Фрэнсис Хардинг

ПЕСНЯ КУКУШКИ

ОТЗЫВЫ

Фрэнсис Хардинг уже стала в один ряд с лучшими детскими авторами, но эта выдающаяся книга наверняка прославит ее еще больше.

The Sunday Times. Children’s Book of the Week

Эта книга так мне понравилась, что я пыталась смаковать ее, как конфету.

The Sweet Review

У меня новая литературная любовь: Фрэнсис Хардинг. Ее язык поэтичен и богат, ее прозу хочется читать, читать и читать, что бы ни происходило. Она обволакивает язык, как мед, и оставляет терпкое послевкусие.

magicinkandstardust.wordpress.com

Чтение, от которого невозможно оторваться; напряжение большей частью создается при помощи неловкости и беспокойства, тянущего чувства, будто что-то не так. Написано невероятно хорошо.

breathesbooks.com

Язык, о мой бог, язык превосходен! Темы затронуты более глубокие, чем история девочки, пытающейся обрести себя: влияние войны на общество и на человека, глубина жестокости, на которую может толкнуть жажда мести; прощение, любовь. Я недостаточно красноречива, чтобы выразить, насколько удивительна эта книга, но я не могу ее не порекомендовать!

The Book Geek

«Песня кукушки» сильнее волнует, чем другие книги Хардинг. Она печальна и трогательна, она вдохновляет, обладая при этом психологической глубиной, свойственной романам этого автора.

dancingonglassll.blogspot.co.uk

Потрясающее сочетании магии и фантазии… Я в полном восхищении от уникального сюжета, приковавшего меня к страницам.

adreamofbooks.blogspot.co.uk

Напоминает Нила Геймана.

www.welovethisbook.com

Посвящается Дилану, моему племяннику и крестнику.

Относись всегда к причудам этого мира с неизменным добродушным спокойствием.

ГЛАВА 1

ЕДИНОЕ ЦЕЛОЕ

Ей было плохо. В голове будто шуршала и шелестела бумага. Кто-то хихикнул, превратил свой смешок в огромный хрустящий шар и засунул ей в череп. «Семь дней, — засмеялся он. — Семь дней».

— Прекратите, — прохрипела она.

И шорох прекратился. Звук угас вдали, и даже почудившиеся ей слова испарились из ее сознания, как исчезает со стекла пар от дыхания.

— Трисс? — произнес другой голос, намного более близкий и громкий, чем ее собственный, голос женщины. — Ох, Трисс, милая, все хорошо, я с тобой.

Что-то происходило. Две теплые руки сомкнулись вокруг нее, словно колыбель.

— Не позволяй им смеяться надо мной, — прошептала она. Сглотнула и почувствовала в горле сухость и режущую боль.

— Никто над тобой не смеется, милая, — ответила женщина, и ее голос был нежным и тихим, как вздох.

Неподалеку зашептались. Два мужских голоса.

— У нее все еще лихорадка? Доктор, вы же говорили…

— Думаю, ей просто что-то приснилось. Посмотрим на юную Терезу, когда она окончательно проснется.

«Тереза. Я Тереза». Это правда, она была уверена в этом, но имя казалось ей просто словом. Такое впечатление, будто она не знает, что оно означает. «Я Трисс». Это звучало более естественно — словно книга, раскрывающаяся на зачитанном месте. Она сумела приоткрыть глаза, щурясь от яркого света. Кровать. Она лежит на горе подушек. Трисс казалась себе огромной, поэтому очень удивилась, обнаружив под стеганым покрывалом и одеялами свое маленькое тело.

Рядом с ней сидела женщина, нежно сжимая ее руку. У нее были короткие волосы, уложенные жесткими блестящими волнами. Легкая пудра маскировала морщинки усталости в уголках глаз. Синие стеклянные бусины ее ожерелья ловили свет, падавший из окна, и бросали отблески на шею и нижнюю часть подбородка.

Эта женщина была до боли знакомой и одновременно чужой, словно план полузабытого дома. Из ниоткуда выплыло слово, и немеющий мозг Трисс умудрился схватиться за него.

— Ма… — начала она.

— Да, мамочка с тобой, Трисс.

Мамочка. Мама.

— Ма… ма… — прокаркала она. — Я… не…

Трисс беспомощно умолкла. Она не знала, что она «не», и боялась.

— Все в порядке, лягушонок. — Мама легко сжала ее ладонь и ласково улыбнулась. — Просто ты снова заболела, вот и все. У тебя была лихорадка, неудивительно, что ты плохо себя чувствуешь. Ты помнишь, что было вчера?

— Нет.

Вчерашний день провалился в огромную темную дыру, и Трисс запаниковала. Что она вообще помнит?

— Ты вернулась домой мокрая как мышь. Помнишь? — Кровать скрипнула, когда с другой стороны подошел мужчина и сел. Его длинное энергичное лицо морщилось, как будто он изо всех сил пытался сосредоточиться. Волосы светлые. Голос ласковый, и Трисс знала, что этот специальный добрый взгляд предназначался только для нее. Отец. — Мы думаем, ты упала в Гриммер.

Услышав это слово, Трисс похолодела и задрожала, словно к ее шее приложили лягушку. Ей захотелось уползти подальше.

— Не давите на нее, — заговорил другой мужчина, стоявший в изножье кровати. Он был старше, с гривой светлых волос, на дюйм поднимавшихся над розовой кожей головы, и седыми, торчащими во все стороны бровями. Вены на его руках выступали и бугрились, выдавая преклонный возраст. — Дети всегда будут играть у воды. Бог знает во сколько ручьев я падал, когда был ребенком. А вы, юная леди, изрядно напугали своих родителей, явившись прошлым вечером с сильной лихорадкой и никого не узнавая. Я полагаю, сейчас вы все вспомнили?

Трисс поколебалась, но кивнула отяжелевшей головой. Теперь она признала их запах. Трубочный табак и пудра для лица.

Доктор посмотрел на нее пронизывающе и постучал пальцами по изножью кровати.

— Как зовут короля? — внезапно выпалил он.

Трисс дернулась, на миг занервничав. Потом в ее голову послушно вплыло воспоминание о декламирующих учениках в школе. «Наш король — Георг, наш Георг Пятый…»

— Георг Пятый, — ответила она.

— Верно. Где мы находимся?

— В старом каменном доме в Лоуэр-Бентлинг, — с растущей уверенностью сказала Трисс. — Неподалеку от пруда с зимородками. — Она узнала запах этого места: влажные стены, застарелая вонь трех поколений старых больных котов. — Мы на каникулах. Мы… мы приезжаем сюда каждый год.

— Сколько тебе лет?

— Одиннадцать.

— Где ты живешь?

— Бичес, Лютер-сквер, Элчестер.

— Умница. Дела идут на лад. — Доктор широко и тепло улыбнулся, как будто и правда ею гордился. — Ты была очень больна, поэтому, думаю, сейчас у тебя голова словно ватой набита, так? Но не паникуй, через пару дней твое сознание прояснится. Ты ведь уже чувствуешь себя лучше, верно?

Трисс медленно кивнула. Никто больше не смеялся в ее голове. Слабое похрустывание еще сохранялось, но, взглянув в окно, она увидела причину. К подоконнику прижималась низко висящая ветка, поникшая под тяжестью зеленых яблок, и ее листья скреблись в стекло при каждом дуновении ветра.

Свет, падавший в окно, рассеивался, двигался, рассыпался мозаикой, проходя сквозь листву. Комната была такой же зеленой, как и листья. Зеленое стеганое одеяло на кровати, зеленые обои с кремовыми ромбиками, чересчур яркие зеленые квадратные салфетки на черной деревянной мебели. Газ не горел, шары настенных ламп тускло белели.

И только теперь, хорошенько осмотревшись, она увидела, что в комнате есть пятый человек, маячавший в дверях. Девочка младше Трисс, с темными волосами, так аккуратно уложенными, что она выглядела миниатюрной версией матери. Но в ее холодных глазах-пуговицах читалось что-то совсем другое. Она схватилась за дверную ручку так, словно хотела ее оторвать, и все время скрипела зубами.

Мать оглянулась, проследив за взглядом Трисс.

— О, ты только посмотри, тебя пришла проведать Пенни. Бедняжка Пен, кажется, у нее и крошки не было во рту с тех пор, как ты заболела, так она беспокоилась. Заходи, Пен, заходи и присядь рядом с сестрой.

— Нет! — Пен вскрикнула так неожиданно, что все подпрыгнули. — Она притворяется! Разве вы не видите? Она ненастоящая! Вы что, не видите разницы?

Она смотрела на Трисс взглядом, который, казалось, может раскалывать камни.

— Пен. — В голосе отца звучало предостережение. — Сейчас же войди и…

— Нет! — отчаянно выкрикнула Пен, широко распахнув глаза, и вылетела из комнаты.

Торопливые шаги удалялись, оставляя за собой эхо.

— Не иди за ней, — тихо сказал отец, когда мать привстала. — Помнишь, что нам говорили? Это значит поощрять ее вниманием.

Мать устало вздохнула, но послушно села обратно. Она заметила, что Трисс сидит скорчившись, прижимая ухо к коленям и уставившись в распахнутую дверь.

— Не обращай на нее внимания, — ласково сказала мать, сжав ладонь Трисс. — Ты же знаешь, какая она.

«Разве? Я знаю, какая она? Моя сестра, Пенни, Пен. Ей девять лет. Она часто болеет тонзиллитом. Ее первый молочный зуб выпал, когда она кого-то кусала. У нее был волнистый попугайчик, но она за ним не ухаживала, и он умер. Она лжет. Ворует. Скандалит и швыряется вещами. И… и ненавидит меня. Вправду ненавидит. Я вижу это в ее глазах. И не знаю почему».

Мать еще побыла с Трисс, предложила ей повырезать детали для платьев большими ножницами с черепаховой рукояткой, лежавшими в большой швейной коробке, которую мать взяла с собой в поездку. Ножницы щелкали медленно и хрипло, будто смакуя каждый дюйм.

Трисс помнила, что она всегда любила прикалывать выкройки к ткани, вырезать и наблюдать, как ткань медленно обретает форму, сверкая булавками и демонстрируя неподшитые края. Выкройки сопровождались изображениями леди в пастельных тонах, некоторые из них были одеты в длинные пальто и шляпы колокольчиком, некоторые — в тюрбаны и длинные прямые платья с бахромой. Все они стояли в непринужденных позах, словно вот-вот зевнут самым элегантным образом. Она знала, что это удовольствие — помогать матери с шитьем. Это было их обычное занятие, когда Трисс болела.

Однако сегодня руки ее не слушались. Большие ножницы казались невероятно тяжелыми и сопротивлялись, как живые, пальцы соскальзывали. После того как она второй раз чуть не порезалась, мать забрала их у нее.

— Тебе еще нехорошо, верно, милая? Может, ты полистаешь комиксы?

На прикроватном столике лежали зачитанные экземпляры «Санбим» и «Голден Пенни». Но Трисс не могла сосредоточиться на страницах. Она помнила, что болела и прежде. Много-много раз. Но она была уверена, что еще никогда не просыпалась с таким туманом в голове.

«Что с моими руками? Что с моей головой? — хотелось ей крикнуть. — Мамочка, помоги мне, пожалуйста, помоги мне, все такое странное, и все не так, и мне кажется, что мой мозг состоит из кусочков и части не хватает…»

Но, попытавшись сформулировать, в чем заключается странность, она вся сжалась. «Если я расскажу родителям, — вдруг подумала она, — они встревожатся, а если они встревожатся, значит, дело серьезное. Но если я промолчу, они будут и дальше твердить мне, что все в порядке, и, может быть, все и правда наладится».

— Мама… — Голос Трисс звучал едва слышно. Она уставилась на кучку тканей, лежавших на кровати. Они казались ранеными, искалеченными и беспомощными. — Я… я в порядке, правда? Это не очень… плохо… что я не все помню из наших каникул?

Мать внимательно изучила ее лицо, и Трисс поразилась, до чего же голубые у нее глаза — как стеклянное ожерелье на шее. Ясные и хрупкие, точно как бусины. Добрый чистый взгляд, который из-за любой мелочи может превратиться в испуганный.

— О, милая, я уверена, что память к тебе вернется. Доктор ведь обещал, не так ли? — Мать закончила шов, улыбнулась и встала. — Послушай, у меня идея. Почему бы тебе не пролистать свой дневник? Может, так ты вспомнишь.

Она достала из-под кровати выцветший красный кожаный чемоданчик с инициалами ТК в углу и положила его Трисс на колени.

«Подарок на день рождения. Я знаю, что мне очень нравится этот чемоданчик и я повсюду беру его с собой. Но я не помню, как он открывается». Однако немного возни с застежкой — и готово.

Внутри лежали вещи, взволновавшие ее, частицы ее жизни. Одежда. Перчатки. Еще одна пара перчаток на более холодные дни. Сборник стихов «Павлиний пирог».[1] Пудреница, похожая на мамину, но меньше, с зеркальцем, но без пудры. А в самом низу — тетрадь в синем кожаном переплете.

Трисс достала свой дневник, открыла и хрипло вскрикнула. Половина тетради была исписана ее мелким аккуратным почерком, она это знала. Но эти страницы были вырваны, остались лишь неровные обрывки бумаги, на которых там и сям сохранились завитушки и петли букв. Ее взору открылись пустые страницы. Взволнованная криком Трисс, мать подошла к ней и несколько секунд просто смотрела.

— Не верю… — наконец прошептала она. — Из всех дурацких злых проделок… О, это просто предел всему! — Она вышла из комнаты. — Пен! ПЕН!

Трисс услышала, как ее шаги простучали вверх по лестнице, а потом донеслись звуки дергаемой ручки и трясущейся двери.

— Что такое? — послышался голос ее отца.

— Снова Пен! На этот раз она вырвала половину страниц из дневника Трисс. И не открывает дверь. Мне кажется, она подперла ее какой-то мебелью.

— Если она хочет сидеть в заточении, пусть, — ответил отец. — Рано или поздно ей придется выйти и ответить за свои поступки. И она это знает.

Все это было произнесено четко и громко — наверняка для того, чтобы быть услышанным.

Мать Трисс снова вернулась в ее комнату.

— Ох, лягушонок, мне так жаль. Что ж… надеюсь, она просто спрятала страницы, и мы вклеим их обратно, когда найдем. — Она села на кровать рядом с Трисс, вздохнула и внимательно посмотрела в чемодан. — Дорогая, давай убедимся, что больше ничего не пропало.

Как оказалось, исчезли и другие вещи. Расческа Трисс, ее фотография верхом на ослике на пляже и носовой платок, на котором она с гордостью вышила свое имя.

— Я знаю, что все это было у тебя вчера перед несчастным случаем, — пробормотала мама. — Ты делала записи в дневнике. Я помогала тебе расчесать волосы. Ох, Пен! Не знаю, почему она мучает тебя, милая.

Зрелище истерзанного дневника наполнило Трисс тем же самым леденящим неуютным чувством, что и упоминание о Гриммере. Она испугалась, сама не зная почему, и не хотела об этом думать. «Все в порядке, — сказала она сама себе. — Просто Пен глупая и жестокая».

Трисс подумала, что ей следовало бы разозлиться, но, по правде говоря, в том, что вместо нее сердились родители, было что-то успокаивающее и знакомое. Такое чувство, словно она свернулась клубочком внутри каштановой кожуры под защитой ее пушистой мягкости, а колючки торчат наружу. Как подсказывала память, это был обычный ход вещей. Теперь, если она скривит губы, словно собираясь заплакать, все домочадцы забегают вокруг нее, пытаясь ее успокоить… И, даже не собираясь это делать, она почувствовала, как ее лицо искажается плаксивой гримасой.

— О Трисс! — Мать обняла ее. — Ты голодна? Есть грибной суп, как ты любишь, и пирог с мясом и почками, если сможешь проглотить хоть кусочек. А может, рулет с джемом? И консервированные груши?

Неуютное сосущее чувство в желудке Трисс усилилось при одной мысли о еде, и она поняла, что зверски голодна. Она кивнула. Мать поднялась на второй этаж и постучала в дверь Пен в надежде выманить ее на обед. Даже из своей комнаты Трисс слышала пронзительные неразборчивые протесты сестры.

— …Не пойду… Она ненастоящая… вы все слепые…

Мать вернулась с едва заметным выражением недовольства на лице.

— Это чересчур даже для Пен. Не припомню, чтобы она когда-нибудь отказывалась от еды. — Она взглянула на Трисс с утомленной улыбкой. — Что ж, по крайней мере, тебе не придется терпеть ее упрямство.

Оказалось, Трисс смогла не просто «проглотить кусочек». Как только она увидела поднос с тарелкой супа и хрустящими булочками, ее руки затряслись. Все вокруг перестало иметь значение. Едва поднос оказался у нее на коленях, она не могла больше себя контролировать, рассыпая крошки, разрывая булочки и запихивая их себе в рот. Куски хлеба сухо перекатывались у нее на языке и хрустели на зубах. Суп исчез в мгновение ока, и она едва заметила, что он обжигает губы. Пирог, картофель и помидоры были уничтожены в голодной лихорадке, за ними последовали рулет, груши и большая порция миндального пирожного. Только когда она потянулась за добавкой пирожного, мать придержала ее за запястье.

— Трисс, Трисс! Милая, я так рада, что к тебе быстро вернулся аппетит, но тебе будет плохо!

Трисс недоуменно уставилась на нее, и постепенно комната вернулась в фокус. Она не чувствовала, что объелась. Она вполне могла бы управиться с еще одним куском пирожного размером со слона. Ее испачканные руки все еще тряслись, но она заставила себя вытереться салфеткой и сжала ладони между коленей, чтобы не схватить что-нибудь еще. Тем временем в дверях показалась голова отца, он вопросительно взглянул на мать.

— Селеста, — его голос был подчеркнуто тихим и мягким, — можно тебя на пару слов? — Он бросил взгляд на Трисс и ласково ей улыбнулся.

Мать помогла Трисс лечь в постель, забрала поднос и вышла из комнаты, унося теплоту, спокойствие и запах пудры для лица. Как только дверь закрылась, Трисс снова оказалась в когтях паники. Что-то в голосе отца вызвало у нее тревогу.

«Можно тебя на пару слов? Туда, где Трисс нас не услышит?»

Она сглотнула, отодвинула одеяла и скользнула на пол. Ноги слушались плохо, но она была не так слаба, как ожидала. Она тихо прокралась к двери и приоткрыла ее. Отсюда она могла слышать голоса в гостиной.

— …И инспектор обещал поспрашивать в деревне на случай, если кто-то видел, как она упала в воду. — У ее отца был глубокий приятный голос с хрипотцой, вызвавший у Трисс ассоциации с грубым мехом. — Он только что заходил поговорить. Прошлым вечером на закате кто-то из местных шел мимо луга. Они не видели Трисс около Гриммера, но заметили двух мужчин на берегу. Невысокого в котелке и рослого в сером пальто. А на дороге около луга была припаркована машина, Селеста.

— Какая машина? — спросила мать приглушенным тоном человека, который уже знает ответ.

— Большой черный «даймлер».

Повисла длинная пауза.

— Это не может быть он. — Теперь ее мать говорила быстро, высоким голосом, словно портновские ножницы обрезали ее слова так, чтобы они стали короткими и испуганными. — Вероятно, это просто совпадение, в мире не один «даймлер»…

— В этих краях? В деревне вряд ли найдется две таких машины. Кто может позволить себе «даймлер»?

— Ты сказал, что все кончено! — Голос матери становился выше и тревожнее, словно свисток закипающего чайника. — Ты сказал, что обрубил с ним все связи!

— Я сказал, что покончил с ним, и теперь он это знает, если читал свежие газеты. Но, возможно, он еще не покончил со мной.

ГЛАВА 2

ГНИЛЫЕ ЯБЛОКИ

Услышав движение в гостиной, Трисс аккуратно закрыла дверь и юркнула в постель, мысли вертелись пропеллером в ее голове. «Они думают, что на меня кто-то напал. Это правда?» Она снова попыталась сосредоточиться на Гриммере — и снова ничего, только внутренняя дрожь и трепет.

Кто этот «он», о котором говорили ее родители и с которым, по словам отца, он покончил? Если «он» настолько ужасен, почему отец вообще имел с ним какие-то связи? Все это напоминало криминальные фильмы, которые так любит Пен и в которых хорошие люди связываются с бандитами и гангстерами. Но отец наверняка не мог связаться с людьми такого сорта! В груди Трисс защемило при одной мысли об этом. Больше всего на свете она гордилась своим отцом. Ей так нравилось, как люди поднимали брови в изумлении, когда знакомились с ним.

«Мистер Пирс Кресчент? Инженер, построивший мост Трех Дев и новый вокзал? Какая честь познакомиться с вами, сэр! Вы построили много чудесного в нашем городе».

Иметь отца-инженера означало видеть карты планируемых дорог за завтраком. Наблюдать, как отец распечатывает письма от мэра, речь в которых шла о строительстве новых мостов и общественных зданий. Чертежи ее отца меняли лицо Элчестера.

Трисс подпрыгнула, когда открылась дверь и мать вошла в комнату. Пудра на ее щеках лежала плотнее — верный знак, что она уходила успокоиться и привести лицо в порядок.

— Я только что разговаривала с папой. Мы считаем, что надо сократить отпуск и вернуться домой завтра утром, — спокойно и беззаботно объявила мать. — Знакомая обстановка — то, что надо, чтобы ты поскорее выздоровела.

— Мама… — Трисс поколебалась, не желая признаваться, что подслушивала, но потом нашла компромисс. — Ты не закрыла дверь, был сквозняк, и когда я встала закрыть ее… услышала, как ты говорила, что у Гриммера кто-то был вчера вечером. — Трисс подергала мать за рукав. — Кто?

— О, никто, дорогуша! Какие-то цыгане. Ничего такого, о чем тебе стоит беспокоиться.

«Цыгане? В котелке и на „даймлере“?»

Видимо, на лице Трисс отразилось смятение, потому что мать села на постель рядом с ней, взяла ее за руки и наконец посмотрела в глаза.

— Никто не хочет причинить тебе вред, лягушонок, — очень серьезно произнесла она, — а даже если это не так, мы с отцом никогда, никогда не позволим, чтобы с тобой случилось что-то плохое. Понимаешь?

Ее слова звучали бы убедительно, если бы кристально-голубые глаза не сияли столь ярко. Каждый раз, видя эту болезненную напряженность в лице матери, Трисс понимала, что она думает о Себастиане. Его призвали в армию в феврале 1918 года, вскоре после того, как Трисс исполнилось шесть. В том же году война закончилась, и Трисс помнила празднование с флагами и подбрасыванием шляп. Тогда она еще не знала, как изменился мир вокруг, и думала только о возвращении Себастиана домой. Потом пришло известие, что он не вернется, она немного подумала и в смятении решила, что первые вести были ложными, война не закончилась.

В каком-то смысле она была права. Война закончилась, но не ушла. Она все еще оставалась повсюду. Как и Себастиан. Он умер, но не ушел. Его смерть нанесла невидимый ущерб. Его отсутствие пробило огромную дыру во всем. Даже Пен, которая его почти не помнила, обходила эту дыру стороной. Трисс начала болеть вскоре после окончания войны, и она смутно понимала, что ее болезнь имеет какое-то отношение к Себастиану. Болеть — это была ее работа. Служить объектом для защиты — это была ее работа. А сейчас ее работой было кивнуть.

Она кивнула.

— Умница, — сказала мать, погладив Трисс по щеке.

Трисс попыталась улыбнуться. Подслушанный разговор занозой сидел в ее мозгу.

— Мама? Я… я прочитала все свои комиксы и книги уже сто раз. Можно… можно мне почитать папину газету?

Мать пошла спросить разрешения у отца и вернулась с экземпляром «Стража Элчестера». Она зажгла лампы, при этом каждый стеклянный шар издал легкий успокаивающий щелчок, загораясь, и оставила Трисс одну.

Трисс аккуратно развернула газету, чувствуя себя обманщицей. Что сказал отец? «Я сказал, что покончил с ним, и теперь он это знает, если читал свежие газеты». В газете есть что-то, из чего загадочный «он» должен был узнать, что ее отец больше не хочет иметь с ним дела. Если так, возможно, она найдет это.

Газету уже читали и складывали, кое-где размазав типографскую краску, и ее измученный лихорадкой мозг тоже чувствовал себя смазанным. Ее глаза скользили от заголовка к заголовку, понимая так мало, что иногда ей приходилось перечитывать одно и то же несколько раз. Большая часть новостей была скучна. Статьи о новой модели омнибусов, которую запустят в Элчестере по примеру Лондона. Фотография длинной очереди безработных с грубыми угрюмыми лицами, державших шляпы в руках. Игра в вист и танцы для сбора денег в местную больницу. И на пятой странице упоминание о Пирсе Кресченте, отце Трисс.

Ничего интересного. Речь шла о Мидоусвит — новом районе, над которым работал ее отец, за границей Элчестера, но в пределах досягаемости новой трамвайной линии. В статье были даже чертежи, показывающие, как это будет выглядеть: ряды домов спускаются по холму и смотрят на устье Эла. Отец Трисс помогал спроектировать дороги, террасы на склонах и лодочные причалы. В статье говорилось, что это «отступление» для «инженера, известного благодаря огромным новаторским сооружениям». Однако это явно не означало, что Пирс Кресчент порывает связи с преступным миром, и Трисс поймала себя на мысли, что, если бы это было так, эта история была бы ближе к первой полосе.

«Возможно, я что-то не так услышала. Возможно, я все выдумала. Возможно… возможно, я все еще нездорова».

Той ночью Трисс лежала без сна, наблюдая за неверным светом приглушенных ламп и шоколадно-коричневыми пауками, перебегающими по потолку из угла в угол. Каждый раз, закрывая глаза, она чувствовала, что в мышиной норе на краю сознания ее подстерегают сны, норовя схватить и унести куда-то, куда она не хочет идти.

Неожиданно мир наполнился тайнами, от которых ей становилось плохо. Она напугана. Сбита с толку. И голодна, слишком голодна, чтобы уснуть. Слишком голодна, чтобы думать или беспокоиться о чем-то еще. Она несколько раз нерешительно тянулась к колокольчику, но потом вспомнила обеспокоенное лицо матери во время ужина, который Трисс проглотила с таким же волчьим аппетитом, что и обед. «Хватит, лягушонок. До завтрака больше никакой еды, ясно?»

Но она умирает с голоду! Как ей уснуть в таком состоянии? Она подумала было прокрасться на кухню и обчистить кладовую. Это вскроется, но на один позорный отчаянный миг она подумала, что сможет свалить кражу на Пен. Нет, Трисс так умоляла дать ей добавки, что родители наверняка заподозрят ее.

Что же ей делать? Она села, грызя ногти, потом подскочила, когда под дуновением ветра в окно постучалась листва. Она представила сук дерева, обильно покрытый листьями и отяжелевший от яблок.

Окно не открывали годами, но Трисс так отчаянно дернула, что оно задрожало и приподнялось, плюнув пылью и хлопьями засохшей краски. Холодный ветер ворвался в комнату, взметнув страницы газеты у ее изголовья, но она могла думать только о молодых яблоках, прячущихся в листве и блестевших в слабом свете комнатных ламп. Она набросилась на них, отрывая от веток, засовывая в рот одно за другим и с дрожью облегчения впиваясь в них зубами. Яблоки были неспелые и такие вяжущие, что рот сразу онемел, но ей было все равно. Вскоре Трисс смотрела на голые ветви, а голод продолжал прогрызать зияющую дыру в ее внутренностях.

Спальня располагалась на первом этаже, и что могло быть более естественным, чем забраться на подоконник и спрыгнуть на землю? Мягкую траву покрывала свежая роса. Холод обжег ее ноги, но это казалось неважным.

Лишь несколько веток были достаточно низкими, чтобы она могла сорвать с них фрукты, но когда эти яблоки закончились, она упала на четвереньки и начала шарить по земле в поисках паданцев. Некоторые были свежими, едва тронутыми гнилью, другие — карамельного цвета и мягкие, испещренные гусеничными ходами. Они растекались у нее в пальцах, когда она хватала их и засовывала в рот. Сладкие и горькие, сгнившие до мягкости — ей было все равно.

Только когда в траве не осталось больше яблок, ее лихорадка начала стихать, и Трисс почувствовала дрожь от холода, боль в оцарапанных коленках и неприятный вкус во рту. Она села на корточки, прерывисто дыша и не зная, плакать или попытаться вызвать рвоту. Трясущимися руками вытерла липкие кислые потеки на щеках и подбородке. Она не осмеливалась взглянуть на огрызки, боясь увидеть извивающиеся в них тени.

«Что со мной не так?» Даже сейчас, после дикого обжорства, она чувствовала, что новый приступ голода скоро нахлынет, как волна, чтобы затопить ее.

Неверные шаги привели ее к стене сада. Осыпающаяся от ветхости, она была достаточно низкой, чтобы Трисс смогла на нее забраться и сесть, подтянув колени под тонкой ночной рубашкой. Под ней простиралась гравиевая дорога, идущая мимо коттеджа, и, проследив за ней взглядом, Трисс увидела, что она изгибается, спускаясь по кочковатому холму к отдаленной деревне, которая отсюда виделась не более чем скоплением огней. Перед ней она заметила треугольник луга, в лунном свете казавшегося грифельно-серым. Дальше маячили слабо освещенные окна, а за ними… узкая полоска черноты, словно открывшийся шрам.

Гриммер. Ей показалось, что она разваливается на части. Все ее понимание того-как-быть-Трисс, которое она аккуратно, по крупинкам собирала весь день, снова рассыпалось — в один миг. «Что-то случилось со мной в Гриммере. Мне надо посмотреть на него. Я должна вспомнить». Она совершила марш-бросок вниз по холму, по колючей траве, минуя широкие повороты дороги. Грубые стебли и чертополох кололи ее ступни и щиколотки, когда она бежала по неровному склону, но она думала только о Гриммере.

С каждым шагом угольно-черный прищуренный глаз Гриммера становился все ближе и ближе. Колени Трисс ослабели, но теперь, казалось, спуск сам нес ее вперед. Гриммер рос и рос и к тому времени, как она добралась до луга, перестал быть простым шрамом в земле и превратился в узкий пруд, достаточно длинный, чтобы проглотить четыре автобуса. Над его водами ивы разметали свои длинные косы, дергаясь под порывами ветра, словно от плача. На темной поверхности Трисс разглядела белые бутоны водяных лилий, похожие на маленькие руки, тянущиеся из-под воды. Откуда-то снизу время от времени доносились вороватые шорохи и стуки. Птицы. Наверняка птицы. Конечно, никто не подстерегает ее в кустах, — откуда им знать, что она обязательно вернется?

Неуверенные шаги привели ее на зеленый берег. Она резко остановилась у края воды и в первый раз по-настоящему ощутила холод. Именно здесь сотни лет назад топили ведьм. Именно здесь находили свой конец самоубийцы. На берегу была заметна мешанина из грязи, трава вырвана с корнем и виднелись следы пальцев. «Вот где я выбралась из воды. Судя по всему. Но почему я упала?»

Она надеялась найти здесь воспоминания, которые помогут ей обрести твердую почву под ногами. Но когда память вернулась, она не принесла утешения. Только страх. Падение… Трисс вспомнила ледяную темноту, холодную воду, затекающую в нос, рот и горло. Кажется, она вспомнила, как смотрит вверх сквозь коричневую толщу, барахтается и видит над собой две темные фигуры, очертания которых колеблются и расплываются от движения воды. Две фигуры стоят на берегу, одна выше, чем другая. Но на поверхность пыталось всплыть еще одно воспоминание, что-то случившееся прямо перед этим…

«Здесь что-то стряслось, что-то, что никогда не должно было произойти. Я передумала. Не хочу вспоминать».

Но слишком поздно, она уже здесь, и Гриммер наблюдает за ней своим огромным темным прищуром, как будто в любой момент может широко открыть свой глаз и уставиться на нее. А потом, по мере того как росла паника, ее разум захлопнулся, как книга, и инстинкты взяли верх. Она развернулась и побежала подальше от воды по траве и вверх по холму, к дому, со скоростью и ужасом преследуемого зайца.

ГЛАВА 3

АБСОЛЮТНО НЕПРАВИЛЬНЫЙ МИР

«Шесть дней», — послышался смех. «Шесть дней», — прошуршали старые высохшие газеты. Но когда Трисс проснулась, слова опять растаяли, превратившись в шепот листьев за окном.

Трисс открыла глаза. Что-то кололо ей щеку. Она потянулась, вытащила сухой лист из волос и уставилась на него. Постепенно она вспомнила, что делала накануне вечером. Она и правда вылезла через окно, объелась паданцев, а потом пришла на берег Гриммера в надежде, что он заговорит с ней? Она прокладывала путь среди воспоминаний с неверием, словно хозяин, изучающий грязь, ночью занесенную в дом лисами. В волосах нашлись еще листья, она торопливо выбрала их и выкинула из окна. Грязные ноги вытерла носовым платком. Ее ночная рубашка испачкалась и покрылась пятнами, но, может быть, ей удастся тайком пронести ее в прачечную.

«Никто меня не видел. Никто не знает, что я сделала. И если я никому не расскажу, то будто ничего и не было. И я не стану это больше делать. Сегодня мне лучше. Я оденусь, пойду завтракать, и все увидят, что я выгляжу намного лучше… и это станет правдой».

Мать встретила ее появление с радостью:

— Трисс! Ты встала! О, как хорошо, что тебе лучше.

Голод наконец сломил защиту Пен. Она поставила свой стул как можно дальше от остальных членов семьи и обиженно склонила голову над тарелкой. И ела с видом приговоренного узника. С фермы только что принесли и сварили свежие яйца, аккуратно усадив их в подставки рядом с тостами. Волчья стая, завладевшая желудком Трисс, все еще хотела пищи, но она заставила себя есть медленно и аккуратно и остановилась, доев свою порцию.

«Вот видите? Мне сегодня лучше».

После завтрака они отправятся домой. Все будет в порядке, как только они вернутся.

Оказавшись в своей комнате, Трисс быстро сложила вещи в свой красный чемоданчик. Последней была Ангелина, ее кукла. Красивая большая немецкая кукла размером с младенца. Ее лицо не сияло, как обычно фарфор, но обладало матовым блеском живой кожи, аккуратно нарисованными ресницами и изящными бровями. Нарисованные губы приоткрывались, демонстрируя белые зубки. Кудрявые волосы были светло-каштановыми, как у самой Трисс, и одета она была в бело-зеленое платье с узорами в виде плюща.

Разум Трисс сыграл с ней странную шутку, и она смотрела на свои вещи так, словно видит их впервые. Незнакомая мысль своевольно закралась ей в голову. «Как будто мне все еще шесть лет. Как будто я в том возрасте, когда погиб Себастиан». Она уставилась на Ангелину со странным ощущением, словно в ней заворочался червячок стыда и удивления.

— Что ты здесь делаешь? — тихо спросила она. — Мне одиннадцать лет. Почему я до сих пор ношу с собой куклу?

Эти слова еще висели в воздухе, когда кукла в ее руках шевельнулась. Сначала задвигались глаза — прекрасные серо-зеленые стеклянные глаза. Они медленно повернулись, уставившись в лицо Трисс. Потом открылся маленький ротик.

— Что ты здесь делаешь? — эхом повторила она слова Трисс с яростью и изумлением, голосом холодным и мелодичным, как звон чашки. — Ты что о себе возомнила? Это моя семья.

Воздух покинул легкие Трисс. Тело застыло, иначе кукла, без сомнения, выпала бы из ее рук. «Это фокус, — отчаянно сказала она себе. — Должно быть, это проделки Пен».

Она почувствовала, как кукла шевелится, хватается за рукава Трисс и садится, запрокидывая голову, чтобы лучше рассмотреть ее. Стеклянные глаза сфокусировались, кукла вздрогнула и задрожала. Ротик открылся, и она издала низкий неестественный стон ужаса.

— Нет! — всхлипнула она и задергалась, ее голос переходил на крик. — Ты неправильная! Не трогай меня! Помогите! Помогите! Уберите ее от меня!

Она замахала крошечными фарфоровыми кулачками, и ее крик перешел на одну пронзительную ноту, словно сирена. Сквозь окно Трисс заметила, что ласточки в ужасе выпорхнули из своих гнезд под свесом крыши. Побелка на потолке треснула, и посыпалась краска. Рот куклы открылся еще шире, и от ее вопля начало резать в ушах. Трисс была уверена, что все домашние и проходящие мимо остановились в изумлении.

— Прекрати! Прекрати! — Она потрясла куклу, но бесполезно. — Пожалуйста!

В панике она попыталась заткнуть куклу шерстяной шалью, но только слегка приглушила крик. Наконец в приступе крайнего отчаяния она изо всех сил швырнула куклу через всю комнату. Звук, с которым та ударилась головой об стену, прозвучал выстрелом, и вопль стих, сменившись леденящей тишиной.

Трисс приблизилась к Ангелине. Бум… бум… бум… Ее сердце колотилось так, как полицейский колотит в двери преступника. Она перевернула куклу носком туфли. Лицо Ангелины треснуло от уха до уха. Ее рот все еще был открыт, и глаза тоже. Трисс упала на колени.

— Извини, — испуганно прошептала она. — Я… я не хотела…

Ее найдут на коленях перед Ангелиной, как убийцу над трупом. Запаниковав, она вытащила часть дров из корзины рядом с камином, засунула сломанную куклу поглубже и вернула дрова на место. Может быть, никто не найдет ее до отъезда.

Дверь неожиданно распахнулась в тот момент, когда Трисс поднялась на ноги. Она резко повернулась с виноватым видом, в горле пересохло. Наверняка кто-то пришел узнать, что за ужасные крики. Что она может придумать в качестве объяснения?

— Ты готова? — Ее отец был одет в пальто и водительские перчатки.

Трисс молча кивнула. Он глянул в окно.

— Что-то птицы расшумелись этим утром, не так ли?

На улице, ожидая, когда отец заведет машину, Трисс спрятала руки глубоко в карманах, чтобы никто не видел, как они дрожат.

Со всех сторон она была окружена любовью, и при этом еще никогда Трисс не чувствовала себя такой одинокой. Она никому не могла рассказать, что только что произошло. На самом деле чем дольше она молчала, тем труднее было заговорить. И что она могла сказать?

«Ангелина пошевелилась и заговорила, а потом закричала. И я ее убила. Этого не было, этого не было, этого не было… Но если этого не было, тогда это все в моей голове. Значит, со мной что-то не так. Значит, я очень-очень больна».

Обычно болеть было хорошо и даже спокойно. Но это какая-то неправильная болезнь. Трисс не хотела, чтобы болезнь была у нее в голове. Одна мысль об этом вызывала такой же ужас, как если бы она смотрела в темный колодец без дна. Если она скажет родителям, что у нее что-то не так с головой, они не отнесутся к этому с обычной добротой, не станут давать ей комиксы и новые таблетки и утешать ее словами «не перенапрягайся, пока не окрепнешь». Они будут серьезно волноваться и слушаться докторов. «Я не хочу, чтобы меня увезли и гипнотизировали или делали дырки в голове…»

Так что Трисс молча стояла у машины, сгорбившись под золотистыми утренними лучами, и чувствовала себя чудовищем. Каждый раз, когда ее родители возвращались в дом за очередной забытой вещью, она напрягалась. «Пожалуйста, не смотрите в корзину с дровами. Давайте поедем, пожалуйста, давайте скорее поедем…»

Она чуть не выпрыгнула из кожи, когда из дома послышался громкий крик отца.

— Я нашел ее! — В голосе угадывалось напряжение и едва сдерживаемый гнев.

Сердце Трисс упало. Но отец вынес на свет солнца не Ангелину. Это оказалась залитая слезами Пен. Девочка вопила и пыталась ударить отца пятками по коленям.

— Она пряталась на чердаке.

— Я не поеду! — Слова Пен можно было понять с трудом. Ее приступы ярости сопровождались гримасами и топаньем ног. Обычно она кричала до хрипа, и ее неразборчивые слова терялись в торнадо ее злости. — …Увидите, она лжет… вы не заставите меня сидеть с ней… всех вас ненавижу!

Трисс скользнула на заднее сиденье через одну дверь, а Пен засунули через другую. В машине Пен с враждебным видом свернулась в тугой клубок и прижалась к двери, чтобы оказаться как можно дальше от Трисс. «Она считает, что я притворяюсь больной, — вяло подумала Трисс. — Притворяюсь, чтобы привлечь внимание. Внимание, которое хочет заполучить она. Если бы только она была права». Отец Трисс сел на водительское сиденье и повернул ключ. Раздался негромкий визг, потом двигатель фыркнул и заурчал. Наконец, наконец-то они поехали.

Семейным автомобилем был блестящий «санбим» мятного цвета с фарами, похожими на удивленные круглые глаза. День был ярким, поэтому крышу машины опустили, и Кресченты ехали под открытым небом и солнцем. С почти болезненным облегчением Трисс наблюдала, как их коттедж исчез вдали, и вот они уже неслись по дорогам на головокружительных тридцати милях в час. Волосы Трисс развевались вокруг лица, и по мере того как место преступления оставалось все дальше, узлы в ее желудке ослаблялись. Может быть, болезнь тоже можно оставить позади, точно как плохо припрятанный трупик.

Холмы вставали под ними дыбом, словно дурные ослы, а дорога извивалась, будто пытаясь их сбросить. Склоны изгибались, вздымались и опускались по бокам машины. Потом промелькнул написанный белой краской знак. Оксфорд туда, восемьдесят пять миль, Элчестер сюда, двадцать миль. Трисс прислонилась щекой к прохладной деревянной панели на двери автомобиля, цепляясь за знакомые ощущения. «Я в безопасности. Я еду домой, в Элчестер».

Первое, что бросается в глаза на подъезде к Элчестеру, — это мосты под общим названием «Три Девы».

Самая впечатляющая из Дев пересекает широкое устье реки Эл одним длинным элегантным пролетом, изящная арка моста, покрашенная в песочно-золотой цвет, на фоне сверкающей голубой воды видна на мили вокруг. Второй мост вытянулся высоко над городом, поддерживаемый восемью элчестерскими холмами, один из которых недавно был увенчан зданием из бледно-розового камня в форме пирамиды — строящимся вокзалом. Последний мост соединяет город с противоположным склоном долины. Все три моста поддерживают в воздухе недавно построенную железную дорогу.

Все сходились на том, что до сооружения Трех Дев Элчестер был «на спаде», что означало медленную и печальную гибель — так разрушается замок из песка под каплями дождя. Потом Пирс Кресчент выступил со своими планами по строительству Трех Дев и продемонстрировал, что, несмотря на наступающую реку и неудобные холмы, в Элчестер можно проложить железную дорогу. Все называли мосты чудом инженерной мысли. Они всё изменили, деньги поплыли в город рекой, и теперь Кресчент был одним из самых известных и уважаемых людей в Элчестере.

При виде Трех Дев Трисс всегда охватывала гордость. Когда «санбим» повернул на широкую магистраль, идущую вдоль сверкающей глади Эла в сторону нахохлившейся серо-черепичной громады Элчестера, она вертелась до тех пор, пока могла держать в поле зрения мосты. Но сегодня ощущение теплоты сменилось горьким послевкусием, когда она вспомнила подслушанный разговор и газетную статью. Если кто-то действительно пытался напугать отца, имеет ли это отношение к его работе?

Отец Трисс не поехал в суетливое холмистое сердце Элчестера с его лабиринтом мостов и зигзагами лестниц. Вместо этого он свернул в более спокойные районы, где аккуратными квадратами стояли большие трехэтажные дома и у каждого был маленький парк. «Санбим» въехал в один из таких парков, и Трисс на заднем сиденье медленно выдохнула. Дома.

Трисс вошла следом за членами семьи в дом, и ее сердце упало. Она ожидала, что, как только она вернется, все сразу встанет на свои места. Переполненная вешалка для шляп, вощеный паркетный пол и приглушенно-желтые обои в китайском стиле были знакомы или казались знакомыми, но внутри ничего не щелкнуло.

— О боже, кто это натворил? — Мать Трисс указала на комья земли на гладком чистом полу. — Кто из вас забыл вытереть ноги? Пен?

— Почему ты смотришь на меня? — взорвалась Пен, однако ее яростный взгляд был направлен на Трисс, а не на мать. — Почему все всегда думают, что это я?

Она с грохотом взлетела вверх по лестнице, и послышался стук сердито захлопнутой двери. Мать вздохнула.

— Потому что это всегда так, Пен, — утомленно пробормотала она, потирая переносицу.

— Маргарет позаботится об этом завтра, когда придет, — сказал Пирс, успокаивающе кладя руку на плечо жены.

Маргарет — женщина, которая приходила к Кресчентам по утрам на пару часов, чтобы прибраться.

— О, надо предупредить Маргарет, что мы рано вернулись, — вздохнула мать. — Найти кухарку и сказать ей, что мы уже дома и она нам нужна. Я сказала, что она может взять отпуск на несколько дней, пока мы в отъезде, и если она уехала к сестре в Честерфилд, не знаю, что мы будем делать. Надо убедиться, что эта девушка, Донован, выехала, и написать в агентство по найму с просьбой найти другую гувернантку. И если я не пошлю весточку мяснику и пекарю, завтра нам ничего не привезут.

В памяти Трисс что-то шевельнулось. «Девушка Донован» — это мисс Донован, последняя гувернантка дочерей Кресчент, которую только что уволили за ветреность. Предыдущие гувернантки получали замечания за «молчаливую надменность», «излишнюю самоуверенность» и за то, что водили девочек в музеи и парки, где Трисс могла простудиться. Трисс больше не волновалась по поводу гувернанток. Если она позволит себе привязаться к кому-то из них или стараться хорошо делать уроки, она будет тосковать, когда они уйдут.

— Селеста, — тихо проговорил отец с нарочитым спокойствием, — может быть, первым делом ты хочешь посмотреть, не пришли ли новые письма, пока мы были в отъезде?

Мать бросила вопросительный взгляд в сторону пустой корзины, где собиралась домашняя почта, потом в ее весенне-голубых глазах мелькнуло понимание. Она облизнула губы и повернулась к Трисс с теплой мягкой улыбкой.

— Милая, ты не хочешь подняться наверх, разобрать вещи и прилечь отдохнуть?

Само воплощение покорности, Трисс кивнула и направилась к себе. Однако, выйдя на лестничную площадку и оказавшись невидимой для родителей, она остановилась. Опять это. Разговор за ее спиной. Жуя губу, она открыла и закрыла ближайшую дверь, изображая, что входит в комнату. Прислонившись к стене, она ждала и вскоре была вознаграждена звуком голосов.

— Пирс, ты имеешь в виду те письма? Я думала, мы договорились, что больше не будем читать письма от того человека…

— Я знаю, но прямо сейчас нам надо понять, это он напал на Трисс или нет. Если он пытается запугать меня, возможно, там будет письмо от него самого, а не как обычно. Если он отправил в наш адрес угрозы или требования, по крайней мере, мы будем знать.

Услышав шаги по ступенькам, Трисс собралась бежать, и ее охватила паника, просочившаяся в нее, словно холодная вода в туфли. «Какая из этих комнат моя?» Но нельзя было терять ни минуты. Шаги приближались к лестничной площадке. Трисс открыла ближайшую дверь, юркнула внутрь, быстро и аккуратно прикрыв ее за собой.

Темную комнату освещали только солнечные лучи, едва проникавшие сквозь плотные янтарно-желтые занавески. Воздух пах усталостью, как пахнут старые вещи, аккуратно сложенные в ожидании особого случая, который так и не наступает. Трисс затаила дыхание и прижалась ухом к двери. Снаружи донеслись звуки шагов, поднимавшихся по лестнице, тяжелых шагов, по которым она поняла, что это отец. Вскоре она услышала, как он разговаривает в кабинете своим громким, ясным «телефонным» голосом. Телефон в доме появился относительно недавно и все еще раздражал своей новизной и резкими настойчивыми звонками. Иногда было такое впечатление, будто отец Трисс считал, что должен подавить его силой характера, на случай если телефон захочет завладеть домом.

