила Эмма. — Помните, вы говорили, что сегодня ваш день рождения.

— Признаться, не ожидал, — сказал Куимпер. — Первый раз за… ну да… за шестнадцать лет кто-то вспомнил о моем дне рождения. — Он был смущен и растроган.

— Вы знакомы с мисс Марпл? — спросила Эмма.

— О да, — сама ответила мисс Марпл. — Мы уже встречались здесь у вас, на днях я сильно простудилась, а доктор был так предупредителен, так помог…

— Надеюсь, все уже прошло? — спросил Куимпер.

Мисс Марпл заверила его, что вполне здорова.

— А про меня совсем забыли, Куимпер, — проворчал мистер Крэкенторп. — Вот помру, а вы даже не заметите.

— Ну пока кончина вам определенно не угрожает, — парировал доктор.

— Не дождетесь, — сказал мистер Крэкенторп. — Так давайте пить чай. Чего мы ждем?

— Да, пожалуйста, — торопливо проговорила мисс Марпл. — Не ждите мою приятельницу, этим вы ее очень смутите.

Усевшись за столик, все стали пить чай. Мисс Марпл взяла кусочек хлеба с маслом, потом оценивающе посмотрела на сандвичи.

— С чем они?

— С рыбой, — пояснил Брайен. — Я помогал их делать.

Мистер Крэкенторп тоненько захихикал.

— Рыбный паштет, сдобренный ядом! Вот они с чем! Угощайтесь, если не боитесь!

— Отец, пожалуйста!

— В этом доме с едой надо быть поосторожней, — словно не слыша ее, продолжал старик, обращаясь к мисс Марпл. — Двух моих сыновей прикончили, словно мух. Чьи это фокусы — вот что я хотел бы знать?

— Не обращайте на него внимания, — заявил Седрик, подавая мисс Марпл тарелку с сандвичами. — Мышьяк улучшает цвет лица, если, конечно, не перестараться.

— Вот сам и ешь! — с сердцем произнес мистер Крэкенторп.

— Назначаешь меня официальным дегустатором? Пожалуйста!

Седрик взял сандвич и целиком отправил его в рот. Мисс Марпл вежливо засмеялась и тоже взяла сандвич.

— Только очень мужественный человек способен так шутить, — сказала она, откусив кусочек сандвича, — Да, в самом деле очень смело, вы все очень мужественно держитесь. Меня всегда восхищало мужество!

Она вдруг охнула и закашлялась.

— Рыбья кость, — задыхаясь, с трудом проговорила она. — В горле…

Куимпер тут же вскочил и, подтолкнув ее к окну, велел открыть рот. Он вынул из кармана металлический футлярчик и поискал нужный пинцет. С профессиональной ловкостью Куимпер запрокинул голову старой леди и стал осматривать ее гортань. В этот момент в гостиную вошли миссис Макгилликадди и Люси. И у миссис Макгилликадди даже перехватило дыхание при виде сцены у окна: запрокинутая голова мисс Марпл и доктор, который держит ее одной рукой за горло!..

— Это он! — не помня себя, крикнула миссис Макгилликадди. — Тот самый мужчина в поезде!..

С неожиданной проворностью мисс Марпл выскользнула из рук доктора и бросилась к приятельнице.

— Я так и думала, что ты его узнаешь! Молчи! Ни слова больше! — Мисс Марпл с торжествующим видом повернулась к доктору Куимперу. — Вы ведь не подозревали, доктор, что кто-то может увидеть, как вы душите свою спутницу? Но вас видели — моя приятельница миссис Макгилликадци Она вас видела! Вы понимаете? Своими собственными глазами! Она ехала в другом поезде, который как раз шел рядом с вашим…

— Какого черта? — закричал доктор Куимпер и быстро шагнул в сторону миссис Макгилликадци, но мисс Марпл с той же невероятной проворностью преградила ему дорогу.

— Да, — сказала мисс Марпл. — Она видела вас, и узнала, и готова под присягой дать показания в суде. Видеть совершающееся убийство редко кому удается, — продолжила она своим тихим голоском. — Чаще лишь косвенные улики. Но в данном случае обстоятельства сложились необычно: при убийстве присутствовал очевидец.

— Ах ты, старая ведьма! — Доктор Куимпер бросился к мисс Марпл, но его вовремя схватил за плечо Седрик.

— Так, значит, это ты, гаденыш… значит, это ты убийца? — проговорил он, рывком поворачивая доктора к себе лицом. — То-то ты мне всегда не нравился, я сразу почуял, что ты подлец, но, ей-богу, не подозревал, что такое ничтожество может быть убийцей!

Брайен Истли поспешил на помощь Седрику, а в дальнюю дверь гостиной уже входили инспектор Креддок и инспектор Бэкон.

— Доктор Куимпер, — официальным тоном произнес Бэкон, — должен вас предупредить, что…

— Да пошли вы со своим предупреждением, — оборвал его Куимпер. — Неужели вы думаете, что кто-нибудь поверит этим свихнувшимся старухам? Кому известны все эти байки про поезд? Никому!

— Элспет Макгилликадци сразу же, двадцатого декабря, сообщила об убийстве в полицию и описала убийцу, — сказала мисс Марпл.

Куимпер устало повел плечами.

— Проклятье… чтобы так не повезло…

— Но… — начала было миссис Макгилликадци.

— Помолчи, Элспет! — перебила ее мисс Марпл.

— Ну с какой стати я стал бы убивать совершенно постороннюю женщину? — резко спросил Куимпер.

— Не постороннюю, — сказал инспектор Креддок. — Она была вашей женой.

Глава 27

1

— Ну вот видите, — сказала мисс Марпл, — как я и полагала, все оказалось крайне просто. Одно из самых банальных преступлений. Мужья не так уж редко убивают своих жен.

Миссис Макгилликадди переводила взгляд с мисс Марпл на инспектора Креддока.

— Я была бы весьма признательна, — сухо сказала она, — если бы ты, Джейн, хоть немного просветила меня.

— Понимаешь, — продолжала мисс Марпл, — доктор Куимпер решил, что у него есть шанс заполучить богатую жену — Эмму Крэкенторп. Однако жениться он не мог, потому что уже был женат. Они давно уже не жили вместе, но развода она ему давать не хотела. Это как раз совпадало с тем, что инспектор Креддок рассказал мне об одной танцовщице, которая называла себя Анной Стравинской. Эта Анна обмолвилась одной из подруг, будто у нее есть муж англичанин, и, кроме того, говорили, что она ревностная католичка. Итак, доктор Куимпер не мог жениться на Эмме, иначе бы он стал двоеженцем, а это было слишком рискованно. И вот этот жестокий и расчетливый человек решил избавиться от своей жены. Он убил ее в поезде, а тело спрятал в саркофаге в Долгом амбаре. Надо сказать, замысел его был остроумен, убийцу сразу стали бы искать среди Крэкенторпов. Прежде чем совершить убийство, Куимпер написал письмо Эмме — от имени Мартины, девушки, на которой когда-то собирался жениться Эдмунд Крэкенторп. Про брата и про его предполагаемую женитьбу ему рассказала сама Эмма. Затем, выбрав подходящий момент, Куимпер посоветовал Эмме явиться в полицию и выложить им историю Эдмунда — ему ведь требовалось, чтобы в убитой женщине признали Мартину… Не исключено, что до него каким-то образом дошли сведения о том, что парижская полиция наводит справки об Анне Стравинской. Тогда он на всякий случай подстроил этот блеф с открыткой — якобы сама Анна прислала ее с Ямайки.

Ну а найти предлог для встречи со своей женой в Лондоне, куда она приехала на гастроли, было несложно. Возможно, он написал ей, что готов с ней помириться и хочет отвезти к своим родственникам — для знакомства. Ну а дальше… страшно об этом думать, не то что говорить. До чего может довести алчность! Доктор Куимпер все больше входил во вкус. Стоило ему подумать о налогах и о том, какую львиную долю от всех его будущих доходов они составляют, как у него появлялась мысль, что было бы неплохо завладеть более солидным капиталом. Может статься, он думал об этом еще до того, как решил убить свою жену: Во всяком случае, он начал с того, что стал распускать слухи, будто кто-то пытается отравить старого мистера Крэкенторпа, а кончил тем, что начал подсыпать мышьяк всем членам семьи. Правда, понемногу. Ему было не с руки, чтобы старый мистер Крэкенторп умер раньше других.

— И все-таки, убей, не понимаю, как он сумел подсыпать яд, — недоумевал Креддок, — его ведь не было в доме, когда вы готовили карри?

— Тогда в карри мышьяка и не было, — сказала мисс Марпл. — Куимпер подсыпал его потом, когда взял остаток для анализа. А чуть раньше, видимо, подсыпал мышьяк в кувшин с коктейлем. И потом, не забывайте — он же домашний врач Крэкенторпов — ему ничего не стоило подсыпать новую дозу Альфреду и послать таблетки Харольду в Лондон, хотя перед этим он ему сказал, будто таблетки ему уже больше не нужны. Это тоже был хитрый ход — сбить всех с толку… И обезопасить себя. Все его действия отмечены необыкновенной дерзостью, алчностью и цинизмом. И я очень, очень сожалею, — голос мисс Марпл даже зазвенел от гнева, столь неожиданного и необычного для этой хрупкой и деликатной старой леди, — что отменили смертную казнь, потому что если кто и заслуживает виселицы, так это доктор Куимпер.

— Слушайте все! — воскликнул инспектор Креддок, имитируя возглас одобрения, каким англичане исстари поддерживают понравившегося оратора.

— К сожалению, Элспет видела его только со спины, но вот что я однажды подумала, — продолжала мисс Марпл. — Она все равно, даже со спины, могла приметить какое-то, только ему присущее своеобразие — в осанке, в наклоне головы — то, что невозможно передать словами. И еще я подумала, что, увидев доктора в той же позе — спиной к ней и склонившимся над женщиной, которую держит за горло, — Элспет почти наверняка его узнает или, во всяком случае, у нее от неожиданности вырвется какое-нибудь восклицание. Вот почему я вынуждена была устроить этот маленький спектакль, и Люси замечательно мне ассистировала.

— У меня прямо дух захватило, — призналась миссис Макгилликадци, — сама не знаю, почему я закричала: «Это он!» Ведь лица того человека в поезде я не видела и…

— Я ужасно боялась, что ты, Элспет, это ему скажешь.

— Я и собиралась… Я как раз хотела сказать, что лица его не видела.

— И все бы этим испортила. Видишь ли, дорогая, он ведь решил, что ты и в самом деле его узнала. Ему и в голову не могло прийти, что ты не видела его лица.

— Хорошо, что я придержала язык!

— Да я бы и не дала тебе ничего сказать! — заявила мисс Марпл.

— Ну вы и парочка! Просто чудо! — засмеялся Креддок. — А что же дальше, мисс Марпл? Будет ли у этой печальной истории счастливый конец? Что, например, случится с бедной Эммой Крэкенторп?

— Пройдет какое-то время, и она, конечно, все это переживет, — ответила мисс Марпл, — а после смерти отца — по-моему, он не так здоров, как ему хочется думать, — Эмма, возможно, отправится путешествовать или надумает пожить за границей, как это сделала Джеральдина Уэбб, и, надеюсь, судьба припасет для нее что-нибудь получше, нежели доктор Куимпер.

— Ну а что судьба ниспошлет Люси Айлсберроу? Тоже свадебные колокола?

— Возможно, — сказала мисс Марпл. — Я бы этому не удивилась.

— Кого же из них она выберет? — спросил Креддок.

— Разве вы не знаете?

— Нет. А вы?

— Думаю, что знаю, — ответила мисс Марпл, и в глазах у нее сверкнул озорной огонек.

ИСПЫТАНИЕ НЕВИНОВНОСТЬЮ

Ordeal by Innocence 1957 © Перевод Шевченко И, 1998

БИЛЛИ КОЛЛИНЗУ,

с признательностью и благодарностью

Если я буду оправдываться,

То мои же уста обвинят меня

.. То трепещу всех страданий моих,

Зная, что Ты не объявишь меня невинным.

Книга Иова, гл 9, cm 20, 28

Глава 1

1

Когда он подъехал к пристани, уже наступили сумерки.

Ничто ему не мешало появиться здесь гораздо раньше. Просто он все откладывал и откладывал эту поездку.

Ленч с друзьями в Редкее, легкий бессвязный разговор, болтовня об общих знакомых — все это означало только одно: у него не хватало духу сделать то, что следует. Друзья пригласили его остаться на чай, и он согласился. Но наконец настала минута, когда он понял: больше медлить нельзя.

Он попрощался. Нанятый им автомобиль уже ждал. Миль семь проехали по шоссе вдоль кишащего народом побережья, потом свернули на узкую лесную дорогу, которая привела к реке, к небольшому, мощенному камнем причалу.

Шофер принялся что есть силы звонить в тяжелый колокол, чтобы вызвать с другого берега паром.

— Прикажете подождать, сэр?

У шофера был мягкий местный выговор.

— Не надо, — сказал Артур Колгари. — Я заказал машину, через час она будет на том берегу. Отвезет меня в Драймут[221].

Он расплатился, прибавил чаевые.

— Паром сейчас подойдет, сэр, — сказал шофер, вглядываясь во тьму.

Пожелав Артуру доброй ночи, он развернул автомобиль и двинулся вверх по склону холма. Артур Колгари остался один на один со своими мыслями и тягостными предчувствиями. «Какая тут глушь, — подумал он. — Будто в каком-то Богом забытом уголке Шотландии. А ведь всего в нескольких милях отсюда Редкей, гостиницы, магазины, бары, толпы народа на набережной». Он в который уже раз подивился переменчивости английского пейзажа.

До его слуха донесся тихий всплеск весел, и к причалу подошла лодка. Старик лодочник закинул багор, лодка остановилась, и Артур Колгари, спустившись по сходням, прыгнул в нее. Ему вдруг на мгновение представилось, что этот старик и его лодка таинственным образом связаны друг с другом и образуют какое-то странное, фантастическое существо.

Когда они отплыли от берега, с моря задул несильный, но холодный ветер.

— Зябко нынче, — сказал лодочник.

Колгари кивнул: в самом деле, вчера было теплее.

Он заметил — или ему показалось, — что старик поглядывает на него с затаенным любопытством. Вот, мол, странный малый. Туристский сезон уже закончился. Да еще едет в такой час — в кафе на молу чаю уже не подадут, поздно. Багажа при нем нет, стало быть, оставаться не собирается. И правда, спрашивал себя Колгари, почему он поехал так поздно. Неужели бессознательно оттягивал отъезд? Откладывал до последней минуты то, что ему давно уже надлежало сделать? Перейти Рубикон…[222] Река-река… Его мысли вернулись к другой реке — к Темзе.

Неужели это было только вчера? Только вчера он сидел, уставясь невидящим взглядом на Темзу. Потом посмотрел на лицо человека, сидящего за столом напротив. Эти внимательные глаза… В них было что-то, чего Артур никак не мог понять. Что-то затаенное, какая-то невысказанная мысль… «Видимо, они хорошо научились скрывать то, что на уме у их обладателя», — подумал он тогда.

Теперь, когда нужно было действовать, его охватил страх. Он обязан исполнить свой долг, а потом — поскорее все забыть!

Припоминая вчерашний разговор, он нахмурился. Приятный, вальяжный, вкрадчиво-вежливый голос произносит:

«Доктор Колгари, вы твердо решили выполнить свое намерение?»

«А разве у меня есть выбор? Вы же знаете. Вы должны меня понять. Я не могу от этого увиливать!» — воскликнул он с жаром.

«Тем не менее следует рассмотреть проблему со всех сторон, мы должны учесть все аспекты».

Артур Колгари был несколько озадачен таким советом, однако в непроницаемом взгляде серых глаз он не смог прочесть ничего.

«Но ведь с точки зрения справедливости существует всего лишь один аспект, разве не так?» — резко проговорил он, вдруг заподозрив в словах собеседника постыдное предложение замять дело.

«В известном смысле, да. Однако, есть кое-что поважнее. Поважнее… справедливости. Вы не согласны?»

«Нет, не согласен. Нельзя не считаться с чувствами его близких».

«О да! Безусловно. Как раз с ними-то я и считаюсь».

«Чепуха, — подумал Колгари. — Потому что если бы с ними считались…»

«Доктор Колгари, — не ожидая ответа, продолжил его собеседник своим хорошо поставленным голосом, — это исключительно ваше дело. Разумеется, вы вольны поступить так, как находите нужным…»

Лодка причалила к берегу. Рубикон перейден.

— Четырехпенсовик пожалуйте, сэр. Или, может, рассчитаетесь на обратном пути? — с мягкой интонацией уроженца западных графств проговорил лодочник.

— Нет, — сказал Колгари, — обратного пути не будет.

Как зловеще прозвучали эти слова!

— Не знаете ли вы дом, который называется «Солнечный мыс»? — спросил он, расплатившись со стариком.

Вежливой сдержанности как не бывало: в глазах лодочника полыхало жадное любопытство.

— Как не знать! Знаю, конечно. Как раз по правую руку будет, там увидите за деревьями. Сперва поднимитесь на взгорок, по правой дороге, а после по новой дороге — к домам, там теперь целая улица. В самом конце — последний дом.

— Спасибо.

— Стало быть, «Солнечный мыс», сэр? Это где миссис Аргайл…

— Да-да, — быстро перебил его Колгари. Ему не хотелось об этом говорить — «Солнечный мыс».

Губы старика медленно расползлись в какой-то странной улыбке. Он вдруг стал похож на лукавого фавна[223].

— Это ведь она сама дом так назвала, в войну еще. Дом был новый, только-только построенный, еще без названия. И знаете, где он стоит? На лесной косе, на Змеином мысе! Но ей Змеиный мыс был не по нраву, не пожелала она, чтобы ее дом так назывался. Переименовала в Солнечный, ну а мы все по-старому Змеиный да Змеиный.

Колгари торопливо поблагодарил лодочника и, пожелав ему доброй ночи, пошел вверх по склону. Вокруг не было ни души, все уже попрятались по домам. Но у него было странное ощущение, что из окон чьи-то глаза украдкой за ним следят. И всем известно, куда он идет. Смотрите, шепчутся там, за окнами, он идет в Змеиный мыс…

Змеиный мыс. Подходящее название, прямо не по себе становится…

«И жало змеи ранит не так больно».[224]

Он решительно себя одернул. Сейчас ему надо сосредоточиться и хорошенько обдумать, что он будет говорить…

2

Колгари прошел всю новую нарядную улицу, застроенную по обеим сторонам новыми нарядными домами, при каждом из которых зеленел небольшой сад. Камнеломки[225], хризантемы, розы, шалфей, герань — словом, всякий домовладелец демонстрировал свои личные вкусы и пристрастия.

В конце улицы Артур увидел ворота, на которых готическими буквами[226] было написано: «Солнечный мыс». Он отворил калитку, прошел по короткой дорожке и оказался перед добротным домом в безликом современном стиле, с двускатной крышей и портиком[227]. Такой увидишь в любом респектабельном предместье, в районе новой застройки. Дом, на взгляд Артура, пейзажа собою не украшал. Уж очень живописно было вокруг. Река в этом месте, огибая мыс, делала крутой поворот чуть ли не на сто восемьдесят градусов. Вдали поднимались лесистые холмы. Слева, вверх по течению, открывался вид на дальнюю излучину реки, заливные луга и фруктовые сады.

Колгари постоял минуту-другую, любуясь рекой. Здесь бы замок построить, подумалось ему, забавный сказочный замок. Пряничный, сахарный дворец… А тут стоит эдакий добротный, без всяких затей домина — куча денег и никакой фантазии.

Естественно, Аргайлы здесь ни при чем. Они ведь этот дом не строили, они его купили. Однако они или кто-то из них — может быть, миссис Аргайл — его выбрал…

«Хватит тянуть!» — приказал себе Колгари и нажал кнопку звонка. Постоял, выждал для приличия некоторое время и снова позвонил.

Никаких шагов он не услышал, но внезапно дверь распахнулась. Вздрогнув от неожиданности, он отступил назад.

Возможно, его возбужденное состояние было тому причиной, но ему показалось, что перед ним вдруг возникла обретшая человеческий облик муза Трагедии. В дверном проеме стояла совсем молоденькая девушка. На ее почти детском личике страдание выглядело особенно мучительным. «Трагическая маска, — подумал он, — это всегда маска юности… Беззащитность, обреченность, шаги Судьбы… приближающейся из будущего…»

Приструнив разыгравшееся воображение и спустившись на землю, он отметил про себя: чисто «ирландский тип». Густая голубизна окруженных тенью глаз, непокорные черные волосы, печальная и трогательная красота в изысканной лепке лица, в форме головы…

Девушка держалась настороженно и неприязненно.

— Ну? Что вам нужно? — спросила она.

В ответ он вежливо осведомился:

— Дома ли мистер Аргайл?

— Да, но он никого не принимает. Я говорю о тех, кто ему не знаком. Он ведь вас не знает, правда?

— Да, мы с ним незнакомы, но…

— В таком случае вам лучше ему написать… — Она явно собиралась захлопнуть дверь.

— Простите, но мне необходимо с ним повидаться. Вы ведь мисс Аргайл?

— Да, я Эстер Аргайл, — с досадой сказала она. — Но отец никого не принимает, если не условлено заранее. Лучше напишите ему.

— Я проделал такой длинный путь…

Она не шелохнулась.

— Всегда так говорят. Я-то думала, все это наконец кончилось. Вы ведь, наверное, репортер? — с оттенком осуждения спросила она.

— Нет-нет, ничего подобного!

В ее взгляде мелькнуло сомнение.

— Что же вам нужно в таком случае?

За ее спиной в глубине холла Артур Колгари разглядел еще одно лицо. Случись ему описать это лицо, он бы сравнил его с блином. Лицо женщины средних лет, изжелта-седые волосы завиты и уложены на макушке. Казалось, она бдительно стережет девушку.

— Мисс Аргайл, дело касается вашего брата.

Эстер Аргайл коротко вздохнула.

— Майкла? — недоверчиво проговорила она.

— Нет, Джека.

— Так я и знала! — воскликнула Эстер. — Знала, что вы о нем заговорите! Почему нас никак не оставят в покое?! Ведь все уже кончено! И довольно об этом!

— Никому не дано знать, кончено или нет.

— Но с этим точно покончено! Жако умер. Что вам еще от него надо? Говорю вам, все кончено. Если вы не репортер, значит, врач, психиатр или Бог знает, кто еще. Прошу вас, уходите. Отца нельзя тревожить. Он занят.

Девушка потянула дверь на себя. Колгари торопливо вытащил из кармана письмо — с этого надо было начать! — и протянул ей.

— Это от мистера Маршалла, — пробормотал он.

Девушка, опешив, неуверенно взяла конверт.

— От мистера Маршалла? Из Лондона? — переспросила она.

Пожилая женщина, которая до этого момента скрывалась где-то в глубине передней, теперь тоже подошла к двери и вонзила в Колгари подозрительный взгляд. Ему вдруг вспомнились католические монахини. Ну конечно, типичная монахиня. Ей бы белый крахмальный чепец, черное одеяние и накидку. Да, но вид у нее совсем не отрешенный, она больше похожа на монастырскую привратницу, которая буравит вас взглядом через маленькое окошко в толстой двери, а потом скрепя сердце впускает и ведет в комнату для посетителей или к настоятельнице.

— Значит, вы от мистера Маршалла? — заговорила женщина. Тон у нее был обличающий.

Эстер продолжала молча смотреть на конверт. Потом, не говоря ни слова, повернулась и пошла наверх.

Колгари замер в дверях, боясь пошевелиться под тяжелым подозрительным взглядом этого дракона в обличье монахини.

Он прикидывал, что бы такое сказать, но ничего надумать не мог и решил благоразумно помолчать.

— Отец говорит, пусть поднимется, — донесся сверху надменно-холодный голос Эстер.

Дракон нехотя посторонился, продолжая буравить его подозрительным взглядом. Артур Колгари вошел, положил шляпу на стул и поднялся по лестнице. Эстер его ждала.

Артура поразила почти больничная чистота дома: было такое ощущение, что он попал в фешенебельную частную лечебницу.

Они миновали коридор и, спустившись вниз на три ступени, остановились перед дверью. Эстер отворила ее и жестом пригласила Артура войти. Потом вошла сама и прикрыла за собой дверь.

Это была библиотека. Оглядевшись, Колгари облегченно вздохнул. Здесь не было и следа унылой стерильности. Чувствовалось, что здесь работают, отдыхают — в общем, живут. Стены уставлены книжными шкафами, кресла массивные, довольно потертые, но удобные. На столах разложены книги, бумаги, повсюду царит приятный для глаза рабочий беспорядок. Входя, Артур мельком увидел, как в другую, дальнюю дверь вышла женщина, молодая и весьма привлекательная. Навстречу ему из-за стола поднялся хозяин дома. В руках у него было распечатанное письмо.

Первое впечатление от Лео Аргайла — очень истощенный, почти бесплотный. Призрак, а не человек. Голос приятный, хотя ему явно недостает звучности.

— Доктор Колгари? — сказал он. — Прошу вас, присаживайтесь.

Колгари опустился на стул, стоявший у стола. Взял предложенную ему сигарету. Лео Аргайл тоже неторопливо сел, вообще в его жестах не было ни тени суетливости, как будто в этом доме время мало что значило. Говорил он, чуть заметно улыбаясь и легонько постукивая по письму бескровным пальцем.

— Мистер Маршалл пишет, что вы имеете сообщить нам нечто важное, хотя не указывает, что именно. — И улыбнувшись более открыто, он добавил: — Юристы всегда так осторожны — им лишь бы ничем себя не связать.

Неожиданно Артуру пришло в голову, что перед ним вполне счастливый человек. Не жизнерадостный, не брызжущий весельем, а счастливый в своем собственном призрачном, но блаженном убежище. С внешним миром этот человек, похоже, совсем не сталкивается и весьма этому рад. Артура эта его отрешенность поразила, хотя он и сам не смог бы объяснить почему.

— Очень любезно с вашей стороны, что вы согласились встретиться со мной, — сказал он, чтобы хоть с чего-то начать. — Я подумал, что лучше будет не писать, а повидать вас лично. — Он помолчал, потом вдруг нервно произнес: — Мне трудно… Невероятно трудно сообщить…

— А вы не спешите, — учтиво, но все так же отрешенно сказал Аргайл.

Он подался вперед, будто желая со свойственной ему неизменной доброжелательностью помочь гостю.

— Так как вы пришли с письмом от Маршалла, я полагаю, ваш визит имеет отношение к моему несчастному сыну Жако. Я хотел сказать, к Джеку… Дома мы его называли Жако.

Все приготовленные заранее слова выскочили у Артура из головы перед лицом страшной правды, которую он обязан был открыть. Он снова попытался было заговорить:

— Я хотел бы… — и снова замолчал.

— Может быть, вам будет легче решиться, если я скажу, что… — осторожно начал Аргайл. — Мы ведь знаем, что Жако вряд ли можно считать психически здоровым человеком. Что бы вы ни сообщили нам, для нас это не будет неожиданностью. То, что случилось, ужасно, но я убежден, что Жако не отвечал за свои действия.

— Конечно, не отвечал, — раздался вдруг голос Эстер.

Колгари вздрогнул. Он совсем о ней забыл. Она сидела в кресле, стоявшем слева и чуть позади него. Он обернулся, и она, нетерпеливым движением подавшись к нему, оживленно заговорила:

— Жако всегда был несносным. Совсем как мальчишка, особенно когда выходил из себя, понимаете? Схватит, бывало, что под руку попадется, и швырнет в тебя…

— Эстер… Эстер, дорогая. — В голосе Аргайла слышалось страдание.

Девушка прижала руку к губам, вспыхнула и вдруг по-детски неловко залепетала:

— Простите… Я не хотела… я забыла… Мне не следовало говорить этого… теперь… о нем… Теперь, когда все кончилось и… и…

— Все кончено, все в прошлом, — поддержал ее Аргайл. — Я стараюсь… мы все стараемся… помнить, что к мальчику следует относиться как к больному. Такое случается… Ошибка природы. Пожалуй, это самое подходящее объяснение. — Он посмотрел на Колгари. — Вы согласны?

— Нет! — сказал Артур.

Воцарилось молчание. Это яростное «нет», казалось, неприятно поразило его собеседников. Пытаясь сгладить свою резкость, он заговорил с неуклюжей поспешностью:

— Я… простите, я… Видите ли, вам пока неизвестно…

— О! — Аргайл помолчал, потом обратился к дочери: — Эстер, может быть, ты нас оставишь…

— Нет, я не уйду! Я хочу знать, о чем идет речь.

— А если тебя это огорчит..

— Разве имеет значение, что там еще натворил Жако? Ведь все кончено, — нетерпеливо вскричала Эстер.

— Прошу вас, поверьте, — порывисто проговорил Колгари, — ничего ваш брат не натворил, совсем напротив.

— Не понимаю…

Дверь в дальнем углу комнаты отворилась, и вошла та молодая женщина. На ней было пальто, в руках кожаный портфель.

Она обратилась к Аргайлу:

— Я ухожу. Не нужно ли еще чего-нибудь?

Аргайл на мгновенье замялся (наверное, его постоянно одолевают сомнения, подумал Колгари), потом накрыл ее руку своей, будто хотел удержать.

— Сядь, Гвенда, — сказал он. — Это… э-э… доктор Колгари… Доктор Колгари, позвольте представить вам мисс Воэн, она… она… — Он снова запнулся. — Она вот уже несколько лет служит у меня секретарем. Гвенда, доктор Колгари хочет рассказать… или узнать у нас что-то о… Жако…

— Рассказать, — перебил его Колгари. — И с каждой минутой вы, сами того не желая, все усложняете и усложняете мою задачу.

Все смотрели на Артура в немом удивлении, но в глазах Гвенды Воэн, как ему показалось, мелькнула искра понимания. Будто на одно короткое мгновенье они вступили в молчаливый союз. Будто она ему сказала: «Да, знаю, как нелегко бывает с Аргайлами».

«Какая обаятельная женщина, — подумал Артур, — хоть и не слишком молода, вероятно, ей лет тридцать семь — тридцать восемь. Изящная округлая фигура, каштановые волосы, карие глаза. От нее так и веет жизненной силой и здоровьем. К тому же сразу видно, что она умна и понятлива».

Аргайл заговорил в свойственной ему слегка отстраненной манере:

— Вот уж не подозревал, что так вас смущаю, доктор Колгари. У меня и в мыслях ничего подобного не было, уверяю вас. Если бы вы объяснили суть…

— Да, конечно. Простите, я не должен был… Я должен был сдержаться. Просто вы и ваша дочь все время повторяете, что все уже закончилось, все миновало, все — позади. Так вот — ничего не закончилось! Кто-то из великих сказал: «Не должно успокаиваться, пока не…»

— «Пока не восторжествует справедливость», — подхватила мисс Воэн. — Это Киплинг.

Она ободряюще ему кивнула, и он почувствовал к ней благодарность.

— Итак, перехожу к сути, — начал он. — Когда вы все узнаете, то поймете мои… затруднения. Вернее, мою тревогу. Сначала несколько слов о себе. Я геофизик и недавно участвовал в антарктической экспедиции. Вернулся в Англию всего несколько недель назад.

— Экспедиция Хейса Бентли? — спросила Гвенда.

Он с признательностью на нее посмотрел.

— Да. Она самая. Говорю об этом, чтобы вы могли составить представление обо мне, а также чтобы объяснить, почему я почти два года не имел сведений о том, какие… события тут у вас происходят.

Гвенда снова пришла к нему на помощь.

— Вы имеете в виду судебные разбирательства?

— Да, мисс Воэн, именно их. — Он посмотрел на Аргайла. — Простите, ради Бога, если я невольно причиню вам боль, но мне необходимо уточнить некоторые данные. Девятого ноября позапрошлого года, около шести часов вечера между вашим сыном Джеком Аргайлом, Жако, как вы его называете, и его матерью, миссис Аргайл, состоялся разговор.

— Да.

— Джек сказал матери, что попал в затруднительное положение, и потребовал денег. Такое случалось и прежде…

— Много раз, — вздохнул Лео.

— Миссис Аргайл ему отказала. Он начал ей угрожать. Потом выскочил вон, крикнув напоследок, что еще вернется и она «поплатится» за свой отказ. «Ты что, хочешь, чтобы меня в тюрьму засадили?» — спросил он тогда. «Мне начинает казаться, что это пошло бы на пользу!» — в сердцах ответила она.

Лео Аргайл беспокойно задвигался.

— Мы с женой обсуждали как-то и этот вариант. Мальчик приносил нам так много огорчений. Мы столько раз ему помогали, хотели, чтобы он начал новую жизнь. И нам казалось, что, может быть, такое потрясение, как тюрьма… воспитает его… — проговорил он упавшим голосом. — Однако, прошу вас, продолжайте.

— В тот же вечер, позднее, вашу жену убили. Нанесли смертельный удар. По голове. Кочергой. На ней потом были обнаружены отпечатки пальцев вашего сына. Выяснилось, что похищена значительная сумма денег, которые ваша жена держала в ящике письменного стола. Полиция задержала вашего сына в Драймуте. При нем были найдены деньги, в основном пятифунтовые банкноты.

Имя и адрес, написанные на одном из них, позволили заключить, что эти деньги утром того же дня банк выплатил миссис Аргайл… Ваш сын предстал перед судом. — Колгари помолчал. — Вердикт гласил: преднамеренное убийство.

Убийство… Роковое слово наконец прозвучало, вернее сказать, не прозвучало, а, сдавленное и приглушенное, увязло в толстых портьерах, в книгах, в пушистом ковре… Да, слово можно приглушить или вообще не произнести вслух, а вот само деяние…

— Из разговора с мистером Маршаллом, который на процессе выступал в роли защитника, я понял, что во время ареста ваш сын беззаботно, чуть ли не весело, заявил, что он невиновен. Уверял, что у него неопровержимое алиби на то время, когда, по мнению полиции, было совершено преступление, а именно — между семью и семью тридцатью. По его словам, около семи часов он сел в попутную машину в миле отсюда, на шоссе Редмин — Драймут. Он не разглядел, какой марки машина, так как уже стемнело, но помнит, что цвет у нее то ли черный, то ли темно-синий; за рулем сидел человек средних лет. Было сделано все возможное, чтобы найти машину и водителя, однако обнаружить их не удалось. Даже адвокаты Джека Аргайла были уверены, что всю эту историю — совершенно неубедительную — он сочинил на скорую руку…

На суде защитник опирался главным образом на свидетельство психиатров, которые старались доказать, что Джек Аргайл психически неуравновешен. Но судья в своем выступлении камня на камне не оставил от их доводов. Было очевидно, что он настроен резко отрицательно по отношению к обвиняемому. Джека Аргайла приговорили к пожизненному заключению. Через полгода он умер в тюрьме от воспаления легких.

Колгари умолк. Три пары глаз были прикованы к нему. Гвенда Воэн смотрела с доброжелательным вниманием, Эстер — с подозрением, Лео Аргайл — озадаченно.

— Правильно ли я изложил факты? — спросил Колгари.

— Да. Совершенно правильно, — подтвердил Лео, — хотя я пока не понимаю, зачем вам понадобилось воскрешать столь мучительное для нас прошлое, которое мы всячески стараемся забыть.

— Простите меня. Я был вынужден это сделать. Насколько я понимаю, вы согласны с вердиктом?

— Видите ли, если принимать во внимание только голые факты, то следует признать, что совершено убийство. Но если вникнуть в существо дела, то обнаружатся очень веские смягчающие обстоятельства. Мальчик был психически неустойчив, хотя, к сожалению, юристы сочли его вполне дееспособным. Наши нынешние законы слишком несовершенны, они давно устарели. Уверяю вас, доктор, что Рейчел, моя покойная жена, первая простила бы несчастному мальчику его безумный поступок. Она была необычайно умна, добра и тонко понимала психологию людей. Она бы не приговорила его к пожизненному заключению.

— Она знала, что Жако может быть просто ужасен, — сказала Эстер. — Он всегда был такой… Казалось, он не в состоянии ничего с собой поделать.

— Значит, никто из вас не сомневался… — медленно проговорил Колгари, — не сомневается, что он виновен?

— Что за вопрос! — воскликнула Эстер. — Конечно нет.

— Не то чтобы виновен… — возразил Лео. — Мне это слово не нравится.

— Действительно, оно тут ни к чему. — Колгари тяжело перевел дух. — Потому что Джек Аргайл невиновен!

Глава 2

Казалось бы, это заявление должно было всех поразить. Ничуть не бывало. Колгари ожидал, что все будут безумно обрадованы, сразу начнут засыпать его вопросами… Ничего подобного. Его слова вызвали только беспокойство и подозрительность. Гвенда Воэн нахмурилась. Эстер уставилась на него широко раскрытыми глазами. Ну что ж, наверное, это естественно, такую новость сразу принять трудно.

Лео Аргайл неуверенно проговорил:

— Вы хотите сказать, доктор Колгари, что разделяете мое мнение? Считаете, что Джек не отвечал за свои действия?

— Я хочу сказать, что он не совершал преступления. Неужели не понятно? Не совершал. Не мог совершить. Если бы не чрезвычайные обстоятельства, обернувшиеся несчастьем для Джека Аргайла, он бы сумел доказать свою невиновность. Я бы его поддержал.

— Вы?

— Да. За рулем той машины был я, — сказал Артур таким обыденным тоном, что в первый момент смысл его слов не дошел до сознания присутствующих.

Не успели все прийти в себя, как дверь отворилась и вошла та самая простоватая круглолицая женщина.

— Иду мимо, слышу, он говорит, что Жако не убивал миссис Аргайл. С чего он взял? Откуда ему знать? — без всяких предисловий напористо заговорила она.

Внезапно ее гневное лицо слезливо сморщилось.

— Можно я тоже послушаю, — попросила она. — Не могу я стоять в стороне.

— Конечно, Кирсти. Вы член семьи. — Лео Аргайл представил ее. — Мисс Линдстрем, доктор Колгари. Доктор Колгари сообщил нам невероятную новость.

Колгари удивился, что у нее шотландское имя. По-английски она говорила безукоризненно, только интонация была чуть-чуть необычная.

Она с осуждением посмотрела на Колгари и сказала:

— И зачем вы сюда явились? Зачем все это говорите? Только всех расстраиваете! Они смирились со своим горем. А вы снова причиняете им боль. Что случилось, то случилось, на все воля Божия.

Ее самодовольное суесловие возмутило Артура. «Видно, она из тех, кто упивается чужим несчастьем. Ну так лишу ее этой радости», — подумал он.

— В тот вечер, без пяти минут семь, — сухо и деловито заговорил он, — на шоссе Редмин — Драймут я подобрал молодого человека. Он «голосовал» на дороге. Я довез его до Драймута. Мы разговорились. Славный, обаятельный молодой человек.

— Да, Жако был очень обаятельный, — сказала Гвенда. — Все так считали. Его погубил неуемный нрав. И конечно, он был иногда странноватым и не очень щепетильным, — задумчиво добавила она. — Но ведь постороннему это в глаза не бросается.

— Нельзя так о нем говорить, ведь он умер, — тут же поспешила упрекнуть ее мисс Линдстрем.

— Доктор Колгари, продолжайте, пожалуйста, — довольно резко проговорил Лео Аргайл. — Почему вы не объявились тогда?

— Вот именно. — Голос у Эстер срывался. — Почему? Ведь в газетах публиковали объявления, просили откликнуться. Как можно поступать так эгоистично, так жестоко…

— Эстер, Эстер, — прервал ее отец. — Доктор Колгари еще не закончил.

Колгари обернулся к ней:

— Мне так понятны ваши чувства. Знали бы вы, что чувствую я сам… я никогда себе не прощу… — Он с трудом взял себя в руки. — Позвольте мне закончить свой рассказ. В тот вечер на улицах было очень много машин. Когда мы приехали в Драймут и я высадил молодого человека, имени которого так и не узнал, было уже семь тридцать пять. Это обстоятельство, насколько я понимаю, полностью снимает с Джека Аргайла обвинение, так как, по утверждению полиции, преступление совершено между семью и половиной восьмого.

— Да, — сказала Эстер, — но вы…

— Пожалуйста, потерпите еще немного. Чтобы вам все стало понятно, мне придется рассказать о предшествующих событиях. В Драймуте я на пару дней остановился в квартире моего приятеля. Он моряк и в это время был в плавании. Он и одолжил мне автомобиль. Именно в тот день, девятого ноября, я должен был возвращаться в Лондон. Ехать я решил вечерним поездом, с тем чтобы успеть навестить старую няньку, которую у нас в семье все очень любят. Она живет в небольшом коттедже в Полгарте, это милях в сорока от Драймута. Я заехал к ней, как и собирался. Няня совсем уже старая и немного заговаривается, но меня узнала, безмерно обрадовалась и разволновалась, так как прочла в газетах, что я «еду на полюс», как она выразилась. У нее я пробыл недолго, чтобы не утомлять ее. Возвращаться в Драймут я решил не побережьем, а другим путем. Поехал к северу, на Редмин, чтобы повидать старого каноника[228] Песмарша. У него в библиотеке собрано множество редких книг, в том числе трактат по навигации[229], откуда мне надо было кое-что скопировать. Почтенный джентльмен не пользуется телефоном, ибо считает его изобретением дьявола, вкупе с радио, телевидением, кино и реактивными самолетами, поэтому я рисковал не застать его дома. Увы, мне не повезло. Дом был заперт. Я посетил церковь, а потом направился в Драймут, замыкая таким образом треугольник, коим можно было бы обозначить на карте мой дневной маршрут. У меня оставалось достаточно времени, чтобы заехать на квартиру, взять чемодан, поставить автомобиль в гараж и успеть на поезд.

По пути, как я уже рассказывал, я подобрал молодого человека и высадил его в Драймуте. Приехав на вокзал, я увидел, что еще успею купить сигареты. Я вышел на улицу, и, когда переходил дорогу, меня сбил грузовик, который на большой скорости вылетел из-за угла.

По свидетельству прохожих, я поднялся на ноги. Видимых повреждений не было, и держался я довольно бодро. Сказал, что все в порядке и что я спешу на поезд. Но когда прибыли на Паддингтонский вокзал, я был в беспамятстве, и меня увезли в больницу. Там обнаружили сотрясение мозга. В медицине известны подобные случаи поздней симптоматики[230].

Через несколько дней я пришел в сознание, но ни о несчастном случае, ни о возвращении в Лондон ничего не помнил. Если говорить точнее, последнее, что удержалось у меня в памяти, — поездка к няне в Полгарт. Потом — полный провал. Меня заверили, что такие последствия совсем не редкость. У меня вроде бы не было оснований считать, что в те часы, которые выпали из моей памяти, произошло что-то из ряда вон выходящее. Никому, в том числе мне самому, и в голову не приходило, что я мог в тот вечер проезжать по шоссе Редмин — Драймут.

Времени до отъезда в экспедицию оставалось совсем мало. Прямо из больницы, где мне был предписан полный покой и куда даже газет не доставляли, я отправился в аэропорт, чтобы лететь в Австралию, а затем в Антарктику. Врачи отнюдь не были уверены в том, что я гожусь для участия в экспедиции, но я пренебрег их сомнениями. Меня целиком захватила подготовка к работе, и мне было не до газет и уж тем более не до криминальной хроники. Потом, после ареста Джека, шумиха в газетах прекратилась, а когда дело дошло до суда и о нем снова сообщалось во всех подробностях, я уже был на пути в Антарктику.

Артур помолчал. Его слушали, затаив дыхание.

— Все обнаружилось примерно месяц назад, когда я вернулся в Англию. Мне понадобились старые газеты, для того чтобы заворачивать образцы, и квартирная хозяйка принесла мне целую кипу, она их держит для растопки. Разложив одну из газет на столе, я увидел фотографию молодого человека, чье лицо мне показалось знакомым. Я попытался вспомнить, где я мог его встретить и кто он, но мне это не удалось. Странно, однако, я помнил, о чем мы с ним говорили, — об угрях. Он как зачарованный слушал сагу о жизни угрей. Но когда? Где? Я прочел, что этот юноша, Джек Аргайл, обвиняется в убийстве и что он сообщил в полиции, что его подвез до города человек в черном седане[231].

И тут внезапно у меня в памяти всплыл этот кусок пути. Ведь это я его подвозил до Драймута, где и расстался с ним. Я направлялся домой… Стал переходить улицу, чтобы купить сигареты. Потом перед моим мысленным взором мелькнул грузовик, сбивший меня с ног, дальше — провал, затем — больница. Как я сел в поезд, как приехал в Лондон — ничего не помню. Я снова и снова перечитывал газетную статью. Суд окончился год назад, дело почти забыто. «A-а, это тот парень, который прикончил свою мать, — сказала моя квартирная хозяйка, с трудом припомнив эту давнюю историю. — Не знаю, что с ним сталось, кажется, его повесили». Я перечитал подшивки газет того периода и отправился к мистеру Маршаллу, контора «Маршалл и Маршалл», который вел защиту. От него узнал, что уже слишком поздно и я ничего не смогу сделать для несчастного молодого человека. Он скончался в тюрьме от пневмонии. Однако следует восстановить справедливость, хотя бы ради его памяти. Мы с мистером Маршаллом отправились в полицию. Дело представили прокурору. Маршалл почти не сомневался, что его передадут на рассмотрение министру внутренних дел.

Вы, безусловно, получите от мистера Маршалла подробный отчет, с которым он задержался по моей просьбе, ибо я счел своим долгом лично рассказать вам всю правду. Я просто обязан был пройти через это испытание. Мне уже никогда не избавиться от чувства вины, надеюсь, вы это понимаете. Если бы я проявил большую осторожность, когда переходил улицу… — Он осекся. — Я понимаю, что не имею оснований рассчитывать на вашу доброту… хотя формально я невиновен… Но вы не можете не обвинять меня.

Гвенда взволнованно заговорила. В голосе у нее звучала искренняя доброжелательность:

— Да нет же, мы не виним вас. Просто… так уж случилось. Трагическое… невероятное стечение обстоятельств.

— Они вам поверили? — спросила Эстер.

Артур удивленно на нее посмотрел.

— Я говорю, в полиции вам поверили? Вы же могли все это выдумать?

Артур невольно улыбнулся.

— Как свидетель я вполне заслуживаю доверия, — мягко сказал он. — И я не преследую никаких корыстных целей. Полиция очень скрупулезно все проверила — медицинские справки, показания очевидцев в Драймуте, подтверждающие мои слова. Мистер Маршалл, как и все юристы, крайне осторожен. Он не желал воскрешать в вас надежды, пока сам не убедится в успехе расследования.

Лео Аргайл беспокойно пошевелился и впервые за все это время нарушил молчание.

— Что вы подразумеваете под словом «успех»?

— Простите, — живо проговорил Колгари. — Это не совсем подходящее слово. Вашего сына обвинили в преступлении, которого он не совершал, подвергли суду, приговорили к наказанию, и он умер в тюрьме. Истина обнаружилась слишком поздно. Но правосудие может свершиться, оно должно свершиться, об этом позаботятся. Вероятно, по представлению министра внутренних дел королева дарует Джеку Аргайлу помилование.

Эстер засмеялась.

— Помилование за то, чего он не совершал?

— Я вас понимаю. Судебная терминология зачастую не передает существа дела. Но это необходимо, чтобы сделать в парламенте запрос. В результате чего будет установлено, что Джек Аргайл не совершал преступления, за которое он осужден, и это получит широкое освещение в прессе.

Артур умолк. Никто не проронил ни слова. Он подумал, что для них это, наверное, слишком большое потрясение… Хоть и приятное.

— Боюсь, что мне больше нечего добавить, — неуверенно проговорил он, вставая. — Кроме того, что я горько сожалею и еще раз прошу меня простить… Вы, я думаю, меня поймете. Кончина Джека Аргайла бросает трагический отсвет и на мою жизнь. Однако, все-таки, — в голосе у него звучали просительные нотки, — ведь важно знать, что он не совершал этого преступления… что его имя… ваше имя не запятнано в глазах общества, не так ли?

Увы! Ответа он не дождался.

Лео Аргайл сидел, сгорбившись в своем кресле. Гвенда не отводила взгляда от его лица. Эстер горестно смотрела в пространство широко открытыми глазами. Мисс Линдстрем, тряхнув головой, проворчала что-то себе под нос.

Колгари, остановившись в дверях, с виноватым видом оглянулся.

Наконец Гвенда Воэн решилась нарушить тягостное оцепенение. Она подошла к Артуру, коснулась его руки и тихо сказала:

— Доктор Колгари, наверное, км надо побыть одним. Слишком сильное потрясение. Нужно время, чтобы все это осмыслить.

Он поклонился и вышел. Мисс Линдстрем двинулась вслед за ним.

— Я вас провожу, — сказала она.

Артур оглянулся и, прежде чем двери закрылись, успел увидеть, как Гвенда Воэн опустилась на колени перед Лео Аргайлом. «Довольно странно», — подумал он.

На лестничной площадке мисс Линдстрем остановилась и сварливо проговорила:

— Вы не в силах воскресить Джека. Так зачем напоминать им все это? Они уже смирились со своим горем. А теперь снова будут страдать. Лучше бы вам не вмешиваться.

Вид у нее был раздраженный.

— Необходимо вернуть Джеку Аргайлу доброе имя, — возразил Артур Колгари.

— Подумаешь, какие нежности! У них ведь жизнь уже наладилась. Да где вам понять! Нет чтобы прежде подумать! И почему люди никогда не думают?! — Она топнула ногой. — Поймите, мне они как родные! Ведь я приехала сюда в сороковом году, помогать миссис Аргайл, когда она устроила здесь ясли — была война, и много детей осталось без крова. Уж как мы старались. Все для них делали. Было это почти восемнадцать лет назад. И теперь, когда она умерла, я осталась здесь. Присматриваю за ними, слежу, чтобы в доме было уютно и чисто, чтобы они хорошо питались. Я их всех люблю, да, люблю! А Жако… трудный был мальчик. Его я тоже любила. Но… какой он был трудный!

Она резко развернулась и ушла, забыв, что собиралась проводить гостя. Артур медленно спустился в прихожую. Он замешкался у входной двери, пытаясь открыть хитрый замок, и вдруг услышал за спиной легкие шаги. По лестнице сбежала Эстер.

Она щелкнула предохранителем и отворила дверь. Теперь они стояли, глядя друг на друга. Почему она смотрит на него так горестно, с таким упреком? Он терялся в догадках.

— Зачем вы пришли? Зачем вы только пришли? — выпалила она.

Он беспомощно посмотрел на нее.

— Ничего не понимаю. Разве вы не хотите вернуть вашему брату доброе имя? Не хотите, чтобы восторжествовала справедливость?

— Справедливость! — бросила она презрительно.

— Не понимаю… — повторил он.

— Снова вы со своей справедливостью! Разве для Жако оно имеет значение? Он умер. Теперь дело не в Жако. Дело в нас!

— В каком смысле?

— Не столь важно, виновен ли он. Важно, что мы все невиновны.

Она схватила его за руку, так что ее ногти впились ему в ладонь.

— Теперь все дело в нас. Неужели вы не понимаете, что вы натворили?

Он, стоя в дверях, молча смотрел на девушку.

— Доктор Колгари? — раздался голос из темноты, где смутно маячил силуэт мужчины. — Такси до Драймута заказывали? Машина ждет вас, сэр.

— Да… благодарю вас.

Колгари снова повернулся к Эстер, но она уже скрылась в доме.

Дверь с шумом захлопнулась.

Глава 3

1

Эстер медленно поднималась по ступеням, задумчиво откидывая с высокого лба свои густые каштановые волосы. На лестничной площадке стояла Кирстен Линдстрем.

— Ушел?

— Да.

— Ты так перенервничала, Эстер. — Кирстен мягко положила руку на плечо девушки. — Пойдем ко мне. Глоточек бренди тебе не помешает. Легко ли такое вынести.

— Спасибо, Кирсти. Что-то не хочется.

— Мало ли что не хочется, а надо, это тебя подбодрит.

Девушка не стала противиться, и Кирстен повела ее по коридору к себе, в свою маленькую гостиную.

— Свалился как снег на голову, — раздраженно сказала она, глядя на Эстер, которая чуть-чуть пригубила из стакана, — Хоть бы предупредил. А что ж мистер Маршалл, почему он не написал заранее?

— Думаю, доктор Колгари ему не позволил. Хотел сам нам сообщить.

— Хотел сообщить! Нет чтобы подумать, каково нам будет это узнать!

— Наверное, ожидал, что мы обрадуемся, — проговорила Эстер каким-то безжизненным голосом.

— Обрадуемся, не обрадуемся — все равно это как обухом по голове. Не надо ему было ничего затевать.

— Но что ни говори, с его стороны это мужественный поступок. — Лицо девушки порозовело. — Представляю, как нелегко ему было. Прийти к людям и сказать, что член их семьи, осужденный за убийство и умерший в тюрьме, на самом деле невиновен. Нет, туг нужно много мужества… Но уж лучше бы доктор Колгари струсил и не пришел, — добавила она.

— Да уж конечно, — с готовностью подхватила мисс Линдстрем.

Эстер посмотрела на нее с живым интересом, на миг отвлекшись от своей рассеянной озабоченности.

— Значит, ты тоже так считаешь, Кирсти? А мне казалось, что только я.

— Не так уж я глупа, — проворчала мисс Линдстрем. — Во всяком случае, могу представить себе такие последствия, о которых твой доктор Колгари и не подозревает.

Эстер поднялась.

— Надо пойти к отцу, — вздохнула она.

Кирстен Линдстрем кивнула.

— Да. Ему теперь надо подумать, как лучше поступить.

Когда Эстер вошла в библиотеку, Гвенда Воэн набирала по телефону номер. Лео Аргайл поманил дочь, та приблизилась и села на подлокотник его кресла.

— Пытаемся связаться с Мэри и Микки, — пояснил он. — Надо им все рассказать.

— Алло! Миссис Даррант? Мэри? Это Гвенда Воэн. С вами хочет поговорить ваш отец.

Лео подошел, взял трубку.

— Мэри? Как поживаешь? Как Филип?.. Хорошо. Случилось нечто из ряда вон выходящее… Видимо, надо сейчас же тебе все рассказать. У нас только что был некий доктор Колгари. Он пришел с письмом от Эндрю Маршалла. Это по поводу Жако. Оказывается — просто невероятно! — оказывается, все, что говорил Жако о том, как поймал на шоссе какой-то автомобиль, в котором доехал до Драймута, — чистая правда. Этот доктор Колгари его и подвез, — Лео умолк и стал слушать, что говорит ему дочь. — Да, хорошо, Мэри. Не стану сейчас вдаваться в подробности… Вовремя не заявил из-за несчастного случая. Сотрясение мозга. Все абсолютно достоверно. Думаю, мы должны как можно скорее собраться у нас и поговорить. Может быть, и Маршалл сумеет приехать. Необходимо посоветоваться с хорошим юристом. Не могли бы вы с Филипом?.. Да… Да, понимаю. Но, дорогая, я в самом деле считаю, что это крайне важно… Да… хорошо, перезвони позже, если хочешь. Попытаюсь поговорить с Микки. — Он положил трубку.

К нему подошла Гвенда Воэн.

— Позвольте, я попробую дозвониться Микки?

— Гвенда, можно я сначала позвоню Доналду? — сказала Эстер.

— Конечно, — сказал Лео. — Ты ведь сегодня вечером собираешься с ним встретиться, да?

— Собиралась, — уточнила Эстер.

Отец бросил на нее внимательный взгляд.

— Ты очень огорчена, дорогая?

— Сама не знаю, — сказала Эстер и, подойдя к телефону, набрала номер. — Скажите, пожалуйста, могу я поговорить с доктором Крейгом? Да. Да. Эстер Аргайл.