Трисс испытала облегчение. «Он меня не услышал. Но где я? Это не моя комната. Она слишком большая для меня». Ее глаза медленно приспособились к полумраку, и Трисс охватило беспокойство, когда она осознала, насколько сильно промахнулась. «О нет, только не здесь! Мне нельзя здесь находиться!»

Конечно, она узнала комнату. Ничего не изменилось с тех пор, когда она заходила сюда в последний раз. Ничего не сдвинулось с места. Кровать застелена чистым бельем. Выщербленная поверхность стола вытерта и отполирована. Телескоп тоскует в углу, сложив треножник, словно лапы мертвой долгоножки. На верхней полке стоят книги об исследовании Арктики, астрономии и самолетах-истребителях, а также ряд потрепанных детективов в зелено-желтых обложках. На нижней полке от края до края аккуратно расставлены фотографии. По мере того как ее взгляд скользил по полке, мальчик превращался в юношу, а потом в мужчину, и на последней фотографии он был запечатлен в военной форме и с напряженным лицом человека, ожидающего подходящий момент, чтобы задать очень важный вопрос. Себастиан.

Время от времени Трисс приводили в эту комнату, словно в гости к больному родственнику. Однако вторгнуться сюда без разрешения считалось худшим из проступков, практически святотатством. Трисс знала, что ей надо немедленно уйти отсюда, но поймала себя на том, что ее охватило преступное волнение. Она двинулась в глубь комнаты.

Спальня производила впечатление храма. Было очевидно, что это священное место с множеством правил, которые ты рискуешь нарушить. Себастиан и правда был храмом, и все обладали сокровенным знанием, что и когда они должны чувствовать.

«Сейчас мы подумаем о милосердии. Сейчас мы пожалеем бедных. Сейчас мы простим наших врагов. Все мы очень любили Себастиана. Все мы очень расстроились, когда он погиб. Все мы вспоминаем его каждый день».

«А я?» Трисс с любопытством провела пальцем по стеклу фотографии в военной форме. На пальце осталась полоска пыли. «Я любила его? Мне грустно? Я его вспоминаю?» У Трисс было сильное, но расплывчатое чувство, что когда-то все было лучше и все были счастливее. В ее мыслях Себастиан был связан с этими «лучше» и «счастливее».

Она вспомнила смех. Себастиан говорил то, что никто другой не осмеливался сказать, и от этого она смеялась. А теперь Себастиан был другим, особенным — тем, кто нуждался, чтобы о его вещах заботились еще больше, чем о ней. Тем, кто ничего не говорил во время семейных бесед, но чье отсутствие оставляло водовороты и вихри в словах других людей.

Если Трисс застигнут здесь, даже у нее будут неприятности. Может, у нее и есть особые привилегии оттого, что она на грани смерти, но он перешел эту грань и тем самым превзошел ее. Атмосфера комнаты так ошеломляла, что Трисс не сразу осознала, что слышит отчетливые быстрые шаги матери, поднимающейся по лестнице. Скрипнула ступенька, и, к своему ужасу, Трисс увидела, что ручка двери поворачивается. «Мама идет сюда!»

Спрятаться можно было только в одном месте. Трисс бросилась на пол и забилась под кровать в тот момент, когда дверь распахнулась. «Я же обычно не веду себя так, — беспомощно подумала она, когда в поле ее зрения появились обтянутые чулками щиколотки матери и туфли с пряжками. — Я не шарю по чужим комнатам, не прячусь и не шпионю». Но все же она лежала тихо, как мышь, и наблюдала, как ее мать включает свет, садится за стол и отпирает ящик.

Сквозь бахрому покрывала Трисс видела, как мать осторожно приоткрыла ящик стола буквально на полдюйма. В щели сразу же показались бумажные уголки, словно в ящик натолкали кучу конвертов и они пытались вырваться наружу. Губы матери сжались, и ее рука нервно дернулась, как будто конверты были горячими и она боялась к ним прикоснуться. Потом она сжала челюсти, вынула один конверт и разорвала его.

Лицо матери не изменилось. Не изменилось, но Трисс почувствовала, что она прикладывает большие усилия, чтобы сохранять бесстрастность. Трисс находилась слишком далеко, чтобы разобрать слова, но ее поразила белизна бумаги. Она выглядела чистой, хрустящей и новой — в комнате, где ничего не должно быть чистым, хрустящим или новым. Руки матери задрожали. Наконец она издала жалобный всхлип — нечто среднее между стоном и вздохом, затолкала конверт и письмо обратно, захлопнула ящик и заперла его на ключ.

Письма. Стол Себастиана был полон недавно пришедших писем. Ее мать пришла посмотреть, нет ли новых. Но почему они лежат в столе Себастиана? Кто их сюда положил? И как они могли проникнуть в дом, в запертый ящик? Вся сцена представлялась сном, нелепым, но пропитанным неизмеримыми зловещими смыслами, полным знакомых вещей, превратившихся в чужие. Неожиданно весь мир показался Трисс абсолютно неправильным.

ГЛАВА 4

ВОЙНА

Было ужасно неловко слышать, как плачет мать. Облегчение наступило, когда она высморкалась и совладала с собой, осторожно вытерев слезы кончиками двух пальцев, чтобы не размазать макияж. Она положила ключ от ящика в карман, встала и вышла из комнаты, закрыв за собой дверь с такой осторожностью, как будто в пустой кровати спал больной.

Трисс оставалась на месте, прислушиваясь к шагам матери, удалявшимся в сторону лестницы.

Где-то закрылась дверь, и оттуда донеслось неразборчивое бормотание. Наконец Трисс осмелилась выползти из-под кровати. Запертый ящик манил ее, и она слегка подергала ручку, но тщетно — он не поддался. Сделав глубокий вдох, она мягко открыла дверь и выскользнула наружу. Коридор был пуст, и Трисс вознесла небесам безмолвную молитву, подойдя к двери напротив.

«Пожалуйста, пусть это будет моя комната…» К своему облегчению, она оказалась в маленькой комнатке, которую сразу же узнала. Лоскутное одеяло на кровати, новая книжка «Феи цветов»[2] на прикроватном столике, лимонного цвета обои… да, это ее комната. Она слабо пахла рыбьим жиром и саше в шкафу. Под ногами — знакомая шероховатость старого продолговатого пятна от какао, от которого так и не смогли отчистить ковер.

Волна облегчения охватила ее, потом утратила свою пузырящуюся радость и схлынула, оставив Трисс выдохшейся и беспокойной. Даже ее маленькое убежище больше не дарило ей чувство защищенности и покоя. «Мать сказала, что письма приходят от того человека, из-за которого они беспокоятся. Они думают, он напал на меня, поэтому увезли меня домой, где я буду в безопасности. Но если он оставлял письма в столе Себастиана, значит, он как-то попал в комнату. Дом небезопасен. Кем бы он ни был, он может сюда проникнуть».

В углу комнаты возвышался гардероб. Воображение Трисс сразу же населило его затаившимися убийцами. Однако, когда она распахнула дверь, на нее смотрели только безобидные хлопковые платья. Повинуясь импульсу, она провела пальцами по кружевным воротничкам, пытаясь разбудить память. Ее рука замерла на кремовом блейзере с соломенной шляпкой, болтавшейся на той же вешалке. Вещи действительно взволновали ее память, но также вызвали болезненный комок чувств.

Два года назад Трисс носила эти вещи во время краткого пребывания в подготовительной школе Святой Бриджит. Ей нравилось ходить в школу, но из-за нее она заболела. Трисс не замечала, что посещение школы заставляет ее болеть. На самом деле ей казалось, что она становится лучше, веселее и счастливее. Проведя значительную часть жизни в одном доме, она уходила из него каждое утро с почти болезненным возбуждением. Но ее родители изменились, стали недовольны и сердиты. Все было не так и неправильно, и в глубине души она чувствовала, что это ее вина. Часто они щупали ее лоб за завтраком, приходили к выводу, что она слишком взволнованна, и оставляли ее дома. Каждый день расспрашивали ее о школе и заявляли, что учителя довольно нерадивы в чем-то, чего она не замечала.

Однажды Трисс поймали за разговорами на уроке и оставили после занятий. Прошло всего десять минут, но ее родители впали в ярость. После взаимных обвинений Кресченты забрали обеих дочерей из школы. Трисс умоляла отца позволить ей остаться, отчего он разволновался еще больше, чем прежде. Он делает все это ради нее. Он ее защищает. Почему она пытается повернуться к дому спиной? Потом она много часов проплакала, пока ее не затошнило и не заболела голова. Разумеется, тогда она поняла, что она действительно больна и ее родители во всем правы.

Осознание того, что эта форма теперь ей мала, наполнило Трисс тоской и печалью, а также чувством вины за эти ощущения. Она закрыла дверь шкафа, чтобы не видеть форму, и ей показалось, что периферическим зрением она уловила какое-то движение. Она напряглась и с обостренными до предела чувствами обвела взглядом комнату. Все вокруг было неподвижно, но кто-то смотрел на нее. С туалетного и прикроватного столиков на нее уставились тряпичные куклы, сшитые матерью, французская кукла с вишневым ротиком и фарфоровая балерина, которую ей подарил отец после ее первой серьезной лихорадки, почти в качестве вознаграждения. В любой другой день их присутствие успокаивало, но сегодня, по мере того как Трисс смотрела на них, она могла думать только о расколотом лице Ангелины. Они были неподвижны — не более чем немые мягкие свертки из ткани и фарфора. Или они просто не шевелятся, наблюдая за ней в ожидании, когда она отведет взгляд, и тогда…

«Прекратите на меня смотреть». Мысль, что все они могут медленно поворачивать головы, следя за ней, звенеть фарфоровыми голосками или кричать, была невыносимой. Соскочив с кровати, Трисс схватила наволочку, торопливо свалила в нее всех кукол и завязала узлом. В поисках места, куда спрятать кулек, она выдвинула ящик и замерла. Внутри лежали дневники, которые она вела годами, все с разными — кожаными или тканевыми — обложками. Все были открыты, и оборванные края бумаги демонстрировали, где вырваны страницы. Они были изуродованы точно так же, как дневник, который она взяла в поездку.

Это все меняло. Один испорченный дневник еще куда ни шло, в порыве импульсивной злобы это вполне могла натворить Пен, если бы ей подвернулась возможность. Уничтожение семи дневников в двух разных местах подразумевало метод и план. Неужели Пен действительно настолько организованна? Может, это вообще не Пен. Может, загадочный враг отца побывал в комнате Трисс и обыскал ее вещи.

— Мама!

Трисс хотела позвать мать, но из ее горла вырвался лишь слабый хрип. В следующий миг, ощутив страх и растерянность при виде искалеченных тетрадей, она быстро закрыла ящик, радуясь, что никто ее не слышал.

Она засунула узелок с куклами в шкаф и нырнула в постель. Долгое время девочка оставалась совершенно неподвижной, прислушиваясь к малейшему звуку. Тишина.

Запахи еды добрались даже до воздвигнутой из одеял крепости Трисс. Судя по всему, повариха, миссис Бассет, нашлась. Как бы сильно Трисс ни пыталась сосредоточиться на обдумывании всего произошедшего, вскоре ее мозг стал рабом желудка и все внимание сфокусировалось на зияющей пустоте внутри. Когда позвали на обед, ей потребовалась вся сила воли, чтобы спуститься по лестнице шагом, а не бегом. К счастью, родители были заняты и не обратили внимания на то, что ее порция исчезла практически сразу, как перед ней поставили тарелку, и не заметили, что она украдкой положила себе добавку.

Трисс не понимала, как они могут так тихо и спокойно сидеть за столом и говорить на заурядные темы, словно они имеют хоть какое-то значение. Мать жаловалась на то, что кухарка попросила выходной во вторник взамен обещанного отпуска.

Пен снова не спустилась к обеду, и это была настоящая пытка для Трисс — наблюдать, как еда сестры постепенно остывает на столе. Только крепко сжав руки на коленях, она удержалась от того, чтобы не схватить ее порцию.

— Она так ослабеет, — вздохнула мать. — Трисс, будь умницей, отнеси ей тарелку в комнату. Если она не ответит, оставь под дверью.

— Хорошо! — Трисс с трудом подавила желание бежать, пока ее мать ставила еду на поднос.

Унося обед Пен по лестнице, Трисс едва дождалась, пока скроется из поля зрения родителей, и яростно набросилась на еду. «Один кусочек картофеля, она даже не заметит. И… вот этот ломтик бекона. И морковку». Потребовалось недюжинное самообладание, чтобы остановиться, и Трисс торопливо подошла к комнате Пен, чтобы скорее избавиться от соблазна.

— Пен? — тихо окликнула она, постучав в дверь и надеясь, что не ошиблась с комнатой. — Твой обед!

Ответа не было. Трисс задумалась, сидит ли Пен угрюмо внутри, игнорируя ее, или выбралась через окно и убежала в знак протеста. Трисс поставила поднос на пол.

— Пен, оставляю его под дверью.

«Пожалуйста, подойди и возьми еду, Пен. Пожалуйста! Не думаю, что я смогу совладать с собой, если ты этого не сделаешь». Пен не появилась. Запах, тянувшийся от тарелки, щекотал нос Трисс, и даже закрыв глаза, она продолжала видеть пирог с золотистой корочкой и блестящей подливой и крупицы перца на нежной мякоти картофеля…

Это уже слишком. Со слабым беспомощным всхлипом Трисс упала на колени и схватила вилку. Еда Пен была вкуснее, чем ее собственная, вкуснее, чем что бы то ни было. Она попыталась растянуть удовольствие, но не смогла. Попыталась остановиться, но не смогла. С жадностью облизывая тарелку, она услышала знакомый голос в кабинете отца, кабинете, который должен быть пустым. Трисс поставила пустую тарелку на поднос и осторожно двинулась в сторону кабинета. Приложив ухо к двери, она услышала голос, очень похожий на Пен, тихий и настойчивый. Заглянув в замочную скважину, Трисс убедилась, что это и правда Пен. Ее младшая сестра стояла спиной к ней, но Трисс видела, чем она занята. Она позволяла себе вольности с самым священным и внушающим благоговение предметом — домашним телефоном. Брови Трисс изумленно поднялись. Она не удивилась бы сильнее, даже если бы Пен одолжила семейный автомобиль покататься.

Это был блестящий черный телефон, висящий на стене, и поэтому для него нужна была только одна рука вместо двух.[3] Он располагался на такой высоте, чтобы им было удобно пользоваться отцу Трисс, и Пен пришлось подставить стул и встать на цыпочки, чтобы ее лицо стало вровень с микрофоном. Ее правая рука прижимала маленькую коническую слуховую трубку к уху.

Трисс не могла разобрать слов. Ее сестра на этом насесте выглядела совершенно нелепо, словно маленький ребенок, притворяющийся взрослым в игре «верю — не верю». Только приглушенный голос Пен заставлял поверить, что дело серьезное. Пока Трисс наблюдала, Пен повесила трубку на крюк и слезла со стула. Трисс выпрямилась, и через несколько секунд Пен открыла дверь кабинета. Обнаружив себя лицом к лицу с Трисс, Пен застыла, и ее лицо превратилось в маску вины и ужаса.

— С кем ты разговаривала, Пен? — спросила Трисс.

Пен сделала глубокий вдох, но не смогла заговорить. Ее лицо покраснело и исказилось, Трисс прямо видела, как сестра торопливо перебирает варианты лжи и возражений в поисках подходящего. Потом взгляд Пен упал на пустую тарелку, а когда снова обратился на Трисс, стыд сменился яростью и неверием.

— Ты съела мой обед! — Ее голос был пронзительным до крика. — Это ведь ты сделала, да? Ты съела его! Ты украла мой обед!

— Ты не спустилась поесть! — возразила Трисс, ощетиниваясь. — Я стучала, я пыталась предложить его тебе…

— Я… я расскажу маме и папе! — Пен задыхалась от злости и, казалось, вот-вот взорвется от возмущения.

— Они тебе не поверят. — Трисс не собиралась это говорить. Она подумала об этом, но не собиралась произносить слова вслух. Однако это была правда, и Трисс увидела, как понимание отражается на лице сестры вместе с досадой и яростью.

— Ты думаешь, что можешь делать все, что в голову взбредет? — резко и с горечью сказала Пен. — Ты думаешь, что победила? Но нет.

— Пен… — Трисс попыталась сгладить углы. — Извини, что я съела твой обед. Я… — Она хотела было сказать, что поделится с Пен ужином, но знала, что не сдержит обещание. — Я хочу помириться с тобой. Пожалуйста, давай прекратим. Почему ты меня так ненавидишь?

Упорная враждебность Пен на фоне всего происходящего была совершенно невыносима.

— Ты что, шутишь? — На лице Пен выразилось неверие. Она подалась вперед, всматриваясь в Трисс, и ее взгляд был полон бульдожьей ярости. — Я знаю насчет тебя. Я знаю, что ты такое. Я видела, как ты выбралась из Гриммера. Я там была.

— Ты была там? — Трисс шагнула вперед, и ее сестра отшатнулась. — Пен, ты должна мне все рассказать! Ты видела, как я упала? Что произошло?

— О, прекрати! — отрезала Пен. — Ты считаешь себя очень умной, да? — Она звучно сглотнула и сжала челюсти с таким видом, будто больше всего на свете хотела кого-нибудь укусить. — Знаешь что? Ты не такая умная. Ты делаешь все не совсем правильно. Все. Все время. И рано или поздно они заметят. Они поймут.

На лице Пен читалось не что иное, как объявление войны. Ее непонятные слова бурлили и крутились в голове Трисс, словно стая пираний, на смену отчаянию пришли досада и возмущение. Она хотела почувствовать себя виноватой за то, что съела обед Пен, хотела объясниться с ней, но все эти намерения были сметены горечью и жалящим ощущением несправедливости. Так было всегда, наконец вспомнила она. Пытаешься протянуть руку, а в ответ получаешь от Пен только изобретательную и упрямую ненависть.

— Ты лжешь, не так ли? — прошипела Трисс. — Ты ничего не видела. Ты просто пытаешься меня напугать. Врунишка!

Ее охватило страстное желание нанести ответный удар, и со сладким ощущением собственной власти она осознала, что, если захочет, легко причинит Пен неприятности. «Я могу сказать им, что она кричала и у меня разболелась голова». Как только эта мысль промелькнула, ей показалось, что ее голова и правда заболела, что Пен заставила ее чувствовать себя нехорошо. «И я могу сказать им, что она была в тот день у Гриммера, родители заставят ее рассказать».

— Девочки? — Внизу лестницы появилась мать. — Девочки, вы что, ссоритесь?

Девочки застыли и невольно переглянулись — скорее как заговорщики, чем противники. Если ссоры не было, ни у кого из них не будет проблем. С другой стороны, если одна из них начнет оправдываться, второй придется оправдываться еще сильнее и громче. Кто больше потеряет от потока обвинений?

Трисс только что была на грани того, чтобы позвать родителей, передать им слова Пен и рассказать о недозволенном звонке. Но сейчас мужество оставило ее. Несмотря на ярость, в глубине души она чувствовала страх и подозрение, что Пен действительно знает о ней что-то ужасное, что-то, чего не стоит знать родителям.

— Нет, — мрачно ответила Пен, — мы не ссоримся. Я просто… говорила Трисс кое-что, что ей надо сделать. Громко.

— Правда? — Мать подняла брови.

— Да. Видишь ли… — Взгляд Пен украдкой скользнул по лицу Трисс. — Трисс принесла мне обед, и я сказала ей, что не голодна. А она… да, так что я попросила ее съесть мою еду. И она съела.

Мать вопросительно посмотрела на Трисс. Рот Трисс пересох. Пен могла обвинить ее в краже обеда. Но без всякой очевидной причины сестра сняла ее с крючка. Чувствуя себя так, будто ей в глаз ткнули оливковую ветвь,[4] Трисс медленно кивнула, подтверждая слова Пен.

— О Трисс! — В словах ее матери прозвучало беспокойство.

— Понимаешь, она все время голодна, — продолжила Пен, хмуро глядя на свои поцарапанные туфли. — На самом деле голодна. Я говорю это, потому что она должна была сама тебе сказать, вдруг это значит, что она еще больна. Но она просто не хотела тебя беспокоить.

— Трисс! Милая! — Мать опустилась перед ней на колени и крепко обняла ее. — Тебе следовало мне сказать! Ты всегда можешь говорить мне обо всем, что тебя беспокоит, бедный лягушонок!

— Мама, — тихо-тихо спросила Пен, — с Трисс все будет хорошо? — Она наморщила лоб и слегка скривила рот с таким видом, словно она совсем малышка, боящаяся темноты. — Она все еще больна? Я так сильно испугалась вчера вечером… Когда увидела ее в саду… Она так странно себя вела.

Кровь Трисс застыла в жилах. «Маленькая гадюка! Вчера ночью она видела меня под яблоней. Должно быть, смотрела в окно». Мать снова посмотрела на Трисс, но в ее взгляде не было ни обвинения, ни подозрения, только намек на растерянную улыбку.

— В саду?

— Понятия не имею, о чем она говорит. — Трисс удивилась, как ей удалось произнести эти слова таким ровным убедительным голосом с легкой ноткой удивления.

— Да, это самое страшное, — пробормотала Пен. Она протянула руку и провела пальцем по складке материнской юбки, словно в поисках утешения. — Я и правда сомневаюсь, что Трисс что-то помнит. Но я ее видела, и она долго ползала в грязи среди гнилых яблок. Наверняка ее ночная рубашка испачкалась…

— Трисс, дорогая… — Голос матери был очень мягким, и с упавшим сердцем Трисс поняла, о чем ее сейчас попросят. — Ты не могла бы принести свою ночную рубашку? Будь умницей.

Вернувшись в комнату, Трисс попыталась ногтями отскрести грязь и пятна травы, но безуспешно. Другой ночнушки у нее не было. Ее шея и лицо горели, когда она принесла испачканную скомканную тряпку матери, та развернула ее и начала молча рассматривать. На краткий миг Трисс поймала тяжелый, оценивающий взгляд Пен. Весь разговор был ловушкой. Трисс могла только беспомощно наблюдать, как перед ней разверзается яма.

— Пен звонила по телефону отца. — Слова падали изо рта Трисс, как камни, холодные и горькие на вкус.

— Нет! — На лице Пен изобразилось чистосердечное непонимание, такое правдоподобное, что Трисс почти ей поверила. — Мама, почему Трисс так говорит?

— Она лжет! — запротестовала Трисс. — Она вечно лжет! — Однако в первый раз она увидела, как качели настроения ее матери поколебались и угрожающе наклонились в другую сторону.

— Нет! — Пен чуть не плакала. — Трисс действительно сказала, что ей послышались голоса в кабинете, когда она поднялась сюда, и что звуки были такие, словно кто-то говорит по телефону, но тут никого не было! Никаких голосов! Мама, она меня пугает!

— Девочки, ждите здесь.

Мать быстрым шагом ушла к лестнице и через несколько секунд вернулась с отцом, одарившим их короткой рассеянной улыбкой, не затронувшей глаза. Он вошел в кабинет, и Трисс услышала, как он громко говорит с телефонным оператором, интересуясь, совершались ли в этот день звонки.

Вернувшись, он присел перед Трисс, вздохнул и посмотрел ей в глаза:

— Подумай хорошенько, Трисс. Когда тебе показалось, что Пен звонит по телефону?

— Только что, — прошептала Трисс. Его слова уже сказали ей все, что ей надо было знать. Не «когда ты видела, что Пен звонит по телефону», а «когда тебе показалось, что Пен звонит по телефону».

Должно быть, оператор сказал отцу, что звонков из их дома не было. Что это может означать? Может быть, Пен просто притворялась? Могла ли она устроить такое представление, чтобы заставить Трисс выглядеть сумасшедшей? Или… возможно ли, что Пен вообще не входила в кабинет и что Трисс показалось?

Мать обняла Трисс.

— Все хорошо, — сказала она очень-очень нежно. Кровь в венах Трисс заледенела.

ГЛАВА 5

МРАМОРНЫЕ ШАРЫ

Родители Трисс были добры. Слишком добры. Они поговорили с ней в гостиной, потом отец позвонил доктору и записал ее на прием на завтра. Не о чем беспокоиться, сказали они. Она не сделала ничего плохого. Это просто следствие болезни, но они отведут ее к доктору, который о ней позаботится. Доктор увидит ее насквозь, она была уверена. С первого взгляда поймет, насколько она больна. «Видит то, чего нет. Убивает кукол. Поедает гнилые яблоки». Но ни одна из привычных стратегий Трисс не сработала. «Я не хочу идти к доктору, мне это не нравится, у меня разболится голова, его кабинет странно пахнет, я боюсь…»

В конце концов она прекратила попытки соскочить с крючка, увидев выражение отцовского лица. На нем были написаны боль и усталость, каких она никогда прежде не видела, и он казался старше. Она не могла пережить, что по ее вине отец выглядит старше.

— Трисс, нет нужды бояться. — Он притянул ее к себе на колени и обнял. Его пиджак пах привычными отцовскими запахами: трубочным табаком, кремом для волос и теплым запахом кожи, по всей видимости, его собственным. От этого она почувствовала себя чуть более защищенной. — Все будет хорошо. Ты сходишь к доктору, моя храбрая девочка, и я буду гордиться тобой, как всегда. Я знаю, что ты испугана и сбита с толку, но ничего плохого не случится. Ты же мне веришь, правда?

Трисс безмолвно кивнула, прижимаясь щекой к лацкану. Но ее продолжало жалить воспоминание о странных подслушанных разговорах, словно старая заноза, потревоженная неловким жестом. Ее кивок был ложью. Конечно, она не могла полностью доверять ему.

— А если ты будешь очень хорошей и очень храброй, после визита к доктору я отведу тебя на Марли-стрит и мы купим тебе новую ночную рубашку. И красивое, нарядное платье. Как тебе?

Трисс заколебалась, потом снова медленно кивнула. Новое, нарядное платье означало, что он все еще любит ее и что она все еще его Трисс. Нарядные платья означали вечеринки, то есть ее не запрут в лечебнице для душевнобольных. Трисс почувствовала, как мать гладит ее по голове, и с облегчением ощутила, что к ней возвращается привычная власть. Они беспокоятся о ней, но все еще на ее стороне и сделают что угодно, лишь бы у нее не дрожала нижняя губа. Однако это чувство безопасности было мимолетным. Пен не удовлетворится своей последней выходкой. Она уже планирует что-то новое, и Трисс ощутила, как ее собственные ярость и находчивость обостряются, готовясь к схватке.

Трисс провела бессонную ночь, ей не давали уснуть мысли и стук дождя. Даже когда она погружалась в сон, он был неглубоким и беспокойным, и ее одолевали видения. Ей снилось, что она пришла в лавку портного снять мерки, но, когда сняла платье, чтобы померить новое, обнаружила, что снизу на ней надето еще одно платье. Она сняла его тоже, только чтобы обнаружить, что под ним еще одно. Она снимала платье за платьем, становясь все худее и худее, пока наконец не поняла, что вот-вот — и от нее ничего не останется, кроме кучи одежды и бестелесных стонов. Но портной заставлял ее снимать платье за платьем и все время хихикал, и его смех шуршал, как листья.

— Пять, — проскрежетал он, вздрагивая от смеха. — Осталось только пять дней.

Трисс проснулась, дернувшись. Ее сердце испуганно колотилось, пока она не поняла, где находится, и не успокоила себя, убедив, что ее руки и ноги не из ткани.

— Трисс! Пен! Завтрак!

Услышав, что мать зовет их с первого этажа, Трисс собралась с мыслями, выскочила из постели и быстро оделась. Проводя щеткой по волосам, в одной из прядей она обнаружила маленькие сухие частицы. С дурным предчувствием Трисс уставилась в зеркало на туалетном столике. Ее трясущиеся пальцы извлекли из волос нечто коричневое и сморщенное. Мертвый лист.

— Но… но я не выходила на улицу прошлой ночью! — беспомощно воскликнула она. — Не на этот раз! Я этого не делала! Не делала! Это… это… нечестно!

В ее глазах помутнело и запекло, но слезы не полились. Моргать было трудно и больно. «Я не могла выйти на улицу прошлой ночью и не помнить этого. Или могла?» На сброшенной ночной рубашке не было пятен от травы, но, когда Трисс изучила пол, она обнаружила стебли соломы и маленькие крошки, похожие на засохшую грязь. Возможно, это ничего не значило. Возможно, она принесла их на туфлях накануне. Когда она попыталась открыть окно, оно не сразу поддалось, и осыпалась старая краска, давая понять, что его давно не трогали.

Она увидела, как в парке перед домом листья деревьев оседают под ударами дождя. На скользком темном тротуаре крошечными зеркальцами поблескивали капли, ударяясь о землю. «Всю ночь шел дождь. Просыпаясь, я все время слышала его стук. Так что, если бы я выходила, мои волосы и ночная рубашка промокли бы. И на полу была бы влажная грязь, а не сухая. Я не могла выходить».

Ее разум отталкивал картину того, как она выпрыгивает из окна, как сумасшедшая, и бежит сначала по одному саду, потом по другому, пожирая плоды и копаясь в мусорных корзинах, словно оголодавшая кошка. В голове нарисовалась другая картина: Пен прокрадывается в ее комнату с пригоршнями грязи и сухих листьев, чтобы разбросать их по полу и насыпать в волосы Трисс.

«Неужели она правда могла это сделать? Пен ненавидит меня. Она была бы счастлива, если бы я сейчас сбежала по лестнице, рыдая и жалуясь на сухие листья в волосах. Она хочет, чтобы я казалась сумасшедшей, ведь тогда меня запрут в больнице. Тогда все внимание достанется ей. Ради этого она сделает что угодно.

Но я не позволю ей избавиться от меня. Не позволю ей победить. Я пойду к этому доктору и сделаю, что он скажет, а потом покажу всем, что он меня вылечил. И не позволю ей увидеть, что мне страшно».

Трисс очень аккуратно расчесала волосы, вытерла грязь с пола и пошла вниз, напустив на себя как можно более спокойный вид. Ей предстоит битва.

Ближе к вечеру отец повез Трисс в город, и капли дождя стучали по брезентовой крыше автомобиля. Каждый раз, когда они останавливались на перекрестке, ожидая, когда полицейский в белых перчатках даст знак двигаться дальше, стайки мальчиков и девочек в поношенной одежде собирались у дороги и глазели на «санбим». Каждый раз Трисс сохраняла неподвижность, как будто она их не видела, и смотрела вдаль, в то время как дождь жемчужинами растекался по стеклу. Она припоминала, как некогда наслаждалась знанием, что другим детям любопытно, кто это едет в такой шикарной машине. Запотевшее стекло между ними было магическим окном в другой мир, словно киноэкран. Она могла оказаться принцессой или кинозвездой. Но сегодня она не чувствовала себя шикарной и не хотела быть особенной или загадочной. Она чувствовала себя маленькой и несчастной, и этим утром мир снаружи казался большим, тревожным и похожим на сон.

Дорога являла собой хаос. Мимо более крупных транспортных средств с грохотом проносились мотоциклы, чертя колесами короткие линии на влажной дороге. Покачивались телеги, и бока лошадей блестели, словно лакированные. По сверкающим рельсам стучали, вздрагивая, трамваи, и обмылки неулыбчивых лиц выглядывали из их окон.

Элчестер, расположившийся на восьми горбатых холмах, всегда был городом мостов. Улицы струились по склонам, спускались и снова поднимались. Самые нижние ныряли под старые арочные мосты из камня, вздымавшиеся, словно дрожжевое тесто. Ярусом выше выгибались крутые викторианские мосты, украшенные гербом города. А еще выше торжественно раскинулись Три Девы. С любой высокой точки города можно было видеть замысловатое переплетение улиц, широких и узких, время от времени исчезающих в темных пролетах. Сегодня все арки мостов скрывал занавес из падающих капель.

Кабинет доктора Меллоуза располагался на крутой улице в северной части города, где стояли высокие неприветливые дома из коричневого кирпича в одном из высоких неприветливых кирпичных домов с вытаращенными глазами окон. Отец Трисс аккуратно припарковался, выровняв большие колеса вдоль тротуара и убедившись, что машина не покатится под горку.

Прихожая и приемная по цвету напоминали розово-зеленые пилюли и пахли чистотой. Секретарша, на один глаз которой спадали кудряшки, узнала Трисс и широко улыбнулась ей накрашенными красной помадой губами.

— Да, доктор Меллоуз ожидает вас. Войдете прямо сейчас?

— Сначала я бы хотел переговорить с доктором Меллоузом, если можно, — быстро сказал отец Трисс.

Трисс оставили в приемном покое, она сидела, чувствуя себя больной. Через пять минут отец вышел, улыбнулся ей особенной улыбкой и погладил по волосам.

— Доктор Меллоуз готов принять тебя. Я подожду здесь.

Трисс проводили в кабинет доктора, он сидел за столом. Это был высокий седой мужчина едва за пятьдесят с успокаивающим рокочущим голосом, исходящим откуда-то из глубины его грудной клетки. Она так часто видела его за свою жизнь, что он был ей все равно что еще один дядюшка.

— Итак, как поживает моя юная героиня? Мой маленький солдат? — Его обычное приветствие. В его глазах поблескивало все то же сочетание юмора и одобрения. Единственным отличием на этот раз было то, что на его столе лежали три большие книги, одна из которых была открыта. — О, не смотри так испуганно! Сегодня никаких пилюль и иголок — ничего, что тебя испугает. Мы просто поговорим. Садись.

Трисс села в удобное кресло по другую сторону стола и бросила быстрый взгляд на книги перед доктором. Она прочла название на корешке одной из них: «Исследования по истерии». Колонтитул открытой книги гласил: «Эго и Оно».

— Я слышал, что ты перенесла сильную лихорадку. Как ты себя чувствуешь?

— Намного лучше. — Трисс заставила свой голос звучать жизнерадостно.

— Но… но не совсем хорошо? Кое-что не в порядке, верно? — Доктор наблюдал за ней с тем же самым блеском в глазах, подушечкой пальца поглаживая уголок страницы. — Расскажешь?

И Трисс рассказала. Она поведала, что чувствует себя хорошо, но ее мучает голод сильнее обычного. Что ей кажется, будто она ходила во сне, когда семья проводила отпуск в коттедже, и немного испугалась из-за этого. Когда он спросил, беспокоит ли ее что-нибудь еще, она склонила голову набок, словно собираясь с мыслями, подумала немного, потом беспечно покачала головой.

Когда доктор Меллоуз спросил ее о вчерашнем случае, когда ей показалось, что Пен говорит по телефону, Трисс нахмурилась, изобразила уныние и нежелание говорить.

— Вы… вы же не сделаете так, что все будут сердиться на Пен, правда? Только… я думаю, может, это было что-то… вроде шутки. Думаю, она притворилась, что говорит по телефону, чтобы я всем рассказала и выглядела дурочкой. Она… иногда такое делает. Но вы же никому не скажете? У нее не будет неприятностей?

Она закусила губу и взглянула на доктора и по его лицу поняла, как она выглядит в его глазах. Храбрая, осаждаемая, давно страдающая жертва злой сестры.

— И ты боишься, что, если у нее будут неприятности, она отыграется на тебе, смею предположить. — Он вздохнул. — Да, я понимаю. Не беспокойся, я буду молчать.

Трисс медленно выдохнула, пытаясь не показать, как убыстрился ее пульс. «В эту игру могут играть двое, Пен».

— Что ж, ладненько. — Доктор Меллоуз улыбнулся Трисс, и, несмотря на его слова, ей привиделась легкая тень разочарования в его глазах.

— Вы можете сделать так, чтобы я перестала ходить во сне? — осторожно спросила она. — Все так расстраиваются по этому поводу, а я этого не хочу.

— Конечно, не хочешь. — Он ласково улыбнулся ей. — Что ж, посмотрим, что мы можем сделать. Юная Тереза, твой отец сказал мне, что, перед тем как заболеть, ты упала в мельничный пруд и не помнишь, как это было. Вообще не помнишь этот день, верно? Это правда?

Трисс кивнула.

— Позволь тебе объяснить. — Доктор продолжал тепло и ласково улыбаться ей. — Предположим, однажды ты проглотила мраморный шар. Не то чтобы я считал, что большая девочка вроде тебя может сделать такую глупость. Это только пример. Шар будет причинять тебе неприятности, пока не выйдет наружу. Ты его не видишь, возможно, ты даже не понимаешь, что является причиной твоих проблем, но у тебя ужасно болит живот. Иногда такое бывает с воспоминаниями. Если случается что-то, что нас пугает, или мы не хотим это помнить, мы проглатываем это, точно как мраморный шар. — Сейчас он говорил медленно и тщательно подбирая слова. — Мы не видим это воспоминание, но оно где-то внутри нас создает проблемы. Я думаю, именно поэтому ты ходишь во сне. Что-то вроде боли в животе, только в голове.

Эти слова казались такими безвредными в устах доктора, даже вполне обычными и домашними. Однако она услышала кое-что в его голосе. «Взрослые так говорят, только когда знают, что ты сильно расстроишься или обеспокоишься, если поймешь, что они имеют в виду».

— Значит… мне просто надо выплюнуть шар?

— Да, — с энтузиазмом кивнул доктор. — Именно. Фокус в том, чтобы вспомнить. Вынести мраморный шар на белый свет. Тогда он перестанет тебя беспокоить.

— Но это не означает, что я сумасшедшая? — Вопрос сорвался с губ до того, как она успела сдержаться.

Доктор удивленно посмотрел на нее, потом коротко рассмеялся:

— Нет, нет, нет! Множество людей ходят во сне, особенно юные особы вроде тебя. Не беспокойся. Ты же не видишь эльфов в своей каше, нет?

«Видишь что-то! Видишь что-то! Он знает! Все время знал!» Но во взгляде доктора, когда он закрыл книгу, не было ни сомнения, ни пристрастия. «Нет. Нет. Ничего он не знает. Он сказал это, чтобы я почувствовала себя лучше».

— А теперь становись на весы, и после этого я тебя отпущу.

Трисс повиновалась и едва заметила, что брови доктора поднялись, когда он следил за стрелкой, скользнувшей по нанесенным цифрам.

Выходя из приемной доктора следом за отцом, Трисс ощутила теплую волну облегчения, за которой последовал холодный душ глубокого беспокойства и презрения к себе. «Хорошая работа, Трисс, — пробормотал голосок в глубине ее души. — Ты его обманула. Ты обманула человека, который хотел тебе помочь. Теперь он не сможет это сделать».

ГЛАВА 6

НОЖНИЦЫ

Марли-стрит — одна из самых широких магистралей Элчестера, и теперь ее освещает электричество, а не газ. Стальные кронштейны крепились к верхушкам столбов, поддерживавших бегущие трамвайные провода, и от них исходил свет почти сверхъестественной яркости и белизны, словно дистиллированные лунные лучи. Он трансформировал улицу и делал все больше, громче, живее. Как будто все пешеходы находились на сцене и знали это. В сравнении с этим все предметы и люди на боковых улицах, освещенных мягким светом газовых ламп, казались меланхоличными и припыленными.

— Как обычно, к Ламберту? — спросил отец.

Это ее любимый магазин одежды, после секундного замешательства вспомнила Трисс. Здесь были куплены все ее самые любимые платья — после болезней: голубое шифоновое — после коклюша, хлопковое бледно-желтое — после трехдневной лихорадки.

Они остановились перед магазином. Над витриной в свете уличных фонарей светились золотые буквы: «Ламберт и дочери». Когда отец отвернулся, чтобы сложить зонт, Трисс прижалась к большому ярко освещенному окну, уклоняясь от капель воды, стекавших по навесу. За стеклом позировали пять гладких гипсовых манекенов с бледной серебристой кожей. Томные и нечеловечески стройные, они были одеты по самой последней моде и обладали абсолютно невыразительными лицами.

Трисс пришла в восхищение от их пастельных платьев с бахромой, и тут все пять фигур зашевелились. Очень медленно они повернули безглазые головы и уставились на нее, а потом повели плечами и подались вперед с выражением крайней заинтересованности.

— Нет!

Трисс отскочила назад под дождь. Она с трудом сглотнула и заставила себя отвести взгляд от витрины магазина. Если отец заметит, куда она смотрит, он может заинтересоваться, в чем дело. Что, если он тоже заметил, как они пошевелились? Или он не увидел вообще ничего странного?

— Мы можем пойти в какое-нибудь другое место? Я слышала, что на этой улице есть магазин лучше — вон там. — Чтобы придать правдоподобия своим словам, она слепо показала куда-то вдоль улицы, надеясь, что сможет найти по дороге другой магазин одежды.

— Разве? Хорошо, если хочешь. — Отец снова открыл зонт. — Как называется этот магазин?

— Я… я точно не помню, — ответила Трисс, испытав облегчение, когда они отошли от зловещих, наблюдавших за ней манекенов. Она продолжала идти, не оглядываясь, и сердце колотилось у нее в груди. — Что-то вроде… вроде… Ах вот он!

У нее от души отлегло, когда они наткнулись на магазин с большими металлическими ножницами, висящими на изящной цепи над входом, — верный знак, что это лавка портного. Большая часть одежды на проволочных подставках в окне была мужской, но женские платья тоже имелись. Глаза Трейс метнулись к небесно-голубым буквам на дверью.

— «Грейс и Скарп», точно, это он!

— Хорошо. — Отец провел ладонью по ее влажным волосам. — Давай посмотрим, что у них есть?

Но, поднимаясь по ступенькам магазина ко входной двери, Трисс ощутила укол беспокойства. Это был не страх, но тянущее неуютное ощущение, будто она забыла что-то важное. В ее мозгу промелькнула мысль, но не страшная, а какая-то странная. Воспоминание о том, как вчера утром она сражалась с мамиными ножницами, которые вели себя крайне недружелюбно.

Трисс толкнула дверь магазина, и тут раздался громкий звон. Что-то рухнуло на землю к ее ногам. Она уставилась на огромную пару ножниц, только что висевшую над дверью. Отец держал над ней зонт, и только это помешало лезвиям вонзиться ей в голову. Мир вокруг Трисс побелел, и на несколько секунд она утратила понимание происходящего. Реальными казались только гигантские ножницы у ее ног. Вокруг нее засуетились, и было такое впечатление, что больше всего суматохи производит ее отец. Остальные главным образом извинялись.

— Понятия не имею, почему цепь оборвалась… Мы поменяли ее только год назад…

Трисс и ее отца торопливо проводили в глубь сверкающего магазина, и кто-то устроил целый спектакль, промакивая носовым платком капли дождя на ее плечах, как будто тем самым можно отменить атаку ножниц.

— Здоровье моей дочери, — в состоянии крайней ярости объявил отец, — очень уязвимо. Ее нервы не выносят подобных потрясений!

Один тучный мужчина умудрился возвысить свой голос на фоне извиняющихся причитаний.

— Сэр, мы приносим вам наиглубочайшие и самые искренние извинения. Нет нам прощения за это происшествие, но, возможно, вы позволите нам что-нибудь сделать для вас? Скажем, платье для вашей дочери, бесплатно… и, возможно, костюм для вас со скидкой?

Отец Трисс колебался, он кипел, как чайник, только что крышка не подпрыгивала. Потом присел рядом с ней.

— Трисс, как ты себя чувствуешь? Чего ты хочешь? Остаться тут и посмотреть на платья или пойдем еще куда-нибудь?

— Все в порядке, — пискнула Трисс. — Я не возражаю, если мы останемся тут.

И она осознала, что это правда. Она была потрясена, но происшествие не причинило ей физического ущерба, чего, видимо, опасался ее отец. Трисс даже почувствовала себя виноватой, как будто после его слов она должна была казаться еще более пострадавшей.

— Если ты уверена. — Ее отец бросил короткий взгляд на тучного мужчину, предложившего им платье и костюм со скидкой. — Трисс, мне надо кое-что обсудить с управляющим. Ничего, если я оставлю тебя снять мерки?

— Но мы знаем мои мерки, — удивилась Трисс.

— Я думаю, надо снять их заново, милая, — спокойно, но твердо произнес отец, и Трисс снова заметила, как за его улыбкой промелькнула тень беспокойства. — Доктор Меллоуз говорит… ты немного похудела.

Похудела? Похудела? Трисс недоверчиво подумала о количестве пищи, поглощенной ею за последние три дня. Как она могла похудеть? Хотя она вспомнила, что доктор был ошеломлен, когда она встала на весы. Прокручивая в голове эту мысль, Трисс позволила сопроводить себя в комнату, на двери которой висела табличка: «Предназначено для специальных гостей „Грейс и Скарп“». Комната была небольшой, но значительно более просторной, чем сам магазинчик, и на удивление пустой. Стены оклеены солидными темно-синими и серебристо-серыми обоями, мебель преимущественно кожаная и хромированная. Вдоль одной стены располагались стеллажи с рулонами черной, коричневой и темно-синей ткани. Все это выглядело очень основательно и по-джентльменски, и Трисс почувствовала себя совершенно не в своей тарелке.

— Пожалуйста, присядьте. — Мужчина, который привел ее в эту огромную комнату, пододвинул ей большое кожаное кресло. — Это помещение для особо важных гостей — членов королевской семьи, знаменитостей и тех, на кого мы нападаем с ножницами.

С первого взгляда Трисс показалось, что он довольно молод. Его волосы были напомажены по последней моде. Улыбка была молодой, живой и веселой. Теперь, когда Трисс рассмотрела его повнимательнее, она заметила горизонтальные линии, пересекающие его лоб, и сероватый оттенок на щеках. В его движениях читалась некоторая скованность, и она осознала, что он старше ее отца. У него были игривые манеры, но это была ленивая игривость пса, который уже не бегает за каждым мячиком. Пересекая комнату, он прихрамывал, но шаги его были осторожными, и это почти не бросалось в глаза.

— Мое имя — Джозеф Грейс, — представился он, — и поскольку мой партнер устраивает примерку вашему отцу, я позабочусь о вас.

Трисс устроилась на троноподобном кресле. Дверь за ее спиной закрылась, отсекая шум голосов в магазине, и она услышала музыку. Играли веселую скрипичную пьесу, и так разборчиво, что она оглянулась в поисках музыканта — на случай, если здесь, как в кондитерских «Лайонз»,[5] играет живая музыка, но ее взгляд упал на граммофон в углу: пластинка крутилась, изогнутая труба была повернута в сторону комнаты.

— Итак, — продолжил мистер Грейс, — чего изволите? Чаю и пирожных? Лимонаду? Коктейль и устриц?

Трисс хихикнула.

— Чаю, просто чаю, пожалуйста. И… пирожных.

— Конечно.

Мистер Грейс кого-то позвал, и чуть позже в комнату вошла невысокая молодая женщина в нарядном голубом костюме, неся тарелку с горкой бисквитов и чай в фарфоровой чашке. Трисс заулыбалась, забыв о своей обязанности сохранять скорбный вид. Возможно, одиннадцатилетняя девочка в рюшах выглядела несколько неуместно в этом помещении, но мистер Грейс не вел себя с болезненной нервной вежливостью, словно Трисс хрупкое дитя, которое может в любой момент устроить истерику или упасть на пол в конвульсиях. Он дружелюбно улыбался ей, словно они старые друзья, которые неожиданно встретились. Дал ей альбом с модными фасонами и образцами тканей. Пролистал бесчисленные страницы с элегантными джентльменами и овалами унылых костюмных тканей, пока не добрался до ярких страниц с нарядами для леди. Трисс переворачивала страницы, делая выбор и чувствуя, как в ней бурлит власть.

Симпатичная молодая женщина с тугими золотистыми локонами проводила Трисс в раздевалку и сняла с нее мерки. Затем Трисс снова отвели в комнату для особо важных гостей, куда принесли рулоны тканей. Все это заставило ее почувствовать себя королевой. Она не замечала, как быстро заканчиваются пирожные, пока ее рука не наткнулась на пустую тарелку.