Она подождала, когда он подойдет.

— Это вы, Доналд?… Кажется, сегодня я не смогу пойти с вами на лекцию… Нет, не заболела, просто мы… просто нам сообщили довольно странную новость.

Эстер, прикрыв трубку рукой, посмотрела на отца:

— Наверное, не стоит ему говорить?

— Ну отчего же? — медленно сказал Лео. — Тут нет никакой тайны. Только я попросил бы Доналда пока больше никого в это не посвящать. Ты же понимаешь, поползут слухи, наговорят Бог знает чего.

— Да, понимаю. — Она снова заговорила в трубку: — Вообще-то это хорошая новость, Доналд, но… но мы так потрясены. Не хотелось бы говорить по телефону… Нет-нет, не приходите… Пожалуйста, не надо. Не сегодня. Может быть, завтра. Речь идет о Жако. Да… да, о моем брате… Выяснилось, что он не виновен в убийстве… Пожалуйста, Доналд, пока никому ничего не говорите, завтра я вам все расскажу… Нет, Доналд, нет… Сегодня я не в состоянии ни с кем видеться, даже с вами… Пожалуйста. И не надо ничего говорить. — Она положила трубку.

Гвенда подошла к телефону и попросила соединить ее с Драймутом.

— Эстер, почему ты не пошла с Доналдом на лекцию? — ласково спросил Лео. — Отвлеклась бы немного.

— Не хочется, папа. Да я просто не в состоянии.

— Ты так говорила… Ему, наверное, показалось, что это для нас дурная новость. Понимаешь, Эстер, на самом деле все не так. Да, мы испытали потрясение, но мы рады… счастливы… Разве может быть иначе?

— Значит, так и будем всем говорить, да?

— Дитя мое… — предостерегающе начал Лео.

— Но ведь это неправда! На самом деле новость просто ужасная.

— Микки на проводе, — сказала Гвенда.

Лео подошел, взял у нее из рук трубку и повторил сыну все, что говорил дочери. Микки отнесся к сообщению совсем не так, как Мэри. Не возражал, не удивлялся, не сомневался. Принял все как само собой разумеющееся.

— Ну и ну, — сказал он. — Значит, объявился свидетель! Не поздновато ли? Сколько времени прошло! Ну и ну, чертовски не повезло Жако в ту ночь… Да, согласен, нам надо собраться как можно скорее и заполучить Маршалла. — И вдруг он прыснул, как, бывало, в детстве. Лео хорошо помнил этот его смешок. Микки, тогда совсем еще маленький мальчик, играл, бывало, в саду под окном. — Значит, будем теперь гадать, кто из нас это сделал. То-то забавная игра получится!

Лео со стуком положил трубку и отошел от телефона.

— Что он говорит? — спросила Гвенда.

Он передал ей слова Микки.

— По-моему, глупая шутка, — сказала она.

Лео бросил на нее быстрый взгляд.

— Хорошо, если так, — тихо проговорил он.

2

Мэри Даррант подошла к вазе с хризантемами, аккуратно подобрала опавшие лепестки и бросила их в мусорную корзину. Мэри была высокая двадцатисемилетняя женщина с безмятежным лицом. Хотя морщин у нее еще не появилось, выглядела она старше своих лет, видимо, оттого, что в ее облике угадывались присущие ей степенность и серьезность. Она была безусловно красива, но напрочь лишена обаяния. Правильные черты лица, гладкая кожа, яркие голубые глаза, светлые, гладко зачесанные волосы, собранные у шеи в большой пучок. Такая прическа снова вошла тогда в моду, однако Мэри носила ее отнюдь не по этой причине. Просто она никогда не отступала от своего собственного стиля. Ее внешность, впрочем как и ее дом, была безупречно опрятной и ухоженной. Пыль, грязь, беспорядок причиняли ей невыносимые страдания.

Филип Даррант, сидя в своем инвалидном кресле, наблюдал, как тщательно она подбирает лепестки, как аккуратно кладет их в корзину.

— Чистюля, — сказал он, улыбаясь. — Каждая вещь должна лежать на своем месте. — Он засмеялся, но в его смехе слышалось легкое раздражение. Тем не менее Мэри Даррант хранила невозмутимое спокойствие.

— Что делать, люблю порядок, — согласилась она. — Знаешь, Фил, тебе самому станет противно, если учинить в доме кавардак.

— Во всяком случае, уж я-то не способен ничего учинить, — с едва приметной горечью пошутил он.

Вскоре после того, как они поженились, Филип Даррант перенес тяжелый полиомиелит[232], осложнившийся параличом. Для Мэри, которая его обожала, он стал не только мужем, но и ребенком. Порой ее деспотичная любовь была ему в тягость. Мэри не хватало ума понять, что ее радость от сознания того, что он полностью от нее зависит, порою очень его раздражает.

Он заговорил так поспешно, будто боялся, что она начнет ему соболезновать.

— Ну и новости у твоего отца! Уму непостижимо! Столько времени прошло… Как ты можешь с таким спокойствием к этому относиться?

— До меня, наверное, еще не дошло… Это же просто невероятно. Сначала я даже не могла понять, о чем он толкует. Если бы позвонила Эстер, я бы подумала, что это плод ее воображения. Ты же знаешь, какая она фантазерка.

Выражение горечи в лице Филипа Дарранта стало чуть менее заметным.

— Пылкая, мятежная душа, она сама ищет страдание и обречена страдать.

Мэри отмахнулась от его слов. Чужие души ее не занимали.

— Видимо, это все-таки правда? Или он все выдумал, как ты думаешь?

— Кто? Этот разиня-ученый? Хорошо бы, если так, но, кажется, Эндрю Маршалл отнесся к делу весьма серьезно. У фирмы «Маршалл и Маршалл» прожженные законники, их не проведешь, уверяю тебя.

Мэри Даррант нахмурилась:

— Фил, что из всего этого следует?

— Что следует? А то, что Жако будет полностью реабилитирован. Если, конечно, официальные власти сами убедятся… И по-моему, у них вряд ли возникнут сомнения.

— Ну что ж, — с легким вздохом сказала Мэри, — вот и славно.

Филип Даррант снова засмеялся, горько скривив губы.

— Ну, Полли, ты меня уморишь!

Это имя, которым называл Мэри Даррант только ее муж, до смешного не соответствовало ее монументальной наружности. Мэри взглянула на мужа с некоторым удивлением:

— И чем же я тебя так позабавила?

— Своим благостным тоном. Ни дать ни взять патронесса на благотворительном базаре, снисходительно взирающая на шедевры провинциального рукоделия.

— Но это действительно очень хорошо! — недоуменно проговорила Мэри. — А то ведь все считают, что в нашей семье убийца! Не станешь же ты утверждать, что тебя это совсем не задевало.

— Ну, не совсем в нашей.

— Какая разница! Вспомни, сколько было тревог, как неловко мы себя чувствовали! А все эти любопытные! Просто дрожат от нетерпения в ожидании сенсаций. Как я их ненавидела!

— Но держалась ты отменно. Бывало, как смеришь всех своим ледяным взглядом… Осаживала так, что им совестно становилось. Удивительно, как ты умеешь скрывать свои чувства.

— Мне было ужасно противно. Просто отвратительно. Но когда он умер, все кончилось. А теперь — теперь, я думаю, снова начнут ворошить прошлое. Так утомительно!

— Да, — задумчиво проговорил Филип Даррант. Он передернулся, по лицу едва заметно прошла гримаса боли.

Мэри тотчас бросилась к нему:

— Что, снова спазмы? Подожди! Дай я поправлю подушку. Ну вот. Так удобнее?

— Тебе бы быть сиделкой.

— Ну уж нет! Не хочу ни за кем ухаживать. Только за тобой, — просто сказала она.

Какие глубокие чувства угадывались за этими скупыми словами!

Зазвонил телефон, Мэри подошла, сняла трубку.

— Алло… Да… слушаю… А, это ты… Это Микки, — сказала она Филипу. — Да… да, мы знаем. Папа звонил… Да, конечно… Да… Да… Раз юристы не сомневаются, говорит Филип, значит, так оно и есть… Но, Микки, честное слово, я не понимаю, отчего ты так нервничаешь… Не думай, не настолько уж я тупа… Микки, послушай, по-моему… Алло!.. Алло?.. Дал отбой… — Она в сердцах положила трубку. — Правда, Филип, я не могу понять Микки.

— Что он говорит?

— Ну, он очень взвинчен. Говорит, что я тупая, не представляю последствий. Говорит, теперь такое начнется… Но почему? Мне не понятно.

— Кажется, он струсил, — задумчиво проговорил Филип.

— Почему?

— Видишь ли, он прав. Последствия не заставят себя ждать.

Мэри немного встревожилась.

— В том смысле, что снова заговорят об этом деле? Конечно, я рада, что с Жако сняли обвинения, но ужасно, если опять начнутся пересуды.

— Не просто пересуды, а нечто посерьезнее.

Мэри вопросительно на него посмотрела.

— Полиция тоже вмешается.

— Полиция?! — удивилась Мэри. — С какой стати?

— А ты подумай, душечка.

Мэри подплыла к нему, села рядом.

— У них на руках снова оказывается нераскрытое преступление, понимаешь? — сказал Филип.

— Да не будут они суетиться — столько времени прошло!

— Боюсь, дорогая, ты выдаешь желаемое за действительное.

— Неужели они захотят ворошить прошлое? Они же показали себя полными идиотами, арестовав Жако.

— Они-то, может, и не хотят, но придется. Это их долг.

— Ох, Филип, надеюсь, ты ошибаешься. Поговорят-поговорят и угомонятся.

— И мы снова заживем спокойно, — насмешливо закончил Филип.

— А почему бы нет?

Он покачал головой:

— Не так все просто… Твой отец прав. Нам надо собраться и поговорить. И вызвать Маршалла. Тут он тоже прав.

— Ты хочешь… ехать в «Солнечный мыс»?

— Да.

— Но это немыслимо.

— Почему?

— Потому что неосуществимо. Ты не можешь передвигаться и…

— Могу, — раздраженно возразил Филип. — Чувствую себя вполне бодрым, никакой слабости. Только ноги вот подвели. Я мог бы добраться до Тимбукту[233], мне бы подходящий транспорт.

— Нет, уверена, поездка в «Солнечный мыс» пойдет тебе во вред. Ворошить это ужасное дело…

— А мне-то что.

— И я себе не представляю, как можно оставить дом. Только и слышишь о кражах да грабежах, особенно по ночам.

— Попросим кого-нибудь присмотреть, пока нас не будет.

— Легко сказать! А кого просить-то?!

— Да хоть эту старушку, миссис… ну как ее там… которая каждый день сюда приходит. Хватит придумывать всякие отговорки, Полли. Просто ты сама не хочешь ехать, вот и все.

— Нет, я хочу.

— Поедем ненадолго, — примирительно сказал Филип. — Но ехать, по-моему, надо обязательно. В такой момент семья должна действовать сплоченно. Нужно договориться, как себя вести.

3

Колгари приехал в Драймут, остановился в гостинице, рано пообедал здесь же в ресторане и поднялся к себе в номер. Он никак не мог прийти в себя после визита в «Солнечный мыс». Он, конечно, понимал, что испытание ему предстоит тяжкое, и собрал всю свою силу воли, чтобы выдержать его достойно. Как он и предвидел, Аргайлам пришлось пережить мучительные минуты, они были потрясены. Но разве такой реакции он от них ожидал! Он бросился на кровать, закурил сигарету, снова и снова мысленно возвращаясь в «Солнечный мыс».

Перед ним, как живое, стояло лицо Эстер, каким он его запомнил, когда она его провожала. С каким презрением она отвергла его попытку заговорить о справедливости! Как она сказала? «Не столь важно, виновен ли он. Важно, что мы все невиновны». И еще: «Что вы с нами сделали? Неужели не понимаете?» Что же он такого сделал? Непостижимо.

А остальные? Эта женщина, которую они называют Кирсти… Почему Кирсти? Ведь это шотландское имя. А она не шотландка, а датчанка или, может быть, норвежка… Почему она так враждебно с ним разговаривала, будто он в чем-то виноват?

Лео Аргайл тоже какой-то странный — замкнутый, отрешенный. Естественная реакция, казалось бы: «Слава Богу, сын невиновен!» Так ничего подобного!

И эта девушка, секретарь Лео. Держалась дружелюбно, старалась помочь. Но тоже вела себя после его сообщения как-то странно. Артуру вспомнилось, как она опустилась на колени у кресла Лео Аргайла. Будто… будто испытывала жалость к нему, хотела утешить. А в чем, собственно, утешить? В том, что его сын не убийца? И, конечно… конечно, ощущение такое, что она для него не просто секретарь, пусть даже с многолетним стажем… Что все это значит? Почему они…

На столике у кровати зазвонил телефон. Артур снял трубку.

— Алло?

— Доктор Колгари? Тут вас спрашивают.

— Меня?

Артур был удивлен. Вроде бы он никому не говорил, что заночует в Драймуте.

— Кто?

Пауза, потом снова голос портье:

— Мистер Аргайл.

— О, передайте ему… — Артур Колгари чуть не сказал, что сейчас спустится в холл, но вдруг сообразил: если Лео Аргайл последовал за ним в Драймут и даже разыскал его гостиницу, значит, дело у него такое, которое неудобно обсуждать на людях.

— Пожалуйста, попросите его подняться ко мне в номер.

Артур встал с постели и принялся расхаживать туда-сюда, пока не раздался стук в дверь.

— Входите, мистер Аргайл… — сказал Артур, отворяя дверь. — Я… — Он осекся, увидев вошедшего. Это был не Лео Аргайл. Это был загорелый молодой человек с красивым, но недобрым лицом. Такие высокомерные желчные лица бывают у неудачников…

— Принимайте нежданного гостя, — проговорил молодой человек. — Думали, что это мой отец? Я Майкл Аргайл.

— Входите. — Артур затворил за ним дверь. — Как вы узнали, что я здесь? — спросил он, протягивая молодому человеку портсигар.

Майкл Аргайл взял сигарету и сказал с коротким неприятным смешком:

— Проще простого! Дай, думаю, обзвоню крупные гостиницы, может, вы ночуете в Драймуте. Попал со второго раза.

— Зачем вам понадобилось со мной встречаться?

— Хотел взглянуть, что вы за птица… — с расстановкой проговорил Майкл Аргайл.

Он окинул Колгари оценивающим взглядом: чуть сутулые плечи, седеющие волосы, тонкое нервное лицо.

— Стало быть, вы из тех героев, кто покоряет Антарктику. Вид у вас не слишком цветущий.

Артур Колгари едва заметно улыбнулся.

— Наружность порой обманчива, — сказал он. — Сил у меня достаточно. Ведь требуется не только физическое здоровье. Есть и другие, не менее важные качества: выносливость, терпение, специальные знания.

— Сколько вам лет? Сорок пять?

— Тридцать восемь.

— А выглядите старше.

— Да… вероятно. — Внезапная печаль кольнула ему сердце, когда он смотрел на этого вызывающе молодого, сильного парня. — Зачем вам понадобилось видеть меня? — снова отрывисто спросил он.

Майкл Аргайл нахмурился:

— Неужели непонятно? Мне стало известно то, что вы сообщили. О моем покойном брате.

Колгари промолчал.

— Не поздновато ли для бедняги? — продолжил тогда Майкл Аргайл.

— Да. Слишком поздно… для него, — тихо проговорил Артур Колгари.

— А почему скрывали? Что там еще за сотрясение какое-то? Что за бредни?

Колгари терпеливо все рассказал. К собственному удивлению, он обнаружил, что грубый, почти оскорбительный тон молодого человека придает ему уверенности. Этому юнцу, по крайней мере, не безразлично, что сталось с его братом.

— Значит, суть в том, что у Жако алиби. Вы уверены, что точно вспомнили время?

— Абсолютно уверен, — твердо сказал Артур Колгари.

— Но почему? Вы, ученые, — порядочные растяпы. Где, когда — обычно такие мелочи вас не волнуют.

Слова молодого человека позабавили Артура Колгари.

— Наверное, в вашем представлении ученый — эдакий рассеянный профессор изящной словесности, который надевает разные носки, забывает, какое сегодня число и где он находится? Мой юный друг, научная работа требует предельной точности в определении количественных и временных показателей, безошибочности расчетов. Уверяю вас, я не мог ошибиться. Я подобрал вашего брата примерно около семи и высадил его в Драймуте в тридцать пять минут восьмого.

— Может быть, ваши часы врали. Или врали часы, которые были у вас в машине.

— И те и другие показывали одно и то же время.

— Жако мог заморочить вам голову. На это он был мастер.

— Ничего подобного. Почему вы стараетесь внушить мне, что я ошибся? — проговорил Артур, начиная раздражаться. — Мне было нелегко убедить официальные власти, что они осудили невинного человека. Но этого я ожидал. Но никак не ожидал, что так трудно будет убедить его собственную семью.

— Значит, вы уже поняли это?

— Да, понял. И это, по-моему, весьма странно.

Микки бросил на него цепкий взгляд.

— Так, значит, вам никто не поверил?

— Да, мне так показалось…

— Вам не показалось. Именно так оно и есть. И если вдуматься, тут нет ничего странного.

— Почему? Ваша матушка убита, в ее смерти обвиняют вашего брата и сажают в тюрьму. И теперь выясняется, что он невиновен. Вы должны испытывать облегчение, благодарность. Это же ваш брат.

— Он мне не брат. А она — не мать.

— Как?

— Разве вам не сказали? Мы все приемные. Старшую «сестру» Мэри удочерили в Нью-Йорке. Остальных — во время войны. Моя, как вы выразились, «матушка» не могла иметь детей. Вот и создала себе эту очаровательную семейку. Мэри, я, Тина, Эстер, Жако. Прекрасный, удобный дом, беззаветная материнская любовь… Со временем она даже забыла, что мы ей не родные. Но с Жако ей здорово не повезло, хотя он тоже стал ее «дорогим сыночком».

— Я и не подозревал об этом.

— Поэтому нечего взывать к моим родственным чувствам — «ваша матушка», «ваш брат»! Жако был мерзавец!

— Но не убийца, — твердо сказал Артур.

Микки кивнул.

— Значит, вы стоите на своем. Ладно, предположим, Жако ни при чем. Тогда кто ее убил? Вам и в голову не пришло подумать об этом… Подумайте хоть сейчас… Может, тогда поймете, что вы натворили…

Он круто повернулся и вышел.

Глава 4

— Я вам так признателен, мистер Маршалл, что вы согласились еще раз встретиться со мной, — говорил Артур извиняющимся тоном.

— Не стоит благодарности.

— Вам ведь известно, что я побывал в «Солнечном мысе», повидался с семьей Джека Аргайла?

— Да, конечно.

— Полагаю, вам было бы интересно узнать об этом подробнее?

— Весьма интересно.

— Видите ли, я не думал, что все так обернется… Вероятно, вас удивляет, что я снова к вам обратился?

— Да пожалуй, нет, — проронил мистер Маршалл.

Говорил он, как обычно, скупо и сдержанно, но Артуру в его голосе послышались подбадривающие нотки.

— Видите ли, мистер Маршалл, я полагал, что своим признанием поставлю точку в этом деле. Разумеется, я предвидел, что вызову у Аргайлов, как бы это сказать… праведное негодование, что ли. Хотя сотрясение мозга можно расценивать как своего рода стихийное бедствие, они чисто по-человечески были вправе питать ко мне враждебность. К этому я был готов. Однако все же надеялся, что, несмотря на их обиду, буду вознагражден благодарностью за то, что, вернул Джеку Аргайлу доброе имя. Но все обернулось совсем не так, как я ожидал. Совсем не так.

— Понимаю.

— Мистер Маршалл, вы… вы предвидели нечто подобное? Помню, в тот раз я ушел от вас в некоторой растерянности, поскольку чувствовал, что вы довольно скептически относитесь к моему намерению. Неужели вы знали наперед, что Аргайлы воспримут эту новость таким образом?

— Доктор Колгари, вы пока еще мне не рассказали, как они ее восприняли.

Артур Колгари придвинулся поближе к столу.

— Я думал, что ставлю точку в деле Джека Аргайла, поменяв концовку, как бы это сказать, уже написанной трагедии. Однако мне намекнули, вернее даже, заставили понять, что я, сам того не ведая, дополнил эту трагедию новым актом. Как вы считаете, я правильно истолковал их отношение?

Мистер Маршалл неторопливо кивнул.

— Да. Вероятно, так оно и есть. Откровенно говоря, я сразу тогда подумал, что вы не понимаете всех тонкостей этого дела. Да и откуда вам было это понять. Вам ведь было известно только то, что известно всем и о чем сообщалось в прессе.

— Да-да, теперь я это понял. — Артур чуть повысил голос и взволнованно проговорил: — Ни облегчения, ни благодарности они не почувствовали. Их охватил страх. Страх перед тем, что их ждет. Ведь так?

Маршалл сказал осторожно:

— Возможно, вы и правы. Но учтите: я не стал бы утверждать это в столь категоричной форме.

— И все-таки вы допускаете, что я прав? Но в таком случае я не могу спокойно вернуться к своей работе. Я-то думал, что в какой-то мере загладил перед ними вину… А что получилось? Только внес смуту в жизнь этих людей. И было бы верхом непорядочности взять и умыть теперь руки.

Мистер Маршалл деликатно покашлял.

— Не кажется ли вам, доктор Колгари, что вы слишком все усложняете?

— Нет, не кажется. Я искренне считаю, что надо отвечать за свои поступки, и не только за сами поступки, но и за их последствия. Два года назад я подобрал молодого человека, который «голосовал» на шоссе. И тем самым обусловил некий ряд событий. Теперь я не вправе отстраниться.

Мистер Маршалл скептически покачал головой.

— Ну хорошо, — нетерпеливо заговорил Артур Колгари. — Называйте это прихотью, чудачеством, если угодно. Но задеты мои чувства, моя совесть. Я желал только одного — загладить свою вину за то, чего не смог предотвратить. Но у меня ничего не получилось. Непостижимым образом я лишь усугубил страдания людей, которые и без того пережили страшную трагедию. Не могу понять, почему так случилось.

— Ну, конечно, не можете. Ведь целых полтора года вы были отрезаны от мира. Не читали газет и знать не знали ни об этом судебном процессе, ни о семье Аргайлов. Будь вы в Англии, вы просто не могли бы не услышать об этом громком деле, даже если бы не имели обыкновения просматривать криминальную хронику. Все обстоятельства, связанные с делом Аргайла, в свое время были преданы широкой гласности. Теперь все сводится к одному: если это преступление совершил не Джек Аргайл — а, по вашим словам, он не мог этого сделать, — то кто? Давайте вернемся к началу истории. Убийство было совершено ноябрьским вечером между семью и половиной восьмого. Миссис Аргайл находилась у себя в доме, в окружении семьи и домочадцев. Двери и окна были надежно заперты, и если кто-то вошел в дом, то его впустила сама миссис Аргайл. Иными словами, это не мог быть чужой. Не могу не вспомнить дело Борденов в Америке. Однажды воскресным утром мистер Борден и его жена были зарублены топором. Никто ничего не слышал и не видел, в дом никто не входил. Теперь вы понимаете, почему Аргайлы почувствовали не облегчение, а тревогу?

— То есть они бы предпочли, чтобы был виновен Джек Аргайл? — с расстановкой проговорил Артур Колгари.

— Да-да, безусловно. Как ни цинично это звучит с точки зрения Аргайлов, Джек — самый подходящий кандидат на роль убийцы. Трудный ребенок, потом неуправляемый подросток и, наконец, молодой человек с необузданным нравом. Близкие нашли ему оправдание. О нем скорбели, ему сочувствовали и, ссылаясь на психиатров, убеждали себя и других, что он не мог отвечать за свои действия. Да, для семьи Аргайлов это был очень удобный выход.

— А теперь… — Артур осекся.

— Теперь, разумеется, все повернулось иначе. Теперь в их стане, наверное, тревога.

Артур пристально посмотрел на мистера Маршалла:

— Для вас ведь мои показания тоже нежелательны, не так ли?

— Должен признаться, что вы правы. Да. Не могу скрыть, что я был… потрясен. Дело, которое было благополучно — да, позволю себе употребить это слово — благополучно закрыто, теперь нужно вытаскивать из архива.

— Это официальная точка зрения? То есть полиция обязана провести повторное расследование?

— О, безусловно. Когда Джека Аргайла признали виновным на основании многочисленных улик — присяжные совещались всего четверть часа, — дело закончилось. Но если ему посмертно даровали амнистию, значит, дело заново открывается.

— И полиция начнет новое расследование?

— Я бы рискнул ответить утвердительно. — Мистер Маршалл задумчиво потер подбородок. — Конечно, прошло столько времени, да и дело такое необычное, что вряд ли они чего-нибудь достигнут… Лично я не думаю. Ну, установят, что виновен кто-то из домочадцев. Может быть, даже выдвинут достаточно убедительную версию относительно конкретного лица. Но добыть убедительные доказательства будет весьма затруднительно.

— Понимаю. Понимаю… Именно это она и подразумевала.

— О ком вы говорите? — насторожился мистер Маршалл.

— Об этой девушке. Об Эстер Аргайл.

— Ах, об Эстер. И что же она вам сказала? — заинтересованно проговорил мистер Маршалл.

— Сказала, что не столь важно, виновен ли Жако, гораздо важнее, что невиновны остальные. Теперь я пошл смысл ее слов…

Маршалл бросил на него острый взгляд:

— Надеюсь.

— Она имела в виду то, о чем вы только что говорили. Что семья во второй раз попадет под подозрение…

— Не во второй, а в первый раз, — перебил его Маршалл. — Раньше семью ни в чем не подозревали. Все улики с самого начала указывали только на Джека Аргайла.

Но Артур лишь слабо махнул рукой в ответ на это возражение и продолжил.

— Семья попадет под подозрение, — повторил он, — и, вероятно, на долгое время, может статься, навсегда. Возможно, они сами не знают, кто из них виновен на самом деле. Начнут следить друг за другом, гадать… Вот что самое отвратительное. А они, скорее всего, действительно не знают, кто именно…

Наступило молчание. Маршалл смотрел на Колгари пытливым взглядом, но ничего не говорил.

— Поймите, это ужасно, — сказал Колгари.

На его худом выразительном лице отражались охватившие его чувства.

— Ужасно… Жить в неведении год за годом, изводя друг друга подозрениями… И постепенно исчезнет любовь, исчезнет доверие…

Маршалл покашлял.

— Не кажется ли вам… э-э… что вы чересчур сгущаете краски?

— Нет. Не думаю. Извините меня, мистер Маршалл, но, по-моему, я более ясно, нежели вы, могу представить себе последствия… То, чем обернется это неведение…

Снова наступило молчание.

— Пострадают невиновные, — продолжал Артур, — а этого быть не должно. Вот почему… вот почему я не могу просто так уйти, сказав себе: «Я совершил благое дело — искупил, насколько мог, свою вину, восстановил справедливость». Но весь парадокс в том, что ни о какой справедливости вообще не может идти речи — пока преступник не осужден, невиновные не избавлены от подозрений.

— По-моему, вы чересчур эмоциональны, доктор Колгари. То, что вы говорите, безусловно верно, но не представляю себе, что вы можете предпринять.

— Я тоже, — честно сознался Колгари. — Но я должен попытаться. Потому я к вам и пришел, мистер Маршалл. Я хочу — и, надеюсь, даже имею право — знать все обстоятельства этого дела.

— О, конечно, — с готовностью согласился мистер Маршалл. — Тут нет никаких секретов. Могу сообщить вам все, о чем вы пожелаете узнать. Но предупреждаю: я располагаю только фактами. Я не был на короткой ноге ни с кем из Аргайлов. Итак, начнем. Наша контора несколько лет обслуживала миссис Аргайл. Мы сотрудничали при учреждении доверительных фондов[234], обеспечивая юридическую сторону дела. Саму миссис Аргайл я знал достаточно хорошо и с ее мужем тоже был знаком. Но о царившей в «Солнечном мысе» атмосфере, о характерах и нравах его обитателей знал, можно сказать, понаслышке, от миссис Аргайл.

— Это понятно, но нельзя ли начать с самого начала. Мне сказали, что собственных детей у нее не было, что всех их она усыновила и удочерила, так ли это?

— Да. Миссис Аргайл, урожденная Рейчел Констем, была единственной дочерью Рудолфа Констема, человека очень состоятельного. Ее мать, американка, тоже владела порядочным состоянием. Рудолф Констем много занимался благотворительностью и дочери тоже привил вкус к филантропии[235]. Когда родители погибли в авиакатастрофе, Рейчел все огромное состояние, унаследованное ею, потратила на то, что условно можно назвать благотворительным предпринимательством. Она входила во все тонкости и нередко даже сама брала на себя кое-какие организационные хлопоты при устройстве детских приютов, больниц и школ. На этом поприще она и встретилась с Лео Аргайлом, преподавателем Оксфордского университета, тоже увлеченным идеями экономического и социального реформирования. Миссис Аргайл не могла иметь детей, и это было для нее настоящей трагедией, омрачавшей — такова уж участь бесплодных женщин — всю ее жизнь. Так вот, если вы хотите понять ее психологию, об этом нельзя забывать. После лечения у разных медицинских светил она понята, что у нее нет надежды стать матерью, и прибегла к тому утешению, которое ей было доступно. В Нью-Йорке, в каких-то трущобах она подобрала ребенка, девочку, и удочерила ее. Теперь это миссис Даррант. А после этого миссис Аргайл целиком посвятила себя детям, нуждающимся в милосердии. Когда в тридцать девятом разразилась война, она под патронажем Министерства здравоохранения основала что-то вроде детского приюта, купив для этой цели дом, который назвала «Солнечный мыс» и в котором вам уже довелось побывать.

— Тогда он назывался «Змеиный мыс».

— Да, верно. Теперь это старое название, вероятно, подходит ему больше, чем то, которое придумала миссис Аргайл… Короче, к сороковому году у нее уже было человек шестнадцать детей, главным образом из тех, о ком не заботились родители, или из отставших во время эвакуации от своих семей. Для детей делалось буквально все возможное. Дом у них был просто великолепный. Я как мог увещевал миссис Аргайл, говорил, что после войны детям, привыкшим к такой роскоши, будет трудно возвращаться в свои дома. Но она моих советов не слушала. Она была слишком привязана к этим детишкам. Кончилось тем, что часть из них — сирот и тех, кто практически лишился дома, — она оставила в своей семье. Таких оказалось пятеро: Мэри, впоследствии вышедшая замуж за Филипа Дарранта, о ней я уже упоминал; Майкл — теперь он работает в Драймуте; Тина, полукровка; Эстер, ну и, конечно, Жако. Дети относились к мистеру и миссис Аргайл как к родителям. Все они получили самое лучшее образование, какое только можно купить за деньги. Одним словом, если бы условия, в которых эти дети росли, что-нибудь значили, то они должны были бы далеко пойти. Им дали все, что только можно пожелать… Джек, или Жако, как они его называли, рос неблагополучным ребенком. В школе украл однажды деньги, и его пришлось оттуда забрать. Когда учился на первом курсе в университете, тоже попал в неприятную историю. Он всегда отличался буйным нравом. Впрочем, это вы, наверное, уже поняли. Дважды, когда Джек совершил растраты, Аргайлы улаживали скандалы. И не просто улаживали, они давали ему деньги, чтобы он начал новое дело, но все впустую — каждый раз он терпел неудачи. После смерти Джека Аргайлы назначили его вдове годовое содержание и до сих пор продолжают его выплачивать.

— Его вдове? А мне даже не сказали, что он был женат.

— О Господи! Это мое упущение! — Маршалл досадливо щелкнул пальцами. — Совсем запамятовал! Конечно, вы же не читали газет! Должен заметить, что никто из Аргайлов и не подозревал, что Жако женился. Его жена явилась в «Солнечный мыс» на следующий день после того, как его арестовали. Она была в отчаянии. Мистер Аргайл очень доброжелательно к ней отнесся. Эта молодая женщина служит платной партнершей в драймутском дансинге[236]. Наверное, я потому забыл вам о ней рассказать, что она буквально через месяц-другой после смерти Джека снова выскочила замуж. Ее нынешний муж, по-моему, электромонтер.

— Мне надо с ней повидаться, — сказал Артур и, помолчав, сокрушенно добавил: — Она первая, с кем мне следовало бы повидаться.

— Разумеется. Адрес я вам дам. И как это я забыл про нее, когда вы приходили ко мне в прошлый раз, ума не приложу!

Артур молчал.

— Ее роль столь… гм… ничтожна, — продолжил Маршалл, будто стараясь оправдаться, — что даже газетчики не слишком ее осаждали. В тюрьме она его ни разу не навестила и вообще не проявляла к нему никакого интереса.

Артур что-то сосредоточенно обдумывал.

— Не могли бы вы точно мне сказать, — наконец заговорил он, — кто находился в доме в тот вечер, когда убили миссис Аргайл?

Маршалл кинул на него быстрый взгляд.

— Естественно, Лео Аргайл и младшая дочь Эстер. Еще в доме гостили Мэри Даррант с мужем. Он инвалид и только что вышел тогда из больницы. Была также Кирстен Линдстрем — вы ее, наверное, видели. Она медицинская сестра и массажистка, с первых дней жила в доме, помогала миссис Аргайл в приюте, она и сейчас его опекает. Майкла и Тины не было — Майкл работает в Драймуте, занимается продажей автомобилей, а Тина служит в Редмине, в местной библиотеке, там и живет.

Маршалл помолчал.

— В доме также была и мисс Воэн, — добавил он, — секретарь мистера Аргайла. В тот вечер она ушла, когда тело еще не было обнаружено.

— Я ее видел. Кажется, она очень… привязана к мистеру Аргайлу.

— Да… да. Думаю, вскоре объявят об их помолвке.

— Вот как!

— После смерти жены он был очень одинок, — сказал Маршалл. В его тоне проскользнуло что-то вроде легкого осуждения.

— Ну да, конечно, — отозвался Артур. — А что вы можете сказать о мотивах преступления, мистер Маршалл?

— Должен признаться, это для меня до сих пор полная загадка, дорогой доктор!

— В самом деле? Позвольте вам не поверить! Вы же сами сказали, что все факты налицо.

— Видите ли, прямой денежной выгоды от смерти миссис Аргайл не получил никто. Она издавна имела ряд дискреционных[237] доверительных фондов. Такая форма, как вам должно быть известно, в наши дни широко распространена. Эти фонды учреждены на имя всех детей. Управляются они тремя доверенными лицами — мною, Лео Аргайлом и еще одним юристом из Америки, дальним родственником миссис Аргайл. Фонды, кстати, включающие очень большую сумму, распределяются доверенными лицами таким образом, что преимуществом пользуется тот из детей, кто больше всего нуждается в помощи.

— Ну а мистер Аргайл? Принесла ли ему смерть жены какую-либо финансовую выгоду?

— Нет. Ну разве что очень незначительную. Большая часть ее состояния, как я уже сказал, размещена в этих фондах. Она завещала ему свое имущество, но оно оценивается довольно скромной суммой.

— А мисс Линдстрем?

— Ей миссис Аргайл за несколько лет до своей смерти купила щедрую ежегодную ренту[238],— сказал Маршалл и, недовольно поморщившись, добавил: — Мотивы? По-моему, никаких. Во всяком случае, с финансовой точки зрения.

— А с психологической? Может быть, какие-то серьезные… разногласия, конфликты?

— Боюсь, тут я едва ли смогу вам помочь, — заявил Маршалл, давая понять, что разговор закончен. — Я не вникал в то, что у них там происходит.

— А кто-нибудь вникал?

Маршалл задумался, потом, как будто с неохотой, добавил:

— Можно поговорить с доктором. Доктор… э-э… Макмастер, кажется. Теперь он на пенсии, но живет здесь, неподалеку. Во время войны он обслуживал детский приют миссис Аргайл. Вот ему, должно быть, многое известно об обитателях «Солнечного мыса». Удастся ли вам его разговорить, не знаю. Но если удастся, он, наверное, окажется вам полезен… хотя — извините, что говорю вам это, — неужели вы считаете, что есть нечто такое, с чем не управится полиция, причем более профессионально, чем вы сами?

— Не знаю, что и сказать. Может, и нет. Но одно я знаю твердо. Попытаться я должен. Понимаете, должен.

Глава 5

Брови начальника полиции медленно поползли на лоб, казалось, вот-вот и они достигнут кромки седых волос. Он обвел взглядом потолок, потом снова уткнулся в депешу, лежавшую перед ним.

— Уму непостижимо! — воскликнул он.

Молодой человек, чье дело было не оплошать с ответом, с готовностью произнес:

— Да, сэр!

— Веселенькая история, — пробормотал майор Финни и забарабанил пальцами по столу. — Хьюиш здесь?

— Да, сэр. Старший инспектор Хьюиш прибыл пять минут назад.

— Ах, прибыл. В таком случае пришлите, пожалуйста, его ко мне, — буркнул начальник полиции.

Старший инспектор был высокий меланхоличного вида малый. Глядя на его унылую физиономию, невозможно было представить, что на детских утренниках он душа общества — откалывает такие штучки, что все со смеху умирают.

— Здорово, Хьюиш. — Майор Финни указал ему на стул. — Веселенькая история получается. Интересно, что вы на это скажете?

Старший инспектор Хьюиш сел и тяжело перевел дух.

— Похоже, тогда, два года назад, мы дали маху. Этот парень… как его там… — майор Финни порылся в бумагах, — Колори, нет, Колгари. Профессор какой-то. Наверное, он просто не от мира сего, а? Такие ведь вечно путаются во всем, особенно во времени?

Майору Финни хотелось, видно, чтобы ему поддакнули, но Хьюиш хранил молчание.

— Одно слово — ученый, что с него взять, — наконец проговорил он.

— И мы должны всему этому верить?

— Сэр Реджиналд, по-моему, верит, а его на мякине не проведешь, — заключил Хьюиш, отдавая должное главному прокурору.

— Нет, если главный верит, — нехотя проговорил майор Финни, — то уж нам, как говорится, сам Бог велел. Стало быть, придется снова открывать дело. Я просил прихватить соответствующие бумаги. Вы их принесли?

— Да, сэр. Вот они.

Старший инспектор выложил на стол кипу бумаг.

— Просмотрели? — спросил майор Финни.

— Да, сэр. Всю ночь читал. Вообще-то я все помню. Не так уж давно это случилось.

— Итак, за работу, Хьюиш! С чего начнем?

— С самого начала, сэр. Понимаете, беда в том, что в то время у нас никаких сомнений не возникало.

— Да. Все было яснее ясного. Не думайте, Хьюиш, что я вас в чем-то виню. Я тогда был согласен с вами на все сто.

— Действительно, ни о какой другой версии у нас не было и речи, — задумчиво проговорил Хьюиш, — Миссис Аргайл убита. Этот парень, ее сын, угрожал ей. На кочерге отпечатки его пальцев. И деньги… Мы сразу его взяли, и при нем были эти деньги.

— Какое впечатление он тогда на вас произвел?

— Скверное, — ответил Хьюиш, помолчав. — Нахальный и самоуверенный тип. Не умолкая долдонил про свое алиби, ссылался на время. Нахал. Сами знаете этих молодчиков. Все убийцы, как правило, ведут себя нагло. Думают, они такие умные. Думают, они всегда правы, что бы ни натворили, а на других им наплевать. Нет, человек он был дрянной, тут уж никаких сомнений.

— Да уж, — согласился майор Финни, — по всему видно. И вы сразу решили, что он убийца?

Старший инспектор задумался.

— Ну, не сказать, чтобы я был уверен. Просто такие, как он, легко могут пойти на убийство. Ну вспомните Гармана в тридцать восьмом году. Сколько дел за ним числилось: и велосипеды крал, и деньги выманивал, и старух надувал, а чем кончил? Ухлопал женщину, залил ее кислотой, обрадовался, что с рук сошло, и повадился убивать. Жако Аргайл, как мне показалось, того же поля ягода.

— Выходит, мы ошиблись, — медленно проговорил майор Финни.

— Да, ошиблись. А парня-то уже нет. Паршивое дело… Но все равно малый был дрянь, даже не сомневайтесь, — с нажимом добавил старший инспектор, — Может, и не убийца, как выясняется, но скверный малый.

— Ладно, поехали дальше, — перебил его майор Финни. — Кто убил миссис Аргайл? Вы говорите, всю ночь над этим ломали голову. Не сама же она хватила себя кочергой по затылку. Кто-то ведь ее прикончил. Но кто?

Старший инспектор Хьюиш вздохнул, откинулся на спинку стула.

— Боюсь, нам теперь не докопаться, — уныло сказал он.

— Трудное дельце, а?

— Да, если бы по горячему следу… А так, какие теперь найдешь улики? Да их и было-то, наверное, раз-два и обчелся.

— Суть в том, что убийца кто-то из ее домочадцев, верно?

— А кому еще быть! Или кто-то из домочадцев, или тот, кому она сама дверь открыла. Аргайлы из тех, у которых всегда все на запоре. Задвижки на окнах, цепочки, хитрые замки на дверях. Пару лет назад их ограбили, и с тех пор они всего боятся. — Старший инспектор помолчал. — Беда в том, что мы тогда ничего толком не осмотрели. Виновность Жако Аргайла казалась настолько очевидной… Теперь-то, конечно, ясно, что убийца этим воспользовался.

— Тем, что парень поссорился с матерью и угрожал ей?

— Да. Убийце осталось только войти в кабинет, подобрать брошенную Жако кочергу, предварительно натянув на руки перчатки, подкрасться сзади к миссис Аргайл, которая сидела за столом и писала, и нанести удар.

Майор Финни проронил лишь одно слово:

— Мотив?

Старший инспектор наклонил голову.

— Да, сэр, именно это мы должны выяснить. Думаю, тут тоже придется хорошенько пораскинуть мозгами. На первый взгляд, мотивов нет.

— И не было. По крайней мере, очевидных. Как и многие другие владельцы крупной собственности и солидного состояния, она заранее позаботилась о том, чтобы в рамках законности избежать налога на наследство. Распоряжения относительно предоставления прав владения и соответствующих льгот были ею сделаны, то есть все дети были уже неплохо обеспечены. Ее смерть никак не влияла на их финансовое положение. Будь она вздорной, сварливой, скаредной… Так нет, всю жизнь не жалела денег на детей. Всем дала хорошее образование, предоставляла им крупные суммы, чтобы они могли начать собственное дело, не ограничивала их карманные расходы. С ее стороны дети встречали исключительно благожелательность, доброту и любовь.

— Вот именно, сэр, — поддакнул старший инспектор Хьюиш. — Получается, ни у кого не было причин желать ее смерти. Вот только… — Он вдруг замялся.

— Ну?

— Мистер Аргайл, как я понял, снова хочет жениться. На мисс Гвенде Воэн, которая уже несколько лет служит у него секретаршей.

— Да, — задумчиво произнес майор Финни. — По-моему, это мотив. Тогда мы о нем не знали. Значит, говорите, служит у него несколько лет. Полагаете, в то время, когда убили миссис Аргайл, между ними уже что-то было?

— Едва ли, сэр. В деревне об этом быстро прознали бы. Не думаю, чтобы было что-нибудь такое… что давало бы миссис Аргайл повод для подозрений и упреков.

— Поводов не было, а мечта жениться на Гвенде Воэн могла уже быть.

— Что и говорить: молодая, привлекательная… Неброская, без шику, но очень милая и обаятельная. И так скромно держится.

— Наверное, давно в него влюблена. Секретарши часто влюбляются в своих начальников, — сказал майор Финни.

— Значит, у этих двоих какой-никакой мотив имеется. Теперь шведка, которая помогает по хозяйству. Возможно, она не была так уж пылко привязана к миссис Аргайл, как старается показать. Возможно, копила на нее обиды, реальные или мнимые. Что же касается выгоды… От смерти миссис Аргайл она не получила ни цента, так как хозяйка уже давно купила ей щедрую годовую ренту. Да и на вид эта шведка вполне приятная и разумная. Трудно представить, что она может хватить кого-то кочергой по голове. Но чужая душа потемки. Вспомните, например, дело Лиззи Борден.

— Что правда, то правда. А если это все-таки был кто-то посторонний?

— Никаких зацепок на этот счет. Между прочим, ящик, где лежали деньги, был выдвинут. Такое ощущение, будто кто-то специально инсценировал грабеж, сразу видно, что действовал дилетант. Похоже было, что это сам Жако постарался — чтобы навести на ложный след.

— Странная история получается с деньгами, — сказал начальник полиции.

— Да. Ничего не поймешь. Точно установлено, что одну из пятифунтовых купюр, обнаруженных у Джека Аргайла, миссис Аргайл получила из банка утром того же дня. На этой купюре было написано «миссис Боттлберри». Жако уверял, что деньги ему дала мать, но, по утверждению мистера Аргайла и Гвенды Воэн, миссис Аргайл без четверти семь пришла в библиотеку и рассказала им, что Жако требовал денег, но она решительно ему отказала. Очень возможно, что Аргайл и секретарша лгут, мы вправе это предположить, исходя из того, что нам теперь стало известно.

— Да, возможно, хотя… — Старший инспектор запнулся.

— Ну же, Хьюиш? — поторопил его майор Финни.

— Скажем, некто — назовем пока его или ее «икс» — подслушал, как Жако ссорится с матерью и угрожает ей.

Допустим, «икс» решает воспользоваться случаем. Берет деньги, догоняет Жако, говорит ему, что мать все-таки передумала, и ловушка готова. Ловко, просто любо-дорого посмотреть! Затем он пускает в ход ту самую кочергу, которой Жако угрожал матери… Действует аккуратно, чтобы не стереть-отпечатки пальцев Жако.

— Проклятие! — раздраженно воскликнул майор Финни. — Совсем не вяжется с тем, что мне известно об этой семье. Кто еще был в доме, кроме Аргайла, Гвенды Воэн, Эстер Аргайл и этой шведки Линдстрем?

— Старшая замужняя дочь, Мэри Даррант, и ее муж.

— Но он ведь, кажется, инвалид? Значит, он не в счет. Что собой представляет Мэри Даррант?

— Весьма флегматичная[239] особа, сэр. Невозможно представить, чтобы она вышла из себя… и тем более, набросилась на кого-то с кочергой.

— А прислуга?

— Приходящая, сэр. К шести все уже расходятся по домам.

— Дайте-ка мне «Таймс».

Старший инспектор подал газету.

— Хм… Так-так-так. Без четверти семь миссис Аргайл пришла в библиотеку и рассказала мужу, что Жако ей угрожал При этом разговоре присутствует Гвенда Воэн. Она уходит домой вскоре после семи. Без двух-трех минут семь Эстер Аргайл видит мать живой и здоровой. А в семь тридцать мисс Линдстрем обнаруживает труп миссис Аргайл. За эти полчаса могло случиться что угодно. Возможность совершить убийство была у Эстер; у Гвенды Воэн, до того как она ушла домой; у мисс Линдстрем, когда она якобы обнаружила труп. Лео Аргайл тоже оставался один в библиотеке с семи часов десяти минут и до того времени, когда мисс Линдстрем подняла тревогу. В течение этих двадцати минут он мог зайти в гостиную к жене и убить ее, как, впрочем, и Мэри Даррант, которая в это время находилась наверху… Да и сама миссис Аргайл могла впустить кого-то в дом, — задумчиво добавил майор Финни. — Мы считали, что она открывала парадную дверь Джеку. Если вы помните, Лео Аргайл сказал, что слышал, как позвонили и как отворилась, а потом захлопнулась входная дверь.

Правда, он не мог с точностью назвать время, когда это произошло. Мы предположили, что это вернулся Джек. Вернулся и убил мать.

— Но ему не надо было звонить, — возразил Хьюиш, — у него был свой ключ. Как и у всех остальных.

— У Аргайлов ведь есть еще один сын?

— Да, Майкл. Занимается продажей автомобилей в Драймуте.

— Думаю, надо бы выяснить, что он делал в тот вечер.

— По прошествии двух лет? Разве кто-нибудь вспомнит?

— А в то время его допрашивали?

— Насколько я помню, его не было, он проверял проданный автомобиль. Конечно, оснований для подозрений нет, однако у Майкла тоже есть ключ, и в принципе он тоже мог совершить это преступление.

Начальник полиции вздохнул.

— Не знаю, Хьюиш, что вы будете со всем этим делать. Не знаю, удастся ли нам вообще чего-то добиться.

— Мне и самому охота узнать, кто убил миссис Аргайл. Как я понял, она была удивительная женщина. Столько для людей сделала. Для обездоленных детей, да вообще для всех, кто нуждается в помощи. На таких, как она, молиться надо, а тут вон что… Да. Хотелось бы мне докопаться до истины. Даже если мы не сможем найти улики, которые бы удовлетворили главного прокурора, мне лично для себя хотелось бы вычислить этого убийцу.

— Ладно. Удачи вам, Хьюиш. Хорошо хоть, что сейчас мы не завалены по горло работой. И не терзайте себя понапрасну, если у вас ничего не получится. Подобные дела раскрываются по горячим следам. Да-да, по горячим.

Глава 6

1

В зале кинотеатра вспыхнул свет. На экране замелькала реклама. Капельдинерши[240] принялись разносить лимонад и мороженое. Артур Колгари внимательно их разглядывал. Полненькая девушка с каштановыми волосами, высокая брюнетка и миниатюрная блондинка. Ради нее-то он и пришел. Жена Джека Аргайла. Вернее, вдова Джека Аргайла, а теперь жена человека по имени Джо Клегг. Смазливое пустое личико, покрытое толстым слоем пудры и румян, выщипанные брови, безобразно торчащие, испорченные дешевым перманентом[241] волосы. Артур купил у нее мороженое. У него имелся ее домашний адрес, и он намеревался к ней прийти, но сначала он хотел хорошенько ее рассмотреть, так, чтобы она его не видела. Да-а! Не такую невестку, наверное, желала бы иметь миссис Аргайл. Видимо, поэтому Жако и прятал ее от родственников.

Артур вздохнул, сунул пустой стаканчик из-под мороженого под сиденье и откинулся на спинку стула. Свет опять погас, экран засветился, и начался другой фильм. Немного погодя Артур встал и вышел из зала.

На следующее утро, часов в одиннадцать, он направился к ней домой. Дверь ему открыл мальчик лет шестнадцати. На вопрос Артура он сказал:

— Клегги? Это наверху.

Артур поднялся по лестнице, постучался в дверь. Его встретила сама миссис Морин Клегг. Без своей броской униформы и косметики она выглядела совсем по-другому. Теперь ее глуповатое личико было даже добродушным, но совершенно заурядным. Чуть сдвинув выщипанные бровки, она недоуменно на него уставилась.

— Моя фамилия Колгари. Мистер Маршалл, наверное, написал вам обо мне.

Лицо Морин прояснилось.

— А, значит, это вы! Входите же. — Она отступила, пропуская его в комнату. — Извините, у меня тут все вверх дном. Нет времени навести порядок. — Она сгребла со стула скомканную одежду, сдвинула тарелки с засохшими объедками. — Да садитесь же. Это очень любезно, что вы пришли.

— Счел своим долгом это сделать.

Она смущенно хихикнула, кажется, не очень понимая, что он имеет в виду.

— Мистер Маршалл мне написал, — сказала она. — Эта история, которую наплел Джеки, в результате оказалась правдой. Про то, что в тот вечер кто-то подвез его до Драймута. Значит, это были вы, да?

— Да, — подтвердил Колгари. — Я.

— Мы с Джо полночи об этом проговорили. Просто не верится. Прямо как в кино, честное слово. Ведь уже два года прошло?

— Около того.

— Нет, такое только в кино увидишь. Если рассказать, никто не поверит, скажет — какая чепуха, в жизни такого не бывает! Прямо дрожь пробирает, правда?

— А мне кажется, можно было предполагать нечто подобное, — сказал Колгари. Глядя на нее, он испытывал какое-то безотчетное болезненное чувство.

— А бедняга Жако умер и теперь даже порадоваться не может, — весело прощебетала она. — Схватил в тюрьме воспаление легких. Наверное, там было очень сыро.

«Какие у нее, должно быть, наивные представления о тюрьме, — подумал Артур. — Сырой подвал, шмыгающие под ногами крысы».

— А знаете, тогда, — продолжала она, — было даже к лучшему, что он умер.

— Да… Наверное…

— В смысле, лучше, чем сидеть за решеткой много-много лет. Джо сказал, что мне надо с ним развестись, и я как раз начала хлопотать.

— Вы хотели развестись?

— Ну какая радость быть связанной с человеком, который Бог знает сколько просидит в тюрьме? К тому же, хотя я, конечно, была влюблена в Джеки, просто его обожала, но надежным парнем его никак не назовешь. Я и не рассчитывала на то, что наш брак будет долгим.

— Вы начали оформлять развод, когда он умер?

— Ну да, в некотором роде. В смысле обратилась к частному поверенному. Джо меня заставил. Он, само собой, не выносил Джеки.

— Джо — это ваш муж?

— Да. Он электрик. Работа у него хорошая, и его там очень ценят. Джо все время мне твердил, что Джеки не подарок, но я тогда была совсем молоденькая и глупая. А Джеки, понимаете… перед ним было просто не устоять.

— Да, я от всех об этом слышал.

— Как он умел обхаживать женщин! Сама не пойму, как ему это удавалось. Он ведь совсем не красавец, ну совсем. Я его называла мартышкой. Но при всем при том он умел быть таким лапочкой. Не хочешь, а все равно сделаешь, как ему надо. Сколько раз он благодаря этим своим приемчикам выходил сухим из воды. Мы с ним только поженились, как вдруг стряслась беда — он что-то сотворил с автомобилем одного из клиентов. Он тогда в гараже служил. Я толком не поняла, в чем там было дело. Хозяин гаража был в ярости. Тут-то Джеки и принялся обхаживать его жену, старую мымру лет под пятьдесят. Подольстился к ней, стал заигрывать, совсем ей голову вскружил. В конце концов ей пришлось кое-что для него сделать. Заморочила мужу голову до того, что он согласился не подавать в суд, если Джеки покроет недостачу. Бедняге и в голову не пришло, что это его собственная жена снабдила Джеки денежками. Мы с ним потом до упаду хохотали.

Артур посмотрел на нее с брезгливостью:

— Разве это… так уж смешно?

— А разве нет? По-моему, так просто умора! Старушенция так в него втюрилась, что как миленькая выгребла все свои сбережения.

Артур вздохнул. Никогда не знаешь, как все обернется. Человек, которого он с такой горячностью взялся защищать, с каждым днем нравился ему все меньше. Еще немного, и он начнет разделять точку зрения обитателей «Солнечного мыса», поначалу вызывавшую у него изумление.

— Миссис Клегг, я только хотел узнать, не смогу ли я… э-э… что-нибудь для вас сделать, чтобы как-то загладить свою невольную вину.

Морин Клегг, казалось, была озадачена.

— Очень мило с вашей стороны, честное слово, — проговорила она. — Но вам-то что за дело? У нас все хорошо. У Джо хорошее жалованье, у меня тоже есть работа. Я капельдинерша в кинотеатре.

— Да, я знаю.

— В следующем месяце телевизор купим, — похвасталась Морин.

— Рад за вас. Я безмерно счастлив, что это… это печальное событие не накладывает отпечатка… не бросает мрачной тени на вашу жизнь.

Артуру становилось все труднее и труднее подбирать подходящие слова в разговоре с этой молодой женщиной, которая была женой Джека Аргайла. Все звучало как-то напыщенно и неестественно. Почему ему не удается говорить с ней нормально?

— Я так боялся, что это горе сломило вас.

Она не мигая уставилась на Артура. В больших голубых глазах было откровенное непонимание.

— Тогда, в первое время, действительно было ужасно, — сказала она. — Вокруг только о Джеки и судачили, хотя, если честно, полицейские обходились со мной очень вежливо, так любезно обо всем расспрашивали.

Артуру хотелось выяснить, что она думает о трагедии, разыгравшейся в доме Аргайлов, и он прямо ее спросил:

— Значит, вы считали, что преступление совершил Джек?

— То есть считала ли я, что он укокошил свою мать?

— Да, именно.

— В общем… ну… что он мог, точно думала. Он-то, понятно, все отрицал, но разве можно верить тому, что говорит Джеки! По всему было видно, что это его рук дело. Понимаете, он, когда что не по нем, делался просто бешеный. Я знала, что у него какие-то неприятности. Он мне мало что рассказывал, а если я пыталась его расспрашивать, только еще больше злился. Но в тот день вроде бы успокоился, сказал, что все уладилось, что его мать выложит денежки. Ей, мол, придется раскошелиться. Ну и я, само собой, ему поверила.

— Насколько я понял, он своим близким не говорил, что женился, и вы с ними не виделись.

— Нет. Понимаете, они богачи, живут шикарно, у них большой дом, ну и все такое… Я бы им не подошла. Джеки решил, что лучше им меня не показывать. И потом он думал, что, если приведет меня в дом, его мать мною тоже начнет командовать. Говорил, что она не может не командовать людьми, и он уже сыт этим по горло, а нам с ним и так неплохо живется.

Она не выказывала ни обиды, ни возмущения и, похоже, находила поведение своего мужа совершенно естественным.

— Наверное, вы были потрясены, когда его арестовали?

— Да, конечно. Как он мог, подумала я. Но от фактов не отмахнешься. Говорю ведь, у Джеки нрав был бешеный, стоило вывести его из себя, он такое начинал вытворять…

— Иными словами, вас не слишком удивило, что ваш муж ударил свою мать кочергой по голове и украл у нее изрядную сумму денег, так?

— Мистер… э-э… Колгари, вы меня извините, но это уж как-то слишком. Он же не зверь какой. Не думаю, что он хотел так сильно ее ударить или тем более убить. Она отказалась дать деньги, и он, наверное, схватил кочергу, чтобы ее припугнуть, и только… А когда миссис Аргайл заупрямилась, он не сдержался, ну и… ударил. Уверена, он не хотел убивать. Просто ему не повезло. Понимаете, ему позарез нужны были деньги. Если бы он их не достал, его бы засадили в тюрьму.

— То есть… вы его не обвиняете?

— Нет, конечно, я его обвиняю… Как можно быть таким жестоким. Да еще к собственной матери! Нет, разумеется, я его осуждаю. И вообще, наверное, Джо был прав, когда говорил, что мне надо порвать с Джеки. Но вы же понимаете, как это бывает. Девушке так трудно на что-нибудь решиться. Джото сам всегда был положительный. Я его очень давно знаю. А Джеки, тот совсем другой. Образованный, с манерами. Думала, он хорошо зарабатывает, всегда деньгами сорил. Ну и, конечно, очень уж обаятельный, я уж вам говорила. Кого хочешь окрутит. Ну я и поддалась. Ты еще пожалеешь, милочка, сказал мне Джо. Зелен виноград — вот что я тогда подумала. Ну вы меня понимаете. А в конечном счете Джо оказался прав.

Артур смотрел на нее в недоумении. Неужели до ее сознания так ничего и не дошло?

— В каком смысле прав? — спросил он вслух.

— Ну ведь Джеки меня втянул во всю эту грязь. А я из порядочной семьи. Мамочка строго нас воспитывала. У нас в доме всегда была тишь да гладь. А тут моего муженька полиция арестовывает! И все соседи в курсе. И газеты о нас кричат. И «Ньюс оф де уорлд»[242], и другие. Кругом репортеры снуют, все выспрашивают. Короче, попала в переплет!

— Но, дитя мое, неужели вы не понимаете, что Джек ни в чем не виновен?

На ее хорошеньком личике выразилось недоумение.

— Ах да! Я же совсем забыла! Но все равно, он туда поехал, устроил скандал, угрожал матери… Если бы он ничего этого не натворил, его бы не арестовали, верно?

— Да, — не мог не признать Артур. — Что верно, то верно.

Может быть, эта хорошенькая глупышка рассуждает более здраво, чем он сам?

— Все это было ужасно, — снова заговорила Морин. — К его родственникам я обратилась не сразу. Подумала, они сами должны знать, что делать. А потом мамочка говорит, тебе, мол, лучше все-таки туда наведаться. В конце концов, покажи им, что у тебя есть права и ты знаешь, как их отстаивать. Вот я и поехала. Дверь мне открыла эта самая иностранка, и я сначала ничего не могла ей втолковать. Она не хотела мне верить. «Не может быть, — твердит, — невероятно, не мог Жако на вас жениться». Меня это здорово задело за живое. А вот и мог, говорю я ей, мы не просто в мэрии зарегистрировались, а в церкви обвенчались. Это моя мамочка так захотела. А это облезлое пугало знай свое: «Неправда! Не верю!» А вот мистер Аргайл совсем другое дело, такой добрый. Не тревожьтесь, говорит, мы сделаем все возможное, чтобы защитить Джеки. Спросил, как у меня с деньгами, и стал каждую неделю выдавать мне содержание. И до сих пор выдает. Джо недоволен, что я беру эти деньги, а я ему говорю: «Не будь таким дураком! Дают — бери!» А когда мы с Джо поженились, мистер Аргайл прислал мне на свадьбу чек на кругленькую сумму. Сказал, что очень за меня рад и надеется, что этот брак будет счастливее, чем первый. Да уж, он такой добрый, мистер Аргайл, просто душка!

Она обернулась на звук отворяемой двери:

— А вот и Джо.

Джо был белобрысый молодой человек с тонкими губами. Выслушав объяснения Морин, он немного нахмурился.

— Я-то надеялся, что с этой историей покончено, — с досадой сказал он. — Извините, что говорю вам это, сэр. Не стоит ворошить прошлое, ничего хорошего из этого не выйдет, это точно. Скажу только, что Морин была несчастлива…

— Да. Мне понятны ваши чувства, — сказал Артур.

— Конечно, ей не следовало сходиться с этим парнем. Я знал, что он скользкий тип. Он и прежде попадал во всякие переплеты. Дважды его брали на поруки. Но раз уж кто встал на эту дорожку, тот не остановится. Сначала чужие деньги растратит, потом выманит у женщины ее сбережения, потом, глядишь, дойдет и до убийства.

— Но Джек Аргайл не убийца, — возразил Артур.

— Это вы так говорите, — возразил Клегг. Его, казалось, невозможно было разубедить.

— У Джека Аргайла неопровержимое алиби на все время, в течение которого могло быть совершено убийство. Он находился в моей машине, я его подвозил до Драймута. Та£ что, понимаете, мистер Клегг, у него не было никакой возможности совершить это преступление.

— Может, и так, сэр, — сказал Клегг. — И все-таки жаль, что вы ворошите прошлое, извините, конечно. В конце концов, он мертв, и ему уже все равно. А нам снова начнут кости перемывать.

Артур поднялся.

— Конечно, вы вправе иметь свое мнение. Однако, мистер Клегг, существует такое понятие, как справедливость.

— Я всегда считал, — сказал Клегг, — что ничего справедливее английского суда и быть не может.

— Даже самая совершенная система не застрахована от ошибок, — возразил Артур. — Правосудие находится в руках людей, а люди могут ошибаться.

Несколько минут спустя Артур шел по улице. Он и сам не ожидал, что будет так растерян и подавлен. Неужто и впрямь было бы лучше, если бы память о том дне никогда к нему не возвращалась? В конечном счете, как сказал этот самодовольный тип с вытянутыми в ниточку губами, Джек мертв. Теперь он предстал перед Судьей, который не ошибается. И ему уже все равно, кем его будут считать в нашей юдоли — убийцей или просто жалким воришкой.

Артур внезапно почувствовал, как в нем поднимается волна гнева. «Кому-то же Джек Аргайл должен быть не безразличен, — подумал он. — Кто-то же должен обрадоваться! Почему они не рады? Ну эту девицу еще можно понять. Жако вскружил ей голову, но она никогда его не любила. Вероятно, она вообще не способна кого-либо любить. Но остальные! Отец, сестра, няня… Они-то должны быть довольны. Должны были испытать облегчение, а уж потом начать бояться за себя. Да… Кому-то же он должен быть дорог…»

2

— Мисс Аргайл? Второй стол.

Артур немного помедлил, наблюдая за ней. Маленькая, тонкокостная, изящная, держится спокойно и деловито. Одета в темно-синее платье с белым воротничком и манжетами. Иссиня-черные волосы аккуратным валиком спускаются на шею. Кожа темная, у англичанок такой не бывает. Значит, это она — та самая девочка-полукровка, которую когда-то удочерила миссис Аргайл.

Девушка подняла на Артура темные непроницаемые глаза. Глаза, в которых ничего не прочтешь.

Голос у нее был низкий, приятный.

— Чем могу вам помочь?

— Вы мисс Аргайл? Мисс Кристина Аргайл?

— Да.

— Меня зовут Колгари. Артур Колгари. Может быть, вы уже слышали…

— Да. Я о вас слышала. Отец мне написал.

— Мне бы очень хотелось поговорить с вами.

Она бросила взгляд на часы.

— Через полчаса библиотека закрывается. Не могли бы вы подождать?

— Конечно. Может быть, выпьете со мной где-нибудь чашку чаю?

— Благодарю вас. — И она обратилась к мужчине, стоявшему позади Артура. — Чем могу вам помочь?

Артур отошел от стола. Побродил вокруг, рассматривая полки с книгами, а больше — наблюдая за Тиной Аргайл. Она была все так же спокойна и деловита. Полчаса тянулись медленно, но наконец прозвенел звонок, и девушка кивнула ему.

— Встретимся на улице через несколько минут.

Ждать ему почти не пришлось. Вскоре она вышла. Без шляпы, в плотном темном пальто. Он спросил ее, куда бы им лучше пойти.

— Я плохо знаю Редмин, — объяснил он.

— Тут есть одно кафе — около собора. Не слишком хорошее и по этой причине менее многолюдное, чем другие.

Вскоре они уже сидели за маленьким столиком. Исхудалая утомленная официантка приняла у них заказ, не выказав при этом ни тени радушия.

— Приличного чаю здесь не дождешься, — сказала Тина извиняющимся тоном, — но я подумала, что вы, наверное, предпочтете место относительно уединенное.

— Да, именно. Хочу объяснить, почему я вас разыскал. Понимаете, я уже встречался с другими членами вашей семьи, включая, так сказать, вдову вашего брата Жако. Вы единственная, с кем я еще не успел поговорить. Ах нет, еще я не виделся с вашей замужней сестрой.

— Вы считаете своим долгом повидаться с нами со всеми?

Она произнесла это безукоризненно вежливым тоном, но в голосе ее чувствовалась холодная отстраненность, от которой Артуру сделалось немного неуютно.

— Не потому, что жажду общения, — сухо произнес он. — И не из пустого любопытства. — «Так ли это на самом деле?» — мелькнуло вдруг у него в голове. — Мне необходимо лично выразить каждому из вас, как… как глубоко я сожалею о том, что во время судебного разбирательства не смог засвидетельствовать невиновность вашего брата.

— Понимаю…

— Если вы его любили… Вы его любили?

Она немного помедлила с ответом.

— Нет. Я не любила Жако.

— Однако, как я слышал от многих, он был… очень обаятельный человек.

— Я ему не доверяла и не питала к нему нежных чувств, — отчетливо и бесстрастно выговаривая слова, призналась она.

— У вас не возникало никаких сомнений в том, что он… простите меня… убил вашу мать?

— Мне и в голову не приходило, что это мог сделать кто-то еще.

Официантка принесла поднос с заказом. Хлеб был черствый, масло несвежее, вместо джема странная затвердевшая масса, пирожные — точно краской разрисованные и на вид несъедобные. Чай жидкий.

Артур отхлебнул-из чашки и сказал:

— Мне дали понять, что мои показания, снимающие с вашего брата обвинение в убийстве, могут иметь неприятные последствия. Могут принести всем вам новые тревоги.

— Потому что вновь начнется следствие?

— Да. Вы уже об этом думали?

— По-моему, отец считает, что это неизбежно.

— Сожалею. Искренне сожалею.

— Почему, доктор Колгари?

— Мне невыносима мысль, что я могу ввергнуть вас в новые неприятности.

— Но если бы вы смолчали, вы были бы недовольны собой?

— Конечно. По-моему, восстановить справедливость — дело чрезвычайно важное. Но теперь… я начинаю думать, что, возможно, есть еще более важные вещи.

— Например?

Он сразу подумал об Эстер.

— Например, защитить невиновных.

Глаза у девушки стали еще более непроницаемыми.

— О чем вы думаете, мисс Аргайл?

Она немного помолчала.

— Помните, как сказано в Великой хартии вольностей:[243]«Никому не будет отказано в справедливом суде».

— Понимаю, — сказал он. — Таков ваш ответ…

Глава 7

Доктор Макмастер был старик с кустистыми бровями, серыми проницательными глазами и упрямо вздернутым подбородком. Откинувшись в потрепанном кресле, он внимательно разглядывал гостя. И похоже, остался доволен тем, что увидел.

У Артура доктор тоже вызывал симпатию. Кажется, в первый раз после возвращения в Англию он, похоже, встретил человека, который способен будет понять его чувства.

— Благодарю вас, доктор, что согласились меня принять.

— Право, не за что! С тех пор, как я ушел на покой, просто умираю от скуки. Мои молодые коллеги внушают мне, что я должен сидеть сиднем и лелеять мое старое слабое сердце, но это не по мне. Нет. Послушаешь радио — сплошная болтовня, посмотришь телевизор — и то по настоянию экономки — сплошные фильмы. А я человек деятельный, привык изнурять себя работой. Не могу смириться с бездельем. Читать тоже долго не могу — глаза устают. Поэтому не извиняйтесь за то, что отнимаете у меня время.

— Прежде всего мне бы хотелось, чтобы вы поняли, — начал Артур, — почему я никак не оставлю всю эту историю. Казалось бы, миссию я свою выполнил: засвидетельствовал невиновность несчастного молодого человека, ставшего жертвой моей временной потери памяти. Теперь самое разумное — уехать и забыть обо всем. Ведь так?

— Как сказать, — заметил доктор Макмастер и, помолчав, спросил: — Вас что-то тревожит?

— Все тревожит Видите ли, мое признание было принято совсем не так, как я ожидал.

— Вот в этом как раз нет ничего удивительного. Такое сплошь и рядом встречается. Мы ведь все загодя в уме репетируем, не важно, что именно будь то консилиум с коллегами, предложение руки и сердца любимой женщине, встречу с однокашником после каникул… А на деле все часто происходит совсем не по нашей схеме. У вас все было продумано — что скажете вы, что вам ответят. Ан нет, не тут-то было — и ваши слова не те, и ответы другие. Наверное, поэтому вы и огорчаетесь.

— Да, наверное.

— Чего же вы ожидали? Что они будут перед вами распинаться в благодарности?

— Чего я ожидал… — Артур задумался. — Обвинений? Возможно. Негодования? Весьма вероятно. Но все-таки и благодарности тоже.

Макмастер хмыкнул.

— Стало быть, никакой благодарности, как, впрочем, и особого негодования не было?

— В общем… да, — признался Артур.

— А все потому, что вы многого не знали, пока не приехали сюда. Так что же привело вас ко мне?

— Хотел бы понять, что это за семья. Я располагаю только общеизвестными фактами. Славная бескорыстная женщина делает все, что в ее силах, для своих приемных детей. И при этом еще самоотверженно трудится во благо общества. Словом, удивительная, редкая личность. Второе же действующее лицо — трудный ребенок, потом трудный подросток и, наконец, молодой человек, не раз преступавший закон. Вот все, что мне известно. Но я не знаю ничего о самой миссис Аргайл.

— Вы верно рассудили, — одобрительно заметил Макмастер. — Попали в самую точку. Расследуя убийство, всегда стоит задуматься о том, что представляет собой личность убитого. Обычно же все стараются выяснить, что было на уме у убийцы. Вероятно, вы считаете, что миссис Аргайл из тех женщин, которых просто не за что убивать.

— Так считают все, насколько я знаю.

— С точки зрения общепринятых правил морали, вы совершенно правы, — сказал Макмастер, потирая нос. — Но, если не ошибаюсь, китайцы считают, что благотворительность скорее грех, чем добродетель. В этом что-то есть, знаете ли. Благотворительность искажает отношения между людьми. Связывает по рукам и ногам. Окажите кому-то услугу, и вы почувствуете расположение к этому человеку, чуть ли не любовь. А он, чувствует ли он к вам такое же расположение? Любит ли он вас? В принципе, конечно, должен. А на деле?

Доктор помолчал.

— Ну так вот, — снова заговорил он, — посмотрим, что получается. Миссис Аргайл с полным основанием можно назвать безупречной матерью. Но она переборщила с благодеяниями. Вне сомнения. Во всяком случае, всегда демонстрировала свою готовность облагодетельствовать.

— Дети у нее приемные, — вставил Артур.

— Да. И по-моему, в этом вся загвоздка. Посмотрите на кошку. Как яростно она защищает своих котят, бросается на каждого, кто смеет к ним приблизиться. Но проходит неделя, и кошка снова начинает жить своей собственной жизнью. Уходит от котят, отдыхает от них, охотится. Если котятам что-то угрожает, она приходит на помощь, но она уже не прикована к ним постоянно. Она с ними играет, но стоит кому-то из котят слишком уж расшалиться, она тут же задаст неслуху хорошую трепку и покажет, что хочет отдохнуть. Понимаете, у кошки природа берет свое. Котята подрастают, и она все меньше о них печется, а мысли ее все больше занимают соседские коты. В природе такая модель поведения — норма для любой особи женского пола. Множество девушек и женщин с развитым материнским инстинктом стремятся выскочить замуж главным образом потому, что, даже не отдавая себе в этом отчета, страстно хотят иметь детей. И вот малютки появляются на свет, женщина довольна и счастлива. Но жизнь берет свое. Женщина снова начинает внимательно относиться к мужу и интересоваться местными проблемами и сплетнями, не забывая, разумеется, своих детей. Все в меру. Это когда материнский инстинкт, в чисто физическом смысле, вполне удовлетворен.

Теперь о миссис Аргайл Природа наделила ее сильным материнским инстинктом, лишив при этом способности выносить собственное дитя. Поэтому ее одержимость не ослабевала. Ей хотелось иметь детей, много детей, и все казалось мало Ее мысли день и ночь были заняты детьми. Муж стал совсем не в счет. Вообще-то приятно, что он есть, но ей было не до него. Главное — дети. Кормить их, одевать, играть с ними, вся жизнь сосредоточилась на них. Слишком много для них делалось. В чем они действительно нуждались, так это в более халатном отношении со стороны взрослых, да-да, в разумных пределах это совсем неплохо. Их не просто выгоняли в сад погулять, как это делают все родители. Нет, им устроили особую площадку с разными приспособлениями для лазания, мостик через ручей, маленький дом для игр среди деревьев, привозной песок, особый пляж на реке. Питание у них тоже было особое. Овощи, например, им до пяти лет протирали через сито, молоко стерилизовали, воду фильтровали; подсчитывали количество калорий и витаминов. Говорю вам как специалист, наблюдавший за этими детьми не один год. Сама миссис Аргайл у меня не лечилась. У нее был свой врач на Харли-стрит[244]. Но она редко к нему наведывалась. Она была крепкой, здоровой женщиной.

Меня всегда вызывали к детям, хотя миссис Аргайл, видимо, считала, что я непозволительно небрежен и даже жесток. Я советовал, например, разрешить детям есть ягоды прямо с куста. Говорил, что ничего страшного, если они промочат ноги или получат насморк. И если у ребенка небольшая температура, то волноваться не стоит. Никакой паники, пока не подскочит выше тридцати семи. Этих детей баловали, кормили с ложечки, суетились вокруг них, слепо обожали, что совсем не всегда шло им на пользу.

— Думаете, Жако испортило такое вот воспитание?

— Вообще-то я имею в виду не одного Жако. У него, по-моему, с детства были дурные наклонности. Теперь про таких говорят «ребенок с неустойчивой психикой». Так ли скажи, иначе — суть не меняется. Аргайлы делали для него все, что от них зависело, все, что только можно было сделать. За свою жизнь я на таких юнцов довольно нагляделся. Когда парень сбивается с пути, родители что обычно говорят? «Надо было в детстве строже его держать» или: «Мы были слишком суровы. Ах, если бы мы мягче с ним обходились!» А по мне, что так, что эдак — никакой разницы. Одни сбиваются с пути оттого, что у них тяжелое детство и они лишены любви. А другие — от избалованности, чуть что не по их — сразу сворачивают на скользкую дорожку. Жако я причисляю к последним.

— Значит, вас не удивило, что его обвинили в убийстве?

— Честно признаться, удивило. Не потому, что не мог представить его в роли убийцы. Жако был способен на все. Меня удивило то, как он убил. Да, я знал, что у него бешеный нрав. В детстве он часто набрасывался в кулаками на других детей, мог швырнуть в них камнем, палкой, чем попало. Но он всегда выбирал тех, кто слабее его, и расправлялся с ними скорее даже не в припадке слепого гнева, а сознательно, желая причинить боль или чего-то добиться. Такого убийства я от него не ожидал. По-моему, для него характерно было бы иное. Скажем, они с сообщником совершили разбой, и за ними гонится полиция. «Ну, давай, друг, врежь ему! Давай, стреляй!» — кричат обычно такие как Жако. Они жаждут убивать, они подстрекают других, но у них не хватает духу собственными руками совершить убийство. Вот что я тогда подумал. И как теперь выясняется, был прав.

Колгари смотрел себе под ноги, на старый ковер, настолько потертый, что узора почти не было видно.

— Не представлял себе, — сказал он, — с чем я столкнусь. Не понимал, чем все это обернется для других. Не знал, что придется…

Доктор сочувственно кивнул.

— Понимаю. У вас такое чувство, будто вы должны выяснить наконец, что к чему, и все расставить по местам.

— Да, я и к вам-то пришел, если честно, надеясь, что вы, как человек хорошо знающий эту семью, поможете мне разобраться. Ведь, на первый взгляд, вроде бы ни у кого из Аргайлов не было причин убивать миссис Аргайл.

— На первый взгляд, да, — сказал доктор. — Но если копнуть глубже… О, тут, по-моему, обнаруживается множество причин.

— Каких?

— Вы действительно считаете, что это ваш долг?

— Да, именно. И ничего не могу с собой поделать.

— Может быть, на вашем месте я бы тоже так решил… Не знаю… Тогда слушайте, что я вам скажу: фактически никто из Аргайлов не мог собой распоряжаться. До тех пор, пока была жива их мать. Она сохраняла власть надо всеми ними.

— Каким образом?

— Она оставила им финансовое обеспечение. Притом весьма щедрое В виде значительного дохода, который делился между ними в соотношениях, предусмотренных попечителями. Так вот: хотя сама миссис Аргайл не входила в число попечителей, ее воля имела силу…

— Примечательно, что все они так или иначе пытались ей сопротивляться, — продолжил доктор после довольно длительной паузы. — Не принимать тех стереотипов, которые она им навязывала. А она действительно их навязывала, причем из лучших побуждений. Она хотела, чтобы у них был уютный дом, хотела дать им хорошее образование и помочь утвердиться в тех профессиях, которые сама же для них выбрала. Она старалась обращаться с ними так, будто они их с Лео Аргайлом родные дети. Но они были чужие — с чужой наследственностью и с врожденными, не всегда понятными ей склонностями. Микки занимается теперь продажей автомобилей. Эстер, можно сказать, сбежала из дома, чтобы играть на сцене, к тому же еще влюбилась в какого-то весьма сомнительного типа… А актриса из нее вышла никудышная. Пришлось вернуться домой. Пришлось, хочешь не хочешь, признать, что мать была права. Мэри во время войны выскочила замуж против воли матери. Он неглупый и очень симпатичный молодой человек, но в делах оказался полным профаном. Потом заболел полиомиелитом. Когда стал выздоравливать, его привезли в «Солнечный мыс». Миссис Аргайл настаивала на том, чтобы они жили там постоянно. Филип с видимой охотой согласился на это, но Мэри решительно восстала. Она хотела, чтобы у нее был свой дом и чтобы ее муж был при ней. Но она точно не получила бы этот дом, если бы мать не умерла.

Микки всегда держался вызывающе. Родная мать бросила его, и он очень от этого страдал. Страдал и в детстве, и даже теперь. По-моему, в глубине души он ненавидел свою приемную мать.

Теперь об этой массажистке шведке. Она не любила миссис Аргайл. Но к детям и к Лео она привязана. Хозяйка осыпала ее благодеяниями, и она, вероятно, старалась платить ей за это благодарностью, но это ей не слишком удавалось. И все же не думаю, что ее неприязнь была так велика, что она смогла бы хватить свою благодетельницу кочергой по голове. В конце концов, она, при желании, могла бы в любой момент уйти от миссис Аргайл. Что до Лео Аргайла…

— Да. Так что же?

— Он собирается жениться, — сказал доктор Макмастер, — и дай Бог ему счастья. Она очень славная, эта молодая женщина. Добрая, отзывчивая, с ней приятно поговорить. Она его любит, и, кажется, уже давно. Какие чувства испытывала она к миссис Аргайл? Вероятно, вы догадываетесь, так же, как и я. Естественно, смерть миссис Аргайл все упростила. Лео Аргайл не из тех, кто позволит себе завести интрижку с секретаршей в доме, который он делит со своей женой. И оставить миссис Аргайл, я думаю, он тоже никогда бы не решился.

— Я видел их обоих, говорил с ними, — задумчиво сказал Колгари, — не могу допустить мысли, что кто-то из них двоих…

— Понимаю. Как можно допустить подобное. Однако… вы же знаете, что убийство совершил кто-то из домочадцев.

— Вы в это верите?

— А что остается? В полиции убеждены, что посторонние туг ни при чем. Думаю, полицейские правы.

— Но кто из них?

Макмастер пожал плечами.

— Остается только гадать.

— Вам самому ничего такого на ум не приходит? Вы ведь всех их знаете.

— Даже если бы и приходило, я бы все равно вам не сказал. Как я могу? Пока не выявится нечто такое, что я, вероятно, прозевал, не хотелось бы никого подозревать. Однако ни одного из них я не мог бы вывести за скобки. Да, — задумчиво проговорил он, — по-моему, нам никогда не узнать всей правды. Полиция, как и полагается, произведет дознание. Уж они теперь все силы приложат. Но добыть показания через столько времени и не имея на руках почти ничего… — Он покачал головой. — Нет, думаю, правды мы никогда не узнаем. Подобных дел полным-полно, сколько об этом пишут! В двадцати — тридцати процентах случаев преступление налицо, а доказательств никаких, особенно в давних делах, когда прошло уже лет пять — десять.

— Думаете, и нас такое ждет?

— Ну да, конечно… — Он снова бросил острый взгляд на Артура. — Ужасно, правда?

— Конечно, ужасно. Для невиновных. Вот и она так сказала.

— Она? Кто?

— Эта девушка, Эстер. Сказала, что я ничего не понял, что теперь все дело в тех, кто невиновен. Вот и вы о том же. О том, что мы никогда не узнаем…

— …кто из них невиновен? — докончил за него доктор. — Да, если бы мы могли узнать правду… Не надо никаких арестов, судебных разбирательств и приговоров. Важно просто узнать правду. Ибо в противном случае… — Доктор умолк.

— Что?

— Сами понимаете что, — сказал доктор Макмастер. — Зачем говорить, вы ведь сами уже все сказали. Мне вспоминается дело Брейво. По-моему, уже лет сто прошло, а о нем все еще пишут, гадают, кто убийца — то ли жена, то ли миссис Кокс, то ли доктор Голи. Но ведь возможно, вопреки коронерскому вердикту, Чарлз Брейво сам принял яд. Однако все версии вполне правдоподобны, только теперь никто и никогда не узнает, какая из них верна. И вот семья отворачивается от Флоренс Брейво, она спивается и умирает в одиночестве. Миссис Кокс с тремя детьми на руках изгнана из общества, она так и состарится с клеймом убийцы. Доктор Голи погиб и как врач, и как личность… Виновник избежал наказания, а невиновные пострадали ни за что.

— Этому не бывать, — сказал Колгари. — В данном деле этому не бывать.

Глава 8

1

Эстер Аргайл смотрелась в зеркало. Но не тщеславие читалось у нее во взгляде, а смятение. Это был тревожный, вопрошающий взгляд, свойственный людям, постоянно сомневающимся в себе. Эстер отбросила волосы со лба, отвела их в сторону и недовольно нахмурилась. Внезапно в зеркале она увидела, что позади нее кто-то стоит. От неожиданности девушка вздрогнула и быстро обернулась.

— А! Испугалась! — воскликнула Кирстен Линдстрем.

— Испугалась? Чего, Кирсти?

— Меня испугалась. Думаешь, тихонько подкрадусь сзади и…

— Ох, Кирсти, брось эти шуточки. Разве мне может прийти в голову такая чепуха!

— Очень даже может. И правильно. Надо быть начеку. Потому ты и следишь за каждой тенью, дрожишь, увидев что-то непонятное. Потому что в этом доме есть чего бояться. Теперь-то мы знаем.

— Кирсти, дорогая, — сказала Эстер, — Кого-кого, а тебя я могу не бояться.

— Как знать? Вот я недавно читала в газете. Жили вместе две женщины, и не один год, и вдруг ни с того ни с сего одна из них убивает другую. Душит. Почему, спрашивается? А она в полиции спокойненько объяснила, что в ее подругу вселился дьявол. Сама, мол, видела, как он выглядывает у нее из глаз. Надо быть сильной и смелой, говорит, и убить дьявола.

— О да, помню этот случай, — сказала Эстер. — Но ведь та женщина — сумасшедшая.

— Ну да. Только ведь она не знала, что сошла с ума. И никто вокруг не знал. Никто и не подозревал, что творится в голове у этой несчастной. Вот я и говорю, разве тебе ведомо, что творится в голове у меня. А может, я тоже сумасшедшая. Может, я вдруг поняла, что в твою мать вселился бес и поэтому ее надо убить.

— Какая чушь, Кирсти! Совершенная чушь.

Кирстен Линдстрем со вздохом опустилась на стул.

— Да, — сказала она. — Действительно, чушь. Я очень любила твою мать. Кроме добра, ничего от нее не видела. Но я вот о чем толкую, Эстер, постарайся понять и поверить. Теперь ты ничего не должна считать чушью. И еще ты никому не должна доверять, в том числе и мне.

Эстер в упор смотрела на Кирстен Линдстрем.

— Вижу, ты настроена решительно, — сказала она.

— Очень решительно. Мы все должны быть решительными и играть в открытую. Нечего притворяться, что ничего не случилось. Этот человек — глаза бы мои его не видели! — убедил всех, что Жако не убийца, так я понимаю. Значит, убийца кто-то другой, и этот кто-то — один из нас.

— Нет, Кирсти, нет. Может быть, это кто-то, кто…

— Что?

— …ну, например, хотел что-нибудь украсть или затаил злобу против мамы.

— И ты думаешь, твоя мама впустила бы его в дом?

— Вполне возможно. Ты же знаешь, какая она была. Если бы кто-то заявил, что пришел рассказать о несчастном заброшенном ребенке, с которым дурно обращаются… Неужели ты думаешь, что мама не впустила бы этого человека, не провела бы к себе в кабинет, не выслушала бы?

— Что-то не верится, — возразила Кирстен. — Не могла твоя мать позволить взять ему кочергу и уж тем более допустить, чтобы он подкрался сзади. Нет, с ней в комнате был кто-то из близких, с кем она чувствовала себя совершенно спокойно.

— Перестань, Кир ста, — вырвалось у Эстер. — Не хочу тебя слушать! Зачем вспоминать весь этот ужас?

— Затем, что он опять здесь, совсем близко. Больше ничего говорить не стану, но предупреждаю тебя — не доверяй никому, даже тому, кого, как тебе кажется, ты хорошо знаешь и в ком уверена. Берегись меня, берегись Мэри, берегись своего отца и Гвенды Воэн — тоже.

— Подозревать всех? Разве я смогу так жить?

— Хочешь знать мое мнение? Уезжай из этого дома.

— Сейчас не могу.

— Почему? Из-за молодого доктора?

— Не понимаю, о чем ты говоришь, Кирсти. — Щеки Эстер вспыхнули.

— Я говорю о докторе Крейге. Очень приятный молодой человек. И врач он хороший, такой внимательный, добросовестный. Считай, тебе повезло. И все-таки, думаю, лучше бы отсюда уехать.

— Чепуха! — раздраженно выпалила Эстер. — Чепуха, чепуха, чепуха! Ох, и зачем только этот Колгари сюда явился!

— Вот именно, — подхватила Кирстен. — Глаза бы мои его не видели.

2

Лео Аргайл подписал последнее из писем, которые перед ним положила Гвенда Воэн.

— Все? — спросил он.

— Да.

— Неплохо сегодня поработали.

Гвенда наклеила марки и собрала письма в стопку.

— Тебе не кажется, что сейчас самое время отправиться за границу? — спросила она.

— За границу? — рассеянно переспросил Лео Аргайл.

— Да. Разве не помнишь? Ты же собирался поехать в Рим и в Сиену[245].

— Ах, да-да, конечно.

— Хотел ознакомиться с архивными документами, о которых тебе писал кардинал[246] Массилини.

— Да, помню.

— Может быть, забронировать билет на самолет или предпочтешь поезд?

Будто вернувшись мыслями откуда-то издалека, Лео Аргайл посмотрел на Гвенду и слабо улыбнулся.

— Кажется, тебе не терпится избавиться от меня, Гвенда?

— Ах, нет, дорогой, нет.

Она поспешно подошла к нему, опустилась на колени у его кресла.

— Я бы никогда с тобой не расставалась. Никогда. Но… но, думаю… думаю, лучше тебе отсюда уехать после… после…

— После того, как здесь появился доктор Колгари?

— Лучше бы он вообще не являлся, — сказала Гвенда. — Пусть бы все оставалось как было.

— Значит, пусть бы Жако был осужден за преступление, которого не совершал.

— Но мог бы совершить. В любую минуту мог бы. По-моему, это чистая случайность, что он его не совершил.

— Удивительно, — задумчиво проговорил Лео. — Я ведь никогда по-настоящему не верил, что Жако на это способен. Конечно, пришлось сдаться, улики были неопровержимые. Но все равно мне не верилось.

— Почему? Ведь Жако всегда был такой необузданный.

— Да, это правда. Лез в драку с другими детьми, чаще всего с теми, кто слабее его. Но я и вообразить не мог, что он осмелится поднять руку на Рейчел.

— Почему?

— Он ее боялся, — сказал Лео. — Она у всех вызывала почтение. И Жако не был исключением.

— Не кажется ли тебе, — проговорила Гвенда, — что именно потому и… — Она умолкла.

Лео вопросительно на нее посмотрел. Она слегка покраснела, сама не понимая почему, и отвернулась. Потом встала и подошла к камину. «Да, — подумала она, присев на корточки и протягивая руки к огню, — Рейчел у всех вызывала почтение. Такая самодовольная, уверенная в себе, настоящая пчелиная матка, которая всеми нами распоряжается. Кто-то, сам того не осознавая, мог хватить ее кочергой, только бы заставить умолкнуть раз и навсегда. Рейчел всегда права, Рейчел лучше всех все знает, Рейчел всегда своего добьется».

Гвенда вскочила на ноги.

— Лео, — позвала она, — нельзя ли… нельзя ли нам пожениться, не дожидаясь марта?

Лео поднял на нее взгляд, потом как бы через силу проговорил:

— Нет, Гвенда, нельзя. По-моему, это не слишком разумно.

— Почему?

— Мне кажется, не стоит ничего предпринимать сгоряча.

— Что ты хочешь сказать?

Гвенда подошла к нему, снова опустилась на колени.

— Лео, что ты хочешь этим сказать? Объясни мне.

— Только то, что я уже сказал, дорогая, — не следует действовать сгоряча.

— Но в марте мы ведь поженимся, как собирались?

— Надеюсь… Да, надеюсь.

— Ты говоришь так, будто не уверен в этом… Лео, тебе уже все равно?

— Ну что ты, родная. — Он положил руки ей на плечи. — Ты — единственное, что у меня есть на свете.

— Ну, тогда… — нетерпеливо проговорила Гвенда.

— Нет. — Лео поднялся. — Нет. Пока еще нет. Надо подождать. Мы должны быть уверены.

— В чем?

Он ничего не ответил.

— Ты ведь не думаешь… Не можешь ведь ты думать… — заговорила Гвенда.

— Я… я ничего не думаю, — сказал Лео.

Дверь отворилась, и вошла Кирстен Линдстрем с подносом, который она поставила на письменный стол.

— Чай, мистер Аргайл. А для вас, Гвенда, принести чашку сюда или будете пить внизу?

— Сейчас спущусь в столовую. Письма я уношу. Их надо отправить.

Чуть дрожащей рукой Гвенда взяла только что подписанные Лео письма и вышла. Кирстен Линдстрем посмотрела ей вслед, потом обернулась к Лео:

— Что это вы ей сказали? Она сама не своя.

— Ничего. — Голос у Лео был утомленный. — Ровным счетом ничего.

Кирстен Линдстрем пожала плечами и удалилась, не сказав более ни слова. Тем не менее весь ее вид выражал очевидное неодобрение. Лео вздохнул и откинулся в кресле. Страшная усталость навалилась на него. Он налил себе чаю, но не притронулся к нему. Сидел, глядя перед собой невидящим взглядом. Ему вспоминалось прошлое.

Общедоступный клуб в восточной части Лондона, устройством которого он был тогда увлечен… Именно здесь он впервые встретился с Рейчел Констем. Она как живая стояла сейчас у него перед глазами. Среднего роста и довольно ширококостная, она была одета в дорогое платье, чего он в то время еще не умел оценить. Правда, это платье не прибавляло ей элегантности. Девушка с круглым серьезным личиком, пылкость и простодушие которой так его привлекали. Как много предстояло сделать, как много на свете такого, чем просто необходимо заняться! Она говорила хоть и бессвязно, но с такой горячностью, которая не могла не вызвать у него сочувствия. Ибо он тоже считал, что им предстоит много свершений, ради которых и стоит жить. Впрочем, он умел смотреть на вещи с известной долей иронии, и поэтому не был уверен в том, что их достижения всегда так уж велики и бесспорны. Зато у Рейчел не было никаких сомнений. Если сделать то-то и то-то, обеспечить средствами такое-то заведение или общество, то желаемый результат последует сам собой.

Теперь-то он понимал, что она никогда не считалась с самими людьми. Она воспринимала их исключительно как часть некой умозрительной проблемы, которую ей надо решить. Ей было невдомек, что каждый человек — это личность, что у каждого есть свои особенности. Он, помнится, говорил ей тогда, что не следует ожидать слишком многого. Но она всегда рассчитывала на самый блестящий результат, хотя и уверяла, что это не так. Да, она всегда ожидала слишком многого и поэтому постоянно испытывала разочарование. Он сразу в нее влюбился и был приятно удивлен, узнав, что она дочь богатых родителей.

Они с Рейчел намеревались построить свою совместную жизнь на основе самых возвышенных идей, исключив из нее всякую обыденность. Но все-таки более всех этих благородных устремлений его пленяла тогда в Рейчел ее необыкновенная душевность. Теперь он точно это знал. Только, к несчастью, эта душевность была предназначена не ему. Да, она его любила. Но главное, чего она хотела от него, от жизни — это дети. А детей у них не было.

Они обошли всех докторов — и именитых, и никому не известных, и даже знахарей. В результате Рейчел пришлось смириться с единодушным приговором: она никогда не сможет иметь собственных детей. Ему было ее жаль, безмерно жаль, и он с готовностью уступил ее желанию усыновить ребенка. Они уже вели переговоры с соответствующим учреждением, когда однажды в Нью-Йорке, в одном из бедных кварталов, их автомобиль сбил девчушку, выбежавшую из многоквартирного дома.

Рейчел выскочила из машины и бросилась к девочке. К счастью, малышка не пострадала — отделалась ушибами. Она была очень хорошенькой: светловолосая, с голубыми глазами. Рейчел все-таки настояла на том, чтобы отвезти ее в больницу — хотела удостовериться, что серьезных повреждений нет. Потом она поговорила с родственниками девочки. Оказалось, что она живет с теткой — по виду та была полная распустеха — и с ее мужем, явным выпивохой. Было очевидно: племянница им в тягость, они просто вынуждены были ее взять, потому что ее родители умерли. Рейчел сказала, что хочет забрать малышку на несколько дней к себе, и тетка, естественно, тут же согласилась.

— Я не могу даже толком за ней присмотреть, — сказала она.

Они взяли Мэри с собой в отель. Мягкая постель и роскошная ванная комната явно пришлись девочке по душе. Рейчел накупила ей новых платьев. И тут Мэри сказала:

— Не хочу домой. Хочу остаться здесь, с тобой.

Рейчел посмотрела на него восторженным взглядом.

Как только они остались одни, она сказала:

— Давай ее возьмем. Это легко устроить. Мы ее удочерим. Это будет наше дитя. Тетка только и мечтает избавиться от нее.

Он согласился Почти не раздумывая. Девочка была тихая, послушная. И похоже, так и не привязалась к тетке с дядей. А Рейчел будет счастлива. И они начали действовать: проконсультировались с юристами, выправили бумаги. Очень скоро Мэри О'Шонесси стала Мэри Аргайл и отплыла вместе с ними в Европу. Наконец-то, думал он, бедная Рейчел обретет счастье. Она и правда была счастлива, безумно счастлива, ее пылкая любовь к Мэри была какой-то даже болезненной. Она задаривала дочь дорогими игрушками. Девочка была милая и ласковая. Однако что-то в ней все время немного тревожило Лео. Уж слишком она уступчива, казалось ему. Совсем не тоскует по дому, по близким. Он надеялся, что Мэри со временем привяжется к ним с Рэйчел. Но и теперь она, в сущности, оставалась чужой. Она всегда с радостью все принимала, всем была довольна. Но разве она любила свою приемную мать? Нет, чего не было, того не было.

После появления Мэри, вспоминал Лео, как-то так получилось, он все меньше и меньше интересовал Рейчел, она его почти не замечала. По своей природе она была матерью, а не женой. Обретя Мэри, она не столько удовлетворила свою жажду материнства, сколько ее разожгла. Одного ребенка ей было мало.

С этого времени она всю себя посвятила детям. Приюты для сирот, пожертвования в пользу калек и умственно отсталых, опека над больными детьми. Дети, дети, дети… Он восхищался женой, восхищался ее самоотверженностью. Однако теперь забота о детях заняла главное место в ее жизни. Мало-помалу у него появились собственные интересы. Он стал более основательно изучать историю экономики, которая всегда его увлекала. Все больше и больше времени проводил в библиотеке. Погрузился в научные изыскания, писал небольшие, стилистически безупречные монографии. А деятельная, неутомимая, довольная собой и своей жизнью Рейчел вела дом и все усерднее занималась благотворительностью. Он был покладист и уступчив. Он ее поощрял: «Великолепное начинание, дорогая», «Да-да, я бы непременно продолжал в том же духе». И лишь изредка он позволял себе предостеречь ее: «Полагаю, ты хорошенько все взвесишь, прежде чем примешь на себя это обязательство. Не стоит так увлекаться».

Она по-прежнему просила у него совета, но теперь это превратилось в пустую формальность. Она становилась все более властной. Она всегда права, она всегда знает, что нужно делать. Он из деликатности удерживался от возражений и замечаний.

Рейчел, думал он, больше не нуждается ни в его помощи, ни в его любви. Она поглощена своим делом и вполне счастлива. А энергии у нее столько, что она способна горы свернуть.

К обиде, от которой он не мог удержаться, странным образом примешивалась жалость к Рейчел. Он будто предчувствовал, что путь, по которому она так упрямо следует, может оказаться гибельным для нее.

В тридцать девятом разразилась война, и миссис Аргайл тотчас же удвоила свою активность. Когда однажды ей пришла мысль открыть приют для детей из городских трущоб, она сразу установила связи с влиятельными людьми в правительстве. Министерство здравоохранения выразило крайнюю заинтересованность в сотрудничестве с ней, и она подыскала подходящий дом: новое, современное здание, достаточно удаленное от тех мест, которые подвергались бомбардировке. Тут она смогла разместить восемнадцать человек в возрасте от двух до семи лет. Все — из бедных и неблагополучных семей. Сироты, незаконнорожденные, дети, чьи матери не пожелали с ними эвакуироваться — им просто прискучило заботиться о своих чадах. Дети, с которыми в семье плохо обращались и которыми пренебрегали. Три-четыре инвалида. Для ухода за ними миссис Аргайл, кроме домашней прислуги, наняла массажистку из Швеции и двух специально обученных сиделок. В приюте все было устроено очень удобно, даже роскошно. Однажды он начал увещевать жену:

— Рейчел, не стоит забывать, что детям придется вернуться к своей прежней жизни, в то окружение, из которого мы их взяли. Нельзя допустить, чтобы это стало для них слишком болезненным.

— Да что бы мы ни делали для этих несчастных малюток, все равно будет мало. Слишком мало! — горячо воскликнула она.

— И все-таки не забывай: они должны вернуться в свой прежний дом, — настаивал он.

— Совсем не обязательно. Там видно будет, — отмахнулась она.

Вскоре война с ее неотложными нуждами принесла перемены. Медицинские сестры, истово надзиравшие в доме Аргайлов за совершенно здоровыми детьми, вынуждены были вернуться к своим прямым обязанностям — уходу за ранеными. В конце концов остались только одна уже немолодая сиделка и Кирстен Линдстрем. Прислуги тоже не хватало, и Кирстен приходилось помогать по дому. Она трудилась преданно и самоотверженно.

У Рейчел Аргайл не было теперь ни единой свободной минутки, и она была счастлива. Иногда случались и недоразумения. Однажды Рейчел, встревоженная тем, что маленький Микки все время худеет и теряет аппетит, вызвала доктора. Мистер Макмастер, ничего не найдя, предположил, что ребенок скучает по дому.

Рейчел с негодованием отвергла эту мысль:

— Это невозможно! Вы не представляете, что там за дом. С ребенком обращались ужасно, его били. Для него это был сущий ад.

— И все-таки, — настаивал доктор Макмастер, — я допускаю такую возможность. Надо заставить его разговориться.

И вот однажды Микки «разговорился».

— Хочу домой! — рыдал он в своей кроватке, отталкивая Рейчел. — Хочу домой, хочу к маме и к Эрни.

Рейчел растерялась, она не верила своим ушам.

— Не может быть! Она так ужасно с ним обращалась. Била его под пьяную руку.

— Против природы не пойдешь, Рейчел, — мягко возразил тогда он. — Это его мать, и он ее любит.

— Какая же она мать!

— Он ее плоть и кровь. В нем говорит голос крови, который ничто не может заглушить.

— Но теперь он должен видеть мать во мне, — отвечала жена.

Бедняжка Рейчел, думал Лео. Бедняжка, она могла купить все… За исключением того единственного, что было ей нужно. Она отдавала беспризорным детям всю свою любовь, благодаря ей у них теперь был дом. Она покупала им все, что душа пожелает. Не могла купить только любовь этих детей.

Потом война окончилась. По требованию родителей и родственников детей начали отправлять в Лондон. Но некоторых из них никто так и не востребовал, и тогда Рейчел сказала:

— Знаешь, Лео, они нам теперь как родные. Наконец-то мы можем создать настоящую семью. Четверо или пятеро из них останутся здесь. Мы их усыновим, будем воспитывать, это будут наши с тобой дети.

Он тогда, сам не зная почему, почувствовал смутное беспокойство. Не то чтобы он был против, просто подспудно ощущал никчемность этой ее затеи. Разве можно вот так легко, искусственным путем, создать семью?

— Тебе не кажется, что это рискованный шаг? — предостерег он.

— Рискованный? Ну и что же? Игра стоит свеч.

Да, игра стоила свеч, только он не был так уверен в успехе, как она. К тому времени он уже настолько отдалился от жены, замкнувшись в холодном одиночестве… в своем собственном мирке, что не стал ей перечить. Сказал, как говорил уже много раз:

— Поступай как знаешь, Рейчел.

Она торжествовала, вся сияя от счастья, строила планы, беседовала с юристами, взявшись за дело с присущей ей энергией. Вот так она и создала свою семью. Мэри, старшая, та девочка, которую они привезли из Нью-Йорка; Микки, тот самый мальчик, который столько ночей засыпал в слезах, скучая по своей трущобе и по нерадивой, неласковой матери; Тина, грациозная, смуглая полукровка, дочь женщины легкого поведения и матроса-индийца; Эстер, незаконнорожденная девочка, чья мать, юная ирландка, пожелала начать новую жизнь. И маленький Жако, очень обаятельный, с подвижным обезьяньим личиком. Его шалости так всех смешили. Жако, которому всегда удавалось отвертеться от наказания. Даже к такой ревнительнице дисциплины, как мисс Линдстрем, он умел подольститься и выманить лишнюю порцию сладкого. Жако, отец которого отбывал тюремное наказание, а мать сбежала с другим.

Да, думал Лео, конечно, усыновить этих детей, дать им дом, окружить их родительской любовью и заботой — это ли не настоящее дело. Рейчел имела право торжествовать, упиваясь победой. Только из этой затеи получилось совсем не то, чего они ожидали… Их с Рейчел настоящие дети были бы совсем другие. А в этих нет ни капли крови работящих, бережливых предков Рейчел, нет напористости и честолюбия, которые помогли скромным представителям этого семейства завоевать прочное место в обществе; нет в них и той неброской доброты и целомудрия, какие он помнит в своем отце, дедушке и бабушке со стороны отца, и живости и блеска ума, отличавших родителей его матери.

Они с Рейчел сделали для этих детей все, что было в их силах. Однако что может дать воспитание? Конечно, многое, но не все. Начать с того, что в детях уже были заложены семена родительских пороков, вследствие которых они и оказались в приюте и которые при определенных условиях могли расцвести пышным цветом. И яркий тому пример — Жако. Жако с его обаянием, живостью, остроумием, с его даром любого обвести вокруг пальца нес в себе черты законченного преступника. Они проявились очень рано в его привычке лгать и воровать. Эти дурные наклонности, заложенные в нем в совсем раннем детстве, легко устранить, говорила Рейчел. Оказалось, совсем нелегко… Невозможно.

В школе он учился плохо. Из университета его исключили, а затем потянулась длинная череда всяких неприятностей, и они с Рейчел выбивались из сил, стараясь, чтобы мальчик понял, как они его любят, как верят ему. Они пытались подыскать для него такое занятие, которое бы ему подходило и позволяло надеяться на успех. Возможно, думал Лео, они проявляли по отношению к нему излишнюю мягкость. А впрочем, мягкость ли, твердость ли, все равно он был бы тем же. Если Жако чего-то хотел, он не отступался. Он готов был пустить в ход любые, даже противозаконные средства. Но преступником он оказался неудачливым, способностей не хватало даже на мелкие аферы. И вот финал: промотав все до нитки, он, боясь попасть в тюрьму, явился сюда в тот последний день, стал требовать денег — будто имел на них право… угрожать. Потом убежал, на прощанье припугнув мать, что еще вернется, так что лучше ей приготовить деньги, не то…

И вот Рейчел мертва. Каким далеким прошлым казалась ему теперь вся их жизнь. Жизнь, полная бесконечных сражений с взрослеющими и все более непокорными детьми. Все эти годы были теперь лишь тусклым воспоминанием. А каким был тогда он сам? Тоже тусклым, и вообще каким-то бесцветным. Будто кипящая энергия Рейчел, ее жажда жизни истощили его, лишили сил и воли. А он так нуждался в сердечном сочувствии и любви…

И сейчас он едва мог вспомнить, когда именно осознал, что и любовь и сочувствие — вот они, рядом. Только руку протяни. Не то чтобы их ему предлагали, но…

Гвенда… Безупречная, незаменимая помощница, она всегда рядом, всегда готова прийти по первому его зову, она — сама доброта. Чем-то напоминает Рейчел, какой та была, когда они познакомились. Такая же отзывчивая, сердечная, увлекающаяся. Только у Гвенды ее сердечность, отзывчивость, пылкость — все сосредоточено на нем. Не на каких-то не существующих пока детях, которые, возможно, со временем у нее появятся, а на нем. Он будто протянул руки к огню… Озябшие, отвыкшие от тепла, неловкие руки. Когда он впервые понял, что она его любит? Трудно сказать. Это произошло как-то исподволь.

Но то, что и он ее любит, открылось ему внезапно… Как и то, что они не могут пожениться, пока жива Рейчел.

Лео вздохнул, выпрямился в кресле и выпил совсем остывший чай.

Глава 9

1

Не прошло и пяти минут, как ушел Колгари, а к доктору Макмастеру пожаловал новый посетитель. Его-то доктор хорошо знал и поздоровался с ним очень сердечно.

— А, Дон, рад тебя видеть. Входи, выкладывай, с чем пришел. Что там у тебя на уме? Что-то есть, знаю — ты всегда вот так морщишь лоб.

Доктор Доналд Крейг криво улыбнулся. Это был приятный молодой человек, очень серьезный и очень степенный, такие слов на ветер не бросают. Старый доктор искренне любил своего юного преемника, хотя порою ему казалось, что Доналду Крейгу чуть-чуть недостает чувства юмора.

От предложенного ему вина Крейг отказался и сразу приступил к делу.

— Мак, я очень встревожен.

— Как, неужели у кого-то из твоих пациентов снова авитаминоз? — воскликнул доктор Макмастер. Он не мог удержаться от этой шутки. Как-то однажды ему пришлось прибегнуть к помощи местного ветеринара, чтобы убедить юного Крейга, что у одной из его маленьких пациенток не авитаминоз, а запущенный стригущий лишай, которым она заразилась от своей кошки.

— Пациенты туг ни при чем, — сказал Доналд Крейг. — Это касается лично меня.

Выражение лица у Макмастера сразу изменилось.

— Ну, извини, мой мальчик. Извини. У тебя что-то стряслось?

Молодой человек покачал головой.

— Да нет. Послушайте, Мак, мне надо с кем-то посоветоваться, а вы их всех столько лет знаете, вам все про них известно. Я тоже должен знать… Надо же мне разобраться в том, что происходит, и решить, как мне действовать дальше.

Старый доктор недоуменно поднял свои кустистые брови.

— Давай-ка выкладывай, в чем дело, — потребовал он.

— Дело в Аргайлах. Вы знаете… думаю, все уже знают, что… нас с Эстер Аргайл…

Мистер Макмастер кивнул.

— Связывает некое сердечное взаимопонимание, — одобрительно сказал он. — По-моему, это старомодное выражение тут очень подходит.

— Вообще-то я ужасно в нее влюблен, — признался Доналд. — И, кажется… нет, я даже уверен, что… она тоже. А тут вдруг такое открывается.

По лицу старого доктора было видно, что он понял, о чем идет речь.

— О да! С Жако Аргайла снято обвинение, — сказал он. — Правда, слишком поздно.

— Вот именно. И у меня такое чувство. Понимаю, грех так говорить, но ничего не могу с собой поделать. Уж лучше бы вообще ничего не открылось.

— Не тебя одного мучит эта крамольная мысль, — сказал Макмастер. — Насколько я успел заметить, твои чувства разделяют все, начиная от старшего инспектора и семьи Аргайлов до самого этого молодого человека, который, вернувшись из Антарктики, засвидетельствовал невиновность Жако. Кстати, он у меня сегодня был.