— Ой! Я… простите! — Трисс осознала, какой невоспитанной она выглядит.

— Пожалуйста, не беспокойтесь, — отмахнулся портной. — Нашим особо важным гостям дозволено есть пирожные в неограниченных количествах. Хотите… хотите еще?

Трисс кивнула и завороженно наблюдала, как доставили еще две тарелки с фруктовыми пирогами, украшенными глазурью и безе. С трудом оторвав глаза от этого зрелища, она обнаружила, что портной изучающе смотрит на нее серьезными карими глазами.

— Восстанавливаете силы после болезни, да? — тихо спросил он.

— Да… — Трисс поймала себя на мысли о том, что уничтожение пирожных плохо вяжется с хрупким образом, нарисованным ее отцом. — Я похудела, — оправдываясь, сказала она.

— Пирожное — лучшее лекарство. — Он одарил Трисс доверительной улыбкой. — Уверен, что слышал это от доктора. Лично я лечу пирожными свою ногу. — Он с сожалением взглянул на свою хромую левую ногу. — И если один из наших важных гостей решит съесть шесть тарелок с пирожными, никто не узнает об этом от меня.

Трисс избавила тарелки от груза за несколько минут, и ей почти сразу же принесли еще три тарелки с кексами. Трисс набросилась на них без колебаний. Не сдерживаться — это было такое облегчение, что она чуть не заплакала. «Если я тут наемся и моя семья не узнает, возможно, вечером мне хватит обычного ужина. Я смогу выглядеть нормальной».

— Ваша нога — это война? — Трисс не собиралась задавать этот вопрос, но он вырвался у нее сам по себе.

— Да, — тихо ответил мистер Грейс. — Маленький сувенир из Франции.

Трисс подумала о Себастиане. О том, какой была бы их жизнь, если бы он вернулся домой с войны, печальный и хромой, но все-таки добрый и умный. Эта мысль вызвала тупую боль у нее в животе. Мистер Грейс ей нравится, решила она. Думая об этом, она впервые заметила, что портной носит черную шелковую ленту, почти сливающуюся с темным рукавом. Похожую на траурную. Мистер Грейс заметил направление ее взгляда.

— А, — кончиком пальца он потрогал ленту, — еще одна старая рана. Старше, чем война, на самом деле.

Трисс удивилась, она никогда не слышала, чтобы кто-то носил траур столько лет.

— Дорогой мне человек умер, потому что я доверился доктору, посоветовавшему мне не беспокоиться, — тихо сказал мистер Грейс. — Я ношу ее как напоминание, что слепое доверие имеет последствия. — Он смотрел сквозь Трисс секунду или две, потом грустно улыбнулся. — Простите и позвольте мне найти противоядие меланхолии.

Портной подошел к патефону, аккуратно поднял иглу, и скрипки умолкли на середине такта. Поднял пластинку и убрал ее в конверт, потом извлек другой диск и поставил его на вертушку. Когда игла снова опустилась, пластинка кашлянула, словно прочищая горло, и заиграла музыка.

Но это была неправильная музыка! Все инструменты вступили одновременно, как будто явились на вечеринку и кто-то открыл им дверь. Где мелодия? Где-то она была, но инструменты воевали с ней, перебрасывали от одного к другому, роняли и топтались на ней, делали еще что-то, потом снова подхватывали и бросали в воздух в тот момент, когда вы меньше всего этого ожидаете.

Там были трубы и горны, но они не звучали солидно, так, как бывает, когда они играют на фоне тишины, напоминая всем об ушедших. Они были шумными и неугомонными, словно животные на ферме, — выли и вопили, мычали и не волновались, что о них подумают. Иногда они издавали резкие бесстыдные звуки, словно причмокивали, а иногда от них кружилась голова. И не было остановки, никто не дышал, и не было никакого понятного ритма, как в детской песенке типа «ладушки», — лишь мешанина шумов, которую время от времени прошивали другие звуки, и слушать это было крайне утомительно, и она подумала, что никогда больше не почувствует себя настолько уставшей.

Трисс поняла, что это. Ей доводилось слышать, как радио выплевывает начальные аккорды этой дикой резкой музыки, но отец всегда с неодобрительным восклицанием выключал ее.

Джаз.

— Тебе понравилось? — спросил мистер Грейс.

Трисс с трудом ответила, поймав себя на том, что барабанит пятками о ножки кресла, как будто пританцовывает сидя. Она подумала, похоже ли это на опьянение. Может, она и правда пьяна. От пирожных. Она веселилась. Когда она последний раз веселилась? Угрозы, уговоры, защита — о да, это у нее имелось в изобилии. Но веселье?

Джаз не был респектабельной музыкой. Не предполагалось, что она будет его слушать, и никто не должен был ставить его при ней. Она была уверена, что мистер Грейс это знал, и Трисс бросила на него ликующий взгляд. Заметила, что он не пристукивал ногами в такт — просто стоял рядом с граммофоном, наблюдая за ней и улыбаясь.

В дверь просунула голову сотрудница магазина, и мистер Грейс быстро снял иголку с пластинки.

— Отец юной леди готов отвезти ее домой, — сообщила она.

Трисс охватило разочарование. Мистер Грейс взял щетку для одежды и помог ей стряхнуть крошки пирожных, позаботившись даже о том, чтобы снять волосок с ее одежды.

Когда Трисс вернули отцу, она знала, что ее глаза до сих пор сверкают, а лицо розовое от сладкого и джаза. Отец окинул ее взглядом, слегка нахмурился и потрогал ей лоб, проверяя, нет ли лихорадки. Она же не может быть счастливой, разве что это симптом повышенной температуры?

— Если вам удобно привезти Терезу через неделю для первой примерки…

При этих словах рот Трисс дернулся. Она вернется сюда. И ее тут же затопило чувство вины.

Только когда они вышли, ее веселье пошло на спад. У кассы она заметила ножницы, которые чуть не упали на нее. Они были прикрыты яркой материей, из-под которой торчали кончики лезвий. Под воздействием погоды железо почернело, и острые концы неумолимо смотрели на нее.

ГЛАВА 7

ПОЗДНЯЯ ПОСЕТИТЕЛЬНИЦА

Трисс ехала домой, и в ее крови играл джаз. Не раз она ловила себя на попытке напеть эти странные прыгающие мелодии, но получалось лишь немузыкальное мычание. Ее наполняло безумное чувство, что все возможно. Но по мере приближения к дому эта незнакомая уверенность покидала ее. Привычное самоощущение снова пеленало ее холодной влажной простыней. И когда она увидела дом, ее оставили последние капли энтузиазма.

В голове крутилось такое количество мыслей, что на секунду она удивилась, почему дом выглядит не так, как обычно. Потом до нее дошло, что всему виной темное пятно перед дверью гаража. Припаркованный мотоцикл нагло преграждал им дорогу, не давая «санбиму» с привычной легкостью вплыть в гараж.

— Что за нахальство! — воскликнул отец, резко тормозя у тротуара.

Черный изящный мотоцикл с коляской был заляпан грязью и казался совершенно не на своем месте на этой чопорной ухоженной площади, словно грязный отпечаток обуви на вышитой скатерти. В том, что можно было смотреть сквозь его металлические детали, было что-то наглое и безобразное. Это была грубая дерзость бродячей собаки, которая вот-вот оскалится и зарычит. При виде этого зрелища настроение Трисс стало еще хуже, хотя ей потребовалась пара секунд, чтобы вспомнить, в чем причина. Она уже видела этот мотоцикл, и его появление означало проблемы. Означало сцены, означало, что ее родители будут рассержены и огорчены.

Пока отец Трисс устраивал целое представление из парковки у тротуара, Трисс бросила взгляд на владелицу мотоцикла, стоявшую с выражением нетерпения на лице, уперев руки в бедра. Высокое стройное тело облачено в длинное землисто-коричневое пальто с высоким воротником, на руках толстые кожаные перчатки, на голове — тугой черный кожаный шлем, подбитый тонкой шерстью. Снизу из-под пальто выглядывала юбка-брюки, а из-под шлема торчали темные волосы длиной до подбородка. Ноги ниже колен затянуты в блестящие чулки. Длинное лицо и выступающий подбородок. Когда нежеланная гостья прищурила глаза, глядя поверх фар «санбима», Трисс ее узнала.

Вайолет Пэриш. Вайолет Пэриш, невеста Себастиана. Когда-то она была просто Вайолет. После гибели Себастиана она стала «бедняжкой Вайолет». А потом, годы спустя, ее имя в семье Трисс почернело и покрылось пятнами, словно сгнивший фрукт, пока ей не отказали от дома окончательно.

— Оставайся в машине, — пробормотал отец Трисс, открыл дверь и вышел.

Трисс наблюдала за происходящим сквозь лобовое стекло, и ее желудок свело в ожидании стычки.

— Мистер Кресчент! — окликнула Вайолет, когда он приблизился. В ее интонациях слышалась напускная лондонская протяжность, но в глубине кипел гнев. — Вы в курсе, что ваша жена продержала меня на пороге целый час?

— Мисс Пэриш, что вы здесь делаете? — Отец явно пытался говорить так, чтобы Трисс его не услышала, но у него это не очень хорошо получалось. — Я велел вам прийти ко мне в офис на следующей неделе, чтобы обсудить ваши так называемые претензии. Как вы осмелились явиться сюда и беспокоить мою семью?

— Да, вы действительно сказали, что сможете встретиться со мной только на следующей неделе, мол, вся семья будет на каникулах, не так ли? — Лондонский акцент Вайолет исчез, словно старая краска, обнажая грубый металл элчестерского произношения. — Но сегодня я увидела вашу машину в городе. Я знаю, когда мне вешают лапшу на уши, мистер Кресчент.

— Если вам хочется знать, Тереза заболела, и нам пришлось вернуться раньше.

Мрачный взгляд Вайолет метнулся к машине и Трисс на заднем сиденье. Из инстинктивной преданности к отцу Трисс нахмурилась и стала думать о скорби и болезнях. На лице Вайолет промелькнуло нетерпеливое презрение, Трисс не поняла — презрение к ней или к словам отца.

— Неужели? А на следующей неделе какой вы найдете предлог? Годами вы отказывались даже обсудить мою просьбу или хотя бы признать, что все вещи Себастиана достались вам. А теперь, когда вы больше не можете это отрицать, вы находите все возможные способы, чтобы избегать меня. Я приехала сюда, чтобы вы больше не смогли меня игнорировать.

— О, полагаю, что смогу, — отрезал отец. — Что натолкнуло вас на мысль, что вы можете явиться сюда в это время суток и что вас впустят в мой дом? Возможно, в вашем кругу это приемлемый час для визитов, но никто с каплей соображения даже не подумает прийти так поздно без предупреждения или приглашения, рассчитывая, что ему откроют дверь.

— Просто отдайте мне то, что принадлежит мне, — продолжила Вайолет сквозь зубы, — и вы больше никогда меня не увидите. Только те вещи, о которых Себастиан написал, что хочет отдать их мне, если погибнет, — часы, портсигар и кольцо.

— Чтобы вы продали его, как уже продали кольцо, подаренное в честь помолвки, книги моего сына и все остальное, на что смогли наложить руки? — Отец дрожал от горечи и злости; Трисс испугалась, и ее мысли заметались, как кролики. — Для нас эти вещи бесценны, потому что они принадлежали ему. Для вас они стоят не более своей продажной стоимости. Я давал вам деньги после войны, чтобы вы могли встать на ноги, но с тех пор вы только требуете и требуете. Мы ничего вам не должны.

— Кто вы такие, чтобы говорить мне, что я могу продать и что нет? Себастиан хотел, чтобы эти вещи были у меня!

— Потому что он ошибочно считал, что вы будете их беречь. Он понятия не имел, какая вы хладнокровная хищница.

— Вы думаете, мне есть дело, как вы меня называете? — закричала Вайолет. — Вы думаете, мне есть дело до вашего мнения обо мне?

Но она не производила впечатление человека, которому все равно. Какую-то секунду она выглядела как ее мотоцикл: все бурлившие в ней чувства, злость и возмущение бросались в глаза.

— Нет, я полагаю, вы абсолютно бесчувственны к другим людям. Но я должен думать о желаниях моего сына, и я знаю, что он хотел бы, чтобы его вещи хранились у тех людей, которые будут беречь их. — С этими словами отец сделал шаг назад.

— О, опять эта шарманка! — зарычала Вайолет и вся подобралась, словно готовилась вот-вот накинуться на него с кулаками. — Да, я вижу, почему вы его так любите. Он теперь идеальный сын, не так ли? Больше не может с вами спорить. Вы можете заставить его согласиться со всем, что вы скажете, и так будет вечно…

Но для отца Трисс это было уже чересчур. Он резко отвернулся от Вайолет Пэриш и, подойдя к машине, открыл заднюю дверь.

— Пойдем, Трисс, — сказал он, и его голос вибрировал от гнева, который, Трисс знала, направлен не на нее, но все равно где-то внутри что-то сжалось, словно лепесток на морозе.

Она быстро выбралась из машины. Атмосфера снаружи оказалась ледяной не только в переносном смысле. Было холодно не по сезону, в воздухе ощущался мороз. Трисс увидела, что ее дыхание оставляет облачка.

— Не уходите от меня… — снова завела Вайолет, но резко умолкла, когда отец Трисс захлопнул дверь машины.

Глянув на Вайолет, Трисс обнаружила, что она больше не смотрит на них. Ее глаза следят за чем-то маленьким, белым и пушистым, упавшим с неба на землю аккурат между носками ее туфель. Вайолет торопливо отступила, словно это пепел, который может ее обжечь.

— Разговор окончен, — объявил отец, быстро ведя Трисс к входной двери. — Если я вас еще хоть раз здесь увижу, я вызову полицию.

Но Вайолет больше его не слушала. Не успел он договорить, как она натянула очки-консервы и торопливо застегнула пальто. Входя следом за отцом в дом, Трисс увидела, как Вайолет поспешно заводит мотоцикл. Послышался звук двигателя — что-то среднее между ревом и громкой оружейной очередью.

Мать встречала их прямо у входа, заламывая руки.

— Эта ужасная девушка, — немедленно начала она высоким от напряжения голосом. — Я сказала ей, что тебя нет, но она не уходила, не думаю, что она мне поверила. Пирс, я… я не знала, что делать! Но я не думаю, что ты хотел бы, чтобы я впустила ее в дом. В конце концов, это был бы прецедент…

— Ты совершенно права. — Муж похлопал ее по руке. — Вопиющее поведение. Мы не можем этого допустить.

Эта ужасная девушка. Единственное имя, которым теперь называли Вайолет Пэриш в доме Кресчентов. Вопрос, чем же она так ужасна, никогда не обсуждался при Трисс открыто, но она кое-что почерпнула из завуалированных ремарок родителей. Они часто употребляли слово «быстрая», и Трисс не думала, что речь идет о езде на мотоцикле. Вайолет действительно выглядела быстрой, подумала Трисс, стройной, как ее мотоцикл, и в ней совсем не было мягкости, чтобы ее замедлить. Даже ее стрижка боб имела острые края.

— Не могу поверить, что она такая холодная, — произнесла мать, с ужасом вглядываясь в окно. — Ты мог когда-нибудь подумать, что это та же самая девушка?

После гибели Себастиана семья Кресчентов напрягла все силы, чтобы принять «бедняжку Вайолет» в свои дружелюбные объятия, но Вайолет не оправдала их ожиданий. Вместо того чтобы погрузиться в приличествующий скромный траур, она обкорнала волосы, потом начала курить и носить платья, демонстрирующие мужчинам икры. Еще она начала беспокоить отца Трисс просьбами дать ей денег, и мать все время качала головой и ворчала о целом состоянии, потраченном на коктейли и «светскую жизнь».

Трисс положила ладонь на входную дверь, чуть ли не ожидая, что та окажется холодной. Вайолет действительно казалась ледышкой — холодной, эгоистичной и неприятной. Ее визит проделал дыру в хрупком спокойствии дома, словно неосторожный ноготь, порвавший бинт. Он унес последние капли радости, еще державшиеся в Трисс. Она увидела себя глазами Вайолет — бледная и жеманная пособница отца и его претензий. «Вероятно, если ты холодна, мир вокруг тебя тоже станет холодным…»

Отец Трисс не подал виду, что заметил крошечное белое нечто, приземлившееся между ногами Вайолет. Но Трисс была почти уверена, что эта хрупкая крошка, упавшая с безоблачного сентябрьского неба, была одинокой снежинкой.

ГЛАВА 8

ПОЛУНОЧНАЯ ПОЧТА

Когда Пен появилась наверху лестницы, Трисс не смогла сдержать улыбку, расползшуюся по лицу. Младшая сестра разочарованно нахмурилась, увидев Трисс в вестибюле. Вероятно, она действительно считала, что доктор сразу же распорядится, чтобы Трисс увезли в смирительной рубашке, а отец вернется домой в одиночестве.

Однако первые слова Пен ничего такого не подразумевали.

— Где Вайолет? — спросила она. — Это же была она?

— Тише, Пен, — сурово ответила мать. — Да, и она ушла, чему я очень рада.

— Почему она не зашла?

Вопрос Пен не был удостоен ответа, и младшая сестра унеслась по лестнице вверх. Это был один из многочисленных актов неповиновения Пен — периодически она упрямо твердила, что Вайолет ей нравится. Трисс была почти уверена, что Пен говорит это только для того, чтобы всех шокировать, точно как в тех случаях, когда она утверждала, что пила джин или видела труп.

— Ну что за ребенок, — пробормотала мать и легко провела пальцами по вискам. — Иногда я просто не могу…

Она не сказала, чего именно она не может, но в ее голосе слышалась интонация крайней усталости.

Трисс надеялась, что пирожные утолят ее аппетит, но, когда она почувствовала ароматы ужина, ее снова унесло головокружительной волной голода. Однако ее ждал приятный сюрприз.

— Доктор Меллоуз сказал, что ты потеряла несколько килограммов, так что мы должны позволить тебе есть, сколько ты хочешь, — сказала мать, накладывая Трисс на тарелку пирог с мясом и почками.

Пен стрельнула ядовитым взглядом над своей куда более скромной порцией, но у Трисс и мысли не было с ней делиться. Ей хотелось плакать от облегчения, и мысленно она послала множество благодарностей доктору Меллоузу. Какое-то время она была не способна мыслить, погрузившись в радостное, беспомощное, болезненное поглощение пищи. Пирог, картофель, пюре из пастернака, жареный горох, хлеб с маслом, фрукты, варенье, консервированные груши, бананы, консервированные вишни… Но постепенно в этом блаженстве начала ощущаться горькая нотка. Привычное разочарование было как сон. Стоило ей потянуться за добавкой, как тарелка оказывалась пустой. Она смутно осознавала, что на смену пустым тарелкам приносят полные, но это происходило недостаточно быстро, и через некоторое время она с ужасом и тоской обнаружила, что новых порций больше не приносят.

Она уставилась на опустевшие тарелки, тяжело дыша. Что не так? Почему ей перестали приносить еду? Она осмотрелась, обратив внимание, что все звуки стихли и домашние безмолвно наблюдают, как она скребет вилкой по тарелкам в поисках последних крошек или остатков соуса.

— Довольно, Трисс, — ласково сказала мать с легчайшим оттенком паники в голосе. — Достаточно.

Достаточно? Трисс с трудом могла понять, что значит это слово. С тем же успехом ей могли объявить, что воздуха достаточно и пора перестать дышать.

— Но я все еще голодна! — воскликнула она. В ее голове ничего не осталось, кроме этой потребности, и она по-детски разозлилась и испугалась. — Вы сказали, что я могу съесть, сколько захочу! Я еще голодна!

Ее голос прозвучал громче, чем она намеревалась, но почему бы и нет? Она была в отчаянии. И они обещали ей еды вдоволь! Если они ее любят, почему не кормят?

— Дорогая, — ласково произнесла мать дрожащим голосом, — ты уже съела половину погреба. Так что, если только ты не хочешь сухую овсянку или муку…

— Овсянка! Я могла бы съесть кашу. Кашу!

— Нет! — отрезала мать, закрыла глаза и пригладила волосы. — Нет, — добавила она нежнее. — Хватит, Трисс… правда, хватит.

— Ты обещала! — Трисс вскочила на ноги, и из ее горла вырвался жуткий вопль. — Ты обещала, что я могу есть, пока не наемся!

Она чувствовала невероятную злобу, словно ее обманули, спровоцировали дать волю аппетиту, а потом отняли еду. Трисс крепко сжала тарелку в руках, ей казалось, что она вот-вот разобьет ее о стол и будет смотреть, как китайский бело-голубой фарфор разлетится на крошечные кусочки. Почему родители морят ее голодом? Что с ними не так?

— Трисс! — Это голос отца, достаточно резкий, чтобы проникнуть сквозь охватившие ее ярость и отчаяние.

Он никогда так с ней не разговаривал, и его интонация задела ее за живое. Она внезапно осознала, что она творит — стоит у опрокинутого стула, сжимая тарелку побелевшими пальцами. Мать поднесла руку к горлу — знак, что она сильно нервничает. Пен с трудом сдерживает насмешку, ее глаза завороженно и ликующе блестят. Тарелка загремела, когда Трисс с грохотом шлепнула ее обратно на стол. Ее рот пересох, и она не могла вымолвить ни слова. И молча вылетела из столовой.

Оказавшись в своей комнате, Трисс свернулась клубочком на кровати. Когда в дверь постучали, она приподняла голову, но не нашла в себе решимости открыть дверь.

— Трисс? — Это отец. Его голос был ласковее, чем до этого, но Трисс не хотела видеть его лицо, опасаясь обнаружить жесткость и разочарование, с которыми он иногда смотрел на Пен.

— П… прости меня… — прохрипела она.

Дверь открылась. Отец вошел, и его лицо не было суровым. На нем были написаны усталость и грусть, отчего Трисс почувствовала себя еще хуже.

— Такого поведения я не ожидал от моей Трисс, — тихо сказал он. — Моя Трисс милая, спокойная девочка, она всегда хорошо себя ведет. Она не топает ногами и не кричит за обеденным столом.

— Мне так стыдно, — прошептала Трисс. — Я не могу… — «Не могу с этим справиться, мне кажется, я схожу с ума, мне кажется, вы морите меня голодом и я умру, мне кажется, вы меня ненавидите, а я ненавижу вас». — Мне кажется, я… наверное, у меня температура. — Простая ложь, легкий предлог, и Трисс стало нехорошо от этих слов.

— Да. — Осанка отца утратила напряжение, и он сел рядом с ней на кровати. — Да, скорее всего. Мне показалось, что ты раскраснелась, когда мы выходили от портного. — Он потрогал рукой ее лоб и был удовлетворен. — Длинный день, не так ли? Много событий.

Он обнял ее, и она прижалась к нему, цепляясь обеими руками, словно утопающая, пряча лицо в его жилете. «Помоги мне, помоги мне, помоги мне…»

— Что тебе нужно, — наконец вымолвил отец, — так это пораньше лечь спать. Хорошенько выспавшись, ты почувствуешь себя намного лучше.

Он прижал ее к себе, отпустил и встал, ласково глядя на нее сверху вниз. Трисс сумела выдавить улыбку и кивнуть. Дверь за ним закрылась, и Трисс осталась одна, наедине со своими мыслями.

Пен сказала Трисс, что та делает все чуть-чуть неправильно. «Это правда, — подумала она. — Я все делаю неправильно. Я солгала доктору, который хотел помочь мне, и непохоже, чтобы это пошло мне на пользу: я продолжаю кричать на людей, и скоро они все равно решат, что я сошла с ума. Так что я могу сделать? Мне надо выздороветь без помощи доктора. И быстро, пока они не поймут, как серьезно я больна. Так не может продолжаться».

Ей надо выздороветь. Возможно, это лишь вопрос силы воли. Возможно, это реально — заставить себя не съедать все, что есть в доме. Может быть, она заставит себя не видеть странные несуществующие вещи. Возможно, когда Ангелина начала кричать, ей следовало просто игнорировать ее и продолжить собирать вещи. Возможно, если бы она просто смотрела на шевелящиеся манекены в витрине магазина, а не убежала прочь, они вновь стали бы неподвижными. Может быть, куклы в ее комнате на самом деле не двигались, что бы она ни видела периферическим зрением…

Ее глаза устремились к гардеробу, куда были торопливо спрятаны куклы, и она нерешительно села, кусая губу. «Они не шевелятся, — сказала она себе, осторожно приближаясь к двери. — А даже если да, я знаю, что это не по-настоящему. Я буду просто смотреть на них, и они станут нормальными».

Когда она открыла дверь гардероба, лежавшая внутри бугристая наволочка демонстрировала утешительное нежелание шевелиться. Трисс толкнула ее ногой и быстро отошла назад. Набитая наволочка покосилась и упала, раскрывшись, оттуда вывалилась одна кукла. Это была фарфоровая кукла-половинка[6] с тусклыми волосами, собранными в узел на затылке, в голубом платье с узкой талией и подушечкой в том месте, где должна быть нижняя часть тела. Медленно и осторожно Трисс присела около наволочки и подняла куклу. Подушечка была как раз подходящего размера, чтобы уместиться в ее раскрытой ладони, фарфоровая головка, шея и тельце были четыре дюйма длиной. Глаза куклы были прикрыты, изящные маленькие ручки сложены на кружевном вырезе и розочке на корсаже, как будто поправляли платье. «Ты просто кукла. Ты просто кукла. Ты просто…»

Первое движение было едва заметным. Крошечная ручка, нежная, словно рыбий хвост, чуть-чуть поменяла свое положение. Медленно, украдкой она потянулась к державшей ее руке Трисс, и та почувствовала, как маленькие холодные пальчики легко поскребли подушечку ее большого пальца. Кукла не повернула головы. Ее глаза были закрыты, и она наугад водила руками. Трисс потребовалась вся ее сила воли, чтобы не бросить куклу. Мысль о том, чтобы раздавить ее, сломать изящную шейку, словно стебель сельдерея, вызывала ужас. Рука Трисс дрогнула, но она попыталась сосредоточиться на мысли, что все это не на самом деле, ей просто мерещится.

Наконец крошечные ищущие пальчики наткнулись на булавку в подушечке и сомкнулись вокруг белой стеклянной головки. Не успела Трисс отреагировать, как кукла схватила булавку обеими руками, выдернула из подушечки и вонзила ей в большой палец.

— Ой! — Трисс отдернула руку, но умудрилась не выронить куклу.

«Это не на самом деле, — уговаривала она себя, хотя на кончике пальца из едва заметного прокола выступила капля крови. — Этого не может быть, этого не может быть». Но через миг ей стало еще больнее, когда кукла выдернула булавку и снова вонзила в палец Трисс.

— Ой! Прекрати!

Несмотря на свою решимость не обращать ни на что внимания, Трисс не удержалась и свободной рукой выхватила булавку у крошечного врага. «Мне не надо было этого делать, это не взаправду, это не взаправду». Но делать вид, будто она что-то не замечает, оказалось сложнее, ведь то, чего не следовало замечать, попыталось уколоть ее. Трисс осознала, что кукла издает тихие музыкальные звуки, напоминающие постукивание чашек на блюдцах. Ее челюсть быстро двигалась вверх-вниз, но Трисс не могла понять, то ли она скалит зубы, то ли пытается что-то сказать. Ее ручки елозили по подушечке в поисках нового оружия.

— Прекрати! — прошипела Трисс. Она встряхнула куклу, и кровь похолодела у нее в жилах, когда она увидела, как та качает головой в высоком парике взад-вперед. — Прекрати, или… — Ее затопила паника, и в приступе голода, приглушенного, но не утоленного, она сказала: — Или я тебя съем!

Голос куколки стал громче, переходя в скрипучий рык. Трисс провалилась в колодец черного отчаяния. Она закрыла глаза и открыла рот, шире, еще шире. Фарфор скользнул по языку, словно мороженое. Подушечка оказалась грубее, и на один тревожный миг рот оказался забит старым пыльным бархатом. Потом Трисс сделала что-то, от чего дрожь пробежала по ее горлу, и в следующую секунду проглотила подушечку. Какое-то время она чувствовала холод и твердость булавочных головок, продвигавшихся по пищеводу. После этого Трисс долго сидела, уставившись на пустые ладони.

«Я не могла это сделать». Придя в себя, дрожащими руками она захлопнула дверь шкафа. Потом, пошатываясь, встала, подошла к туалетному столику и упала в кресло. Глядя в зеркало, она открыла рот как можно шире, закрыла и опять открыла и закрыла. Видеть шевелящихся кукол — это безумие. Глотать кукол целиком — еще большее безумие. Она никак не могла открыть рот настолько широко, чтобы засунуть в него куклу. Не говоря уже о том, чтобы протолкнуть ее дальше в горло. В зеркале она видела, как ее лицо исказилось от замешательства, страха и уныния, но слезы так и не пришли. И только постепенно она осознала, что сосущее чувство голода в ее желудке наконец прошло. Она больше не хотела есть.

Шли часы, и Трисс наконец признала, что уснуть не получится. Она лежала на кровати, уставившись в потолок, и ее мысли крутились мрачным калейдоскопом. «Я больна, я сошла с ума, я ужасна, мне надо вылечиться». Что сказал доктор? Припоминая его слова, Трисс ощутила призрак надежды. Что, если он прав и ее болезнь вызвана лишь воспоминанием, которое она проглотила, как мраморный шар? Что, если все эти странности — просто «несварение мозга»? Вдруг ей станет лучше, когда она вспомнит то, о чем забыла? Если это так, «проглоченное» воспоминание относится к дню, который она потеряла, дню, когда она упала в Гриммер. Накануне все было нормально, она была почти уверена — ни странных галлюцинаций, ни жуткого голода. Трисс сфокусировала всю свою энергию, стараясь вспомнить утраченный день, но тщетно. Она села и прижимала ладони к глазам, пока перед ее взглядом не начали взрываться красные цветы. Она попыталась уловить то чувство уверенности и неминуемого узнавания, которое ощутила ночью на берегу Гриммера, воспоминание о мутной ледяной воде, — но нет.

Трисс почти ничего не знала о загадочной личности, о которой говорили ее родители, но одно она точно поняла. Он присылал их семье дюжины писем, которые каким-то образом оказались в ящике стола в комнате Себастиана. Как можно тише Трисс выбралась из кровати. Прихватив щипчики со своего туалетного столика, она осторожно приоткрыла дверь комнаты и внимательно прислушалась. Дома дышат во сне так же, как люди, и единственными звуками, нарушавшими тишину, были поскрипывания и тиканье часов. Остальные члены семьи давным-давно легли спать. Больше в доме никого не было, если не считать кухарки, комната которой находилась в подвале. Не было даже гувернантки, обычно располагавшейся в комнате недалеко от спален девочек.

Трисс осторожно прошла по коридору, прислушиваясь к малейшему шороху, раздававшемуся в комнатах, поскрипываниям матрасов и сонному бормотанию. Дверь в комнату Себастиана беззвучно открылась, и Трисс снова оказалась в запретном месте. Она не осмелилась включить свет, но ее глаза приспособились к темноте, так что она подошла к столу, ни на что не наткнувшись. Опустившись на колени, Трисс провела пальцами по ящикам, их рельефные металлические ручки холодили кожу. Да, вот этот, и она знала, что он доверху полон писем, их так много, что они видны даже в щель между ящиком и крышкой стола.

Она обнаружила, что пинцет проходит в щель, если повернуть его боком. Она попыталась вытащить какой-нибудь конверт за уголок, но это оказалось делом трудоемким и утомительным. Время от времени она чувствовала, что пинцет цепляет бумажный край, но потом опять соскальзывает.

За этим занятием она услышала, как часы в вестибюле важно отстучали двенадцать ударов. Последний звук стих, но Трисс показалось, что он продолжает висеть в воздухе, словно что-то жужжало в ухе. Этот тихий звук еще не исчез окончательно, когда Трисс услышала в коридоре еще что-то. Она действовала рефлекторно, бросившись на четвереньках в свое уже знакомое укрытие и закатившись под кровать. Только съежившись за бахромой покрывала, она осознала, что этот звук не имеет никакого отношения к шагам. Это было сухое легкое постукивание, похожее на звук крыльев умирающей мухи, бьющейся о стекло, только чуть громче. Оно приближалось и приближалось, пока Трисс не пришла к выводу: что бы ни производило этот звук, оно прямо за дверью, и собралась с духом, готовясь, что ручка сейчас повернется. Этого не случилось. Однако тихий звук внезапно стал намного четче. Дверь не открылась, но невидимый гость уже не был в коридоре. Он был в одной комнате с Трисс.

Из-под свисающего покрывала Трисс бросала короткие взгляды на незнакомца, убеждаясь, что это определенно оно, а не она или он. Оно порхало по комнате, описывая неуклюжие петли, задевая стены тем, что, по всей видимости, было крыльями, и легко ударяясь о мебель, время от времени останавливаясь там и сям. Это создание трудно было рассмотреть, и не по причине темноты. Когда оно на миг останавливалось и Трисс могла смотреть на него прямо, казалось, что оно тает под ее взглядом. Но, порхая туда-сюда, оно оставляло перед ее глазами только черные полосы.

Наконец оно присело на ручку ящика, переполненного письмами, и Трисс услышала шорох бумаги. Из ниоткуда существо извлекло тонкий прямоугольный предмет. Трисс прищурилась и увидела, как зыбкое нечто наклонилось и ловко засунуло конверт в щель над ящиком к остальным письмам. Оно бросило взгляд вокруг себя, и Трисс показалось, что она увидела крошечное бледное личико размером не больше яйца, с блестящими глазами. Потом воздух взревел, послышались торопливые хлопки, словно флаг затрепетал на ветру, и существо исчезло.

Трисс еще долго лежала неподвижно, прижимаясь щекой к грубому ковру. Она снова видела невозможное. Но почему-то, находясь в одиночестве посреди ночи в комнате мертвого брата, справиться с невозможным было легче. С пересохшим ртом она подкралась обратно к столу. В щели торчал уголок последнего письма. Она вытащила его пинцетом, затем поспешно вернулась к себе в комнату, разорвала конверт и развернула письмо. Оно было датировано сегодняшним днем и написано до боли знакомым почерком.

Дорогие отец, мама, Трисс, Пен!

Я снова пишу вам, хотя знаю, что напрасно. Я больше не верю, что мои письма доходят до вас, не говоря уже о том, чтобы получить ответ. Но я не могу остановиться. Эти письма — все, что у меня есть, хотя сейчас это просто игра «верю — не верю», в которую я играю, чтобы холод казался менее резким.

Даже если бы я подумал, что вы действительно увидите это письмо, я больше не имею сил держать лицо. Это место, где от храбрости ничего не остается. Зима никогда не кончается. Я уже не помню, когда она началась. Мне кажется, что я живу под этим безрадостным небом и метелью несколько лет. Может, это один и тот же день, растянувшийся в вечности, словно колючая проволока. Я перестал следить за происходящим. Все мои друзья мертвы. Люди, которые воюют рядом со мной, — незнакомцы, всегда умирающие до того, как я успеваю узнать их имена. Их лица стираются в моей памяти.

Мои руки и ноги мучительно ноют от холода, но боль лучше, чем мысли. Я превратился в развалину, знаю. Я чувствую, как моя душа тянется к ангелам, словно сломанная рука. Все, на что я могу надеяться, — это онемение и конец.

Простите меня,

Себастиан.

ГЛАВА 9

СТЕЖОК ВО ВРЕМЕНИ

— Себастиан… — Трисс не сразу осознала, что произнесла его имя вслух.

Чего она ожидала? Может быть, список требований от таинственного «него»? Но она не была готова к этому. Трисс держала письмо Себастиана дрожащими руками, поражаясь, как много и одновременно как мало помнит о нем. Она знала, что бывали особенные дни, которые она прекрасно с ним проводила, — день рождения, когда он помог ей одеться как египетской царице, пикник, когда он часами носил ее на плечах. Семейные легенды, время от времени торжественно повторяемые ее родителями, когда они считали уместным поговорить о своем потерянном сыне. Годами родители вплетали расплывчатые воспоминания Трисс в аккуратную ткань своих историй, и она перестала понимать, что же она действительно помнит.

Это совсем другое. Это поражало, как тепло слезы, упавшей на кожу. Внезапно Себастиан оказался человеком, потерянным, испуганным, отчаявшимся человеком, которому больно. Она ощутила глубокое сочувствие к нему, смешанное с ужасом, и осознала, что действительно любит Себастиана, несмотря на туман минувших лет. Но он умер. Себастиан умер пять лет назад, суровой зимой. Пришло письмо от его командира, где говорилось, что в его части окопа был взрыв, глубочайшие соболезнования, ни малейшей возможности, что кто-то уцелел. Ошибка невозможна.

Трисс не могла понять поведение родителей. Ящик был переполнен письмами. Месяцами, а то и годами приходили письма от Себастиана, и родители знали об этом. Они изрекали высокопарные речи о своем давно утраченном сыне и все это время держали его письма в ящике стола и делали вид, что их нет. Их исполненное достоинства горе было ложью. Все было ложью. Ее родители говорили, что эти письма шлет «тот человек», загадочный «он», который, как они считали, мог напасть на Трисс. Подумав, она поняла, что они никогда не говорили, что это «он» пишет письма. На самом деле отец сказал, что письмо от «него самого» будет отличаться от «обычного».

Как Себастиан мог все еще сражаться на войне, которая закончилась пять лет назад, и как он мог писать письма из могилы? Если только это не жестокие хитрые подделки и если Себастиан действительно писал эти отчаянные послания, он нуждается в помощи. Так или иначе, Трисс должна разгадать тайну этих писем.

В голове Трисс начал формироваться план. Ящик ломился от писем. Как часто это летающее существо вторгается в дом Кресчентов, чтобы доставить новый конверт? Раз в месяц? Раз в неделю? Или каждую ночь? «Пусть оно странное и страшное, но оно меньше меня. Так что, если оно снова прилетит завтра ночью, вероятно, я смогу его поймать».

Лил дождь, капли падали с шорохом. Они падали прямо внутрь дома, на ковер и мебель, и Трисс видела, что на самом деле это мертвые листья. Они приземлялись на головы и плечи домочадцев, завтракавших за столом, и все делали вид, что ничего не происходит.

— Это все Трисс! — закричала Пен с пронзительным ликованием. — Взгляните!

Младшая сестра показала на потолок, и, когда Трисс взглянула вверх, она, к своему ужасу, осознала, что в потолке и крыше прогрызены огромные дыры и сквозь них виднеется серое небо. Трисс даже заметила следы своих зубов на балках.

«Я этого не делала», — хотела возразить она. Но это ложь, и она это знала. У нее не было голоса, только сухой шелест, так шуршат под ногами листья на лесной тропинке.

— Трисс съела потолок! — крикнула Пен. — Трисс съела стены! Осталось четыре! Только четыре дня!

Вздрогнув, Трисс проснулась и долгую минуту пыталась отдышаться — ждала, чтобы ее сердце перестало так колотиться. Сон, просто сон. Она перекатилась на бок, и ее щека прижалась к чему-то сухому, хрустнувшему под ее весом. Она резко села. На ее подушке лежали сухие листья, несколько штук. Она медленно провела пальцами по волосам, и в ее ладонях оказалось множество коричневых кусочков. Ее взгляд медленно устремился к креслу, которым она ночью подперла дверь, и ее сердце упало. Только тогда она осознала, как сильно надеялась, что в загадочном появлении листьев виновата злобная Пен.

Трисс осторожно села и откинула одеяло. На простыне вокруг нее было еще больше листьев, часть их забилась под ночную рубашку, и еще она увидела несколько соломинок. С пересохшим ртом она снова убрала весь мусор и подошла к туалетному столику за расческой. К своему удивлению, она обнаружила на зубцах остатки сухих листьев, хотя была уверена, что почистила расческу и на ней оставалась разве что пара ее волос. Она рассматривала расческу, и в ее голову закралось страшное подозрение.

Нет. Это невозможно. Она должна знать. Стряхнув листья, Трисс выдернула несколько волосков и положила их на расческу. Заставила себя отвернуться и смотрела в сторону, шепотом считая до трехсот. Потом снова взглянула на расческу, и ее сердце ушло в пятки. Волос не было. Вместо них были прожилки листа, сухие и более хрупкие, чем любое кружево.

«Листья в моих волосах, грязь на полу — я не принесла их откуда-то снаружи. И Пен не разбрасывала их по комнате. Это часть меня».

— Трисс бледна. Разве Трисс не слишком бледна? — звенел и звенел голос Пен за завтраком. — С Трисс все в порядке? Что сказал доктор? Ей надо прийти к нему еще раз?

Трисс сидела, аккуратно разрезая яйцо, и поймала себя на там, что почти ненавидит Пен. Предыдущая ночь была похожа на сон. По крайней мере, ее больше не мучил жуткий голод, но трудно чувствовать облегчение, вспоминая, как она проглотила куклу-половинку. Ей хотелось заплакать, но в глазах ощущалась какая-то клейкая масса. Ее одолевало воспоминание о листьях на расческе, и она подумала о письме Себастиана, спрятанном под матрасом.

Она с трудом следила за нитью разговора родителей. Отец должен был сегодня весь день работать и собирался уехать в Элчестер. Новый вокзал, который он спроектировал, вот-вот должны были закончить. Он был построен в форме пирамиды — дань моды на все египетское, пришедшей после открытия гробницы Тутанхамона год назад. Каким-то образом события десятилетней давности казались ветхой историей, но Древний Египет считался сейчас весьма актуальным.

— Боюсь, отпуск закончился, — вздохнул отец. — Они хотят, чтобы я приехал на место строительства и все одобрил, а это означает, что, если потом что-то пойдет не так, они смогут обвинить в своих ошибках меня. И конечно, когда главная постройка будет завершена, они хотят, чтобы я присутствовал на церемонии открытия и пресса могла сделать фотографии.

Церемония открытия подразумевала, что при помощи подъемного крана острую верхушку пирамиды водрузят на место, символизируя окончание строительства.

— Еще больше шума, — пробормотала мать Трисс голосом, в котором соединялись мученические интонации и гордость.

— Знаю, знаю, — отец улыбнулся ей. — Но осталось лишь четыре дня. Потом все закончится.

Трисс вздрогнула и затряслась. Эти слова настолько живо напомнили ей о ночном кошмаре, что ее охватил неконтролируемый ужас.

— Трисс! Что случилось? — Мать протянула к ней руку, но Трисс отпрянула.

— Голова заболела! — выдавила она и выбежала из столовой.

Аптечные войска были приведены в полную боевую готовность. У кровати Трисс выстроилась шеренга флакончиков. Укрывшись одеялом до подбородка, Трисс обозревала своих солдат, не ощущая никакой уверенности. Помогут ли они ей не рассыпаться на листья? Спасет ли Себастиана сироп из инжира? Она так не думала. И не питала особенных надежд на эффективность камфоры, разведенной в теплой воде, или влажной фланелевой тряпки на лбу.

Ей предстояло провести день в постели. Она смирилась с этим. Но теперь наблюдать, как истекают часы, было пыткой. Что она делает? Ждет, когда рассыплется на кусочки или сойдет с ума? «Четыре дня, четыре дня, четыре дня…» Почему эти слова крутятся в ее голове? Она не могла понять, как можно просто лежать в кровати, становясь все бледнее и слабее, тогда как жизнь проходит мимо.

Часы пробили два. Трисс сбросила одеяла, ей было слишком жарко под ними. Прижалась лицом к окну, и прохлада принесла ей некоторое облегчение. Воздух в ее комнате застоялся, нетерпеливая энергия ветра на улице манила ее, ей хотелось распахнуть окно. Трисс услышала, как хлопнула дверь автомобиля. На противоположной стороне сквера припарковался маленький голубой «моррис», и из него кто-то вышел, но его было не разглядеть из-за деревьев. Однако, когда человек приблизился, Трисс узнала его. Это был мистер Грейс, портной, который вчера включил ей джаз и кормил ее пирожными. Она наблюдала, как он подошел ко входу в их дом, а секунду спустя раздался звонок в дверь.

Первоначальная радость, охватившая Трисс, сменилась замешательством. Зачем он приехал? Вдруг родители с ним встретились и обнаружили, что он из тех, кто слушает джаз? Может, ей больше не разрешат ходить в его магазин. Что он тут делает?

Со скрытностью, которая быстро становилась ее второй натурой, Трисс выскользнула из комнаты и подкралась к лестнице. Поскольку Маргарет уже ушла, дверь открыла мать, ведь кухарка была глуховата и говорила, что никогда не слышит звонок. Трисс не осмеливалась выглянуть из-за угла, опасаясь, что ее заметят, и навострила уши.

— …Простите за беспокойство. — Голос портного был едва слышен. — Миссис Пирс Кресчент? Меня зовут Джейкоб Грейс, я из магазина «Грейс и Скарп», ваши муж и дочь вчера посетили наше заведение.

— О, вы из магазина одежды? — Голос ее матери звучал озадаченно и немного нервно. — Но… мне казалось, что первая примерка назначена на следующую неделю…

— Да, правда. Но, похоже, ваша дочь забыла перчатки в нашей комнате для особо важных гостей, и поскольку я все равно проезжал мимо, решил, что завезу их.

— Ах, понятно! Как любезно… — Пауза. — О… простите, мистер Грейс, но это перчатки не Трисс.

— Неужели? — растерянно ответил портной. — О, как глупо с моей стороны. Они такие маленькие, и я решил, что это ее. В таком случае приношу самые искренние извинения, что побеспокоил вас.

— Мне так жаль, что вы потратили время. — Голос матери немного смягчился.

— Вовсе нет, я очень рад возможности спросить, как себя чувствует юная леди.

— Тереза… что ж, я думаю, она оправилась от шока, пережитого в вашем магазине, если вы об этом спрашиваете.

— На самом деле нет. — Впервые голос мистера Грейса зазвучал серьезно и несколько неуверенно. — Миссис Кресчент, когда ваша дочь посещала магазин, мне посчастливилось провести в ее обществе какое-то время, и я обратил внимание на некоторые… симптомы. Симптомы, которые меня обеспокоили, потому что… напомнили о другом случае. Но если ваша дочь в порядке и чувствует себя хорошо, то у меня камень с сердца упал.

— Мистер Грейс, — нервно и резко спросила мать, — что вы имеете в виду?

Повисла длинная пауза.

— Пожалуйста, примите мои извинения, — был ответ, такой тихий, что Трисс едва расслышала слова. — Мне очень жаль, миссис Кресчент. Я не имел права никоим образом комментировать здоровье вашей дочери. Вы оба явно любящие родители и, без сомнения, обеспечиваете ей наилучшую медицинскую помощь. Я не доктор и даже не друг семьи. Пожалуйста, простите меня и передайте наилучшие пожелания юной Терезе.

— Постойте! Погодите! — Голос матери звучал теперь чуть дальше и не отдавался таким эхом, видимо, она сделала пару шагов за уходящим портным. — Моя дочь… еще не вполне здорова. Если вы узнаете симптомы и представляете, с чем они могут быть связаны…

— Вы не поблагодарите меня за это, миссис Кресчент. — Вздох, новая пауза, во время которой Трисс послышался скрип ручки по бумаге. — Вот, это телефон магазина. Если я потребуюсь вам или вашему мужу, позвоните и попросите позвать меня. Но, миссис Кресчент, свяжитесь со мной, только если будете в полном отчаянии. Не раньше.

Прихрамывающие шаги стихли, и через несколько секунд Трисс услышала, как захлопнулась входная дверь. В полнейшем смятении она прокралась обратно в свою комнату. Что все это значит? Зачем мистер Грейс приехал к ним? Он наверняка видел, как она надевает перчатки, уходя из магазина. Он придумал всю эту историю с потерянными перчатками, чтобы найти предлог заехать к ним домой? «Он хотел поговорить обо мне с матерью».