— Неужели? — удивился Доналд Крейг. — Он что-нибудь сказал?

— А что, по-твоему, он должен сказать?

— Может быть, он догадывается кто…

Доктор Макмастер покачал головой:

— Нет. Никаких соображений на этот счет у него нет. Да и откуда? Ведь он никогда не был знаком с Аргайлами. Похоже, соображений нет вообще ни у кого.

— Да-да, видимо, вы правы.

— Что тебя так беспокоит, Дон?

Доналд Крейг глубоко вздохнул.

— Когда этот Колгари здесь появился, Эстер в тот же вечер мне позвонила. После приема мы с ней собирались поехать в Драймут, послушать лекцию на тему «Образы преступников в пьесах Шекспира».

— Актуальная тема, — заметил Макмастер.

— И вот она мне звонит, говорит, что не придет. Говорит, что они узнали новость, которая их всех ужасно расстроила.

— Ну да. Новость, которую им сообщил доктор Колгари.

— Именно. Хотя тогда она о нем и не упомянула. Но была ужасно расстроена. Вы бы слышали, какой у нее был голос!

— Ирландский темперамент, — сказал Макмастер.

— Она была потрясена, напугана. Не могу вам передать, в каком она была состоянии.

— Чего же ты хочешь? Ей ведь и двадцати нет, ты же знаешь.

— Но почему она так напугана? Говорю вам, Мак, она до смерти чего-то боится.

— М-мм, да, ну… да, возможно.

— Вы думаете, что… о чем вы думаете?

— Уместнее спросить, о чем думаешь ты.

Молодой человек сокрушенно проговорил:

— Не будь я врачом, я бы об этих тонкостях и не задумывался. Девушка, которую я люблю, не может совершить ничего дурного. Но так как…

— Ну, говори, говори. Тебе надо облегчить душу.

— Понимаете, я догадываюсь о том, что происходит с Эстер. Она… она страдает от комплексов, которые сформировались в раннем детстве.

— Вот-вот, — сказал Макмастер. — Теперь мода такая — везде ищут детские комплексы.

— Она еще не успела должным образом адаптироваться в обществе. В то время, когда произошло убийство, она находилась в мучительном состоянии, вполне естественном для очень юной девушки — она не желала подчиняться опеке взрослых, пыталась уклониться от докучливой родительской любви, которая, по теперешним представлениям, приносит детям больше вреда, чем пользы. Ей хотелось бунтовать, хотелось бежать из дому. Она сама мне об этом рассказывала. И она бежала, вступила в труппу третьеразрядного странствующего театра. Ее мать, по-моему, дала ей дельный совет. Она предложила Эстер поехать в Лондон, поступить в Королевскую академию драматического искусства, чтобы профессионально изучать сценическое мастерство, если уж ей так хочется. Но этого Эстер как раз и не хотела. Бегство из дому и разъезды с театром были не более чем позой. На самом деле она вовсе не собиралась ни учиться, ни становиться профессиональной актрисой. Ей просто важно было доказать, что она может поступать по-своему. Как бы то ни было, Аргайлы не пытались ее вернуть. Они предоставили ей полную свободу и щедро снабжали карманными деньгами.

— Что было очень умно с их стороны, — заметил Макмастер.

— Потом она по наивности увлеклась одним уже немолодым актером из их труппы. В конце концов она поняла, что он дурной человек. Приехала миссис Аргайл, поговорила с ним, и Эстер вернулась домой…

— Извлекши из всего этого урок, как говаривали в старину, — сказал Макмастер. — Но, естественно, уроки не любит извлекать никто. И Эстер не исключение.

Доналд Крейг озабоченно продолжал:

— Эстер затаила обиду, тем более что должна была признаться, хотя бы самой себе: ее мать совершенно была права, что актриса из нее получилась дурная; что человек, которому она расточала свои чувства, их не стоил, и она по-настоящему его и не любила. «Мама знает, что говорит». Молодые терпеть этого не могут.

— Да, — кивнул Макмастер. — И в этом была беда миссис Аргайл, вернее, одна из ее бед, хотя она сама никогда так не считала. Понимаешь, она действительно почти всегда оказывалась права и действительно лучше всех знала, что и как делать. Будь она из тех, кто вечно влезает в долги, теряет ключи, опаздывает на поезд, творит всякие глупости, из которых не может выпутаться без посторонней помощи, близкие ее бы обожали. В такой семье в той или иной мере каждый волен жить по своему разумению. А у миссис Аргайл к тому же не хватало ума действовать хитростью, чтобы добиться своего, она шла напролом. Помнишь, какая она была самодовольная. Упивалась своей властью и мудрой прозорливостью, своей непогрешимостью. Молодым трудно такое вынести.

— Да-да, понимаю, — подхватил Доналд Крейг. — Слишком хорошо понимаю, поэтому… мне хотелось бы знать… — Он осекся.

— Дон, если ты мне позволишь, — мягко проговорил доктор Макмастер, — я сам скажу, что тебя тревожит. Ты боишься, что Эстер слышала, как миссис Аргайл и Жако ссорились. И пока она слушала, в душе ее росло желание взбунтоваться против своей всеведущей матери. В припадке ярости она бросается в кабинет, хватает кочергу и наносит роковой удар. Ты ведь этого боишься, да?

Молодой человек кивнул, вид у него был несчастнейший.

— Нет, не может быть. Не верю этому, но… но чувствую… чувствую, что так могло бы случиться. Эстер неуравновешенна, не умеет держать себя в руках. Она не по возрасту инфантильна, не уверена в себе, сумасбродна. Если посмотреть на остальных Аргайлов, вроде бы никто из них не мог такое совершить. Но Эстер… не знаю…

— Понимаю, — сочувственно произнес доктор Макмастер. — Понимаю.

— Нет, я ее не обвиняю, — поспешно добавил Дон Крейг. — Думаю, бедная девочка не отдавала себе отчета в том, что делает. Разве это можно назвать убийством? Эмоциональный срыв, бунт, вызванный жаждой обрести свободу и сознанием того, что, покуда мать жива, ей этой свободы не видать.

— Последнее звучит весьма правдоподобно, — сказал Макмастер. — И в этом можно усмотреть хоть какой-то мотив, хотя и довольно необычный. В глазах закона он совершенно неубедителен. Желание получить свободу. Свободу от вынужденного подчинения более сильной личности. После смерти миссис Аргайл никто из членов ее семьи не унаследовал крупной суммы денег, поэтому, с точки зрения закона, у них не было мотива для убийства. Но то, что она имела большое влияние на попечителей, видимо, все-таки отражалось на финансовом положении детей. Да, с ее смертью все получили свободу. Не только Эстер, мой мальчик. Лео получил возможность жениться. Мэри может теперь без помех лелеять своего мужа, Микки — жить так, как ему нравится. Даже «темная лошадка», крошка Тина, уединившаяся в своей библиотеке, обрела желанную свободу.

— Все-таки я должен был к вам прийти, — сказал Доналд. — Должен был узнать, что вы думаете. Не кажется ли вам, что… что это могло случиться?

— Ты об Эстер?

— Да.

— Могло бы, — с расстановкой проговорил Макмастер, — но не знаю, случилось ли.

— Так, значит, вы считаете, что все могло произойти именно так?

— Да. По-моему, ты рассуждаешь верно, во всяком случае, твое предположение довольно резонно. Но, Доналд, оно отнюдь не бесспорно.

Молодой человек нетерпеливо вздохнул.

— Мак, мне нужна определенность. Я должен знать. Если Эстер мне расскажет, если откроется, тогда… тогда все будет хорошо. Мы поженимся как можно скорее. И я буду о ней заботиться.

— Слава Богу, тебя не слышит старший инспектор Хьюиш, — сдержанно заметил Макмастер.

— Вообще-то я законопослушный гражданин, — сказал Доналд, — но вы же отлично понимаете, Мак, что полицейские не слишком разбираются в психологии. По-моему, тут речь может идти даже не об убийстве в состоянии аффекта, а о несчастном случае. Хладнокровное убийство исключено в принципе.

— Вы влюблены в эту девушку, Дон.

— Мак, имейте в виду, я говорю с вами сугубо конфиденциально.

— Да-да, конечно.

— Собственно, мне нечего сказать, кроме того, что если Эстер мне откроется, мы вместе искупим ее проступок. Но она должна сказать мне. Я не смогу жить в неведении.

— То есть ты не готов жениться на ней, пока тебя мучат подозрения?

— А как бы вы поступили на моем месте?

— Не знаю. В мое время, случись со мной такое, я бы, наверное, должен был убедиться в ее невиновности.

— Виновна, невиновна, дело не в этом. Просто я должен знать.

— Значит, даже если она действительно убила свою мать, ты готов на ней жениться и надеешься счастливо прожить с ней жизнь?

— Да.

— Не надейся! — с горячностью произнес Макмастер, — Ты же будешь вечно терзаться сомнениями: не слишком ли горький кофе, а кочерга, которая стоит у камина, не слишком ли она увесистая. Твоя жена поймет, что ты все время об этом думаешь. И ничего у вас не выйдет…

Глава 10

— Уверен, Маршалл, что вы поймете причины, побудившие меня пригласить вас принять участие в этом разговоре.

— Разумеется, — сказал мистер Маршалл. — По правде говоря, мистер Аргайл, если бы вы меня не пригласили, я бы сам просил у вас позволения приехать. Сегодня во всех утренних газетах появились сообщения и, безусловно, все идет к тому, что пресса снова начнет проявлять интерес к этому делу.

— Нам уже звонили и просили дать интервью, — вставила Мэри.

— Так-так, этого следовало ожидать. Я бы советовал отвечать, что вам пока нечего сказать. Разумеется, вы благодарны доктору Колгари, вы рады, что с Жако сняты обвинения, но от обсуждения предпочитаете воздерживаться.

— Старший инспектор Хьюиш, который тогда вел это дело, просил разрешения прийти сюда завтра утром и побеседовать с нами, — сказал Лео.

— Да. Да, боюсь, в деле откроются какие-то новые обстоятельства, хотя не думаю, что у полиции есть шансы получить ощутимый результат. В конце концов, прошло два года, и если поначалу здесь еще что-то помнили, то теперь наверняка уже все забыто. Жаль, конечно, но ничего не поделаешь.

— По-моему, все совершенно ясно, — уверенным тоном изрекла Мэри. — Дом всегда надежно запирался, грабитель не мог в нею проникнуть, но если бы кто-то пришел и сказал, что хочет обратиться к матери с просьбой, или просто представился ее хорошим знакомым, то его бы наверняка впустили. Думаю, так и случилось. Отцу показалось, что он слышал, как после семи в дверь позвонили.

Маршалл вопросительно посмотрел на Лео.

— Да, кажется, я об этом говорил, — подтвердил тот. — Конечно, теперь мне трудно припомнить все досконально, но тогда я вроде бы действительно слышал звонок. Хотел даже спуститься, но потом услышал, как дверь открылась и снова закрылась. Причем снизу не доносилось ни голосов, ни шума, то есть никто не пытался ворваться в дом силой. Иначе я бы, конечно, это понял.

— Так-так, — сказал мистер Маршалл. — Да, думаю, скорее всего, именно так все и произошло. Увы, нам слишком хорошо известно, как легко преступник может проникнуть в дом: достаточно только наплести хозяину более или менее убедительную историю про свои несчастья. Да, по-моему, можно допустить, что в данном случае мы столкнулись с чем-то подобным.

Мистер Маршалл говорил неторопливо и веско, время от времени внимательно оглядывая собравшихся, и мысленно оценивая каждого из них с присущей ему обстоятельностью. Мэри Даррант, красивая, но без малейшего намека на одухотворенность, подчеркнуто самоуверенная, даже немного надменная. За ней ее муж в инвалидной коляске. Филип, умница, мог бы многого достичь, не будь он так беспомощен в том, что касается бизнеса. Держится отнюдь не столь безмятежно, как его жена. Взгляд беспокойный, озабоченный. Он-то прекрасно понимает, чем чреваты события последних дней. Мэри тоже, конечно, далеко не так спокойна, как хочет казаться. Она всегда умела скрывать свои чувства, даже когда была маленькой девочкой.

Филип едва заметно пошевелился в своем кресле, не спуская с мистера Маршалла своих проницательных, чуть насмешливых глаз. Мэри быстро повернулась и бросила на мужа взгляд, полный такого обожания, что мистер Маршалл был поражен. Конечно, он знал, что Мэри преданная жена, но привык считать ее сдержанной, даже бесстрастной, не способной ни на какие сильные чувства. Вот, значит, как она относится к мужу! А Филип точно встревожен. Видимо, его пугает будущее, подумал Маршалл, и, может статься, не напрасно.

Напротив мистера Маршалла сидел Микки. Молодой, красивый, с горькой складкой у губ. И почему он так ожесточен, вскользь подумал мистер Маршалл. Разве для него не делается все, что его душа пожелает? Почему у него такой вид, будто он постоянно конфликтует со всем миром. Рядом с ним Тина, маленькая, изящная кошечка. Очень смуглая, глаза темные, голос вкрадчивый, движения исполнены мягкой грации. Удивительно невозмутимая, впрочем, за этой невозмутимостью может скрываться чувствительная душа. Вообще-то о Тине Аргайл ему было известно очень немного. Она работает в библиотеке, эту работу ей подыскала миссис Аргайл. В Редмине у нее квартира, а на выходные она приезжает домой. В семье Аргайлов Тина, очевидно, считается покладистой, вполне благополучной девушкой. Как знать! Во всяком случае, ее можно исключить из круга подозреваемых. В тот вечер ее в доме не было. Правда, Редмин находится всего в двадцати пяти милях отсюда. И все-таки, по-видимому, ни Тины, ни Микки здесь не было.

Маршалл бросил быстрый взгляд на Кирстен Линдстрем, которая неотступно за ним наблюдала. Чувствовалось, что почтенная дама настроена довольно воинственно. Предположим, рассуждал мистер Маршалл, это она в припадке безумия набросилась на свою хозяйку. Признаться, он бы не удивился. Юриста с многолетним стажем трудно чем-либо удивить. Комплекс старой девы — такое понятие существует теперь в психиатрии. Зависть, ревность, обида на всех и вся по поводу и без повода. Да уж, даже термин изобрели. А как удобно было бы, вдруг мелькнуло в голове у мистера Маршалла. Очень удобно. Иностранка. Не член семьи. Однако смогла бы Кирстен Линдстрем все устроить так, чтобы подставить Жако? Воспользоваться тем, что слышала, как они с матерью ссорятся? Едва ли. Ведь Кирстен Линдстрем обожала Жако. Она всегда была так предана детям. Нет-нет, это была не она. Досадно, что… Нет, право же, не стоит даже об этом думать.

Он перевел взгляд на Лео Аргайла и Гвенду Воэн. Они еще не объявили о помолвке, ну что ж, и слава Богу. Очень мудрое решение. Вообще-то Лео Аргайл не скрывал своих матримониальных[247] намерений. Здесь они не были секретом ни для кого, в том числе и для полиции, которая конечно же с готовностью ухватится за эту версию. Еще бы, ведь прецедентов было предостаточно. Муж, жена, другая женщина. Однако чтобы Лео Аргайл убил свою жену… Поверить в это Маршалл никак не мог. Не мог, и все тут. В конце концов, он не первый год знает Лео Аргайла, знает, что это за человек. Мягкий, интеллигентный, начитанный, с философски-отстраненным восприятием жизни. Отнюдь не из тех, кто способен убить жену, да еще таким варварским способом. Конечно, когда мужчина в его возрасте влюбляется… Но нет! Вздор, приманка для газетных писак. Занимательное чтиво в воскресных приложениях. Нет, вообразить, чтобы Лео…

А эта женщина? Ему не слишком много известно о Гвенде Воэн. Стройная, но при этом не худышка, полные чувственные губы. Влюблена в Лео. Видимо, уже давно. Интересно, подумал мистер Маршалл, возникал ли когда-нибудь вопрос о разводе. Как бы отнеслась к разводу миссис Аргайл? Этого он не знал, а вот что касается Лео Аргайла, то едва ли такой вариант был для него приемлем, с его-то старомодными взглядами. Вот если Гвенда Воэн была любовницей Лео Аргайла (хотя это маловероятно), могла ли она воспользоваться случаем и устранить миссис Аргайл, будучи уверена, что на нее не упадет и тени подозрения? Могла ли она не дрогнув пожертвовать Жако? Скорее всего, она его не любила, несмотря на все его обаяние. А женщины в принципе безжалостны, мистеру Маршаллу это было известно слишком хорошо. Словом, Гвенду Воэн из списка подозреваемых исключать нельзя. Вряд ли теперь полиции удастся откопать какие-нибудь улики. Да и какие против нее могут быть улики? В тот день она находилась здесь, они с Лео Аргайл ом работали в библиотеке. Потом Гвенда Воэн попрощалась с ним и сошла вниз. Но кто знает? Может быть, она зашла в гостиную к миссис Аргайл? Взяла кочергу и подкралась к ничего не подозревающей женщине, склонившейся над бумагами. И когда миссис Аргайл упала, даже не успев крикнуть, ей осталось только выйти через парадную дверь и вернуться домой, как обычно… Нет, мистер Маршалл весьма сомневался в том, что полиция, и вообще кто бы то ни было, сможет узнать, как все было на самом деле.

Его взгляд остановился на Эстер. Хорошенькая и совсем еще юная. Нет, не просто хорошенькая, а прелестная. Пленяет какой-то странной, тревожной красотой. Интересно бы узнать, кто были ее родители? В ней чувствуется что-то дикое, бунтарское. Да, пожалуй, уместно даже сказать отчаянное. Было ли в ее жизни что-то, отчего она стала такой? Из дому, конечно, убежала тогда по глупости и по глупости влюбилась в какого-то проходимца, потом, правда, одумалась, вернулась домой. И все-таки ее тоже нельзя исключить из круга подозреваемых. Мало ли что могла натворить эта отчаянная девчонка… Кто знает? Уж конечно не полиция.

А что, собственно, полиция? Даже если они там решатся кого-то заподозрить, что они смогут предпринять? Стало быть, в общем все пока обстоит неплохо. Неплохо? Его слегка передернуло, когда он вдумался в это слово. Неужели тупик — самая предпочтительная в данных обстоятельствах ситуация? Интересно, а сами Аргайлы знают правду? Похоже, что нет. Не знают. Кроме, разумеется, одного из них… Нет, знать они не знают, но, может быть, кого-нибудь все-таки подозревают? Даже если теперь не подозревают, то вскоре станут подозревать, потому что наверняка начнут припоминать, исподволь выведывать каждую мелочь… Да и как тут удержаться… Неприятно. Да-да, пренеприятнейшее положение… Мистер Маршалл, выйдя из задумчивости, поймал на себе насмешливый взгляд Микки.

— Значит, мистер Маршалл, таков ваш вердикт? — сказал Микки. — Посторонний, незваный гость, злодей, который убивает, похищает деньги и исчезает с награбленным?

— Мне кажется, именно эту версию нам следует принять, — ответил мистер Маршалл.

Микки откинулся в кресле и усмехнулся.

— То есть мы должны придерживаться вашей версии, да?

— Да, Майкл, я бы посоветовал поступить таким образом. — В голосе мистера Маршалла проскользнули предостерегающие нотки.

Микки понимающе кивнул.

— Значит, вы советуете. Да. Должен заметить, что совет очень дельный. Однако сами вы в эту версию не верите, так?

Мистер Маршалл холодно на него посмотрел. Как трудно иметь дело с людьми, лишенными вполне естественного и оправданного чувства осторожности. Непременно хотят сказать то, чего лучше бы вовсе не говорить.

— Я сказал то, что счел нужным. Таково мое мнение.

За категоричностью его тона крылся невысказанный укор. Микки обвел взглядом стол.

— Что мы об этом думаем? — обратился он ко всем сидящим за столом. — Вот ты, Тина, скромница ты наша, нет ли у тебя каких-нибудь идей? Каких-нибудь нежелательных, так сказать, версий? А ты, Мэри, отчего ты помалкиваешь?

— Ну разумеется, я согласна с мистером Маршаллом, — раздраженно произнесла Мэри. — Что еще можно предложить?

— А вот Филип, кажется, с тобой не согласен, — ухмыльнулся Микки.

Мэри порывисто обернулась и посмотрела на мужа.

— Ты бы лучше придержал язык, Микки, — спокойно отозвался Филип. — Когда попадаешь в трудное положение, от пустых разговоров нет никакого прока. А мы сейчас в трудном положении.

— Итак, ни у кого никаких соображений? — вопросил Микки. — Ладно. Нет так нет. В таком случае давайте немного пошевелим мозгами на сон грядущий. Иногда очень полезно, знаете ли. Тем более каждый из нас хочет понять, что же все-таки случилось на самом деле. Кирсти, ты ведь кое-что знаешь? Ты всегда все примечала. Помнится, ты и прежде всегда все знала, но никогда ничего не говорила.

Кирстен Линдстрем с достоинством ответила:

— Тебе, Микки, лучше придержать язык. Мистер Даррант прав. Что толку в пустых разговорах.

— А еще мы могли бы устроить голосование, — сказал Микки. — Или написать имя на бумажке и бросить ее в шляпу. По-моему, будет ужасно интересно. Узнаем, кто соберет больше голосов.

Кирстен Линдстрем повысила голос:

— Уймись! Ведешь себя как глупый, дерзкий мальчишка. А ты ведь уже взрослый.

— А что? Я ничего. Я только говорю «давайте подумаем», вот и все, — растерянно пробормотал Микки.

— Подумаем, подумаем, — с горечью сказала Кирстен Линдстрем.

Глава 11

1

Ночь опустилась на «Солнечный мыс». Семеро его обитателей разошлись по своим комнатам, но уснуть никто из них не мог…

Филип Даррант, с тех пор как утратил способность двигаться, находил все большее утешение в интеллектуальных занятиях. Он понял, какие редкостные возможности открывает перед ним его изощренный ум. Порой он развлекался тем, что предугадывал, какой отклик у окружающих будет иметь тот или иной посыл. Чаще всего то, что он делал или говорил, было продиктовано не естественным побуждением, а желанием посмотреть, какая реакция последует. Для него это было чем-то вроде игры. Если ему случалось угадать, он мысленно ставил себе галочку.

Развлекаясь таким образом, он развил в себе тонкую наблюдательность и научился неплохо разбираться в человеческих характерах, определять, кто что собой представляет на самом деле.

Прежде психология людей как таковая не слишком его интересовала. Те, с кем он общался и кто его окружал, могли нравиться ему или не нравиться, могли его забавлять или нагонять на него скуку, но это было не так уж важно. Он был прежде всего человек действия, а не созерцатель. Его незаурядная фантазия была направлена на изобретение различных способов добывания денег. Все его планы отличались остроумием, но катастрофическое отсутствие деловой хватки сводило их на нет. Раньше люди были для него всего лишь пешками. Но с той поры, как он заболел и отошел от прежней активной жизни, ему пришлось с ними считаться.

Все началось в госпитале, где за неимением другого занятия он пристально наблюдал за тем, что происходит вокруг — за любовными интрижками сиделок и сестер, за тайными столкновениями страстей и мелких обид. Вскоре это развлечение превратилось в привычку. Люди — это единственное, что теперь его интересовало. Только люди. Изучать их, разузнавать о них как можно больше и делать выводы. Угадывать, чем они живут, радоваться, когда оказываешься прав. Безусловно, это было увлекательное занятие…

Сегодня вечером, сидя в библиотеке, он понял, как мало знает семью своей жены. Что они за люди? Ему хорошо известны их чисто внешние особенности и проявления, а вот каковы они изнутри? Удивительно, как мало мы знаем о близких. Даже о своей собственной жене.

Он задумчиво посмотрел на Мэри. Что он о ней знает?

Он в нее влюбился, привлеченный ее красотой и сдержанным достоинством ее манер. К тому же она была небедна, что для него тоже имело значение. Он бы дважды подумал, прежде чем жениться на бесприданнице. В общем, в Мэри его все устраивало, и они поженились. Он ее поддразнивал, называл Полли и радовался, когда растерянно на него глядела, не понимая его шуток. Но он о ней знал? О чем она думает, что чувствует? Конечно, он знал, что она его любит глубоко и преданно При мысли о ее безграничной преданности он испытывал некоторое беспокойство и даже невольно поводил плечами, точно хотел сбросить с них какую-то тяжесть. Преданность — прекрасная вещь, когда вы на несколько часов в день можете от нее уклониться. Прекрасная вещь, когда она находит отклик в вашей душе. Он же был теперь опутан ею по рукам и ногам. Его обожали, охраняли, лелеяли. Он просто мечтал, чтобы о нем хоть изредка забывали, предоставляли самому себе… Поневоле приходилось искать пути спасения. Разумеется, интеллектуальные пути, ибо иные были ему заказаны. Пришлось прятаться в царстве фантазии или чистой игры ума.

Игра ума. Тема, например, такая — кто виновник смерти его тещи. Он ее не любил, она его — тоже. Не хотела, чтобы Мэри вышла за него (интересно, а хотела ли она вообще, чтобы Мэри выходила замуж?), но ничего не могла поделать. Они с Мэри поженились и были счастливы и ни от кого не зависели, а потом все пошло прахом. Сначала эта Южноамериканская компания, потом «Байсикл Аксессериз Лимитед»…[248] Задуманы обе были отлично, но… финансовые расчеты оказались никудышными. Забастовка на железных дорогах Аргентины завершила цепь несчастий. Сплошное невезение, но ему почему-то казалось, что вся ответственность лежит на миссис Аргайл. Она никогда не хотела, чтобы он преуспел. А потом он заболел. Казалось, единственный выход для них с Мэри — поселиться в «Солнечном мысе», где радушный прием был им обеспечен. Он особенно не возражал Полчеловека, калека, какая ему разница, где находиться. Но Мэри воспротивилась.

Случилось так, что им и не пришлось жить в «Солнечном мысе». После смерти миссис Аргайл попечители увеличили содержание, полагающееся Мэри, и они снова зажили своим домом.

Филип Даррант не слишком был опечален смертью миссис Аргайл. Конечно, лучше бы она умерла, скажем, от пневмонии, в своей постели. А убийство — это всегда скверно, это скандальная известность, кричащие заголовки в газетах. И потом — если уж убийство, то хоть было бы приличное! Преступник, например, — какой-то свихнувшийся тип, мотив — какая-нибудь психологическая тарабарщина, и все пристойно. А тут — брат Мэри. Приемный ребенок с дурной наследственностью. Такие всегда сбиваются с пути. Теперь ничего хорошего ждать не приходится. Завтра явится старший инспектор Хьюиш, начнет расспрашивать эдаким вкрадчивым голосом с мягким выговором, как у всех уроженцев Западного побережья. Надо обдумать, что отвечать…

Мэри расчесывала перед зеркалом свои длинные волосы. Ее безмятежная отстраненность раздражала его.

— Полли, ты, надеюсь, хорошо продумала, что завтра будешь говорить?

Она обратила на него недоуменный взгляд.

— Придет старший инспектор Хьюиш. Снова будет расспрашивать, чем ты занималась вечером девятого ноября.

— Ах, ну да. Но это было так давно. Едва ли кто помнит.

— Он-то помнит. В этом вся штука. Он помнит. У него все записано в каком-нибудь специальном блокнотике.

— Правда? Неужели они все это хранят?

— Еще бы! В течение десяти лет, в трех экземплярах. Но с тобой, Полли, все просто. Скрывать тебе нечего. Ты была со мной в этой комнате. На твоем месте я бы не упоминал, что между семью и семью тридцатью ты отсюда выходила.

— Но я же только в ванную. В конце концов, — резонно возразила она, — каждый может выйти в ванную.

— В то время ты ему об этом не говорила. Я помню.

— Я, наверное, случайно забыла ему сказать.

— Я подумал, из инстинкта самосохранения… Во всяком случае, я помню, как ты вернулась. Так вот: мы были тут, играли в пикет[249] от половины седьмого и до того времени, когда Кирсти подняла тревогу. Это наша с тобой версия.

— Хорошо, дорогой, — спокойно, даже безучастно проговорила она.

«Нет у нее воображения, что ли, — подумал он. — Неужели она не понимает, что нас ждет?»

Он подался вперед.

— Знаешь, все-таки интересно… А тебе совсем не хочется узнать, кто ее убил? Мы все понимаем. — Микки тут совершенно прав, — что это один из нас. Разве тебе не любопытно, кто?

— Не ты и не я, — сказала Мэри.

— И больше тебя ничего не волнует? Полли, ты удивительное создание!

Она чуть-чуть покраснела.

— Не понимаю, что тебя удивляет.

— Верю, что не понимаешь… Ну а я совсем другой. Я любопытен.

— Мне кажется, мы никогда ничего не узнаем. И полиция тоже.

— Возможно. У них действительно очень мало шансов продвинуться в расследовании. Но у нас совсем иное положение.

— Что ты хочешь сказать, Филип?

— Ну… мы располагаем кое-какими сведениями. Мы знаем нашу маленькую компанию изнутри, знаем, кто чем живет. Ты-то, во всяком случае, знаешь. Ты выросла с ними. Хотелось бы услышать твое мнение. Как ты думаешь, кто?

— Понятия не имею, Филип.

— Тогда попробуй догадаться.

— Я бы вообще предпочла этого не знать. Предпочла бы даже об этом не думать.

— Ты страус, — сказал Филип Даррант.

— Честно тебе говорю, я не вижу смысла гадать. Гораздо лучше ничего не знать. И пусть все идет, как прежде.

— А вот этого уже не будет, моя дорогая. Пришла беда — отворяй ворота.

— Что ты хочешь сказать?

— Ну вот, смотри: возьмем, например, Эстер и ее друга — этого ретивого молодого доктора Доналда. Славный малый, серьезный, о больных печется. Вообще-то он не верит, что Эстер могла это совершить, но… все-таки его гложет сомнение… С какой тревогой он на нее смотрит, когда думает, что она этого не замечает. Но она прекрасно все замечает. Вот видишь! Может быть, действительно, это она. Тебе лучше знать. А если не она, как ей себя вести с этим молодым человеком? Все время ему твердить: «Честное слово, это не я!» Больше ей ничего не остается.

— Право, Филип, по-моему, все это твои фантазии.

— Зато ты, Полли, совсем не способна пофантазировать. Ладно, возьмем беднягу Лео. Свадебные колокола откладываются на неопределенное время. Гвенда жутко расстроена. Ты заметила?

— Не могу поверить, неужели отец снова хочет жениться? В его-то годы!

— Еще как хочет! Но понимает, что любой намек на это приведет к тому, что их с Гвендой заподозрят в убийстве. Вот такой переплет.

— Какой бред! Подумать, что отец мог ее убить! Это невозможно, — сказала Мэри.

— Очень даже возможно. Читай газеты.

— Возможно, но только не в нашем кругу.

— Какой снобизм, Полли! Теперь посмотри на Микки. Его что-то гложет. Что-то с ним неладно, зол на всех и на вся. А Тина, всегда такая открытая, безмятежная, искренняя… Но если бывают на свете каменные лица, то теперь у нее именно такое лицо. Затем бедная старая Кирсти…

Мэри немного оживилась.

— Наверное, это был бы выход!

— Кирсти?

— Да. В конце концов, она иностранка. И потом, последние год-два она страдает сильнейшими головными болями… По-моему, гораздо более вероятно, что преступление совершила она, а не кто-то из нас.

— Бедняжка! — сказал Филип. — Тебе не кажется, что она все прекрасно понимает? Понимает, что мы дружно свалим всю вину на нее. Потому что нам это удобно. Она ведь не член семьи. Ты заметила, как она сегодня вечером забеспокоилась? Они с Эстер в одинаковом положении. Что она может нам сказать? «Я не убивала свою подругу и благодетельницу»? Чего стоит ее заявление? Кирсти сейчас хуже всех, несравнимо хуже… Она ведь одна. Сейчас она перебирает в уме каждое свое слово, каждый недовольный взгляд в сторону миссис Аргайл, боясь, что это припомнят и обратят против нее. Ей нечем доказать свою невиновность.

— Успокойся, Фил. В конце концов, что мы можем поделать?

— Постараться узнать правду.

— Каким образом?

— Наверное, есть способы. Мне хотелось бы попробовать.

Мэри встревожилась.

— Какие еще способы?

— О, можно, например, бросить пробный камешек и посмотреть, какая последует реакция. Ну… сказать нечто такое, — он помедлил, — такое, что будет иметь смысл только для убийцы и на что невиновный никак не прореагирует. — Он снова замолчал, что-то обдумывая, потом поднял взгляд на жену и сказал: — Мэри, разве тебе не хочется помочь тем, кто невиновен?

— Нет! — вырвалось у нее. Она подошла к нему, опустилась на колени возле его кресла. — Фил, я не хочу, чтобы ты в это вмешивался. Не надо ничего придумывать, не надо никому расставлять ловушки. Я прошу тебя! О Фил, ради Бога!

Филип поднял брови.

— Ну хорошо, хорошо, — сказал он и положил ладонь на ее аккуратно причесанную золотоволосую голову.

2

Майкл Аргайл лежал без сна, напряженно вглядываясь в темноту.

Мысль его металась по кругу, как белка в колесе, все время возвращаясь в прошлое. Почему он не может остановиться? Почему должен всю жизнь таскать за собой свои воспоминания? Какой в этом смысл? Почему он так ясно помнит эту маленькую комнатенку в лондонских трущобах с ее веселым беспорядком и себя — «нашего Микки». Какой пьянящий дух безалаберной свободы царил там! Как весело было на улице в компании таких же, как он, мальчишек! Мать, яркая блондинка (крашеная, теперь-то он, умудренный жизненным опытом, это понимает), которая частенько возвращалась домой, распаленная гневом, случалось, что и поколачивала его (ясное дело, тому виною джин[250]). Зато в минуты хорошего настроения ею овладевала необузданная веселость. Они вкусно ужинали рыбой с жареной картошкой, и мать пела что-то чувствительное. Иногда они ходили в кино. И конечно же рядом с нею неизменные «дяди», как он должен был их называть. Родной отец давно от них ушел, Микки его совсем не помнит… Но мать не дает «дядям» спуску. «Микки не тронь!» — говорит она, замахиваясь на очередного «дядю».

Потом наступили тревожные военные дни. Ожидание бомбежек, прерывистый вой сирены. Свист бомб. Ночами они укрываются в метро. Вот где настоящее веселье! Здесь собирается вся улица, приносят с собой сандвичи и шипучку. Почти всю ночь мимо проносятся поезда. Вот это жизнь! Бурная, кипящая жизнь!

А потом его привезли сюда, в деревню. Глухое, мертвое место, где никогда ничего не происходит.

«Ты вернешься, мой дорогой, как только кончится война», — сказала мать.

Он уже тогда не очень-то поверил этим ее словам. Казалось, ее совсем не трогает, что он уезжает. И почему она не едет вместе с ним? Многие дети с их улицы эвакуировались со своими мамами. А его мать не захотела. С очередным «дядей», дядей Гарри, они уехали на север и устроились работать на военный завод.

Должно быть, он тогда уже все понял, хотя она очень ласково с ним попрощалась. На самом деле она его не любит… Джин — вот что она любит. Джин и «дядей»…

И вот он очутился здесь, в плену, узник, обреченный есть безвкусную, непривычную пищу, ложиться спать — подумать только! — в шесть часов. И ужин-то какой дурацкий — молоко с печеньем. Вот смех — молоко с печеньем! И потом он лежит без сна, плачет, натянув на голову одеяло, плачет от тоски по маме и по родному дому.

А все она, эта женщина! Заманила его и держит. Изводит душещипательными разговорами. Заставляет играть в дурацкие игры. Все время чего-то от него требует. Но не на таковского напала — ничего у нее не выйдет. Ладно, он подождет. Наберется терпения. И в один прекрасный день, в один замечательный день он вернется домой. Вернется в родные места, к своим друзьям, к чудесным красным автобусам, к метро, к ужинам из рыбы и жареной картошки, к людным улицам, к бездомным кошкам — он жадно перебирал в уме все эти восхитительные подробности из своей прежней жизни. Он должен ждать. Не вечно же будет длиться война. Он торчит в этой дыре, а на Лондон падают бомбы, полгорода объято огнем. Пламя, должно быть, до неба, кругом убитые, дома рушатся.

И в его воображении вставала эта грандиозная картина, такая страшная и… манящая.

Ну, ничего. Вот кончится война, и он вернется домой, к маме. То-то она удивится, когда увидит, как он вырос.

Микки Аргайл, лежа в темноте без сна, набрал воздуху, медленно, с шумом выдохнул.

Война кончилась Гитлера и Муссолини поколотили. Некоторые дети уже возвращались домой. Ну, теперь скоро… Но она, вернувшись из Лондона, сказала, что Микки остается в «Солнечном мысе», что он теперь будет ее сыночком…

Он спросил: «Где моя мама? В нее попала бомба?»

Если бы в нее попала бомба, было бы легче. У многих мальчиков матери погибли.

Но миссис Аргайл сказала: «Нет, твоя мамочка не умерла. Но у нее очень трудная работа, она не может за тобой смотреть». Ну и прочая белиберда, ничего не значащие душещипательные фразочки… Он понял одно: мама его не любит, не хочет, чтобы он возвращался. Он должен остаться здесь. Навсегда…

После этого он начал украдкой подслушивать разговоры взрослых. «Она была просто счастлива отделаться от него… Ей совершенно безразлично», — услышал он однажды, и еще что-то о ста фунтах. И тогда он понял — мать продала его за сто фунтов.

Унижение, боль… Он всегда будет помнить эти чувства. Значит, она его купила! Она казалась ему воплощением власти, против которой он, такой маленький и тщедушный, был бессилен. Но ничего, он вырастет, станет большим взрослым мужчиной. И тогда он ее убьет…

Когда он это решил, ему стало легче.

Потом он начал ходить в школу, и жизнь стала вполне сносной. Но каникулы он ненавидел. Из-за нее. А она командовала, распоряжалась, все устраивала, осыпала его подарками. И приходила в недоумение — почему же он так равнодушен? Когда она его целовала, он испытывал отвращение… Позже ему доставляло удовольствие срывать дурацкие планы, которые она для него строила. Банк? Нефтяная компания? Нет уж, увольте. Он сам найдет себе работу. Однажды он попытался разыскать свою мать. Он тогда учился в университете. Оказалось, что она умерла несколько лет назад. Попала в автомобильную катастрофу вместе со своим дружком-пьяницей, который вел машину.

Почему он не может обо всем этом забыть? Почему не может просто радоваться жизни, почему не старается преуспеть? Он и сам не знал.

А теперь… Что будет теперь? Она ведь мертва… Уверенная, что сумела купить его за жалкую сотню фунтов. Уверенная, что может купить все — дома, машины, детей, раз уж у нее нет своих. Уверенная в своем чуть ли не божественном могуществе.

Как бы не так! Шарахнули кочергой по голове, и все — мертвенькая, ничем не лучше других покойников. Не лучше той крашеной блондинки в разбитом автомобиле на Северном шоссе.

Она мертва. Откуда же эта тревога?

Что с ним происходит? Может быть, он просто утратил способность ненавидеть ее, потому что теперь она мертва?

Да, мертва…

Без этой своей ненависти он чувствовал себя потерянным. Потерянным и напуганным.

Глава 12

1

В своей безупречно прибранной спальне Кирстен Линдстрем заплела некогда светлые, а теперь седые волосы в две тощие косички и приготовилась отойти ко сну.

Она места себе не находила, так ей было страшно.

В полиции не жалуют иностранцев. Правда, она так долго жила в Англии, что иностранкой себя не чувствовала. Но полицейским нет до этого дела.

Доктор Колгари… И зачем он только сюда явился? Принесла его нелегкая на ее голову!

Правосудие совершилось. Она вспомнила Жако и еще раз сказала себе: «Правосудие совершилось».

Она помнила Жако совсем маленьким мальчиком.

Да, обманщик, да, плут. Но какой милый, какой трогательный. Его всегда старались выгородить, никому не хотелось его наказывать.

Как ловко он врал! Это правда, горькая правда. Ему всегда верили, не могли не верить… Злой, безжалостный мальчик.

Доктору Колгари, наверное, кажется, что он все понимает. Как он ошибается! Место, время, алиби, ну и что же! Жако мог легко все подстроить. На самом деле никто не знал Жако так, как она.

Если бы она им рассказала, какой был Жако, разве ей бы поверили? И вот… завтра. Что же будет завтра? Явится полиция. А у всех такой несчастный вид, смотрят друг на друга с подозрением. Не знают, чему верить, чему нет.

Она так их всех любит, так любит. И знает о них больше, чем кто-либо. Больше, чем миссис Аргайл. Та была одержимая мать. Они были для нее только ее детьми, ее собственностью. А Кирстен в каждом из них видела личность со всеми недостатками и добродетелями. Будь у нее свои дети, она, возможно, тоже смотрела бы на них как на собственность. Но она не сходила бы так из-за них с ума. Ее любовь принадлежала бы в основном мужу. Мужу, которого у нее никогда не было.

Она не понимала таких, как миссис Аргайл. Помешана была на детях, на чужих детях, а мужа для нее вроде бы и не существовало. Мистер Аргайл достойный, прекрасный человек, такого днем с огнем не сыщешь. А она им пренебрегала, ей дела до него не было. Ну и, конечно, не замечала, что у нее под носом делается. Что секретарша — очень хорошенькая и, главное, очень женственная. Ну что ж, пожалуй, ему еще не поздно… Или теперь уже поздно? Ведь убийство снова явилось на свет Божий, а мы-то думали, что погребли его. Осмелятся ли они теперь соединить свои судьбы?

Кирстен сокрушенно вздохнула. Что будет с ними со всеми? С Микки, который всегда питал неодолимую, болезненную ненависть к своей приемной матери. С Эстер, такой неуверенной в себе, такой не приспособленной к жизни. Она ведь только-только обрела спокойствие, познакомившись с этим славным молодым доктором. С Лео и Гвендой, у которых был и мотив для убийства, и, если смотреть правде в глаза, возможность его совершить. И он и она наверняка это понимают. Что будет с Тиной, с этой маленькой, вкрадчивой кошечкой? С эгоистичной Мэри, которая, пока не вышла замуж, казалась совсем бесчувственной, настоящей ледышкой…

Кирстен и сама поначалу была в восторге от своей хозяйки. Сейчас она уже не помнила точно, когда перестала ею восхищаться. Когда раскусила ее и поняла, что ей на самом деле нужно. Самоуверенная, властная, эдакое ходячее воплощение всеобщей благодетельницы. На ее лбу будто было написано: «Я лучше всех знаю, что хорошо, а что дурно». А ведь даже матерью им не была! Роди она ребенка, наверное, сохранила бы хоть каплю смирения.

Но зачем думать о Рейчел Аргайл? Рейчел Аргайл мертва.

Надо думать о себе… и о других. И о том, что будет завтра.

Мэри проснулась как от толчка.

Ей привиделось, что она — маленькая девочка и снова в Нью-Йорке.

Странно. Уже столько лет она не вспоминала о том времени.

Удивительно, что она вообще что-то помнит. Сколько ей тогда было? Пять? Шесть?

Ей приснилось, будто из отеля ее забрали домой, в теткину квартиру. И Аргайлы в конце концов отплыли в Англию без нее. Гнев и ярость охватили ее, но через минуту-другую она поняла, что это только сон.

Как восхитительно все было. Ее посадили в автомобиль, потом в отеле она вознеслась в лифте на восемнадцатый этаж. Просторный номер, шикарная ванная комната. Ей впервые открылось, как много всего можно иметь, если ты богат. Вот бы остаться здесь, и чтобы все это принадлежало ей — навеки…

Добиться этого оказалось совсем несложно. Единственное, что ей пришлось сделать, это разыграть чувствительную сцену. Ей это далось с трудом, так как чувствительность не в ее натуре. Но она справилась. Ай да умница, славно устроилась на всю жизнь. Богатые родители, платья, автомобили, пароходы, аэропланы, целый штат прислуги, дорогие игрушки. Волшебная сказка стала явью…

Жаль, что появились другие дети. Война, что поделаешь. А может, они появились бы в любом случае. Эта ее ненасытная материнская любовь! В такой любви есть что-то неестественное… что-то звериное.

2

Она всегда чувствовала легкое презрение к своей приемной матери. Какая тупость — подбирать детей из социальных низов! С преступными наклонностями, как у Жако. Психически неуравновешенных, как Эстер. Жестоких, как Микки. А Тина, та вообще полукровка!. Надо ли тут удивляться, что все они дурно себя ведут. Хотя, по правде говоря, не ей обвинять их в непослушании. Она сама не лучше. Ей вспомнилось, как она познакомилась с Филипом, лихим молодым летчиком. Как недовольна была мать. «Ох уж эти поспешные браки. Подожди, пока кончится война». Но она не захотела ждать. Силы воли у нее было не меньше, чем у матери. Кроме того, ее поддержал отец. В общем, они с Филипом поженились. А война вскоре закончилась.

Она хотела, чтобы Филип принадлежал только ей одной, и надеялась освободиться от материнской опеки. Но ее планы рухнули, — по вине судьбы, мать тут была ни при чем, Вначале крах финансовых предприятий Филипа, потом еще более страшный удар — полиомиелит и паралич. Когда Филипа выписали из госпиталя, им пришлось вернуться в «Солнечный мыс». Казалось, теперь хочешь не хочешь, а их дом будет здесь. Филип спустил все свои деньги, а содержание, которое предоставляли ей попечители, было невелико. Она просила, чтоб его увеличили, но в ответ услышала, что было бы разумнее какое-то время пожить в «Солнечном мысе». Но она воспротивилась: не хотела, чтобы ее Филип тоже стал «ребенком» Рейчел Аргайл. Заводить своих детей она не пожелала — ей нужен был только Филип.

Но выяснилось, что сам он совсем не прочь поселиться в «Солнечном мысе».

— Так и тебе будет легче, — сказал он. — Потом, там постоянно кто-то гостит, все-таки развлечение. К тому же мне всегда было приятно общество твоего отца.

Почему он не захотел быть только с нею, ведь она только об этом и мечтала? Почему ему нужен был еще кто-то — то ли ее отец, то ли Эстер?

Мэри чувствовала, как ее захлестывают волны бессильного гнева. Мать, как всегда, добилась своего.

Но насладиться своей победой ей не довелось… не успела…

И вот теперь снова начнут ворошить прошлое. Зачем, о Господи, зачем?

И почему все это так удручает Филипа? Зачем ему вмешиваться в то, что его совсем не касается? Зачем расспрашивать, выяснять, ставить кому-то ловушки?

И что это за ловушки он выдумал?

3

Лео Аргайл смотрел, как тусклый серый утренний свет медленно наполняет комнату.

Он очень тщательно все обдумал. Он совершенно отчетливо представлял, с чем им — ему и Гвенде — придется столкнуться.

Он попробовал взглянуть на все глазами старшего инспектора Хьюиша. Итак, Рейчел приходит в библиотеку, рассказывает им о выходке Жако, о том, как он буйствовал, как угрожал ей. Гвенда из деликатности удаляется в другую комнату, а он старается успокоить Рейчел, говорит, что она была совершенно права, проявив твердость, что их прежние попытки помочь Жако ни к чему хорошему не привели, и, как бы все ни обернулось, Жако должен смириться с тем, что ему уготовано. Успокоенная, Рейчел уходит.

Гвенда возвращается в его кабинет, собирает письма, которые необходимо отправить, спрашивает, не нужно ли ему чего-нибудь еще. В ее голосе он слышит то, чего не могут передать слова. Он благодарит ее, говорит, что нет, ничего не надо. Пожелав ему доброй ночи, она уходит. Она идет по коридору, потом спускается по лестнице, минует комнату, где сидит за письменным столом Рейчел, и направляется к входной двери. Но никто не видит, как она идет, как выходит из дома…

А он сам остается в библиотеке, один. Проверить, не спускался ли он в комнату жены, никто не может.

Вот и получается — и у него, и у Гвенды была удобная возможность…

И мотив, так как в то время они уже любили друг друга.

Нет ни того, кто мог бы их обвинить, ни того, кто засвидетельствовал бы их невиновность.

4

А у себя дома, в четверти мили от «Солнечного мыса», без сна, с сухими глазами лежала Гвенда. Кулаки у нее сжаты, она думает о том, как сильно она ненавидела Рейчел Аргайл.

И в темноте ей слышится голос Рейчел: «Надеялась заполучить моего мужа теперь, когда меня нет. Не выйдет. Ты его никогда не получишь».

5

Эстер спала. Ей снилось, что они с Доналдом Крейгом стоят на краю обрыва, и вдруг он уходит и оставляет ее одну. У нее вырывается крик ужаса, и тут она видит доктора Колгари. Он стоит на другом краю обрыва и протягивает к ней руки.

Она с укором его спрашивает:

«Зачем вы это сделали?»

И он отвечает:

«Я пришел, чтобы помочь вам…»

Тина лежала в постели, в маленькой комнатке для гостей, и старалась дышать глубоко и ровно, но сон все равно не шел.

Она не испытывала к миссис Аргайл ни благодарности, ни обиды, а вспоминала о ней просто с любовью. Миссис Аргайл кормила и поила ее, согревала, окружала комфортом, дарила дорогие игрушки. И она любила миссис Аргайл. Жаль, что ее больше нет…

Как теперь все непросто.

Когда виновным считали Жако, некоторые вещи не имели значения…

А теперь?

Глава 13

Старший инспектор Хьюиш окинул собравшихся внимательным взглядом.

— Знаю, как вам нелегко, — заговорил он извиняющимся тоном. — Очень нелегко заново все это пережить. Но, поймите, у нас нет выбора. Думаю, вы читали эту заметку? Все утренние газеты ее напечатали.

— Полное помилование, — сказал Лео.

— Судебная лексика иногда режет слух, — заметил Хьюиш. — Анахронизм[251], подобный многим терминам юриспруденции. Но смысл его вполне ясен.

— Стало быть, вы совершили ошибку, — сказал Лео.

— Да, — подтвердил Хьюиш. — Мы совершили ошибку. — Он помолчал. — Правда, она была неизбежна, мы ведь не располагали показаниями доктора Колгари.

— Мой сын вам говорил, когда вы его арестовали, что в тот вечер его подвезли до города на автомобиле, — с горечью напомнил Лео.

— О да. Он говорил. И мы приложили все усилия, чтобы проверить его слова, но не смогли найти никого, кто бы их подтвердил. Я прекрасно понимаю, мистер Аргайл, как вам горько и больно. Но даже не приношу вам своих извинений. Мы, полицейские, обязаны только получить свидетельские показания, которые затем направляются прокурору, а он уже решает, возбуждать ли дело. В данном случае он решил положительно… Ну, в общем, я бы хотел вас попросить — если это возможно — абстрагироваться от чувства ожесточения и обиды и снова припомнить все, что касается данного дела.

— Какая теперь от этого польза? — резко проговорила Эстер. — Того, кто это сделал, теперь и след простыл и вам никогда его не найти.

Старший инспектор посмотрел на нее.

— Может быть, и так, а может, повезет, — кротко проговорил он. — Вы не поверите, но бывали случаи, когда нам удавалось напасть на след даже спустя несколько лет. Главное — терпение, терпение и упорство.

Эстер отвернулась, а Гвенда поежилась, будто на нее подуло холодным ветром. Она с ее живым воображением почувствовала угрозу в этих словах, произнесенных таким спокойным тоном.

— А теперь, если позволите, начнем, — сказал Хьюит и выжидательно посмотрел на Лео. — Начнем с вас, мистер Аргайл.

— Что именно вас интересует? У вас, должно быть, имеется мое первоначальное заявление. Теперь мне едва ли удастся припомнить все с такой точностью, как тогда. Часы и даты так легко забываются.

— Это-то понятно. Но всегда есть шанс, что какой-то незначительный факт, который в то время ускользнул от вашего внимания, вдруг всплывет в памяти.

— А вы не допускаете, что по прошествии времени можно увидеть те или иные события в более правильном свете? — спросил Филип.

— Конечно, такое случается, — согласился Хьюиш, с интересом взглянув на Филипа.

«Умный малый, — подумал он. — Интересно, какие у него соображения по поводу этого дела…»

— Итак, мистер Аргайл, не могли бы вы просто припомнить последовательность событий. Значит, вам подали чай?

— Да. Как обычно, в пять часов, в столовую. Собрались все, кроме мистера и миссис Даррант. Они пили чай у себя, в своей гостиной.

— В то время я был еще более беспомощен, чем теперь, — сказал Филип. — Только что вышел из клиники.

— Понял. — Хьюиш снова повернулся к Лео. — Все — это значит?..

— Моя жена, я, Эстер, мисс Воэн, мисс Линдстрем.

— Что было потом? Расскажите, пожалуйста, все, что помните.

— После чая мы с мисс Воэн вернулись сюда. Работали над очередной главой моей книги «Экономика средневековья», которую я редактировал и дополнял. Жена спустилась на первый этаж в свою гостиную, которая служила ей кабинетом. Она, как вам известно, почти все свое время посвящала общественной деятельности. В тот вечер она просматривала планы новой спортивной площадки для детей, чтобы потом представить их местному совету.

— Вы слышали, как пришел Джек?

— Нет. То есть я не знал, что это он. Мы с Гвендой слышали, что звонили в парадную дверь, но кто пришел, мы не знали.

— Вы не задались вопросом, мистер Аргайл, кто бы это мог быть?

Казалось, эти слова позабавили Лео.

— В ту минуту я был полностью погружен в пятнадцатый век. Внизу были жена, мисс Линдстрем, Эстер и, возможно, кто-то из приходящей прислуги. Вряд ли кто-то рассчитывал, что я пойду открывать дверь.

— Что было потом?

— Ничего. Пришла моя жена, но это было гораздо позже.

— Когда именно?

Лео нахмурился.

— Теперь я затрудняюсь сказать. Тогда мне показалось, что через полчаса, нет… позже, наверное, минут через сорок пять.

— Чаепитие мы закончили вскоре после половины шестого, — сказала Гвенда. — Думаю, когда миссис Аргайл пришла в библиотеку, было, примерно, без двадцати семь.

— И она сказала…

Лео вздохнул.

— Мы уже столько раз это повторяли, — болезненно поморщился он. — Жена сказала, что приходил Жако, что у него крупные неприятности, держался агрессивно и дерзко, требовал денег. Говорил, что если немедленно не достанет денег, то ему грозит тюрьма. Жена решительно ему отказала, сказала, что не даст ни пенса. И ее мучили сомнения, правильно ли она поступила.

— Мистер Аргайл, позвольте задать вам один вопрос. Почему миссис Аргайл не позвала вас, когда разговаривала с Джеком? Почему сказала вам об этом только потом? Вам это не показалось странным?

— Нет, не показалось.

— Уж, кажется, чего естественней? Может быть, вы были в ссоре?

— О нет. Просто жена имела обыкновение самостоятельно принимать решения по всем практическим вопросам. Она часто заблаговременно интересовалась моим мнением, а потом, приняв решение, всегда обсуждала его со мной. О Жако мы с ней часто разговаривали. Нам катастрофически с ним не везло. Жена не раз выплачивала очень крупные суммы денег, чтобы вызволить Жако, но он снова и снова ухитрялся попасть в беду. И мы решили больше ему не помогать — пусть сам узнает, почем фунт лиха.

— И тем не менее миссис Аргайл была расстроена?

— Да. Если бы он вел себя не так дерзко… более чем дерзко… она бы, вероятно, сдалась и снова ему помогла. Но на этот раз она только укрепилась в своей решимости.

— И тогда Жако ушел?

— Да.

— Вы сами в этом убедились или вам сказала миссис Аргайл?

— Она мне сказала. Сказала, что он кричал на нее, грозился вернуться и требовал, чтобы она к его приходу приготовила деньги.

— Пожалуйста, припомните, — это весьма важно, — вас эти угрозы не встревожили?

— Разумеется, нет. Мы давно привыкли к выходкам Жако.

— Вам тогда и в голову не приходило, что, вернувшись, он может исполнить свою угрозу?

— Нет. Я и тогда вам это говорил. Я был просто потрясен.

— Оказывается, вы были правы, — мягко проговорил Хьюит. — Миссис Аргайл убил не Жако… Итак, она вышла от вас. Когда именно?

— Могу сказать довольно точно. Мы столько раз это обсуждали. Около семи. Примерно без семи минут семь.

— Вы можете это подтвердить? — обратился Хьюиш к Гвенде Воэн.

— Да.

— Можете ли вы что-нибудь добавить к тому, что рассказал мистер Аргайл? Не упустил ли он чего-нибудь?

— Я слышала только начало разговора. Когда миссис Аргайл сказала, что Жако требует денег, я подумала, что мне лучше уйти, чтобы не смущать их. И я вышла, — она указала на дверь в глубине библиотеки, — в комнату, где я обычно печатаю. А потом, услышав, что миссис Аргайл вышла, я вернулась.

— Это было без семи минут семь?

— Да, примерно… ну, может быть, без пяти.

— А что было потом, мисс Воэн?

— Я спросила у мистера Аргайла, не хочет ли он продолжить работу, но он сказал, что потерял мысль. После я спросила, не надо ли чего-нибудь сделать. Нет, сказал он. Тогда я собралась и ушла.

— Когда именно?

— Пять минут восьмого.

— Вы спустились вниз и вышли через парадную дверь?

— Да.

— Гостиная миссис Аргайл находится сразу слева от парадной двери?

— Да.

— Дверь ее гостиной была открыта?

— Да, приоткрыта, примерно на фут.

— Вы не зашли к миссис Аргайл, чтобы пожелать ей доброй ночи?

— Нет.

— А обычно делали это?

— Нет. Глупо беспокоить человека и мешать ему, только чтобы пожелать доброй ночи.

— Если бы вы вошли, вы, наверное, обнаружили бы тело.

Гвенда пожала плечами.

— Возможно… Но мне кажется — вернее, нам всем тогда казалось, что ее убили позже. Жако едва ли смог бы…

Она запнулась.

— Теперь ведь уже известно, что ее убил не Жако. Поэтому она к этому времени уже могла быть мертва, вы согласны?

— Да, наверное, могла.

— Вы пошли прямо домой?

— Да. Когда я пришла, мы какое-то время разговаривали с моей квартирной хозяйкой.

— Так. А возле дома Аргайлов вы никого не встретили?

— Нет… нет. — Гвенда нахмурилась. — Сейчас уже не помню… Было холодно, темно. К тому же эта улица — тупик. Кажется, я не видела никого, пока не вышла на Ред-Лайон. Здесь мне встретились несколько человек.

— А машины?

Казалось, Гвенду вдруг что-то поразило.

— Да, действительно, машину я видела. Она забрызгала мне юбку. Пришлось даже сразу как пришла смывать с нее грязь.

— Какой марки была машина?

— Не помню. Не заметила. Помню только, что она мне встретилась у въезда на нашу улицу. Но там много домов. Мало ли к какому она могла ехать.

Хьюит снова обратился к Лео:

— Вы сказали, что спустя какое-то время после ухода жены слышали звонок у парадной двери?

— Да. Вроде бы слышал. Но полной уверенности у меня нет.

— В котором часу это было?

— Понятия не имею. На часы не смотрел.

— А вы не подумали, что вернулся Жако?

— Не подумал. Я… снова погрузился в работу.

— Еще один вопрос, мистер Аргайл. Вам ведь и в голову не приходило, что ваш сын женился?

— Нет, конечно!

— А миссис Аргайл тоже об этом не знала? Или, может быть, знала, но не говорила вам?

— Уверен, что она тоже ничего не подозревала. Она бы тотчас мне рассказала. Когда жена Жако здесь появилась, я был просто потрясен. Мисс Линдстрем мне говорит: «Тут молодая женщина… девушка утверждает, что она жена Жако. Но ведь этого не может быть». По-моему, вы были ошеломлены, правда, Кирсти?

— Да, я ушам своим не поверила, — сказала Кирстен. — Ей пришлось дважды повторить, и только тогда до меня дошло. Невероятно!

— Насколько я понял, мистер Аргайл, вы проявили истинное великодушие по отношению к этой женщине?

— Я сделал то, что мог. Она снова вышла замуж, чему я очень рад. Кажется, ее муж приятный и достойный молодой человек.

Хьюит кивнул. Потом повернулся к Эстер.

— Теперь вы, мисс Аргайл. Что вы делали в тот день после чая?

— Не помню, — хмуро ответила девушка. — Разве можно все это помнить? Два года прошло.

— Вероятно, вы помогали мисс Линдстрем убирать посуду после чая.

— Ну да, именно так, — подтвердила Кирстен. — А после ты поднялась к себе в спальню. А потом ушла, помнишь? В театр, на любительский спектакль «В ожидании Годо»[252].

Эстер держалась замкнуто и отчужденно.

— Вы же все это уже записывали, — сказала она Хьюиту. — Сколько можно твердить об одном и том же?

— А вдруг обнаружится что-то важное? Итак, мисс Аргайл, в котором часу вы ушли из дома?

— В семь… примерно в семь.

— Слышали ли вы разговор вашей матери и брата Джека?

— Нет, не слышала. Я была наверху.

— Но до того, как уйти в театр, вы видели миссис Аргайл?

— Да. Мне понадобились деньги. Я уже вышла и вдруг вспомнила, что у меня бензин на нуле. Надо было заправиться по пути в Драймут. И я вернулась, чтобы попросить у матери денег… всего пару фунтов. Больше мне не надо было.

— И мать вам их дала?

— Кирсти дала.

Хьюит немного удивился.

— Не помню, чтобы вы раньше об этом говорили.

— Как было, так и говорю, — с вызовом ответила Эстер. — Я вошла и сказала, что мне нужно немного денег. Кирстен услышала и крикнула мне из холла, что у нее есть и она мне даст. А мама сказала: «Да, возьми у Кирсти».

— А я как раз собиралась пойти в женский клуб, отнести книги о составлении букетов, — добавила Кирстен. — Я знала, что миссис Аргайл занята и не хочет, чтобы ее отвлекали.

— Какое имеет значение, кто именно дал мне деньги? — раздраженно проговорила Эстер. — Вы хотите знать, когда я последний раз видела мать живой? Тогда и видела. Она сидела за столом, просматривала какие-то бумаги. Я сказала, что мне нужны деньги, и Кирстен крикнула из холла, что сама даст их мне. Я взяла у нее деньги, снова вошла в комнату к маме и пожелала ей доброй ночи, а она мне — приятного вечера и еще попросила, чтобы я была осторожна за рулем. Она всегда это говорила. Я пошла в гараж и вывела автомобиль.

— А мисс Линдстрем?

— Дала мне деньги и сразу ушла.

Кирстен Линдстрем сказала поспешно:

— Эстер обогнала меня, едва я успела дойти до угла. Она, должно быть, вышла из дому сразу после меня. Она поехала вверх по склону на шоссе, а я свернула налево, в сторону деревни.

Эстер открыла рот, будто хотела что-то сказать, потом снова его закрыла.

Хьюиш насторожился. Уж не старается ли Кирстен Линдстрем убедить его, что у Эстер просто не было времени, чтобы совершить преступление. А что, если девушка вернулась в комнату матери вовсе не затем, чтобы пожелать ей доброй ночи, что, если Эстер затеяла ссору и в припадке гнева ударила миссис Аргайл кочергой?

Хьюиш обернулся к Кирстен и вкрадчивым голосом попросил:

— Ну, мисс Линдстрем, давайте послушаем, что припомните вы.

Та явно нервничала.

— Пили чай. Потом я убирала со стола, — начала она, судорожно сплетая и расплетая пальцы. — Эстер мне помогала. Потом она поднялась к себе. Потом пришел Жако.

— Вы слышали, как он пришел?

— Да. Я его и впустила. Он сказал, что потерял ключ, прошел прямо к матери. Слышу, он говорит: «Я попал в беду. Ты должна мне помочь». Потом я ушла в кухню и больше уже ничего не слышала. Надо было еще кое-что приготовить к ужину.

— А как он ушел, вы слышали?

— Да, еще бы! Он так кричал. Я выбежала из кухни, а он стоит здесь, в прихожей. Весь трясется от злости и кричит, что еще вернется, чтобы мать приготовила деньги, не то… Так и сказал: «Не то!..» Видно, хотел ее напугать.

— А потом?

— Выскочил и со всей силы хлопнул дверью. Миссис Аргайл вышла в холл. На ней просто лица не было. И говорит мне: «Слышала?» Я ее спросила: «Что, у него опять что-то не так?» Она кивнула и пошла в библиотеку к мистеру Аргайлу. Я накрыла стол к ужину и поднялась к себе, чтобы одеться. Понимаете, в женском клубе на другой день проводили конкурс на лучший букет, и мы обещали им принести книги про то, как нужно их составлять.

— Значит, вы понесли книги. В котором часу вы вернулись?

— Ну… около половины восьмого. Дверь открыла своим ключом. И сразу вошла в кабинет миссис Аргайл — передать ей благодарность и записку от устроителей конкурса. Она сидела за столом, голову уронила на руки. А рядом валялась кочерга. И ящики бюро выдвинуты. «Грабитель, — подумала я. — На нее напал грабитель». Выходит, я была права. Теперь-то известно, что я была права! Грабитель, а семья тут ни при чем!

— Значит, миссис Аргайл сама его впустила?

— А что тут странного? — с вызовом сказала Кирстен. — Она была очень добрая и очень… очень доверчивая, никого и ничего не боялась. И потом, она же была не одна. Наверху находились ее муж, Гвенда, Мэри. Она могла позвать на помощь.

— Однако не позвала, — возразил Хьюит.

— Да. Видимо, он ей наговорил что-то вполне подходящее. А она всегда всех выслушивала. Ну вот, наверное, снова села к столу, может, искала чековую книжку — говорю же, она была доверчивая. А он этим воспользовался, схватил кочергу и нанес удар. Может, он и не собирался ее убивать. Может, хотел только оглушить и взять деньги и драгоценности.

— Но, похоже, он ничего не успел, только ящики у стола выдвинул.

— Может, что-то услышал или у него просто нервы сдали. Может, понял, что убил ее, ну и… сразу испугался.

Кирстен подалась вперед. В глазах у нее были страх и мольба.

— Наверняка так все и случилось. Поверьте!

Хьюиша насторожила ее настойчивость. Что это, страх за себя? Что, если она сама убила хозяйку, а ящики выдвинула, чтобы все подумали, что это сделал грабитель? Медицинская экспертиза была не в состоянии установить время смерти с достаточной точностью, они говорили, что это произошло в промежуток от девятнадцати до девятнадцати тридцати. Промежуток в целых полчаса.

— Возможно, возможно, — любезно поддакнул Хьюиш.

Женщина украдкой облегченно вздохнула и откинулась на спинку стула.

Хьюит обратился к Даррантам:

— Слышали ли вы что-нибудь?

— Ничего не слышали. Я принесла поднос с чаем в нашу комнату, — сказала Мэри. — Она изолирована от остальной части дома. Мы вышли только услышав, как закричала Кирстен, когда обнаружила тело.

— Значит, до этого момента вы не выходили из комнаты?

— Нет. — Мэри смотрела на Хьюита своим прозрачным взглядом. — Мы играли в пикет.

Филип ощутил легкое беспокойство. Почему? Полли как будто все делает так, как он ей сказал. Возможно, причина тому — безупречность ее манер, ее спокойствие, неторопливость, безмятежная уверенность в себе. «Вот так душенька Полли! Лжет и не краснеет», — подумал он.

— А я, старший инспектор, ни тогда, ни теперь и шагу ступить самостоятельно не в состоянии, — сказал Филип.

— Ну, теперь вы хоть куда, мистер Даррант, — бодро проговорил старший инспектор. — Вот-вот снова начнете ходить.

— Долга песня.

Хьюиш переключился на двух остальных членов семьи, которые до этой минуты не произнесли ни звука. Микки сидел, скрестив руки на груди, с презрительной усмешкой на лице. Хрупкая и грациозная Тина, откинувшись на спинку стула, рассеянно переводила взгляд с одного лица на другое.

— Вас в доме не было, я знаю, — сказал Хьюиш. — Но, может быть, напомните, что вы делали в тот вечер?

— Неужели вы нуждаетесь в напоминании? — Презрительная усмешка на лице Микки обозначилась еще явственней. — Могу сказать только о себе. Проверял автомобиль. Сцепление барахлило. Очень долго провозился. Прогнал машину от Драймута до Минчин-Хилла по Морроуд и обратно через И пели. К несчастью, мой автомобиль говорить не умеет, свидетельских показаний от него не дождетесь.

Тина повернула голову и пристально посмотрела на Микки. Ее лицо при этом хранило бесстрастное выражение.

— А вы, мисс Аргайл? Вы ведь работаете в библиотеке в Редмине?

— Да. Библиотека закрывается в половине шестого. Я по дороге кое-что купила — на Хай-стрит — и пошла домой. У меня квартирка в Моркомб-Меншенз. Приготовила себе ужин, а потом весь вечер слушала музыку. У меня есть проигрыватель и пластинки.

— И совсем никуда не выходили?

— Никуда, — сказала девушка после едва заметной паузы.

— Вы уверены, мисс Аргайл?

— Да, уверена.

— У вас ведь есть автомобиль?

— Да.

— У нее малолитражка с прозрачной крышей, настоящая летающая тарелка. «Тарелочка, тарелка на небе висит, красная тарелка мне беду сулит…»

— Да, малолитражка, — сухо, без тени улыбки подтвердила девушка.

— Где вы ее держите?

— На улице. Гаража у меня нет. Но рядом с домом переулок. Там все припарковывают свои машины.

— Значит, больше ничего интересного вы нам сообщить не можете?

Хьюит сам удивился своей настойчивости.

— Не могу.

Микки бросил на нее быстрый взгляд.

Хьюит вздохнул.

— Боюсь, инспектор, этот разговор вам мало что даст, — сказал Лео Аргайл.

— Как знать, мистер Аргайл. Вы, наверное, понимаете, что самое странное в этом деле?

— Я… Не уверен, что уловил вашу мысль.

— Деньги, — сказал Хьюит. — Деньги, взятые миссис Аргайл из банка, среди которых была пятифунтовая купюра с надписью на обратной стороне: «Миссис Боттлберри, Бангор-роуд, семнадцать». Эта купюра среди прочих была изъята у Джона Аргайла при аресте. На это в основном и опиралось обвинение. Тем более что он сам клялся, что получил деньги от матери. Но миссис Аргайл заверила вас и мисс Воэн, что не давала Жако никаких денег. Вопрос — как у него оказались эти пятьдесят фунтов? Вернуться сюда он не мог. Это следует из показаний доктора Колгари. Значит, они должны были быть при нем, когда он отсюда уходил. Кто их ему дал? Может быть, вы? — Он в упор посмотрел на Кирстен Линдстрем.

— Я?! Нет, конечно. Как я могла?! — вскричала женщина, покраснев от злости.

— Где лежали деньги, которые миссис Аргайл взяла из банка?

— Она всегда держала деньги у себя в письменном столе, — сказала Кирстен.

— Ящик запирался?

Кирстен задумалась.

— Обычно она запирала его на ночь.

Хьюиш взглянул на Эстер.

— Может быть, вы взяли деньги из ящика и отдали их вашему брату?

— Я даже не знала, что он здесь был. И разве я могла взять деньги так, чтобы мама не видела?

— Спокойно могли — когда ваша мать пошла в библиотеку поговорить с мистером Аргайлом, — сказал Хьюиш.

Ему было интересно, сообразит ли девушка, что ей расставили сети.

Эстер угодила прямо в западню.

— Но Жако к тому времени уже ушел. Я… — Она испуганно замолчала.

— Значит, вы все-таки знали, когда ваш брат ушел? — тут же спросил Хьюиш.

— Я… я… знаю теперь, а тогда не знала, — с торопливой горячностью проговорила Эстер. — Я была наверху, в своей комнате. Говорю вам, я совсем ничего не слышала. И в любом случае я не собиралась давать Жако никаких денег.

— Вот и я вам говорю то же, — сказала Кирстен, щеки которой пылали от негодования. — Если бы я дала ему деньги, то только свои собственные! Красть бы я не стала!

— Конечно, не стали бы, — сказал Хьюиш. — Но, понимаете, что из этого следует? Миссис Аргайл, вопреки тому, что сказала вам, — он посмотрел на Лео, — скорее всего, сама дала ему эти деньги.

— Не могу поверить. Почему же она об этом умолчала?

— Не она первая скрыла, что была к сыну более снисходительна, чем он того заслуживает.

— Тут вы ошибаетесь, Хьюиш. Жена никогда не лгала и не изворачивалась.

— Никогда, кроме того вечера, — сказала Гвенда Воэн. — Все-таки она, наверное, дала ему деньги. Инспектор прав: это единственно возможное объяснение.

— В конце концов, мы теперь должны рассматривать это дело с совсем иной точки зрения, — примирительно проговорил Хьюиш. — Мы считали, что Джек Аргайл во время ареста лгал. Сейчас мы знаем, что он говорил правду: Колгари действительно подвез его до города. Поэтому весьма вероятно, что насчет денег он тоже сказал правду. Он утверждал, что ему их дала мать. Вероятно, так оно и было.

Воцарилось неловкое молчание.

Хьюит поднялся.

— Ну что ж, благодарю вас. Боюсь, след совсем остыл, но вдруг повезет…

Лео проводил его до двери. Вернувшись, он сказал со вздохом:

— Ну вот все и кончилось. По крайней мере, пока кончилось…

— Навсегда, — возразила Кирстен, — Они никогда ничего не узнают.

— Какая нам от этого польза? — воскликнула Эстер.

— Успокойся, дитя мое, — сказал отец, подходя к ней. — Не взвинчивай себя так. Время все излечит.

— Не излечит. Что мы будем делать? Что?

— Пойдем со мной, Эстер, — Кирсти положила руку ей на плечо.

— Оставьте меня! — Эстер выбежала из комнаты. Минуту спустя хлопнула парадная дверь.

— Ох, не доведет ее все это до добра, — сказала Кирстен.

— И все же, по-моему, это не так, — задумчиво проговорил Филип Даррант.

— Что не так? — спросила Гвенда.

— Что мы никогда не узнаем правды… У меня просто руки чешутся.

На его немного лукавом, как у юного фавна, лице вспыхнула какая-то странная улыбка.

— Филип, пожалуйста, будь осторожен, — вдруг сказала Тина.

Он удивленно на нее посмотрел.

— Крошка Тина, а что знаешь ты обо всем этом?

— Надеюсь, что не знаю ничего, — отчетливо проговорила она.

Глава 14

1

— Ничего, надо полагать, не откопали? — спросил начальник полиции.

— Определенного ничего, сэр, — сказал Хьюиш. — Но все-таки время потрачено не так чтобы уж совсем зря.

— Ну-ну, что у вас там?

— Значит, так. Наши прежние данные и параметры времени не изменились. Около семи миссис Аргайл была жива, она разговаривала с мужем и Гвендой Воэн, а внизу ее видела Эстер Аргайл. Трое не могли заранее сговориться. С Жако Аргайлом теперь разобрались. Остаются только следующие варианты: убить мог муж — в любой момент между пятью минутами восьмого и половиной восьмого; Гвенда Воэн — когда уходила, то есть в пять минут восьмого; Эстер — незадолго перед тем; Кирстен Линдстрем — когда пришла, то есть, скажем, чуть раньше половины восьмого. Физическое состояние Дарранта обеспечивает ему алиби, но алиби его жены держится только на его словах, на его утверждении, что она была с ним неотлучно. Между семью и половиной восьмого она могла при желании спуститься и убить мать. Непонятно только, зачем ей это? Вообще, на мой взгляд, мотив для убийства был только у двоих: у Лео Аргайл а и Гвенды Воэн.

— Вы думаете, это сделал один из них — или они действовали вместе?

— Вместе они, по-моему, в этом участвовать не могли. Как я себе представляю, это преступление, совершенное в состоянии аффекта, а не с заранее обдуманными намерениями. Миссис Аргайл поднялась в библиотеку и рассказала им, как Жако ей грозил и требовал денег. Допустим, позже Лео Аргайл идет к ней поговорить о Жако или еще о чем-нибудь. В доме тишина. Никого нет. Он входит в кабинет жены. Она сидит за письменным столом спиной к нему. На полу, может быть, валяется брошенная кочерга, которой Жако грозил матери. Такие тихие, сдержанные люди, бывает, вдруг срываются. Обмотать руку носовым платком, чтобы не осталось отпечатков, схватить кочергу и с размаху ударить садящую по голове — на это ушла бы минута. Потом выдвинуть пару ящиков, чтобы подумали, что искали деньги. И — обратно в библиотеку, ждать, пока кто-нибудь не обнаружит тело. Или же другой вариант. Гвенда Воэн, перед тем как выйти из дома, заглядывает к ней в кабинет. И вдруг такой соблазн. А свалить все можно потом на Жако. И пожалуйста, выходи замуж за Лео Аргайла.

Майор Финни нахмурил лоб и кивнул.

— Да. Правдоподобно. И с сообщением о помолвке не спешили — осторожничали, откладывали до тех пор, пока бедняга Жако не получит приговор за убийство. Да, вполне может быть. Варианты преступлений не отличаются разнообразием. Муж и третье лицо или жена и третье лицо — каждый раз примерно та же картина. Но что можно теперь сделать, Хьюит? Какие у нас имеются возможности?

— Я не вижу никаких возможностей, сэр, — подумав, отозвался Хьюит, — Даже если мы совершенно уверены, все равно, где доказательства? На суд выйти не с чем.

— Н-да. Выйти не с чем. Но вообще-то вы уверены, Хьюит? В глубине души?

— Не так твердо, как хотелось бы, — с грустью признался старший инспектор Хьюиш.

— Да? А почему?

— Не такой он человек, — ответил Хьюиш. — Я имею в виду мистера Аргайла.

— Не такой, чтобы убить?

— Я не столько об убийстве, сэр, сколько об этом Жако. Не думаю, чтобы мистер Аргайл мог сознательно подставить парня.

— Он ему ведь не родной отец, вы помните? Он мог и не питать к нему особо теплых чувств, мог даже ревновать, из-за того что жена уделяла тому столько внимания.

— Может, и так. Хотя как будто бы он хорошо относился ко всем этим детям. Да вроде и теперь к ним привязан.

— С другой стороны, — продолжал рассуждать Финни, — он знал, что мальчишку не повесят… И тогда… тогда совсем другое дело.

— Это мысль, сэр. Возможно, он считал, что десять лет заключения — а к этому и сводится на практике пожизненный срок — пойдут парню на пользу.

— Ну а если вернуться к Гвенде Воэн?

— Если допустить, что убийство совершила она, ее вряд ли мучила бы совесть. Женщины — народ беспощадный.

— Но в целом вы склоняетесь к тому, что это либо он, либо она?

— Да, сэр. В целом склоняюсь.

— Но не более того? — уточнил начальник полиции.

— Не более. Там что-то такое происходит. Подводные течения, так сказать.

— Что вы имеете в виду, Хьюиш?

— Что мне по-настоящему хотелось бы знать, сэр, это какие у них самих мысли? Друг про друга.

— A-а, теперь ясно. Вас интересует, не знают ли они, кто совершил убийство?

— Да. Никак в толк не возьму. Если знают, то все ли? И не сговорились ли они помалкивать? Едва ли. Вполне возможно, что у каждого имеются свои собственные идеи и подозрения. Эта шведка, например, — сплошной комок нервов. Все время настороже. Может, она сама и убила? Она в таком возрасте, когда у женщин немного ум за разум заходит. И не поймешь толком, то ли она за себя боится, то ли за кого-то еще. Мне лично кажется — я, конечно, могу ошибаться, — что она не за себя боится.

— За Лео?

— Нет, не думаю. По-моему, за младшенькую, за Эстер.

— За Эстер? Гм. А Эстер не могла убить?

— Вроде никакого мотива. Но у нее горячий нрав, и — как знать — может, она немного неуравновешенна.

— И Линдстрем известно про нее куда больше, чем нам…

— Само собой. Потом еще есть та чернявенькая, что работает в библиотеке.

— Но ее в тот вечер в родительском доме не было, верно?

— Верно-то верно. Но у меня такое впечатление, что она что-то знает. Может быть, знает, кто убил.

— Догадывается? Или знает?

— Она обеспокоена. Нет, похоже, тут не просто догадка…

Хьюит помолчал.

— И еще есть второй сын, Микки. Он тоже в тот вечер отсутствовал. Он проверял машину, но никого с ним не было. Говорит, что обкатывал ее у Минчинского холма. Приходится верить ему на слово. Но на этой же самой машине он мог подъехать к родительскому дому, совершить убийство и быстренько уехать. Гвенда Воэн упомянула одну подробность, которой не было в ее первоначальных показаниях. Она говорит, что, когда она дошла до угла, с улицы Ред-Лайон завернул автомобиль. На улице, ведущей к дому Аргайлов, четырнадцать домов, автомобиль мог направляться к любому из них, и теперь, когда прошло два года, конечно же никто этого не вспомнит. А вдруг это был автомобиль Микки? Мы ведь не можем исключить подобный вариант.

— Зачем ему было убивать свою приемную мать?

— Вроде бы незачем. Но, возможно, мы чего-то не знаем?

— А кто же может знать?

— Все они. Но нам ничего не скажут. Разве что случайно проговорятся.

— Угадываю ваш дьявольский замысел, — сказал майор Финни. — Кого же вы намерены первым делом взять в оборот?

— Линдстрем, я думаю. Только бы удалось сломить ее сопротивление. Еще очень надеюсь выяснить, не было ли у нее давней обиды на миссис Аргайл. И наконец, этот парализованный малый, — заключил Хьюиш. — Филип Даррант.

— А он-то что?

— Чувствую я, что он составил себе некоторое представление обо всей этой истории. Со мной он, конечно, откровенничать не станет. Но попробую уловить, в каком направлении работает у него мысль. Парень он с головой и, я бы сказал, весьма наблюдательный. Он мог обратить внимание на кое-какие интересные детали.

2

— Давай выйдем, Тина, немного подышим свежим воздухом.

— Подышим? — Тина, запрокинув голову, с сомнением заглянула в лицо Микки. — Холодно ведь, Микки. — Она зябко передернула плечами.

— Мне кажется, ты не любишь свежий воздух, Тина. И поэтому способна целый день торчать в четырех стенах у себя в библиотеке.

Тина улыбнулась.

— Я не против торчать в четырех стенах, когда зима. Тут тепло, уютно.

— Вот я и смотрю — сжалась вся в комок, как котенок у очага. И тем не менее тебе будет полезно немного прогуляться. Пошли, Тина. Я хочу поговорить с тобой. Я хочу… Господи, вздохнуть поглубже и отвлечься от всей этой истории, которую полиция снова вытащила на свет!

Тина плавным, лениво-грациозным движением поднялась со стула — она действительно была похожа на изящную кошечку.

В вестибюле она закуталась в твидовое пальто с меховым воротником, и они вышли на улицу.

— А ты, Микки, даже без пальто?

— Да. Я вообще не чувствую холода.

— Брррр! — Тина поежилась. — Как мне не нравится здесь зимой! Я бы уехала за границу. Хорошо бы очутиться где-нибудь, где всегда светит солнце и чтобы воздух был влажным, мягким и теплым.

— Мне предложили работу в Персидском заливе, — сказал Микки. — В одной нефтяной компании. Начальником автотранспортного отдела.

— Поедешь?

— Наверно нет… Какой смысл?

Они обогнули дом и пошли по тропе, которая вилась среди деревьев и в конце концов спускалась к реке. Над обрывом на полпути стояла небольшая беседка со скамьей. Не садясь, они просто остановились под ее прикрытием, чтобы спрятаться от ветра, и стали смотреть сверху на реку.

— Красиво тут, верно? — сказал Микки.

— Да, пожалуй, — отозвалась она, но взгляд ее выражал безразличие.

— Но точно сказать ты не можешь, да? — ласково упрекнул ее Микки. — Ты не умеешь чувствовать красоту, Тина, и никогда не умела.

— Ты раньше никогда этим не восхищался, хотя мы прожили здесь столько лет. Ты все время ходил хмурый, тосковал, хотел обратно в Лондон.

— Это другое дело, — покачал головой Микки. — Просто я был здесь чужим.

— Вот именно, — сказала Тина. — Ты всюду чужой.

— Я всюду чужой, — задумчиво повторил Микки. — Должно быть, так оно и есть. Господи, Тина, какая страшная мысль. Помнишь ту старую песню, что пела нам Кирстен? Про голубку:

Девица моя милая…

Голубка моя белокрылая…

Вспомнила?

Тина замотала головой.

— Может, она тебе и пела, а я… нет, не помню.

Микки продолжал, то ли декламируя, то ли напевая:

— Девица моя милая,

Голубка моя белокрылая,

Мы уходим в дальнее плаванье,

И назад мы уже не придем.

Не найти мне нигде тихой гавани —

Только в любящем сердце твоем.

Он заглянул Тине в глаза.

— Так оно, похоже, и есть.

Тина положила маленькую ладонь ему на локоть.

— Давай посидим тут немного, Микки. Тут не чувствуется ветра и не так холодно.

Он подчинился.

— Ну почему ты всегда такой грустный? — спросила она.

— Эх, моя милая, разве тебе понять?

— Я многое понимаю. — Тина покачала головой. — Неужели ты не можешь о ней забыть, Микки?

— Забыть? О ком?

— О матери.

— Забыть о ней! — с горечью повторил Микки. — Поди попробуй забыть после таких расспросов, как сегодня утром. Когда человека убили, он не дает о себе забыть.

— Я не про то, — сказала Тина. — Я имела в виду твою родную мать.

— О ней-то чего мне думать? Я и не видел ее с шести лет.

— Нет, Микки, ты о ней думал. Думал постоянно.

— Я что, когда-нибудь говорил тебе об этом?

— Некоторые вещи можно и так понять.

Микки обернулся к ней.

— Ты такая тихая, мягонькая зверушка, Тина. Вроде черного котеночка. Так и хочется погладить тебя по шерстке. Киса, кисонька, хорошенькая, славная. — Он погладил рукав ее пальто.

Тина улыбнулась в ответ. Микки сказал:

— Ты ведь не ненавидела ее, как все остальные, правда?

— И очень несправедливо с вашей стороны! — Она покачала головой и проговорила с чувством: — Ты посмотри, сколько она нам всем дала! Дом, тепло, любовь, хорошую еду, игрушки, присмотр и уход…

— Да-да, — нетерпеливо отмахнулся Микки. — Блюдечко молока и чтобы гладили по шерстке. Это все, чего ты хотела, кошечка?

— Я была благодарна за это, — ответила Тина. — А вы — нет.

— Неужели ты не понимаешь, Тина, что невозможно испытывать благодарность по требованию? От того, что обязан испытывать благодарность, только еще хуже. Я не хотел, чтобы меня привозили сюда. Не хотел жить в роскоши. Не хотел уезжать из родного дома.

— Дом могли разбомбить, — заметила Тина. — И ты мог погибнуть.

— Ну и что? Пусть бы и разбомбили. Я бы погиб у себя дома, среди своих. На своем месте. Видишь, мы снова к этому вернулись. Нет ничего хуже, чем быть чужим, посторонним. Но ты — котеночек, для тебя важны только материальные вещи.

— Возможно, что это и так, в каком-то смысле, — сказала Тина. — Возможно, потому я и не испытываю таких чувств, как вы все. У меня нет в душе этой странной обиды, которая есть у всех остальных, — и больше всего у тебя, Микки. Мне не трудно чувствовать благодарность, потому что я не стремилась обязательно быть самой собой. И не хотела оставаться там, где была. Я, наоборот, хотела освободиться от себя. Хотела стать другим человеком. И она превратила меня в другого человека. В Кристину Аргайл, у которой есть дом, которую любят. Которая живет обеспеченной жизнью и может ничего не бояться. Я любила маму за то, что она дала мне все это.

— А твоя родная мать? Ты что, никогда о ней не думаешь?

— Чего мне о ней думать? Я ее почти и не помню. Не забудь, мне было всего три года, когда я очутилась здесь. У нее я все время боялась, мне было страшно: эти шумные драки с пьяными матросами, и она сама тоже… теперь, став взрослой, я понимаю, что она, по-видимому, тоже почти всегда была пьяна. — Тина говорила равнодушно, как о ком-то постороннем. — Нет, о ней я не вспоминаю и не думаю. Моей матерью была миссис Аргайл. И мой дом — здесь.

— Да, тебе легко, Тина, — вздохнул Микки.

— А тебе почему обязательно должно быть трудно? Ты сам создаешь трудности! Только имей в виду: ты не миссис Аргайл ненавидел, а свою родную мать. Да-да. Я знаю, что так оно и есть. И если это ты убил миссис Аргайл, то на самом деле ты хотел убить свою мать.

— Тин! Что за вздор ты плетешь?

— А теперь, — спокойно продолжала Тина, — тебе некого больше ненавидеть, и поэтому тебе стало очень одиноко. Но ты должен научиться жить без ненависти, Микки. Это, наверное, трудно, но возможно.

— Не понимаю, что ты такое болтаешь? Что значит: «если это ты убил»? Ты прекрасно знаешь, что в тот день я находился далеко отсюда. Я проверял автомобиль клиента на Мурроуд, у Минчинского холма.

— Да?

Тина поднялась и подошла к самому краю обрыва, откуда видна была река внизу.

— На что ты намекаешь? — спросил Микки, подойдя и встав рядом.

Тина указала на реку.

— Кто эти двое там внизу? — спросила она.

Микки кинул быстрый взгляд.

— Эстер и этот ее доктор, по-моему, — ответил он. — Тина, что ты сейчас такое сказала? Бога ради, не стой ты над самым обрывом!

— Почему? Тебе хочется меня столкнуть? Тебе это проще простого. Я маленькая.

Микки хрипло проговорил:

— Почему ты сказала, что я мог быть здесь в тот вечер?

Тина молча повернулась и пошла обратно вверх по дорожке к дому.

— Тина!

Она отозвалась тихим, ровным голоском:

— Я беспокоюсь, Микки. Я очень беспокоюсь за Эстер и Дона Крейга.

— Оставим пока Эстер и ее дружка.

— Но я правда волнуюсь за них. Боюсь, что Эстер сейчас очень страдает.

— Но мы же не о них говорим.

— Я, например, говорю о них. Понимаешь, они для меня очень много значат.

— Ты что, все это время считала, что я был здесь в тот вечер, когда убили мать?

Тина не ответила.

— Тогда ты ничего про это не сказала.

— А зачем? Не было нужды. Тогда ведь было очевидно, что это Жако убил.

— А теперь так же очевидно, что это не он.

Тина кивнула.

— А раз так? Значит, что?

Не отвечая, она пошла дальше.

3

Внизу у самой воды Эстер загребала песок носком туфли.

— Не понимаю, о чем тут говорить, — сказала она.

— Мы должны поговорить об этом, — повторил Дон Крейг.

— Зачем?.. Разговоры ничего не дают. От них нисколько не легче.

— По крайней мере, расскажи, что было сегодня утром.

— Ничего, — ответила Эстер.

— Что значит, ничего? Приезжали люди из полиции, верно?

— А… ну да. Приезжали.

— И что же? Они вас всех расспрашивали?

— Да, они нас расспрашивали.

— Какие вопросы задавали?

— Обычные, — ответила Эстер. — Честное слово, те же самые, что и тогда. Где мы были, и что делали, и когда последний раз видели маму живой. Мне не хочется больше об этом говорить, Дон. Все уже позади.

— Совсем даже не позади, дорогая. В этом все и дело.

— Но ты-то почему так беспокоишься? Тебя же это не касается.

— Девочка моя, я хочу помочь тебе. Неужели ты не понимаешь?

— Разговорами об этом мне не поможешь. Я хочу только одного — забыть. Вот если бы ты помог мне забыть…

— Эстер, любимая, от реальности не уйдешь. Надо смотреть правде в глаза.

— Правде в глаза, как ты выражаешься, я смотрела все утро.

— Эстер, я тебя люблю. Ты ведь это знаешь, правда?

— Наверно, — ответила Эстер.

— Что значит, наверно?

— Ты все время возвращаешься к этой теме.

— Но я обязан, Эстер.

— Не понимаю почему. Ты же не полицейский.

— Кто из вас последним видел мать живой?

— Ну, я, — сказала Эстер.

— Знаю. Было без нескольких минут семь, да? Как раз перед тем, как ты вышла из дому, чтобы встретиться со мной.

— Перед тем, как я вышла из дому, чтобы ехать в Драймут, в театр, — уточнила Эстер.

— Ну а в театре был я, верно?

— Конечно.

— Ты тогда уже знала, Эстер, что я тебя люблю?

— Я еще была не уверена. Я даже не была уверена, что и сама в тебя влюбилась.

— У тебя ведь не было никаких причин — ни малейших — убивать свою мать, да?

— Да, в общем не было, — ответила Эстер.

— Что это значит, в общем не было?

— Мне часто хотелось убить ее, — сказала Эстер, равнодушно пожимая плечами. — Я, бывало, говорила себе: «Хоть бы она умерла. Хоть бы она умерла». А иногда, — прибавила Эстер, — мне даже снилось, что я ее убиваю.

— И каким же образом ты ее убивала во сне?

На минуту Дон Крейг из влюбленного превратился во врача, выслушивающего пациента.

— Иногда из пистолета, — жизнерадостно ответила Эстер. — А иногда и ударом по голове.

Доктор Крейг застонал.

— Это были всего лишь сны. Я часто бываю в сновидениях ужасно воинственна.

— Послушай, Эстер. — Молодой человек взял ее за руку. — Ты должна сказать мне правду. Ты должна довериться мне.

— Не понимаю, чего ты хочешь, — отозвалась Эстер.

— Правды, Эстер. Я хочу услышать от тебя правду. Я тебя люблю. И ты всегда можешь на меня положиться. Если… если это ты ее убила, я… мне кажется, я смогу найти объяснение. Если так, в этом не было твоей вины. Понимаешь? И конечно, в полицию я не обращусь. Это останется строго между нами. Не пострадает ни один человек. Дело постепенно заглохнет из-за отсутствия каких-либо доказательств. Но мне необходимо знать! — Он с нажимом произнес последнее слово.

Эстер смотрела на него широко раскрытыми глазами, но казалось, что она его не видит…

— Что ты хочешь от меня услышать? — переспросила она.

— Хочу, чтобы ты сказала мне правду.

— Ты ведь думаешь, что правда тебе уже известна, так? Ты считаешь, что убийца — я.

— Эстер, дорогая, не смотри ты на меня так. — Он взял ее за плечи и легонько встряхнул. — Я же врач. Я знаю, как это происходит. Знаю, что люди не всегда могут отвечать за свои поступки. Я знаю, что ты славная, прелестная и, по существу, совершенно нормальная девушка. И я тебе помогу. Буду оберегать тебя. Мы поженимся, и тогда у нас все будет хорошо. Ты никогда больше не будешь чувствовать себя одинокой и никому не нужной, и никто больше не будет тебя тиранить. Причины наших поступков часто восходят к вещам, которых люди, как правило, не понимают.

— Примерно то же мы все говорили о Жако, — заметила Эстер.

— Бог с ним с Жако. Мне важна ты. Я очень-очень люблю тебя, Эстер, но я должен знать правду.

— Ах, правду?

Губы Эстер изогнулись в медленной насмешливой улыбке.

— Прошу тебя, любимая.

Эстер отвернулась и запрокинула голову к небу.

— Эстер!

— А ты поверишь, если я скажу, что не убивала?

— Конечно, я… Конечно поверю.

— А мне кажется, что не поверишь.

Эстер повернулась на каблуке и бросилась бежать вверх по тропинке. Он сделал было шаг следом, но остановился.

— О, черт, — вырвалось у него. — Проклятье!

Глава 15

— А я еще не хочу домой, — проговорил Филип Даррант плаксиво и раздраженно.

— Но, Филип, нам больше совершенно незачем тут оставаться. Надо было обсудить эти дела с мистером Маршаллом, а потом дождаться людей из полиции, — мы же для этого приехали. Но теперь нет никаких причин здесь задерживаться.

— По-моему, твоему отцу было бы приятно, чтобы мы еще немного погостили, — сказал Филип. — Он рад, что есть с кем сразиться в шахматы по вечерам. Он играет как бог. Я вроде бы и сам неплохо играю, но рядом с ним я нуль.

— Папа может подыскать себе другого партнера, — сухо возразила Мэри.

— Свистнуть кому-нибудь из Женского института?

— И вообще, нам необходимо быть дома, — не отступалась Мэри. — Завтра день миссис Карден, она будет чистить краны и дверные ручки.

— Полли — идеальная хозяйка! — со смехом произнес Филип. — Эта твоя миссис… как ее… спокойно может все перечистить и без нас, разве нет? А если не может, пошли ей телеграмму: пусть ручки и краны побудут нечищеными еще недельку.

— Филип, ты ничего не смыслишь в домашних делах и не представляешь себе, как сложно вести дом!

— Не вижу ничего сложного, ты сама обожаешь создавать трудности на пустом месте. В общем, лично я хочу еще немного побыть здесь.

— Филип, мне тут так неприятно, — страдальчески произнесла Мэри.

— Но почему?

— Здесь жутко мрачно, и вообще вся эта атмосфера… Разговоры об убийстве, и все такое.

— Прекрати, пожалуйста, Полли, и не говори мне, что ты превратилась в клубок нервов из-за подобных пустяков. Уверен, что убийство тебя совершенно не волнует. Тебе гораздо важнее краны и дверные ручки, чтобы они были начищены, и чтобы нигде в доме не было ни пылинки, и чтобы в твоем меховом маню не завелась моль..

— Летом моль в меховых вещах не заводится, — возразила Мэри.

— Ну ладно, ты все равно поняла, о чем я… Но, видишь ли, с моей точки зрения, тут куда интереснее.

— Интереснее, чем жить у себя дома? — с удивлением и обидой переспросила Мэри.

Филип тут же спохватился.

— Прости, дорогая, я неправильно выразился. Наш дом — самый лучший дом в мире, ты там навела потрясающую красоту. Комфорт, уют, стиль. Но понимаешь, все было бы иначе, если бы… если бы я был таким, как прежде. Днем у меня было бы полно всяких дел и выше головы разных идей. И так было бы чудесно возвращаться вечерами к тебе в наш замечательный дом. Обсуждать с тобой все, что произошло за день. Но теперь… теперь все переменилось.

— О да, конечно. Ты не думай, я об этом ни на миг не забываю, Фил. Я из-за этого терзаюсь, Фил, ужасно терзаюсь.

— Да, — процедил Филип сквозь зубы. — Ты слишком терзаешься, Мэри. Ты так терзаешься, что и я из-за этого начинаю еще больше терзаться. Все, что мне нужно, это отвлечься… нет, не говори мне, что я могу отвлечься с помощью массажа и лечебной физкультуры или за головоломками и за чтением бесконечных книг. Иногда мне нестерпимо хочется заняться каким-нибудь настоящим делом! А здесь, в этом доме, есть дело, которым можно заняться по-настоящему.

— Филип, — испуганно проговорила Мэри. — Ты что, все еще не расстался со своим замыслом?

— Поиграть в расследование убийства? Убийца, убийца! Где ты, убийца? Да, Полли, ты, в сущности, угадала. Я страстно хочу выяснить, кто убийца.

— Но зачем? И как ты можешь это выяснить? Если кто-то влез в окно или вошел в незапертую дверь…

— А ты все еще тешишь себя мыслью, что это был кто-то посторонний? Это не выдерживает критики, дорогая. Старик Маршалл сделал вид, будто оно его удовлетворяет. Но на самом деле он просто хотел помочь нам сохранить лицо. В эту замечательную версию никто не верит. Она попросту абсурдна.

— А если она абсурдна, — перебила его Мэри, — если, как ты говоришь, это сделал один из нас, тогда я просто не желаю ничего знать. Зачем нам это нужно? В тысячу раз лучше оставаться в неведении!

Филип с интересом на нее посмотрел.

— Хочешь спрятать голову в песок, Полли? Неужели у тебя нет хотя бы обыкновенного любопытства?

— Говорю тебе, я ничего не хочу знать! По-моему, это просто ужасно. Я хочу забыть… и больше ни о чем таком не думать.

— Неужели ты настолько не любила мать, что тебе безразлично, кто ее убил?

— А что толку знать, кто убил? Два года мы жили спокойно, считая, что это сделал Жако.

— Вот именно, — кивнул Филип, — и это всех нас устраивало.

Жена взглянула на него с недоумением.

— Что ты такое говоришь, Филип?

— Разве непонятно, Полли, что в каком-то смысле это вызов мне, моей сообразительности? Я не хочу сказать, что так уж болезненно пережил смерть твоей матери или что так уж горячо ее любил. Ничего подобного. Она сделала все от нее зависящее, чтобы ты не выходила за меня замуж. Но я на нее зла не держал, потому что в итоге ты все-таки досталась мне. Верно я говорю, моя девочка? Так что мной движет не жажда мести и даже не стремление к справедливости, нет, я думаю, что… ну да, главным образом у меня это любопытство, хотя и не без примеси благородных побуждений.

— В такие вещи лучше не соваться, — покачала головой Мэри. — Это не доведет до добра. Умоляю тебя, Филип, не ввязывайся ты в эту историю! Поедем лучше домой и не будем больше об этом думать.

— Ну что ж, — сказал Филип. — Тебе ничего не стоит вывезти меня куда угодно, не так ли? Но я хочу остаться здесь. У тебя никогда не возникает желания, чтобы я хоть иногда делал то, что хочется мне?

— Да я только и думаю о том, чтобы все было так, как хочется тебе!

— Ничего подобного, дорогая. Тебе просто нравится нянчиться со мною, как с грудным ребенком, и всегда самой решать, что для меня лучше, — со смешком возразил Филип.

Мэри растерянно произнесла:

— Не могу понять, когда ты говоришь всерьез, а когда шутишь.

— Так вот, дело не только в любопытстве, — сказал Филип Даррант, — кто-то, знаешь ли, все-таки должен выяснить правду.

— Зачем? С какой целью? Чтобы еще кого-нибудь отправили в тюрьму? По-моему, то, что ты задумал, ужасно.

— Ты неправильно меня поняла, — уточнил Филип. — Я ведь не сказал, что сдам в полицию того, кто это сделал, — если мне, конечно, удастся его обнаружить. В чем я вовсе не уверен. Разумеется, все будет зависеть от обстоятельств. Вероятнее всего, передавать его в полицию будет бессмысленно. Я по-прежнему думаю, что реальных доказательств не существует.

— Но если реальных доказательств не существует, как ты собираешься что-то разузнавать?

— Есть много разных способов докопаться до истины, — ответил Филип. — Убедиться с полной определенностью раз и навсегда. И знаешь ли, по-моему, медлить тут нельзя. В этом доме дела обстоят неважно, и очень скоро будет еще хуже.

— О чем ты?

— Ты что, ничего не замечаешь, Полли? Например, у твоего отца с Гвендой Воэн.

— Ну и что? Зачем папе в его возрасте понадобилось опять жениться, я…

— Это мне как раз понятно, — сказал Филип. — В конце концов, в первом браке ему пришлось несладко. И теперь он получил шанс обрести счастье. Осеннее счастье, если угодно, но оно возможно. Вернее сказать, было возможно. Потому что теперь в их отношениях что-то не так.

— Наверно, все из-за этого расследования… — предположила Мэри.

— Вот именно, — подтвердил Филип. — Из-за этого расследования. Они все больше расходятся друг с другом и причины этому могут быть только две: подозрение или вина.

— И кто кого подозревает?

— Ну, скажем, он ее, а она — его. Или так: с одной стороны подозрение, а с другой сознание вины, или наоборот, или так, или этак, в общем, как тебе будет угодно.

— Перестань зубоскалить, Филип, ты меня совсем запутал. — Мэри вдруг немного повеселела. — Значит, ты полагаешь, это Гвенда? — спросила она. — Может быть, ты и прав. Господи, вот хорошо было бы, если бы это оказалась Гвенда!

— Бедная Гвенда. Почему хорошо? Потому что она не член семьи?

— Ну да, — сказала Мэри. — Тогда это не кто-то из нас.

— А тебе главное, как это отразится на нас? И больше тебя ничего не волнует?

— Конечно, — ответила Мэри.

— Конечно, конечно, — передразнил ее Филип. — Твоя беда в том, Полли, что ты совершенно лишена воображения. Ты не в состоянии поставить себя на место другого человека.

— А зачем?

— Действительно, зачем? — подхватил Филип. — Если быть честным, наверное, просто для забавы. Но при этом я могу поставить себя на место твоего отца и на место Гвенды и понять, как это все мучительно, если они не виноваты. Как горько чувствовать Гвенде, что ее теперь держат на расстоянии. Как больно от сознания, что ей так и не удастся в конечном итоге выйти замуж за того, кого она любит. Или поставь себя на место отца. Он знает, не может не знать, что его любимая женщина имела возможность совершить это убийство, и мотив у нее тоже был. Он думает, что это не она, он хочет верить, что это сделала не она, но полной уверенности у него нет. И что самое печальное — никогда не будет.

— В его возрасте… — снова начала было Мэри.

— Что ты все: в его возрасте да в его возрасте? — раздраженно перебил ее Филип. — Неужели ты не понимаешь, что в его возрасте все это еще тяжелее? Это его последняя любовь. Едва ли ему суждено еще когда-нибудь полюбить и быть любимым. Такое чувство особенно глубоко. Или если подойти с другой стороны, — продолжал он. — Представим себе, что Лео вырвался из замкнутого мира теней и туманов, в котором жил до сих пор. А вдруг это он собственноручно нанес удар, лишивший жизни его жену? Бедняга. К нему испытываешь даже нечто вроде жалости, правда? И все-таки — нет, — подумав, заключил он. — Не могу себе ни на минуту представить, чтобы он был способен на такое. А вот полиция наверняка сможет. Ну а теперь, Полли, послушаем твое мнение. Кто, по-твоему, убийца?

— Откуда мне знать? — пожала плечами Мэри.

— Хорошо. Допустим, что знать тебе неоткуда, — согласился Филип. — Но ты могла бы сказать что-нибудь дельное, если бы дала себе труд подумать.

— Говорю тебе, что я не желаю думать на эту тему.

— Интересно, почему?.. Просто из чувства брезгливости? Или потому, что на самом деле ты… знаешь? Возможно, на самом деле твой холодный бесстрастный ум уже дал тебе ответ, четкий и определенный… настолько определенный, что ты думать об этом не желаешь. Кто же у тебя на уме? Эстер?

— Вот еще! Зачем бы Эстер стала убивать маму?

— Действительно, как будто бы незачем, — согласился Филип. — Но ведь встречаются описания таких случаев. Сын — или дочь — родители не чают в них души, они ухожены и избалованы, но в один прекрасный день случается какой-нибудь пустяк: любящий папаша не дал денег на кино или на новые туфли или, отпуская дочь с кавалером, велит ей быть дома в десять, и ни минутой позже. Это может быть совершенная ерунда, но от нее, как от спички, вспыхивает цепочка давно накопившихся обид, и на юное создание вдруг накатывает, девица хватается за молоток или топор, а возможно, и за кочергу — и все, конец. Объяснить такие поступки всегда трудно, но они случаются… Словно вырывается наружу долго подавлявшийся протест, нежелание подчиняться старшим. С Эстер тоже могло случиться нечто подобное… Ведь с Эстер как? Поди догадайся, что за мысли в ее хорошенькой головке. Она слабохарактерна, это бесспорно, и тяготится собственной слабостью. А ваша мать была таким человеком, рядом с которым ей постоянно приходилось ощущать себя слабой. Да, — Филип, воодушевившись, подался вперед, — мне кажется, я мог бы выстроить вполне убедительное обвинение против Эстер.

— Господи, да перестань ты говорить об этом! — не выдержала Мэри.

— Перестану, — согласился Филип. — Разговорами ничего не добьешься. Впрочем, это еще как сказать… Прежде всего надо нащупать вероятную схему убийства. А потом прикинуть, кто именно может вписаться в эту схему. Ну а уж когда все более или менее проясняется, следующий шаг — расставлять незаметные ловушки и смотреть, кто в них попадется.

— В доме тогда находилось всего четыре человека, — напомнила Мэри. — А ты рассуждаешь так, будто тут было по меньшей мере человек десять. Насчет папы я с тобой согласна: он не мог этого сделать. Но что у Эстер могли быть на это причины — совершеннейший абсурд… В общем, остаются Кирсти и Гвенда.

— И которую же из них ты предпочитаешь? — с еле уловимой издевкой в голосе спросил Филип.

— Не могу себе представить, чтобы это могла сделать Кирсти, — не поведя бровью, ответила Мэри. — Она всегда так терпелива, так добра. И маме она была по-настоящему преданна. Возможно, конечно, что она внезапно повредилась в уме. Говорят, такое бывает, но раньше я никогда не замечала за ней никаких странностей.

— Верно, — согласился Филип. — Я бы сказал, Кирсти — абсолютно нормальная женщина, которой необходима полноценная, во всех смыслах, жизнь. В этом она, пожалуй, похожа на Гвенду, только Гвенда привлекательна и хороша собой, а бедная старушка Кирсти глупа и неказиста. Ни один мужчина, я думаю, не взглянул на нее дважды. Но ей бы так этого хотелось! Она была бы рада полюбить кого-нибудь и выйти замуж. Горькая, должно быть, доля — родиться женщиной, когда ты совершенно некрасива и необаятельна, да еще если этот недостаток не возмещается ни умом, ни талантом. Понимаешь, она слишком долго прожила здесь. Ей бы уехать сразу после войны, заняться снова своим ремеслом массажистки. Глядишь, подцепила бы какого-нибудь богатенького старичка.

— Ты как все мужчины, — проворчала Мэри. — Вы думаете, у женщин одно на уме: выйти замуж.

Филип ухмыльнулся.

— Да, я консерватор и думаю, что для всех женщин это самое главное. А кстати, у Тины нет сердечного дружка?

— Мне, по крайней мере, о таком не ведомо, — ответила Мэри. — Правда, она мало о себе рассказывает.

— О да, она такая тихоня. И не то чтобы так уж хороша собой, но очень грациозна. Интересно бы узнать, что ей об этом деле известно?

— Наверно, ничего, — сказала Мэри.

— Ты так думаешь? А я нет.

— Тебе постоянно что-то мерещится, — заметила Мэри.

— Ничего мне не мерещится. Знаешь, что она сказала? Она-де очень надеется, что ей ничего не известно. Довольно интересное высказывание. Держу пари, что она что-то знает.

— Что, например?

— Может быть, нечто такое, что может стать недостающим звеном во всей цепочке событий, но она не очень понимает, что именно. Надеюсь, мне удастся что-нибудь выяснить у нее.

— Филип!

— Бесполезно, Полли. У меня теперь есть цель в жизни. Я внушил себе, что мое расследование необходимо, оно в интересах общества. Итак, с чего начать? Пожалуй, мне следует начать с Кирсти. Она в общем-то простая душа.

— Господи, как бы мне хотелось, как бы мне ужасно хотелось, чтобы ты бросил эту безумную затею и мы бы вернулись домой! Мы были так счастливы. И все у нас шло так хорошо… — Голос у Мэри дрогнул, и она отвернулась.