Первым чувством, которое она испытала, было ощущение, что ее предали. Она была так уверена, что их с мистером Грейсом связывают тайные узы и что он ни слова не скажет о шести тарелках с пирожными. О каких еще симптомах он мог говорить? Но иногда взрослые так себя ведут. Они приходят к мысли, что обещание, данное ребенку, ничего не значит, пока уверены, что действуют в его интересах. Вторым чувством Трисс была крошечная дрожащая капля надежды. Вдруг мистер Грейс на самом деле знает, что с ней не так? Что, если он поможет ей?

ГЛАВА 10

ТАЙНАЯ ВЫЛАЗКА

Услышав шаги, поднимающиеся по лестнице и идущие по коридору, Трисс прыжком вернулась под одеяла, торопливо пристроила на лоб влажную фланель и изобразила на лице сонливость. Когда дверь открылась и заглянула мать, Трисс издала бормочущий звук, как будто только что проснулась.

— Прости, милая, я ненадолго. Я… просто хотела кое-что спросить. Ты разговаривала с одним джентльменом в магазине одежды? Неким мистером Грейсом?

Трисс несколько раз моргнула, потом кивнула.

— О чем вы говорили? — Ее мать заколебалась и облизнула верхнюю губу кончиком языка. — То есть он не показался… — Она умолкла, словно не вполне понимала, что хочет спросить.

— Он приятный, — ответила Трисс, надеясь, что не выглядит слишком заинтересованной. — Мы говорили о платьях и о разных вещах. Я сказала, что болела, но мне уже лучше. Он выглядел обеспокоенным. Он показался…

«Что мне надо сказать, чтобы она ему позвонила?»

— Очень странно, — пробормотала мать, и сердце Трисс упало.

Трисс тут же поняла, что неправильно разыграла карты. Ей следовало сказать, что мистер Грейс умный и здравомыслящий человек. Ей не следовало давать понять, что он ей понравился. То же самое, произнес недружелюбный голос в ее голове, было с гувернантками. Не предполагалось, что они будут ей нравиться. Если она демонстрировала, что ей нравится гувернантка или любая другая прислуга в доме, их гарантированно увольняли.

Мать вздохнула и осторожно потерла виски.

— Лягушонок, мама пойдет тоже приляжет, у меня голова болит, так что приму укрепляющее и немного посплю. Но если я тебе понадоблюсь, я у себя.

Трисс знала, что это означает. Семейный аптечный кабинет был почти полностью посвящен борьбе с недомоганиями Трисс, но там также всегда хранились несколько бутылок с маминым «укрепляющим» средством. На этикетках было написано «Винкарнис» и нарисована дружелюбная женщина в красной шляпе, поднимающая бокал. Трисс объяснили, что это тонизирующее вино сильно отличается от обычного, даже если пахнет точно так же. Доктор предписал его матери после рождения Пен. С тех пор мать прибегала к нему, когда чувствовала себя особенно взволнованной.

— Со мной будет все в порядке, — сказала Трисс, умудряясь сохранять сонные, тихие и расслабленные интонации. Ей в голову пришла мысль, от которой сердце сильно заколотилось.

После того как мать ушла, закрыв за собой дверь, Трисс лежала, внимательно прислушиваясь. Даже услышав, что мать вернулась к себе, она немного подождала, давая матери время выпить вино и лечь в кровать. Только когда воцарилась обнадеживающая тишина, Трисс выбралась из постели. Она выдвинула ящик комода и вывалила содержимое на кровать. Уложила одеяла в форме спящего человека.

У нее есть всего несколько часов, до того как мать проснется. Если ей повезет, то Трисс успеет, чтобы добраться до центра Элчестера, найти магазин одежды и подобрать предлог, чтобы поговорить с мистером Грейсом. «Я должна знать, что со мной не так. Он должен мне сказать, я же ему понравилась».

Трисс быстро оделась, накинув пальто и прихватив с собой шляпу и перчатки. Она не рискнула выйти через парадную дверь, опасаясь, что соседи заметят, как больная дочь Кресчентов выходит из дома в одиночестве, и начнут задавать вопросы. Был еще черный выход, открывавшийся на полоску огорода и прилегающий к нему переулок. Единственная проблема — незаметно проскользнуть мимо кухарки.

Осторожно спускаясь по лестнице, Трисс замерла на полпути, оглушенная воспоминанием о тихом упреке отца. «Моя Трисс — милая, спокойная девочка, она всегда хорошо себя ведет». Что бы он подумал, если бы увидел, как она ускользает из дома без разрешения?

— Прости, папа, — прошептала она.

На цыпочках она миновала столовую и заглянула на кухню. Кухарки не было видно, а из маленькой судомойни доносились успокоительные всплески и звон. Судя по всему, кухарка мыла посуду после обеда в большой цементной раковине.

Что-то стукнуло, и Трисс подскочила. Она бросила изумленный взгляд в сторону задней двери, которая обычно была заперта, а ключ висел на гвозде, вбитом в стену. Сейчас ключ был в замке, а дверь слегка приоткрыта, поэтому она стукнула на сквозняке. Трисс уставилась на дверь, потом подкралась к выходу и выглянула в огород. Между огуречными грядками и клумбами настурции торопливо шагала знакомая фигура, напоминавшая короткое эскимо в своем светло-кремовом, отделанном бархатом пальто. Пен. Открыв калитку в конце огорода, она бросила яростный ненавидящий взгляд на верхний этаж дома. Потом калитка затворилась, скрыв ее из виду.

Трисс явно была не единственным человеком, решившим воспользоваться маминым сном. Она выскользнула сквозь заднюю дверь, постаравшись прикрыть ее аккуратнее, чем Пен. «Что она делает? Куда идет?» Взгляд Пен был настороженным, но ее глаза блестели от злости и скрытого ликования. Трисс вспомнила об эпизоде, когда младшая сестра заставила ее продемонстрировать грязную ночную рубашку. «Что бы она ни замышляла, это имеет отношение ко мне».

Трисс пробежала по огороду, открыла калитку и выглянула в переулок как раз вовремя, чтобы увидеть знакомую фигуру Пен, исчезающую за углом. Трисс поспешила следом, радуясь, что порывы ветра заглушают ее шаги. А вот и Пен, важно идущая по Лайм-стрит, спрятав руки в карманы, с таким видом, словно имеет полное право тут находиться. Трисс следовала за ней на некотором расстоянии, но стараясь не терять ее из виду. Как это странно — быть не дома, в одиночестве, без разрешения! Трисс была уверена, что в любой момент может наткнуться на какого-нибудь друга семьи. К счастью, ветер дал ей повод поднять воротник, натянуть шляпу пониже и обмотать лицо шарфом. Слова отца преследовали ее. «Моя Трисс — милая, спокойная девочка, она всегда хорошо себя ведет». Но она пообещала себе, что скоро снова станет его Трисс, только сначала поймет, что с ней не так и как это исправить.

Куда бы Пен ни направлялась, путь ей явно был знаком. Она знала, какие прутья в заборе плохо закреплены и их можно вытащить, чтобы срезать путь через парк. Скользила по маленьким переулкам за домами, где приходилось прокладывать дорогу через сушившееся белье, и выходила на широкие улицы. Она была знакома с извилистыми дорожками, которые поднимались по холмам к пешеходным мостикам, откуда открывался вид на город, а потом снова уводили к переулкам. Наконец Пен дошла до перекрестка, знакомого Трисс. Направо уходила широкая улица, поднимавшаяся по холму к дорогим торговым районам, где находились Марли-стрит и магазин мистера Грейса. Дорога слева спускалась в Путтенс — район Элчестера, где собиралась молодежь. Тут вереницы магазинов перемежались танцевальными залами, барами и кинотеатрами.

Пен повернула налево. Желудок Трисс свело узлом. Магазин мистера Грейса был так близко — в нескольких поворотах, но, если она отстанет от Пен, она никогда не узнает, что замышляет ее младшая сестра. Трисс снова вспомнила выражение вины и ужаса на лице сестры, когда она поймала ее за разговором по телефону. Пен просто притворялась, чтобы заманить ее в ловушку? Или Пен имеет отношение к тем странностям, которые происходят с Трисс? «Ненавижу тебя, Пен, — про себя сказала Трисс и повернула налево, продолжая держать фигуру сестры в поле зрения. — Ненавижу».

Наконец Пен остановилась перед любопытным зданием, построенным в месте, где дорога круто изгибалась, и потому имевшим форму клина. Высоко наверху, под фонарями, висела табличка со словами «Ломтик жизни». Кремовые стены усиливали сходство с кусочком пирога. На них висели плакаты с Тедой Барой, бросавшей на зрителя знойный взгляд, Джоном Бэрримором и его знаменитым носом и Рудольфом Валентино, страстно прижимавшим к себе молодую женщину, которая, судя по всему, совершенно не возражала. Это был кинотеатр, незнакомый маленький кинотеатр, о котором Трисс никогда даже не слышала. Тем временем Пен поднялась по ступенькам и миновала стеклянную вращающуюся дверь.

Трисс нерешительно остановилась на улице. Это и есть ответ? Неужели Пен сбежала из дома, чтобы без спроса посмотреть кино? Если подумать, субботний день — это время, когда большинство кинотеатров проводят популярные дешевые сеансы для детей. Ее глаза скользнули по афише рядом с дверью. Разумеется, она рекламировала детские утренние сеансы. Главной картиной было «Убийство в казино „Миднайт“», и еще показывали многосерийный фильм «Незримое лезвие». Оба фильма были как раз во вкусе Пен. Она обожала гангстерские фильмы и любые другие картины, где люди стреляли друг в друга или падали со скалы. Одолеваемая дурными предчувствиями, Трисс поднялась по ступенькам и вошла в кинотеатр.

Семейные походы Кресчентов в кино всегда приводили их в «Рапсодию» на окраине города. Это был большой роскошный кинотеатр в египетском стиле, весь в красных и золотых цветах и с пианино, которое поднималось на специальной платформе перед самым началом фильма. Мать всегда утверждала, что остальные кинотеатры — «большие бараки», куда «ходит кто попало» и где «можно подцепить блох».

Вход в кинотеатр был расположен со стороны узкого края ломтика, поэтому Трисс не удивилась, обнаружив, что вестибюль очень маленький. Здесь странным образом смешивалось старое и новое, величественное и сомнительное. Ярко-красный ковер волнующе поскрипывал, но темная краска на стенах облупилась.

За обшарпанным столиком сидела молодая женщина с вишневыми губами и золотыми волосами, напоминавшими взбитые сливки. Пен нигде не было видно. За спиной женщины находился дверной проем, где была натянута бархатная веревка и откуда доносилась какофония голосов. Рот Трисс пересох, когда женщина одарила ее специальной улыбкой «для детей».

— Не надо так тревожиться! — ободряюще сказала она. — Это самое начало. Если ты проскользнешь внутрь прямо сейчас, ты застанешь начало многосерийного фильма. — Она произнесла слово «проскользнешь», очаровательно нахмурив носик. — Три пенни за партер, три полупенни за балкон. — Ты возьмешь балкон, верно?

На секунду Трисс растерялась, но вспомнила, что в кармане пальто кошелек с карманными деньгами. Она поколебалась, потом выудила три полупенни, получила металлический жетон и вошла в дверной проем позади стола. С балкона ей будет хорошо видно зал, и она найдет Пен. Она прошла в дверь с вывеской «Балкон», на секунду остановившись, чтобы отдать жетон безмолвному контролеру с землисто-желтым лицом, и поднялась по лестнице. Шум становился все громче и громче.

Балкон оказался пустым. Но зал под ним бурлил. На твердых деревянных скамьях сидели дети всех возрастов — от громко орущих младенцев до девочек-подростков на задних рядах, которые сплетничали и очищали картофелины. Дети швырялись скорлупой орехов, вставали на скамейки и перекрикивались. Топали ногами и свистели, требуя начала фильма. Трисс пыталась высмотреть крохотную фигурку Пен, но безуспешно.

По рядам прошла женщина со строгим узлом на затылке, что-то распыляя в воздухе на детские головки. Все отнеслись к этому как с само собой разумеющемуся. Химический запах лаванды достиг Трисс, и она подумала, что, может быть, это средство от блох. Когда за пианино сел мужчина и начал играть, публика взорвалась от возбуждения. Комната потемнела, и серебристый экран волшебным образом ожил, показывая последние известия. Премьер-министр мистер Болдуин в теплом пальто беззвучно говорил, моргая в лучах солнечного света.

Потом началась первая серия: показывали молодую женщину, запертую в погребе, быстро наполнявшемся водой. Большая часть публики приняла эту историю близко к сердцу и начала выкрикивать в ее адрес предупреждения и читать субтитры друзьям, которые не могли рассмотреть их на экране. Когда героиня совершила малоправдоподобный и слишком изобретательный побег, в ответ послышались одобрительные возгласы, смех и свистки.

В любой другой день Трисс тоже увлеклась бы происходящим, мерцание огромного экрана наполняло ее почти невыносимым возбуждением. Но сегодня она была слишком погружена в рассматривание зрителей, высвечиваемых вспышками экрана, тщетно пытаясь найти Пен. Может быть, Пен заплатила три полупенни за место наверху? Большая центральная колонна загораживала другую половину балкона. Трисс бочком пробралась к колонне и осторожно выглянула из-за нее.

Пен обнаружилась в дальнем конце балкона. Младшая сестра ерзала и не обращала ни малейшего внимания на экран. Она снова и снова бросала взгляды налево, на стену, противоположную Трисс. Но там ничего не было — просто темная стена, покрашенная в глубокий красный цвет. А потом внезапно это случилось. В стене появился слабо освещенный прямоугольник маленькой двери. Пен тоже его увидела, замерла, потом тихо пробралась мимо стульев и исчезла в стене.

В этом дверном проеме было что-то такое, отчего все инстинкты Трисс встали на дыбы. Она что-то почуяла. Нет, почувствовала на вкус. Нет, ни то ни другое, но в воздухе было что-то такое, отчего у нее свело язык и зубы. Странное. Знакомое. Напомнившее ей о Гриммере. Она не хотела идти следом за Пен в этот загадочный полусвет. Но знала, что придется.

Серия сменилась мультфильмом. Испуганный кот Феликс с преувеличенной осторожностью крался мимо спящей собаки, согнув плечи. Его приключения озарили публику ярким мигающим светом, и Трисс молча прокралась к ждущей двери.

ГЛАВА 11

АРХИТЕКТОР

Когда Трисс приблизилась к загадочной двери, радостные крики публики начали стихать. Их словно заглушил туман, звуки пианино превратились в металлическое позвякивание, будто вдали звенели коровьи колокольчики. За дверью тянулся узкий коридор с простым серым ковром на полу и серыми в узорах обоями на стенах. Трисс нерешительно заглянула внутрь. Налево коридор переходил в лестницу вниз, направо — заканчивался крашеной белой дверью, перед которой стояла Пен. Трисс увидела, как Пен стучит в дверь. Через пару секунд дверь открылась, и младшая сестра вошла в нее.

Ковер странно хрустел под ногами Трисс, когда она шла по коридору, — мягкий, но колючий, тонкий, но волокнистый. Стены очень напоминали бархат, который местами побрили, чтобы получился узор. Когда она протянула руку, чтобы потрогать его, обнаружила, что кончиками пальцев прикасается к перьям. Она погладила стену, и по узору пробежала едва заметная дрожь, как будто стена была живым существом и встопорщила перья.

Пен оставила дверь приоткрытой, и Трисс устроилась у щелочки, чтобы наблюдать за происходящим. Она увидела маленькую, едва освещенную комнату, частично закрытую фигурой Пен, которая остановилась сразу за порогом. Слабый белый свет мигал, как в зале, из которого она только что ушла.

— Мисс Пенелопа Кресчент. — Кто-то подошел пожать Пен руку, какой-то очень высокий мужчина.

Хорошо поставленный голос, уверенный и будто созданный для того, чтобы отдавать приказы. В то же время в его интонации угадывалось нетерпение, как будто его отвлекали мысли о чем-то очень важном. Он снова отошел, оказавшись на линии взгляда Трисс, и она наконец смогла его рассмотреть.

Ее первой реакцией был шок. Незнакомец был не просто красив, он был прекрасен, как кинозвезда. Короткие, аккуратно причесанные волосы блестели, словно мед, и у него были маленькие светлые усики, как у Дугласа Фэрбенкса, на кончиках загибавшиеся вверх. Он был одет не в приличествующий дневному времени суток костюм с пиджаком и жилетом вроде тех, что в будние дни носил ее отец, а в то, что ее родители называли «спортивный комплект» — по последней моде. На нем был свитер с V-образным вырезом поверх выглаженной до хруста белой рубашки, удобные свободные брюки, именовавшиеся оксфордскими мешками,[7] и двухцветные туфли — белые со светло-коричневым. На плечи он набросил идеально скроенное серо-коричневое пальто, и Трисс решила, что он явился сюда с какого-то куда более шикарного мероприятия.

— Всегда рад. Прошу вас. — Он сделал еще шаг назад и вытянул руку широким приглашающим жестом.

Трисс показалось, что она заметила блеск под его манжетой, кажется, металл. Пен приняла его приглашение и прошла в глубь комнаты. Трисс сглотнула и рискнула приоткрыть дверь комнаты еще на дюйм-другой, чтобы лучше видеть.

Источник прерывистого света оказалось легко определить. Вся стена справа представляла собой бурлящую трепещущую массу серо-серебристых движущихся объектов. Это было кино, никаких сомнений, но Трисс не видела ни проектора, ни белого луча, который пересекал бы комнату и падал на экран. Трисс изумленно смотрела, как немая героиня, воплощение оскорбленной добродетели, отрицательно качала головой и отвергала дары некоего гладковолосого Лотарио. Только когда по экрану пошли титры задом наперед, Трисс поняла, что, должно быть, смотрит на обратную сторону экрана кинотеатра.

Трисс слышала, что некоторые дешевые кинотеатры, экраном в которых служила натянутая простыня, иногда ставили несколько стульев с другой стороны экрана и брали полцены с тех, кто смотрел фильм в зеркальном отражении. Но поверхность, на которой двигались фигуры, выглядела как стена, а не как простыня. И если она достаточно тонкая, чтобы пропустить свет, почему она больше не слышит пианино и возгласов публики?

Остальная часть комнаты была удивительна своей обыкновенностью. Если не считать стен, отделанных такими же не то обоями, не то перьями, как и коридор, она выглядела совершенно заурядной гостиной: кресла с цветочным узором на обивке, бабушкины часы, накрытый скатертью стол с чайным сервизом и радио. Трисс не могла взять в толк, как такая комната могла оказаться по ту сторону экрана; мерцающий белый свет заставлял все в ней казаться беспокойным. Тени прыгали и бились, словно крылья.

Пен несколько неуклюже устроилась на большом позолоченном кресле лицом к перевернутому экрану. Ее ноги не касались земли, и она спустила рукава так, чтобы они закрывали ладони, — верный знак, что она на грани.

— Прекрасный выбор. Лучшее место из всех. — Незнакомец с кинематографическими усами подошел и остановился рядом с ее креслом, глядя на экран. — Самый хороший способ увидеть, что происходит, — это смотреть с тайного места. Подкрадись к миру сзади, застигни его врасплох — и поймешь, что он такое на самом деле…

— Мистер Архитектор! — решительно перебила его Пен. — Я хотела поговорить с вами.

«Мистер Архитектор»? Трисс взглянула на него с новым интересом. Отец говорил, что в ее падении в Гриммер может быть виноват человек, с которым он связан по работе. Как инженер, отец работал с большим количеством архитекторов. Может быть, и с этим тоже?

Внимательно рассматривая Архитектора, Трисс испытывала растущее чувство дискомфорта. Он был очень хорош собой, она это видела, но, если присмотреться, трудно понять, чем именно он хорош. Его очарование было как солнечный свет, бьющий в глаза и смазывающий подробности. Когда она изо всех сил сосредоточилась, она обнаружила, что смотрит на осколки и обломки, совсем не напоминающие Дугласа Фэрбенкса. У него были очень светлые глаза, и она осознала, что не может запомнить их цвет. Зубы слишком белые, аж отдающие в голубизну, узкий подбородок. Когда он улыбался, уголок рта как-то так изгибался, что наталкивало на мысль о предательском гвозде, торчавшем в ковре на лестнице.

— Насколько я понял из нашего телефонного разговора… — Архитектор долго разглядывал Пен. — Вы просили о встрече… И вот мы тут.

Мысли Трисс метнулись к торопливому отступлению Пен из кабинета отца. «Значит, она все-таки звонила по телефону! Она звонила этому человеку! Но… почему оператор это не зафиксировал? И вообще, зачем она ему звонила?»

— Говорят, картина стоит тысячи слов, — продолжал Архитектор, — и ваше лицо, мисс Кресчент, — это картина. До сих пор я полагал, что увижу на нем тысячу счастливых слов, но нет.

— Разумеется, я несчастлива! — отрезала Пен, привычно находя уверенность в приступе ярости.

— Нет. — Он рассматривал ее своими бледными очами. — Полагаю, вы из людей того сорта, которые никогда не бывают счастливы, но которые делают мир куда более интересным в попытках это счастье обрести. Ну хорошо. Не будем об этом.

Пен моргнула, и Трисс практически почувствовала, как слова Архитектора прошли мимо нее, как аккуратные маленькие ручейки обтекают неподатливый камешек.

— Я несчастлива, — упрямо продолжила Пен, — и вы знаете почему. Вы меня обманули!

— Обманул. — Это был не вопрос и не возмущение. Архитектор просто уронил это слово, как мог бы бросить на стол непонятный предмет, чтобы изучить его. Несколько секунд он молчал, задумчиво выгнув брови, затем покачал головой. — Не уверен, что понимаю, о чем вы.

— Нет, понимаете! — нахмурилась Пен и стукнула пятками по ножкам королевского кресла. — Мы заключили сделку! И я сделала все, что вы попросили! Я принесла страницы из дневника, и расческу, и все остальное! Я даже заставила Трисс прийти к Гриммеру! Вы сказали, если я все это сделаю, вы ее заберете!

Прячущаяся за дверью Трисс зажала рот обеими руками, чтобы не вскрикнуть. Охватившая ее злость была настолько всепоглощающей, что казалось, это чувство существует где-то снаружи, словно огромное животное, наблюдающее у нее из-за плеча и горячо дышащее в шею.

— Да? — Архитектор проявлял не большую озабоченность, чем кошка, греющаяся солнечным днем на заборе.

— Я думала, вы заберете ее и все кончится! Я просто хотела, чтобы она исчезла. Я не просила… об этом! — Пен дико взмахнула рукой в неопределенном направлении, как будто показывала в адрес кого-то, видимого только ее мысленным взором.

— Я всегда держу слово. — Высокий мужчина улыбнулся. — Через несколько дней она исчезнет. Несколько дней.

Трисс сглотнула, и ее ярость снова сменилась страхом. Значит, она все-таки в опасности.

— Дней? — взорвалась Пен. — Дней вот этого? Это не то, что я хотела, и вы это знаете! Это ужасно! Ненавижу!

— Я не обещал дать вам то, чего вы хотели. Только то, что вы просили. — Мужчина безразлично пожал плечами.

Может быть, это была просто игра света, но Трисс показалось, что ткань его пальто тоже вздрогнула, от воротника до подола пробежала рябь. Ее поразило, что пальто имело тот же оттенок, что странный ковер и стены.

— Вы не можете так со мной обращаться! — Пен вонзила ногти в ладони и сморщила лицо, словно старую салфетку. — Вы должны избавиться от этой штуки и сделать все как надо, или… или я всем расскажу!

Архитектор, в этот момент отворачивавшийся от нее с улыбкой на лице, замер на месте. А вместе с ним и мотыльки в мерцающем свете. И маятник часов. Даже фигуры на серебряном экране остановились посреди своей вечеринки; сжимая бокалы с шампанским и поворачиваясь к Пен, они столпились, словно в ожидании шторма или взрыва.

— Расскажете? — Его голос был очень-очень мягким. Он повернулся лицом к Пен и, казалось, вырос на несколько дюймов. Его пальто ощетинилось, словно шерсть сердитой кошки, и Трисс показалось, что в его глазах загорелся свет, как будто в них отразилось не видимое никому бурное небо. — РАССКАЖЕТЕ? — Он не просто прокричал это слово, он завопил его во всю мощь своих легких с ужасающей истерикой ребенка, которого лишили игрушки. — Но это нарушение нашей сделки!

Почему-то это было совсем не смешно. Детское возмущение придало его словам еще более странное и пугающее впечатление. Наблюдать, как взрослый без стеснения поддается вспышке гнева, было все равно что видеть, как с ошейника большой злой собаки отваливается цепь.

Пен сжалась в комок на кресле, поджав колени к груди и в защитном жесте подняв кулаки к лицу.

— Мне наплевать! — завопила она. — Я всем расскажу, что случилось с Трисс. Я расскажу, где вы находитесь! Я расскажу о ваших друзьях, птицах и телефонах!

Повисла долгая пауза, во время которой задули безмолвные зимние ветры и Архитектор перестал быть красавцем. Затем мотыльки продолжили свои метания на свету, маятник снова начал отбивать время, и персонажи фильма снова заскользили на экране, игнорируя происходящее в гостиной.

— О, в вашем обществе никогда не бывает скучно, мисс Кресчент. — Он расслабил плечи и выпрямился, улыбаясь под опущенными светлыми ресницами и глядя на свои карамельно-молочного цвета туфли. — Что ж, да не скажут никогда, что я оставил кого-то неудовлетворенным нашей сделкой. Я серьезно отношусь к подобным вещам. Очень серьезно. Раз уж вы так настойчивы, видимо, мне придется поговорить с некоторыми людьми и изменить некоторые договоренности. Вы извините меня?

Пен кивнула, медленно опуская кулачки и не отводя взгляда от Архитектора. Он не спеша двинулся к двери в дальнем углу комнаты, потом заколебался, видимо, раздумывая, заговорить или нет.

— Дорогая, — наконец начал он, — я… должен попросить вас ничего не трогать в мое отсутствие. Вещи в этой комнате, какими бы простыми они ни были, важны для меня.

Когда Архитектор вышел через другую дверь, Трисс увидела, как младшая сестра окинула комнату хищным взглядом, полным яростного любопытства. «Он понимает, к кому он только что обратился с просьбой?» Несколько секунд Пен прислушивалась, потом выбралась из кресла и принялась обходить комнату, внимательно рассматривая радио, а затем опустившись на колени, чтобы изучить дно стола. Поэтому только Трисс заметила, что фигуры на мерцающем экране перестали заниматься тем, чем должны были, и начали придвигаться ближе, чтобы взглянуть на Пен.

Их было шестеро, трое мужчин и три женщины. Сцена представляла собой пикник на природе, так что все персонажи были одеты в прогулочные костюмы и пальто. В качестве декораций выступали серебристые холмы и цветущие деревья.

Одна женщина подняла кулак и постучала в невидимый экран с той стороны. Что-то коротко произнесла, и появились титры. Разумеется, они читались справа налево, но были на экране достаточно долго, чтобы Трисс, прищурившись, смогла их прочитать.

«ЭЙ!»

Другие фигуры тоже начали с криками колотить в экран, пытаясь привлечь внимание Пен. Титры сменились, буквы стали еще больше:

«ЭЙ! ЭЙ ТЫ! ЭЙ ТЫ ТАМ!»

Эти слова задержались еще на более долгое время, погрузив комнату в относительную темноту, так что Пен наконец с раздражением посмотрела на экран, и тогда они опять сменились.

«ДА, ТЫ! ТЫ В ОПАСНОСТИ!»

Пен подалась вперед, шевеля губами в попытке прочитать слова, потом выпрямилась, подняв брови и с сомнением поджав губы.

«ОН СОЛГАЛ ТЕБЕ. ОН УШЕЛ ЗА ПРИСТАВАМИ».

— Приставами? Кто такие приставы? — громко спросила Пен.

Фигуры на экране начали бросать энергичные взгляды на дверь, через которую вышел Архитектор, и делать руками знаки «тсс». Пен шагнула к двери, за которой пряталась Трисс, но серебристая компания запрыгала от волнения и предостерегающе замахала руками.

«НЕТ, НЕ ТУДА! ОНИ ЖДУТ ТЕБЯ!»

Пен нерешительно остановилась. Трисс, напрягшись при мысли, что Пен сейчас выбежит ей навстречу, вопросительно глянула в коридор. Однако в этом направлении никаких приставов не наблюдалось. На экране один мужчина бросился к машине, припаркованной почти за краем кадра. Он открыл дверь и выжидательно взглянул на Пен. Остальные киногерои стояли на переднем краю экрана и яростно манили ее к себе.

«СЮДА! СКОРЕЕ! В МАШИНУ! ТЫ МОЖЕШЬ СБЕЖАТЬ С НАМИ!»

Пен сомневалась, на ее лице отразилась внутренняя борьба. Потом она сжала челюсти и решительно двинулась к экрану. Неуверенно протянула руку и похлопала по мерцающей стене. Фигуры сразу же бросились к ней, бесцветные руки схватили ее за плечи и одежду. Лица расплылись в ликующих улыбках. На этот раз титры не появились, но слова можно было угадать по их губам.

«ПОЙМАЛИ!»

Пен закричала. Когда бесцветные руки вцепились в Пен, Трисс заметила, что кожа и одежда Пен пошли пятнами, словно по ней начал распространяться сверкающий серебряный лишай. Пен потеряла равновесие, и ее затянули в сельский пейзаж на серую траву. Она сделала отчаянный рывок в сторону гостиной, но смогла только ухватиться за край экрана. Ухмыляющиеся персонажи держали ее за одежду, руки и ноги, и Трисс заметила, что хватка Пен начала ослабевать. Теперь Пен была почти полностью поглощена серостью, за исключением одной цепкой руки, и даже ее кожа постепенно теряла цвет. Ее вопли были беззвучными, щеки блестели от слез.

«Так ей и надо. Так ей и надо, вредине. Она сама накликала на себя беду. Ох, Пен, ты маленькая свинья. Ненавижу тебя. Я ненавижу тебя».

Выдав свое укрытие, Трисс бросилась в комнату. Подбежала к экрану как раз в тот момент, когда Пен выпустила его край, и схватила ее запястье обеими руками. Трисс почувствовала, как ее пальцы закололо иголками, и, бросив взгляд на ладони, увидела, как по ним словно распространяются капли ртути. Злорадный триумф на лицах участников пикника сменился замешательством и яростью, когда Трисс начала тянуть Пен за руку изо всех сил, наполовину вытащив сестру из экрана, все еще серебристую и безмолвную.

Перетягивание длилось несколько секунд. Сияющие пальцы вцепились в пальцы Трисс, силясь разогнуть их. Трисс в отчаянии ткнула одной рукой наугад в экран. Один мужчина откатился, хватаясь за лицо. Остальные в ужасе уставились на Трисс, и она воспользовалась моментом. Рывок потребовал все ее силы, и она почувствовала, как ее плечи трещат от напряжения. Секунду спустя Пен лежала рядом с ней на полу гостиной, все еще бесцветная и безмолвная, но живая.

ГЛАВА 12

ЧУДОВИЩЕ

Времени лежать без сил и бездействовать не было. Фигуры по ту сторону экрана снова двинулись вперед.

— Бежим! — Трисс вскочила на ноги, и мерцающая фигурка сестры сделала то же самое.

Потащив Пен к двери, Трисс бросила взгляд через плечо и увидела, как участники пикника тянут руки к убегающим девочкам. Теперь все они приобрели одинаковую форму и одно лицо — лицо беззвучно кричащего Архитектора с горящими от ярости глазами.

Дети в зрительном зале производили слишком много шума, чтобы заметить, как две девочки несутся по балкону. Даже когда они обе скатились по лестнице, Пен не издала ни звука, и Трисс внезапно осознала, что и она движется неестественно тихо. Потом они вывалились через дверь в вестибюль, пронеслись мимо женщины за столиком, не успела она рта раскрыть, и выскочили на улицу. На секунду паника заставила Трисс остановиться, а затем рвануть обратно к дому. Поднимаясь по холму, Пен следовала за ней по пятам приземистой серебряной тенью.

Только пересекая парк, девочки наконец замедлили бег. Нырнув в тень небольшой рощицы, они остановились на пару секунд перевести дыхание и посмотреть, не преследуют ли их серые фигуры. Никого.

Пен сложилась вдвое, уперевшись руками в колени, и молча выкашливала клубы серебристой пыли. Ее кожа продолжала блестеть и светиться. На глазах Трисс вокруг головы ее сестры покружил мотылек и попытался сесть ей на щеку, явно привлеченный светом. Пен смахнула его и продолжала откашливаться, пока наконец ее щеки не порозовели.

Волосы Трисс на затылке встали дыбом. Она больше не задыхалась от бега, теперь ее переполняла буря эмоций. Она больше не могла их сдерживать. Схватила сестру за плечи и затрясла изо всех сил.

— Ты маленькое чудовище! Ты попросила этого человека похитить меня!

Пен секунду смотрела на Трисс, потом без предупреждения бросилась вперед и обхватила ее руками.

— Трисс! Это правда ты? — Слова прозвучали едва слышным хрипом. Пен душили слезы, к тому же голос был каким-то далеким, словно доносился из-за стены. — Трисс, Трисс, Трисс, как я рада тебя видеть!

Трисс сердито и расстроенно смотрела на растрепанные серебряные волосы Пен. Ей хотелось вырваться, но теперь это было почему-то трудно.

— О, прекрати! — прошипела она со всей злостью, которую смогла в себе вызвать. — Ты заманила меня к Гриммеру! Ты надеялась, что он меня утопит?

— Нет! — Пен отпустила ее и сделала несколько шагов назад, широко распахнув глаза. — Он сказал, что просто заберет тебя. И все должно было стать лучше. Маме и отцу должно было стать лучше, они должны были перестать все время сердиться и расстраиваться!

Следить за ходом мысли Пен было тяжело. Ее голос поднимался и падал, напоминая плохо работающий двигатель. Во время пауз Трисс казалось, что за спиной сестры на коре дерева и кое-где на листьях появляются белые буквы.

— Ты глупая… — И Трисс умолкла, словно ее тоже одолела тишина.

Пен сильно нахмурилась и что-то пробурчала. Это было похоже на «извини», но беззвучное, и сияющее слово, появившееся за ее спиной, было частично закрыто листьями, — маленькая галактика нечитаемых блесток.

— Но ты здесь! — более разборчиво продолжила Пен. — Трисс, Трисс, что произошло? Где ты была? Как ты вернулась?

— Вернулась? — уставилась на нее Трисс. — Где я была? Я шла следом за тобой. Я видела, как ты выскользнула из дома, и следила за тобой, пока ты не привела нас в кино. Что, по-твоему, мне оставалось делать?

На лице Пен шевелились и танцевали серебряные пятна, словно ее освещала сквозь движущуюся листву серебряная луна. Трисс заметила, как внезапно изменилось ее выражение лица, когда сестра все поняла. Серебряный оттенок усиливался по мере того, как ее настроение становилось хуже. Пен прокричала одно-единственное беззвучное слово. На этот раз буквы, проступившие на стволе дерева, были достаточно большими и читались, несмотря на неровности коры и дневной свет.

«ТЫ!»

Пен с отчаянным выражением лица отступила на несколько шагов.

«ЭТО ТЫ! ТЫ МЕНЯ ОБМАНУЛА!»

— Я? — крикнула Трисс, больше не беспокоясь, что в парке их услышат. — Я тебя обманула? Посмотри, что ты со мной сделала!

Трисс выдернула прядку волос из головы, не чувствуя боли, и протянула ее сестре. Через несколько секунд почувствовала, как они меняются в ее руке, становятся сухими и хрустящими. Потом ветер вырвал обломки изящного листа из ее пальцев, унося их прочь, словно конфетти.

— Я разваливаюсь на части! — Вся боль Трисс выплеснулась в этом крике, а голос стал настолько грубым, что она едва узнала его. — Почему это со мной происходит?

Пен с тем же самым отчаянным, полубезумным выражением лица смотрела, как с пальцев Трисс опадают последние коричневые крошки. Трисс почувствовала перемену в младшей сестре еще до того, как она повернулась, чтобы убежать, и прыгнула вперед, хватая ее за руку. Пен беззвучно завопила и попыталась разжать пальцы Трисс, даже укусила ее. Отчаяние в ее глазах ни с чем нельзя было перепутать. Но Трисс тоже была в отчаянии. С неожиданной для самой себя силой она шагнула вперед, толкнула Пен, и та упала в переплетение древесных корней. Пен издала полузадушенный возглас и осталась лежать там, потирая ушибленную руку.

— Что со мной сделали? — закричала Трисс. — Что случилось у Гриммера? Скажи мне!

— Иди к черту! — ответила Пен, ее вернувшийся голос звучал пронзительно и почти зло. — Ты знаешь, что случилось! Ты была там!

— Но я не помню! Я ничего не помню о том дне! Я многого не помню… Поначалу я толком не знала, кто вы — ты, мать, отец. И дом кажется мне незнакомым, и я вижу вещи, которые не могут быть реальными, и я все время хочу есть, и все это твоя вина! Что этот человек со мной сделал?

На лице Пен отразилось понимание, граничащее с завороженным ужасом.

— Ты не знаешь? — прошептала она. — Но… ты должна! Ты должна помнить, как ты выбралась из Гриммера!

Трисс заколебалась, когда на поверхность ее разума снова всплыло странное ощущение, словно мертвая рыба. Вокруг нее холодная темная вода, над головой свет и силуэты двух мужчин…

— Нет! — вскрикнула она. — Это просто… отдельные эпизоды. И я совсем не помню, как я упала.

— Это потому, — с трудом выдавила Пен, — что ты туда не падала.

И Трисс снова оказалась на краю, в точности как во время своей полуночной экскурсии к Гриммеру. Стоя на краю ужасной правды, которую она, в конце концов, не хотела знать. Но в этот раз она подошла слишком близко, и убежать не получится.

— Что? — Она услышала, как ее слабый голос задает вопрос.

Пен тяжело дышала. В ее глазах все еще читались отчаяние и безумие.

— Они набросили на нее большой мешок, — быстро заговорила она. — Она попыталась отбиться, но они спеленали ее и положили в машину. А потом вернулись, неся вещи, которые я им дала: расческу, дневник и все остальное. И бросили их в Гриммер. Принесли большую куклу, сделанную из листьев, веток и шиповника, и тоже бросили ее в воду. Потом тот мужчина, что ниже ростом, начал издавать какие-то звуки, похожие на дующий ветер. И ветер ответил. А потом по воде пошла рябь, и что-то начало подниматься на поверхность. Выходить из воды. Оно было сделано из веток, бумаги, каких-то клочков, кусочков и шипов, глаза были нарисованы, но, когда вода стекла, эта штука стала выглядеть как Трисс. Она выбралась на берег и остановилась. И улыбнулась. А я убежала обратно в дом. Но она последовала за мной. Вошла в дом, с нее стекала вода. И все подумали, что это Трисс.

Земля под ногами Трисс утратила твердость. Вместо почвы под ней оказалось предательское море, и его волны поднимались и опускались в такт с ее дыханием.

— Но я Трисс, — сказала она. Правда, теперь ее голос звучал далеким и нереальным.

Пен ничего не сказала и просто смотрела на нее твердыми, как пули, глаза.

— Я Трисс! — Она попыталась придать больше силы своему взгляду.

Пен лишь смотрела и смотрела.

— Я Трисс! — завопила Трисс, используя всю мощь своих легких, как будто могла заставить эти слова стать правдой. — Ты лжешь!

Ветер начал усиливаться, листья зашелестели сильнее, как будто воздух вскипел. Пен дернулась в сторону, прижимаясь к голым корням, чтобы оказаться как можно дальше от Трисс. Пошатываясь, она встала на ноги, и Трисс прыгнула вперед, изо всех сил ударив ее по лицу. Пен издала высокий резкий вопль ужаса и боли и рухнула обратно на корни, прижимая руку к щеке. Она бросила на Трисс обезумевший взгляд, и та слишком поздно осознала, что он означает, что он всегда означал. Не гнев, не ненависть, но страх. Потом Пен повернулась, поднялась и неуверенными шагами побрела к калитке сада, и вокруг ее маленькой фигурки продолжали опадать серебряные хлопья.

Старшая девочка не стала ее преследовать. Она медленно подняла руку и взглянула на нее, заметив влажные красные следы на указательном, среднем и безымянном пальцах. «Я сделала Пен больно. Я правда сделала ей больно. У нее пошла кровь». Она долго смотрела на слабые красные следы, и ветер ревел так сильно, словно огромную страницу рвали на две части.

— Я Трисс, — прошептала она.

Но знала, что это неправда.

ГЛАВА 13

ГРАНЬ

Не-Трисс стояла посреди парка, глядя на свои окровавленные пальцы, и хотела бежать. Бежать, бежать, бежать прочь от чудовища. Но куда? Она и есть чудовище. Однако она все равно побежала, улица за улицей, ее подошвы немели от ударов. В лицо дул порывистый ветер, и она скалила зубы ему навстречу, пока они не заныли от холода. Куда ей бежать? Домой? «Мамочка, папочка, помогите мне, пусть это все будет неправдой…» Но они не могли ей помочь. Они не могли отменить правду. Она — не их маленькая девочка. Зачем им вообще ей помогать? Если она расскажет им, кто она на самом деле, они в ужасе отшатнутся от нее.

Не-Трисс неслась по переулку, продираясь сквозь зигзаги развешанного белья. Ощущая струящуюся ткань под пальцами, она выла и металась. Стон, рвавшийся из ее рта, не походил на человеческий. В нем слышался жалобный треск ломаемых ветром деревьев, стальная какофония криков чаек, пронзительная нотка ветра в сердце шторма. Со всех сторон до нее доносились звуки захлопывающихся дверей и испуганные голоса. Она рвалась вперед, торопясь убежать, пока никто не пришел выяснить, что происходит.

Она вылетела из одного переулка и вбежала в следующий, ноги несли ее по боковым улочкам, по обе стороны которых стояли дома. Она чувствовала странный запах — густой запах темной воды, достаточно застоявшейся, чтобы таить в себе опасность. Брусчатка уступила место истертым камням мостовой, и вот ее ноги стучат по деревянной пристани, холодной и влажной, словно поцелуй мертвеца. Небо распахнулось перед ней огромной белой страницей, на которой виднелись крошечные росчерки птиц. А вот вздымается Эл, у него неровная серая спина, такая широкая, что деревья на дальнем берегу кажутся игрушечным, а дома — со спичечный коробок.

На краю пристани ноги Не-Трисс подвели ее, и она упала на колени. Наконец ее всхлипы начали походить на человеческие. Слезы туманили взгляд, сильно жгли глаза и склеивали ресницы. Промокнув веки, она увидела, что ее слезы — не соленая вода, а что-то тягучее. Она уставилась на липкие нити, не сразу поняв, что это такое. Паутина. Она плачет паутиной.

Онемев от отчаяния, она безучастно смотрела на блестящую темную реку и слушала, как та бьется и лижет причал. Она почувствовала, что вода ждет ее. Она выбралась из Гриммера. Возможно, этой воде суждено поглотить ее с головой, замкнув круг. Родители Трисс не могут сделать так, чтобы это закончилось. А река может. Вероятно, для всех будет лучше, если Не-Трисс действительно бросится в воду и избавит мир от чудовища…

— Но я не хочу! — громко крикнула она, яростно стирая паутину со щек. — Даже если я не Трисс, я живая! Я кто-то, пусть даже у меня нет имени! И я не хочу утопиться или рассыпаться на части! Я не хочу умирать!

«Итак, — прошептал подлый голос в ее голове, — настоящая Трисс исчезла. Почему теперь я не могу занять ее место? Если я смогу сделать так, чтобы со мной было все в порядке, и никому не скажу, откуда я взялась, то могу быть по-настоящему хорошей Трисс — помогать по дому, может, даже быть доброй к Пен. Я могу стать лучше, чем настоящая Трисс».

Как только эта мысль сформировалась в ее голове, Не-Трисс вспомнила, как Пен описала похищение Трисс — ее другого «Я», которое насильно засунули в машину и увезли. Где сейчас настоящая Трисс? Что с ней? Она в опасности?

— Мне все равно! — Не-Трисс зажала уши, как будто таким образом могла избавиться от собственных мыслей. — Это не моя вина! И… я тоже Трисс! Они и моя семья! Это и мой дом! Мне больше некуда идти!

Но ей было не все равно. Она ничего не могла с этим поделать. Ее тезка где-то в плену у Архитектора и, может быть, сейчас плачет так же горько. Может быть, она отчаянно ждет, что родные спасут ее, не понимая, что они даже не знают о ее исчезновении.

«Никто. Никто, кроме меня и Пен. Если я ничего не сделаю, ее убьют или засунут в киноэкран».

— Но… если она вернется домой, что будет со мной? — прошептала Не-Трисс, пряча лицо в ладони, и слезы прилипали к ее пальцам. — Что же мне делать?

Очевидно, ей надо что-то делать. Иначе на этом свете не останется вообще ни одной Трисс.

Трисс возвращалась домой, и мир выглядел иначе. Как будто она впервые смотрела на него настоящими глазами, больше не пытаясь убедить себя, что все выглядит нормальным. Мир вокруг обрел новые оттенки. Стены и деревья сговаривались между собой, и их безмолвное бормотание распространялось по воздуху, словно кровь по воде. Она замечала разные вещи, например то, что ее шаги практически беззвучны, даже когда она бежит. Раньше она чувствовала себя в отчаянии, но при этом хотя бы ощущала, как ее невидимым коконом обволакивает любовь родителей. Теперь она знала, сколь небольшое усилие требуется, чтобы сорвать его. Ее мысли ходили по кругу, пока она бежала домой.

«Я должна выяснить, что происходит. Тогда, может быть, я пойму, что со мной не так. Возможно, я найду способ спасти настоящую Трисс и помочь Себастиану. И, быть может… может… может… если я это сделаю, они не будут возражать против двух Трисс». Но она не могла в это поверить, и когда наконец в поле зрения показался дом Кресчентов, ее чувства завертелись, словно ураган. «Я не могу позволить им узнать, кто я такая, не могу, не могу! Но Пен знает! Как я помешаю ей рассказать? Нет, Пен не скажет. Не сможет, иначе ей придется рассказать, что она натворила».

«Я сделала ей больно. Причинила боль Пен. Может быть, сильную».

Не-Трисс снова уставилась на свои пальцы, не вполне уверенная, что она смогла ударить Пен до крови. Может, у нее есть когти, прячущиеся, как у кошки. Она не хотела думать о том, что сделала Пен больно, или о том, что на лице младшей сестры остались шрамы. Но пока ее желудок скручивался в узел при мысли об этом, другая мысль, более эгоистичная и жуткая, просочилась в ее мозг. Что, если Пен прибежала домой и ее спросили, кто ее поранил? Что, если от боли и страха она сломалась и рассказала правду? Что, если ее родители прямо сейчас ждут самозванку?

Не-Трисс сохранила достаточно самообладания, чтобы войти через заднюю дверь. К счастью, она все еще была не заперта. Кухарка домыла посуду и, видимо, ушла в свою комнату в подвале. Не-Трисс прокралась внутрь, сбросила ботинки и миновала кухню на цыпочках. В доме было тихо, так что она спокойно поднялась по лестнице и направилась в комнату Трисс.

Но стоило ей потянуться к ручке двери, как та открылась и из ее комнаты вышла мать.

— Трисс. — Она никогда не слышала, чтобы мать говорила таким слабым и запыхавшимся голосом. — Боже мой, где ты была?

Не-Трисс заколебалась, глядя на нее. Переполненная чувствами и слезами, она не позаботилась придумать правдоподобную историю на случай, если ее поймают.

— Я… — Не-Трисс собралась было сказать, что видела, как Пен выходила из дома, и пошла следом, чтобы вернуть ее. Но что, если они попросят Пен подтвердить ее слова? — Я… ходила во сне.