— Полли! — встревоженно произнес Филип. — Неужели это для тебя так важно? Я и не подозревал, что ты так расстроишься.

Мэри с надеждой обернулась.

— Значит, ты согласен поехать домой и все забыть?

— Я все равно не смог бы все это забыть, — ответил Филип. — Только изводился бы, ломал голову и не знал бы покоя. Давай останемся хотя бы до конца недели, Мэри, а там… там посмотрим.

Глава 16

— Ты не против, если я еще немного тут поживу, отец? — спросил Микки.

— Ну разумеется. Буду очень рад. А как к этому отнесутся в твоей фирме?

— Я позвонил и договорился, — ответил Микки. — Могу не появляться до понедельника. Они вошли в мое положение. И Тина тоже погостит здесь до конца недели. Он отошел к окну, выглянул. Потом, держа руки в карманах, пересек комнату и двинулся вдоль книжных шкафов, поглядывая на верхние полки.

— Знаешь, отец, — проговорил он наконец смущенным пресекающимся голосом, — я очень ценю то, что вы для меня сделали. За последнее время я осознал… понял по-настоящему, каким я был неблагодарным глупцом.

— Благодарность тут совершенно ни при чем, — возразил Лео Аргайл. — Ты мой сын, Микки. Ты всегда был для меня сыном.

— Не всякий родитель так обращается с детьми, — сказал Микки. — Ты никогда не командовал мною.

Лео Аргайл улыбнулся своей всегдашней отрешенной улыбкой.

— А ты что же, думаешь, что роль отца сводится к тому, чтобы командовать детьми?

— Нет, — ответил Микки. — Именно что нет. — И продолжил с горячностью: — Я был дурак дураком. До смешного. А знаешь, что я хочу теперь сделать? Я собираюсь… мне предложили работу в нефтяной компании в Персидском заливе. Мама с самого начала хотела туда меня устроить… в нефтяную компанию. Но я тогда уперся. Хотел жить по-своему.

— Ты был в том возрасте, — сказал Лео, — когда человеку бывает очень важно делать все самому, для тебя было неприемлемо, чтобы кто-то другой делал выбор за тебя. Ты всегда был таким, Микки. Если тебе хотели купить свитер красного цвета, ты немедленно заявлял, что нет, нужен синий, хотя самому в глубине души, может быть, хотелось именно красный.

— Точно! — засмеялся Микки. — Я был совершенно несносным созданием.

— Просто юным созданием, — возразил Лео. — Брыкался. Не хотел терпеть узды и седла, не желал подчиняться. Это с каждым бывает, но в конце концов приходится идти на мировую.

— Да, наверно.

— Я очень рад, — сказал Лео, — что ты выбрал для себя такое будущее. По моим представлениям, продавать и обкатывать машины — это не совсем то, что тебе нужно. В общем-то неплохая работа, но никакой перспективы.

— Машины я люблю, — сказал Микки. — Люблю показывать, на что они способны. И с клиентами разговаривать умею, и позубоскалить, и польстить, когда надо. Но удовольствия от этого я не получаю. А там, во всяком случае, буду иметь дело только с транспортом. Заведовать отделом техобслуживания. Ответственная должность.

— Имей в виду, — напомнил ему Лео, — если тебе понадобятся средства, чтобы приобрести долю в каком-то стоящем на твой взгляд предприятии, — деньги для тебя есть, ты в любое время можешь их получить. Я всегда готов дать добро твоим опекунам на выдачу нужной тебе суммы, конечно, если условия будут рассмотрены и одобрены. Мы проконсультируемся с экспертами. Но так или иначе, деньги имеются, и ты сможешь их взять, когда нужно будет.

— Спасибо, отец, но я не хочу кормиться за твой счет.

— Мой счет тут ни при чем. Эти деньги — твои, Микки. Они предназначены непосредственно тебе, тебе и всем остальным нашим детям. А мне принадлежит только право распределения и передачи. Ведь это не мои деньги, и получаешь ты их не от меня.

— Они мамины.

— Опекунский фонд был создан несколько лет назад.

— Не хочу я их брать! И прикасаться к ним не хочу! Просто не смогу. При том, как теперь все обернулось… — Он встретился взглядом с отцом и вдруг мучительно покраснел. — Я не хотел… Сорвалось с языка.

— Почему же ты не хочешь к ним прикасаться? — спросил Лео. — Мы тебя усыновили. То есть взяли на себя всю ответственность за тебя, и финансовую и моральную. Мы обязались воспитать тебя как родного сына и обеспечить твое будущее.

— Я хочу стоять на собственных ногах, — повторил Микки.

— Да. Вижу… Ну, хорошо, Микки, но если передумаешь, помни, что деньги есть и тебя дожидаются.

— Спасибо, отец. Спасибо, что ты меня понимаешь. Или если и не понимаешь, то позволяешь, по крайней мере, поступать по-своему. Извини, что я не сумел как следует все объяснить… Я хотел сказать, не могу же я… воспользоваться… черт… об этом так трудно говорить…

В дверь постучали, вернее, ударили.

— Это, должно быть, Филип, — сказал Лео Аргайл. — Будь добр, открой ему, Микки.

Микки прошел к двери, распахнул ее, и через порог, весело ухмыляясь, въехал на своем кресле Филип Даррант.

— Вы сейчас заняты, сэр? — обратился он к Лео. — Мне ведь не к спеху, могу и подождать. Я мешать вам не буду, пороюсь тихонько на книжных полках.

— Нет, — ответил Лео. — Я сейчас не работаю.

— Гвенда не пришла? — сочувственно осведомился Филип.

— Она звонила, предупредила, что не придет сегодня, у нее болит голова, — ровным голосом объяснил Лео.

— Вот как.

Микки сказал:

— Ладно, я пойду. Загляну к Тине, вытащу ее погулять. Эта девчонка боится свежего воздуха.

И легкой, пружинистой походкой вышел из библиотеки.

— Я ошибаюсь, или действительно в Микки за последнее время произошла перемена? Он, кажется, уже не злится на всех и вся? — спросил Филип.

— Он повзрослел, — ответил Лео. — Правда, у него на это ушло довольно много времени.

— Не очень-то подходящий момент он выбрал, чтобы так воспрянуть духом, — заметил Филип. — После вчерашнего допроса как-то не до веселья, вы согласны?

Лео тихо ответил:

— Разумеется, очень тяжело заново все это переживать.

— У Микки, как по-вашему, есть совесть? — продолжал Филип, продвигаясь в своем кресле вдоль полок и рассеянно вытаскивая то один томик, то другой.

— Странный вопрос, Филип.

— Ничуть, сэр. Я просто размышляю. Ведь бывают же люди, у которых нет музыкального слуха. И точно так же некоторые не способны испытывать угрызения совести, раскаяние и даже простое сожаление по поводу своих действий. Взять того же Жако. Он точно ничего подобного не испытывал.

— Да. Это верно.

— Ну а Микки? — Филип помолчал и заговорил совсем на другую тему: — Можно я задам вам один вопрос, сэр? Вам вообще-то известно происхождение ваших приемных детей?

— Почему вы об этом спрашиваете, Филип?

— Просто любопытно. Меня очень занимают проблемы наследственности. Интересно, насколько велика ее роль?

Лео не отвечал. Филип смотрел на него с живым интересом.

— Возможно, вам неприятно, что я задаю такие вопросы?

— Нет, отчего же, — сказал Лео, вставая. — Вы ведь член нашей семьи и имеете право их задавать. А в данной ситуации, спору нет, то, о чем вы спрашиваете, весьма существенно. Но наших детей, строго говоря, нельзя считать приемными. Мэри, ваша жена, действительно была удочерена по закону. Остальные же попали в наш дом в общем-то неформальным путем. Жако осиротел, его отдала нам на время войны родная бабка. Она погибла во время бомбежки, и мальчик остался у нас. Так уж вышло. Микки внебрачный ребенок. Его мать интересовали исключительно кавалеры. Она назначила цену в сто фунтов и получила их. Что сталось с матерью Тины, нам неизвестно. Она ни разу не написала своей дочери, не потребовала, чтобы ей ее вернули после войны, а разыскать ее не представлялось возможным.

— А Эстер?

— Эстер тоже внебрачный ребенок. Ее мать была ирландка, молоденькая медсестра. Вскоре после того, как ее дочь оказалась у нас, она вышла за американского солдата и попросила, чтобы мы оставили девочку у себя. Не хотела, чтобы муж знал о незаконном ребенке. В конце войны она уехала с мужем в Штаты, и с тех пор мы о ней ничего не слышали.

— У каждого по-своему трагическая история, — заметил Филип. — Все пятеро — несчастные, никому не нужные подкидыши.

— Да, — сказал Лео. — Потому-то Рейчел с такой страстью к ним ко всем и относилась. Хотела, чтобы они почувствовали себя желанными, чтобы у них был свой дом, хотела стать им настоящей матерью.

— Благородное стремление.

— Да, но получилось не так, как она рассчитывала, — вздохнул Лео. — Она свято верила, что кровное родство ничего не значит. На самом же деле оно все-таки имеет значение. В характере, в поведении родных детей обычно есть какая-то особинка, которую узнаешь и понимаешь без слов. А с приемными детьми такой связи нет. Их не понимаешь сердцем, только умом и судишь о них, отталкиваясь только от своих собственных представлений и чувств. Однако нельзя забывать о том, что твои мысли и чувства, возможно, довольно далеки от того, что думают и чувствуют они.

— Вы, вероятно, всегда понимали это?

— Я предостерегал Рейчел, — кивнул Лео. — Но она, конечно, не верила. Отказывалась верить. Она внушала себе, что это ее родные дети.

— Тина всегда казалась мне темной лошадкой, — сказал Филип. — Возможно, потому, что она не совсем белая. Кто был ее отец, вы знаете?

— Кажется, какой-то моряк. Возможно, индиец. Мать не могла точно сказать, — сухо добавил Лео.

— Совершенно непонятно, как она на что реагирует, что думает. Говорит мало. — Филип замолчал. А потом выпалил: — О чем, интересно, она знает, но помалкивает?

Он заметил, как рука Лео, переворачивавшая страницы, замерла в воздухе. На мгновенье стало тихо, затем Лео спросил:

— Почему вы думаете, что она говорит не все, что знает?

— Но, сэр, это же очевидно, разве нет?

— Мне не очевидно, — сказал Лео.

— Ей известно что-то, что может повредить какому-то определенному лицу, вы не думаете?

— Я думаю, Филип, вы уж простите меня, что рассуждать на эти темы крайне неосмотрительно. Можно нафантазировать лишнее.

— Вы меня хотите припугнуть, сэр?

— Какое вам, в сущности, до всего этого дело, Филип?

— В смысле, что я не полицейский?

— Да. Именно это я хотел сказать. Полицейские обязаны выполнять свою работу. Их долг — разбираться, что и как.

— А вы сами не хотите в этом разобраться? Или… или вы и без того знаете, кто убийца? Знаете, сэр?

— Нет.

Краткость и страстность его ответа поразили Филипа.

— Нет, — повторил Лео и ударил ладонью по столу. Сейчас он был совсем не похож на того тихого и замкнутого книжного червя, которого так хорошо знал Филип. — Я не знаю, кто убийца! Слышите? Не знаю. Не имею ни малейшего представления. И не хочу, не желаю знать.

Глава 17

— Эстер, а ты что тут делаешь, душечка моя? — спросил Филип.

Он катил в своем кресле по коридору. А Эстер стояла в коридоре у окна. При звуке его голоса она вздрогнула и оглянулась.

— А, это ты, — проговорила она.

— Созерцаешь Вселенную или хочешь выпрыгнуть из окна? — поинтересовался Филип.

— С чего это ты взял? — с вызовом спросила Эстер.

— По лицу прочел, — ответил Филип. — Однако, если ты и вправду задумала такое, предупреждаю: данное окно для подобных целей не годится: оно слишком низко от земли… Ну подумай сама: до чего неприятно будет получить перелом руки и ноги вместо благодатного забвения, которого ты жаждешь.

— Когда-то Микки вылезал из этого окошка и спускался по стволу магнолии. И возвращался тем же путем. А мама об этом и не догадывалась.

— Чего только не скрывают от родителей! Можно целую книгу написать на эту тему. Однако если ты все же подумываешь о том, чтобы свести счеты с жизнью, Эстер, то гораздо надежнее будет прыгнуть с того места, где беседка.

— Это где выступ над самой рекой? Да, там разобьешься в лепешку о камни!

— У тебя слишком пылкое воображение, Эстер. Большинство людей вполне удовлетворила бы газовая духовка: аккуратно сунул туда голову — и порядок. Или того проще: выпить целую пачку снотворного.

— Я рада, что ты здесь, — неожиданно сказала Эстер. — С тобой всегда можно поболтать на любые темы… о чем угодно.

— Мне ведь теперь больше особенно и заняться нечем, — признался Филип. — Пошли в мою комнату, поболтаем еще. — И, видя, что она колеблется, добавил: — Мэри внизу, пошла приготовить для меня какое-то несъедобное угощение — своими собственными белыми ручками.

— Мэри меня не поймет, — сказала Эстер.

— Это верно, — согласился Филип. — Мэри ничегошеньки не поймет.

Он покатил дальше, и Эстер пошла с ним рядом. Она открыла дверь их гостиной и пропустила Филипа вперед.

— А вот ты понимаешь, — сказала она, входя следом. — Почему?

— Видишь ли, бывают ситуации, когда такие мысли не могут не прийти в голову… Например, когда со мной случилась эта история и я понял, что могу остаться калекой на всю жизнь…

— Да, — сказала Эстер. — Это, наверно, было жутко. Жутко. Ты же летчик.

— «Высоко-высоко по небу летит на белой тарелочке сахарный бисквит», — шутливо продекламировал Филип.

— Прости меня, ради Бога! Я такая эгоистка… я не подумала… это я должна была проявить сочувствие.

— И хорошо, что не проявила, — сказал Филип. — И вообще, это время у меня уже прошло. Ко всему можно привыкнуть, Эстер. Сейчас эти слова для тебя — пустой звук, но в конце концов ты убедишься, что я прав. Если только не успеешь раньше наделать всяких глупостей. Ну давай рассказывай. Что такое случилось? Повздорила, наверно, со своим дружком, этим неулыбой-медикусом?

— Нет, не повздорила. Все гораздо хуже.

— Обойдется, — сказал Филип. — Вот увидишь.

— Нет, никогда. Тут уже ничего не исправишь.

— Эх, Эстер, какая же ты максималистка. Для тебя все либо белое, либо черное, да? И никаких полутонов.

— Что поделаешь, — ответила Эстер. — У меня всю жизнь так. Чего ни задумаю, за что ни возьмусь, все у меня получается шиворот-навыворот, не как мечталось. Я хотела, чтобы у меня была своя жизнь, хотела кем-нибудь стать, что-то делать. И все так, впустую… Я часто подумывала о самоубийстве. Лет с четырнадцати.

Филип слушал ее очень внимательно. А потом спокойно, деловито проговорил:

— Между четырнадцатью и девятнадцатью очень многие решаются на самоубийство. Это такой возраст, когда как бы смещаются пропорции. Школьники хотят свести счеты с жизнью, потому что боятся провалиться на экзамене, школьницы — потому что мама не пустила в кино с мальчиком, который нравится ей, но не нравится маме. В этом возрасте все окрашено в неестественно яркие краски — и радости и огорчения. Совсем как в кино. Либо полный мрак, либо на седьмом небе от счастья. Но эта острота восприятия с возрастом проходит. Твоя беда в том, Эстер, что ты все никак не повзрослеешь, а пора бы.

— Мама всегда была права, — вдруг сказала Эстер. — Бывало, я хочу что-то сделать, а она не позволяет. И всякий раз выходило, что права она, а не я. И я не могла этого вынести, просто не могла! Вот и решила доказать себе, какая я храбрая. Уехать и жить самостоятельно. Проверить, на что я способна. Ну и ничего из этого не вышло. Актрисой я оказалась никудышной.

— Естественно, — сказал Филип. — Ты же не умеешь сдерживать свои эмоции, вживаться в роль, так кажется, говорят актеры. Ты слишком занята собственными переживаниями, моя милая. Ты и сейчас все драматизируешь, преувеличиваешь свои проблемы.

— Тогда я решила завести себе настоящую любовь, — чуть усмехнувшись, продолжала Эстер. — Не наивный детский роман, а нечто серьезное… Он был намного старше меня… Женат и очень несчастлив в браке.

— Стандартная ситуация, — заметил Филип. — И он безусловно этим спекулировал.

— Я думала, это будет… ну, великая страсть, как же иначе… Ты не смеешься надо мной? — Она замолчала и взглянула на него с подозрением.

— Нет, не смеюсь, Эстер, — ласково ответил Филип. — Я представляю себе, как ты намучилась.

— Великой страсти не получилось, — горько заключила Эстер. — А получилась глупая, жалкая интрижка. Все, что он нарассказывал о своей загубленной жизни, о жене, оказалось ложью. Я… я просто навязалась ему со своей дурацкой любовью… как последняя идиотка.

— Некоторые истины, — сказал Филип, — приходится постигать на собственном опыте. И знаешь, Эстер, тебе это все во вред не пошло. Наоборот, помогло повзрослеть. Или могло бы помочь, если бы ты не сопротивлялась.

— Мама тут же кинулась меня… спасать, — то ли с обидой, то ли с негодованием проговорила Эстер. — Приехала, все уладила и сказала, что, если я действительно хочу стать актрисой, надо учиться, надо сначала поступить в школу драматического искусства. Но я вовсе не стремилась стать актрисой и к этому времени уже поняла, что у меня ни на грош таланта. В общем… пришлось возвратиться домой. А что еще мне оставалось?

— Нашлись бы, наверно, и другие выходы. Но этот был самый легкий.

— О да, — с горечью подтвердила Эстер. — Ты так хорошо все понимаешь! Я ужасно слабохарактерная, настоящая размазня. Вечно выбираю что полегче. А если взбунтуюсь, обязательно выходит какая-то глупость или вообще ничего не получается.

— Ты очень не уверена в себе. Почему? — сочувственно спросил Филип.

— Может быть, потому, что я не родная, а приемная, — сказала Эстер. — Я узнала это только в пятнадцать лет. Про остальных-то я знала, а потом как-то спросила… оказывается, я тоже… На меня это подействовало просто ужасно. Словно земля из-под ног ушла.

— Ох, какая же ты мастерица все драматизировать, — покачал головой Филип.

— Она не была мне матерью! Она совершенно не понимала, что я чувствую. А просто относилась ко мне с добротой и терпением и планировала за меня мою жизнь. О, как же я ее ненавидела! Это отвратительно с моей стороны, я знаю, но я ее ненавидела.

— А знаешь, ведь очень многие девочки переживают такой период, когда они ненавидят своих матерей, — сказал ей Филип. — Так что в твоих чувствах не было ничего такого уж особенного.

— Я ненавидела ее за то, что она всегда была права. Когда человек всегда прав, это невыносимо. Рядом с ним начинаешь чувствовать себя все никудышнее и никудышнее. Филип, все это так ужасно! Что мне делать? Как быть?

— Выходи за этого симпатичного парня, который за тобой ухаживает, — ответил Филип. — Остепенись. Стань доброй женушкой трудяги-врача. Или это для тебя не достаточно блестящая перспектива?

— Он уже больше не хочет на мне жениться, — сокрушенно отозвалась Эстер.

— Откуда ты взяла? Он что, так и сказал? Или ты просто фантазируешь?

— Он думает, что это я убила маму.

— Вот как? — Филип замолчал на мгновение, а потом вдруг выпалил: — А на самом деле нет?

Эстер резко обернулась к нему:

— Ты почему спрашиваешь? Объясни!

— Просто поинтересовался. Дело внутрисемейное, так сказать. Не для передачи в инстанции.

— Если бы это сделала я, думаешь, я бы тебе сказала?

— Конечно, разумнее было бы не говорить, — согласился Филип.

— Он знает, что убила я. Он так мне и заявил. И еще сказал, что я могу смело ему довериться, все будет в порядке, мы поженимся, и он за мной присмотрит. Он… он не допустит, чтобы это стояло между нами.

— Ну и ну, — присвистнув, сказал Филип.

— И бесполезно… бесполезно объяснять ему, что я не убивала. Он ведь все равно не поверит, правда?

— Должен поверить, раз ты это отрицаешь.

— Я не убивала! — взволнованно воскликнула Эстер. — Слышишь? Это не я! Не я! Не я! — Она вдруг махнула рукой и замолчала. — Звучит неубедительно, — проговорила она.

— Правда часто звучит неубедительно, — утешил ее Филип.

— Мы… мы не знаем, — продолжила Эстер. — Никто не знает. И все тайком друг за другом наблюдают. Мэри посматривает на меня. И Кирстен. Она так бережно за мной ухаживает, так ласково со мной обращается… Ну ясно, тоже считает, что это я. У меня нет выхода. В этом все дело, понимаешь? У меня нет выхода. Лучше уж действительно пойти к обрыву и броситься оттуда вниз головой…

— Бога ради, Эстер, не болтай глупостей. Выход всегда можно найти. И даже не один.

— Например? Нет, ничего нельзя сделать. Для меня все пропало. Разве можно жить с этим дальше, вот так, день за днем? — Она посмотрела на Филипа. — Ты, конечно, считаешь меня ненормальной. А что, если это и вправду я убила? И теперь мучаюсь от раскаяния? Может быть, вот здесь, — она картинно прижала руку к груди, — хранятся страшные воспоминания.

— Не будь дурочкой.

Филип поднял руку и притянул Эстер к себе. Она почти упала поперек его кресла. Он поцеловал ее.

— Хороший муж, вот кто тебе нужен, моя девочка, — сказал он. — А не этот напыщенный молодой болван Дональд Крейг, у которого голова набита психиатрией и учеными словечками. Ты такая глупенькая, такая дурочка и — совершенно прелестная, Эстер.

Открылась дверь, и на пороге застыла Мэри Даррант. Эстер оттолкнула Филипа и поднялась, а он смущенно улыбнулся жене.

— Я тут пытаюсь приободрить Эстер, Полли, — объяснил он.

— О, — только и произнесла Мэри.

Она вошла в комнату и бережно поставила поднос на столик рядом с креслом Филипа, демонстративно не глядя на Эстер. Девушка растерянно смотрела то на мужа, то на жену.

— Ну ладно, — наконец сказала она. — Я, пожалуй, пойду и… пойду и…

Так и не договорив, она вышла из комнаты и плотно закрыла за собой дверь.

— Эстер в тяжелом состоянии, — сказал Филип. — На грани самоубийства. Я пытался отговорить ее, — добавил он.

Мэри хранила ледяное молчание.

Он протянул к ней руку. Она отстранилась.

— Полли, я тебя очень рассердил? Очень-очень?

Она не ответила.

— Наверно, из-за того, что чмокнул ее? Ладно тебе, Полли, один маленький, ничего не значащий поцелуй — жалко тебе, что ли? Она такая хорошенькая и такая глупенькая, я вдруг почувствовал, что… что хорошо бы мне снова стать веселым малым и закрутить какой-нибудь романчик, а то и два. Иди сюда, дай я тебя поцелую. Поцелуемся и помиримся, хорошо?

Но Мэри Даррант в ответ холодно произнесла:

— Ешь суп, а то остынет.

И ушла в спальню, закрыв за собой дверь.

Глава 18

— Тут внизу молодая дама, сэр, хочет вас видеть.

— Молодая дама? — удивился Колгари. Кому это он понадобился? Он оглядел заваленный бумагами стол. Тактично приглушенный голос швейцара повторил в трубку:

— Настоящая леди, сэр. И очень приятная.

— Ну ладно. Пусть поднимется.

Колгари усмехнулся про себя. Лестный отзыв и уважительный швейцарский полушепот развеселили его. Однако интересно все-таки, кто это может быть? Но когда раздался звонок и Колгари, открыв дверь, увидел перед собой Эстер Аргайл, изумлению его не было границ.

— Вы? — вырвалось у него от неожиданности. Но тут же, спохватившись, он пригласил: — Входите, пожалуйста. Милости прошу.

Он втянул Эстер в переднюю и захлопнул дверь. Поразительно… она и сейчас произвела на него почти такое же впечатление, как и при первой встрече. Вопреки чопорным лондонским правилам, она была без шляпы, темные кудри в поэтическом беспорядке вились вокруг щек и лба. Из-под распахнутого твидового пальто виднелись темно-зеленая юбка и свитер. Словно она только вернулась с прогулки по холмам и даже еще не успела перевести дух.

— Пожалуйста, — пробормотала Эстер, сразу же приступая к делу, — прошу вас, вы должны мне помочь.

— Я? Помочь вам? — с недоумением переспросил он. — В чем именно? Разумеется, чем смогу, помогу.

— Я не знаю, что мне делать. К кому обратиться. Но кто-то должен мне помочь. Я так больше не могу, а затеяли все это вы.

— Вы оказались в беде? С вами случилось что-то серьезное?

— Мы все оказались в беде, — ответила Эстер. — Но человек — эгоист. В этом смысле, что я думаю только о себе.

— Присядьте, милая, — ласково пригласил ее Колгари.

Он сгреб бумаги с кресла и усадил Эстер. А потом отошел к угловому поставцу[253].

— Вы должны выпить вина, — сказал он ей. — Стакан сухого хереса. Не возражаете?

— Если угодно. Мне все равно.

— Сегодня холодно и сыро. Вам надо согреться.

Он обернулся к ней, держа в руках графин и стакан — она сидела, съежившись, в кресле, такая худенькая и несчастная, что сердце его сжалось от жалости.

— Не переживайте, — сказал он, ставя на столик с ней рядом стакан и наливая в него херес. — Обычно на самом деле все бывает не так плохо, как кажется.

— Так принято говорить, но это неправда, — возразила Эстер. — Так бывает. Бывает даже хуже, чем кажется. — Она отхлебнула хереса и с укором продолжала: — Мы жили вполне нормально, пока не появились вы. Вполне нормально. И вдруг… вдруг началось все это.

— Не хочу делать вид, — сказал Артур Колгари, — что не понимаю, о чем речь. Когда я впервые услышал от вас эти упреки, они меня поразили, но теперь я понимаю, чем обернулось для вас мое… э… э… сообщение.

— До тех пор, пока мы считали, что это сделал Жако… — Эстер не договорила.

— Знаю, Эстер. Я знаю. Но надо смотреть глубже. Вы жили в мнимой безопасности. Она была ненастоящая, что-то вроде картонной театральной декорации. Только видимость благополучия, на самом же деле — сплошной обман.

— Если я верно поняла, — сказала Эстер, — вы призываете быть храброй, не хвататься за спасительную ложь, пусть даже это самое легкое? — Она умолкла, словно задумалась. А потом проговорила: — Вот вы вели себя храбро. Это я понимаю. Пришли к нам в дом и рассказали, как все было на самом деле. Не зная, как мы к этому отнесемся, что будем чувствовать. Это был смелый поступок. Меня всегда восхищает смелость, потому что сама я, как вы видите, совсем не из храбрых.

— Расскажите мне, — ласково попросил Колгари, — что привело вас ко мне? Какая-нибудь новая неприятность?

— Мне приснился сон, — ответила Эстер. — Есть один молодой человек… врач…

— Понимаю, — кивнул Колгари. — Вы с ним друзья. Или, может быть, больше, чем просто друзья?

— Я думала, что больше, чем друзья… И он тоже так думал. Но теперь, когда это все всплыло…

— Да? — подбодрил ее Колгари.

— Он думает, что это я убила. — Эстер поспешила уточнить: — То есть, может, и не думает, но не уверен и в обратном. Не может быть вполне уверен. Он считает — я ведь вижу, — что я на первом месте… ну среди подозреваемых. Возможно, так оно и есть. Возможно, мы все так думаем друг про друга. Ну, и я решила, что кто-то должен помочь нам в этой страшной неопределенности. А о вас я подумала из-за сна, который мне приснился. Я словно бы потерялась и никак не могу найти Дона. Он куда-то от меня ушел, и передо мной огромный овраг, вернее — бездна. Да-да, самая настоящая бездна. Это слово означает что-то очень глубокое, верно? Глубокое и… через нее невозможно пройти. А на той стороне были вы, и вы протянули мне руки и сказали: «Я хочу вам помочь». — Эстер перевела дух. — Вот я и пришла к вам. Убежала из дому и пришла сюда, потому что вы должны нам помочь. Если вы не поможете, я просто не знаю, чем все может кончиться. Вы должны, должны нам помочь! Ведь вы сами на нас это обрушили. Наверно, вы скажете, что вас все это не касается. Что однажды открыв… сообщив нам правду о том, что было, вы не имеете больше… что теперь это не ваше дело. Вы скажете, что…

— Нет, — перебил ее Колгари, — ничего подобного я не скажу. Это мое дело, Эстер. Я с вами согласен. Раз я что-то начал, то обязан довести это до конца. Я убежден в этом так же, как и вы.

— О! — Лицо Эстер вдруг вспыхнуло. И сразу, как обычно в минуту радости, она необыкновенно похорошела. — Значит, я уже больше не одна. Есть еще кто-то!

— Да, дорогая, есть кто-то еще, если только от него вам будет прок. До сих пор проку от меня было не много, но я стараюсь, очень стараюсь. — Он сел и придвинул к ней свое кресло. — А теперь расскажите, что происходит? Вам очень плохо?

— Убийца — кто-то из нас, понимаете? Мы все это знаем. При мистере Маршалле мы делали вид, будто верим, что кто-то проник в дом. Но он, конечно, понимает, что это не так. Убил один из нас.

— А ваш молодой человек… как его зовут?

— Дон. Дональд Крейг. Он врач.

— Дон считает, что это вы?

— Он опасается, что это я, — с горечью уточнила Эстер, до боли стискивая ладони. Потом вопросительно взглянула на него. — Может быть, и вы думаете на меня?

— О нет, — ответил Колгари. — Вовсе нет. Я знаю, что вы невиновны.

— Вы говорите так, словно и вправду совершенно в этом убеждены.

— Совершенно убежден.

— Но откуда вы знаете? Что дает вам основание?

— Ваши слова, которые вы сказали мне, когда я уходил в тот вечер из вашего дома. Помните? Насчет невиновности. Почувствовать и выразить такое мог только человек, который невиновен.

— Ах, Боже мой, — произнесла Эстер. — Как это замечательно! Знать, что есть кто-то, кто это понимает!

— А теперь, — сказал Колгари, — мы можем спокойно обсудить создавшееся положение, верно?

— Да, — ответила Эстер. — Теперь мне гораздо спокойнее, теперь совсем другое дело.

— Для начала позвольте поинтересоваться (только не забывайте ни на минуту мое отношение ко всему этому): какие существуют основания предполагать, что вашу приемную мать убили вы?

— А что… Я могла бы, — ответила Эстер. — Мне часто хотелось это сделать. Иногда просто перестаешь соображать от бешенства. Из-за беспомощности, из-за собственной никчемности… Мама всегда была такая спокойная, уверенная, все всегда знала, во всем оказывалась права. И я часто думала: «Нет, когда-нибудь я ее все-таки убью!» Вам это понятно? Вы ни разу такого не испытывали, когда были молодым?

Последние ее слова неожиданно больно его укололи. Нечто похожее он ощутил тогда в драймутской гостинице, когда Микки сказал ему: «Вы выглядите старше». Когда он был молодым… Очевидно, по меркам Эстер, это было в глубокой древности. Ему вспомнилось прошлое. Вспомнилось, как девятилетним мальчишкой он всерьез обсуждал с одноклассником способы ликвидации мистера Уорборо, классного учителя, чьи саркастически-язвительные замечания часто приводили его в состояние беспомощной ярости. Должно быть, такое же чувство испытывала и Эстер. Но какими бы кровожадными фантазиями они с тем мальчиком — как бишь была его фамилия? Порч, кажется? Да, Порч — ни упивались, дальше этого, разумеется, дело не шло, на тот свет мистер Уорборо отправлен не был.

— Послушайте, — сказал он Эстер, — эти подростковые переживания вы уже давно должны были перерасти. Конечно, я вас понимаю.

— Но мама все время оказывала на меня такое действие. Я только теперь начинаю сознавать, что сама была виновата. Я думаю, проживи она еще хоть немного, чтобы я успела чуть-чуть повзрослеть, утвердиться в жизни, мы бы с ней в чем-то нашли общий язык и даже стали бы добрыми друзьями. Тогда я была бы рада ее совету, принимала бы ее помощь. Но такая, какой я была, я не могла этого выносить; ведь при ней я чувствовала себя совершенно никчемной. За что бы ни бралась, ничего не получалось… Я и сама видела, что делаю глупости. А делала я их просто назло: хотела всем показать, что я — это я. Хотя на самом деле я была никем. Во мне не было никакой твердости. Я была какая-то бесформенная… как какое-то жидкое вещество. И только все примеряла, примеряла к себе чужие образы, образы людей, которые мне нравились. Вообразила, что если убегу из дому, и стану актрисой, и заведу роман, то, по крайней мере…

— …по крайней мере, ощутите самое себя, почувствуете себя кем-то?

— Да. Да, именно! Но теперь я вижу, что вела себя просто как неразумный ребенок. Вы и представить себе не можете, как бы мне сейчас хотелось, чтобы мама была жива. Потому что это так несправедливо, несправедливо по отношению к ней! Она столько для всех нас сделала, столько нам всем дала. А мы ее не отблагодарили — ничем! И вот теперь — поздно. — Эстер перевела дух, помолчала. И заключила с прежней горячностью: — Я теперь твердо решила: хватит быть инфантильной дурочкой. Вы ведь поможете мне стать другой?

— Я же сказал: сделаю все, что в моих силах.

Она одарила его быстрой прелестной улыбкой.

— Теперь расскажите поподробнее, что там у вас происходит, — попросил Колгари.

— То, что я и предвидела, — ответила Эстер. — Мы все глядим друг на друга и гадаем и не можем ничего решить. Отец смотрит на Гвенду и думает: может, это она? Она смотрит на него и не знает, что и думать. По-моему, они уже раздумали жениться. В общем, полная безысходность. Тина думает, что это Микки. Почему, не знаю, его же тогда здесь не было. Кирстен думает, что это я, и старается меня всячески опекать. А Мэри — это наша старшая сестра, вы с ней не знакомы, — Мэри думает, что убийца — Кирстен.

— А по вашему мнению — кто?

— По моему мнению? — удивленно переспросила Эстер.

— Да, по вашему. Мне очень важно это знать.

Эстер подняла ладони с растопыренными пальцами.

— Я не знаю! — жалобно воскликнула она. — Не могу понять. Я… это звучит ужасно, но я… всех боюсь. Словно за каждым знакомым лицом прячется, как за маской, другое лицо, зловещее и незнакомое. Что, если с нами не отец, а кто-то другой в его облике? А Кирстен твердит, чтобы я никому не доверяла, даже ей. Или Гвенда, она мне всегда нравилась, я рада была, что отец собирается на ней жениться. Но теперь я и в Гвенде больше не уверена. Смотрю на нее и вижу кого-то другого, беспощадного и мстительного. Я больше не знаю, какие мы на самом деле. Знаю только, что страдают все, и это так мучительно.

— Могу себе представить, — тихо сказал Колгари.

— Столько горя… и мне почему-то кажется, что и сам убийца страшно мучается. И, наверное, ему тяжелее всех… Как по-вашему, может так быть?

— Может, наверно, — ответил Колгари. — Хотя — я, правда, не очень в этом разбираюсь, — мне что-то не верится, чтобы убийца был способен терзаться.

— Но почему же? Мне кажется, ничего нет ужаснее сознания, что ты кого-то убил.

— Да, — не мог не согласиться Колгари. — Это, должно быть, ужасно. И следовательно, убийцей может быть либо такой человек, для которого это совершенно не ужасно и который говорит себе: «Да, конечно, жаль, что пришлось убить, но ничего не поделаешь, это необходимо для моего благополучия… Я не виноват, меня вынудили обстоятельства». Или же…

— Или? — подхватила Эстер. — Или какой?

— Учтите, это всего лишь мои домыслы, но мне кажется, что есть еще убийца другого склада, который просто не смог бы спокойно жить, совершив такое преступление. Он должен либо покаяться, признавшись в содеянном, либо как-то переосмыслить для себя этот эпизод своей жизни. Переложить вину на другого, внушая самому себе: «Я бы никогда этого не сделал, если бы не случилось того-то и того-то. Я не убийца, я ведь не хотел убивать, это произошло помимо моей воли, виноват злой рок». Вы понимаете, что я хочу сказать?

— Да, — ответила Эстер. — И по-моему, это не лишено интереса. — Она закрыла глаза. — Я пытаюсь представить себе…

— Да, Эстер, постарайтесь представить, постарайтесь хорошенько, ведь, чтобы попытаться вам помочь, мне необходимо увидеть ситуацию вашими глазами.

— Микки ненавидел мать, — медленно проговорила Эстер. — Всю жизнь ненавидел… Не знаю почему. Тина, по-моему, ее любила. Гвенда относилась к ней так себе. Кирстен была ей преданна, хотя считала, что она не всегда была права. Отец… — Эстер не договорила и надолго задумалась.

— Что насчет него? — не выдержал Колгари.

— Отец за эти дни опять сильно изменился. Знаете, после маминой смерти он стал совсем другим. Перестал все время держаться как бы на расстоянии. Сделался человечнее и… живее, что ли. Но теперь он словно бы снова вернулся в… в какой-то свой мир теней, куда нет доступа другим. Как он относился к маме, я совсем не знаю. Наверно, он любил ее, когда женился. Они не ссорились. Но что он на самом деле к ней испытывал, я не могу вам сказать. — Она снова растопырила пальцы. — Да и вообще, разве можно знать чувства другого человека? Что на самом деле скрывается за вежливыми улыбками и любезными фразами? В человеке могут бурлить ненависть, любовь, отчаяние, а ты даже и не догадаешься об этом! Это так страшно… Меня это пугает, мистер Колгари!

Он взял ее руки в свои.

— Вы уже не ребенок, Эстер, — строго произнес он. — Пугаются только дети. А вы взрослая женщина. — Он отпустил ее руки и спросил деловым тоном: — У вас есть где остановиться в Лондоне?

— Н-не знаю. Наверно, — растерявшись, ответила Эстер. — Мама всегда останавливалась в «Кертисе».

— Очень хорошо. Вполне приличная гостиница. На вашем месте я бы отправился туда и взял номер.

— Я сделаю все, как вы велите, — сказала Эстер.

— Ну и умница. Который час? — Он взглянул на каминные часы. — О, уже почти семь. Что, если вы сейчас отправитесь в гостиницу, а я, скажем, минут через сорок заеду за вами и мы поедем куда-нибудь поужинать? Согласны?

— Это было бы чудесно, — ответила Эстер. — Вы не шутите?

— Нисколько.

— Ну а потом? Дальше что будет? Не могу же я поселиться в «Кертисе» навеки?

— Ваш кругозор всегда ограничивает лишь вечность?

— Вы смеетесь надо мной? — неуверенно спросила Эстер.

— Слегка, — ответил он с улыбкой.

Она в замешательстве несколько раз моргнула, но потом тоже улыбнулась.

— Кажется, я опять драматизирую, — призналась она.

— Такая, видно, у вас привычка, — заметил Колгари.

— Поэтому-то я и решила, что смогу стать хорошей актрисой. Но актрисы из меня не получилось. Я играла — хуже некуда.

— Я думаю, что вам и так хватает в жизни драм, — сказал Колгари. — Сейчас я посажу вас в такси, и езжайте в «Кертис». Причешитесь, умойтесь, приведите себя в порядок. У вас есть с собой какой-нибудь багаж?

— О да, я захватила с собой самые необходимые вещи.

— Замечательно. — Он опять улыбнулся. — Не нервничайте, Эстер. Мы что-нибудь придумаем.

Глава 19

1

— Я хочу с вами поговорить, Кирсти, — сказал Филип.

— Конечно, Филип, я вас слушаю.

Кирстен Линдстрем отложила хозяйственные дела — она только что внесла корзину с чистым бельем и раскладывала его по ящикам комода.

— Разговор будет обо всем, что тут произошло. Вы ведь не против?

— И так уж слишком много об этом разговоров, — ответила Кирстен. — На мой взгляд.

— Но все-таки нам было бы неплохо прийти к какому-то общему мнению. А то вы ведь знаете, что сейчас творится?

— Да, теперь все не слава Богу. Куда ни глянь.

— Как вы считаете, Лео и Гвенда все-таки поженятся теперь?

— Чего бы им не пожениться?

— Да мало ли причин, — пояснил Филип. — Ну, во-первых, потому, что Лео как умный человек, возможно, понимает, что его женитьба даст полиции то, чего там так жаждут: убедительный мотив для убийства его супруги. Или же потому, что Лео подозревает в убийстве Гвенду. Он натура тонкая и, видимо, совсем не хочет заполучить в жены женщину, прикончившую его первую жену. Что вы на это скажете?

— Ничего, — ответила Кирстен. — Что я должна сказать?

— Не хотите раскрывать карты, а, Кирсти?

— Не понимаю.

— Вы кого прикрываете, Кирстен?

— Никого я не прикрываю, как вы выражаетесь. Я просто считаю, что надо поменьше болтать, и еще я считаю, что в этом доме не стоит слишком долго гостить. Это к добру не приведет. Так что вам, Филип, и вашей жене пора возвращаться к себе домой.

— Ах, вот как! И почему же?

— Потому что вы задаете вопросы, — сказала Кирстен. — Докапываетесь. А ваша жена не хочет, чтобы вы этим занимались. Она умнее вас. Можете ведь докопаться до такого, чего лучше бы и не знать. Поезжайте домой, Филип, да поскорее.

— А мне не хочется домой, — тоном капризного ребенка возразил Филип.

— Это детишки так говорят, — покачала головой Кирстен. — Мол, не хочу делать то, не хочу это. И тем, кто лучше знает жизнь, кто понимает, что к чему, приходится их уговаривать, чтобы они сделали то, что им было велено.

— И это вы называете уговаривать? — ухмыльнулся Филип. — По-моему, это приказ.

— Ну что вы, как я могу приказывать. Я только советую. — Кирстен вздохнула. — И всем здесь посоветовала бы то же самое. Микки пора на работу, вон Тина вернулась же в свою библиотеку. Я так рада, что Эстер уехала. Здесь ей делать совершенно нечего, здесь приходится каждую минуту вспоминать о том, что было.

— Тут я с вами согласен. Насчет Эстер вы правы. Ну а вы-то сами, Кирстен? Не лучше ли и вам уехать отсюда подальше?

— Да, — вздохнув, ответила Кирстен. — Мне тоже лучше уехать.

— Что же вы не уезжаете?

— Вы не поймете. Мне уезжать уже поздно.

Филип пристально посмотрел на нее. И продолжил разговор:

— Может быть столько вариаций, верно? Вариаций на одну тему. Лео думает, что это сделала Гвенда, Гвенда думает, что это он. Тина знает что-то, что дает ей основание кого-то подозревать. Микки знает, кто это сделал, но ему это безразлично. Мэри считает, что это Эстер. — Он немного помолчал. — Но все эти вариации не исчерпывают темы. Но мы с вами прекрасно знаем, чьих рук это дело, верно, Кирсти?

В ее глазах мелькнул ужас.

— Ну, вот видите, я так и думал, — победно сказал Филип.

— О чем вы? На что вы намекаете? — проговорила Кирстен.

— Я-то, по правде сказать, не знаю, кто это сделал. А вот вы — знаете. Не просто предполагаете, а знаете точно! Ну как, я ведь прав?

Кирстен решительно двинулась к двери. Однако на пороге обернулась.

— Не хочется быть невежливой, — произнесла она. — Но я все-таки скажу. Вы глупец, Филип. То, что вы пытаетесь сделать, опасно. Вы были летчиком. И столько раз смотрели смерти в лицо. Неужели вам непонятно, что стоит вам хоть немного приблизиться к правде, как вы окажетесь в такой же опасности, как тогда, на войне?

— А как же вы, Кирсти? Вам ведь тоже угрожает опасность, раз вы знаете правду?

— О себе я как-нибудь позабочусь, — сурово сказала Кирстен. — Я смогу себя защитить. А вы, Филип, в своем инвалидном кресле полностью беззащитны. Подумайте об этом! Кроме того, — добавила она, — я помалкиваю о том, что знаю. По мне, пусть все остается как есть. Потому что я искренне считаю — так будет лучше для всех. Пусть только все разъедутся по домам и займутся каждый своим делом, и на этом все неприятности кончатся. А я, если спросят, по-прежнему буду держаться того, что убил Жако.

— Жако? — удивленно повторил Филип.

— А что ж такого? Жако был хитрец. Он вполне мог все заранее устроить, чтобы уйти от ответственности. Он еще когда был маленьким прекрасно это умел. Взял да сфабриковал себе алиби. Такое происходит сплошь и рядом, по-моему.

— Это алиби он сфабриковать не мог. Доктор Колгари…

— Доктор Колгари, доктор Колгари, — раздраженно повторила Кирстен. — Оттого, что он человек известный, вы так произносите его имя, словно это сам Господь Бог. Но вот что я вам скажу: если человек перенес сотрясение мозга, его воспоминания могли сильно исказиться. На самом деле все могло быть иначе — в другой день, в другой час, на другом месте.

Филип слушал, наклонив голову набок.

— Вот, стало быть, какова ваша версия. И вы намерены ее держаться. Похвально, ничего не скажешь. Но сами вы в это ведь не верите, Кирсти?

— Все. Я вас предостерегла, — произнесла Кирстен. — Больше я ничего сделать не могу.

Она вышла, но тут же просунула голову в дверь и сказала своим обычным домовитым тоном:

— Передайте Мэри, что ее чистое белье я сложила во второй ящик комода.

Филип усмехнулся такой смене интонаций, но тут же усмешка исчезла с его лица…

Он почувствовал нарастающее волнение… Кажется, цель уже совсем близка. Опыт с Кирстен получился весьма удачным. Однако едва ли из нее теперь выжмешь что-нибудь еще. И с чего это она вздумала заботиться о нем? Это правда, он калека, но отсюда вовсе не следует, что он так уж беззащитен. Он тоже может за себя постоять. И потом, разве его не караулят денно и нощно? Мэри не отходит от него просто ни на шаг.

Он взял со стола лист бумаги и принялся писать. Краткие замечания, имена, вопросительные знаки… Слабые места…

Вдруг он кивнул себе и записал: «Тина». Потом задумался… Взял еще один лист.

Когда вошла Мэри, он едва на нее взглянул.

— Что это ты делаешь, Филип?

— Пишу письмо.

— Кому? Эстер?

— Эстер? Нет. Я даже не знаю ее теперешнего адреса. Кирсти только что получила от нее открытку, там просто написано «Лондон», и больше ничего. — Он усмехнулся. — По-моему, ты ревнуешь, Полли. Признайся.

Она не сводила с него холодных голубых глаз.

— Возможно.

Ему стало слегка не по себе.

— Так кому же ты пишешь? — Она подошла чуть ближе.

— Прокурору, — бодро отозвался Филип, с трудом подавив порыв злобы. Неужели он не имеет права написать письмо и чтобы его при этом не контролировали? Но тут он увидел ее лицо и сжалился. — Шутка, Полли. Я пишу Тине.

— Тине? С чего это?

— Она — следующее направление моей атаки. Куда ты, Полли?

— В ванную, — ответила Мэри и вышла.

Филип рассмеялся. В ванную, как в тот вечер, когда произошло убийство… Он вспомнил их разговор об этом и снова рассмеялся.

2

— Ну давай, сынок, послушаем, что там у тебя, — сказал старший инспектор Хьюиш.

Юный Сирил Грин набрал полную грудь воздуха, но произнести ничего не успел, его опередила мамаша.

— Я, мистер Хьюиш, тогда-то особо внимания не обратила. Вы же знаете детей. У них только и разговоров, что о космических кораблях и тому подобном. Сирил приходит ко мне и говорит: «Мама, я видел спутник, он спустился на землю». Прежде-то у него все были летающие тарелки. Вечно не одно, так другое… Это все русские им головы забивают.

Старший инспектор Хьюиш вздохнул. Насколько легче было бы работать, если бы мамаши не имели обыкновения говорить за своих сыновей.

— Значит, так, Сирил, — стал уточнять он, — ты пришел домой и сказал маме… что видел русский спутник… верно?

— Я тогда еще не соображал, — сказал Сирил. — Маленький был. В позапрошлом году. Теперь-то я соображаю, что к чему.

— Тогда эти автомобильчики со стеклянной крышей были в новинку, — ввернула мамаша. — В нашем районе ни одного еще не завели, и понятно, когда ребенок увидел такой, да еще ярко-красного цвета, ему и невдомек было, что это обыкновенная легковая машина. А когда назавтра утром мы узнали, что убили миссис Аргайл, он и говорит, Сирил-то: «Мам, говорит, это все те русские, ну которые прилетели на своем спутнике, забрались к ней, наверно, и убили». А я ему: «Не болтай чепухи». Ну а позже-то сообщили, что арестовали ее сына.

Старший инспектор Хьюиш снова терпеливо обратился к мальчику:

— Это было вечером, как я понимаю? А в котором часу, не помнишь?

— Я только чаю напился, — стал вспоминать Сирил, громко дыша от умственного напряжения. — А мама была в Женском институте. Ну, я и вышел погулять… мы с ребятами играли на дороге, ну там, где поворот на новую улицу.

— Чем вы, интересно, там занимались? — строго спросила мамаша.

Констебль Гуд, доставивший в участок этого ценного свидетеля, счел необходимым вмешаться. Он отлично знал, чем именно занимались Сирил и его дружки на новой улице. Разъяренные домовладельцы неоднократно обращались в полицию с жалобами: из их палисадников то и дело исчезали хризантемы, ни для кого не было секретом, что наименее почтенные из деревенских жителей потихоньку поощряли набеги своих отпрысков на цветочные клумбы и с удовольствием сбывали на рынке их добычу. Но сейчас, как отлично понимал констебль Гуд, было не время вникать в прошлые правонарушения, поэтому он лишь назидательно произнес:

— Мальчишки есть мальчишки, миссис Грин, они всегда найдут где пошалить.

— Ага, — сказал Сирил. — Мы просто играли в разные игры. И вот тут-то я его и увидел. И говорю: «Ух ты! Что за штука такая?» Теперь-то я, конечно, знаю, что это было, не маленький. Такая малолитражка с прозрачным верхом. А бока красные-красные.

— И сколько тогда было времени? — снова спросил многотерпеливый Хьюит.

— Н-ну, я же сказал, я напился чаю, и мы пошли туда, и там бузили — выходит, где-то ближе к семи, потому что я услышал, часы бьют, и подумал, небось мама уже вернулась, как бы не разозлилась, что меня нет. И побежал домой. И ей тоже рассказал, что видел, как приземлился русский спутник. А она, конечно, сказала, что я вру, но я не врал. Теперь-то я понимаю, это автомобиль, а тогда маленький еще был, не соображал. Ясно?

Старший инспектор Хьюиш ответил, что ясно. Задав еще несколько вопросов, он отпустил миссис Грин с ее отпрыском восвояси. Констебль Гуд задержался в кабинете у начальства и посмотрел на Хьюиша с самодовольным видом младшего чина, который проявил смекалку и надеется, что ему это зачтется.

— Этот мальчишка болтал, что миссис Аргайл убили русские, — объяснил он. — Ну а я, как про это узнал, сразу подумал: возможно, это стоит взять на заметку.

— Действительно стоит, — подтвердил старший инспектор. — Красная малолитражка с прозрачным верхом есть у мисс Тины Аргайл. Так что, по-видимому, мне придется задать ей еще несколько вопросов.

3

— Вы были там в тот вечер, мисс Аргайл?

Тина смотрела на старшего инспектора. Руки ее спокойно лежали на коленях, взгляд черных немигающих глаз был абсолютно безмятежным.

— С тех пор уже столько времени прошло. Я не помню.

— Там видели ваш автомобиль, — сказал ей Хьюиш.

— Да?

— Пожалуйста, сосредоточьтесь, мисс Аргайл. Когда вас попросили описать, как вы провели тот вечер, вы ответили, что отправились домой и больше не выходили. Приготовили себе ужин и слушали пластинки. Но это неправда. Незадолго до семи часов вашу машину видели вблизи от дома ваших родителей. Что вы там делали?

Она молчала. Немного выждав, Хьюиш спросил:

— Вы входили в дом, мисс Аргайл?

— Нет, — ответила Тина.

— Но вы были поблизости?

— По вашим утверждениям, была.

— Мои утверждения тут ни при чем. У нас есть доказательства: вас видели.

Тина вздохнула.

— Да, — сказала она. — Я ездила туда в тот вечер.

— Но вы говорите, что в дом не входили?

— Нет, в дом не входила.

— А что же вы делали?

— Развернулась и поехала обратно в Редмин. И, как я уже говорила, приготовила себе ужин и стала слушать пластинки.

— Зачем же вы туда ездили, если не входили в дом?

— Я просто передумала, — ответила Тина.

— Что побудило вас изменить свои намерения, мисс Аргайл?

— Пока доехала, расхотела.

— Вы что-то увидели или узнали, из-за чего вам не захотелось войти в дом?

Тина промолчала.

— Послушайте, мисс Аргайл. В тот вечер была убита ваша мать. Ее убили между семью и половиной восьмого. Вы там были, ваш автомобиль там был незадолго до семи. Как долго он там находился, мы не знаем. Вполне возможно, что достаточно долго. Вы могли войти в дом… у вас ведь есть ключ, насколько мне известно…

— Да, — подтвердила Тина. — У меня есть ключ.

— Возможно, что вы вошли в дом. Возможно, вы заглянули в кабинет вашей матери и увидели, что она мертва. А может быть…

Тина подняла голову.

— А может быть, я ее и убила? Вы это хотите сказать, старший инспектор?

— Теоретически это возможно, — кивнул Хьюиш. — Но, на мой взгляд, более вероятно, мисс Аргайл, что убил кто-то другой. Если так, то, очевидно, вы знаете, кто убийца. Или кого-то очень сильно подозреваете.

— Я не заходила в дом, — напомнила ему Тина.

— Тогда, значит, вы что-то увидели или услышали. Вы увидели, как кто-то входит в дом — или выходит из него. Возможно, кто-то, о чьем присутствии никому не было известно. Может быть, ваш брат Майкл, мисс Аргайл?

— Я никого не видела, — ответила Тина.

— Но что-то слышали? — подхватил Хьюиш. — Что вы слышали, мисс Аргайл?

— Говорю же вам, я просто передумала.

— Простите, мисс Аргайл, но этому я не верю. С какой стати вы решили вдруг уехать, не повидав родных? Вы же приехали из Редмина специально, чтобы их увидеть? Что-то побудило вас отказаться от этого намерения. Значит, вы что-то должны были увидеть или услышать. — Он подался к ней через стол. — По-моему, мисс Аргайл, вы знаете, кто убил вашу мать.

Тина медленно покачала головой.

— Но что-то вы знаете. Что-то такое, о чем не хотите нам рассказать. Но подумайте, мисс Аргайл, подумайте хорошенько. Вы понимаете, на что вы обрекаете своих родных? Неужели вы хотите, чтобы они все оставались под подозрением? Ведь так и получится, если мы не доберемся до истины. Убийца вашей матери, кто бы он ни был, не заслуживает, чтобы его покрывали. А вы кого-то покрываете, так ведь?

Он снова встретил взгляд ее черных как глубокая ночь глаз.

— Я ничего не знаю, — проговорила Тина. — Я ничего не слышала и не видела. Просто передумала, и все.

Глава 20

1

Колгари и Хьюиш разглядывали друг друга. Колгари видел перед собой чрезвычайно мрачного, подавленного человека. У него был до того унылый вид, что поневоле думалось, что вся его карьера — сплошная череда неудач. Колгари был изумлен, узнав позже, что старший инспектор Хьюиш пользуется большим уважением и что его очень ценят коллеги. А Хьюиш увидел худощавого, рано поседевшего и немного сутулого человека с выразительным лицом и на редкость обаятельной улыбкой.

— Боюсь, вы не знаете, кто я, — начал Колгари.

— Нет, что вы, мы о вас наслышаны, доктор Колгари, — возразил Хьюиш. — Вы тот самый джокер в колоде, который спутал всю игру в деле Аргайлов. — Углы его сурово сжатого рта неожиданно тронула улыбка.

— В таком случае мне нечего рассчитывать на ваше доброе отношение, — сказал Колгари.

— Нет, отчего же. Обычная история. Случай, не вызывавший ни малейших сомнений, так что нам не за что упрекнуть тех, кто дал санкцию на арест. Такие повороты случаются. Они посылаются нам как испытание, говаривала, бывало, моя матушка. Мы на вас зла не держим, доктор Колгари. В конце концов, главное — справедливость, правда?

— Я так всегда считал и всегда буду считать, — ответил Колгари. — «Никому не будет отказано в справедливом суде», — добавил он вполголоса.

— «Великая хартия вольностей», — кивнул старший инспектор Хьюит.

— Да. Именно. Процитирована в разговоре со мной мисс Тиной Аргайл.

Старший инспектор удивленно вздернул брови.

— Вот как? Не ожидал. Эта барышня, должен сказать, не выказала готовности помочь вращению колес правосудия.

— Чем же она вам не угодила? — спросил Колгари.

— Честно признаться, тем, что что-то утаивает. В этом я даже не сомневаюсь.

— А почему утаивает?

— Да так, знаете, дела семейные, — ответил Хьюит. — Стоят друг за друга горой. А вы по какому делу хотели меня видеть?

— Мне нужны сведения, — ответил Колгари.

— По делу Аргайлов?

— Да. Я понимаю, вы, наверно, думаете, что я сую нос в дела, которые меня не касаются…

— Отчего же, определенно касаются.

— Я рад, что вы так считаете. Да, я чувствую себя в ответе. За то, что принес людям неприятности.

— Невозможно приготовить омлет, не разбив яиц, как говорят французы, — заметил Хьюит.

— Я хотел бы узнать кое-какие данные, — сказал Колгари.

— А именно?

— Я хотел бы получить более подробные сведения о Жако Аргайле.

— О Жако? Вы меня, признаться, удивили.

— Мне известно, что на него в полиции было давным-давно заведено дело, еще до убийства миссис Аргайл, — сказал Колгари. — Хотелось бы ознакомиться с некоторыми деталями.

— Что ж, ничего нет проще, — отозвался Хьюит. — Дважды был осужден условно. В третий раз избежал приговора — за растрату чужих денег — только благодаря тому, что сумел своевременно восполнить присвоенную сумму.

— Одним словом, многообещающий молодой преступник?

— Вот именно, сэр. Не убийца, как вы нам доказали, но натворить много чего успел. Правда, без особого размаха, так сказать, по мелочам. На крупное мошенничество у него не хватило бы ни мозгов, ни дерзости. Так себе, мелкий негодяй. Поживиться горстью монет из кассового аппарата, тянуть деньги с женщин.

— В этом он был мастак, как я понимаю? Умел тянуть деньги с женщин?

— Дело это безопасное, чистое, — усмехнулся старший инспектор. — Женщин он облапошивал без труда. Предпочитал пожилых, а то и старушек. Вы не представляете себе, как легко перезрелые дамы попадаются на удочку. У него это был постоянный источник дохода, и немалого. Умел каждой внушить, что он от нее без ума. Во что только не поверит женщина, если захочет поверить.

— Ну а потом? — спросил Колгари.

Хьюит пожал плечами.

— Конечно, со временем его жертвы прозревали, кто раньше, кто позже. Однако в суд ни одна не обращалась, кому охота объявить на весь свет, что тебя одурачили? Да, в этом бизнесе риск минимальный.

— А как насчет шантажа? — спросил Колгари.

— Про такое не слышали. Но вообще-то это вполне в его духе. Не совсем уж откровенный, циничный шантаж, я бы сказал, а так, легкие намеки. Письма глупые какие-нибудь, подробности, которые ни к чему знать мужьям. Ну для того, чтобы заставить женщину помалкивать…

— Понятно, — сказал Колгари.

— Это все, что вы хотели узнать?

— Есть в семействе Аргайлов человек, с которым я никак не могу познакомиться. Я имею в виду старшую дочь.

— Миссис Даррант?

— Я отправился к ней домой, но там все закрыто. Мне сказали, что они с мужем в отъезде.

— Они гостят в «Солнечном мысе».

— До сих пор?

— Да. Ее муж захотел там еще задержаться. Как я понимаю, мистер Даррант решил тоже принять участие в расследовании.

— Он, кажется, калека?

— Да, переболел полиомиелитом. Такое вот несчастье. Ему, бедняге, нечем заняться. Поэтому он так горячо и взялся за это дело, пытается вычислить убийцу. Думает даже, что нащупал след.

— А на самом деле? — спросил Колгари.

Хьюиш пожал плечами.

— Все может быть. У него ведь для этого более благоприятные, чем у нас, условия. Во-первых, он лучше знает свое семейство, а во-вторых, человек он очень толковый и с интуицией.

— Думаете, он докопается?

— Не исключено, — ответил Хьюит. — Но если даже и докопается, мы все равно ничего не узнаем. Они будут хранить семейную тайну.

— А вы знаете, кто убийца, старший инспектор?

— Я не имею права отвечать на подобные вопросы, доктор Колгари.

— Значит, все-таки знаете?

— Просто знать — мало. Нужны доказательства. А без них ничего не сделаешь, верно?

— И у вас нет никакой надежды получить необходимые доказательства?

— О, мы люди очень терпеливые, — заметил Хьюит. — Будем пытаться.

— Что станется со всеми Аргайлами, если ваши попытки так и не увенчаются успехом? Об этом вы задумывались?

— Вас ведь беспокоит именно это, сэр?

— Им необходимо знать, — сказал Колгари. — Как бы дело ни обернулось, им непременно надо знать правду.

— А вам не кажется, что они и без нас ее знают?

Колгари покачал головой.

— Нет. Не знают, — ответил он. — В этом вся и трагедия.

2

— О-о, — изумленно протянула Морин Клегг. — Это опять вы!

— Мне очень жаль, что я вынужден снова вас побеспокоить, — сказал Колгари.

— Да вовсе вы меня и не беспокоите. Входите. У меня нынче выходной.

Это обстоятельство уже было Колгари известно, и именно оно послужило причиной его прихода.

— Джо должен вернуться с минуты на минуту, — сообщила Морин. — В газетах вроде бы о Жако больше не пишут, ну после того, как он получил полное помилование, а в парламенте был сделан запрос и объявили, что он точно не убивал. А что теперь полиция делает и кто же на самом деле убийца, об этом ни гугу. Они так и не смогли выяснить?

— А у вас по-прежнему нет никаких соображений на этот счет? — ответил вопросом на вопрос Колгари.

— Да нет, где уж мне, — усмехнулась Морин. — Но только я не удивлюсь, если окажется, что это брат Жако. Микки чудной такой — хмурый-хмурый. Джо иногда видит его, он людей возит. Он ведь работает в компании «Бенц». Из себя вроде очень даже ничего парень, но уж больно мрачный. Джо слышал, что он куда-то собрался уезжать, вроде бы в Персию[254], а это уже подозрительно, вы согласны со мной?

— Чего же тут подозрительного, миссис Клегг?

— Но ведь это такая даль, куда полиции нипочем не добраться. Верно я говорю?

— Вы думаете, что он спасается бегством?

— Наверно, почуял, что дело плохо.

— Да, полагаю, такие разговоры про него идут, — кивнул Колгари.

— Слухов про ихнюю семью много гуляет, — заметила Морин. — Поговаривают, мой свекр давно уже положил глаз на свою секретаршу. Но, по-моему, если бы он надумал избавиться от жены, то скорее бы яду ей подсыпал, точно? Мужья, они ведь так обычно делают, верно я говорю?

— Чувствуется, что вы, миссис Клегг, видели гораздо больше кинофильмов, чем я.

— Я на экран-то не гляжу, — сказала Морин. — Когда работаешь в кинотеатре, фильмы жуть как приедаются. А вот и Джо!

Джо Клегг тоже удивился приходу Колгари и, по-видимому, не особенно обрадовался. Поговорили о том о сем, и Колгари наконец подошел к цели своего посещения.

— Не могли бы вы назвать фамилию одного человека и адрес? — попросил он.

Колгари аккуратно записал их в записную книжку.

3

На вид ей было примерно лет пятьдесят. Она была грузной и неповоротливой и, судя по всему, никогда не отличалась миловидностью. Хороши были только глаза: карие и очень добрые.

— Право, доктор Колгари, — испуганно пробормотала она. — Я уж и не знаю прямо, что вам сказать.

Он наклонился к ней, стараясь успокоить ее, разогнать тревогу. Ему хотелось, чтобы она почувствовала всю искренность его сочувствия и симпатии.

— Столько времени с тех пор прошло, — отговаривалась она. — И вообще… Некоторые вещи… тяжело вспоминать…

— Я прекрасно вас понимаю, — уверял ее Колгари. — И само собой, все останется между нами. За это я вам ручаюсь.

— Но вы ведь сказали, что собираетесь написать об этом книгу?

— Только описать определенный тип женщины, — уточнил Колгари, — весьма интересный с точки зрения медицины и психологии. И никаких имен. Просто мистер А., миссис Б. В таком духе.

— Вы ведь были в Антарктиде? — неожиданно спросила она.

Он удивился столь внезапной перемене темы, но подтвердил:

— Да. Участвовал в экспедиций Хейса Бентли.

Лицо ее залила краска. Отбежали назад годы. На мгновенье Колгари увидел в ней молоденькую девушку, какой она когда-то была.

— Я читала о вашей экспедиции… Меня всегда безумно интересовало все, что связано с полюсами. А тот, кто первый туда пришел, он ведь норвежец был. Амундсен[255]его фамилия? Я считаю, что полюса — это гораздо увлекательнее, чем Эверест[256], всякие спутники, полеты на Луну и прочие космические проекты.

Колгари воспользовался неожиданной возможностью расположить ее к себе и принялся рассказывать про экспедицию, дивясь про себя столь романтическому интересу этой женщины к полярным исследованиям. Наконец она со вздохом произнесла:

— Как приятно послушать человека, который сам там был. Так вы, значит, хотите знать про… про Джеки?

— Да.

— И вы не назовете мою фамилию, и никаких наводящих подробностей?

— Ни в коем случае! Я уже вам объяснял. Вы же знаете, как пишут в такого рода книгах — миссис М., леди У. ни одной конкретной фамилии.

— Д-да, я читала такие книжки… Это, я думаю, было, как у вас говорится, пото… пето…

— Патология, — догадался Колгари.

— Да. Джеки — это был, конечно, патологический случай. Но каким он умел быть нежным, каким ласковым… Ну просто чудесным. Такого, бывало, наговорит, и всему веришь.

— Он, вероятно, и сам верил, — вставил Колгари.

— Я ему твержу: «Я же тебе в матери гожусь». А он мне: «Молоденькие меня не интересуют». Он говорил, что они грубые все, девчонки. А его, мол, привлекают женщины опытные и зрелые.

— Он очень был в вас влюблен? — спросил Колгари.

— Говорил, что да. И вел себя как влюбленный… — У нее задрожали губы. — А сам небось все время думал только о деньгах.

— Совсем необязательно, — возразил Колгари, стараясь выспросить побольше, — Он, возможно, и вправду был к вам искренне привязан. А что он обманщик, то такая уж у него была натура лживая, он не виноват.

Ее огорченное, тронутое морщинами лицо чуть-чуть просветлело.

— Да, — согласилась она. — Хорошо бы так думать. Утешает. Мы с ним строили планы: поедем вместе во Францию, в Италию, если то, что он затеял, получится. Нужен только небольшой капиталец, так он говорил.

«Обычный прием, — подумал Колгари. — Интересно, сколько несчастных женщин попались на эту удочку?»

— Сама не знаю, что на меня такое нашло, — продолжала она. — Для него я бы сделала все, о чем бы он ни попросил.

— Это естественно, — кивнул Колгари.

— И небось не только со мною он так обошелся, — с горечью сказала она.

Колгари встал.

— Я очень благодарен вам за откровенность.

— Теперь он умер… Но я его никогда не забуду. Эту его обезьянью мордашку. И как он, бывало, сидит грустный-грустный и вдруг — как расхохочется. Такой был чудак! Он не был совсем уж плохой, я уверена, в нем было и хорошее, — проговорила она, вопросительно заглядывая ему в глаза.

Но на это у Колгари не было ответа.

Глава 21

Ничто не предвещало того, что сегодняшний день будет особенным.

Филип Даррант и не подозревал, что сегодня раз и навсегда решится его судьба.

Он проснулся в хорошем расположении духа и чувствовал себя вполне бодрым. В окно весело светило неяркое осеннее солнце. Кирстен принесла ему полученное по телефону известие, от которого его настроение улучшилось еще более.

— Тина приедет сегодня к чаю, — сообщил он жене, когда та внесла поднос с его завтраком.

— Вот как? Ах, ну да, сегодня она работает только до ленча, — вспомнила Мэри.

— Что-нибудь не так, Полли?

— Нет, ничего.

Она срезала для него макушку яйца. И сразу же он ощутил досаду.

— Я ведь еще владею руками, Полли.

— Я подумала, что тебе лучше лишний раз не утруждать себя…

— Сколько, по-твоему, мне лет? Шесть?

Она немного удивилась его отповеди. А потом вдруг сообщила:

— Сегодня возвращается Эстер.

— Да? — рассеянно отозвался Филип, мысленно прикидывая, как лучше разговорить Тину. Но потом вдруг заметил, какое у его жены лицо.

— Бога ради, Полли, неужели ты думаешь, что я питаю преступную страсть к этой девочке?

Мэри отвернулась.

— Ты все время говоришь, какая она прелестная.

— Она и вправду прелестная. Для тех, кому нравятся изысканные линии и неземной облик. — Он сухо прибавил: — Но я не очень-то гожусь в соблазнители, мне кажется.

— А хотел бы, наверно.

— Это смешно, Полли. Я не знал, что ты такая ревнивая.

— Ты ничего про меня не знаешь.

Он хотел было возразить, но промолчал. Ему пришло в голову, что, пожалуй, он и вправду знает про Мэри не так уж много.

Она сказала:

— Я хочу, чтобы ты был мой, и только мой. И чтобы в мире никого не было, кроме тебя и меня.

— Нам скоро бы стало не о чем разговаривать, Полли.

Он проговорил это шутливым тоном, но ему было не по себе. Сияние утреннего солнца вдруг померкло.

Мэри продолжала:

— Давай уедем домой, Филип! Очень тебя прошу!

— Скоро, скоро уедем, но только не сейчас. Дела продвигаются. Как я уже сказал, к чаю приедет Тина, — добавил он, надеясь направить ее мысли по другому руслу: — Я многого жду от Тины.

— В каком смысле?

— Тина что-то знает.

— Про убийство, что ли?

— Да.

— Откуда ей знать? Ее же здесь вообще не было в тот вечер.

— Я теперь уже в этом не уверен. Знаешь, возможно, она была. Удивительно, как помогают всякие мелочи, которые вдруг выясняются. Миссис Нэрракотт, приходящая прислуга, рослая такая, рассказала мне одну вещь…

— Ну, о чем она могла рассказать?

— О слухах, которые ходят в деревне. Эрни, нет, кажется, Сирил, сынишка миссис… не помню, как ее… был с мамашей в полицейском участке, поскольку он что-то такое видел вечером того дня, когда была убита миссис Аргайл.

— Так что же он видел?

— Н-ну, тут миссис Нэрракотт ничего определенного сообщить пока не смогла. Не выведала еще у мамаши этого Сирила. Но нетрудно догадаться, правда, Полли? Мальчишка вышел погулять, следовательно, увидел он что-то на улице. И значит, одно из двух: он видел либо Микки, либо Тину. Я лично думаю, что это приезжала Тина.

— Она бы сказала об этом.

— Необязательно. Видно за версту, что она что-то знает, но не хочет рассказывать. Допустим, она приехала в тот вечер. И вот она входит в дом и видит, что ваша мать убита.

— А потом уезжает, ни слова не сказав? Глупости.

— У нее могли быть на то свои причины. Возможно, она что-то увидела или услышала — и догадалась, кто убийца.

— Она не особенно любила Жако. Я уверена, что она не стала бы его покрывать.

— Значит, под ее подозрение попал кто-то другой. А позже, когда Жако арестовали, она решила, что все-таки ошиблась, и поняла, что ей совсем не нужно было заявлять, что в тот вечер она вообще не выходила из своего дома. Но изменить показания, естественно, уже не могла. Теперь-то, конечно, совсем иная ситуация.

Мэри раздраженно возразила:

— Хватит фантазировать, Филип. Придумываешь бог весть что, совершенно невозможные вещи.

— Вполне возможные, уверяю тебя. И я постараюсь, чтобы Тина рассказала мне, что же она такое знает.

— Да ничего она не знает. Неужели ты думаешь, что ей и в самом деле известен убийца?

— Ну этого я утверждать не стану. Просто она что-то невольно увидела или услышала. И я намерен выяснить, что именно.

— Так она тебе и расскажет.

— Она действительно очень скрытная. И на личике у нее ничего не прочтешь. Но лгать она не умеет, до тебя, например, ей далеко. Буду действовать так: выскажу свою догадку, но в форме вопроса. Чтобы она могла ответить только «да» или «нет». И знаешь, что из этого может получиться? Одно из трех. Она скажет «да», и тогда все станет ясно. Она скажет «нет», но, так как лгать она не умеет, я сразу пойму по ее лицу, правду она говорит или нет. Или же она вообще откажется отвечать и состроит непроницаемую мину, — а это, Полли, будет все равно что «да». Ну, согласись, что это может дать требуемый результат!

— Фил, умоляю тебя, выбрось ты это из головы! Не нужно все это ворошить! И вся эта история постепенно забудется.

— Нет-нет. Нам необходима ясность. Иначе Эстер все время придется оттаскивать от открытых окон, а Кирсти лечить от нервных срывов. Лео, тот вообще уже превратился в ледяной сталактит[257]. А бедняжка Гвенда собирается наняться на работу в Родезию[258].

— Какое нам до них дело?

— Главное — чтобы нам было хорошо, а на остальных наплевать, — ты это хочешь сказать? — Лицо Филипа потемнело. Мэри испугалась. Она никогда еще не видела мужа таким рассерженным.

— С какой стати я должна волноваться о других? — тем не менее с вызовом спросила она.

— Тебе нет ни до кого дела, правда?

— Не пойму, о чем ты.

Филип горько вздохнул и отпихнул от себя поднос с завтраком.

— Унеси это. Я ничего больше не хочу.

— Но, Филип…

Он раздраженно взмахнул рукой. Мэри подхватила поднос и вышла из комнаты. Филип подкатил свое кресло к письменному столику и взял ручку, но потом загляделся в окно. На сердце ему вдруг легла какая-то тяжесть. От радостного возбуждения не осталось и следа. Он почувствовал смутную тревогу. Но потом, все-таки взяв себя в руки, торопливо исписал две страницы и в раздумье откинулся на спинку кресла.

…Да-да, это вполне возможно. Вполне… Но все же полной уверенности не было. На верном ли он пути? Трудно сказать. Мотив. Вот чего ему недоставало, черт возьми. Должен, должен быть еще какой-то неизвестный ему фактор! Но где?

Он нетерпеливо вздохнул. Ну когда же наконец приедет Тина? Если бы только удалось во всем этом разобраться! Конечно, только для себя, это вопрос чисто семейный. Достаточно только узнать — и все в доме обретут наконец покой. Избавятся от этой удушающей атмосферы, пропитанной подозрительностью и безнадежностью. Все — кроме, разумеется, убийцы — смогут благополучно жить дальше. А они с Мэри смогут спокойно возвратиться домой и..

При этой мысли он снова ощутил на сердце тяжесть и вдруг совершенно отчетливо понял: ему не хочется возвращаться домой. Он вспомнил, какой безукоризненный порядок царит в их доме, как играет яркими красками пестрая обивка на мебели, как сияют начищенные медяшки. Чисто вымытая, светлая клетка! И он заперт в этой клетке, прикован к инвалидному креслу, окружен со всех сторон любовной заботой жены.

Жена… Думая о жене, он представлял себе двух разных женщин. Одна — белокурая, голубоглазая девушка, скромная и ласковая, девушка, на которой он женился, которую он любил и часто поддразнивал, а она смотрела на него с немым недоумением. Это ее он ласково называл уменьшительным именем Полли. Но была еще и другая, которую можно было называть только ее полным именем — Мэри. Мэри жесткая, как сталь, страстная, но не способная любить; Мэри, для которой не существует никто, кроме нее самой. Даже он нужен ей лишь потому, что принадлежит ей. Он ее собственность.

Ему вспомнилась строка из Расина — как там?

«Venus toute entiere a sa proie attache…»[259]

Такую Мэри он не любил. За взглядом ее холодных голубых глаз скрывался кто-то чужой и незнакомый…

Тут Филип очнулся от задумчивости и посмеялся над собой. Нет, он определенно стал таким же нервным и чувствительным, как обитатели этого дома. Ему припомнился рассказ тещи про его жену. Про милую белокурую девочку в Нью-Йорке, как та обхватила ручками шею миссис Аргайл и плача пролепетала: «Я хочу остаться у тебя. Я никогда от тебя не уеду!»

Разве это говорило не любящее сердечко? Просто не верится, что это была Мэри! Неужели, став взрослым, можно до такой степени перемениться? Теперь Мэри просто не в состоянии выразить нежность и любовь. Не то что тогда, в детстве… Но тут он опять сам себя перебил. Так ли все просто? Была ли это любовь — или просто расчет? Средство достичь цели? Обдуманное притворство? На что способна Мэри, когда захочет чего-то добиться? На все, ответил себе Филип — и ужаснулся. Он в сердцах отбросил пишущую ручку и выехал из маленькой гостиной в спальню. Остановив кресло у туалетного стола, взял щетку и старательно зачесал назад нависавшие надо лбом волосы. Собственное лицо показалось ему незнакомым.

«Кто я? — спросил он себя. — Куда иду?» Мысли такого рода никогда еще не посещали его… Он подъехал к окну, выглянул. Этажом ниже одна из работниц стояла у кухонного окна и разговаривала с кем-то, кто находился внутри. Их голоса, их по-местному распевные интонации были хорошо слышны даже здесь… Он сидел словно в трансе, глядя перед собой широко раскрытыми глазами.

В смежной комнате послышались шаги. Он очнулся и подкатил к двери.

Возле его письменного столика стояла Гвенда Воэн. Она обернулась, и его поразило ее страдальчески осунувшееся лицо, на которое как раз падал солнечный свет.

— Здравствуйте, Гвенда.

— Доброе утро, Филип. Лео прислал вам «Иллюстрейтед Лондон ньюс», может, вам будет интересно почитать.

— A-а. Спасибо.

— Приятная комната, — заметила Гвенда, обводя глазами гостиную. — По-моему, я здесь ни разу не была.

— О да, прямо королевский гостиничный номер, — улыбнулся Филип. — И в стороне от людей. Идеальное обиталище для инвалидов и новобрачных.

Он сразу же спохватился, что последнего слова произносить не следовало, но было уже поздно. У Гвенды задрожал подбородок.

— Побегу, — сразу заторопилась она.

— Безупречная секретарша.

— Даже секретарша уже не безупречная. Я стала делать ошибки.

— Кто из нас их не делает. — И решительно спросил: — Когда вы с Лео поженитесь?

— Наверно, никогда.

— Вот это действительно было бы ошибкой, — сказал Филип.

— Лео думает, что наша свадьба произвела бы неблагоприятное впечатление на… на полицию! — с горечью пояснила она.

— Но, черт возьми, Гвенда, иногда приходится рисковать!

— Я лично не против. Я никого не боюсь. И готова идти ва-банк за свое счастье. Но Лео…

— Да? Что Лео?

— Лео, — ответила Гвенда, — наверно, он так навсегда и останется мужем Рейчел Аргайл. — Филипа поразил ее раздосадованный и безнадежный тон: — Она словно бы и не умирала. Она все время здесь, с нами… в этом доме…

Глава 22

Тина припарковала машину прямо на траве у кладбищенской стены. Бережно развернула привезенный букет, прошла в ворота и тихо побрела по центральной аллее. Новое кладбище ей не нравилось. Очень жаль, что не удалось похоронить миссис Аргайл на старом, за церковной оградой. Там веет вековым покоем. Старые тисы[260], обомшелые надгробные плиты. А тут все такое новенькое, одинаковое, опрятное, все так четко распланировано: прямая центральная аллея, от нее направо и налево расходятся дорожки — ну просто какой-то супермаркет.

Могила миссис Аргайл содержалась в идеальном порядке. Она представляла собой квадратный мраморный цоколь, засыпанный гранитным щебнем, с возвышающимся у изголовья большим гранитным крестом.

Перехватив поудобнее букет гвоздик, Тина наклонилась и перечитала надпись:

«В память Рейчел Луизы Аргайл, покинувшей этот мир 9-го ноября 1956»

И снизу — стих:

«Встанут дети ее и превознесут ее»[261]

В этот момент сзади раздались шаги. Тина вздрогнула и повернула голову.

— Микки!

— Я увидел твою машину. И пошел следом за тобой. То есть я и сам сюда шел.

— Ты шел сюда? Зачем?

— Сам не знаю. Наверно, попрощаться.

— Попрощаться… с нею?

Он кивнул.

— Да. Я согласился на эту должность в нефтяной компании, про которую тебе рассказывал. Уезжаю через три недели.

— И пришел попрощаться с мамой?

— Да. Поблагодарить, ну и… попросить прощения.

— За что, Микки?

— Совсем не за то, что я убил ее, если ты на это намекаешь. А ты, Тина, так все время и думала, что убийца — я?

— Я была не совсем уверена.

— И сейчас тоже не уверена, правда? Даже если я поклянусь, что не убивал, это тебя все равно не убедит?

— За что ты хочешь просить прощения, Микки?

— Она очень много для меня сделала, — медленно произнес Микки. — А я только злился, как бы она ни старалась мне угодить. Ни разу не сказал ей Доброго слова, не взглянул с любовью. Даже просто «спасибо» ни разу не сказал. И теперь сожалею об этом. Вот и все.

— Когда ты перестал на нее злиться? Уже после того, как она умерла?

— Д-да, наверно.

— Ты злился не на нее, Микки.

— Похоже, что так. Ты права. Я злился на свою родную мать. Потому что любил ее. Я любил ее, а ей было на меня наплевать.

— А теперь это тебя больше не мучает?

— Нет. Видно, она ничего не могла с собой поделать. Такой уж она уродилась. Веселой и легкомысленной. И обожала мужчин и выпивку, была ласкова со своими детьми — под настроение, конечно. И обижать их тоже никому не позволяла. Ну не любила она меня, ну и что? А я все эти годы не желал с этим примириться. Но теперь примирился. — Он протянул к Тине руку. — Дай мне одну гвоздику, ладно? — Взяв цветок, он наклонился и положил его у подножия креста. — Вот, мама, — проговорил он вслух. — Я был тебе никудышным сыном… да и ты, я думаю, была не самой лучшей матерью. Но ты старалась все сделать как можно лучше. — Он оглянулся на Тину. — Как по-твоему, годится такое извинение?

— Я думаю, да, — ответила Тина и положила на могилу остальные гвоздики.

— Ты часто приносишь сюда цветы?

— Раз в году.

— Крошка Тина, — улыбнулся Микки.

Они пошли вместе назад.

— Я не убивал ее, Тина, — сказал Микки. — Клянусь тебе. Я хочу, чтобы ты мне поверила.

— Я была там в тот вечер.

Микки резко обернулся.

— Ты была там? В «Солнечном мысе»?

— Да. Я надумала сменить работу и приехала посоветоваться с отцом и мамой.

— Ну и?.. Рассказывай дальше.

Но Тина молчала. Тогда он сдавил ей локоть.

— Рассказывай дальше, Тина. Ты должна мне все рассказать.

— Я до сих пор никому не говорила.

— Так что же было? Давай выкладывай. Хватит отмалчиваться.

— В общем, я приехала туда. Остановила машину не доезжая до ворот, знаешь, там есть широкое место, где легче развернуться?

Микки кивнул.

— Вылезла из машины и пошла к дому. Откровенно говоря, я немного робела. Сам знаешь, как трудно бывало разговаривать с мамой. Она всегда считала, что знает лучше нас, что нам нужно. Я обдумывала, как бы получше все изложить. Дошла до дома, потом обратно до машины, потом снова до дома. Все обдумывала предстоящий разговор.

— А который был час? — спросил Микки.

— Не знаю. Не помню уже. Я… я как-то не замечаю, который когда час.

— Да, дорогая, я знаю, — сказал Микки. — Ты всегда с таким великолепным безразличием относишься ко времени.

— Я прошла к деревьям у ворот, а походка у меня тихая, — продолжала Тина.

— Ну да, ты ходишь по-кошачьи. Ты же кошечка, — нежно вставил Микки.

— И вдруг услышала их.

— Кого?

— Двое разговаривали шепотом.

— И что? — Микки весь напрягся. — Что они говорили?

— Они говорили… Один сказал: «Между семью и половиной восьмого. В этот промежуток. Запомни и ничего не спутай. Между семью и половиной восьмого». А второй ответил: «Можешь на меня положиться». Тогда первый сказал: «И после этого, душенька, все замечательно устроится».

Тина умолкла. Чуть погодя Микки спросил:

— Ну и почему ты это скрыла?

— Потому что я не знала… Не знала, кто это говорил.

— А чей голос сказал, что все устроится, мужской или женский?

— Не знаю, — вздохнула Тина. — Когда разговаривают шепотом, голоса ведь не слышно. Слышно просто… шепот. Я думаю… естественно, я думаю, что это были мужчина и женщина, судя по тому…

— Судя по тому, что они говорили?

— Да. Но кто… я не знаю.

— Ты подумала, что это, наверно, отец и Гвенда?

— Могли быть они, разве нет? Тогда бы это означало, что Гвенда должна была уйти, а потом — между семью и половиной восьмого — вернуться, или что Гвенда договаривается с папой, чтобы он между семью и половиной восьмого спустился вниз.

— Если бы это были отец с Гвендой, ты ведь не стала бы подставлять их полиции. Так?

— Вот именно, если бы, — ответила Тина. — Потому что я не совсем была уверена в том, что это они. Это мог быть и кто-нибудь другой. Например, Эстер и кто-то еще. Или даже Мэри. Но не с Филипом. Конечно не с Филипом.

— Когда ты говоришь, Эстер и кто-то еще, ты кого имеешь в виду?

— Я… я не знаю.

— Ты не видела этого мужчину?

— Нет, — ответила Тина. — Я его не видела.

— Тина, по-моему, ты говоришь неправду. Это точно был мужчина?

— Я сразу развернулась и пошла к машине, — сказала Тина. — И в это время кто-то очень быстро прошел по другой стороне улицы. В темноте мелькнула чья-то фигура. И тут я услышала… мне показалось, будто в конце нашей улицы завелся автомобиль.

— И ты решила, что это я, — предположил Микки.

— Не знаю. Мог быть и ты. Рост и сложение примерно твои.

Они подошли к Тининому автомобильчику.

— Полезай в машину, Тина, — распорядился Микки. — Я еду с тобой. В «Солнечный мыс».

— Но, Микки…

— Тебе ведь бесполезно повторять, что это был не я? А что еще я могу сказать? Поехали, поехали в «Солнечный мыс».

— Что ты хочешь делать, Микки?

— Почему ты решила, что я намерен что-то сделать? Ты же все равно туда собиралась?

— Да. Собиралась. Я получила письмо от Филипа.

Она включила зажигание. Микки сидел рядом, весь напрягшись, и смотрел прямо перед собой.

— Филип написал тебе письмо? Чего же он хочет?

— Он попросил меня приехать. Ему нужно меня видеть. Он знает, что сегодня я работаю только полдня.

— Вот как. А зачем ему понадобилось тебя видеть, он не написал?

— Написал, что должен задать мне один вопрос и надеется получить ответ. Я ничего не должна ему рассказывать, он сам мне скажет. А от меня только требуется ответить, да или нет. И еще он обещает, что все останется между нами.

— Значит, он что-то такое нащупал, а? — предположил Микки. — Интересно.

До «Солнечного мыса» было несколько минут езды. Когда доехали, Микки сказал:

— Ты ступай в дом, а я немного похожу по саду, кое-что обдумаю. Ступай, ступай, Тина. Тебя ждет разговор с Филипом.

Тина спросила:

— А ты не… Ты не собираешься?..

— Прыгнуть вниз головой с Обрыва влюбленных? — со смешком договорил Микки. — Ты что? Ты же меня знаешь.

— Иногда мне кажется, что тут вообще никто никого не знает.

Сказав это, она повернулась и медленно пошла к дому. Микки стоял, засунув руки в карманы, и понуро смотрел ей вслед. Брови его были нахмурены. Немного так постояв, он начал обходить дом вокруг, внимательно поглядывая наверх. Ему припомнилось детство. Вот старая магнолия. Сколько раз мальчиком он влезал по ней до второго этажа и через окно на лестничной площадке забирался в дом. Под деревом был маленький участочек земли, который считался его личным садиком. Впрочем, садиками он никогда особенно не интересовался. Заводные игрушки, которые ему покупали, он всегда норовил разобрать на часта. «Маленький разрушитель», — подумал он о себе и покачал головой.

Н-да. Человек какой был, таким и остается.

В доме Тина столкнулась в коридоре с Мэри. При виде сестры та удивленно вздернула брови.

— Тина! Ты приехала из Редмина?

— Да, — ответила Тина. — А ты разве не ждала меня?

— Я совсем забыла, — сказала Мэри. — Кажется, Филип упоминал о том, что ты должна приехать.

Она отвернулась.

— Я иду на кухню, — сообщила она. — Узнать, привезли ли «Оувалтин»[262]. Филип пьет его перед самым сном. Кирстен понесла ему кофе. Он любит кофе больше, чем чай, говорит, что от чая у него расстройство.

— Почему ты обращаешься с ним, как с беспомощным младенцем, Мэри? — спросила Тина. — Он ведь не беспомощный.

Глаза Мэри холодно блеснули.

— Когда у тебя будет свой муж, Тина, — сердито произнесла она, — тогда ты будешь лучше знать, какое обращение предпочитают мужья.

— Прости, — тихо сказала Тина.

— Только бы нам наконец вырваться из этого дома, — вздохнула Мэри. — Филипу так вредно здесь находиться. А сегодня еще Эстер возвращается.

— Да? — удивилась Тина. — Эстер приезжает? Зачем?

— Откуда мне знать? Позвонила вчера вечером и сказала, что приедет. Каким поездом, представления не имею. Наверно, экспрессом, как обычно. Кому-то придется поехать в Драймут встретить ее.

Мэри скрылась в коридоре, ведущем в кухню. Тина, постояв мгновенье в нерешительности, пошла по лестнице наверх. Когда она поднялась на площадку, справа открылась дверь и вышла Эстер. При виде Тины на лице у нее выразилось удивление.

— Эстер! Мне сказали, что ты скоро приедешь, а ты, оказывается, уже здесь.

— Доктор Колгари привез меня на автомобиле, — объяснила Эстер. — Я вошла и сразу поднялась к себе. Никто в доме, наверно, не знает, что я уже приехала.

— И доктор Колгари здесь?

— Нет, он высадил меня и поехал в Драймут. У него там с кем-то назначена встреча.

— Мэри думает, что ты еще не приехала.

— Мэри вообще ничего ни о ком не знает, — сказала Эстер. — Они с Филипом держатся ото всех в сторонке. Папа с Гвендой, должно быть, в библиотеке. Похоже, жизнь тут как шла, так и идет.

— Отчего же ей не идти?

— Н-ну, не знаю. Просто я думала, что тут все переменилось.

Она обошла Тину и стала спускаться по лестнице. А Тина прошла в коридор и, не заходя в библиотеку, сразу направилась к апартаментам Даррантов. Перед их дверью стояла Кирстен Линдстрем с подносом в руке. Она резко обернулась.

— Господи, Тина! Как ты меня напугала, — проговорила она. — Я принесла Филипу кофе и печенье.

Тина подошла и встала рядом.

Кирстен, постучавшись, толчком открыла дверь и первой вошла в комнату. Из-за ее высокой плотной фигуры ничего не было видно, но Тина вдруг услышала, как Кирстен испуганно охнула и уронила поднос. Чашка, блюдце и тарелочка со звоном разбились о каминный экран.

— Нет! — вскрикнула Кирстен. — О нет!

— Филип? — только и вымолвила Тина.

Она обошла обомлевшую женщину и приблизилась к инвалидному креслу у письменного столика. Филип Даррант, по-видимому, только что писал, возле его правой руки лежала шариковая ручка. Но голову он как-то боком уронил на стол. И на затылке у основания черепа виднелся маленький темный ромбик, сочившийся красным на белый воротник.

— Его убили, — проговорила Кирстен. — Закололи. Вот сюда, прямо в мозжечок. Сюда достаточно только вонзить острие — и моментальная смерть.

Она прибавила, повышая голос:

— Я его предостерегала. Я сделала все возможное. Но он вел себя как ребенок, который норовит поиграть с опасными предметами, не понимая, чем это может кончиться.

«Похоже на страшный сон», — мелькнуло в голове у Тины. Она стояла сбоку от Филипа и молча смотрела на него, пока Кирстен пыталась нащупать на его руке пульс, которого не было. О чем он собирался спросить ее? Какая разница… теперь он уже все равно никогда ничего не узнает. Не в силах ни о чем думать, Тина смотрела и машинально про себя отмечала: он писал, вон ручка валяется рядом, но бумаги на столе нет. Ни клочка, ни одной написанной строчки. Тот, кто его убил, забрал листок с записями. Она произнесла ровным механическим голосом:

— Мы должны сообщить остальным.

— Да-да, надо пойти вниз. Но сначала надо сказать вашему отцу.

Они двинулись к двери. Кирстен обнимала Тину за плечи. Тина, оглянувшись, посмотрела на упавший поднос и разбитую посуду.

— Это все не важно, — сказала Кирстен. — Потом можно будет прибрать.

Тина споткнулась. Кирстен поддержала ее.

— Иди осторожнее. Упадешь.

Они побрели в обнимку вдоль коридора. Распахнулась дверь библиотеки. Вышли Лео и Гвенда. Тина сказала ясным тихим голосом:

— Филипа убили. Закололи.

И опять все было как во сне. Потрясенные возгласы отца и Гвенды поплыли по коридору, мимо Тины, по направлению к Филипу… По направлению к Филипу, которого уже не было в живых.

Кирстен отпустила ее плечи и торопливо пошла вниз.

— Я должна сказать Мэри. Только надо как-то ее подготовить… нельзя вот так сразу… Бедняжка Мэри. Какой страшный удар.

Тина медленно побрела следом. Ощущение того, что вокруг туман, какая-то вязкая муть, усилилось, странно кололо сердце. Куда она идет? Она и сама не знала… Все вокруг было словно ненастоящим. Тина подошла к открытой парадной двери и шагнула за порог. И тут она увидела Микки, выходящего из-за угла. Машинально, словно именно к этой цели все время и стремилась, она пошла ему навстречу.

— Микки, — немеющими губами проговорила она. — О, Микки!

Он протянул к ней руки, и она очутилась в их кольце.

— Все хорошо, — сказал Микки. — Я тебя держу.

Но Тина, обмякнув, повисла на нем и медленно опустилась на землю. В эту минуту из дому выбежала Эстер.

— Она в обмороке, — растерянно произнес Микки. — Я ни разу не видел, чтобы Тина падала в обморок.

— Это шок, — сказала Эстер.

— Какой шок? О чем ты?

— Убили Филипа, — ответила Эстер. — Ты разве не знаешь?

— Откуда мне знать. Когда? Как?

— Только что.

Он недоуменно посмотрел на нее. Потом поднял на руки Тину. Вдвоем с Эстер они внесли ее в кабинет миссис Аргайл и уложили на диван.

— Позвони доктору Крейгу, — попросил Микки.

— Вон подъехала его машина, — ответила Эстер, подходя к окну. — Папа уже его вызвал. Я… — Она оглянулась. — Я не хочу с ним встречаться.

Она вышла из комнаты и взбежала вверх по лестнице.

Дональд Крейг вылез из машины и вошел в дом — входная дверь была открыта. Навстречу ему вышла из кухни Кирстен.

— Добрый день, мисс Линдстрем. Что тут у вас случилось? Мистер Аргайл сказал, что будто бы Филип Даррант убит? Я не ослышался?

— Да, так оно и есть, — ответила Кирстен.

— Мистер Аргайл позвонил в полицию?

— Я не знаю.

— Может быть, только ранен? — спросил Дон, поспешив обратно к машине за своим саквояжем.

— Нет, — твердо сказала Кирстен измученным голосом. — Он мертв. Это совершенно точно. Рана нанесена вот сюда. — Она приложила палец к своему затылку.

В прихожую вышел Микки.

— Здравствуйте, Дон. Хорошо бы вы взглянули на Тину, — попросил он. — Она в обмороке.

— Тина? Ах да. Это которая живет в Редмине? Где она?

— Вот тут, в гостиной.

— Зайду к ней, а уж потом поднимусь наверх. — Открывая дверь, он через плечо отдал распоряжение Кирстен: — Укройте ее потеплее и приготовьте горячий чай или кофе, дадите, как только она очнется. Ну да вы и сами все знаете…

Кирстен кивнула.

— Кирсти!

Из кухни медленно вышла Мэри Даррант — Кирсти пошла ей навстречу. Микки стоял в стороне и беспомощно смотрел на них.

— Это неправда, — проговорила Мэри громким резким голосом. — Неправда! Ты все это выдумала. Я его только что видела… Он был жив и невредим. Сидел и писал. Говорила я ему: не пиши! Сколько раз говорила! Зачем он это делал? Почему так упрямился? Почему не соглашался уехать отсюда? Я ведь так хотела, чтобы мы уехали!

Кирсти как могла ее утешала, чтобы хоть немного успокоить.

Из гостиной торопливо вышел Дональд Крейг.

— Кто сказал, что эта девушка в обмороке? — спросил он.

Микки растерянно обернулся.

— Но она потеряла сознание.

— Где она находилась, когда это произошло?

— Рядом со мной… Она вышла из дома и пошла мне навстречу. И вдруг… свалилась.

— Свалилась, говорите? Еще бы ей не свалиться, — мрачно произнес Дональд Крейг. Он устремился к телефону. — Я должен вызвать «скорую помощь». Срочно!

— «Скорую помощь»? — Микки и Кирстен смотрели на него с недоумением. Только Мэри словно остолбенела и ничего не слышала.

— Да, — сказал Дональд, торопливо набирая номер. — Эта девушка не в обмороке. Ей всадили в спину нож. Вы слышите? Необходимо немедленно доставить ее в больницу.

Глава 23

1

Сидя у себя в номере, Артур Колгари в который раз просматривал свои записи, время от времени кивая своим мыслям.

Да… Теперь он на верном пути. Поначалу он сделал ошибку, сосредоточив все свое внимание на личности миссис Аргайл. В девяти случаях из десяти это было бы правильно. Но тут, похоже, именно тот редкий десятый случай.

Он все время ощущал, что существует некий неизвестный ему фактор. Надо было только догадаться, что это за фактор, выделить его, и загадка была бы решена. Но ему постоянно мешал образ убитой женщины. Это только потом он понял, что убитая — не главное. Подошла бы, в сущности, любая жертва.

Он решил посмотреть на все под другим углом, обратить взгляд к давнему прошлому. И еще раз мысленно взглянуть на Жако… На Жако, не просто как на жертву, на человека, несправедливо приговоренного к тюремному заключению за убийство, которого он не совершил, но на Жако как такового, на Жако как личность. Был ли Жако, согласно понятиям старинной кальвинистской доктрины[263], «сосудом разрушения»? Да, был ли? Несмотря на то что ему были созданы такие условия, о которых можно было только мечтать… Доктор Макмастер, тот считал, что Жако порочен от рождения. Что никакая среда не могла его ни исправить, ни спасти. Справедливо ли заключение доктора? Лео Аргайл склонен был жалеть и прощать своего приемного сына. Как он тогда выразился? «Один из пасынков Природы». Лео Аргайн разделяет современный взгляд на проблему: человека с подобной психикой следует считать больным, а не преступником. Что говорила Эстер? Что Жако всегда был ужасным человеком.

Высказывание по-детски непосредственное. А что говорила Кирстен Линдстрем? Жако был негодяй! Она употребила именно это, прямо скажем, сильное словцо. Негодяй! Тина сказала: «Я его не любила и не верила ему». Так что отзывы всех в общем совпадали. Только у его вдовы, Морин Клегг, было чуть иное к нему отношение. Но она смотрела на Жако только со своей колокольни: Жако был недостоин ее любви, но она поддалась его обаянию и не могла ему этого простить. Теперь же, благополучно выйдя снова замуж, она послушно повторяет то, что думает о Жако ее муженек. Колгари вспомнил, как она подробно описывала некоторые сомнительные дела Жако и приемы, которыми он пользовался для добычи денег. Деньги…

Это слово плясало перед усталым взором Колгари, словно написанное гигантскими буквами на стене. Деньги! Деньги! Деньги! Как лейтмотив в опере. Деньги миссис Аргайл! Деньги, вложенные в дискреционный фонд! Деньги, на которые куплена рента! Остаток имущества, предназначенный ее мужу! Деньги, взятые из банка! Деньги в ящике письменного стола! Эстер, выскочившая из дому без денег в кошельке и получившая два фунта от Кирстен Линдстрем! Деньги, найденные у Жако, которые, как он клятвенно уверял, дала ему мать.

Все складывается в единую четкую схему, составленную из разных мелких подробностей, так или иначе связанных с деньгами.

И безусловно, на этой схеме отчетливо проступает недостающий искомый фактор.

Колгари взглянул на часы. Он обещал Эстер, что позвонит ей в это время. Притянув к себе телефонный аппарат, он назвал в трубку номер.

Наконец послышался ее голос, по-детски чистый и звонкий.

— Эстер. С вами все в порядке?

— О да. Со мной все в порядке.

Он не сразу сообразил, что в ее ответе, в этом странном уточнении, есть какой-то подтекст, и только через секунду или две спросил:

— Что случилось?

— Филип убит.

— Филип! Филип Даррант? — не веря своим ушам, переспросил Колгари.

— Да. И Тина тоже — то есть нет, она жива. Но ее увезли в больницу.

— Рассказывайте, — коротко распорядился он.

И уже по ходу ее рассказа спрашивал и переспрашивал, пока все наконец не уяснил.

Затем сурово приказал:

— Держитесь, Эстер. Я выезжаю. Буду у вас через… — он скосил глаза на часы, — примерно через час. Мне надо сначала повидать старшего инспектора Хьюиша.

2

— Что вы, собственно, хотите у меня выяснить, доктор Колгари? — спросил старший инспектор, но Колгари не успел ответить, так как на столе у Хьюиша зазвонил телефон, и тот поднял трубку.

— Да? Да, у телефона. Минуту. — Он пододвинул к себе чистый лист и взял ручку, приготовившись записывать. — Так. Давайте. Да. — Он сделал запись. — Где-где? На конце какая буква? А, ну да. Пока еще не очень понятно, я бы сказал. Записал. Это все? Ясно. Спасибо. — Он положил трубку. — Из больницы звонили.

— Тина? — спросил Колгари.

Старший инспектор кивнул.

— К ней вернулось на несколько минут сознание.

— Она что-нибудь сказала?

— Даже не знаю, должен ли я вам это сообщать, доктор Колгари.

— Я прошу вас быть со мной откровенным и полагаю, что смогу тут быть вам полезен.

Хьюиш помолчал, взвешивая.

— По-моему, вы принимаете все это очень близко к сердцу, доктор Колгари.

Да, очень близко. Понимаете… я чувствую себя ответственным за то, что полиция снова вернулась к этому делу. И эти две последние трагедии тоже, получается, на моей совести. Девушка будет жить?

— Врачи считают, что все обойдется, — ответил Хьюиш. — Лезвие не задело сердца, но опасность пока не миновала. — Он покачал головой. — Вот так всегда, — сказал он. — Люди не верят, что убийца опасен. Звучит глупо, но это истинная правда. Знали же, что среди них находится убийца. Нет бы сообщить нам все, что им известно. Единственный способ обезопасить себя — это сразу же выложить полиции все без утайки. А они играли в молчанку. Скрывали от меня то, что знали. Филип Даррант был славный малый и с головой, но относился к сложившейся в доме ситуации как к увлекательной игре. Вынюхивал, расставлял ловушки. И до чего-то докопался — или думал, что докопался. И кто-то еще тоже думал, что Даррант напал на след. А в результате мне звонят и сообщают, что Дарранта убили, вонзили клинок в затылок. Вот к чему приводят такие игры, когда люди не понимают, насколько это опасно…

Хьюиш замолчал и слегка откашлялся.

— А девушка? — не отступался Колгари.

— Девушка что-то знала, — сказал Хьюиш. — Но не хотела об этом рассказывать. У меня сложилось такое впечатление, что она в него влюблена.

— Вы имеете в виду Микки?

Хьюиш кивнул.

— Да и он, полагаю, тоже был к ней по-своему привязан. Но когда человек теряет голову от страха, даже самая горячая симпатия уже не имеет никакого значения. Она, наверное, не понимала, что некий известный ей факт представляет для него смертельную опасность. Потрясенная убийством Дарранта, она бросилась к нему в объятья, и он этим воспользовался — вонзил ей в спину нож.

— Но это всего лишь ваши предположения, не правда ли?

— Не совсем так, доктор Колгари. Нож нашли у него в кармане.

— Тот самый нож?

— Да. Вымазанный кровью. Мы, конечно, проведем экспертизу, но в том, что это будет ее кровь, можете не сомневаться. Ее и Филипа Дарранта.

— Но… этого не может быть.

— Кто вам сказал, что не может быть?

— Эстер. Я позвонил ей, и она мне рассказала, как все было на самом деле.

— Рассказала, говорите? Как было на самом деле? Но все было очень просто. Мэри Даррант в три часа десять минут спустилась в кухню. В это время муж ее был жив и невредим. Кроме них, в доме находились: Лео Аргайл с Гвендой Воэн — в библиотеке, Эстер Аргайл — в своей комнате на втором этаже, и Кирстен Линдстрем — в кухне. В начале пятого подъехали на автомобиле Микки и Тина. Микки ушел в сад, Тина пошла по лестнице наверх следом за Кирстен, которая несла Филипу кофе с печеньем. Тине встретилась Эстер, они перемолвились несколькими словами, а затем она догнала мисс Линдстрем, уже у самой двери, и они вместе вошли в комнату и увидели, что Филип мертв.

— Но Микки все это время был в саду. Разве это не алиби?

— Есть одна деталь, доктор Колгари, которая вам не известна. У дома Аргайлов под самым окном растет большая магнолия. В детстве дети любили по ней лазить, особенно Микки. Он даже наловчился удирать через окно из дому и возвращаться обратно, когда вздумается. Он и сегодня спокойно мог влезть в дом, проскользнуть в комнату Дарранта, нанести ему удар ножом и выбраться тем же путем обратно. Конечно, тут требовалось все рассчитать — до минуты, но когда поставлена на карту жизнь, человек способен на чудеса. А Микки грозило разоблачение. Ему любой ценой надо было предотвратить встречу Тины с Даррантом. Чтобы обеспечить себе безопасность, он должен был убить обоих.

Колгари задумался.

— Вы сказали, что к Тине вернулось сознание. Она не сообщила определенно, кто нанес ей удар?

— Она говорила не очень связно, — ответил Хьюит. — Собственно, я не уверен, что она по-настоящему пришла в себя. — Он вздохнул. — Ну да ладно, доктор, повторю вам дословно, что она сказала. Сначала она произнесла имя. Микки.

— Выходит, она обвинила его.

— Похоже на то, — кивнул Хьюиш. — А все остальное, на мой взгляд, лишено смысла. Наверное, она бредила.

— Что она сказала?

Хьюиш заглянул в свои записи.

— Сначала, стало быть, «Микки». Потом пауза. Потом: «Чашка была пустая…» Опять пауза. И последнее: «Голубица высоко на рее». — Он вопросительно посмотрел на Колгари. — Вам это что-нибудь говорит?

— Нет, — покачал головой Колгари. И повторил в полном недоумении: — Голубица высоко на рее… Надо же придумать такое!

— Никакие реи и никакие голубицы, насколько нам известно, в этом деле не фигурируют.

— Наверно, для нее это что-то означало, какую-то мысль, воспоминание. Но вполне возможно, что к убийству это вообще не имеет отношения. Одному Богу известно, где она сейчас витает.

Колгари снова погрузился в молчание, обдумывая последние события. Потом спросил:

— Вы арестовали Микки?

— Пока просто задержали. Обвинение ему будет предъявлено не позже, чем через двадцать четыре часа.

Хьюиш вопросительно взглянул на Колгари.

— А вы, как я понимаю, хотели предложить совсем другое объяснение происшедшего?

— Да, — ответил Колгари. — Другое. Даже сейчас… я не убежден, что виновен Микки. — Он поднялся. — По-моему, прав все-таки я. Но у меня нет достаточно убедительных доказательств, чтобы переубедить вас. Поеду опять туда. Мне нужно видеть их всех.

— Что ж, — произнес Хьюиш. — Только смотрите поосторожней, доктор Колгари. А все-таки какова суть вашей идеи?

— Не знаю, удовлетворит ли вас такой ответ, но, на мой взгляд, это преступление на почве страсти.

Хьюиш вздернул брови.

— Страстей существует много, доктор Колгари. Ненависть, скупость, алчность, страх — это все страсти.

— Нет, я имел в виду именно то, что обычно под этим понимается.

— Если вы подразумеваете Лео Аргайла и Гвенду Воэн, то мы с самого начала подозревали именно их, — сказал Хьюиш. — Но при теперешней ситуации они вроде бы точно отпадают.

— Да нет, тут сложнее, — покачал головой Артур Колгари.

Глава 24

Уже темнело, когда Артур Колгари снова приехал в «Солнечный мыс», — совсем как в тот вечер, когда он явился сюда первый раз. «Гадючий мыс», — сказал он себе и позвонил.

Последовавшие события тоже были как бы повторением. И снова ему открыла Эстер. И на лице у нее было то же самое выражение вызова и отчаяния. В прихожей за ее спиной, как и тогда, мелькнула настороженная, бдительная тень Кирстен Линдстрем. Воистину история повторялась.

Но в какой-то момент все вдруг переменилось. С лица Эстер ушло выражение безнадежности и страха. Оно осветилось милой, приветливой улыбкой.

— Вы! — коротко воскликнула она. — Слава Богу, что вы здесь!

Он взял ее руки в свои.

— Мне надо видеть вашего отца, Эстер. Он наверху, в библиотеке?

— Да. С Гвендой.

К ним подошла Кирстен Линдстрем.

— Зачем вы опять приехали? — укоризненно произнесла она. — Мало несчастья вы принесли сюда в прошлый раз? Смотрите, что с нами всеми сталось! Вы испортили жизнь Эстер, вы испортили жизнь мистеру Аргайлу. И две смерти. Две! Филип Даррант и крошка Тина. Это ваших рук дело — это все вы!

— Тина жива, — возразил Колгари. — И нечего накликать на нее смерть. А сюда я приехал, потому что у меня есть здесь неотложное дело.