Она почувствовала, как ее лицо заливается краской.

— Ходила во сне? — прошептала мать тем же напряженным задыхающимся голосом. — Ты говоришь, ходила во сне? — Она сглотнула, затем распахнула дверь. — Тогда что это такое?

Перед глазами Не-Трисс явилась ее собственная постель, и ее сердце упало, когда она увидела одеяла, аккуратно уложенные в форме спящего человека. У Не-Трисс не было ответа. Ее собственные меры предосторожности обернулись против нее.

— Я… не знаю, — пробормотала она, но голос подвел ее. Наивные слова.

— Ты выходила наружу. И никому не сказала. Зачем ты это сделала, Трисс? Почему ты обманула мое доверие? Посмотри на меня!

Не-Трисс рискнула бросить короткий взгляд на мать и была поражена, заметив, что та дрожит и чуть ли не плачет. Не-Трисс снова опустила взгляд, боясь, что мать увидит чудовище в ее глазах.

— Я сказала, посмотри на меня! — Большие ладони схватили ее за плечи. — Это Пен тебя заставила? Куда она убежала?

Значит, Пен еще не вернулась и Не-Трисс могла взвалить вину за эту эскападу на младшую сестру. Она почувствовала, как на ее языке рождаются подходящие слова и как уши матери ждут их. Но вместо этого, довольно неожиданно, посреди жалости, вины и тревоги в мозгу Не-Трисс родилась крошечная вспышка ярости.

— Нет, — ответила она. — Это не Пен.

Возникла пауза, мать вздохнула, и Не-Трисс почувствовала, как ее легко встряхивают за плечи.

— Ты знаешь, что это правда! Ты никогда бы так со мной не поступила, если бы не Пен! — В голосе матери звучала мольба.

— Она тут ни при чем! — Трисс почувствовала приступ клаустрофобии. — Мне… немного лучше. И… я правда хотела прогуляться. И… знала, что ты мне не позволишь. Ты никогда никуда меня не отпускаешь. — Она не успела ничего поделать, как эти слова вырвались у нее изо рта.

— Трисс! — воскликнула мать, и в ее голосе послышались задыхающиеся слезливые нотки. — Хватит! Ты больна! Теперь… отправляйся в кровать! Ты очень меня расстроила, Трисс, а ведь ты знала, что я чувствовала себя неважно.

Больше всего на свете Не-Трисс хотела броситься в ее объятия, но в них больше не было ни надежды, ни веры.

«Помоги мне, — беззвучно взмолилась она, когда дверь разделила их, — помоги мне, помоги мне, помоги мне…»

ГЛАВА 14

ЛЕЧЕНИЕ БЕЗ СЛОВ

Помощи нет. Ни от кого. Не-Трисс могла рассчитывать только на себя. Она стерла остатки паутины из уголков глаз и прислушалась. Шаги матери направлялись в сторону кабинета в дальнем конце коридора. Хлопнула дверь, и Трисс могла расслышать только слабый звук голоса. Телефон. Мать звонит по телефону. После секундного замешательства Трисс осознала, что этого и следовало ожидать. Пен снова пропала. Наверняка мать захочет сказать об этом отцу. Но сообщит ли она также о неподобающем поведении старшей дочери?

Не-Трисс выбралась в коридор и на цыпочках подкралась к двери кабинета. Удивительно, подумала она, с какой легкостью ей удается становиться неслышной. Помощники-половицы приглушали скрип, когда она на них наступала. Ее дыхание производило не больше шума, чем лепесток, упавший на пол. Прижав ухо к двери, девочка стала подслушивать разговор матери, плачущий голос которой сжимал сердце Не-Трисс тисками. Но точно ли это сердце? Оно вообще у нее есть? Не-Трисс не была уверена.

— …О, я знаю, что мне не следовало звонить в рабочее время. Конечно, я никогда бы этого не сделала, если бы не была в полном отчаянии. Я должна поговорить с кем-то. — Пауза. — Да… да, именно! И я полностью в своем уме. Я думала… думала, ей стало лучше. Правда. Но… что-то катастрофически не так. С той самой лихорадки. И по мере того, как идет время, я все больше в этом убеждаюсь.

Не-Трисс застыла. Что бы ни было у нее вместо крови, оно заледенело. Мать позвонила отцу не для того, чтобы сообщить об исчезновении Пен. Она звонит насчет Трисс.

— Почему я так думаю? По тысяче причин! — продолжала ее мать на грани истерики. — Я бы уже обеспокоилась только от того, что она похудела и что ест как безумная, как стая саранчи! Но это еще не все… Она другая. Говорит со мной как-то медленно и странно. Как будто все время прислушивается к кому-то, перед тем как ответить. Это не просто симптом, который беспокоит меня… это неестественно. Она никогда не была вспыльчива, а теперь стала. Иногда в ее глазах я вижу… какую-то сумасшедшую и не узнаю ее! Я не понимаю, что происходит с моей маленькой девочкой! И она всегда подкрадывается. — Голос матери упал до приглушенного шепота. — Она то и дело пугает меня до полусмерти, неожиданно появляясь без единого звука. Даже сейчас… даже сейчас мне хочется подойти к двери и убедиться, что она не подслушивает.

Не-Трисс задержала дыхание, вспомнив слова Пен: «Ты делаешь все чуть-чуть неправильно. Рано или поздно они заметят».

— А сегодня днем, — продолжала ее мать, — она тайком ушла из дома. Заявила, что у нее болит голова и она ляжет вздремнуть. Потом сделала из одеял… что-то вроде куклы, чтобы все решили, что она спит, и ушла на холод и ветер. Не знаю зачем. Не знаю куда. Я застала ее, когда она возвращалась, но она не призналась, где была. Просто смотрела себе под ноги с этим ледяным выражением лица… — Повисла пауза, пока мать Трисс пыталась подавить слезы. — А когда она наконец подняла на меня глаза, я увидела в них такой гнев… Это… это совсем не похоже на нее. Это совсем не Трисс.

Девочка, которая совсем не была Трисс, ловила каждое слово, каждый всхлип. Она отдала бы все платья из шкафа Трисс в обмен на то, чтобы узнать, что говорят по ту сторону провода. Отец соглашается с матерью? Успокаивает ее страхи или смеется над ними?

— О да… хорошо… Я правда так больше не могу. — Пауза. — Да-да, пожалуйста. Когда? — Пауза. — А нельзя закончить чуть раньше? Только сегодня? — Пауза. — Я… я понимаю. Да, я это очень ценю. Спасибо… Спасибо. Да… да, мне не повредит немного тоника, чтобы успокоиться. Поговорим вечером.

Не-Трисс метнулась в свою комнату, не успела мать повесить телефонную трубку на место. Она прислушалась к неуверенным шагам в коридоре. Дверь в родительскую спальню закрылась. «Она знает! Она знает, что я не настоящая Трисс! Нет. Она что-то подозревает, вот и все. Она ничего не понимает. И она на грани истерики, к тому же пьет свое тонизирующее вино. Отец не воспримет ее слова серьезно». Слабое утешение. Трисс снова и снова прокручивала в голове полный страха и горя голоса матери. Она разрывалась на части между чувством вины за то, что стала причиной ее расстройства, и эгоистической паникой оттого, что ее раскроют.

«Я должна быть нормальной. Я должна быть настолько нормальной, насколько это возможно, до того момента, как я узнаю, что происходит.

Но я так боюсь, так боюсь. Я так… голодна.

О нет, нет, нет! Я не могу показывать свой голод. Я не могу есть как стая саранчи, только не сейчас!»

Но деваться было некуда. В желудке Трисс снова образовалась сосущая дыра. Что бы ей съесть? Паника, казалось, еще усиливала голод. Ее глаза непроизвольно двинулись в сторону гардероба, куда она торопливо засунула своих кукол. Она сделала несколько нерешительных шагов, протянула руку к двери и отскочила, услышав внутри стук деревянных зубов.

— Я не могу! — отчаянно прошептала она. — Не могу! Неужели нет ничего такого, что бы я могла съесть? Чего-то, что не будет кричать?

Она начала выдвигать ящики шкафа, вытряхивая их содержимое и швыряя на пол. Наконец среди кучи одежды она увидела маленькую деревянную шкатулку в форме сундучка. Когда она открыла ее, голод внутри зашевелился, словно щука, уловившая рябь на поверхности. В шкатулке лежали маленькие блестящие сокровища: мешанина из брошек, лент и стеклянных бусин. Позаимствованная память подсказала ей, что это подарки от школьных друзей, кузин и подруг по воскресной школе. Девочка почти чувствовала любовь настоящей Трисс к ним, поднимающуюся, словно пар из кипящей кастрюли.

Не-Трисс извлекла из шкатулки длинное ожерелье, завороженная голубоватой белизной фальшивых жемчужин. Закрыла глаза, откинула назад голову и медленно погрузила нитку в рот, глотнула, еще раз. Бусины ощущались на языке как карамельки, мятные, холодные. Потом ожерелье устремилось в ее горло, словно живое. За ним последовала брошь, и ее стеклянные камешки шипели на языке, словно пузырьки шампанского. Потом она схватила браслет с крошечной подвеской в форме лодочки. Часть ее кричала, что она не может съесть его, все, что угодно, только не это, и, когда она пожирала браслет, потемневшее серебро хрустело, как сахар.

Ее неистовство пошло на спад, сменившись волной глубокой досады. Она осознала, что съела вещи, которые невозможно заменить. Дрожащим пальцем она пошевелила то, что осталось в шкатулке. Так много подарков, так много друзей. Но сколько этих друзей до сих пор осталось в жизни Трисс? Ни одного, поняла она. Одних мать считала слишком жизнерадостными для здоровья Трисс, с родителями других не поладил отец. Когда Трисс устанавливала с кем-то отношения, они так или иначе обрубались. Эти подарки — обломки прерванной дружбы.

Но серебряная лодочка была подарком от Себастиана. И еще обещанием. Себастиан сказал Трисс, что, когда он вернется из Франции, он снова возьмет ее кататься на лодке. К своему удивлению, Не-Трисс обнаружила в себе туманные воспоминания о солнечных днях, когда они плавали в устье реки на маленькой деревянной лодочке. Себастиан греб, Пен и Трисс хихикали и плескали друг на друга речной водой. Как эта смеющаяся девочка превратилась в хлюпающую носом Трисс, которую нужно защищать от каждого дуновения ветерка?

Шкатулка хранила останки мертвой дружбы и мертвого брата. Не-Трисс захлопнула крышку, презирая себя и мучаясь чувством вины. Эти маленькие сокровища так много значили для Трисс. Но, осознала она, именно поэтому невозможно было сдержаться. Они были пропитаны сутью Трисс, делавшей их такими вкусными, и Не-Трисс чуть не зарыдала от облегчения, почувствовав, что голод утих. Может быть, ей больше не придется есть кричащих кукол.

— Я готова, — сказала она своему пепельно-бледному отражению в зеркале. — Теперь я готова быть нормальной.

Отец вернулся домой в обычный час, и когда она услышала звук паркующегося «санбима», в желудке Не-Трисс образовался беспокойный ком. Она наблюдала в окно, как он идет от машины под усиливающимся дождем, но не смогла определить по его лицу, как он отреагировал на дневной телефонный звонок.

Он вошел в дом, и Трисс услышала разговор на первом этаже. Она прижалась ухом к полу спальни в надежде разобрать слова, но до нее доносилось только гудение родительских голосов. Разговор продолжался около часа, иногда голос отца становился громче, но недостаточно, чтобы она могла понять, о чем речь. К тому времени, как ее позвали ужинать, Не-Трисс почти дрожала от дурных предчувствий. К своему удивлению, она увидела, что отец спокойно сидит за столом, а матери нет. Она ожидала, что родители ждут ее рука об руку, готовясь допросить.

— Где мама?

— Она пошла поговорить с соседями, не видели ли они Пен.

Для Пен «убежать» часто означало уйти в какое-нибудь безопасное и сухое место и оставаться там до тех пор, пока она не решит, что отсутствует достаточно долго, чтобы родители начали волноваться. Обычной процедурой в случае ее исчезновения, таким образом, было обойти ближайших друзей и соседей — на случай, если она явилась к ним без приглашения.

— Трисс, садись, — продолжил отец спокойным, твердым голосом, и Не-Трисс осознала, что допрос начинается.

Некоторое время он складывал газету, потом взглянул на нее. На столе были сервированы два места. Перед отцом стояла дымящаяся тарелка с картофелем и жареной макрелью. Но перед другим местом еды не было. Не-Трисс сразу же поняла, что это значит. Она вспомнила, как много раз видела Пен, сидевшую за столом перед пустой тарелкой. Это означало, что она в немилости и что, если она не сможет оправдать свое поведение или продемонстрировать искреннее раскаяние, ее оставят без ужина.

Она села, склонив голову так, что волосы упали на лицо.

— Трисс, я слышал, что сегодня ты ужасно испугала свою мать…

— Извини. — Не успело это слово вылететь из ее губ, как Не-Трисс поняла, что сказала его слишком рано. Быстрое извинение выглядит как жалкое стремление получить ужин.

Повисла тяжелая пауза, а затем отец продолжил, как будто она ничего не говорила.

— Твоя мать говорит, что ты ушла из дома без предупреждения и попыталась скрыть этот факт, а когда вернулась, лгала ей и повышала голос. Что могло заставить тебя так поступить, Трисс?

— Я… извини. Я… — Не-Трисс подумала было сказать, что ее вынудила головная боль, но инстинкт подсказал ей, что скоро этот предлог перестанет работать. — На самом деле… я не знаю. Моя комната… пахла болезнью. Мне было жарко. И я очень-очень-очень захотела выйти на улицу. Так я и сделала.

Повисла еще одна длинная пауза, и Не-Трисс услышала вздох отца.

— Итак, куда ты пошла?

— Я… просто бродила.

— Бродила?

Голос отца был таким ласковым, что сердце Не-Трисс чуть не разорвалось. Все, что она могла сделать, — это кивнуть. Молчание тянулось и тянулось, — он ждал, что она заполнит паузу. Она попыталась сочинить подходящую ложь, но события этого дня так измучили ее мозг, что она ничего не смогла сымпровизировать.

— Просто… бродила, — услышала она свое бормотание.

— Пен была с тобой? Ты знаешь, куда она пошла?

Не-Трисс отрицательно покачала головой в ответ на оба вопроса, и снова повисла пауза.

— Трисс, ты что-то скрываешь от меня. — Голос отца звучал ровно, но в нем слышалась боль. — Взгляни на меня.

Но она не могла. Не могла позволить ему увидеть, что ее щеки затягивает паутина. Она прижала подбородок как можно ближе к груди, упрямо закрывая лицо волосами. Слезы в горле были на вкус как кислая вишня. Пальцы до боли вцепились в край стола.

— Разве я бывал груб с тобой? Разве я чудовище? — спросил отец, и от удивления Не-Трисс чуть было не посмотрела на него.

Она покачала головой. «Нет, чудовище — это я».

— Разве я когда-нибудь давал тебе повод солгать мне или что-то скрывать от меня?

Не-Трисс снова покачала головой.

— В таком случае ты не думаешь, что я заслуживаю ответа? — Он долго ждал, зная, что рано или поздно его Трисс поднимет глаза. Не дождавшись, приступил к еде.

При мысли о том, что она причинила боль отцу, Не-Трисс хотелось плакать. Но в ее мыслях бушевал ураган, и она боялась, что изо рта вырвется нечеловеческий звук, если она попытается заговорить. Она отвернулась в сторону утереть слезы, чтобы отец не видел ее лицо, и в этот момент заметила Пен в окне. Младшая сестра колотила в стекло. Ее фигура снова превратилась в светящееся серебро, и удары кулаков не производили ни единого звука. За ее спиной находилась дверь гаража, на которой проступили мерцающие слова.

«БУМ».

«БУМ. БУМ. БУМ».

«ПОЧЕМУ МНЕ НЕ ОТКРЫВАЮТ?»

Это зрелище произвело такое же разрушительное действие в мыслях Не-Трисс, как удар лопаты по мозаике. Первым ощущением были неверие и ужас. О чем только Пен думает! Зачем пытается привлечь к себе внимание, когда она так выглядит! Даже Пен с ее талантом лицемерия не сможет правдоподобно объяснить свое превращение. Потом Не-Трисс обратила внимание, что одежда Пен промокла, волосы в беспорядке и на лице написаны крайняя усталость и отчаяние. И медленно на нее снизошло осознание. Должно быть, Пен провела на улице несколько часов под дождем. Что, если мать заперла черный выход на ключ после возвращения Не-Трисс, так что Пен пришлось стучать в парадную дверь и быть готовой держать ответ за свои действия? Если да, кто знает, как долго Пен тщетно бьется в двери и окна, испуская только серебряные слова, повисающие в воздухе?

С дрожью вины Не-Трисс заметила три параллельные царапины на левой щеке Пен.

«ПОЧЕМУ МЕНЯ НИКТО НЕ СЛЫШИТ?»

«МНЕ ВСЕ РАВНО, Я ХОЧУ ДОМОЙ».

«Я ЗАМЕРЗЛА».

«Ей девять лет». Не-Трисс чуть не забыла этот факт, постоянно воспринимая Пен как угрозу. «Не имеет значения, насколько она умна, она маленькая девочка, и сейчас ей холодно, страшно и она хочет к маме». Невольно Не-Трисс посмотрела Пен прямо в глаза и сразу же пожалела об этом. Лицо младшей сестры исказилось в гримасе разочарования, ненависти и отчаяния. Пен не могла почувствовать ледяное напряжение, повисшее за столом. Она видела только чудовище-узурпатора, сидящее в ее доме с ее отцом, поедающее ее ужин и наслаждающееся светом, любовью и теплом, тогда как сама Пен оказалась на холоде.

Не-Трисс парализовали нерешительность и вина. Она почувствовала приступ жалости к маленькой промокшей фигурке на улице, но что она может сделать? Указать отцу на Пен, и что в результате? Он потребует объяснений, и если Пен дошла до грани отчаяния, она может сломаться и все рассказать. Чем это поможет Пен или ей самой?

Надеясь, что отец за ней не наблюдает, Не-Трисс рискнула едва заметно отрицательно качнуть головой — вдруг Пен прочтет ее мысли? Но не было ни единого признака, что Пен уловила ее сигнал.

— Я могу идти? — импульсивно спросила Не-Трисс, не в состоянии больше выносить это напряжение.

Единственным ответом был скрежет вилки по фарфору. Слова, произнесенные Не-Трисс, едва походили на объяснение, которого ждал отец. Его молчание растеклось холодным серым морем разочарования и заморозило ее до костей. Наконец он коротко кивнул, и она выбежала из-за стола. Оказавшись вне поля зрения отца, Не-Трисс проскользнула в вестибюль, отперла входную дверь и вышла под дождь.

— Пен! — закричала она настолько громко, насколько осмеливалась. — Сюда! Я открыла парадную дверь!

Ответа не было, и через несколько минут она нырнула обратно в дом, оставив дверь приоткрытой, чтобы это было заметно снаружи. Когда она была на середине вестибюля, мимо нее со стороны двери пронеслась маленькая серебряная тень, наткнулась на нее и чуть не сбила с ног. Со сморщенным от расстройства лицом Пен взлетела вверх по лестнице, но ее движения не производили ни звука. Плавающие за ней слова были слабым заменителем ее ярости.

ТОП

ТОП

ТОП

ТОП

ТОП

А потом, через несколько секунд после того, как она исчезла из вида:

ХЛОП.

Едва Трисс восстановила равновесие, как в вестибюле появился отец. Его встретили застывшая Не-Трисс и маленькие грязные следы, ведущие мимо нее вверх по лестнице.

— Пен вернулась, — сказала Не-Трисс, подозревая, что говорит очевидное.

— Вижу. — Отец испустил длинный вздох. — По крайней мере, одним беспокойством меньше.

Он прошел мимо нее, чтобы закрыть входную дверь, и Не-Трисс поспешно отступила наверх, не желая дать ему возможность поинтересоваться, что она делает внизу, или заметить капли дождя в ее волосах. Вернувшись в свою комнату, она протерла волосы одеялом и тут услышала слабый стук в парадную дверь, а потом хлопок, когда ее открыли и снова закрыли. Приглушенное бормотание переместилось из вестибюля в гостиную, и после того, как дверь захлопнули, звуки стали едва слышными. Один голос принадлежал отцу, другой — какому-то мужчине, и она не могла избавиться от мысли, что где-то его уже слышала. Полчаса спустя парадная дверь снова открылась, и вскоре к разговору добавился голос матери.

Не-Трисс долго лежала на полу спальни, прислушиваясь к шуму голосов, возвышавшихся, спадавших и переплетавшихся, но остававшихся неразборчивыми. Это продолжалось два часа. Когда гость наконец покинул дом, было слишком темно, и Трисс смогла рассмотреть только одинокую фигуру мужчины, осторожными шагами уходившего прочь.

ГЛАВА 15

ЗАСАДА

Вечер плавно переходил в ночь. В коридоре слышались движения, приглушенные голоса, стук дверей. Слабые шорохи и звуки, свидетельствующие, что домочадцы готовятся ко сну. Через два часа тишина окутала весь дом непроницаемым одеялом. И это одеяло осталось непотревоженным, когда Не-Трисс открыла дверь спальни и босиком выскользнула в коридор. Она производила не больше звуков, чем фигура, плывущая по киноэкрану.

На плечо она повесила шерстяную шаль, которую планировала набросить на крылатого посланца, словно сеть. В руках несла швейную коробку — подарок матери. Коробка была сделана из дерева и украшена лесными пейзажами. Внутренности выложены шелком, швейные принадлежности в чехлах крепились к обратной стороне крышки. Не-Трисс вытащила все катушки с нитками и надеялась, что коробка окажется достаточно велика, чтобы послужить импровизированной клеткой. В ночном воздухе висело напряжение паука, подстерегающего добычу. Теперь Не-Трисс была воплощением загадки и опасности, но она чувствовала, что в этом мире она не самое загадочное и опасное существо. У ночи не было любимчиков. Она практически ощущала, как темнота свернулась вокруг мира, бесстрастная, словно дракон, а звезды — просто блеск на его черных чешуйках.

Не-Трисс прошмыгнула в запретную комнату и обнаружила, что в ней ничего не изменилось. Она снова нырнула под кровать Себастиана и стала ждать. «Откуда бы ни взялась эта странная птица, она прилетает в полночь. Если я ее поймаю и если она умеет разговаривать, я заставлю ее рассказать, что происходит. Может, она знает, что произошло с настоящей Трисс и с Себастианом».

Маленькие часы над камином внизу пробили двенадцать раз. После того как отзвучал последний удар, Не-Трисс услышала звук, который ждала. Тот же самый легкий сухой шелест, что и в прошлый раз. Донесся из коридора. Стал ближе и ближе. А потом с жужжанием, с которым ветер продувает пустые колоски пшеницы, он проник в спальню. Было слишком темно, чтобы Трисс могла четко видеть, но она различила маленькую летучую тень, мечущуюся туда-сюда. Словно волан в игре в бадминтон, и при каждом взмахе крыльев слышалось поскрипывание. Его перемещения нервировали своей непредсказуемостью. Однако Не-Трисс могла их предсказать. Это было ее единственным преимуществом. Она знала, что это существо прилетело доставить письмо и что рано или поздно ему придется сесть на ручку ящика стола.

Шурх-тук, шурх-скрип-хлоп, хлоп-хлоп. Хлоп. И наконец оно уселось. На ручке ящика восседало крошечное создание, настолько маленькое, что она могла бы не заметить его, если бы не напрягла зрение. Даже сейчас перед ее взглядом оно таяло, как мороженое, и сохраняло свои очертания, только когда она смотрела боковым зрением. На секунду создание отвлеклось, просовывая конверт в узкую щель вверху ящика. В венах Трисс словно закололи тысячи крошечных иголочек, мышцы напряглись и подобрались. «Сейчас».

Не-Трисс выскочила из-под кровати легким, как приземление перышка, движением. Единственным звуком, который она издала, был едва слышный шорох потревоженного покрывала. Тем не менее существо услышало ее и оглянулось как раз в тот момент, когда она вскакивала на ноги. Оно коротко вскрикнуло. Расправило крылья, но Не-Трисс уже набросила на него шаль. Ткань окутала существо, однако толстой шерсти оказалось недостаточно, чтобы утихомирить его. Через секунду по комнате дико заметалась большая шаль. Она шипела и вскрикивала, издавая такие звуки, словно мелкие камешки падали на дно колодца. Не-Трисс разобрала придушенные проклятия и оскорбления.

Девочка сделала несколько прыжков в попытке поймать шаль, но края выскальзывали из пальцев. Она вскочила на стол так, что он даже не шелохнулся, и оттуда прыгнула в центр комнаты, двумя руками хватая концы шали. Приземлилась с ликующим выдохом, но в следующий же миг ее ноги оторвались от пола, когда существо снова взмыло в воздух. Не-Трисс мертвой хваткой вцепилась в шаль, пока ее таскали по комнате, ударяли о полки и предательски роняли на пол.

— Фьюить-щелк! — вскрикивало существо. — Черрт! Дррянь!

Вскоре оно устало, хотя не перестало выкрикивать ругательства. В очередной раз почувствовав под ногами пол, Не-Трисс всем телом бросилась на дергающуюся, рвущуюся шаль и затолкала ее в швейную коробку. Не успело существо снова вырваться из ее рук, как она захлопнула крышку и уселась сверху. Раздался страшный вопль, словно ветер завыл перед бурей.

— Выпусти меня! Выпусти меня, или я сожгу тебя! И спляшу на твоих костях!

Шкатулка под Не-Трисс подпрыгнула, и она услышала, как существо колотится о стенки. Она представила, как крошечное злобное создание рвет клювом шаль.

— Нет, пока ты не ответишь мне на все вопросы! — прошипела она. — Кто ты такой?

— Просто посланник! Доставляю письма!

— Кто пишет эти письма? Где Себастиан?

— Не знаю! Не знаю никакого Себастиана! Не знаю, что в письмах! Я не виновата! Я не виновата!

— Тогда кто виноват? Кто тебя послал?

Ответ существа вполне мог считаться именем. Оно прокатилось по барабанным перепонкам, как лунный свет скользит по ряби на воде. Незнакомое имя, но Не-Трисс начала подозревать, кто отправил посланца.

— Это тот же человек, которого называют Архитектором?

— Да! Магия! Кирпичи, изнутри наружу, туда-сюда. Выпусти меня!

— Это он похитил другую меня? Настоящую Терезу?

— Да! Иголки и булавки жгут меня! Выпусти!

— Где она?

— Я не знаю! Я только почтальон. Архитектор знает. Сорокопут может знать.

— Сорокопут? — Коробка так колотилась, что Не-Трисс пришлось надавить на нее всем весом, чтобы удержать.

— Тот, кто тебя создал! А-а-а!

«Тот, кто меня создал. Значит, это правда. Все это правда». Тайная надежда, что Пен ошиблась, трепыхнулась в последний раз и умерла.

— Что я такое?

— Тряпичная кукла, деревянная кукла, семидневная кукла! Жестокая кукла! Кукла-убийца!

— Прекрати! — отрубила Не-Трисс, ударяя по крышке коробки. В ее мозгу снова завертелся сверкающий водоворот ужаса и ярости.

— Убиваешь меня! — настойчиво твердил голосок, и в нем слышались паника и боль. — Убиваешь меня! Выпусти! Перестань меня убивать!

— Ладно! Перестань трепыхаться, если не хочешь причинить себе вред, — прошептала Не-Трисс, но коробка гремела все сильнее и сильнее, хлопки крыльев стали совсем безумными и непрерывными, и то и дело слышался стук, как будто что-то тяжелое и твердое бьется внутри.

— Пожалуйста! — Несмотря на то что голос был совершенно нечеловеческим, паника казалась настоящей. — Убери их от меня! Они меня убивают!

Послышался ноющий звук, что-то вроде «н-н-н-н-н»… «Ножницы». С леденящим ужасом Не-Трисс вспомнила ножницы ее матери, враждебно вырывавшиеся из ее рук, и огромные железные ножницы над входом в магазин одежды… и ножницы в чехле в обитой шелком крышке коробки. Ножницы обратились против Не-Трисс, желая убить ее. Если это существо чем-то на нее похоже, возможно, она только что заперла его вместе с орудием убийства…

Ей стало совестно. Кем бы ни был почтальон, даже если его послали враги, он не сделал ничего, чтобы заслужить смерть.

— Обещай, что не нападешь на меня, — прошептала она.

— Клянусь! — раздался вопль.

— Обещай, что не будешь мне лгать!

— Клянусь!

— Обещай, что останешься и ответишь на мои вопросы!

— Три вопроса, три ответа, клянусь!

Не-Трисс предпочла бы настоять на большем количестве обещаний, но тут из коробки стали доноситься жуткие задыхающиеся стоны и всхлипывания, и она испугалась, что существо может умереть с минуты на минуту. Не-Трисс понятия не имела, считает ли существо себя обязанным держать слово, но она соскользнула с коробки и откинула крышку. Однако никто не вырвался наружу, и на долю секунды она решила, что уже слишком поздно. Взглянув в коробку, Не-Трисс обнаружила печальную картину. Ножницы каким-то образом умудрились выскочить из чехла так, что их лезвия воткнулись в дно по обе стороны от головы существа. Не похоже, чтобы его ранило, но оно явно боялось шелохнуться и порезаться о враждебные лезвия.

— Помоги… — прошептало оно.

Глядя прямо на ночного пришельца, Не-Трисс видела только узор из пятен на шелковой обивке. Но когда она внимательно уставилась на ножницы, узор обрел очертания и она различила пепельно-серое от ужаса лицо пожилой худой женщины с бровями-ниточками.

Не-Трисс потянулась к ножницам, но потом засомневалась. Ей пришло в голову, что вытащить ножницы — не самая лучшая идея, может быть, они только и ждут момента, чтобы захлопнуться на шее гостьи с довольным щелчком. Схватив маленький кубок с полки, она надела его на голову женщины, к смущению и ярости той. Когда она выдергивала ножницы, они действительно схлопнулись, но лишь чиркнули по металлу. Потом они попытались вывернуться из ее ладони, обдирая костяшки пальцев, и она швырнула их через всю комнату.

Послышалось неистовое трепетание крыльев, и женщина вылетела из коробки. Не-Трисс тщетно всматривалась в темноту комнаты, испугавшись, что она улетит, несмотря на свои обещания. Потом заметила, что с краю ее поля зрения что-то подпрыгивает. Гостья уселась на серебряную рамку с фотографией Себастиана в солдатской форме, вцепившись в металл крошечными бледными руками. Долгую секунду они смотрели друг на друга, женщина-птица и деревянная кукла, затем гостья угрюмо слетела на стол, решив сдаться.

— Отныне друзья, — прошептала она, и ее голос завораживал, как колыбельная змеи. — Ты никому не расскажешь? Им, — она качнула головой в сторону двери и других спален. — И… ему? — Опасливый взгляд в темное окно, и Не-Трисс подумала об Архитекторе.

Не-Трисс ничего не ответила. Инстинкт подсказал ей, что давать обещания опасно, и внезапная доброта ночной гостьи показалась ей подозрительной.

— Я знаю, о чем ты хочешь спросить, — продолжила женщина-птица, придвигаясь к ней по столу мелкими дружелюбными прыжками. — Ты хочешь знать, где найти его. Не спрашивай, потому что я не смогу ответить. Наши клювы скованы молчанием, и мы не можем ничего сказать, даже если захотим. И в любом случае, если у тебя есть хоть капля мозгов, ты не захочешь его искать. Из всех запредельников в этих краях он самый могущественный и опасный. Он разорвет тебя на клочки.

«Запредельников?» Не-Трисс едва не спросила вслух, но в последний момент прикусила язык. Она чуть не истратила один из трех драгоценных вопросов.

— Он не тот, с кем тебе надо говорить, — продолжила женщина-птица. — Я скажу тебе это бесплатно. Тебе надо говорить с Сорокопутом. Сорокопут сделал тебя, и он знает, как и зачем. Он что-то знает о планах Архитектора. И он не принадлежит Архитектору, в отличие от нас. Он просто работает на него, если его устраивает цена. Так что, может быть, он тебя не убьет. Если ты умна. И если знаешь, где его найти.

Не-Трисс закрыла глаза и вздохнула. Намек был очевиден. Нет ли чего-то более полезного, о чем она может спросить? Женщина-птица уже сказала, что ничего не знает о Себастиане, о том, где находится настоящая Трисс, что не может открыть местоположение Архитектора и что не в курсе, какие письма доставляет.

— Ладно, — пробормотала она, — где найти Сорокопута?

— Он живет в Подбрюшье, под мостом Победы, — ответила гостья хрустящим ликующим голосом. — Конечно, — продолжила она с легкой насмешкой, — знать, где он находится, недостаточно, чтобы туда попасть.

Не-Трисс была готова сама себя ударить. Теперь у нее не было выбора, какой вопрос задать следующим. Без него первый кусок информации бесполезен.

— Как я могу попасть в Подбрюшье и найти Сорокопута? — процедила она сквозь стиснутые зубы.

— Ступай по Меддлар-лейн до конца моста, встань лицом к кирпичам и иди. Продолжай шагать, пока звуки дорожного движения не станут совсем слабыми и ты не начнешь понимать чаек. Конечно, — теперь в голосе слышалась откровенное хихиканье, — знать, как попасть в Подбрюшье, — не значит знать, как войти и выйти живой.

Не-Трисс долго колебалась. Ее слабое преимущество над невидимой хихикающей гостьей ускользало сквозь пальцы. Но она уже отрезала себе другие пути первыми двумя вопросами.

— Скажи мне, — наконец сдалась она, — как мне войти и выйти из Подбрюшья живой?

Женщина-птица подалась вперед, и ее довольное лицо то и дело становилось серьезным.

— Найди петуха и кинжал или нож. Перед тем как войти в Подбрюшье, воткни клинок в землю. Это единственный способ держать дорогу открытой и вернуться. Не обращай внимания на играющую музыку. И что бы ни происходило, помни, зачем ты пришла. Если у тебя есть вопросы, продолжай задавать их и дай понять, что не уйдешь, пока не получишь ответы. Крепко спеленай петуха, чтобы он не издавал ни звука, пока не почувствуешь, что находишься в опасности.

Несколько секунд гостья наблюдала за Не-Трисс, и искорки в ее глазах превратились во вспышки злорадства.

— Но торопись! У тебя осталось три дня! Три дня! Три дня! — И она исчезла с легчайшим скрипом, словно кто-то провел ногтем по бумаге.

Глухая ночь была уже не такая глухая. С улицы приглушенно доносились озабоченные голоса и лай возбужденных собак. Но Не-Трисс слишком поздно сделала выводы, ее разум все еще был потрясен словами женщины-птицы. Поэтому она оказалась совершенно не готова, когда неожиданно дверь открылась и комнату озарила свеча.

ГЛАВА 16

ПОЙМАНА

Времени нырнуть под кровать не оставалось. Ее глаза приспособились к темноте, свеча ослепила ее, и она еле рассмотрела две фигуры, стоящие перед ней.

— Трисс! — Голос матери был за гранью гнева или изумления. В нем слышались страх и смятение.

Не-Трисс могла только моргать в ответ. Какая она глупая! Она почему-то решила, что ее яростная схватка с женщиной-птицей не будет слышна обычным ушам, как никто не слышал вопли Ангелины в коттедже. Теперь она осознала, что это было очень-очень громко — настолько, чтобы всполошить всю улицу.

Свет медленно продвинулся в глубь комнаты, и Не-Трисс увидела, что подсвечник держит отец. Она вдруг представила, какой они видят ее: хлопающее глазами, растрепанное существо, сгорбившееся, как горгулья[8] на крыше собора.

— Трисс, что ты здесь делаешь? — Голос отца был подчеркнуто ровным.

— Ничего, — прошептала она. Глупая ложь, но ей было все равно. Что такое еще одна глупая ложь в доме, где и так полно глупой лжи?

Мать продолжала маячить в дверном проеме, и Не-Трисс заметила испуганные отблески в ее глазах. Оглянувшись, Не-Трисс поняла причину ее ошеломленного молчания. Священная комната была повержена в хаос. Большая часть наградных кубков Себастиана слетели со своих полок во время схватки с женщиной-птицей, несколько фотографий упали плашмя. Ковер вздыбился, а на деревянных полках и столе там и сям виднелись глубокие царапины.

— Трисс… — снова начал отец. — Я пытаюсь дать тебе шанс. Зачем ты пришла в эту комнату? Что… здесь сейчас произошло? Здесь был кто-то еще?

«Да. Я дралась с женщиной-птицей и с помощью ножниц выдавила из нее ответы на три вопроса». Не-Трисс уставилась на свои сцепленные руки. И покачала головой.

— Тогда откуда же доносился этот ужасный шум? — спросила мать.

Не-Трисс не надо было поднимать глаза, чтобы увидеть выражение материнского лица. Неуверенность, раздражение, нервно блестящие глаза.

— О, почему мы не обвиняем Пен? — Трисс услышала свой резкий ответ, ее голос был более грубым и низким, чем обычно. Что-то взорвалось в ней, и слова полились, несмотря на ее попытки сдержаться. — Мы же всегда так делаем, верно? Она для этого и нужна, разве нет? Мы во всем виним Пен, а потом меняем тему. И ничто не имеет значения, пока мы не говорим об этом.

Последовавшее за этим молчание было жутким. Теперь она знала, что между ними мог состояться целый разговор. Но его не будет. Она сама вырвала последние страницы несостоявшейся пьесы. Секунду больше всего на свете она хотела не сдерживаться, крикнуть, что они ей лгали много лет, и потребовать объяснений. Вот они стоят перед ней и ведут себя так, как будто это она ведет себя странно и вероломно, а сами все это время прятали письма, которые посылал им мертвый сын. Эта несправедливость наполнила ее яростью, больше свойственной Пен.

В следующий миг она вспомнила, что это Трисс они лгали годами и что у нее самой есть много опасных секретов, которые необходимо скрывать. Если она даст волю своей злости, поймут ли они, что она на самом деле чудовище? Может быть, она уже слишком много выдала?

— Отправляйся в свою комнату, Трисс. — Голос отца был настолько чужим, что Не-Трисс потребовалась секунда, чтобы понять, что он обращается к ней.

Очень медленно она поднялась на ноги. Неуверенными шагами вернулась в свою спальню, перебирая предлоги и истории, которыми могла бы оправдаться. «Я ходила во сне. Мне приснился кошмар. Мне кажется, я кричала во сне. Сильно. В комнате была птица. Она клекотала и билась о стены. Я вошла, чтобы выпустить ее через окно. Мне приснилось, что Себастиан вернулся домой, и я пошла проверить, спит ли он в своей постели. Но его не было, и я очень расстроилась. И зарыдала».

Почему она не сказала ничего подобного? Все что угодно, лишь бы родители поверили ей и спокойно вернулись в кровать. В этом и заключалась проблема, осознала она. Сейчас она не хотела, чтобы они были спокойны. Она не хотела облегчать им жизнь или добавлять еще одну ложь к множеству удобных неправд, которые казались единственным связующим звеном в доме.

— Дурочка, — прошептала она, чувствуя жжение в глазах и липкость на ресницах. — Дурочка! Что со мной не так? Почему я не могла просто солгать? Теперь они подумают…

Она с трудом могла представить, что подумают родители.

Возбуждение, вызванное недавней победой над женщиной-птицей, растворилось, оставив только ужас. Она кое-что узнала, может быть, достаточно для дальнейшего расследования, но какой ценой? Уже слишком поздно оправдываться перед родителями за визит в комнату Себастиана, странные крики и беспорядок, а также за длинные царапины на мебели. Любое правдоподобное объяснение, которое она может предложить, будет воспринято как вымысел, и не без причины.

«Но мне придется придумать историю, — поняла она. — К завтрашнему дню. Что-то, что все объяснит, даже то, что я на них кричала и почему сразу не объяснила, в чем дело. Или я буду ходить по докторам в течение следующих трех дней, а у меня только эти три дня и есть. Так сказала женщина-птица. Только три дня».

ГЛАВА 17

СПОКОЙСТВИЕ

Ночью Не-Трисс почти не спала. Мысли беспокойно вертелись в попытке изобрести историю, которая ее спасет. Рано утром ее разбудили звуки торопливого шарканья, по всей видимости, доносившиеся из комнаты Пен. К удивлению Не-Трисс, они никого не побеспокоили. Но, подумала она секунду спустя, вероятно, они не такие громкие, как ей показалось. Возможно, она так четко их слышит, потому что ее собственные чувства обострены или потому что она настроена на звуки ночи.

Другая мысль пришла ей в голову. Если Пен производит хоть какие-то звуки, значит, она больше не мучается от сверхъестественного беззвучного состояния. Если Не-Трисс хочет поговорить с Пен, стоит воспользоваться этим шансом.

Это было рискованно, с учетом тонкого льда под ее ногами, но Не-Трисс выскользнула из комнаты и очень осторожно постучала в дверь Пен.

— Пен! — Не-Трисс постаралась сделать голос мягким, как гагачий пух. — Я знаю, что ты не спишь!

Послышалось резкое короткое движение, как будто кто-то дернулся от неожиданности.

— Не бойся, я не хочу сделать тебе больно. — Перед глазами Не-Трисс снова возникла раненая щека младшей сестры. — Извини, что я тебя поцарапала. Я не хотела. Я просто… испугалась. Я… просто хотела дать тебе пощечину. — Почему-то в ее представлении это казалось более приемлемым.

Из комнаты Пен больше не доносилось ни единого звука, хотя Не-Трисс показалось, что она слышит медленное осторожное дыхание.

— Пен, я знаю, что ты меня слышишь! Нам надо поговорить. Можно мне войти?

Ответа нет. Не-Трисс потянулась к ручке двери и осторожно повернула ее. Но дверь не открылась. По-видимому, Пен приперла ее стулом или еще чем-нибудь. Не-Трисс представила, как младшая сестра забилась в угол комнаты и завороженно смотрит на беззвучно, угрожающе дергающуюся ручку. Она вздохнула и прижалась лбом к двери.

— Пожалуйста, впусти меня, Пен! Я знаю, что ты меня ненавидишь, но тебе нужна моя помощь, а мне твоя. Ты должна рассказать мне, что ты знаешь об Архитекторе: чем он занимается, как ты на него вышла, где он живет. Подумай о Трисс, ты же хочешь, чтобы она вернулась? Что, по-твоему, произойдет, если мы не станем сотрудничать?

Послышалось резкое сопение, как будто кто-то отчаянно сдерживал слезы.

— Уходи! — раздался резкий шепот. — У меня… у меня есть пистолет! Не вздумай ломать дверь, или… я тебя застрелю!

— У тебя нет пистолета. — Не-Трисс пробилась сквозь годы боли и уныния Трисс и сосредоточилась на воспоминании о том, как Пен одиноко стояла под дождем. — И я не собираюсь вламываться в твою комнату. Но я не могу говорить через дверь, рано или поздно кто-нибудь проснется!

На несколько секунд повисло молчание — ее слова переваривали.

— Уходи, — прошипела невидимая Пен, на этот раз со злобой и большей уверенностью. — Уйди от меня, или я закричу.

И эта угроза оказалась более действенной, чем слова о пистолете. Не-Трисс не могла позволить, чтобы ее опять застали, когда она ночью бродит по дому. Снова оказалось, что протянуть дружескую руку Пен — это все равно что прыгнуть в крапиву.

День подкрался, словно провинившаяся кошка, с тонким мяукающим ветром и косым дождем. Прижимаясь лицом к окну, Не-Трисс наблюдала за его приходом. Птицы пели резкими металлическими голосами. Не-Трисс не была готова к этому дню. Ненавидела его. Ей хотелось его отменить. Что-то внутри нее ворочалось так сильно, что ей казалось, она вот-вот взорвется. Все было не так. Все будет не так.

Завтрак оставили на подносе под дверью Не-Трисс, и она не знала, радоваться или обижаться. Яйца были сварены всмятку, как она любит, но фруктовый сок не был налит в ее любимый розовый стакан. Осознав это, она словно на миг потеряла равновесие. Не-Трисс смотрела на сок, как будто, раскрыв причину этой перемены, она сможет понять родителей и спастись. Розовый стакан принадлежал Трисс. Они действительно решили лишить ее любимого стакана в качестве наказания или инстинктивно чувствовали, что он больше не принадлежит ей по праву? Непослушная Трисс больше не считается Трисс? Сумасшедшая Трисс больше не Трисс? Или… Могут они подозревать правду? Не-Трисс собралась с духом и схватила сок, чтобы запить заколку для волос и две страницы, вырванные из любимого комикса Трисс, но желудок продолжал рычать.

Было воскресенье, поэтому Не-Трисс аккуратно переоделась в нарядное платье, в котором обычно ходила в церковь. Спустившись вниз, она мысленно уже отрепетировала объяснение. Хорошая ложь с изрядной порцией правды, чтобы придать ей достоверность. Но, робко остановившись рядом с отцом, она увидела его лицо и засомневалась. Он явно спал меньше, чем она. Не-Трисс все равно ринулась в объяснения, но ее слова звучали неправдоподобно, холодно и механически, щелкая, словно костяшки на счетах. Она даже не была уверена, что он ее слушал.

Отец ничего не ответил, но ласково положил ладонь ей на голову. Она знала, что он смотрит на нее, но не осмеливалась взглянуть ему в глаза. Если она это сделает, ее хрупкая история рассыплется, словно бусины порванного ожерелья.

— Ладно, Трисс.

По его голосу она не смогла понять, поверил ли он ей или просто смирился, что это единственное объяснение, которое он получит. Не-Трисс обратила внимание на торопливый разговор матери с мисс Сомс, молодой женщиной, которая иногда приходила посидеть с детьми, когда старшие Кресченты уходили в гости.

— Спасибо, что вы так быстро пришли. Мы вернемся завтра, так что вы останетесь на одну ночь. Вам надо присмотреть только за Пенелопой. Отведете ее в церковь, и еще вам надо поговорить с миссис Бассет насчет еды.

«Мы вернемся завтра. Вам надо присмотреть только за Пенелопой».

— Мы куда-то едем? — спросила Не-Трисс.

Она не отрывала взгляда от отцовских туфель. Отец неловко шевельнулся.

— Боюсь, нас ждет очень длинный день. — Его рука легла на ее ладонь. Она была теплая, но не пожала ее руку. Может, он боялся сделать ей больно. — Мы едем в Уэнвик — ты, я и мама. Нам надо поговорить кое с кем, узнать… могут ли они помочь тебе преодолеть… эти ночные проблемы. Большинство из них — друзья друзей. Хорошие люди. Они тебе понравятся.

Не-Трисс закусила губу, ее маленькие разрозненные страхи превращались в нечто большое и четко очерченное, словно капли воды, сливающиеся в лужу на подоконнике. Не дадим розовый стакан сумасшедшей Трисс.

— Я не хочу! — выпалила она, продолжая смотреть на туфли взглядом, который мог бы воспламенить дерево. — Я не хочу с ними говорить! Я не хочу уезжать! Нет… не сейчас!

«Я не могу сейчас уехать, не могу! Мне надо найти Сорокопута! Мне надо поговорить с Пен!»

— И ты сейчас очень занят! — она продолжила искать аргументы. — У тебя много работы, надо готовиться к церемонии открытия, которая будет через три дня, ты сам говорил! Мы не можем! Почему бы нам не поговорить с ними на следующей неделе?

— Трисс. — Он обнял ее так осторожно, словно она могла сломаться. — Я очень тебя люблю, ты это знаешь?

Не-Трисс кивнула, и ее затошнило от паники.

— Не заставляй меня ехать! Пожалуйста, давай останемся дома!

Она зажмурила глаза, пытаясь заставить отца почувствовать ее отчаяние, пусть даже он его не понимал.

— Я люблю тебя, — продолжил он с нежной непреклонностью, — и именно поэтому мы едем.

Когда Не-Трисс вышла из дома и услышала, как за ее спиной захлопнулась дверь, все в ней будто оборвалось. Ей в голову пришла нелепая мысль, что она больше никогда не увидит, как эта дверь откроется. Показалось, что она захлопнулась навсегда, как схлопываются лезвия ножниц, отрезая ее от прошлого и всего, что она знает.

Дорожный чемоданчик в ее руке был набит — она знала, что будет отсутствовать минимум одну ночь. Он был полон драгоценных безделушек, комиксов и ленточек для волос. Не-Трисс оставалось только надеяться, что этого будет достаточно, чтобы утолить ее голод. Мир перед ней затянула серая пелена дождя. Воздух был влажным и не по сезону холодным. В носках Не-Трисс перекатывались какие-то комочки, и она предположила, что это, наверное, комочки земли, отвалившиеся от ее ступней. Водостоки были полны воды, «санбим» блестел как новенький.

Мать, набросив на голову желтый шарф, нерешительно стояла под зонтиком, пока отец готовил машину к поездке. Не-Трисс слышала неторопливый торжественный перезвон церковных колоколов, перекрывавших шум дорожного движения, и видела, как их соседи осторожно выходят под дождь в своей лучшей одежде. Капли блестели на шляпах и перчатках. Но Не-Трисс не ехала в церковь и от этого чувствовала себя еще более отстраненной от мира.

Не-Трисс смотрела на окна дома, но единственного лица, которое она ожидала увидеть, там не было. Почему-то она была уверена, что ее будет провожать взгляд Пен. Безжалостный? Или ликующий? Или, может быть, опасливый, или ненавидящий? Но, возможно, Пен еще продолжает светиться серебром и прятаться. К своему удивлению, Не-Трисс поймала себя на мысли, что она разочарована. Хотя младшая сестра ненавидела ее, она осознала, что рассчитывала на этот обмен взглядами для укрепления собственной силы духа. Их объединяли секреты, пусть даже только они, и взаимная заинтересованность в том, чтобы их сохранить. Поэтому Пен была для нее почти сообщницей.

Не-Трисс подошла к машине, чувствуя себя преданной. Заднее сиденье было забито багажом, и ее посадили спереди между родителями. Обычно для нее это было праздником, ведь даже в случае аварии она чувствовала бы себя в тепле и под защитой. Сегодня она решила, что они хотят держать ее под присмотром. Двигатель «санбима» протестующе взревел под дождем. Сквозь лобовое стекло Не-Трисс безмолвно наблюдала, как Элчестер проносится мимо них и остается позади.

Уэнвик находился в пятидесяти милях от их дома — старомодный курорт с длинными кривыми улочками, по обе стороны которых стоят дома с большими окнами. Хотя воды Уэнвика больше не считались исцеляющими от всех болезней — от подагры до зубной боли, здесь до сих пор обретались в большом количестве доктора, словно крабы, оставшиеся на песке после отлива. Каждый доктор, к которому приходили Кресченты, полчаса разговаривал с родителями Трисс, а потом десять минут — наедине с Не-Трисс, чтобы они «могли узнать друг друга получше».

Первым был очень добрый пожилой мужчина, разговаривавший с ней о «лечении отдыхом» в оранжерее, выходившей в сад. «Иногда люди слишком перенапрягаются и нуждаются в отдыхе. Даже семья и друзья иногда могут быть утомительными. Поэтому вам нужен отдых от них, чтобы ваш разум успокоился. Несколько недель спокойного постельного режима, может быть. И иногда лучше избегать любых волнений — недолго. Чтения, письма, разговоров…»

Второй доктор был намного моложе и верил в «лечение беседой». Он сказал Не-Трисс, что поможет ей победить ее тайных «чудовищ». «Иногда у вас есть чудовища, которые вас пугают, и вы делаете вид, что их нет, и не смотрите на них. Но удивительное дело: если вы посмотрите на своих чудовищ, они исчезнут, и вы будете в безопасности». У доктора были ясные серьезные глаза человека, который в жизни не видел ни единого монстра.

Третий доктор оказался медсестрой — крупной шумной женщиной с голосом, который мог бы заглушить сирену.

— Свежий воздух! — провозгласила она так громко, что ее, наверное, услышали даже в Дании. — Мы ставим кровати во дворе, поэтому пациенты все время находятся на свежем воздухе. И видят море. Вам это нравится, не так ли?

Каждый раз колючая отчужденность и неподвижность Не-Трисс заполняли комнату и высасывали уверенность из голосов докторов. Уходя от каждого из них, Не-Трисс вцеплялась в руку отца и прятала лицо в его пальто.

— Я не хочу идти сюда, мне тут не нравится! Мне сюда не надо. Я хочу домой!

Она понимала, что ноет, словно шестилетний ребенок, но ничего не могла с собой поделать. Каждая потраченная секунда была драгоценной песчинкой, утекающей из часов ее жизни. Покинув женщину, ратовавшую за свежий воздух, они выехали из Уэнвика и оказались на узкой прибрежной дороге. Настроение Не-Трисс улучшилось, когда она заметила указатель на Элчестер, показывавший девятнадцать миль, и снова упало, когда они поехали в другом направлении.

— Почему мы не едем домой? — встревоженно воскликнула она.

— Мы остановимся в маленьком коттедже на берегу, только на одну ночь, — быстро ответила мать. Ее глаза блестели, и Не-Трисс подумала, что она взяла с собой свой тоник. — Считай это маленькими каникулами — вместо тех, что закончились раньше. Мы подумали, что перемены и морской воздух пойдут тебе на пользу.

— Я вам не верю! — Паника, с которой весь день сражалась Не-Трисс, вырвалась наружу. — Это обман! Вы хотите отвезти меня в больницу и там оставить!

— Трисс! — Измученный голос отца заставил ее умолкнуть. — Это просто коттедж, который нам рекомендовали. Он… тихий. Мирный. Никаких докторов, я обещаю.

Он говорил так утомленно, как будто много миль нес тяжелую ношу и только сейчас понял, что впереди подъем в гору. Не-Трисс почувствовала болезненный приступ жалости, смешанный с замешательством.

— А… а завтра мы поедем домой? — прошептала она.

Возникла пауза, пока отец миновал узкий крутой поворот.

— Да. Завтра первым делом.

Изгибающаяся дорожка вела сквозь березовую рощицу, черные пятна на белых стволах деревьев казались незажившими ранами. В лесу сильно пахло гнилью и иссохшим мхом. В конце спуска под защитой маленького утеса, словно прячась от дождя, стоял дом из серого камня. От него уходила вниз дорожка к пляжу, где море лизало редкие камни, погружая все вокруг в глубокое спокойствие.

ГЛАВА 18

ЯИЧНЫЕ СКОРЛУПКИ

Когда Не-Трисс вышла из машины, ее поразил холодный ветер, дующий с пляжа, и влажный соленый запах водорослей и мокрой земли, затапливаемой приливом. Словно уже наступила глубокая осень. Свет угасал, солнце то и дело пряталось за тучами, простирая тусклые белые крылья над горизонтом. Потом дверь коттеджа неожиданно открылась, и в дверном проеме загорелся приветливый оранжевый свет. Там стояла, держа в руках масляную лампу, молодая женщина с взъерошенными волосами.

— Мистер и миссис Кресчент? — Было очень странно услышать такой дружелюбный голос на фоне этого серого пейзажа. — Мне показалось, я услышала звук подъезжающей машины. И я только что поставила чайник. Входите!

Пока отец доставал багаж, Не-Трисс с матерью юркнули в ярко освещенную дверь и остановились, роняя капли на пол, в маленькой прихожей. Теперь, когда встречавшая их оказалась совсем близко, Не-Трисс увидела, что она моложе, чем ей показалось, — по всей вероятности, не старше шестнадцати лет.

— Я Дот, — объявила девушка с масляной лампой, как будто это все объясняло. У нее было худое, полное жизни лицо с большими темными глазами и острым подбородком. — Проходите, я разожгла камин.

Она провела их в маленькую гостиную с выцветшими занавесками и стенами, обитыми темными деревянными панелями. Здесь находился низкий исцарапанный стол и пять больших продавленных парчовых кресел, пропахших собаками.

— Давайте вашу верхнюю одежду, я повешу ее сушиться.

На Дот было простое практичное голубое платье, поверх которого был накинут передник, — вместо обычной униформы, которую носят слуги. Ее обращение было на удивление дружелюбным, и это привело Не-Трисс в замешательство. Она вела себя слишком вольно для горничной, но у нее был сильный элширский акцент и огрубевшие от частого мытья полов руки. Не-Трисс ожидала, что ее мать примет надменный вид и будет отвечать отрывисто и неодобрительно, чтобы поставить девушку на место. Но мать лишь тихо пробормотала что-то в знак согласия, протянула пальто и позволила проводить ее к креслу.

Комнату заливали свет камина и нескольких маленьких свечей и ламп, расставленных вдоль каминной полки и на столе. Осмотревшись, Не-Трисс обнаружила, что не видит газового освещения.

— А где газовые лампы?

— О, в доме нет газа, — жизнерадостно сказала Дот. — Не стоит своих затрат — пришлось бы проводить трубы по холму только ради этого места. Но в большинстве комнат хорошие камины и изрядный запас свечей.

К тому времени как отец занес все чемоданы в дом, Не-Трисс и мать сидели и пили горячее какао, наблюдая, как сушатся их пальто.

— Только посмотрите! Дождь унимается. Вот так всегда. Он прекращается, стоит кому-нибудь войти в дом… — Дот продолжала свою легкую и веселую болтовню, и Не-Трисс поймала себя на том, что глубоко ей благодарна за это. Слова Дот перекидывали мост за мостом над зияющей пропастью вязкого молчания.

— Думаю, вы хотите взглянуть на свои комнаты?

Лестница была темной и узкой, в середине ступенек за сотни лет ноги протерли впадины. Двери в спальни были низкими и разными по размеру, и отцу пришлось нагнуться, чтобы войти.

— Сэр, мэм, это ваша спальня. Под застрехой живет семья ласточек, и их утренний щебет может испугать поутру, но, если вы закроете ставни, вы их не услышите. Вот эта комнатка ваша, мисс. Из окна вы можете увидеть остров Уэллвезер.

Маленькая комната Не-Трисс с низкими потолками и деревянными панелями отчасти успокаивала, отчасти внушала клаустрофобию. Единственный свет давала масляная лампа на столе.

— Я оставлю вас устраиваться. Если вам что-нибудь потребуется, я на кухне готовлю ужин.

При слове «ужин» Не-Трисс почувствовала, как в ней зашевелился ужасный голод — словно просыпался гигантский мастиф. Оставшись в уединении своей комнаты, Не-Трисс подождала несколько секунд, прислушиваясь к скрипам — ее родители спускались по лестнице. Только когда эти звуки утихли, она открыла чемоданчик и вывалила его содержимое на кровать. Схватила и проглотила вышитый носовой платок, стопку открыток и пару перчаток, потом прислонилась к стене, пытаясь собраться с мыслями.

Пламя в камине едва начинало разгораться, и воздух был еще настолько холодным, что изо рта вырывались облачка пара. Зачем родители привезли ее сюда? Может, это все-таки обман? Может, это «лечение отдыхом», в конце концов? Может, доктора считают, что газ не способствует отдыху? Дом был совершенно тихим. Не-Трисс напряглась в попытке расслышать голоса родителей и не смогла. Как давно они ушли из комнаты? Охваченная паникой, она слетела вниз по лестнице, чуть не спотыкаясь на ступеньках, и выскочила в гостиную. Пустая. Никого не было и в соседнем зале, и в маленькой столовой.

Когда Не-Трисс примчалась в длинную, выложенную камнем кухню, Дот подняла взгляд от овощей, которые она резала. Судя по выражению ее узкого лица, полуосвещенного сбоку огнем из огромной печки, она удивилась.

— Что случилось?

— Они ушли! — Не-Трисс тряслась от ужаса, смешанного с гневом. — Они меня оставили тут, да?

— Кто? — Дот нахмурилась, вытирая луковый сок с ладоней. — Ты имеешь в виду своих родителей? Они вышли прогуляться, ягненочек. Скоро вернутся.

— Я вам не верю! — завопила Не-Трисс, сражаясь с шелковыми слезами, проступавшими в ее глазах.

Дот вовсе не выглядела огорченной ее вспышкой. Она задумчиво потрогала языком внутреннюю сторону щеки.

— Что ж, если они отправились обратно в Элчестер, им предстоит длинная прогулка. Я не слышала, чтобы заводили машину, а ты? — Она рассмеялась, когда лицо Не-Трисс просияло надеждой. — Пойди посмотри и успокойся.

Не-Трисс помчалась к входной двери и распахнула ее. С колоссальным облегчением она обнаружила припаркованный «санбим», в сгущающихся сумерках его бока казались темно-зелеными. Бросив взгляд в сторону пляжа, девочка отчетливо различила фигуры родителей на фоне свинцовой серости моря. Мать склонила голову на грудь отца, а он крепко прижимал ее к себе. Не-Трисс много раз видела, как отец обнимает мать, и его объятия всегда были нежными и крепкими, словно он сжимал хрупкую сломавшуюся вещь в ожидании, пока клей схватится. В этот раз в его объятиях было что-то яростное и отчаянное, как будто он так же нуждался в прикосновении, как и она. Мать подняла голову и что-то тихо сказала, отец медленно кивнул и с необыкновенной нежностью поцеловал ее лоб.

Не-Трисс осторожно закрыла дверь, вернулась на кухню и замаячила в дверях с виноватым видом.

— Простите, — пробормотала она, — простите, что я на вас накричала.

— Я привыкла, — ответила Дот, улыбаясь. — Я из большой семьи. Все только и делают, что кричат с утра до вечера. Единственный способ заставить себя услышать. — Она сдула соломенную прядь с глаз и окинула критическим взглядом дрожавшую от неуверенности Не-Трисс. — Хочешь войти и посмотреть, как я буду готовить ужин? У огня теплее, чем там, где ты стоишь. Если ты и правда беспокоишься, что родители уедут без тебя, можешь оставить дверь открытой, тогда ты услышишь звук двигателя.

Не-Трисс осмелилась войти в кухню, завороженная огромным черным чайником, стоявшим рядом с камином, формами для нанесения узоров на масло и черными потеками на белом оштукатуренном потолке. Ее никогда не приглашали посмотреть, как готовит миссис Бассет. Это было действо, на которое ей не полагалось смотреть, так же неприлично было смотреть, как леди пудрят носик. На столе лежали горка хрустящих темных листьев шпината и несколько головок репы, черных от земли. Рядом была тушка кролика. Голова и ноги уже были отрублены, но Не-Трисс поняла, что это, и по ее коже побежали мурашки.

— Ты когда-нибудь видела, как свежуют кролика? — спросила Дот, беря в руки маленький острый нож.

Не-Трисс с пересохшим ртом покачала головой. «Но я не хочу это видеть». Эти слова повисли у нее на языке, но она почему-то не успела их произнести. Дот действовала быстро, ловко и четко. Она разрезала тушку посередине, потом сделала надрез поперек и в следующий момент уже сдирала шкуру с тушки, точно так же, как она снимала бы жакет. Не-Трисс уставилась на то, что осталось. Оно было странным образом обескровлено — блестящее бесформенное тельце, совершенно не напоминавшее кролика. Она хотела бы не видеть то, что только что увидела, но не могла отвести глаза.

— Ты в порядке? — спросила Дот, окидывая ее взглядом сверху донизу. — Ты не упадешь в обморок, нет?

Не-Трисс отрицательно покачала головой. Зрелище шокировало, но прямота Дот удивительным образом успокаивала. Видеть, как кто-то спокойно делает страшные вещи, — это заставило ее почувствовать, что, может быть, она сама не такое уж чудовище и не будет внушать ужас всем подряд.

— Нет, — продолжила Дот, — я не считаю, что ты самая хлипкая в вашей семье. — Она заговорщицки улыбнулась Не-Трисс. — Твоя мама перенервничала, поэтому отец увел ее подышать воздухом. И они сообщили, что ты очень взвинчена. Все, что я могу сказать, — ты не тот человек, которого я потащила бы к докторам.

Не-Трисс могла только изумленно глазеть на нее. Она привыкла, что все относятся к Пирсу Кресченту и его семье с величайшим почтением. А тут эта странная девушка обсуждает частную жизнь Кресчентов так же спокойно и обыденно, как только что освежевала кролика. Не-Трисс была шокирована и испугана, но одновременно взволнована и очарована, хотя при этом ее покалывало от неловкости. Дот что-то делала с кроликом и ножом, и Не-Трисс ненадолго отвела глаза в сторону. Когда она снова повернула голову, кролик превратился в куски розового мяса — частично бледные, частично темные с прожилками. Потом репа была порезана кубиками, светившимися янтарным светом на фоне огня. Зелень порвали на части руками. Время от времени Дот что-то бормотала и подкидывала дрова в печку.

— Какой смысл иметь такой огромный камин, если ты им не пользуешься? — спросила она и засмеялась, когда огонь выплюнул искры к ее ногам.

Когда Дот закончила нарезать ингредиенты, Не-Трисс осмотрелась и в первый раз поняла, что среди вязанок трав и длинных ложек чего-то не хватает.

— Где ваши горшки и кастрюли?

— Я их еще не достала. Погоди, сейчас покажу.

Дот отошла в дальний угол помещения и вернулась с квадратной коробкой примерно шести дюймов длиной. Аккуратно поставила ее перед камином и подняла крышку. Внутри Не-Трисс увидела только белые округлые предметы в подстилке из тонкой легкой соломы. Медленно и почтительно Дот вынимала один бледный предмет за другим и расставляла их на полу. Это оказались пустые яичные скорлупки с отколотыми верхушками. Над каждым отверстием с неровными краями были прикреплены петельки из хлопчатобумажной нити в виде миниатюрной ручки. Хотя скорлупки были совершенно чистые, Дот вытащила носовой платок и начала бережно протирать их внутри и снаружи. Потом, словно занимаясь самой обычной вещью на свете, она принесла одну скорлупку к столу и начала очень осторожно наполнять ее: кусочки шпината, ломтик кроличьего мяса и пара капель бульона.

Не-Трисс уставилась на нее, ожидая шутливой улыбки, но Дот оставалась чрезвычайно серьезной. Она относила наполненную скорлупку к камину и подвешивала ее за нитяную ручку над огнем, словно это и правда крошечный горшочек. Не-Трисс фыркнула от смеха, когда Дот повторила все то же самое со второй скорлупкой.

— Вы же не будете готовить в этом ужин!

— Почему? — Дот удивленно подняла брови. — Это мои горшки и кастрюли. Они тебе не нравятся? — И она продолжила свое занятие. Кусочки шпината, ломтик кроличьего мяса и пара капель бульона…

Что-то в самодовольном выражении лица Дот заставило Трисс беспомощно захихикать. Она отвела взгляд, но зрелище крошечных котлов над огнем только ухудшило дело. Они выглядели такими нелепыми, брызгая бульоном в огонь. Внезапно вообще все показалось ужасно, невозможно смешным. Не-Трисс молча начала покачиваться туда-сюда, к глазам подступила паутина слез. Она зажала рот руками, но ее до краев наполнял смех, и ее небольшое тельце ничего не могло поделать, чтобы с ним справиться. Он рос, рос, рос, и оставалась лишь секунда до того, как он вырвется наружу, и она боялась, что это не ее смех, не ее веселье стремится на свободу.

И потом из нее полился Смех. Не-Трисс каталась по скамье, и в ее смехе слышались треск и шорох леса, колеблемого сильным ветром. Она смеялась, пока не задрожали окна и не затрепетали языки огня в камине. Из ее рта вырвались слова, но они не принадлежали ей, да и этот голос нельзя было принять за человеческий:

Мы — листья. Лесное устлали мы лоно

Задолго до Лондона и Вавилона.

А видим впервые безумство такое —

В яичных скорлупках готовить жаркое.[9]

Дот неподвижно стояла с застывшим, ничего не выражающим лицом, наблюдая за Не-Трисс, пока ее шумное веселье не утихло. Потом она посмотрела на дверь, и ее лицо внезапно стало юным и неуверенным.

— Этого достаточно? — спросила она на удивление почтительным тоном.

— Благодарю, Дот, более чем достаточно, — сказал портной мистер Грейс.

Он стоял прямо в дверном проеме, а в шаге за его спиной Не-Трисс увидела объятых ужасом родителей. Дот собрала кухонные ножи, бросила на Не-Трисс взгляд, в котором читались едва скрываемые страх и отвращение, и поспешила к выходу. Она торопливо протолкалась мимо Кресчентов и исчезла.

— Скорлупки вместо кастрюль, — произнес мистер Грейс, медленно и осторожно продвигаясь в глубь кухни. — По каким-то причинам они никогда не подводят. Это зрелище всегда заставляет их так хохотать, что они выдают себя. — Он вздохнул. — Я обещал вам доказательство, друзья мои. Теперь вы убедились: это не ваш ребенок.

Не-Трисс тяжело дышала, но воздух в ее легкие словно не набирался. Под ногами были каменные плиты, но ей казалось, что она проваливается.

— Я… я больна. — Ее голос прозвучал задыхающимся беспомощным карканьем. Все, что она так отчаянно стремилась выяснить, больше не было ей нужно. Она хотела ошибаться, хотела сделать все что угодно, лишь бы родители перестали смотреть на нее так. Она ошибалась. — Я заболела, вот и все. Вы сами так сказали. Все вы. Я просто больна. Мне… станет лучше. Я… я обещаю.

Ее глаза наполнились влагой.

— Стойте! — Портной выбросил руку, помешав матери сделать шаг вперед. — Не играйте под его дудку. Простите, но вы должны быть сильными. Мы загнали его в угол, и оно знает, что его единственная надежда — сыграть на ваших чувствах.

— Но… — Мать бросила неуверенный взгляд на лицо Не-Трисс, и ее глаза выглядели еще более голубыми и уязвимыми, чем когда-либо. — Но взгляните на нее!

— Я смотрю на нее, — пробормотал портной и издал короткий мрачный смешок, похожий на кашель.

Внезапно он подскочил к Не-Трисс и схватил за подбородок, она успела лишь испуганно вскрикнуть. Родители шагнули вперед, чтобы вмешаться, но выражение лица портного остановило их на полпути. Это было лицо человека, готового к битве или уставившегося в эпицентр урагана.

— Вы думаете, это слезы блестят в ее глазах? — спросил он. — Сейчас я покажу вам эти слезы.

Свободной рукой он выхватил носовой платок и, хотя Не-Трисс пыталась высвободить подбородок, аккуратно промокнул уголок ее глаза, вытягивая длинную серебряную нить.

— Что?.. — Лицо отца стало пепельно-серым.

— Паутина, — коротко ответил портной. — Только и всего. Еще одна составляющая обмана. Это создание не умеет плакать.

Не-Трисс вонзила ногти в ладонь портного. От неожиданности он ослабил хватку, она укусила его и отпрыгнула в дальний угол комнаты. Мать издала слабый крик ужаса:

— Ее зубы!

— Заметили?

Портной повязал ладонь носовым платком. На тыльной стороне руки кровоточили маленькие отверстия, совсем не похожие на отпечатки зубов. Не-Трисс поднесла дрожащие пальцы ко рту и кончиками прикоснулась к тонким остриям.

— У этих существ шипы вместо зубов. Да, это их подлинное лицо. Иногда они принимают свой настоящий вид, когда испуганы или сердиты. Мне так жаль, что вам пришлось это увидеть, миссис Кресчент, но по крайней мере теперь вы знаете. Это не ваша дочь.

— Я… — Не-Трисс в отчаянии переводила взгляд с лица на лицо, ощущая, как всегда окутывавший ее кокон любви разрушается. — Я Трисс! Я… могу ею быть! Я хочу ею быть! Позвольте мне попытаться снова, на этот раз у меня получится! Пожалуйста…

Они отступали. Ее родители отступали.

— Трисс. — Лицо матери было кротким и сокрушенным.

«Но она не твоя мать», — подсказал ей разум тихим и ужасным, как удар грома, голосом. Не-Трисс слишком поздно осознала, как слепа она была. Даже осознав, что она самозванка, она продолжала думать об этих мужчине и женщине как о своих отце и матери. Это стало ее второй натурой. Она даже не понимала этого. Это мать Трисс стояла перед ней, мать Трисс в ужасе отшатнулась от нее, мать Трисс, лицо которой исказилось от ярости.

— Трисс, где она? — Горло Селесты Кресчент дернулось, когда она сглотнула. — Ты, маленькое чудовище, что ты с ней сделала? Где моя малышка?

— Мама… — С тошнотворным ощущением в желудке Не-Трисс почувствовала, как ее рот искажается в гримасе плача, которая всегда действовала и заставляла всех смягчаться и порхать вокруг нее. Но это была чужая манера, и сегодня она только усложняла ситуацию.

— Скажите, что мы должны сделать, — сквозь зубы выдавил Пирс Кресчент.

— Это будет неприятно, — ответил портной, — поэтому стоит пощадить миссис Кресчент. Она уже была достаточно храброй.

— Селеста… — Пирс ласково посмотрел на жену. — Милая, ты не могла бы оставить нас? Трисс понадобится, чтобы ты была сильной и здоровой, когда мы вернем ее назад.

— Не уходи! — Не-Трисс сразу же поняла, что вот-вот случится что-то ужасное, что-то, что портной не хотел делать в присутствии миссис Кресчент. — Не покидай меня!

Но ее рот был полон шипов, и голос звучал неправильно. С отвращением бросив последний взгляд на Не-Трисс, бледная Селеста Кресчент нетвердой походкой вышла из комнаты и закрыла за собой дверь.

— Теперь, мистер Кресчент, — продолжил портной намеренно спокойным и ровным голосом, — вы должны разжечь огонь. Как можно более сильный.

Не-Трисс прыгнула к двери, в которую вышла миссис Кресчент, но портной схватил ее, прижав ее руки к бокам.

— Это единственный способ, — проговорил он сквозь стиснутые зубы, пока Не-Трисс царапалась, вырывалась и пыталась укусить его зубами-шипами, — единственный способ показать запредельникам, что мы серьезно относится к делу. Это существо — либо их дитя, либо вообще просто кукла, сделанная из веток и сухих листьев, например, или вырезанная из деревянной колоды. Лучшие способы обращения с подменышем, самые старые, проверенные и работающие, — это заставить их спасти его. Бейте его хлыстом, пока он не закричит. Бросьте в проточную воду. Или швырните в пылающий огонь.

— Боже милостивый, — прошептал Пирс, трясущимися руками подкладывая дрова в огонь, пока пламя не заревело. — Неужели нет другого способа?

Не-Трисс испустила жалобный вопль, но он прозвучал отвратительно даже для ее ушей. В нем слышалось хлопанье крыльев летучей мысли, вой ноябрьских ветров, крик чаек. Щепки в камине трескались со звуками, напоминающими стук кастаньет, и плевались искрами, лениво поднимавшимися по дымоходу.

— Это ее не убьет, — коротко ответил портной. — Помяните мои слова, если это дитя запредельников, либо оно улетит через каминную трубу, либо его родители за ним придут. Так или иначе, запредельники вернут вашего ребенка, чтобы убедиться, что вы больше не побеспокоите их семью.

— А если это деревянная кукла? — Бледный как смерть Пирс дрожал. Он уставился на собственные руки, разжигавшие огонь, с таким видом, будто они его пугали. Он не смотрел на портного и на Не-Трисс, вырывавшуюся из его рук. Он смотрел на разгоравшийся огонь, словно тонущий человек на соломинку.

— Тогда исход не так очевиден. Запредельники не станут утруждать себя спасением куклы, но, если вы ее уничтожите, они могут утратить интерес к игре и вернуть ваше дитя. Или нет, но в любом случае вы избавите свой дом от чудовища.

— Он ошибается! — выкрикнула Не-Трисс сквозь рыдания, желая, чтобы ее не-отец взглянул на нее. — Он ошибается! Я настоящая! Я настоящая, и если ты бросишь меня в огонь, я умру!

— Не слушайте. — Портной все ближе и ближе подтаскивал ее к камину, дюйм за дюймом. — Мистер Кресчент, помните: это существо не чувствует боль так, как мы, не испытывает страх. Как бы громко оно ни кричало, это не взаправду. Вы готовы?

— О боже. — Пирс отступил от огня и наконец обратил встревоженный взгляд на Не-Трисс. На миг его лицо смягчилось, и он посмотрел на нее так, как смотрел только на одного человека. Не-Трисс почувствовала робкую надежду, пока не осознала, что он смотрит сквозь нее, а не на нее. — Ради Трисс, — тихо произнес он, — ради Трисс я это сделаю. Да. Я готов.

— Тогда сосчитайте до трех и помогите мне бросить ее в камин, — пробормотал портной. — Мне понадобится ваша помощь. Даже их дети бывают нечеловечески сильными и проворными.

Его лицо исказила боль. С глубоким отчаянием Не-Трисс осознала, что он хороший человек и что хорошие люди временами делают ужасные вещи.

— Раз…

Не-Трисс вырывалась и выла, пока черепица на крыше не начала трескаться, как каштаны на сковородке. Она кричала, пока посуда не запрыгала на полках.

— Два…

Она дралась, царапалась и пыталась кусаться, перестав притворяться.

— Тр…

Но «три» так и не договорили. Неожиданно сзади на нее вылилось ведро ледяной воды, промочив спину и плечи и затопив камин. Послышалось оглушающее шипение, поднялись ослепляющие клубы дыма и пара, и комната погрузилась почти в полный мрак. Не-Трисс почувствовала, что хватка портного ослабела от неожиданности. Одним мгновенным диким движением она вырвалась из его рук, утратив равновесие, но не упала, потому что ее подхватила маленькая рука, дернув по направлению к двери. Инстинкты взяли верх, и она побежала сквозь дверь кухни, минуя комнату за комнатой. Потом сквозь входную дверь на улицу, в холодный, пахнувший морем мрак, вслепую несясь по уходившим из-под ног камням, а рядом с ней мчалась невысокая фигурка Пен.

ГЛАВА 19

БЕГСТВО ОТ МУЖЧИНЫ С НОЖНИЦАМИ

Под их торопливыми шагами холодно и неодобрительно стучали камни. Ветер был против них. По небу катились облака, торжественные, дымчатые, огромные, и из-за них время от времени выглядывало бледное лицо луны. Невидимые черные волны бились о черный пляж, и только иногда в темноте белели оборки пены. Рядом с Не-Трисс, тяжело дыша, бежала Пен. Серебристый цвет стерся с нее, и она снова выглядела как обычно. Не-Трисс даже не могла предположить, как Пен умудрилась сюда добраться, не говоря уже о том, зачем младшая сестра решила спасти ее.

Паника привела их на пляж, потому что он был плоским, а паника подсказывала, что им надо бежать быстро. Паника ничего не смогла им предложить, когда пляж закончился и они обнаружили себя лицом к лицу с выступающим утесом, обозначающим конец бухты. На секунду они остановились, переводя дыхание, и Не-Трисс наконец собралась с мыслями и осознала, что они как на ладони.

— Пойдем в сторону от моря, — прошипела она. — В лес.

Они поднялись вверх по пляжу, перебрались через несколько скользких, отполированных водой валунов и углубились в березовую рощу. Взглянув на крутой, заросший деревьями склон, тянувшийся далеко вверх, Не-Трисс ощутила липкое отчаяние. Лес зарос влажным папоротником, цеплявшимся за них, когда они пробирались вверх по склону, и хватавшим их за ноги. Влажный мох и опавшая листва мягко и предательски проседали под их шагами. Серебристые стволы берез светились во мраке стройными изящными призраками.

Пока что за ними не слышно было звуков преследования, но скоро это случится. Не-Трисс была уверена. Мистер Грейс и Пирс Кресчент, должно быть, пошли за фонарями или чем-то вроде. «И ножницами», — добавила испуганная часть ее разума. Она попыталась приглушить ее, но не могла избавиться от мысли о мистере Грейсе, прыгающем по склону следом за ней с парой огромных ножниц, словно страшный мужик с ножницами из старой сказки, отрезающий детям большие пальцы.[10]

«Они пытались швырнуть меня в огонь». Ее легкие свело спазмом от рыданий. Она не может об этом думать. Не тогда, когда ей нужен каждый вздох, чтобы карабкаться вверх по склону. Если они смогут добраться до дороги… Но Пен падала и падала. Ее ножки были короче. Папоротники доходили ей до пояса, а не до бедер, как Не-Трисс. Не-Трисс снова, и снова, и снова подхватывала ее и ставила на ноги. Наконец, когда Не-Трисс в двадцатый раз наклонилась, чтобы поднять ее, Пен изо всех сил оттолкнула сестру, так что она чуть не покатилась вниз.

— Ненавижу тебя! — Пен попыталась прокричать эти слова, но дыхание у нее перехватило, и Не-Трисс осознала, что младшая сестра рыдает от ярости и усталости. — Ненавижу тебя! Ты дура… Почему ты вообще появилась на свет? Я никогда не просила, чтобы появилось дурацкое… дурацкое… зубастое… дурацкое чудище.

— Я знаю, — прошептала Не-Трисс. Это все, что она смогла сказать, контролируя голос, чтобы он оставался тихим и спокойным. В голове гремела буря в ожидании первой молнии.

— Ты все портишь! Всегда! Даже когда ты ненастоящая, ты все равно все портишь! А теперь ты заставила меня снова убежать!

За их спинами ниже по склону мелькнул свет — бело-желтые огни, послушно порхающие взад-вперед и прикрываемые листвой. Лампы или ручные фонари.

— Пен, — выдохнула Не-Трисс, — они идут. Они идут за нами, Пен.

Она отчаянно уставилась на круглое упрямое лицо Пен. «Пожалуйста, Пен, пожалуйста! Я едва сдерживаю крик! Не заставляй меня нести тебя! Я не могу! Я не могу!»

— Нам надо выбраться на дорогу, Пен, — услышала она свой голос. — Станет легче. И мы уже почти там.

— Лгунья… — пробурчала Пен, с болезненной медлительностью поднимаясь на ноги. — Лгунья… чудовище…

Но она продолжила подниматься в гору, с всхлипыванием втягивая воздух.

Когда начался дождь, Не-Трисс не сразу поняла. Она заметила только, что внезапно на нее обрушился свежий ледяной воздух, и лес испустил долгий вздох, словно от облегчения. Потом она почувствовала на голове тяжелые холодные крупные капли воды, и до нее дошло. Она с благодарностью закрыла глаза. Наконец-то погода на ее стороне. Теперь преследователям будет сложнее расслышать, шорохи и похрустывания, сопровождающие их шаги.

«Мы, должно быть, уже близки к вершине. Пожалуйста, пусть мы будем близки к вершине». Эти слова навязчиво крутились у нее в голове и почти утратили свое значение к тому моменту, когда она перебралась через очередную кочку и обнаружила перед собой извивающуюся, посеребренную лужами дорогу. Ее ноги горели, и голова была легкая.

— Мы пришли. — Она не смогла добавить ни капли ликования в свой голос. Осознала, что не имеет ни малейшего понятия, что делать дальше.

— Трисс, — сдавленно произнесла Пен, глядя вниз, откуда они пришли.

Не-Трисс посмотрела в ту же сторону, и все ее тело содрогнулось от паники. Преследующие их огни были намного ближе. Она даже могла различить темные очертания фигур. Что с того, что их преследователи не могли слышать их за дождем? Они знали, что девочки могут направляться только к дороге. Не-Трисс бросала взгляды туда-сюда в отчаянных поисках вдохновения, но первой заговорила Пен сквозь влажную пелену волос.

— Нам надо поймать машину. Нам нужна машина.

Пен словно сотворила призывные чары, потому что на изгибе дороги лужи стали ярче. Секунду спустя две круглые желтые фары появились из-за поворота, их свет приглушал дождь. Девочки отчаянно замахали руками в направлении приближающейся машины, и Пен завопила в попытке привлечь внимание водителя. Однако водитель и не подумал снизить скорость и перестроился на другую сторону дороги. Не успела Не-Трисс остановить ее, как Пен выскочила на середину дороги, оказавшись на пути автомобиля…

Бум. Послышался высокий детский вскрик. Не-Трисс чуть не задохнулась под струями дождя. Машина резко затормозила в десяти ярдах. На дороге навзничь лежала маленькая фигурка. Не-Трисс показалось, что ее кожа покрыта мурашками и она не владеет своим телом. Лишь через несколько секунд она смогла почувствовать свои руки и ноги, к этому времени водитель вышел из машины и с ужасом смотрел на тело Пен.

— Она… она выбежала… — беспомощно бормотал он.

— Она жива! — Не-Трисс снова могла двигать руками и ногами, хотя ей казалось, что все внутри у нее перемешалось и перевернулось вверх тормашками. — Ей надо в больницу! Вы должны отвезти ее в больницу!

Водитель присел, чтобы осмотреть Пен. Он был молод и привлекателен, хотя его лицо искажала гримаса страха и неуверенности.

— Где ваши родители? — спросил он.

— Их здесь нет! Здесь только вы, и вы должны что-то сделать! Ей холодно, она мокнет под дождем, и ее сбила машина! — Не-Трисс теряла самообладание. Если она поведет себя неосторожно, ее крики разорвут лес на части, словно ураган. — Мы должны отвезти ее в больницу!

— Да-да, отвезем. Не бойся. — Водитель разгладил свои влажные волосы, словно приводя в порядок мысли, потом осторожно поднял Пен. Положил ее на заднее сиденье, и Не-Трисс уселась рядом.

У этой машины не было ключа зажигания, как у «санбима», и Не-Трисс пришлось наблюдать, как водитель сражается с заводной ручкой в передней части машины, чтобы включить двигатель. Не-Трисс была на грани срыва, когда он наконец сел на водительское сиденье. Едва машина тронулась с места, Не-Трисс увидела два фонаря, появившихся из леса и светивших им вслед. Ее мысли были сосредоточены на Пен, поэтому она не сразу поняла, кто это, а потом фонари исчезли за поворотом. «Не вздумай умереть, Пен. — Это все, о чем могла думать Не-Трисс — снова и снова. — Я никогда не прощу тебе, если ты умрешь».

— Около Элчестера есть больница, — сказал водитель, явно с трудом сохраняя спокойствие. — Это в двадцати милях отсюда. Всего лишь в двадцати милях. Это недолго.

Он продолжал вести отсчет, пока они ехали. Каждый раз, проезжая дорожный указатель, Не-Трисс понимала, сколько им осталось.

— Три мили, — наконец сказал водитель. — Мы проезжаем Боббек-ридж…

Именно в этот момент произошло нечто совершенно неожиданное. Пен села, бросила взгляд сквозь влажное стекло и постучала в спинку водительского сиденья.

— Эй! Можете нас здесь выпустить. Мне… уже лучше.

Водитель чуть не выскочил из кожи вон и едва не въехал в дорожный указатель. Он скатился на обочину и оглянулся через плечо.

— Что?

У Пен был чрезвычайно кроткий вид.

— Я в порядке. Просто потеряла сознание. А сейчас мне лучше. И мы живем тут рядом. — Она указала на сомнительного вида дома по обе стороны реки. — Спасибо, что подвезли!

— Эй! — Лицо водителя покраснело. — Ты что, притворялась?

Пен не стала продолжать разговор, а просто открыла дверь и выпрыгнула под дождь без каких-либо признаков травмы. Не-Трисс последовала за ней как можно скорее. Они быстро пошлепали по лужам прочь от машины, а водитель бросил им вслед подозрительный взгляд и сосредоточился на сложной задаче, как выехать обратно на дорогу.

— Ты и правда притворялась! — не веря своим глазам, воскликнула Не-Трисс. — Но… я слышала звук столкновения!

Пен пожала плечами.

— Я швырнула камень в крыло машины и закричала. Машины всегда останавливаются, когда думают, что кого-то сбили. Ты ничего не знаешь, да? — Секунду спустя самодовольство на ее лице увяло и зубы застучали. — Мне надо в туалет, — решительно объявила она, затем повернулась и неловкими шагами начала спускаться по мокрым деревянным ступеням к берегу реки.

Не-Трисс последовала за ней. Дождь лупил по дощатому настилу. Ей хотелось осыпать Пен упреками. Ей хотелось рассмеяться. «Пен, — подумала она в тишине собственного разума, — ты великолепна».

ГЛАВА 20

ЛЕДЯНОЙ ПРИЕМ

Скользя по мокрым деревянным ступенькам, Не-Трисс заметила, что дома вдоль берега реки на удивление хорошо освещены для этого времени суток. Все три дома были построены из дерева и украшены надписью «Дж. Уилкинсон и сыновья лодочники», нанесенной простыми большими синими буквами. Не-Трисс видела в окна множество людей, которые были одеты явно не для плотницких работ. Кругом мелькали блестки, бабочки и обнаженные плечи, все веселились.

Барабанивший дождь безуспешно пытался заглушить музыку, которая напомнила Не-Трисс пластинку из магазина мистера Грейса, и ее сердце испуганно трепыхнулось. Но это были не те же самые безумные задыхающиеся звуки, как она вскоре осознала со смесью облегчения и разочарования. Этот джаз словно намекал, что пора вытереть ноги и продемонстрировать лучшие манеры, словно предстояло знакомство с чьей-то матерью.

Над дверью кто-то прибил деревянную вывеску со словами «У Пинка», нарисованными зелеными и белыми буквами рядом с черными силуэтами танцующих мужчины и женщины. Пока Не-Трисс изучала вывеску, Пен вернулась из уличного туалета. Младшая сестра приблизилась к окну и привстала на цыпочки, пытаясь заглянуть внутрь, от ее дыхания стекло запотело. Когда свет из окна упал на лицо Пен, Не-Трисс снова заметила три тонкие царапины, наискось пересекавшие щеку девочки. Они были неглубокими, но темными от засохшей крови, и Не-Трисс ощутила приступ вины.

— Не вижу ее, — раздраженно пробормотала Пен. — Но она должна тут быть!

Младшая сестра толкнула дверь и вошла, с некоторыми опасениями Не-Трисс последовала за ней, чувствуя неуверенность и уязвимость. Внутри не было никаких лодок. Толпы громогласных, крепко сбитых людей перемещались взад-вперед. С центральной балки свисали несколько мягко покачивавшихся хромовых ламп с розовым стеклом. Они заливали помещение неровным розоватым светом, отчего присутствующие казались покрасневшими и прибывшими издалека. Многие женщины были одеты в платья на тонких лямках, некоторые держали в руках веера из перьев. Волосы у всех были коротко острижены и блестели. Кремовые в тонкую вишневую полоску стены частично скрывала висящая одежда.

Музыка стала громче, и Не-Трисс заметила, что в дальнем конце зала сидят музыканты: один играл на пианино, другой, кивая головой, — на корнете,[11] а третий, надувая щеки, — на кларнете. Они были одеты в вечерние костюмы с аккуратными бабочками, выделявшимися на фоне белоснежных рубашек.

На секунду картина напомнила Не-Трисс рисунки, виденные в журналах и на обложках книг: вечеринки в пастельных тонах, где позируют медлительные женщины в модных элегантных нарядах, изящные, словно рыбы, а джентльмены проходят мимо них с бокалами шампанского. Мираж длился недолго. Сцена, которую она наблюдала, была раздражающе реальной. Слишком явный элчестерский акцент, узловатые щиколотки у некоторых девушек, два пузатых музыканта с блестящими от пота лицами, как будто им не стоило надевать пиджаки. Публика двигалась неуклюже, пол под ногами поскрипывал. Помимо аромата реки и сигарет был и другой запах, напомнивший Не-Трисс о тонизирующем вине Селесты, а еще о том, как пахнет их автомобиль, после того как в него зальют бензин. Такое впечатление, что запах исходил от большого скопления стаканов на столе у стены.

Не-Трисс испытала неловкость, заметив, что на них с Пен бросают удивленные взгляды. Не враждебные, а как морщатся от хлопнувшей двери или упавшей сигареты. Девочки явно создавали своим присутствием небольшую проблему, с которой кому-то надо было разобраться. У Не-Трисс возникло отчетливое ощущение, что это вечеринка не того типа, чтобы на ней приветствовали внезапное появление промокших детей. Одна женщина толкнула молодого человека с крупным красноватым носом и ткнула на новоприбывших. Он бросил взгляд на Пен и Не-Трисс, затем приблизился к ним и согнулся с таким видом, как будто ему надо сфокусировать взгляд, чтобы рассмотреть их как следует.

— Эй, привет, — невнятно произнес он. Его глаза блестели, словно у него в голове тоже шел дождь. — Кого-то ищете?

— Привет, Доггерел, — отозвалась Пен. — Мы ищем Вайолет. Она здесь?

«Вайолет? Вайолет Пэриш? Почему из всех людей мы ищем именно ее?» Не-Трисс попыталась поймать взгляд Пен, но тщетно. Доггерел резко захлопнул рот, и Не-Трисс прочла по его лицу, что он перебирает разрозненные воспоминания в поисках лица и имени Пен.

— О… ты Пенни, да? Да… да, припоминаю. Маленькая подружка… э-э-э… Вайолет. Да, Вайолет была здесь. Но ты ее упустила. Она ушла.

— Что? — Глаза Пен испуганно расширились. — Но она же вернется, да? — Она уставилась на него, взглядом пытаясь заставить его согласиться, заставить весь мир согласиться. — Она должна вернуться. — В ее сердитом голосе послышалась паника.

Доггерел состроил сочувственную гримасу и втянул воздух сквозь зубы.

— Скорее всего, нет, ты же ее знаешь. — Он взмахнул рукой и присвистнул. — Пять минут тут, и ее уже нет! — Кажется, он заметил растущее отчаяние на лице Пен. — Послушай, в чем дело, что не так? Вас обеих нужно отвезти домой?

Обе девочки отрицательно покачали головой, может быть, слишком усердно. Не-Трисс не очень улыбалась идея отдаться на милость Вайолет Пэриш, но какие у них варианты? Если они останутся здесь до конца вечеринки, какой-нибудь сердобольный взрослый будет настаивать на том, чтобы отвезти их домой, либо им придется снова бежать в поисках убежища.

— Где она? — спросила Пен. — Куда она ушла? Мы должны ее найти! — С каждой секундой она выглядела все младше.

Только Доггерел открыл рот, чтобы ответить, как дверь распахнулась, делая его ответ ненужным.

— А вот и я! — Новый голос перекрыл шум. — Кинг Оливер, Dippermouth Blues! Я специально за ней ездила, так что вы должны чертовски высоко оценить ее! — В дверях стояла девушка в потемневшем от дождя бежевом пальто и подбитом шерстью шлеме. Над головой она держала пластинку в конверте. — Пинки, заводи свою хрипелку!

Это была Вайолет Пэриш. Сняв шлем, она встряхнула короткими волосами, словно промокший щенок. Судя по всему, публика ее знала, потому что ее возвращение было встречено возгласами и свистом. Вокруг нее тотчас собралась плотная толпа, и Не-Трисс обратила внимание, что состояла она большей частью из мужчин.

— Кто-нибудь дайте мне выпить и сигарету! — попросила Вайолет, снимая пальто и оставаясь в длинном темно-зеленом платье с разрезами по бокам.

Ее слова прозвучали совершенно обыденно, словно ей понадобился гаечный ключ. Никто не возмутился, сочтя просьбу неприличной, и вскоре в одной руке она держала стакан, в другой — сигарету, а кто-то поднес зажигалку. Ее лицо еще блестело от дождя, но ей, казалось, было все равно. Музыканты, очевидно, немного расстроились, когда кто-то достал граммофон, но воспользовались возможностью, чтобы выпить и промокнуть пот.

— Слава богу, что они прекратили, — довольно громко произнесла Вайолет. — Играли, как дохлые лягушки.

Как только игла опустилась на пластинку, раздалось жуткое шипение, и даже после первых тактов музыки время от времени продолжали слышаться помехи. В некоторых местах пластинка была поцарапана, и каким-то образом эти неровности делали ее еще более настоящей. Этот джаз не шаркал ногами — он вламывался в комнату, не стряхнув гравий с туфель.