— Какое еще дело? — Кирстен так и не сдвинулась с места, преграждая ему путь на лестницу.

— Я должен довести до конца то, что начал, — ответил Колгари.

Положив ладонь ей на плечо, он легонько отодвинул ее в сторону. И стал подниматься по ступенькам. Эстер пошла следом за ним. Он, оглянувшись, сказал:

— Пойдемте с нами, мисс Линдстрем. Я хочу, чтобы присутствовали все.

Когда они вошли в библиотеку, Лео Аргайл сидел у письменного стола, а Гвенда Воэн, стоя на коленях перед камином, всматривалась в огонь. Оба с удивлением оглянулись на вошедших.

— Простите, что врываюсь к вам, — начал Колгари, — но, как я только что уже сказал мисс Кирстен, я должен доделать то, что начал. — Он огляделся. — А миссис Даррант? Она еще не уехала? Я хотел бы, чтобы она тоже была здесь.

— Я думаю, она прилегла отдохнуть, — ответил Лео. — Она в ужасном состоянии.

— И все же пусть она придет. — Колгари посмотрел на Кирстен. — Если вам не трудно, пожалуйста, приведите ее.

— Не знаю, согласится ли она, — хмуро заметила Кирстен.

— Скажите, что ей будет интересно узнать кое-что о смерти ее мужа.

— Ну что ты, Кирсти, — обратилась к ней Эстер. — Перестань нас оберегать. Я не знаю, что хочет нам рассказать доктор Колгари, но мы все должны это услышать.

— Дело ваше, — проворчала Кирстен и вышла.

— Садитесь, — пригласил гостя Лео, указывая на кресло у камина.

Колгари сел.

— Вы простите меня, доктор Колгари, если я скажу, что очень сожалею о том, что вы появились тогда в этом доме, — произнес Лео Аргайл.

— Это нечестно! — горячо возразила Эстер. — Папа, ты говоришь ужасно несправедливые вещи!

— Я понимаю ваши чувства, — сказал Колгари. — Наверно, на вашем месте я испытывал бы то же самое. Какое-то время я и сам жалел, что явился к вам. Но при серьезном размышлении понял, что все-таки не мог бы поступить иначе.

Возвратилась Кирстен.

— Мэри идет, — сообщила она.

В ожидании все сидели молча. Вошла Мэри Даррант. Колгари взглянул на нее с интересом: он видел ее впервые. Мэри выглядела очень спокойной, собранной, она была тщательно одета и причесана — волосок к волоску. Но лицо ее напоминало маску, точнее лицо лунатика, который бродит во сне.

Лео представил их друг другу. Она наклонила голову.

— Благодарю за то, что пришли, миссис Даррант, — проговорил Колгари. — Я думаю, вам следует выслушать то, что я собираюсь сообщить.

— Как вам будет угодно, — ответила Мэри. — Но что бы вы ни сказали, Филипа это не вернет.

Она отошла в сторону и села на стул у окна. Колгари обвел глазами всех присутствующих.

— Сначала разрешите мне сказать следующее. Когда я явился к вам в первый раз, чтобы сообщить, что Жако невиновен, я был изумлен тем, как вы восприняли это известие. Теперь-то я понимаю почему. А тогда меня особенно поразили слова, сказанные этой девушкой, — он указал глазами на Эстер, — когда я уходил. Она сказала, что самое важное не справедливость, а то, на что обрекаются теперь невиновные. В Книге Иова есть выражение: «пытка невинных»[264]. Известие, принесенное мною, обрекло вас всех на муку. Но невиновные не должны страдать, этого допустить нельзя. И сегодня я явился к вам, чтобы положить конец страданию невиновных.

Он помолчал несколько мгновений. Никто не произнес ни слова. Тихим ровным голосом Колгари продолжал:

— Весть, которую я вам принес тогда, не была для вас, вопреки моим ожиданиям, радостной. Для вас обвинение, предъявленное Жако, было вполне естественным. Вас всех это, если можно так выразиться, вполне устроило. Этот вердикт был самым подходящим для всей семьи.

— Вам не кажется, что вы чересчур категоричны? — спросил Лео.

— Нет, — ответил Колгари. — То, что я сказал, — правда. Жако, на ваш взгляд, вполне годился в убийцы, поскольку о том, что в дом мог проникнуть кто-то посторонний, всерьез говорить не приходилось, а для Жако можно было выдвинуть набор оправданий. Он-де несчастный, психически не совсем здоровый, он не в состоянии отвечать за свои поступки. У него сложный характер и врожденные дурные наклонности. Такого рода доводы с успехом используются в наши дни для оправдания преступников. Вы сами, мистер Аргайл, говорили, что не вините его. И что даже его мать, которую он лишил жизни, тоже не винила бы его. Его обвинял только один человек. — Колгари посмотрел на Кирстен Линдстрем. — Вы. Вы сказали просто и ясно, что Жако был негодяй, без всяких оговорок. «Жако был негодяй» — вот ваши слова.

— Может быть. — Кирстен пожала плечами. — Да, может быть, я так и сказала. Потому что это правда.

— Да, это правда. Он и в самом деле был негодяй. Не будь он негодяем, ничего бы этого не произошло. И однако, вы прекрасно знаете, — продолжал Колгари, — что мое свидетельство оправдывает его.

— Свидетельствам не всегда можно верить, — возразила Кирстен. — Вы перенесли сотрясение мозга. Мне хорошо известно, как может повлиять на человека сотрясение. Он все вроде бы помнит, но смутно, как бы в тумане.

— Значит, вы по-прежнему думаете, что Жако убийца? — уточнил Колгари. — Что все-таки Жако совершил преступление, а потом каким-то образом обеспечил себе алиби? Так?

— Я, конечно, не знаю подробностей. Но да, примерно так. Я и сейчас считаю, что это сделал он. Все горе, которое обрушилось на этот дом, и эти смерти — да, эти ужасные смерти — все это его рук дело. Жако.

Эстер удивленно воскликнула:

— Кирсти! Ты же всегда так его любила!

— Может быть. Да, наверно. И все-таки я повторяю, что он был негодяй.

— Я думаю, у вас есть все основания так его называть, — сказал Колгари. — Но относительно достоверности моих слов вы ошибаетесь. Сотрясение никак не повлияло на мою память. В конце концов она полностью восстановилась. Я четко помню, что в тот вечер, когда была убита миссис Аргайл, я именно в тот промежуток времени подвозил Жако на своей машине. И потому — я повторяю это с полной ответственностью — Жако Аргайл никак не мог убить свою приемную мать. Это абсолютно исключено. Его алиби не вызывает сомнений.

Лео нетерпеливо сменил позу. Заметив это, Колгари сказал:

— Вы думаете, что я пришел повторить то, что говорил вам в прошлый раз? Не совсем так. Теперь мне стали известны кое-какие детали. Во-первых, от старшего инспектора Хьюиша я узнал, что Жако, доказывая свое алиби, шпарил как по бумажке, слишком уж четко: время до минуты, место своего нахождения назвал не раздумывая, — словно заранее знал, что эти данные ему понадобятся. Это согласуется с тем, что сказал мне доктор Макмастер, у которого очень большой опыт работы с так называемыми «пограничными» правонарушениями, в которых трудно четко определить степень виновности. Его не удивило, что Жако, как он выразился, «носил в своем сердце семена убийства». Удивительно было другое: что он все-таки его совершил. По мнению доктора Макмастера, от Жако естественнее было бы ожидать, что само осуществление убийства он переложил бы на кого-то другого. И вот я спросил себя: не знал ли Жако заранее, что в тот вечер должно было произойти убийство? Не знал ли он, что ему понадобится алиби? И не нарочно ли он обзавелся таковым? Если так, то миссис Аргайл была убита кем-то другим, и Жако знал, что она будет убита. То есть его можно считать в данном случае подстрекателем, замыслившим убийство, но толкнувшим на него другого человека.

Колгари повернулся к Кирстен Линдстрем:

— И вы так считаете, верно? Вы по-прежнему чувствуете, или хотите чувствовать, что это Жако совершил убийство, он, а не вы. Вы считаете, что действовали по его приказу, под его влиянием. И хотите всю вину возложить на него.

— Я? — переспросила Кирстен. — То есть как это? Что вы такое говорите?

— Я говорю, — ответил Колгари, — что в этом доме есть только один человек, который мог, как это ни дико звучит, стать сообщником Жако Аргайла. И этот человек — вы, мисс Линдстрем. Жако был покорителем дамских сердец, и особенно хорошо ему удавалось кружить головы немолодым уже женщинам. Этим умением он не раз пользовался — в корыстных целях. Он умел внушить доверие. — Колгари наклонился к ней. — Он ведь был вашим любовником, так? Уверял, что питает к вам самые нежные чувства и хочет жениться на вас? Что как только это дело будет сделано и он получит свою долю материнских денег, вы поженитесь и уедете куда-нибудь далеко-далеко. Ведь все было именно так, да?

Кирстен сидела неподвижно, как парализованная, не отводя от него глаз.

— Он поступил с вами очень жестоко, руководствуясь циничным расчетом, — продолжал Артур Колгари. — В тот вечер ему срочно требовались деньги, иначе ему грозил арест и тюремное заключение. Миссис Аргайл отказалась его выручать. И тогда, ничего не добившись от нее, он обратился к вам.

— Неужели вы думаете, что я взяла бы деньги миссис Аргайл, вместо того чтобы дать ему свои? — пробормотала Кирстен Линдстрем.

— Нет, конечно, — ответил Колгари. — Вы наверняка сами дали бы ему денег — если бы они у вас были. Но я думаю, у вас их уже не было… Вы получали неплохую годовую ренту, которую купила вам миссис Аргайл. Но, по-видимому, к тому моменту он уже успел все у вас вытянуть. Так что в тот вечер он действительно оказался в безвыходном положении. Когда миссис Аргайл поднялась к мужу в библиотеку, вы выскользнули из дому, снаружи вас ждал Жако, и он объяснил вам, что от вас требуется. Сначала вы должны были передать ему деньги, а затем, прежде чем пропажа обнаружится, убить миссис Аргайл. Потому что эту кражу она не стала бы покрывать. Он сказал, что ваша задача очень проста. Надо только выдвинуть ящики, чтобы подумали, будто в кабинет пробрался грабитель, а ее ударить по затылку кочергой. Это будет безболезненная смерть, она не успеет ничего почувствовать. А ему надо позаботиться о своем алиби, так что вам велено было действовать строго в условленное время — между семью и семью тридцатью.

— Это неправда, — произнесла Кирстен. Ее била дрожь. — Вы, наверное, не в своем уме, раз говорите про меня такие вещи.

Но в голосе ее почему-то не слышалось ни малейшего негодования, только страшная усталость.

— Даже если бы то, что вы говорите, было правдой, как бы я, по-вашему, могла допустить, чтобы его засудили?

— А почему нет? — возразил Колгари. — Он же заверил вас, что у него будет алиби. Вы, наверно, ожидали, что его арестуют, но потом наверняка признают невиновным. Все это входило в ваш совместный план.

— Но когда он не смог доказать свою невиновность, неужели я бы не выручила его? Не дала бы показания в его пользу?

— Возможно, — ответил Колгари. — Возможно, что и дали бы, не случись одно небольшое происшествие: на утро следующего дня в дом явилась жена Ж а к о. Вы даже не подозревали, что он женат. Посетительнице пришлось два или три раза повторить вам, кто она такая, прежде чем вы ей поверили. И в ту же минуту с ваших глаз спала пелена. Вы увидели Жако в истинном свете — бессердечного, хитрого и совершенно равнодушного к вам человека. Вы вдруг осознали, на что он вас толкнул.

И тут Кирстен заговорила, горячо и бессвязно:

— Я любила его… Любила всем сердцем. Дура я была, доверчивая старая дура. Он заставил меня поверить… что будто бы все так и есть. Говорил, что молодые ему никогда не нравились. Он много чего мне нашептывал — я не могу вам повторить всего. Я его любила. Говорю вам, я любила его. И вдруг является эта молоденькая и довольно вульгарная девчонка. Тогда я поняла, что все было сплошной ложью, ложью и подлостью… С его стороны.

— Когда я сюда явился, вы испугались, — продолжал Колгари. — Ведь так? Испугались: что же теперь будет? Испугались за других. За Эстер, которую вы любили, за Лео, к которому хорошо относились. Наверно, вы понимали — в какой-то мере, — чем это все чревато для них. Но главным образом вы испугались за себя. И смотрите, куда завел вас страх… Теперь на вашей совести еще два убийства.

— Вы утверждаете, что это я убила Тину и Филипа?

— Конечно, — сказал Колгари. — Но Тина все-таки пришла в сознание.

Плечи Кирстен безнадежно обмякли.

— Значит, она сообщила, что это я воткнула ей в спину нож? А я думала, она ничего не почувствовала. Конечно, я была вне себя. Совсем потеряла от страха голову. Опасность подступала все ближе и ближе.

— Хотите знать, что на самом деле сказала Тина, когда ненадолго очнулась? — спросил Колгари. — «Чашка была пустая». Я догадался, что она имела в виду. Вы сделали вид, будто несли Филипу Дарранту кофе, но в действительности вы уже вонзили ему в затылок нож и выходили из его комнаты, когда услышали Тинины шаги. И тогда вы повернулись к ней спиной, чтобы она подумала, что только собираетесь войти. А потом, хотя она была потрясена его смертью почти до беспамятства, она все же заметила, что чашка, упавшая с подноса, была пустой и кофе по полу не разлился.

— Но Тину Кирстен не могла убить! — воскликнула Эстер. — Ведь Тина потом еще спустилась по лестнице и вышла к Микки. Сама, без всякой помощи.

— Милая девочка, — возразил ей Колгари. — Бывали случаи, что человек, пронзенный ножом, проходил всю улицу, даже не подозревая, что с ним произошло! Тина была в состоянии шока и поэтому ничего не почувствовала. Разве что легкий укол, может быть, и все. — Он снова обернулся к Кирстен. — А позже вы украдкой сунули нож в карман Микки. Большей подлости и представить себе невозможно…

Кирстен умоляюще вскинула кверху ладони.

— А что мне было делать? У меня не было другого выхода… Угроза разоблачения надвигалась все ближе… Все начали догадываться. Филип до чего-то додумался. И Тина… Я думаю, Тина слышала в тот вечер мой разговор с Жако за домом. Еще немного, и все бы догадались… А я… я так хотела спастись! Но это оказалось невозможно! — Руки Кирстен безвольно упали. — Я не хотела убивать Тину. Ну а Филипа…

Мэри Даррант встала и медленно, но целеустремленно пересекла комнату.

— Это ты его убила? — процедила она сквозь зубы. — Ты убила Филипа.

И вдруг, словно тигрица, бросилась на Кирстен. Гвенда тут же вскочила и все-таки успела схватить ее. Затем подбежал Колгари, и вдвоем они ее удержали.

— Ты! — задыхаясь, кричала Мэри. — Ты…

Кирстен Линдстрем посмотрела ей прямо в глаза.

— А ему какое до этого было дело? Зачем он все вынюхивал, задавал всякие вопросы? Ему-то ничего не угрожало. Его-то жизнь не была поставлена на карту. Для него это было просто развлечение.

Она повернулась ко всем спиной и вышла вон.

— Остановите ее! — крикнула Эстер. — Надо ее задержать!

— Пусть уходит, Эстер, — возразил Лео.

— Но… она убьет себя.

— Едва ли, — сказал Колгари.

— Она долгие годы была нам всем верным другом, — вздохнул Лео. — Верным, преданным — и вдруг такое…

— Думаете, она пойдет в полицию и повинится? — спросила Гвенда.

— Гораздо вероятнее, — ответил Колгари, — что она доедет до ближайшей железнодорожной станции и отправится в Лондон. Но все равно скрыться ей не удастся. Ее конечно же найдут.

— Наша дорогая Кирстен, — повторил Лео дрогнувшим голосом. — Такая преданная нам всем, такая заботливая…

Гвенда тряхнула его за плечо.

— Лео! Как можно? Вспомни, что она со всеми нами сделала! Сколько страданий нам причинила!

— Да, конечно, — согласился Лео. — Но она и сама страдала тоже. Наверно, ее страдание давило на всех нас в этом доме.

— И по ее милости мы бы могли страдать всю жизнь, терзая друг друга подозрением! — негодовала Гвенда. — Спасибо доктору Колгари, он избавил всех нас от этой муки.

— Итак, мне все-таки удалось сделать что-то полезное, — усмехнулся Колгари. — Правда, поздновато.

— Да, поздновато! — с горечью повторила Мэри. — Теперь уже ничего не исправишь… Но как же мы сами не поняли? Почему не догадались? — Обернувшись к Эстер, она со злостью произнесла: — Я ведь думала, что это ты. Я все время считала, что это ты.

— А он так не думал, — сказала Эстер, кивая на Колгари.

— Я хочу умереть, — тихим ровным голосом произнесла Мэри.

— Дорогая девочка, как бы я хотел тебе помочь, — вздохнул Лео.

— Мне никто не поможет, — отозвалась Мэри. — Филип сам во всем виноват. Нечего ему было оставаться здесь и лезть во все это. Вот и доигрался… — Она обвела взглядом всех присутствующих. — И никому из вас меня не понять, — заключила она и вышла.

Колгари и Эстер двинулись за ней следом. Подойдя к двери, Колгари оглянулся и увидел, как Лео обнял Гвенду за плечи.

— Она ведь предостерегала меня, — сказала Эстер, глядя на Колгари широко раскрытыми испуганными глазами. — Она с самого начала говорила, чтобы я никому не доверяла, и ей в том числе…

— Забудьте об этом, моя милая, — ласково приказал ей Колгари. — Ваша задача отныне состоит в том, чтобы забыть. Вы все теперь свободны. Тень вины больше не падает на безвинных.

— А как же Тина? Она поправится? Не умрет?

— Я думаю, она поправится, — ответил Колгари. — Она влюблена в Микки, правда?

— Наверно… Может быть… — растерянно пробормотала Эстер. — Мне это никогда не приходило в голову. Они ведь росли как брат и сестра. Но ведь на самом деле они не родственники.

— Да, кстати, Эстер, вы не знаете, что могли значить слова Тины: «Голубица высоко на рее»?

— «Голубица на рее»? — Эстер наморщила лоб. — Погодите-ка, это что-то очень знакомое:

Голубица высоко на рее

Тоскует вместе со мной.

Подходит?

— Да, наверное, — сказал Колгари.

— Это такая песня. Вроде колыбельной. Ее пела нам Кирстен. Я помню только отрывки.

«Я всем и всюду чужой

И жив одной лишь тобой…»

И дальше:

«Плыви мой корабль быстрее,

Голубица высоко на рее

Тоскует вместе со мной».

— Да, понятно, — проговорил Колгари.

— Они, наверно, поженятся, — сказала Эстер, — когда Тина выздоровеет. И она поедет с ним в Кувейт[265]. Тине всегда хотелось жить где-нибудь в таком месте, где тепло. На Персидском заливе ведь очень тепло, верно?

— Кажется, даже чересчур, — ответил Колгари.

— Для Тины не может быть чересчур тепло.

— И вы, моя милая, тоже сможете теперь быть счастливой, — проговорил Колгари, взяв ее руки в свои и попытавшись улыбнуться. — Выйдете замуж за своего медика, успокоитесь и не будете больше мучиться сумасшедшими фантазиями и приступами беспросветного отчаяния.

— За Дона? — удивленно переспросила Эстер. — Разумеется, я не выйду за Дона.

— Вы же его любите.

— Да нет, я думаю, что нет… Это мне просто показалось тогда. Он мне не верил. Он сомневался в том, что я не убила. Как он мог…. — Эстер заглянула ему в глаза. — А вот вы точно знали, что я тут ни при чем. Я бы вышла замуж за вас.

— Эстер, я же намного вас старше. Разве я могу рассчитывать на то, что…

— Если, конечно, вы согласны, — неуверенно проговорила она.

— О, я-то согласен! — ответил Артур Колгари.

БИБЛИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА

«Причуда»

Начало 1956 года отмечено награждением миссис Кристи орденом Британской империи. Отныне официально ее будут именовать Дама Агата.

В этом же году ею было написано два романа: «Причуда» и «Бремя» (последний под псевдонимом Мэри Уэстмакот).

«Причуда» — роман весьма добротный, крепкий и вполне традиционный, но назвать его увлекательным вряд ли смогут даже самые преданные поклонники таланта миссис Кристи.

Как и в других ее книгах, здесь несколько убийств, причем одно из них конечно же из «прошлого». «Ключевое» преступление, вокруг которого, собственно, и завязывается интрига, по антуражу можно назвать «типично английским»: лето, загородное поместье, самый разгар праздника.

На страницах романа читатель вновь встречается со знаменитой писательницей детективов Ариадной Оливер — шутливой пародией на саму миссис Кристи, но впервые эта литературная знаменитость играет весьма значительную роль — без нее сюжет «Причуды» явно бы проиграл.

Почти все названия в романе вымышленные. Однако в имении Насс-хаус и реке Хэлм без труда можно узнать дом (в георгианском стиле) на реке Дорт, который супруги Маллоуэн приобрели в 1939 году и в котором жили до окончания войны (ныне в Гринуэй-хаусе живет семья дочери Агаты Кристи). Даже лодочный домик, где и произошло «ключевое» преступление, целиком списан с натуры.

Именно в этом домике по сценарию Ариадны Оливер должны были обнаружить «тело», и его действительно обнаружили, причем даже присутствующий на празднике мосье Пуаро не сумел предотвратить преступление… Впрочем, он вообще не сумел предотвратить ни одного из задуманных преступником убийств, зато предотвращает разрушение молодой семьи, а также попутно делает еще несколько полезных дел…

Роман имел неплохую критику, тем не менее отмечались и весьма слабые моменты. Так, к примеру, почти все весьма скептически отнеслись к тому, что дезертиру, бежавшему из армии и скрывшемуся в родном городке, было достаточно отпустить бороду и поменять имя, чтобы остаться неузнанным, и т. д.

Впервые роман опубликован в Англии в 1956 году.

Существует два перевода на русский язык. Перевод под редакцией М. Макаровой выполнен специально для настоящего издания и публикуется впервые.

«В 16.50 от Паддингтона»

Роман написан на раскопках в Нимруде, куда миссис Кристи ежегодно в течение четырнадцати лет приезжала к мужу. К этому времени она уже стала заправским археологом и ей уже доверяют реставрацию фарфоровых изделий и прочую «квалифицированную» работу, тут же она пишет шутливые оды, посвященные членам экспедиции, гостям и примечательным событиям, ну и конечно же работает над романами. Один из романов того периода «В 16.50 от Паддингтона».

Его действие, несмотря на «железнодорожное» название, разворачивается главным образом не в поезде (в отличие от «Тайны голубого экспресса» и «Убийства в Восточном экспрессе»), здесь страшная сцена в купе — по сути, только завязка. Все основные события происходят в поместье Резерфорд-Холл, и все внимание читателя приковано к его обитателям.

Мисс Марпл, эпизодически появляющаяся на страницах романа, заметно постарела, однако физическая немощь не помеха присущему ей любопытству и изобретательности.

Необходимо отметить, что, хотя убийства и покушения на убийство в романе весьма зловещи, сам роман очень добрый и полон мягкого юмора.

Весьма слабым местом являются расследования самой мисс Марпл. Цепь ее умозаключений не совсем доказательна, и совсем непонятно, каким образом она вычислила убийцу — слишком уж большой упор на женскую интуицию. Кроме того, несколько неубедительна живость и ловкость мисс Марпл в критический момент, если учесть ее возраст и хрупкость. Это столь же досадный промах, как и эпизод в романе «Объявлено убийство», где этой почтенной леди пришлось залезть в шкаф и имитировать голос одной из жертв.

Весьма показательно отношение миссис Кристи к некоторым проблемам. Например, она открыто выступает против недавней отмены в Великобритании высшей меры наказания. Кроме того, весьма навязчиво на протяжении всего романа звучит ее недовольство налоговой политикой государства. Так, один из персонажей даже говорит, что преступник дурак, что вознамерился получить большое состояние, — ведь с него ему придется платить огромные налоги…

Критика приняла роман неплохо, хотя и отмечалось, что в других ее книгах есть немало приемов, куда более удачных, чем те, которыми она воспользовалась «В 16.50 от Паддингтона».

Роман впервые вышел в Англии в 1957 году.

Существует два перевода на русский язык. Перевод под редакцией М. Макаровой выполнен специально для настоящего издания и публикуется впервые.

«Испытание невиновностью»

Это один из наиболее любимых романов миссис Кристи. Он и построен в соответствии с ее вкусами того периода: убийство в прошлом, продолжающее тяготить своими последствиями всех без исключения участников драмы, а также человек со стороны, ведомый страстью к справедливости.

Это глубоко драматичная книга, демонстрирующая умение Агаты Кристи сдержанно и вместе с тем напряженно изображать эмоциональную сторону человеческой жизни и раскрывающая представления автора о добре и зле. «Испытание невиновностью» в гораздо большей степени дает нам возможность понять миссис Кристи, нежели другие ее детективы, и в этом смысле приближается к ее «псевдонимным» романам.

«Из всех моих детективов, — писала она в „Автобиографии“, — мне самой наиболее удовлетворительными кажутся „Кривой домишко“ и „Испытание невиновностью“».

Отличительной чертой обоих этих романов является отсутствие, так сказать, «официального» сыщика, а именно изрядно поднадоевшего и, по ее же признанию, даже раздражавшего ее мосье Пуаро и уже начинающую испытывать ее терпение мисс Марпл…

Здесь, как впрочем и в большинстве других своих романах, она позволяет читателю якобы обойти ее на несколько ходов, но, естественно, последний и, как всегда, неожиданный ход остается конечно же за ней.

Это, пожалуй, самый удачный роман о семейных отношениях, а именно их Агата Кристи умела описывать с необыкновенной глубиной и точностью. Чуть меньшая, чем в лучших ее чисто детективных романах, напряженность сюжета полностью искупается многогранностью и тонкостью при передаче психологических нюансов. В романе как ни в каком другом чувствуется житейская мудрость и прозорливость писательницы. Зло должно быть наказано не только ради справедливости, но и для того, чтобы не страдали невиновные, чтобы никто не посмел заподозрить в преступлении их. Эту тему миссис Кристи обыгрывает просто блестяще и… более чем убедительно.

Необходимо отметить интересную деталь — в «Испытании невиновностью» Дама Агата чуть ли не впервые обращает внимание читателя на весьма ощутимые огрехи в английском законодательстве.

Критики встретили роман довольно тепло. А один из них на страницах «Санди таймс» отмечает: «Агата Кристи, как всегда, замечательно сумела передать самые тончайшие детали и тенденции, характеризующие отношения в большом английском семействе, не видимые миру страсти, которые кипят за внешним благополучием и благопристойностью».

Впервые роман вышел в Англии в 1958 году.

Перевод И. Шевченко выполнен специально для настоящего издания и публикуется впервые.

А. Титов

Примечания

1

Девон (Девоншир) — графство на юго-западе Англии, на полуострове Корнуолл.

2

Дюйм — мера длины, равная 2,54 см.

3

Эксетер — город на юге Великобритании, административный центр графства Девоншир.

4

Паддингтон — вокзал на северо-западе Лондона.

5

Миля — англо-американская единица длины. Сухопутная миля равна 1609 м.

6

«Хамбер» — тип вместительного легкового автомобиля с удлиненным кузовом.

7

Великолепно! (фр.).

8

Спасибо (ит.).

9

Стратфорд-он-Эйвон — город в графстве Уорикшир, место рождения и смерти Вильяма Шекспира; на береху реки Эйвон находится Королевский шекспировский театр.

10

Торки — курортный город в Юго-Западной Англии, на южном побережье полуострова Корнуолл.

11

Плимут — крупный английский порт, расположенный в Ла-Манше, на южном побережье полуострова Корнуолл.

12

Из Плимут-Хоу (Плимутского Ковша) отправились в Америку первые английские корабли.

13

Корнуоллский пирог — горячий жареный пирожок с начинкой из мяса, почек, картофеля и капусты.

14

Имеется в виду архитектурный стиль XVIII века в Англии и ее американских колониях. Назван по именам правивших в этом веке монархов (Георга I, Георга II, Георга III). Формальные временные границы: 1714–1810.

15

Очень хорошо, дорогая (фр.).

16

Твид — пестротканая шерстяная ткань с диагоналевым переплетением нитей.

17

Шедевров (фр.).

18

Крона — старинная английская серебряная монета; чеканилась с середины XVI века; равнялась 5 шиллингам, или 1/4 фунта стерлингов.

19

Плебей — человек низкого происхождения. В Древнем Риме плебеями сначала называли одно из сословий свободного населения, не входившее в римскую родовую общину и не пользовавшееся политическими и гражданскими правами.

20

Кью — городок поблизости от Лондона, в котором находятся Сады Кью, популярное название Королевского ботанического сада. Городок же свое название получил от Кью-хауса, бывшего королевского поместья.

21

Сквайр — помещик.

22

Пилястра — плоский вертикальный выступ прямоугольного сечения на поверхности стены, имеет те же части и пропорции, что и колонна; служит для членения плоскости стены.

23

И так далее (лат.).

24

Кальцеолярия — растения семейства норичниковых. Травы, полукустарники и кустарники с желтыми, оранжевыми, красными, фиолетовыми цветами.

25

Пагода — буддийское мемориальное сооружение и хранилище реликвий.

26

Кули — употреблявшееся прежде в Китае название низкооплачиваемых рабочих. Носили круглые соломенные шляпы с остроугольным верхом.

27

Адмиралтейство — так называлось до 1964 года высшее военно-морское ведомство Великобритании.

28

Имеется в виду конец XVI века, когда Англией правила королева Елизавета I (1558–1603).

29

Доминион — в Британской империи: самоуправляющаяся колония Великобритании. Доминионы имели собственные конституции и правительства, проводили политику, не всегда идентичную политике метрополии, по своему усмотрению организовывали хозяйство и внешнюю торговлю.

30

Магнолия — деревья или кустарники с крупными листьями и белыми ароматными цветами.

31

Рододендрон — вечнозеленые кустарники или небольшие деревья из семейства вересковых, с белыми и красными цветами.

32

Часовой гольф — малый гольф на площадке, размеченной как циферблат часов. Спортивная игра с твердым маленьким мячиком. Цель игры: подгоняя мяч клюшкой, провести его через ряд лунок при возможно меньшем количестве ударов.

33

Цикламен (альпийская фиалка) — травянистое растение семейства первоцветных с крупными, ярко окрашенными лилово-розовыми цветками.

34

Капор — детский или женский головной убор, завязывающийся под подбородком.

35

Почти дословная цитата из Евангелия от Луки (гл. 12; ст. 27).

36

Аскот — селение в графстве Беркшир, к западу от Лондона, получившее международную известность королевскими конными играми, начало которым было положено в 1711 году На играх обязательно присутствует монарх со свитой и членами королевской семьи, а также собирается цвет лондонского высшего общества.

37

Вест-Индия — общее название островов и островков в Карибском море, Мексиканском заливе и прилегающих районах Атлантического океана.

38

Креолы — потомки первых испанских и португальских поселенцев в Америке либо потомок испанца и индианки.

39

Полукровка — потомок двух различных человеческих рас или национальностей.

40

Бетси Тротвуд — персонаж знаменитого юмористического романа Чарлза Диккенса «Посмертные записки Пиквикского клуба» (1837).

41

Простите (фр.).

42

Адюльтер — супружеская неверность.

43

Чадра — легкое покрывало у женщин-мусульманок, закрывающее голову.

44

Командос — диверсионно-десантные отряды (первоначально организованы в британской армии), а также бойцы этих отрядов.

45

Имеется в виду архитектурный стиль конца XIX века. Назван по имени правившей тогда в Великобритании королевы Виктории (1837–1901).

46

Спенсер Эдмунд (ок. 1552–1599) — поэт английского Возрождения, непревзойденный мастер во всех жанрах поэзии, заслуживший звание «поэта поэтов».

47

Кнехт — тумба на причале для закрепления швартового каната или троса.

48

Крещендо — музыкальный термин, «усиливая, возрастая» (о силе звука, ит.).

49

Форте — громко (ит.).

50

Диминуэндо — ослабляя силу звука (ит.).

51

Раллентандо — замедляя (ит.).

52

Шифон — шелковая или хлопчатобумажная тонкая мягкая ткань.

53

Херес — сорт крепкого белого виноградного вина — по названию города Херес-де-ла-Фронтера в Испании, где оно производится в оригинальном виде.

54

Бридж — интеллектуальная карточная игра.

55

Джентри — нетитулованное мелкопоместное дворянство.

56

Пуловер — трикотажная фуфайка без воротника и застежек, плотно облегающая фигуру.

57

Ленч — второй завтрак, приходящийся на 12–14 часов, иногда заменяющий англичанам обед.

58

Фуляр — легкая и мягкая шелковая ткань.

59

Шиллинг — денежно-счетная единица Великобритании. Двадцать шиллингов составляли один фунт стерлингов. После перехода на десятичную денежную систему (1971 год) хотя остается в обращении осталась только банкнота в десять шиллингов.

60

Пенни — мелкая разменная монета. До введения десятичной денежной системы двенадцать пенсов составляли шиллинг.

61

Кьюпи — kewpi doll (англ.). — большая кукла, изображающая младенца с хохолком на голове; название от искаженного Cupid — Купидон.

62

Вот (фр.).

63

Камелия — вечнозеленое декоративное растение семейства чайных с крупными красивьми цветами.

64

Хламида — шутливое название длинной нескладной одежды.

65

Сиддонс Сара Кембл (1755–1831) — одна из величайших трагических актрис на английской сцене.

66

Дактилоскопия — прикладная наука, изучающая строение кожных линий на внутренней стороне пальцев рук, а также дает возможность установить личность по отпечаткам пальцев.

67

Констебль — низший полицейский чин.

68

Пинта — старинная английская мера жидкости, равна 0,57 л.

69

Бикини — очень открытый женский купальный костюм.

70

Друг мой (фр.).

71

Мой дорогой (фр.).

72

Брильянтин — душистая жидкость для придания блеска волосам.

73

Шабаш — в переносном смысле: неистовый разгул.

74

Надежда (фр.).

75

Балаган (фр.).

76

Креп-жоржет — разновидность шелковой ткани.

77

Даго — презрительное прозвище итальянцев, испанцев и других представителей романских народов.

78

Тога — верхняя одежда граждан Древнего Рима — кусок белой шерстяной ткани эллипсовидной формы, драпировавшийся вокруг тела.

79

Фатт Жак, Диор Кристиан — знаменитые французские художники-модельеры.

80

Мэм (англ. ma'am, сокращение от madam) — сударыня, госпожа.

81

Женщины? (фр.).

82

Галльский — здесь французский. Французов нередко называют галлами — по имени племен кельтского происхождения, населявших территорию Франции до прихода франков и других германских племен, сформировавших современную французскую нацию.

83

«Вог» — известнейший журнал мод для женщин, где так же печатаются советы по ведению домашнего хозяйства; издается в Лондоне.

84

Потрясающая женщина (фр.).

85

Челси — аристократический район в западной части Лондона, в котором также предпочитают селиться художники и деятели искусства.

86

Акр — старинная английская мера площади 1 акр равен 0,4 га.

87

Тюдоры — английская королевская династия, правившая в 1485–1603 годах.

88

Хорошо же (фр.).

89

Телепат — лицо, обладающее телепатическими способностями, то есть свойствами парапсихологического порядка, позволяющими передавать на расстоянии (и, естественно, воспринимать) чувства и мысли.

90

Коронер — следователь, ведущий дела о насильственной или скоропостижной смерти.

91

Омар — крупный морской рак.

92

Дрейк Фрэнсис — английский мореплаватель, сначала — дерзкий пират, грабивший испанские корабли, потом перешел на королевскую службу и дослужился до адмиральского звания В 1557–1580 годах совершил кругосветное плавание, второе в истории судоходства.

93

Крокет — спортивная игра, в которой участники ударами деревянного молотка проводят свои шары через ряд небольших проволочных ворот, расставленных в определенном порядке.

94

Уховертки — насекомые из отряда кожистокрылых. Свое название получили по народному поверью, будто бы эти насекомые заползают в уши людям.

95

Паб (сокращение от англ. public house) — пивная, кабак.

96

Минарет — башня, стоящая отдельно от мечети или примыкающее к ней. Предназначен для призыва глашатаем (муэдзином) мусульман на молитву.

97

Тёрнер Джозеф Мэллорд Уильям (1775–1851) — английский живописец, рисовальщик, гравер. Выдающийся мастер романтического пейзажа.

98

Альпийская горка — сад с нагромождением камней и низкорослой альпийской растительностью, имитирующий высокогорную местность.

99

«Нора священника» — убежище католических священников, потайная комната в церкви или в замке, где они укрывались во времена преследования католиков. В течение значительной части XVII века Англия была охвачена не только политической, но и религиозной борьбой. Акт о веротерпимости, принятый парламентом в мае 1680 года, прекратил гонения на католическую церковь, хотя полного равенства в правах с протестантами католики и не получили.

100

Ну да (фр.).

101

Эпатаж — вызывающее поведение, скандальная выходка.

102

Чистосердечие (лат.).

103

Имеется в виду челсийский фарфор, похожий на саксонский, производился в этом районе Лондона в 1743–1769 годах.

104

Сервиз с атрибутикой ежегодных скачек дерби, названных по имени их основателя графа Дерби.

105

Политура — спиртовой лак с прибавлением смолистых веществ, употребляемый для полировки.

106

«Брассо» — фирменное название лака для металлических изделий.

107

Стиль мебели, характеризующийся прямыми линиями и богатой резьбой, получивший распространение во время правления короля Якова I (1603–1625).

108

Тафта — тонкая глянцевитая шелковая или хлопчатобумажная ткань полотняного переплетения.

109

Харуэлл — крупный научно-исследовательский атомный центр в графстве Беркшир.

110

Уэльс — административно-политическая часть Великобритании, занимающая полуостров Уэльс и прилегающий к нему остров Англси.

111

Кардифф — столица Уэльса.

112

Бристоль — крупный порт и железнодорожный узел на западном побережье Англии.

113

Скотленд-Ярд (буквально: Шотландский двор) — центральное управление полиции и сыскного отделения в Лондоне. По названию части Уайтхоллского дворца, где в давние времена останавливались во время своих визитов в Лондон шотландские короли.

114

Экстрадиция — выдача иностранному государству лица, нарушившего законы этого государства.

115

Сан-Мигель — город в Сальвадоре, на Панамериканском шоссе, административный центр департамента Сан-Мигель. Основан в 1530 году.

116

Триест (ит. Триесте) — итальянский город на Северной Адриатике, близ современной итало-словенскои границы.

117

Сохо — район Лондона, где сосредоточены рестораны и увеселительные заведения, отчасти сомнительного или даже криминального характера. Здесь часто селились иностранцы.

118

Уотерфорд — город в Ирландии, в XVIII веке славился производством стекла.

119

Цейлон — остров в Индийском океане у южной оконечности полуострова Индостан. Современное название — Шри-Ланка.

120

Имеются в виду события, описанные в романе А. Кристи «Объявлено убийство» (см т. 12 наст. изд.).

121

«Бритиш рейлуэйс» — сеть национализированных железных дорог в Англии.

122

«Нью стейтсмен» — еженедельный общеполитический журнал, освещающий также вопросы экономики, Литературы и искусства, издается в Лондоне с 1913 года.

123

Оксфорд — один из самых престижных университетов в Англии, основан в XII веке.

124

Таормина — древний город на Сицилии. Один из самых популярных зимних курортов Европы.

125

Виндзорский дворец — королевский замок в городе Виндзоре, близ Лондона, летняя резиденция английских королей.

126

Бойлер — устройство для подогрева воды в системах теплоснабжения и горячего водоснабжения.

127

Имеется в виду тяжелая, массивная, с разными украшениями мебель, характерная для эпохи правления королевы Виктории (1837–1900).

128

Перифраз английской поговорки «Мой дом — моя крепость».

129

«Ага» — фирменное название кухонной плиты, выпускаемой компанией «Аллайд айронфаундерз».

130

Сити — район в центральной части Лондона, где сосредоточены конторы и правления крупных банков, промышленных и торговых компаний Великобритании.

131

Сандвич — два сложенных вместе ломтика хлеба с какой-либо закуской между ними.

132

Первая мировая война (1914–1918).

133

Азалия — кустарниковое растение семейства вересковых Некоторые виды разводятся в декоративных целях.

134

Меренга — разновидность пирожного.

135

Крикет — английская национальная спортивная игра Проводится на травяном поле командами по одиннадцати человек Имеет некоторое сходство с русской лаптой.

136

Елизавета I (1533–1603) — последняя английская королева из династии Тюдоров, правила с 1558 года.

137

Вист — карточная игра.

138

«Женский институт»— организация, объединяющая женщин, живущих в сельской местности; в ее рамках действуют различные кружки.

139

Саркофаг — мраморный гроб в форме параллелепипеда.

140

Венера — древнеримская богиня любви и красоты.

141

«Таймс» — крупная ежедневная газета консервативного направления, выходящая в Лондоне с 1785 года.

142

Артрит — воспалительное заболевание суставов.

143

Имеется в виду титул женщины, награжденной орденом Британской империи — одной из высших наград Великобритании в колониальные времена.

144

«Даймлер» — марка дорогого легкового автомобиля, выпускаемого немецким автомобильным концерном «Даймлер-Бенц».

145

Мальорка — главный остров принадлежащих Испании Балеарских островов, расположенных в западной части Средиземного моря.

146

Ивица — остров на западе того же архипелага.

147

Новый Скотленд-Ярд — официальное название Скотленд-Ярда с 1891 года.

148

Сомерсет-хаус — здание в Лондоне, где размещается Управление налоговых сборов и другие государственные учреждения, в том числе и архив, где хранятся копии всех завещаний.

149

Произведения искусства (фр.).

150

«Эм-джи» — марка дешевого автомобиля, выпускаемая одноименной компанией.

151

Йоркширский пудинг — жидкое пресное тесто, которое запекается под куском мяса на рашпере и впитывает стекающий сок и растопленный жир.

152

Йоркшир — одно из крупнейших по территории графств на северо-востоке Великобритании.

153

Гонг (англ., жарг.) — медаль.

154

Имеется в виду женская вспомогательная служба сухопутных войск.

155

Вольная цитата из Евангелия от Луки, гл. 2, ст. 14.

156

Сочельник — канун церковных праздников Рождества и Крещения.

157

Калигула (лат. «солдатский башмачок») — римский император (37–41). Известен в истории своими бесчинствами и жестокостями, чем вызвал всеобщую ненависть и за что был убит заговорщиками.

158

Пэр — титул представителей высшей аристократии, дающий право быть членом верхней палаты парламента (палаты лордов).

159

Марк Твен (настоящее имя Самьюэл Клеменс, 1835–1910) — знаменитый американский писатель.

160

Риволи — улица в Париже, на которой расположены многие магазины.

161

Тартинка — тонкий ломтик хлеба, намазанный маслом, вареньем.

162

«Остин» — марка дешевого легкового автомобиля.

163

Эдуард Исповедник (Эдуард III, 1035–1066) — король Англии с 1042 года Покровительствовал норманнскому дворянству и впоследствии был объявлен святым.

164

Этельрод Неразумный (Этельрод I) — король Англии в 866–871 годах.

165

Соверен — английская золотая монета, чеканится с 1489 года, с 1917 года выпускаются только для продажи на международных рынках золота.

166

До вторжения норманнов в 1066 году население Англии состояло преимущественно из потомков германских племен англов и саксов.

167

Имеется в виду бегство английской экспедиционной армии в мае 1940 года в район северофранцузского порта Дюнкерк после поражений в боях с войсками фашистской Германии на севере Франции и беспорядочная эвакуация англичан через Ла-Манш (27 мая — 4 июня). Английские войска понесли большие потери в живой силе, оставили врагу много техники, многие попали в плен.

168

Геркулес — в античных мифах герой, прославившийся своей необычайной силой.

169

Шопен Фридерик (1810–1903) — знаменитый польский композитор и пианист.

170

Гоген Поль Эжен Анри (1848–1903) — выдающийся французский художник, который несколько лет прожил на острове Таити.

171

Истборн — известный курортный город в Англии.

172

Хаммерсмит — район в западной части Лондона.

173

«Сопротивление» — освободительное движение в странах Западной Европы на оккупированных немецкими войсками территориях во время Второй мировой войны.

174

Амьен — город на севере Франции.

175

Лорд — в современной Англии титул, наследственный или присваиваемый особым королевским указом. Лорды являются членами верхней палаты британского парламента.

176

Сюрте — традиционное название французской сыскной полиции.

177

Матримониальный — брачный.

178

Линкольнс-Инн-Филдс — одна из четырех корпораций адвокатов, имеющих право выступать в высших судах.

179

«Баркли» — лондонская фешенебельная гостиница, при которой имеется ресторан.

180

Сотби — знаменитый лондонский аукцион, где продаются произведения искусства, старинные и современные, ценные и памятные предметы и т. д.

181

«Хамберхок» — марка дорогого легкового автомобиля.

182

Лидс — город в центральной части Англии, административный центр.

183

Дик Роджерс — главарь известной шайки воров и мошенников, орудующей в Англии в 50-е годы.

184

Выражение из комедии римского писателя Теренция (ок. 185–159 гг. до н. э.) «Самоистязатель» (I, I, 25).

185

Тонтина — одна из форм государственного рентного займа от группы лиц, объединенных в товарищество. Получила широкое распространение в XVII–XVIII веках. Названа по имени неаполитанского банкира Л. Тонти.

186

Гастроэнтерит — воспаление слизистой оболочки желудка и тонких кишок. Острый гастроэнтерит возникает чаше всего при инфекционных болезнях и отравлениях.

187

Мышьяк — белый порошок без вкуса и запаха, в малых дозах применяемый в медицине; в больших является смертельным ядом.

188

Мастерская, в которой делают ременные упряжи, конные ременные сбруи.

189

Кодак — фирма, производящая кинофотоаппаратуру и сопутствующие товары, основана в 1898 году.

190

Имеется в виду эпоха правления королевы Анны (1702–1714), последней монархини из династии Стюартов.

191

Имеются в виду английский король Вильгельм III Оранский (правил в 1689–1702 годах) и его супруга и соправительница.

192

Сьеста (исп.) — самое жаркое время дня, а также послеобеденный отдых в это время, послеполуденный сон.

193

Аперитив — первоначально так называли напитки, возбуждающие аппетит. Нередко под аперитивом теперь понимают любой возбуждающий напиток.

194

«Бюро Кука» — известное туристическое агентство, имеющее отделения во многих странах мира. Названо по имени основателя.

195

Имеется в виду Ла-Манш.

196

Вестерн — ковбойский приключенческий фильм, сюжет которого связан с жизнью западных штатов США в XIX веке.

197

Хитроу — крупнейший международный аэропорт Великобритании, расположенный в 24 км к западу от Лондона.

198

Ямайка — остров и государство в Вест-Индии, в Карибском море.

199

«Роллс» — автомобиль фирмы «Роллс-Ройс», который в то время был в Великобритании самым дорогим и считался самым престижным.

200

«Мерседес» — марка автомобиля известного немецкого автомобильного концерна «Даймлер-Бенц».

201

Завсегдатаем (фр.).

202

Джент — простонародное сокращение слова «джентльмен».

203

Карри — приправа из куркумового корня, чеснока и разных пряностей. Так же называют и любое блюдо, приправленное карри, например, тушеное мясо.

204

Фрикасе — рагу поджаренное или испеченное с соусом.

205

Силабаб — взбитые сливки с вином и сахаром.

206

Канапе — ломтик хлеба с различными закусками, разновидность бутерброда.

207

Креманка — вазочка на ножке, предназначенная для сервировки мороженого, бланманже и других кремообразных блюд.

208

Чатни — индийская острая кисло-сладкая фруктово-овощная приправа к мясным блюдам.

209

Борджиа — знатное итальянское семейство испанского происхождения, наиболее известные представители которого: Родриго (папа Александр IV) и Чезаре (Цезарь) нередко использовали яд в борьбе со своими политическими и личными врагами.

210

«Комитет матерей» — сообщество прихожанок для обсуждения церковных дел.

211

Ривьера — полоса франко-итальянского побережья Средиземного моря. Зона отдыха и туризма международного значения.

212

Дувр — город и порт в Великобритании в графстве Кент у Па-де-Кале — самой узкой части пролива Ла-Манш.

213

Аконит — род многолетних травянистых растений семейства лютиковых; многие виды ядовиты; некоторые применяются в медицине, другие как декоративные.

214

Самолюбие (фр.).

215

«Кантри лайф» — иллюстрированный еженедельный журнал, предназначенный преимущественно фермерам и сельским жителям.

216

Галера — старинное гребно-парусное военное судно с острым носом, заканчивающееся надводным тараном; гребцами на галерах были рабы, военнопленные и преступники, которых нередко приковывали к ножным упорам.

217

Предназначенный для плавания между портами одного государства (каботажного плавания).

218

Виктория-Ньянца (в настоящее время просто Виктория) — крупнейший африканский внутренний водоем. Расположен в Восточной Африке.

219

Альберт — озеро в группе Великих африканских озер, расположенное к северо-западу от озера Виктория.

220

Превышение скорости, равной скорости звука (более 1200 км в час).

221

Драймут (буквально «сухое русло») — вымышленный город.

222

Рубикон — река в Италии, бывшая в I веке до н. э. границей Римской республики. Полководцам, находившимся в римских колониях, запрещалось переходить эту реку в сопровождении войск. Известный политический деятель Гай Юлий Цезарь долго стоял на берегу реки, переход которой означал начало гражданской войны в Римской империи. После мучительных раздумий полководец перешел реку, выбрав власть и войну, после чего будто бы сказал: «Жребий брошен. Рубикон перейден». В переносном смысле — «сделать выбор и сжечь за собой все мосты».

223

Фавн — в римской мифологии божество лесов, полей и пастбищ Считался лукавым богом, ворующим детей, насылающим болезни и кошмары Сельские жители почитали его как покровителя животных.

224

Слова Лира своей дочери Гонерилье (Вильям Шекспир, «Король Лир», акт 1, сцена 4) В развернутом виде цитата читается так «Чтобы она могла понять, насколь больней, чем быть укушенным змеей, иметь неблагодарного ребенка» (Перев. Б. Л. Пастернака).

225

Камнеломка — род растений, встречающихся главным образом в умеренных и холодных широтах Многие виды растут в горах, где корни растений проникают в трещины скал — отсюда и название. Некоторые виды разводятся как декоративные.

226

Готические буквы — угловатый шрифт латинского письма, употреблявшийся в ряде европейских государств в эпоху феодализма.

227

Портик — выступающая перед фасадом здания открытая галерея, образуемая колоннами или столбами, несущими перекрытие.

228

Каноник — в Англиканской церкви: священник при большом соборе.

229

Навигация — раздел науки кораблевождения, определяющий способы проведения корабля точно по намеченному курсу с использованием навигационных приборов.

230

Симптоматика — здесь: проявление характерных симптомов или признаков какого-либо заболевания.

231

Седан — тип автомобиля с закрытым кузовом.

232

Полиомиелит — острое вирусное заболевание, характеризуется поражением нервной системы, часто с развитием паралича.

233

Тимбукту (Томбукту) — город в Мали, основан в IX веке в пустыне на перекрестке торговых путей. За красоту наречен «Королевой пустыни», «Жемчужиной Сахары». Долгое время европейцам не удавалось добраться до этого африканского города из-за трудностей пути и противодействия туземного населения.

234

Доверительный фонд — форма хранения капитала в банке, при которой владелец вклада доверяет управление им определенному лицу или группе лиц. При этом доверенные лица имеют права распоряжаться только процентом от прибыли, но не основным капиталом.

235

Филантропия — благотворительность.

236

Дансинг — сокращение от дансинг-холл (англ.), то есть помещение для танцев.

237

Действующий по собственному усмотрению.

238

Рента — регулярно получаемый доход от какого-либо имущества, не требующий от своего получателя предпринимательской деятельности.

239

Флегматик — человек, отличающийся (по своему темпераменту) медлительностью, спокойствием, — слабым проявлением эмоций.

240

Капельдинер — театральный служащий, проверяющий билеты и наблюдающий за порядком в зрительном зале.

241

Перманент — один из видов завивки.

242

«Ньюс оф де уорлд» — воскресная газета бульварного толка, часто публикующая сенсационные материалы. Основана в 1843 году.

243

Великая хартия вольностей — грамота, подписанная в 1215 году английским королем Иоанном (Джоном) Безземельным и охранявшая интересы крупных феодалов от злоупотреблений королевской власти. Ограничивала в пользу крупных феодалов судебные и другие права короля, предоставляла крупным феодалам право поднимать восстание в случае невыполнения им Хартии. Вместе с тем Хартия защищала также интересы простых рыцарей и — отчасти — купечества.

244

Харли-стрит — улица в Лондоне, на которой находятся приемные ведущих частных докторов-консультантов.

245

Сиена — город в Центральной Италии, сохранивший средневековый облик (архитектурный памятник XII–XIV веков).

246

Кардинал — высший сановник в католической церкви.

247

Матримониальный — брачный.

248

Велосипедные принадлежности (общество с ограниченной ответственностью).

249

Пикет — разновидность старинной карточной игры, в которой участвуют два партнера, разыгрывающих тридцать две карты.

250

Джин — крепкий алкогольный напиток, спиртовая настойка на сухих можжевеловых ягодах.

251

Анахронизм — пережиток старины.

252

Имеется в виду пьеса ирландского драматурга Самьюэла Беккета (1952 — французский вариант, 1954 — английский авторский перевод), ставшая первым драматическим произведением театра абсурда.

253

Поставец — невысокий шкаф с полками для посуды.

254

Персия — официальное название Ирана до 1935 года.

255

Амундсен Руаль (1872–1928) — знаменитый норвежский полярный исследователь. Первым добрался до Южного полюса (1911). Погиб во время поисков итальянской экспедиции Нобиле.

256

Эверест (Джомолунгма) — высочайшая горная вершина Земли.

257

Сталактит — известковый натек, свешивающийся в виде сосульки с потолка пещеры или старой горной выработки Образуется путем просачивания и испарения насыщенной углекислой известью воды.

258

Родезия — общее название двух английских колоний на юге Африки. После получения независимости Северная Родезия стала называться Замбией, Южная — Зимбабве.

259

«Венера с торжеством свою терзает жертву» (фр.) — цитата из трагедии «Федра» великого французского поэта и драматурга Жана Расина (1639–1699).

260

Тис — деревья и кустарники из семейства хвойных растений.

261

Стих из библейской Книги притчей Соломоновых, гл. 31, стих 28 (в русском синодальном переводе: «Встают дети и ублажают ее…»).

262

«Оувалтин» — шоколадный напиток.

263

Имеется в виду занимающее центральное место в кальвинистском религиозном течении учение о предопределении, согласно которому судьбы людей предопределены Богом и ничто не может их изменить.

264

Книга Иова, гл. 9, ст. 23.

265

Кувейт — государство в Западной Азии, на северо-востоке Аравийского полуострова, у берегов Персидского залива.

Content

Кристи Агата
СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ
ТОМ ПЯТНАДЦАТЫЙ

ПРИЧУДА Dead Man's Folly 1956 © Перевод М. Макаровой

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

В 16.50 ОТ ПАДДИНГТОНА 4.50 from Paddington 1957 © Перевод М. Макаровой

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

ИСПЫТАНИЕ НЕВИНОВНОСТЬЮ Ordeal by Innocence 1957 © Перевод Шевченко И, 1998

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

БИБЛИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА

Примечания