Пен попыталась окликнуть Вайолет, но на нее шикнули. Все в лодочном сарае придвинулись ближе и слушали, пока озорная, необузданная мелодия не закончилась шутливым салютом и последней долгой нотой.

— Вот, — объявила Вайолет, затушив сигарету, — как нужно играть.

Реплика частично была адресована музыкантам, воспринявшим ее как вызов. Когда они снова заиграли, их ритм стал более энергичным и дерзким, чем раньше.

— Вайолет! — снова позвала Пен, но та не услышала.

Волна танцоров увлекла Вайолет на площадку в центре комнаты, хотя Не-Трисс не была уверена, кто кого увлек — она волну или волна ее.

Половина окон выходила на реку, и Не-Трисс начало казаться, будто она на лодке. Танцы возобновились, половицы задрожали, и легко можно было поверить, что под ними нет земли. Никто не управлял лодкой, все танцевали, и безумнее всех танцевала Вайолет. В ее движениях было что-то отчаянное и яростное, как будто она одновременно пыталась спастись и хотела пробить каблуками дно, чтобы скорее утопить лодку.

Так вот он какой, мир Вайолет. Быстрый мир. «Светская жизнь», как это именовала Селеста Кресчент. Не-Трисс занервничала, как будто порочность — субстанция, которую она может случайно вдохнуть с воздухом и которая оставит запах на ее одежде. Хотя Не-Трисс уже не была под дождем, она вдруг осознала, что дрожит. Чем больше люди смотрели на нее, тем сильнее она дрожала. Она не хотела, чтобы кто-то обращал на нее слишком много внимания — вдруг они увидят что-то ужасное в ее лице и убегут в поисках огня, чтобы сжечь ее. Все эти люди могли вмиг перемениться, и она это понимала.

— Вайолет! — Наконец настойчивость Пен возымела эффект, и, когда музыканты доиграли пьесу, она смогла протолкаться сквозь толпу. — Вайолет, это я!

Взгляд Вайолет упал на Пен, и она замерла на середине затяжки, потом закрыла глаза и с преувеличенно длинным выдохом выпустила дым.

— О боже… — пробормотала она. — Пен, ради… ради всего святого, что ты здесь делаешь? — Ее тягучий поддельный лондонский акцент снова действовал Не-Трисс на нервы.

— Я должна была прийти! — воскликнула Пен. — Это вопрос жизни и смерти!

— Разумеется. Так ведь каждый раз, правда?

Вайолет вздохнула и отвела Пен в сторону. Не-Трисс последовала за ними в некотором отдалении, опасаясь привлекать к себе внимание.

— Пен, ты снова убежала? Как ты попала сюда из Элчестера? Ты же не бросала опять камни в машины?

Пен широко открыла рот, издала что-то вроде писка и снова его захлопнула.

— И что у тебя с лицом? — продолжила Вайолет. — Откуда эти царапины, ты упала в кусты ежевики?

Пен покосилась на Не-Трисс. Вайолет проследила за ее взглядом, и длинная челюсть девушки отвисла.

— О нет, ты шутишь. — Она уставилась на Не-Трисс, не веря своим глазам, и покачала головой. — Сегодняшний вечер просто… ты привела сюда свою сестру? Пен! Что…

— Это единственное место, которое пришло мне в голову! Ты сказала, что я должна! Ты сказала, что я должна всегда приходить к тебе…

— Я сказала, что если ты убежишь, то должна прийти ко мне и оставаться у меня, пока не почувствуешь, что готова вернуться домой. А не спать под изгородями и не садиться в чужие машины. И у меня могут быть неприятности из-за того, что я это говорю. — Вайолет бросила на Не-Трисс еще один взгляд, словно оценивая вероятность, что она прямо сейчас побежит в полицию. — Это совсем другое дело. В случае пропажи вас обеих родители позвонят всем вплоть до премьер-министра. Я должна отвезти вас домой прямо сейчас.

— Нет! — вскрикнули обе девочки настолько громко, что кое-кто из публики обернулся.

— Пожалуйста, не надо! — выпалила Не-Трисс. — Простите, что мы ворвались на вашу вечеринку, но, пожалуйста, пожалуйста, не отвозите нас домой. Родители…

— Они пытались сжечь Трисс заживо! — вмешалась Пен.

Вайолет выгнула брови и посмотрела на младшую девочку. Сердце Не-Трисс ушло в пятки. Вайолет недолюбливала мистера и миссис Кресчент, но взрослые верят взрослым. Взрослые доверяют взрослым. Вайолет явно симпатизировала Пен, но та часто врала, и Вайолет это знала.

Пен взяла Вайолет за руку.

— Пожалуйста! — протянула она сквозь зубы, и ее глаза заблестели от прилагаемых усилий. — Правда! Честно! Вот тебе крест!

— Это правда, — прошептала Не-Трисс, сомневаясь в весомости своих слов. — Я знаю, как это звучит… Но мы не можем пойти домой. Мы в опасности.

В длинном лице Вайолет не было ни капли теплоты, она сердито смотрела на них. Взрослая женщина смотрела на двух глупых девочек, которые явились к ней и несли чепуху. Потом она раздраженно вздохнула и закрыла глаза. Открыв их снова, она выглядела по-прежнему сердитой, но уставшей.

— Одну ночь, — просто сказала она, и Не-Трисс понадобилась секунда, чтобы понять смысл слов. — Мне действительно не стоило бы этого делать… но вы можете сегодня остаться у меня. Я сейчас вас отвезу. Но завтра утром первым делом вы мне расскажете, что происходит. Ясно?

Не-Трисс кивнула, едва осмеливаясь поверить, что получила передышку.

— Где ваши пальто? У вас даже пальто нет? Подождите здесь, я принесу вам одеяла, иначе вы замерзнете в коляске.

Не-Трисс обратила внимание, что становилось все холоднее. Многие женщины в зале недовольно надували губы и потирали голые плечи в поисках накидок.

После того как Вайолет ушла за одеялами и своим плащом, Не-Трисс украдкой глянула на Пен.

— Значит, Вайолет — твоя подруга? Ты… ты уверена, что мы можем ей доверять? Ты уверена, что она не притворяется и не отвезет нас домой?

Пен уверенно кивнула:

— Ты ее не знаешь. Если бы она собиралась отвезти нас домой, она бы так и сказала. Причем громко.

Публика не хотела, чтобы Вайолет уходила, но никто не удивился. Ей вернули пластинку, и она засунула ее под плащ.

— Не уходи, Вайолет! — Пьяный молодой человек попытался заманить ее на танцпол. Он растягивал гласные, и ее имя прозвучало как «Вааалеет». — Останься же! Почему ты никогда нигде не остаешься?

— Потому что я избегаю тебя, Бен, — спокойно заявила Вайолет, отталкивая его в сторону. — Это личное.

В ответ прозвучал взрыв смеха.

— Бен, сдавайся! — прокричал кто-то. — Не стоит связываться со Снежной королевой!

Вайолет издала короткий смешок, и на секунду на ее лице отразилась странная смесь гордости и боли. Она вывела Не-Трисс и Пен из танцевального зала во мрак, где дождь хлестал по коже ледяными прутьями.

ГЛАВА 21

КОНСЕРВИРОВАННЫЙ СЫР И БАНАНЫ

Среди припаркованных автомобилей мотоцикл Вайолет выглядел чумазым лисом среди коров.

— Коляска предназначена только для одного человека, — пробурчала она, — но вам обеим придется уместиться в ней.

Коляска имела форму пузатого каноэ с большим колесом с одной стороны, к носу она суживалась, и туда можно было вытянуть ноги. В середине было сиденье. Оказалось, что обе девочки могут поместиться, если Пен сядет на колени Не-Трисс.

Вайолет надела очки-консервы, поправила шлем и оседлала мотоцикл. С заметным усилием, навалившись всем телом, она надавила ногой на кик-стартер, заставив двигатель на удивление громко рычать. От запаха масла Не-Трисс затошнило. Когда мотоцикл рванулся вперед и вырулил на дорогу, Не-Трисс рефлекторно схватилась за бока коляски, стиснув зубы от страха.

Дорога мелькала очень близко. С одной стороны рычал двигатель, настолько громко, что у Не-Трисс заболело правое ухо. С другой стороны она видела брызговик на огромном колесе, так сильно вибрировавший от ухабов, что она боялась близко подносить к нему руку. Ледяной дождь теперь хлестал по ним горизонтальными струями прямо в лицо, ветер тоже не щадил. Хуже всего было то, что Пен не могла спокойно сидеть на месте, она ерзала, вертелась, изгибалась, наклонялась и рассматривала окрестности, все время задевая или толкая Не-Трисс.

Не-Трисс впала в оцепенение. Она наблюдала, как время от времени мимо проносятся автомобили, как их фары, заливаемые дождем, вырезают круги света из темноты. Недавние события уходили на второй план. Только это реально, этот долгий миг, когда тебя трясет, словно ты туфля в коробке, и даже это не совсем реально.

Наконец мотоцикл остановился перед старым домом на узкой неосвещенной улице, и Вайолет выключила двигатель.

— Постарайтесь не шуметь, — прошептала она, соскальзывая с мотоцикла и вынимая девочек из коляски. — Моя домовладелица — старая ведьма, и мне не положено водить гостей.

Не-Трисс и Пен последовали за Вайолет вверх по ступенькам, ждали, пока она медленно поворачивала ключ в замке с сосредоточенностью взломщика сейфов, чтобы впустить их в темный холл. Обе девочки шли за ней по пятам, она поднялась по лестнице, открыла еще одну дверь и вошла в мрачную комнату.

Пока Вайолет опускала монетки в газосчетчик и включала лампы, Не-Трисс рассматривала лимонного цвета обои, испещренные влажными пятнами, потертую старую мебель и занавески, заканчивавшиеся за два дюйма до подоконника. Селеста Кресчент говорила, что Вайолет ведет светскую жизнь, но единственными ценными предметами в этой комнате выглядели маленькое радио, граммофон и несколько пластинок.

Все ящики в комнате были выдвинуты, как будто вовсю шел обыск, но Вайолет не казалась удивленной. Наполовину открытая дверь в дальней стене демонстрировала неубранную постель. С каминной полки свисали чулки, прижатые за носки разными украшениями. Не-Трисс подумала: интересно, это искусственный шелк — новый материал для чулок, который Селеста Кресчент презрительно именовала шелком продавщиц?

Когда Вайолет опустилась на колени перед маленьким, выложенным плиткой камином и начала подбрасывать уголь, Не-Трисс зачарованно уставилась на нее пустым взглядом. При появлении первых языков пламени она не смогла сдержаться, отступила на шаг и испуганно выдохнула. Ей показалось, что ее кожу снова щиплет ужасное тепло, как когда ее заталкивали в камин. Вайолет бросила на Не-Трисс удивленный взгляд через плечо, заметив ее немую дрожь, и слегка нахмурилась. Снова повернулась к камину, но подвинулась так, чтобы закрыть Не-Трисс от огня. Когда Вайолет вернула на место защитный экран, Не-Трисс почувствовала, как ее пульс замедляется.

Тем временем Пен отработанными движениями устраивала перед камином лежанку из одеял и подушек.

— Вайолет! — громко прошептала Пен, когда их хозяйка поневоле отодвинулась, оттирая сажу с рук. — Нам надо поесть. Мы ничего не ели уже много часов!

— В следующий раз тебе стоит подождать обеда, прежде чем сбегать, — пробурчала Вайолет без капли сочувствия.

— Но я умираю с голоду! — воскликнула Пен. — Я ничего не ела целый день!

— Не стоит попрекать меня, словно это моя вина, — проворчала Вайолет, направляясь к деревянной коробке у стены. — Я не твоя мать.

— И хорошо, — без колебаний ответила Пен. — Я бы не хотела, чтобы ты была моей матерью. От тебя я бы тоже убежала.

Не-Трисс с разинутым ртом слушала эту перепалку, напрягаясь в предчувствии неизбежного взрыва. Но он не произошел.

— Консервированный сыр и бананы, — произнесла Вайолет, возвращаясь к камину и садясь на корточки. — Все, что есть.

Пен пожала плечами.

— Я люблю консервированный сыр.

Не-Трисс наблюдала, как Вайолет воткнула открывашку в консервную банку и начала прорезать отверстие. На ее длинном лице все еще блестели капли дождя, нос посинел от холода, ремешки шлема свисали ниже ушей. Впервые Не-Трисс начала понимать, почему Пен приходит сюда, сбегая из дома. В семье Кресчент все время приходилось проявлять осторожность, потому что, если ты говорил или делал что-то неправильное, это никогда не сходило тебе с рук, навечно повисая в воздухе, — невидимая черная метка, о которой все знали. Пен нашла место, где можно было говорить грубости и где другой человек тоже мог быть с тобой груб, а потом вы могли сидеть и спокойно есть бананы, не тая зла друг на друга.

Они втроем ели сыр с чайных блюдечек. У него был слабый металлический привкус, но никто не обращал на это внимания. Кожица бананов стала коричневатой, но мякоть оставалась светлой и крепкой. Наконец Вайолет встала, снова застегивая ремешки под подбородком.

— Я вернусь через несколько часов и постараюсь не будить вас. Не сжигайте дом, пока меня не будет, без крайней необходимости. И когда я вернусь, не будите меня хотя бы до десяти утра.

— Куда ты едешь? — Несмотря ни на что, в голове Не-Трисс снова закружились страхи и подозрения. — Почему ты снова уходишь? Ты же не пойдешь к нашим родителям или в полицию?

— О, ради бога! Нет. Нет, не пойду. — В дверях она остановилась и снова задержала взгляд на Не-Трисс; ее узкий накрашенный рот сложился в привычную гримасу. — Трисс, тебе… тебе нужны таблетки или еще что-то, перед тем как ты ляжешь спать?

— Нет. — Не-Трисс покачала головой, слегка устыдившись своего взрыва, но успокоившись только наполовину. — Нет, спасибо… Я… я не думаю, что они помогают.

Дверь за Вайолет закрылась, и Не-Трисс опустилась на подушки рядом с запертым в клетку огнем.

— Все нормально, — сказала Пен, натягивая одеяла на колени. — Я тут уже бывала. Она всегда так делает. Последний раз ее не было до семи утра. Я знаю, потому что она разбудила меня, когда пришла. Она спит до десяти, потом встает и отправляется на работу.

Работу. Снова не совсем та «светская жизнь», которую описывала Селеста Кресчент. По-видимому, Вайолет Пэриш вовсе не проводила все время, попивая коктейли за счет семьи Кресчент. В голове Не-Трисс появились десятки новых мыслей о Вайолет Пэриш, но это были не самые важные для нее вопросы. Она бросила взгляд на Пен, которая укладывалась под одеялами и избегала смотреть ей в глаза.

— Пен, — тихо произнесла Не-Трисс. — Мне кажется, нам надо поговорить. Обо всем. Об Архитекторе.

Пен пожевала верхнюю губу, и несколько секунд Не-Трисс думала, что младшая сестра проигнорирует ее или снова впадет в очередной приступ дурного настроения.

— Ты должна пообещать, что не станешь сердиться, — агрессивно потребовала Пен, — и не будешь царапать меня своими когтями или кусать зубами-колючками.

— Обещаю, — сказала Не-Трисс. — И мне правда стыдно, что я тебя поранила.

— Хорошо, — кисло сказала Пен.

— Итак, — продолжила Не-Трисс с максимальным терпением, — Архитектор. Где ты с ним познакомилась?

Пен бросила на нее хитрый взгляд искоса. Возможно, она взвешивала очередную ложь, словно снежный шар, прикидывая степень ее правдоподобности, подействует ли она. Или пыталась оценить, превратится ли Не-Трисс в кричащего колючего монстра в тот момент, когда Пен скажет что-то не то.

— Однажды он просто появился. Три недели назад. На следующий день после моего дня рождения. Мама и отец пообещали, что мы все вместе пойдем в кинотеатр «Боугейт», где показывали «Опасность на Пятой авеню». Но когда мы должны были уже выходить из дома, ты сказала, я имею в виду, настоящая Трисс сказала, что у нее головная боль и лихорадка. Она специально так сделала, чтобы мы не могли пойти, я знаю, я видела, как она на меня смотрит, я знаю этот взгляд. Так что я обозвала ее лгуньей и крысой, а потом все начали на меня кричать, и мне вообще не разрешили идти в кино.

Не-Трисс ничего не сказала. Она плохо помнила это происшествие, ей вспоминалось чувство ярости из-за того, что на нее кричат, когда она больна. Была ли доля мстительного удовлетворения от того, что Пен лишили развлечения в день рождения? Может, и была.

— Я опять убежала, — прошептала Пен. — Я всех вас ненавидела. Я пошла в парк Грэмхилл и сидела там на качелях, шел дождь, я жутко всех вас ненавидела и жалела, что у меня нет пистолета. Или банды, тогда я вернулась бы домой и всех вас напугала бы. Но потом я подумала, что не хочу, чтобы мать и отец пугались, только ты, потому что это твоя вина, ты заставила их так поступить. И когда я об этом думала, рядом с парком остановилась большая черная машина, оттуда вышел мужчина и пошел прямо ко мне. Он обратился ко мне «мисс Пенелопа Кресчент» и открыл надо мной зонт, сказав, что ни один джентльмен не может позволить, чтобы леди сидела под дождем.

— И это был Архитектор? — уточнила Не-Трисс, пытаясь собраться с мыслями. Она с самого начала недоумевала, как Пен смогла вступить в контакт с Архитектором.

Пен кивнула.

— Сначала я немножко испугалась, особенно когда он сказал, что уже некоторое время наблюдает за нами. Но потом он добавил, что ему не нравится, как со мной обращаются, что это нечестно и что он хочет мне помочь. Он сказал, что иногда семьи похожи на миски с фруктами, и когда один фрукт гнилой, он заражает все остальные. Поэтому надо достать его из миски, и все наладится. И тогда я сказала, что ты — имею в виду, настоящая Трисс — гнилая и делаешь всех несчастными. Он согласился.

Не-Трисс почувствовала, как в ней зашевелились отзвуки былой ярости и боли, но лицо Пен было таким несчастным, что она заставила себя подавить свои чувства.

— Он хотел знать, не собирается ли наша семья поехать за город в ближайшее время, и я рассказала ему про отпуск. Тогда он заявил, что хочет заключить со мной сделку. Я должна принести ему много вещей, принадлежащих Трисс, он сказал, что самое важное — это страницы из дневника, а потом, когда мы будем в отпуске, мне надо уговорить Трисс пойти со мной к Гриммеру. Он сказал, если я это сделаю, тогда он… — Пен умолкла и закусила губу. В свете камина трудно было определить, но Не-Трисс показалось, что она покраснела. — Он сказал, что заберет Трисс и она никогда больше не вернется, и все наладится, — договорила она и тихо добавила: — И что никто из нас не должен рассказывать об этом.

— Значит, ты заманила настоящую Трисс к Гриммеру…

— Не говори так! — прошипела Пен. — И не смотри на меня, словно это все моя вина! Я просто хотела, чтобы жизнь перестала быть такой ужасной, и это твоя вина! Вина настоящей Трисс, но ты точно такая же!

— Если ты меня так ненавидишь, зачем же ты спасла меня? — резко спросила Не-Трисс. Ее самоконтроль держался на тонкой ниточке, готовой порваться и выплеснуть море боли.

Пен взглянула на Не-Трисс. В ее сердитых глазах блестели слезы.

— Я не собиралась, — яростно прошептала она. — Сегодня утром, когда все уезжали без меня, я подумала, что ты сделаешь с матерью и отцом что-то ужасное, если меня не будет рядом. Так что я спряталась сзади — на полу перед сиденьем, под одеялом. Потом, когда машина целую вечность стояла перед коттеджем, мне стало скучно и холодно, поэтому я выскользнула наружу и спряталась в кухне. Потом все узнали, что ты чудовище, и схватили тебя, и сначала я была очень рада, что ты больше не вернешься домой, не будешь царапать мне лицо и не попытаешься вломиться ко мне в комнату. — В ее голосе смешались злоба и страх. — Но… они хотели сжечь тебя. И ты заплакала. Это были ненастоящие слезы, но плач был настоящий. Ты и правда испугалась, пусть даже они говорили, что это не так.

— Тогда почему отец этого не заметил? — Не-Трисс ощутила, как в ней снова поднимаются отчаяние и боль, и едва удержалась, чтобы ее зубы не начали заостряться. — Почему мама не заметила?

— Потому что они дураки, — прорычала Пен, потирая нос рукавом. — Они не могут разобрать, когда настоящая Трисс притворяется, что плачет, и конечно, они не смогли понять, когда фальшивая Трисс заплакала по-настоящему.

— Не называй меня так! — крикнула Не-Трисс. Трудно было понять, почему эти слова так ее ужалили.

— Если тебе не нравится, тебе же хуже, — заметила Пен со вспыхнувшим блеском в глазах, — потому что ты то, что ты есть. Фальшивая Трисс. На самом деле теперь это твое имя. У тебя нет имени, а я спасла твою жизнь, поэтому могу выбрать тебе имя. Тебя будут звать Фальшивая Трисс.

— Я не…

— Заткнись, Фальшивая Трисс. Тебе повезло, что я вообще дала тебе имя.

Не-Трисс закрыла глаза и глубоко вдохнула. Она вспомнила, как Пен за руку волокла ее из кухни коттеджа, как Пен бежала с ней рядом в лунном свете.

— Расскажи мне еще об Архитекторе. — Не-Трисс подумала, что безопаснее всего сменить тему. — Он научил тебя, как позвонить ему по телефону, да?

Пен коротко кивнула.

— Нужно сказать «сохни, увядай, желай», перед тем как поднять трубку, и тогда, если нажать кнопку на панели, отвечает не обычный оператор, там была эта шуршащая женщина. Надо было просто попросить Архитектора, и она соединяла.

Наконец Не-Трисс поняла, почему загадочный звонок Пен из дома Кресчентов не оставил никаких следов. Это было необычное соединение. Неудивительно, что операторы о нем не знали.

— Он когда-нибудь говорил тебе, где он живет, сообщал еще какие-то детали? — продолжила Не-Трисс.

— Нет, только то, что он Архитектор, — сосредоточенно нахмурилась Пен. — Постой, он сказал, почему наблюдает за нами. Потому что он знает отца. По работе. Но он сказал, что я ему нравлюсь больше, чем отец, потому что я более надежна.

В голове Не-Трисс закружилась буря фрагментов, готовых сложиться в картину. Она вспомнила подслушанный разговор между Пирсом и Селестой Кресчент касательно загадочного «него», с которым Пирс больше не хотел иметь дело. Вспомнила статью в газете, посвященную новому строительному проекту Пирса. И в конце концов, загадочные конверты в ящике стола, существование которых так тщательно скрывалось. Но ее мозг был слишком измучен, чтобы делать дальнейшие выводы.

— Нам надо больше узнать об Архитекторе, Пен. — Не-Трисс увидела, что ее не-сестра скривилась, и после секундного колебания успокаивающе похлопала Пен по ноге. — Я знаю, что ты не хочешь, и на самом деле я тоже не хочу. Но мы должны. У него не только Трисс. У него Себастиан.

ГЛАВА 22

ПОДБРЮШЬЕ

Не-Трисс проснулась из-за кукареканья одинокого петуха. Она лежала на полу, глядя в тусклый потрескавшийся потолок, и прислушивалась, пытаясь вспомнить, где она. Нет, не за городом, птица кричит явно на чьем-то дворе. Но все равно это был громкий резкий звук, которому нет дела до изобретения будильников, приглушенного шума города или того факта, что до зари еще несколько часов.

В голову Не-Трисс осторожно прокрались воспоминания о предыдущем вечере. Она почувствовала себя вычерпанной до дна и опустошенной. Подумала, чувствуют ли то же солдаты, глядя на поле боя, превратившееся в грязную вытоптанную пустошь.

Из глубин этого безразличного опустошения всплыла одна-единственная мысль: «У меня осталось только два дня». Снова закукарекал петух, вызвав волну воспоминаний о разговоре с женщиной-птицей. Что она сказала? «Найди петуха и кинжал или нож… Иди по Меддлар-лейн до конца моста, встань лицом к кирпичам и иди… Тебе надо поговорить с Сорокопутом. Сорокопут создал Не-Трисс».

«Возможно — прошептал упрямый голос в голове Не-Трисс, — возможно, он знает, как сделать, чтобы я не рассыпалась на части. Возможно, мне не придется умирать через два дня».

Даже если у него нет ответа на ее вопрос, она должна с ним поговорить. Он работал на Архитектора и может знать о его планах. Возможно, он в курсе, что произошло с настоящей Трисс и с Себастианом. Какова ни была их судьба, они оба отчаянно нуждаются в помощи. «Я не хочу умирать. Я буду бороться до последней секунды, пока не рассыплюсь. Но если все, что у меня есть, — это два дня, я сделаю так, чтобы они что-то значили. Каждая минута».

Не-Трисс села, случайно задев Пен, свернувшуюся клубочком рядом с ней. Пен горько нахмурилась и сжалась в тугой комок, словно несчастный ежик.

— Убирайся, — едва промолвила она. — Ненавижу тебя.

Не-Трисс глядела сверху вниз на свою не-сестру, и, несмотря на ни что, по ее лицу расплывалась улыбка. Пен умудрялась воевать даже во сне, но гримаса придавала ей жалкий, детский и немного комичный вид.

— Ладно. — Не-Трисс выскользнула из-под клочка прикрывавшего ее крошечного одеяла и подоткнула его вокруг Пен. — Оставайся тут и спи.

Пальто и шлем Вайолет валялись на стуле — знак, что их хозяйка вернулась и легла спать. Не-Трисс на цыпочках подкралась к окну, дрожа от холода, и отдернула занавеску. Она потерла мутное стекло рукавом, и на нем осталось белое пятно. Окно было не запотевшим, как она сначала подумала, — его покрывал тонкий слой льда. Сквозь стекло виднелось низкое, желтовато-серое небо, улица была пустынной.

Если верить часам, сейчас десять минут пятого. С каждым часом на улице будет все больше и больше людей. Если она хочет проскользнуть по Элчестеру незамеченной, не рискуя столкнуться с друзьями семьи, то чем раньше она выйдет, тем лучше. Не-Трисс покопалась в коробке с вещами Вайолет и нашла кухонный нож и мешок, которые решила позаимствовать. «Лучше оставить Пен здесь, — подумала она, надевая жакет и разыскивая туфли. — Она еще маленькая и слишком много болтает, а мне, может быть, придется отправиться в опасное место…»

За ее спиной послышался шорох одеял. Она обернулась и увидела, что Пен сидит и ерошит волосы.

— Куда ты идешь?

Не-Трисс смутилась. Казалось, она исчерпала свой запас лжи.

— Я собираюсь украсть петуха, потом пойду к мосту Победы, — призналась она. — Но я вернусь через несколько часов. Ложись спать, сейчас четыре часа утра.

— Ты должна взять меня с собой! Ты где-то шныряла без меня! — Пен нахмурилась и потерла глаза, и Не-Трисс усомнилась, поняла ли девочка ее слова. — И я голодна, — добавила Пен.

— Тогда оставайся тут, — ответила Не-Трисс, почти справившись с раздражением в голосе и продолжая искать туфли. — Вайолет покормит тебя, когда проснется.

— Но я хочу есть сейчас, — упрямо заявила Пен. — А ты нет?

К своему удивлению, Не-Трисс обнаружила, что не голодна. Хотя ночью она была на грани. Она проснулась, умирая от голода, и первое, на что наткнулись ее глаза, были… Ох. Не-Трисс наклонилась и подняла с пола сиротливую пряжку от туфли. Она была погнута и испещрена небольшими углублениями, похожими на следы острых зубов. Пен передвинулась, чтобы взглянуть на пряжку, потом с ужасом и отвращением уставилась на Не-Трисс.

— Ты съела туфли Трисс!

— Не важно, — твердо ответила Не-Трисс, положив пряжку в карман. — Босиком быстрее.

Странно, но, как только Пен уяснила, что Не-Трисс собирается украсть петуха, из ее головы полностью вылетели все мысли о сне и завтраке. Вскоре стало ясно, что, попытайся Не-Трисс отделаться от Пен, она рискует спровоцировать ссору, которая разбудит не только Вайолет, но и весь Элчестер.

— Я нужна тебе, — объяснила Пен. — Постою на стреме. Если покажутся полицейские, прокричу совой.

Они юркнули из комнаты Вайолет, спустились по лестнице и выскользнули из дома. К счастью, ключ висел на крючке у входной двери. Когда дверь за ними закрылась, Не-Трисс остановилась, внимательно посмотрела на окна и с любопытством потерла стекло.

— Что такое? — прошептала Пен.

— Ничего. — Не-Трисс прикусила губу. — Снаружи на этих окнах нет льда. А в комнате Вайолет есть, причем изнутри.

Она снова вспомнила одинокую снежинку, упавшую с чистого неба и приземлившуюся между башмаков Вайолет.

Петух так и не узнал, кто на него напал. Только что он был королем маленького грязного дворика, гордо выступавшим между насестов среди своего рыжего гарема. В следующую секунду на него напали, накинув на голову пахнущий духами мешок. Запрыгнув на забор, Не-Трисс вцепилась в него пальцами ног и порадовалась, что она босая. Петух оказался больше, чем она ожидала, и поначалу ей было трудно справиться с ним. Но чуть погодя он перестал яростно трепыхаться и лишь продолжил нервно подергиваться.

Она соскочила на улицу, и Пен посмотрела на нее одновременно с восхищением и неодобрением.

— У тебя странные пальцы на ногах, — был ее единственный комментарий.

Они миновали еще несколько улиц, и Не-Трисс уже не жалела, что ей пришлось взять с собой Пен. Младшая девочка по крайней мере знала, где они находятся и как быстрее всего добраться до Меддлар-лейн под мостом Победы. Склонность Пен к побегам снова сослужила им добрую службу.

Меддлар-лейн представляла собой крутую мощеную зигзагообразную дорогу, сначала поднимавшуюся вверх по холму, и ее верхняя точка проходила под мостом Победы, а затем следовал спуск с другой стороны. По обе стороны дороги стояли мрачные здания табачного цвета, очень простые, с мутными глазами-окнами, словно с похмелья. Некоторые были жилыми и демонстрировали этот факт сушившимся на уровне верхних этажей бельем. Многие дома пустовали, будучи купленными городскими властями тогда же, что и земля для строительства моста, и все еще ожидали своей участи. Они были словно расколотые скорлупки, надеявшиеся, что семена нового проникнут в них и превратят их в что-то лучшее. Над всем этим изгибалась арка моста Победы, бросавшая тень на большую часть улицы. Рассматривая мост по мере приближения, Не-Трисс впервые осознала, какой же он огромный, высотой во много домов. Он был сложен из песчаника и казался темным в этот предрассветный час.

Девочки вошли под сень моста. Донесся звук падающих капель, и шаги Пен начали отдаваться эхом. Подошвы Не-Трисс не производили ни малейшего шума. Она извлекла нож.

— Ты собираешься убить петуха? — с круглыми глазами поинтересовалась Пен.

— Нет.

Не-Трисс села на дорогу и сумела найти щель между двумя камнями брусчатки. С большим трудом она смогла выковырять немного известкового раствора, чтобы воткнуть туда нож вертикально. Он напоминал уменьшенную копию меча короля Артура.

— Зачем ты это делаешь? — спросила Пен.

— Мы отправляемся в неизвестное место, и это позволит нам вернуться, — ответила Не-Трисс, надеясь, что это правда.

— Что, если он вывалится из щели?

— Тогда мы не сможем вернуться, — сказала Не-Трисс, собирая все свое терпение в кулак.

— Что, если кто-то его вытащит?

— Тогда мы не сможем вернуться, — повторила Не-Трисс уже менее терпеливо.

— Дурацкий план, — с оптимизмом сказала Пен.

— Тогда возвращайся к Вайолет и ешь консервированный сыр! — отрезала Не-Трисс. — Я не просила тебя идти! Я не хотела, чтобы ты шла со мной! Это опасно… и если кто-то пострадает… пусть это буду только я. — Она сказала, не подумав, и, когда закончила предложение, ее лицо запылало от стыда и раздражения.

В тени моста было непонятно, покраснела Пен или Не-Трисс просто показалось.

— Я ненавижу консервированный сыр, — пробурчала она. — На вкус это все равно что жевать собственный язык. В любом случае, не будь дурой. Давай, скажи мне. Как мы попадем туда?

— Ты уверена, что хочешь идти? — Не-Трисс хотелось заплакать, но она не понимала почему.

Пен кивнула.

— Тогда возьми меня за руку. — Она протянула руку и немного удивилась, когда маленькая холодная ладошка Пен оказалась у нее в ладони. — Иди вперед вместе со мной.

Повернувшись лицом к одной из кирпичных опор, что поддерживали мост, она начала продвигаться вперед. Когда девочки миновали воткнутый между камнями нож, Не-Трисс показалось, будто она слышит едва уловимую музыку, легчайшие, словно свет луны, звуки. «Иди по Меддлар-лейн до конца моста, — сказала женщина-птица, — встань лицом к кирпичам и шагай. Не останавливайся, пока звуки дорожного движения не станут совсем слабыми и ты не начнешь понимать чаек…»

Шаг за шагом. Кирпичная стена приближалась и одновременно отдалялась, словно она не вертикальная, а образует невозможно крутой подъем. Они сделали еще шаг, и склон стал менее крутым, по нему уже почти можно было подняться. Следующий шаг привел их к основанию кирпичной стены, и теперь подъем стал небольшим — просто холмистая тропинка. Инстинкт подсказал Не-Трисс, что не надо смотреть влево и вправо, и она порадовалась, что взяла Пен за руку. Она ступила на каменный «склон», и под ее ногами он превратился в ровную горизонтальную поверхность. Не обращая внимания на внутренний голос, твердивший, что она поднимается по стене, Не-Трисс продолжила идти. Когда кирпич сменился известняком, она снова проигнорировала внутренний голос, кричавший, что она идет по обратной стороне моста.

Слабые утренние звуки города угасали. Далекий звон первых трамваев, стук тележек — все растворялось, как крупинки соли в воде. Вокруг них начал дуть сильный ветер, резкие крики чаек стали громче. Они шли дальше, и Не-Трисс почудилось, будто она слышит в голосах чаек что-то новое. Не то чтобы звук изменился, просто возникло такое ощущение, что клинок вынули из ножен. А может, спала пелена с ее ушей и слух обострился.

— Дитя! — слышала она крики чаек. — Одно дитя, двое детей! Розовощекие дети с глазами! Дети с мягкими глазами и сердцами, как фрукты!

Не-Трисс поняла, что Пен тоже их слышит. Маленькая ручка не задрожала, но вцепилась в нее еще сильнее. Не-Трисс сжала ладонь, и они пошли дальше нога в ногу.

ГЛАВА 23

ВСПОЛОХИ И МЕРЦАНИЯ

Не-Трисс твердила себе, что они идут по верху моста, а не по внутренней поверхности. Это был единственный способ сохранять хладнокровие. Перед ней простиралась настолько широкая дорога, что поперек нее могли бы выстроиться плечом к плечу тридцать мужчин. По обе стороны ее окаймляли стены разной высоты, погружавшие дорогу в еще более глубокую тень. Небо за стенами отливало тусклым блеском, словно смазанный маслом свинец, на его фоне кружили и порхали тени. Они были быстрыми, словно коньки, и кричали голосами, похожими на голоса чаек. А впереди…

— Что это? — прошептала Пен.

В тридцати ярдах впереди них тенистая тропа исчезала в огромной темной горе, полностью перекрывавшей путь и похожей на гигантскую кротовину. «Или гнездо ласточек под свесом крыши», — подумала Не-Трисс, на секунду вспомнив их путь вверх. Гора была настолько темная, что Не-Трисс показалось, будто она с шипением высасывает свет из воздуха. Очертания горы были неровными, с выступами, и щетинились пиками.

Хотя, когда они приблизились, чернота начала утекать. Непрозрачная гора превратилась в скопление маленьких серо-коричневых домиков, теснившихся практически друг на друге, словно кто-то сложил из камней пирамиду. Узкие щели окон без стекол, провалившиеся неровные крыши, напоминающие корочку влажной буханки хлеба, а в некоторых зданиях прорублены ступени таким образом, чтобы дать доступ к домам, расположенным выше. Кругом висели и болтались веревки и лестницы, и вся картина напоминала странное поле для игры «змеи и лестницы». Виднелись шпили, не такие высокие, как церковные, но неприятно тонкие и увенчанные флюгерами, вертевшимися независимо от направления ветра. Были также флагштоки, с которых свисали поникшие потрепанные знамена, слишком выцветшие, чтобы можно было различить цвета.

— Это деревня, — ответила Не-Трисс, не в состоянии скрыть изумление в голосе.

— Но мы же под мостом, не так ли? — пробурчала Пен. — Откуда под мостом отца взялась деревня? Он знает об этом?

На удивление хороший вопрос.

— Без понятия, — отозвалась Не-Трисс. — Хотела бы я знать.

В горе из домиков что-то шевелилось. Это были не единичные вспышки активности, привлекающие глаз, а постоянное слабое движение, как в муравейнике или как порой плывет горячий воздух в жаркий день. Там и здесь лениво хлопали флаги, словно хвосты лошадей, отмахивающихся от слепней. Очертания крыш менялись, словно по ним суетливо бегал кто-то маленький и еле заметный. В окна выглядывали лица. Не-Трисс не замечала, чтобы кто-то смотрел прямо на них, — они исчезали слишком быстро, но ее глаз цеплял их мимолетные появления.

— Мне кажется, тут есть люди и они смотрят на нас, — прошипела Пен. — Кто они?

Не-Трисс вспомнила, что плененная женщина-птица говорила об Архитекторе. «Из всех запредельников в этих краях он самый могущественный и опасный». В коттедже мистер Грейс произнес то же самое слово, предлагая бросить ее в камин. «Единственный способ показать запредельникам, что мы серьезно относимся к делу». Он считал, что Не-Трисс — дитя запредельников или созданная ими кукла. И если ее сделал Сорокопут, наверное, он тоже запредельник.

— Запредельники. — Она с трудом выдавила из себя это слово.

— Что это значит? — спросила Пен.

Не-Трисс пожала плечами, пытаясь сохранять спокойствие, хотя ее сердце колотилось как безумное.

— Думаю, сейчас узнаем.

Голос ветра изменился, он словно покрылся рябью, и в нем послышалась музыка. Не-Трисс кожей чувствовала, какая музыка будет звучать, но эти звуки все равно ее удивили. Она поняла, что ожидала услышать классические инструменты — трубы, флейты, скрипки, барабаны. Но раздались дерзкие переливы саксофона и пронзительные звуки кларнета. Не-Трисс уже слышала джаз в тщательно начищенных туфлях и джаз в заляпанных грязью ботинках. Это тоже был джаз, но босыми ногами по траве и с широко распахнутыми от радости глазами, с мелодией такой же неровной, как порывы ветра, и текучей, как ивовые ветви. Нечеловеческая музыка, она это определила с первой ноты. Более настоящая, чистая, хаотичная… а еще холодная. Человеческий джаз — неуклюжая имитация этой музыки, но в нем есть кровь, дыхание и тепло. Мелодия взывала к ней, но она знала, что не может ответить. Ее ноги покалывало, но если она приподнимет ступню хоть на дюйм, она пустится в пляс и не сможет остановиться. «Не обращай внимания на играющую музыку», — сказала ей женщина-птица.

— Не слушай музыку! — прошептала она. — Не танцуй!

Несмотря на собственную решимость, она ускорила шаги, стараясь попасть в ритм музыки. Рядом с ней Пен тоже пошла быстрее, и вскоре они уже неслись по дороге. И вдруг они перестали приближаться к деревне, оказавшись в самом ее центре, и у Не-Трисс возникло странное чувство, как будто они находятся тут уже какое-то время.

Какой-то мужчина низко поклонился им, словно благодаря за танец. Не-Трисс лишь мельком заметила его лицо, когда он выпрямился. Его длинный вытянутый нос и выступающий подбородок соединялись и сливались, словно ручка чашки. Потом он отошел в сторону, растворяясь в толпе, жизнерадостно шумевшей, но расплывавшейся перед ее глазами, когда она пыталась сфокусировать взгляд. Людской поток разделялся на две реки, обтекая девочек и явно не обращая на них особого внимания. Не-Трисс почувствовала, как ее решительность тает, растворяясь в смятении и неуверенности ребенка, потерявшего родителей посреди чужого города.

Здравый смысл твердил ей, что она находится на обычной улице, вымытой дождем и блестевшей в лучах солнца. Но острый взгляд подмечал неправильности: отдельные капли выбивали ямки в поверхности лужиц и снова улетали вверх, подчиняясь неумолимой гравитации. Ее ослепляли блестящие витрины магазинов и любезные красногубые улыбки безупречно одетых продавщиц. Но не настолько, чтобы она не видела странностей их товаров. Золотые часы, сделанные из кремня, серебра и стекла, — их крошечные стрелки шли в обратном направлении.

— Посмотри! — Пен бросилась к витрине ближайшего магазина, чуть не сбив Не-Трисс с ног.

Секунду назад Не-Трисс могла бы поклясться, что это скобяная лавка. Теперь же в витрине магазина виднелись слоеные пирожные, клубничные слойки и блестящие пудинги, услужливо расставленные среди огромных, сделанных из мороженого спящих лебедей и девушек в пышных юбках, украшенных сверкающими цукатами. За ними стояли коробки с блестящими разноцветными сладостями: леденцами, фруктовыми конфетками, карамельками, самыми разными видами лакричных конфет и пухлыми фигурками желе. Были и другие сладости, незнакомые: крошечные серебристые яйца, камешки, испещренные мятными точками, и что-то вроде светло-желтой клубники с черными листьями.

— Посмотри, — снова повторила Пен с благоговейным восторгом, округлив глаза. — Трисс, у тебя есть деньги?

— Нет, и у нас нет времени на покупки. — Не-Трисс готова была прибить себя за то, что взяла с собой легко отвлекающуюся Пен. И то, что сестра в забывчивости снова назвала ее Трисс, тоже не внушало уверенности.

— Я правда голодна, — упрямо заявила Пен, сопротивляясь попыткам Не-Трисс увести ее. — Я могу войти… а ты их отвлечешь. Притворись, что ты больна, или…

— Нет! — прошипела шокированная Не-Трисс. — Я не стану помогать тебе воровать конфеты! — Она бросила взгляд за плечо, желая убедиться, что их никто не подслушивает. — Пен… здесь все не так, как у нас. Если тебя поймают на воровстве, никто не станет вызывать полицию или звонить родителям. Они… — Она помолчала, доверяя своим инстинктам, но не фактам. — Они съедят тебя!

— Не глупи, — пробурчала Пен, но семена сомнения были уже посеяны.

Секунду спустя она отпрянула от витрины с блестящими от страха глазами. Не-Трисс снова посмотрела в окно магазина и краем глаза уловила какое-то движение. Карамель в одной из огромных коробок шевелилась, а обертка из фольги поблескивала, как панцирь жука. С покрасневшим лицом Пен дала увести себя от магазина с конфетами.

— Где мы? — спросила Пен. — Что это за место? Что с ним не так?

— Я не думаю, что хоть что-то из этого настоящее, — прошептала Не-Трисс. — Или, может быть, настоящее, но на самом деле выглядит иначе. Я думаю, что здесь все и вся… странные и опасные. Как Архитектор. Как киноэкран, который пытался тебя проглотить. И как я. Надо спешить…

Не успела она договорить, как Пен вырвала руку и бросилась прочь. Когда Не-Трисс догнала ее, сестра стояла, наклонившись, и рассматривала, как два мальчика играют в кости на земле. Когда кубики упали на землю, Не-Трисс заметила, что на их сторонах не точки, а вырезанные лица с открытыми ртами, словно пытающимися что-то прокричать.

— Не смей! — Не-Трисс поймала Пен за руку в тот момент, когда та потянулась за костями. — Помнишь экран?

Но внимание Пен уже переключилось, и она устремилась дальше. Не-Трисс оставалось только идти за ней и не позволять ей тянуть за веревки, срывать персики с железных деревьев, заглядывать в бочки с соленой водой и баламутить воду, чтобы ярко-голубая рыба в бочке подпрыгивала и мерцала.

Каждый раз, когда Пен отвлекалась, Не-Трисс чувствовала, как постепенно в ней усиливается паника. Она всей кровью ощущала, что они с Пен — караси в пруду со щуками и что каждая неосторожная мысль и действие ее маленькой спутницы привлекают ухмыляющихся хищников. Вскоре они сбросят дружелюбные маски… «Но нас же заметили с самого начала, — осознала она. — Все это — ложь и игра. Люди вокруг нас — они только притворяются, будто занимаются своими делами. На самом деле они наблюдают за нами. Все до единого». Что сказала женщина-птица о том, как уцелеть в Подбрюшье? «Не обращай внимания на играющую музыку. И что бы ни происходило, помни, зачем ты пришла».

— Пен, нам нельзя отвлекаться! — воскликнула она.

Протолкавшись сквозь толпу, она обнаружила Пен перед украшенным статуей чертенка фонтаном. Девочка с немым восхищением уставилась на хрустальную арку воды. Не-Трисс схватила ее за руку в десятый раз и попыталась оттащить. Но Пен продолжала зачарованно смотреть вперед.

— Что с тобой? — прошептала Не-Трисс с усиливающейся тревогой. — О, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, Пен, нам надо идти! Они приближаются, я чувствую!

Она более настойчиво потянула Пен за руку. Но безуспешно. Пен даже не шелохнулась. Рука девочки была ледяная. Не-Трисс осознала, что Пен не моргает и не дышит. Мысли Не-Трисс сделали сальто и встали на место. Она глубоко вдохнула и на несколько секунд крепко зажмурилась. Когда она снова открыла глаза, ее зрение прояснилось. Она стояла на улице одна, схватившись за ручку старого насоса. По росту и объему он примерно напоминал Пен, и его цвет был таким же синим, как ее жакет.

Не-Трисс резко повернулась, как раз вовремя, чтобы увидеть, как Пен исчезает за углом, а за ней по пятам идет высокая статная женщина в длинном зеленом пальто. Не-Трисс бросилась следом и поравнялась с ними в тот момент, когда женщина открывала дверь увитого жимолостью дома. Изнутри пахнуло теплом и ароматами готовящегося ужина.

— Куда вы ее ведете? — Не-Трисс схватила Пен за плечо, остановив ее прямо на пороге.

Лицо Пен омрачала удивленная гримаса, будто она не совсем проснулась.

— Моя малышка устала и хочет есть, — ответила женщина. Ростом она превосходила отца Трисс, но почему-то при этом не выглядела пугающе. Улыбка озарила ее лицо, словно солнечный луч. Серые туманные глаза все понимали и все прощали. — Я просто веду ее домой поужинать, а потом она хорошенько выспится в пуховой постели.

Не-Трисс слышала, как чайки смеялись и смеялись. «Семь лет рабства, — веселились они. — Семь лет драить полы и молоть муку. Семь лет нянчить ее противных детей, а они будут кусаться и царапаться».

— Она не ваша малышка, — заявила Не-Трисс, оттаскивая спящую на ходу Пен от порога, — и мы пришли сюда не ради вас!

Женщина одарила их добрейшей улыбкой и внезапно стала еще выше. Или это Не-Трисс становилась меньше, слабее, тая от ее улыбки, словно пар на окне.

— Трисс? — сонно спросила Пен и моргнула. — Что происходит? Где мы?

Фальшивый город начал искажаться, будто его обитатели перестали притворяться, что занимаются своими делами, и безмолвно уставились на двух девочек. Дома утратили свой жизнерадостный солнечный вид и снова превратились в странную грибообразную кучу, которую Не-Трисс заметила вначале, тускло-серую, как сушеные кости. Не-Трисс охватила жуткая паника. Ее бок обожгло льдом. С коротким вскриком она обернулась, и к ее ногам, словно конфетти, упало несколько коричневых сухих листьев. Посмотрев вниз, она увидела дырку на боку платья. К своему ужасу, Не-Трисс осознала, что сквозь прореху не видит кожу — только мертвые листья, побеги папоротника и смятые клочки бумаги. Что-то в нее вцепилось, и ее начинка начала вываливаться.

Хлопнув по боку свободной рукой, она почувствовала такую же сильную боль с другой стороны. Обернулась как раз вовремя, чтобы увидеть пару существ ростом с ребенка, нагнувшихся, чтобы получше рассмотреть ее внутренности, и щупавших листья своими длинными пальцами. Прикосновения их ногтей ощущались, словно ей по желудку скребли осколками стекла.

— Отстаньте! — беспомощно взвизгнула она, попятившись.

Но они приближались, утомившись наблюдать и расставлять ловушки. Она все еще не могла сфокусироваться на их лицах, но видела и чувствовала их глаза — жесткие, детские и разноцветные, словно мраморные камешки. Куда бы она ни поворачивалась, злобные пальцы все время хватали ее, тревожа раны. Одна ее рука была занята петухом, и она не могла защищаться как следует.

Кто-то с гоготом выдернул из ее бока длинную сухую лозу и потащил прочь. Боль была ужасной, но еще хуже оказались головокружительная слабость, которая пришла следом за болью, и ощущение, будто она теряет самое себя. «Они все чудовища. Меня разорвут на части чудовища. Но я тоже чудовище».

Когда в нее снова вцепились безжалостные пальцы, она оскалила зубы-шипы и зашипела как можно громче:

— Не трогайте меня! — Не-Трисс закричала так, что ее голос перекрыл шум окружающей толпы. — Я кусаюсь! — Она почувствовала, как сквозь подушечки пальцев пробиваются когти-шипы.

Нападавшие резко отступили, словно солома, которую уносит ветер. Холодные жесткие глаза вокруг нее утратили блеск и стали утомленными, оценивающими. На секунду она подумала, что обвела их вокруг пальца, но потом настойчивый шепот ножом разрезал толпу.

— Они знают, как войти!

— Они знают, кто мы!

— Они всем расскажут! Мы не должны выпускать их!

Толпа снова начала наступать. Не-Трисс поняла, что у нее остались считаные секунды. Она толкнула сонную Пен себе за спину, повернулась лицом к толпе и… сорвала ткань с головы петуха. Обнаружив, что его неожиданно явили миру, он дернулся, захлопал крыльями и прокукарекал. Его крик оглушил девочку, даже улицы содрогнулись от этого звука. Со всех сторон послышались жуткие вопли, странные существа, окружавшие Не-Трисс, сложились вдвое, прижав руки к ушам и вскрикивая от боли.

— Мы хотим видеть Сорокопута! — прокричала Не-Трисс, с трудом перекрывая шум.

Раздававшиеся вокруг вопли не были человеческими. Они напоминали звук, который она издала в момент самой ужасной боли, только усиленный во сто крат.

— Убирайтесь! — вопила толпа. — Убирайтесь, или мы разорвем вас на части! Сдерем с вас кожу живьем!

Не-Трисс осознала, что враждебная толпа раздается, давая ей дорогу к отступлению. Впереди она даже видела манящую арку моста, по которому они с Пен пришли в деревню. Позади нее дрожала Пен. Маленькие ручки вцепились в ее рукав. Но Не-Трисс прошла весь этот путь не для того, чтобы просто убежать. Она стиснула зубы.

— Мы хотим видеть Сорокопута! — снова крикнула она.

Грохот стал таким сильным, что у нее заболели уши. Толпа хлынула вперед, готовая поглотить девочек, и Не-Трисс начали щипать, царапать, дергать, тыкать в нее пальцами и кусать со всех сторон. Вокруг нее кружилась мозаика из едва различимых лиц. С острыми чертами и серовато-коричневатой кожей. Морщинистые лица с человеческими глазами. Бесцветные девушки с мокрыми волосами. Не-Трисс потребовалась вся ее воля до последней капли, чтобы не броситься наутек. И вся ее сила, чтобы удержать петуха за ноги. Но она справилась, а птица вытянула шею и начала кукарекать, кукарекать, кукарекать.

Перья петуха отливали бронзовым блеском. Он встряхнул ярким, словно пламя, хохолком, отбрасывая лучи света. И те, кого касались эти лучи, кричали и пятились, словно обжегшись об угли. Вокруг дрожали и тряслись здания, словно курятник, набитый перепуганными наседками. Солома и тростник отрывались от крыш и падали вверх, оставляя зияющие дыры. На улицах появлялись трещины, расходились камни, утекал гравий. Лужицы взлетали в воздух коричневым дождем. Тем существам, кто был меньше ростом, приходилось хвататься за свесы крыш, чтобы их не унесло вверх.

Не-Трисс почувствовала, как ее тело становится невесомым и пустым. Где-то над головой ее манила неведомая бездна. Она крепко зажмурилась.

— Мы хотим, — завопила девочка во всю силу своих легких, — поговорить с Сорокопутом!

Один голос перекрыл гомон. Он не был громким, но заставлял прислушаться к себе, словно скрипичная нота, прорезающая бурю.

— Оставьте их. Я поговорю с этими леди… если они закроют голову птицы.

Щипки и царапанья внезапно прекратились, и Не-Трисс открыла глаза, обнаружив, что толпа отхлынула от нее с протестующим шипением. Трясущейся рукой она набросила ткань на голову петуха. Потребовалась секунда-другая, чтобы мир с щелчком и треском встал на место. Когда голова перестала кружиться, Не-Трисс обнаружила, что стоит посреди пустой улицы и видит только мимолетные движения в окнах и на перекрестках. Пен, испуганно задыхаясь, цеплялась за ее руку. Дальше по улице Не-Трисс увидела мастерскую с распахнутой дверью. У входа стоял невысокий плотный мужчина в шляпе-цилиндре. Он был в одной рубашке без пиджака, как будто вышел покурить. Она неотрывно смотрела на него, а он небрежно махнул рукой, приглашая ее подойти. Не-Трисс вместе с Пен, не отпускающей ее руку, осторожно приблизилась.

ГЛАВА 24

СОРОКОПУТ

Шагая в сторону мастерской, Не-Трисс заметила, что ее стены густо покрывает тусклая серая солома, которую кое-где прорезают влажные зеленые побеги. Мужчина не стал их ждать, он нырнул обратно под низкий свес крыши и скрылся в лавке. Идея последовать за чужаком в его логово не казалась привлекательной, но оставаться на улице Не-Трисс хотелось еще меньше. Пен тихо дрожала. Ее лицо все еще было бледным, но, к облегчению Не-Трисс, взгляд потихоньку обретал привычную растерянность и враждебность.

— Это он! — дрожащим голосом воскликнула Пен. — Тот второй мужчина, который был у Гриммера! Друг Архитектора! Тот самый, который призвал тебя из воды!

Не-Трисс уже догадалась. Ее туманные воспоминания о том, что она видела из-под воды озера, хранили очертания двух мужчин, стоящих над ней на берегу. Тот, что выше, без сомнения, был Архитектором, а рядом с ним стоял кто-то ниже ростом и толще.

— Да! Он и есть Сорокопут, и мы спросим его об Архитекторе. Он может и не быть нашим врагом. Но маловероятно, что он наш друг. — Не-Трисс, оказавшись вплотную к двери, облизнула губы. — Пен, держись как можно ближе ко мне. Здесь повсюду обман и ловушки. Ничего не ешь. Не танцуй под музыку. Ничего не трогай. И, — быстро добавила она, заметив, что на лице Пен проступает упрямство, — не позволяй мне делать ничего такого. Мы должны наблюдать друг за другом.

Одной рукой крепко прижимая закутанного в ткань петуха, другой изо всех сил охватив Пен, Не-Трисс вошла в мастерскую.

Внутри было сумрачно. Тусклый свет большей частью лился сквозь дверь, и несколько бледных пятен отбрасывали узкие окна. Сверху, над тяжелыми балками, Не-Трисс заметила колючую солому. Там и сям стояли столы, около дюжины, все заваленные инструментами, фарфоровыми ручками, травами и перьями. На этажерках и в шкафчиках были выставлены десятки кукол, почти все недоделанные. Большинство из них сооружены из зеленых побегов, листьев, фарфора и дерева. Все они были размером с ребенка, как правило, младенца, но кое-где виднелись фигуры детей постарше и даже взрослых женщин с выпуклыми животами, намекающими на беременность.

Не-Трисс ощутила беспокойство, заметив, что ближайшие куклы поворачивают к ней недоделанные лица, враждебно глядя на нее стеклянными глазами.

Мужчина, который пригласил их, сидел в маленьком кресле-качалке, наблюдая за гостьями темно-серыми глазами, чуть более яркими, чем пуговицы на солдатской шинели. Теперь, увидев его вблизи, Не-Трисс поняла, что он не намного выше нее самой. Лицо тяжелое, бульдожье. Кудри под цилиндром седые. На удивление длинный, с чуть загибающимся кончиком, нос натолкнул Не-Трисс на мысли о хищных птицах.

— Мистер… мистер Сорокопут? — уточнила Не-Трисс. Она не была уверена, как следует вести себя в этом странном месте.

— Просто Сорокопут.

Мужчина ухмыльнулся. На долю секунды Не-Трисс показалось, что перед ней не человеческое лицо. Захлопнувшийся клюв птицы. Изогнутый клюв, хитрый, умный, но жестокий. Потом впечатление рассеялось, и ей снова улыбался мужчина в цилиндре. Он махнул в сторону двух потертых стульев, обитых синим бархатом. Девочки сели, и он вопросительно поднял брови.

— Что ж, и правда неожиданно. — Сорокопут говорил с искренней радостью и удивлением. — Да, могу уверить, что не ожидал увидеть здесь тебя. Да еще в компании малышки сестры! — Он подался в сторону Не-Трисс с заговорщицким выражением лица. — Ты же знаешь, что сделала малютка Пенни, да? С доверчивой бедняжкой Терезой?

— Да, — быстро ответила Не-Трисс, заметив, что Пен залилась краской.

Сорокопут кивнул, по виду еще более довольный, и бросил взгляд на Пен.

— А ты, ты с удовольствием бродишь по улице с этой, правда? Она тебя не пугает?

— Я ничего не боюсь, — ледяным голосом ответила Пен.

— Чудесно. — Сорокопут задумчиво взглянул на царапины, украшавшие щеку Пен, и хихикнул со смесью радости и восхищения. — Почему бы и нет? Что такое незначительные увечья и предательство между друзьями? О, не надо смотреть на меня так кисло. Я впечатлен. Не помню, когда я последний раз был под таким впечатлением.

Произнося эту тираду, он время от времени бросал взгляды на Пен, но больше рассматривал Не-Трисс. В его глазах читались любопытство, одобрение и даже гордость.

— Чудесно, — сказал он сам себе. — Ты чудо, если я могу так сказать.

— Это вы меня сделали, не так ли? — спросила Не-Трисс. Ее слова прозвучали как обвинение. От этой мысли она почувствовала себя уязвимой, как будто она — книга и кто-то увидел все ее тайные страницы.

— Да. — Сорокопут подмигнул ей, доставая серебряную табакерку из верхнего кармана. — И должен признаться, я превзошел сам себя. До настоящего момента я даже не осознавал насколько.

Он открыл табакерку, и, к своему удивлению, Не-Трисс увидела, что там вовсе не табак. Внутри на клочке ткани лежал кусочек масла. Сорокопут лизнул его узким черным языком, внимательно разглядывая Не-Трисс сузившимися глазами.

— Я был бы счастлив, просто счастлив узнать, как ты смогла нас найти. Не говоря уже о том, откуда ты узнала, что надо воткнуть кинжал в землю и принести с собой эту птицу.

Однако Не-Трисс отнюдь не собиралась делиться источниками информации. Какой бы коварной ни была женщина-птица, Не-Трисс не желала ей зла.

— Возможно, листья и ветки внутри меня знали, — предположила она. — Вы ведь сделали меня в этой мастерской, верно? Может, они помнили.

— Возможно. — Вряд ли Сорокопут поверил ей, однако он склонил голову, допуская эту мысль. — Но… дело в том, что своим приходом сюда ты поставила всех нас в неловкую ситуацию. Пожалуй, даже назову ее затруднительным положением. Суть его в следующем. Это секретное место, и не случайно. Безопасность всех, кто здесь живет, зависит от секретности. Так что тебе на самом деле нельзя здесь находиться. Ты не должна знать, как сюда попасть. И определенно не должна знать, что мы вообще тут есть. И теперь ты знаешь, что мы не можем позволить тебе уйти. Но сложность в том, что благодаря твоему петуху мы на самом деле не можем помешать тебе уйти.

— Если мы и правда всем расскажем и за вами придет полиция, так вам и надо! — мстительно заявила Пен.

Сорокопут проигнорировал ее взрыв и прервался, чтобы снова лизнуть масло. Такое впечатление, будто он чего-то ждет, и Не-Трисс не знала, что именно.

— Так… что вы собираетесь делать? — наконец спросила она.

Он пожал плечами.

— Это, дорогуша, зависит от тебя. Ты наверняка пришла сюда не просто так. Чего ты от меня хочешь?

— У меня есть вопросы, — ответила Не-Трисс. — Вопросы об Архитекторе, обо мне и… о другой мне.

— Разумеется. — Сорокопут задумчиво моргнул, и его черный язык нырнул за очередной порцией масла. — Опасные вопросы и опасные ответы.

Он втянул воздух сквозь зубы, как делают на рынке, когда собираются торговаться.

— Вы хотите заключить сделку, верно? — спросила она.

— Или так, или сидеть тут, глядя друг на друга до второго пришествия, — безмятежно ответил Сорокопут. — Ты хочешь услышать ответы на вопросы. Я хочу защитить свой народ. Так мы заключаем сделку. Ты придержишь свой язык, а я развяжу свой. Все счастливы.

— Трисс, я ему не доверяю! — заявила Пен. — Он работал с Архитектором! Он солжет нам и предаст нас! Надо напустить на него петуха и убежать!

Сорокопут одарил Пен жесткой ухмылкой:

— Ты напоминаешь мне одну маленькую девочку, с которой я был знаком давным-давно. Однажды у нее неожиданно отвалилась голова. Очень печально.

— Но мы и правда не знаем, можно ли вам доверять! — вмешалась Не-Трисс, пока перепалка не превратилась в стычку.

— Есть один способ, — ответил Сорокопут. — Как бы тебе объяснить… Можно дать… особенное обещание. Если кто-то нарушает такое обещание, на него падает ужасное проклятие. Я хочу пообещать тебе, что правдиво отвечу на твои вопросы, если вы обе пообещаете, что не расскажете ни одной живой душе о том, что узнали в Подбрюшье.

Сделка выглядела справедливой, но по опыту встречи с женщиной-птицей Не-Трисс взяла минуту подумать. Однако Пен времени на размышление не требовалось.

— Это нечестно! — заявила она. — Это два обещания в обмен на одно! Если мы с Трисс обе дадим обещание, вы тоже должны пообещать нам две вещи!

— Она права. — Не-Трисс прикусила нижнюю губу. — Вы просите нас не сообщать жителям Элчестера о том, что прямо у них над головами находится лагерь… опасных волшебных существ! Тогда вы должны пообещать, что никто из вашего народа не станет чинить неприятности людям Элчестера! Не станет красть детей, причинять кому-то боль или расставлять ловушки…

— Я не могу это пообещать. — Сорокопут перестал улыбаться.

— Значит, вы это признаете! Что именно это они и собираются делать! — Сердце Не-Трисс упало, когда она представила, как шипящая, наполовину невидимая толпа из Подбрюшья устремляется на улицы Элчестера.

— Некоторые из них — да. — В откровенности Сорокопута было что-то обезоруживающее. — И обычно — не всегда, но обычно — это происходит потому, что человек их обидел, навредил им… или пригласил. — Он выгнул бровь и бросил колкий взгляд на Пен. — Ты думаешь, она первая заключила сделку с моим народом?

Пен яростно вспыхнула под его взглядом, но Сорокопут продолжил с еще большей откровенностью:

— И какие обещания ты можешь дать за весь свой род, дитя людей? Можешь ли ты пообещать, что никто в Элчестере не будет лгать, воровать, причинять вред и убивать? Нет. Разумеется, нет. Потому что Элчестер — это город. И здесь тоже город. Мешанина из беспомощных, безвредных, хитрых и злобных созданий. Поверь мне, это не наш выбор — вступить в такой тесный контакт с вами или даже жить в такой близи к вашему роду. Этот город — наше убежище. Мы все здесь не потому, что сами хотим, а потому, что нам некуда больше идти. Места, которые нам принадлежали… мы больше не можем там жить.

— Почему? — спросила Пен.

— Долгая история. — Сорокопут криво улыбнулся, и Не-Трисс подумала, что уловила его мысль. «Я расскажу тебе, если мы заключим сделку».

— А… если мы и правда расскажем людям, что вы здесь? — Не-Трисс почувствовала, что атмосфера сразу же накалилась.

Секунду или две Сорокопут молчал, потом закрыл свою коробочку с маслом.

— Нам придется уйти. Я… выживу. Некоторые из нас тоже, умные и умеющие приспосабливаться. Остальные… — Он пожал плечами, и в этом не было ни капли жалости. — Большинство из них не справятся. Кто-то слишком стар, кто-то слишком потерялся в прошлом, некоторые слишком странные или слишком глупые. Один-другой… очень неприятные существа, и, возможно, им лучше было бы умереть. Но это мой народ, и это его последний шанс измениться и найти себе место в этом новом мире. Мне бы хотелось, чтобы они получили этот шанс. А если они не смогут им воспользоваться… что ж, пусть тогда присоединятся к ископаемым костям в ваших музеях.

Не-Трисс взглянула на Пен и увидела ту же нерешительность на ее лице, которую чувствовала сама.

— Я вижу, у вас до сих пор остался осадок от приема, который вам оказали по прибытии в город, — заметил Сорокопут. — Не могу вас винить.

Он посмотрел на прорехи в боку Не-Трисс и недовольно поморщился. Не-Трисс снова померещился мощный клюв, со щелчком раздавивший что-то маленькое.

— Детишки не были к вам добры, да?

— Детишки? — Не-Трисс осознала, что большинство существ были ростом ниже, чем взрослые.

— Кто еще мог быть так жесток? Погоди. — Он подошел к двери и свистнул, а потом Не-Трисс услышала, как он говорит: — Внутренности леди, верните их. Нет, все до единого кусочка. Я увижу, если чего-то не хватает. Входите в своих собственных телах — никаких личин или форм.

И в лавку потянулись сердитые, хмурые создания со склоненными головами, бесформенные, с худыми боками и в лохмотьях. Многие были одеты в пальто, полностью сшитые из утративших блеск птичьих перьев. У одного были заячьи уши и расщелина между носом и ртом, как на морде животного. У некоторых были лапы, а у одного — длинный, волочащийся крысиный хвост. Но по походке чувствовалось, что это впавшие в немилость дети. Все они по очереди подходили к Не-Трисс и что-то клали ей в руки — листья, веточки, клочки бумаги и, наконец, длинную лозу, которую вырвали из ее бока.

Это были дети. Уродливые дети, быть может, но Не-Трисс подумала, что не ей их критиковать.

— Маленькие чудовища, — с любовью произнес Сорокопут, и эта знакомая фраза заиграла новыми оттенками смысла. — Но чего ожидать? Брось раненую птицу в коробку с котятами… и не увидишь ничего красивого. Они просто делают то, что делают.

— Ты видела? — прошептала Пен. — Они боятся, Трисс. Боятся нас.

«Это правда», — осознала Не-Трисс, наконец в полной мере понимая, какое нелегкое решение предстоит ей принять. Некоторые обитатели Подбрюшья пугали, но неужели она и правда хочет погубить их? Что, если Сорокопут прав и кто-то из них безвреден, или беспомощен, или глуп, или просто слишком мал, чтобы понимать, что творит?

«Я тоже чудовище. И они, вероятно, тоже не могут ничего с этим поделать».

Она наклонилась к Пен и прошептала ей на ухо:

— Пен… я не хочу принуждать их и не хочу, чтобы они умерли. А ты?

Повисло молчание.

— Нет, — проворчала в ответ Пен. — Они просто дурачки. И… мы всегда можем вернуться и принести не одного петуха. Я думаю, что самый страшный из них — он. — Девочка ткнула в хозяина мастерской. — И он мне не нравится.

Не-Трисс призналась себе, что ей Сорокопут нравится. Но ей нравился и мистер Грейс. Они оба излучали эту ауру доверительности и внушали одинаковое чувство, будто делятся с ней самыми страшными тайнами, оказывая высокую честь.

— Сорокопут, — медленно произнесла она, — может быть, мы пообещаем то, что вы хотите… Но Пен права. Нам нужны два обещания от вас. Одно — правдиво ответить на все наши вопросы. Второе — что вы никогда не будете действовать против нас обеих. Никоим образом. Никогда.

Сорокопут долго молчал и, судя по виду, крепко думал. Птичья резкость в его лице стала еще заметнее.

— Умные маленькие ведьмы, — наконец произнес он довольно грубо.

Не-Трисс предположила, что это означает да.

ГЛАВА 25

ПАКТ

— Так мы договорились? — спросил Сорокопут, и обе девочки согласно кивнули.

Он сделал глубокий вдох и начал произносить клятву. Это был неуловимый музыкальный язык, напоминавший то, как женщина-птица произносила подлинное имя Архитектора. Слова были Трисс незнакомы, но она почувствовала, что они направлены не на нее. Сорокопут пытался привлечь внимание кого-то еще, и чем дольше он говорил, тем сильнее было покалывающее ощущение, будто кто-то огромный обращает на них свой древний бесстрастный взгляд.

Оно ждало их обещаний. Оно их услышало. Что-то неопределенное в мире изменилось с неслышным щелчком, как будто в воображаемом замке повернулся ключ. Напряжение отступило, и Не-Трисс почувствовала себя легче, хотя ее затошнило. Пен засопела и крепче вцепилась в рукав Не-Трисс. Даже Сорокопут побледнел и поморщился, словно пытаясь скрыть дискомфорт.

— Так, — проговорил Сорокопут, обретя прежний цвет лица, улыбку и хладнокровие. — Давай спрашивай. — В его тоне все еще слышались недовольные нотки.

Не-Трисс сглотнула, перед тем как приступить. В ее голове было слишком много вопросов, и все они рвались наружу.

— Что я такое на самом деле? — спросила она. — И… и зачем меня сделали? Почему Архитектор забрал настоящую меня? Куда он ее увез? Что он делает?

— И где Себастиан? — добавила Пен. — И что все вы делаете под мостом отца? И почему все вверх тормашками?

— Тише, тише! — Сорокопут поднял руку, умеряя их пыл, потом переключился на убедительный шепот. — Лучше я начну сначала, иначе мы будем ходить по кругу. — Сорокопут окинул Не-Трисс взглядом с головы до пят, и ее снова поразило сочетание гордости и холодной оценки. — А пока мы будем говорить, я заштопаю прорехи в твоих боках, если позволишь, — добавил он. — Мне не нравятся эти зияющие дыры.

Не-Трисс вспомнила его обещание не причинять им вред и устало подтащила свой стул поближе к нему. Одновременно шевельнулись ближайшие куклы. Кое-кто отпрянул от нее. Другие протянули свои худые деревянные руки на шарнирах.

— Прекрати! — вскрикнула Пен, уставившись на Сорокопута. — Перестань заставлять их шевелиться!

— Это не я. — Глаза Сорокопута мерцали, как звезды сквозь туман, когда он вставлял нитку в иголку. — Это она. — Он кивнул на Не-Трисс, к ее тревоге и удивлению. — Но мы еще поговорим об этом. Я уже упоминал, что моему народу стало все труднее жить в местах, которые когда-то были для них родными…

— Почему? — Голос Пен пробил его слова, словно пуля оконное стекло.

В глазах Сорокопута что-то блеснуло, и Не-Трисс показалось, что он с трудом сдержался, чтобы не поморщиться. Когда он снова заговорил, чувствовалось, что он делает это с неохотой. Кончик иглы в его руках легко жалил ее, когда он начал чинить ей бока.

— Карты. — Он прочистил горло. — В основном из-за карт. Мы… привыкли жить в глуши, в диких лесах, суровых горах, необычных местах. Потому что они были неведомыми. Таинственными. Затерянными. Не нанесенными на карты. И… нам так надо. Мы не можем выжить там, где правит определенность, где все известно, картографировано, описано и разделено. Определенность — смерть для нас.

Сорокопут бросил на Пен взгляд, в котором читалась изрядная доля неодобрения, и Не-Трисс поняла, что это был один из тех вопросов, на которые он надеялся не отвечать.

— И иногда она губит нас быстро, — добавил он и вопросительно посмотрел на Не-Трисс. — Осмелюсь предположить, ты уже заметила, что кое-какой человеческий инструмент с нами не ладит?

Указательным и средним пальцами он сделал движение, имитирующее, как сходятся лезвия ножниц. Не-Трисс поморщилась, и Сорокопут кивнул. Она обратила внимание, что он обрезает нитки не ножницами, а крошечным зазубренным костяным ножом.

— Нож создавался для сотен задач, — продолжил он, вставляя новую нитку в иглу. — Колоть. Рубить. Свежевать. Вырезать. Но ножницы предназначены только для одной работы — разрезать пополам. Разделять насильно. Одно с одной стороны, другое с другой — и ничего посередине. Определенность. Мы — создания середины, и поэтому ножницы нас ненавидят. Они хотят пройти сквозь нас и придать нам смысл, но никакого смысла не появится без того, чтобы нас не убить. Особенно берегись старых ножниц или ножниц, сделанных на старинный манер.

— Да, — неохотно признала Не-Трисс. — Они и правда меня ненавидят… и мне кажется, чем дальше, тем сильнее.

— Чем больше ты ведешь себя как мы, тем больше становишься для них частью нашего народа.

Сорокопут сквозь дыру в боку вставлял на место вырванную из нее лозу, и она чувствовала, как та шевелится внутри, словно сухая змея.

— Как бы там ни было, — продолжил он, — мы столкнулись со сложностями, когда вы начали делать все более и более точные карты. В небе летают всевидящие самолеты, повсюду проникают железные дороги, и пешие туристы хотят иметь подробные карты, чтобы проникать в отдаленные места. Мы отступали и отступали, пока отступать стало некуда.

Кто-то пытался защищать свои территории от определенности, другие сражались между собой за последние клочки земли… — Сорокопут неодобрительно взмахнул рукой, небрежно отметая десятилетия кровавой истории. — Мы проигрывали. Мы умирали. А потом один из нас — тот, кого ты называешь Архитектором, — пришел к нам с планом. Он заметил то, что все остальные упустили, потому что мы отступали все дальше и дальше от деревень и городков. Он осмелился пойти наперекор и вступить на окраину большого города. И однажды в воскресенье он кое-что заметил. Церковные колокола больше не причиняли ему вреда.

— Церковные колокола? — переспросила Не-Трисс.

Сорокопут кивнул:

— Мы всегда их избегали. Нас начинает тошнить, в голове звенит…

— Это потому что вы злые, — быстро предположила Пен.

— Это определенность, — возразил Сорокопут. — Каждое воскресенье люди ходят в эти ледяные гробницы, чтобы продемонстрировать свою веру, уверенность в том, что бог на небесах, викарий — его посланец и с миром все правильно. — В его глазах блеснуло веселье, и оно не было добрым.

— Но все до сих пор в это верят! — воскликнула Не-Трисс.

— Неужели? О, они все еще ходят в церковь, как заведенные, и слушают проповеди викария. Но они помнят, как тот же самый викарий вещал им, что война — божий промысел, что все набожные молодые люди должны отбросить мотыги и взять в руки ружья. И они удивляются: «Неужели это правда? Это адское чудовище, пожравшее наших сыновей, это правда божий промысел?»

Сорокопут ухмыльнулся, и Не-Трисс поймала себя на мысли, что все-таки он ей не нравится.

— Я не претендую на знание о том, есть бог или нет, — продолжил он, — или вечны ли холодные звезды. Война — дело рук человечества, и никого более. Но для нас это поистине оказался божий промысел, это я точно могу тебе сказать. Война разрушила веру. Все виды веры. До войны каждый сверчок знал свой шесток и не особенно смотрел по сторонам. А теперь? Аристократы и крестьяне умирали бок о бок на полях Фландрии, и трупы в грязи выглядели совершенно одинаково. А герои, вернувшиеся домой из ада, не утруждались укладыванием кудрей, побираясь по улицам. А женщины! Когда-то они занимались своими незначительными делами и не смели и шагу ступить в сторону. Но те, кто во время войны работал на фермах и фабриках, почувствовали вкус к тому, чтобы управлять собственной жизнью, верно? Так что их мужчины теперь паникуют. Боятся. Сомневаются. И все эти сомнения, сотрясения основ имели место преимущественно в больших городах.

— Почему? — спросила Не-Трисс, не желая нарушать поток мыслей Сорокопута.

— Потому что большие города — это прекрасный… хаос. Они не похожи на деревни, где все знают друг друга и корни уходят глубоко. Они перемешивают сотни людей и идей, словно химикалии в пробирке, пока не происходит вот это — бум! В больших городах можно потеряться. Стены поднимаются высоко и закрывают все ориентиры, и тебя почти все время окружают незнакомцы. А автомобили? Все знают, что такое лошадь, но автомобили! Никто не знает, почему они ездят. А те, кто ими управляет, не утруждают себя следованием правилам! К тому же машины выплевывают огромные черные клубы дыма, и все вокруг смазывается и теряет определенность. Это прекрасно.

— Так вот почему вы здесь? — Не-Трисс попыталась вернуть Сорокопута к основной теме. — Это была идея Архитектора?

— Да. — Сорокопут ухмыльнулся. — Видишь ли, он действительно архитектор во всех смыслах. И блестящий. Он умеет заговаривать кирпичи и известку, и они принимают такие формы, что ты сойдешь с ума, глядя на них. Он может построить дворец с сотней комнат и сделать так, что снаружи он будет выглядеть небольшой лачугой. Он понял, что самый лучший способ найти в городе места, не нанесенные на карты, — это построить их. Но он знал, что не сможет сделать это в одиночку. Ему нужен был союзник, архитектор из людей, а лучше инженер, который выдаст его идеи за свои, иначе их невозможно будет воплотить.

— На что он намекает? — Пен обвиняюще смотрела на Сорокопута. — Он же говорит о нашем отце, да?

Не-Трисс слишком хорошо поняла, о чем идет речь, сама того не желая. Она до сих пор ощущала гордость настоящей Трисс за своего знаменитого отца, за мосты Трех Дев, за достопримечательности, которые прославили Элчестер…

— Все эти постройки, которые сделали отц… мистера Кресчента знаменитым… — Она сделала глубокий вдох. — Он не разрабатывал ни одну из них, верно?

— Что? — Пен потрясенно наблюдала, как Сорокопут отрицательно качает головой.

— Нет, — подтвердил он. — Но он многое получил.

— Какой была его часть сделки? — Не-Трисс подумала о маленькой заблуждавшейся Трисс, обожествлявшей своего отца, и неожиданно почувствовала ярость за нее. — Что мистер Кресчент должен был сделать взамен на свою известность?

— О, ты не понимаешь, — ответил Сорокопут. — Это и была его часть сделки. На самом деле он очень не хотел. Все это казалось ему подозрительным. Пришлось сделать ему очень крупное предложение, чтобы он согласился.

— Что… — Не-Трисс не закончила предложение, потому что уже начинала догадываться.

— Война только что закончилась, — объяснил Сорокопут. — Тысячи молодых людей еще оставались в Европе, ожидая, когда их заберут домой. Их семьи здесь отслеживали объявления в газетах в поисках новостей. Но иногда новости были ошибочными. Ваши родители получили письмо от командира вашего брата. Обычное письмо, какое часто получали в то время, вместе с его вещами. Но они не хотели верить. И тогда Архитектор сказал вашему отцу, что, если он заключит с ним сделку и даст ему что-то, принадлежавшее Себастиану, он снова получит весточку от своего сына.

Наконец ужасные письма от Себастиана обрели смысл.

— Но… где он? — взорвалась Пен. — Где Себастиан? Почему он не вернулся домой?

— Потому что он умер, — спокойно и безжалостно ответил Сорокопут. — Он не ушел, но и не жив. Извини. Его просто… остановили.

— Остановили? — Рот Не-Трисс пересох.

— Мы можем что-то с этим поделать? — спросила Пен.

— Понятия не имею. Тебе придется спросить об этом у Архитектора. — Сорокопут улыбнулся, ясно давая понять, что у нее кишка тонка.

— Какую вещь попросил Архитектор? — спросила Не-Трисс.

— Что-то принадлежавшее вашему брату и связанное с его смертью, я полагаю. — Сорокопут пожал плечами. — Архитектор мне никогда не рассказывал подробности, но я полагаю, это что-то такое, что ему понадобилось для выполнения своей части сделки.

— Это… — Не-Трисс вспомнила, какая боль сквозила в этих письмах. — Это жестокая, ужасная шутка! Он наверняка знал, что они надеялись на возвращение Себастиана домой! А теперь он где-то в ловушке… — Она подумала о том, какая трещина пролегла в семье Кресчент, сминая всех. — Разве этого было недостаточно? Зачем Архитектор похитил еще и Трисс? Разве он причинил мало вреда?

Сорокопут искренне удивился ее реакции.

— Сделка есть сделка, — сказал он. — Если Кресчент не обратил внимания на формулировки, тем хуже для него. Он хотел поверить в ложь и поверил. И может быть, когда он не получил то, чего ожидал, они ссорились, но у него хватило здравого смысла, чтобы выполнять свою часть сделки и построить то, что хотел Архитектор. До недавнего времени все так и было.

Еще несколько кусочков головоломки встали на свои места. Статья в газете. Загадочный разговор между Пирсом и Селестой, который подслушала Не-Трисс.

— Он перестал строить то, что просил Архитектор, верно? — медленно произнесла она. — Начал работать над пригородом Мидоусвит…

— Он нарушил сделку. — В голосе Сорокопута неожиданно появилась мстительная ярость, словно он говорил о каком-то немыслимом грехе.

Не-Трисс вспомнила реакцию Архитектора, когда Пен начала угрожать, что расскажет всем и нарушит условия сделки. Она вздрогнула, вспомнив, как он совершенно утратил контроль над собой, словно ребенок. «Это будет нарушение нашей сделки!»

— В мире нет ничего такого, что выводило бы Архитектора из себя больше, чем это, — прокомментировал Сорокопут. — И вот до чего дошло дело с семьей Кресчентов. В его голове месть и только месть. У него есть кое-какие планы относительно юной Терезы — кое-что, что должно произойти через пару дней, если вы меня спросите. И вот тут появляешься ты. Ты ему нужна была на замену маленькой Терезе — ненадолго, чтобы он успел воплотить свой план. Обычно, когда появляется нужда в такой подмене, достаточно оставить простую куклу, едва прикрытую чарами… так сказать, легкий отвод глаз. Кукле не надо думать. Если это младенец, она просто плачет и просит есть, а через неделю исчезает. Если ребенок постарше, он спит беспробудным сном, пока не умрет. Но Кресченты знали о запредельниках, поэтому Архитектору нужно было что-то более убедительное. Намного более убедительное. Эта, — он кивнул в сторону Пен, — принесла нам все, что требовалось. Дневники, чтобы дать тебе память. Вещи, дорогие для ее сестры, в них была сила. А потом я использовал свое мастерство на полную мощь… и дал тебе умение думать. Помнить. Верить, что ты Тереза. Действовать. Чувствовать. И применил к твоему телу из колючек и соломы самые могучие чары, которые только знал, чтобы ты выглядела и двигалась, как человек. Вот почему мои куклы начали шевелиться, когда ты подошла к ним ближе. У них нет разума, как у тебя, но они могут делать вид, что он у них есть, когда их касаются чары.

— Значит, источник всех моих воспоминаний — дневники Трисс? — Не-Трисс постаралась не думать о том, что было бы, выпади эти страницы из дыр в ее боках. — Но… тогда я должна помнить лишь то, что там написано, верно? А я помню больше… как все было и что я чувствовала. Я помню… Себастиана.

— Дневники были забиты воспоминаниями Трисс, — ответил Сорокопут. — Они — это нить, если хочешь. Ты помнишь только те события, которые там описаны, но ты вспоминаешь их так, как вспоминает она. Готово. — Он обрезал нитку и изучил свою работу. — Крепкие швы. — Он бросил на Не-Трисс проницательный взгляд. — Не могу не заметить, что внутри есть вещи, которые я туда не клал. Другие предметы, принадлежавшие дражайшей Терезе, да?

Не-Трисс покраснела. Ей не приходило в голову, что Сорокопут может увидеть все, что она проглотила.

— Так вот как тебе это удалось! Вот почему ты до сих пор такая шустрая. Я думал, что ты сейчас уже лежишь на смертном одре, не в состоянии поднять голову и произнести хоть слово. Умница. Это тебя не спасет, конечно же, но тем не менее.

Он говорил радостно и одобрительно, а в сердце Не-Трисс угас крошечный огонек надежды. Он был ее создателем, но не отцом. Он проявлял гордость шеф-повара, наслаждающегося своим шедевром, но ему наплевать, что случится с остатками блюда после банкета. Он ей не поможет.

— Трисс? — Пен уставилась на нее. — Что он имеет в виду, говоря «это тебя не спасет»?

— О! — Сорокопут переводил взгляд с одной девочки на другую. — Как мило. Ты ей не сказала, да?

ГЛАВА 26

НЕВОСТРЕБОВАННАЯ ДЕВУШКА

— О чем он? — Пен смотрела на Не-Трисс.

— К сожалению, она не создана, чтобы жить долго, — объяснил Сорокопут с легким оттенком грусти в голосе.

— Я рассыпаюсь на части, Пен, — тихо сказала Не-Трисс. — Я сделана из кусочков и по чуть-чуть их теряю. Вот почему я все время голодна и постоянно теряю вес.

— Что? — Секунду Пен выглядела совсем потерянной, потом она набросилась на Сорокопута. — Тогда… засуньте в нее еще этих штук! Возьмите у них! — Она взмахнула рукой в сторону кукол.

— Не сработает, — сразу же ответил Сорокопут. — Ветки и камни укрепят ее кости, но то, что держит ее на ногах, — это предметы, тесно связанные с твоей настоящей сестрой. И даже это не поможет ей через два дня, когда все чары исчезнут.

Петух в руках Не-Трисс шелохнулся и издал сдавленный вскрик. Сорокопут дернулся от боли и бросил взгляд в узкое окно.

— Приближается рассвет, — встревоженно пробормотал он. — Вы двое должны уходить, быстро! Если вы останетесь здесь, когда взойдет солнце, эта птица закричит во всю мочь, и… ну… тогда нам всем будет плохо.

Вспомнив, как гравитация начала заявлять свои права, когда петух кричал в прошлый раз, Не-Трисс стала гадать, что Сорокопут имеет в виду.

— Пойдем, Пен! — Она снова взяла младшую сестру за руку. — Надо идти.

— Но… ты ведь не умрешь через два дня?

— Пен, пожалуйста! Если мы не уйдем, то умрем сейчас!

Выходя из мастерской вместе с Пен, шагавшей за ней по пятам, Не-Трисс увидела, как Сорокопут поднес руку ко лбу. Возможно, это был ленивый салют. Или он просто поправлял шляпу. На улице к ней вернулось ощущение беспокойства. Слышались нервные потрескивания и шорохи, как будто все вокруг было сделано из бумаги и чуяло где-то рядом искры огня.

Петух еще раз попытался кукарекнуть, и в приступе паники Не-Трисс сжала сверток под мышкой покрепче, заставив его умолкнуть и спровоцировав очень раздраженное кудахтанье. По складкам ткани скользнули слабые лучи света, словно Не-Трисс сжимала маленькое спеленутое солнце. Из всех углов, от всех камней послышался безголосый шепот. Он усиливался, становился пронзительнее, громче, яростнее.

— Убирайтесь! Убирайтесь! Убирайтесь!

— Бежим! — крикнула Не-Трисс.

Она рванула с места, и Пен понеслась рядом. Здания перед ними расступались, невидимые руки подталкивали их в спины, потом подхватили и понесли, так что ноги девочек почти не касались дороги. Улицы слились в размытое пятно, искаженную мозаику мимолетных лиц и стиснутых пальцев… А потом мир покатился в тартарары, на секунду наступило ощущение невесомости, и они рухнули на холодные камни мостовой в темном переулке.

Голоса смолкли. Цепкие пальцы исчезли. Не-Трисс лежала на Меддлар-лейн, и рядом с ней лежала Пен, пытаясь встать. Петух воспользовался беспомощностью Не-Трисс и вырвался на свободу. Теперь он важно и одновременно растерянно топтался в нескольких ярдах от них, изгибая шею. При виде его торчащего хохолка и крошечных изумленных глаз ей захотелось расхохотаться, но она вспомнила, как петух испугал всех в Подбрюшье. Взглянув вверх, она увидела только обратную сторону изящной темной арки моста. Когда она попыталась проследить путь к перевернутому вверх ногами поселку, линии начали искажаться, заставляя ее глаза напрягаться и вызывая такую усталость, что ей пришлось сомкнуть веки. Она слышала о фокусах со светом. Но здесь, кажется, фокус произвели над светом.

Девочки попытались поймать петуха, но он проскользнул сквозь железную решетку в ухоженный огород чуть дальше по улице. Не-Трисс не хотелось идти за ним теперь, когда начало всходить солнце.

Было неразумно бродить там, где их могли увидеть люди. Взглянув на Пен, Не-Трисс заметила, что ее воротничок порван и одежда покрыта отпечатками грязных рук. Темные волосы спутались, на щеках и шее появились новые царапины и следы щипков. Сорокопут заштопал одежду Не-Трисс аккуратными маленькими стежками, но она чувствовала песок в волосах и остро ощущала свои голые грязные ступни. К несчастью, вокруг уже начали сновать люди, многие из них шли на работу. Две девочки заслужили несколько любопытных взглядов от рабочих и молочника, катившего свою трехколесную тележку по улицам.

Не-Трисс затащила Пен в парк, где, насколько она знала, должен быть фонтан, чтобы хоть немного почиститься. Она ожидала, что Пен будет сопротивляться, но, к ее удивлению, младшая девочка уступила, крепко зажмурившись и подняв лицо, чтобы его вытерли намоченным носовым платком. Не-Трисс провела гребенкой пальцев по шевелюре Пен, разбирая самые запутанные пряди, и девочка только морщилась, но не жаловалась. Не-Трисс пришла в голову мысль, что они играют роли старшей и младшей сестер, и ее охватило гнетущее чувство утраты, как будто ей показали что-то невероятно ценное только для того, чтобы отнять навеки. «Ей девять лет. И все, что случилось с Трисс, случилось не из-за нее. Все дело в Себастиане». Себастиан, оказавшийся в ловушке вечной зимы. «Остановленный» между жизнью и смертью. Задумавшись об этом, Не-Трисс опять вспомнила одинокую снежинку, упавшую между ступнями Вайолет, и лед на окне с внутренней стороны. Вайолет тоже составляет часть этой картины, но каким образом?

— Уже лучше. — Не-Трисс закончила вытирать лицо Пен. — Надо вернуться и поговорить с Вайолет.

Уходя из парка, Не-Трисс оглянулась и увидела, как Пен наклонилась, подбирая что-то с травы.

— Пен, что такое? Что ты нашла?

Пен подбежала к ней с сосредоточенным лицом. Она протянула к Не-Трисс открытые ладони. На них лежали сухие листья, веревочные обрывки, влажная сигаретная карточка[12] и кусок бумажного пакета.

— Они лежали на земле, — честно объявила Пен. — На дороге и на траве, там, где ты шла. Я подумала… подумала, что, может быть, это кусочки тебя, поэтому я их собрала. Мы сможем вернуть их на место.

Не-Трисс смотрела на мусор в грязных ладошках Пен и чувствовала, как в уголках ее глаз проступает паутина.

— Да, — ласково сказала она. — Думаю, ты права. Я… возьму их и чуть позже верну на место. Спасибо, Пен.

Когда они добрались до улицы Вайолет, Не-Трисс обнаружила, что ее сестра снова отстала. Когда же Пен догнала ее, в ее руках были туфли.

— Пен! Где ты их взяла?

— Просто одолжила! — серьезно ответила девочка. — Как петуха!

Не-Трисс вздохнула, чувствуя, что вряд ли подает хороший пример в качестве старшей сестры, пусть и ненастоящей.

— Кроме того, — продолжила Пен, — тебе нужны туфли. И я захватила еще одну пару, так что ты можешь их съесть, когда будешь голодна.

Ничто не смогло убедить Пен вернуть туфли на место. Обуваясь, Не-Трисс утешала себя мыслью, что Пен, скорее всего, права. Чтобы они не выглядели так, словно вышли из леса, ей действительно нужны туфли.

Они подошли к двери пансиона Вайолет, и Не-Трисс поняла, что они не смогут незаметно проскользнуть внутрь: женщина средних лет, одетая в цветочное платье и длинные бусы, полировала медную дверную ручку. Ее грушевидная фигура словно была сделана из воска и подтаяла на солнце. Но в сосредоточенном лице и резких движениях не было ни капли мягкости или тепла. Не-Трисс и Пен резко остановились посреди улицы и уставились на нее, не зная, что делать дальше. Женщина бросила на них недобрый взгляд.

— Нам не нужны проблемы с насекомыми, вот уж спасибо, — коротко сказала она.

Когда девочки не проявили ни малейшего желания уйти, а, напротив, продемонстрировали все признаки замешательства, она бросила на них еще один колкий взгляд.

— Ладно, предполагаю, вы пришли для того, чтобы ловить мух, судя по вашим открытым ртам. А теперь закройте их и убирайтесь. Здесь вам не представление.

— Мы пришли к Вайолет Пэриш, — произнесла Не-Трисс в надежде, что это имя послужит им ключом. Вероятно, это домовладелица Вайолет, та самая, которую она назвала старой ведьмой.

— Мы ее кузины, — быстро добавила Пен.

Домовладелица сузила глаза и перевела взгляд на младшую девочку:

— Я думала, ее семья…

— Да, они вышвырнули ее на улицу! — с энтузиазмом согласилась Пен. — Но… отец послал нас, потому что хочет закопать топор войны. Знаете, это такой индейский обычай.

Домовладелица внимательно рассматривала их обеих, и Не-Трисс заметила, что подозрение в ее взгляде сменяется любопытством.

— Что ж, если я знаю мисс Пэриш, она еще не встала… Но почему бы вам не войти и не подождать ее? Мои леди как раз завтракают. Как насчет хлеба с маслом?

«Что нам делать? Мы не можем оставаться на улице».

— Очень любезно с вашей стороны, — кротко ответила Не-Трисс, и их провели в пансион, на этот раз не тайком.

Гостиная напоминала огромную шкатулку, обитую тканью сливового цвета. Тут стояло старое пианино, идеально отполированное, но без табуретки. На его крышке были расставлены фотографии членов королевской семьи в черепаховых рамках. Леди оказались миссис Уэйтс, утратившая мужа во время войны, и миссис Перт, потерявшая мужа «в Африке». Из-за того, что у миссис Уэйтс зубы выступали вперед, она отхлебывала чай с хлюпаньем и ее улыбка казалась голодной. Миссис Перт, пожилая дама с водянистыми глазами и идеальной осанкой, аккуратно и с достоинством ела, время от времени бросая резкие фразы. Девочкам дали табуретки, настолько низкие, что край стола оказался у них почти на уровне плеч.

Когда домовладелица поставила перед ними тарелку с хлебом и маслом, Не-Трисс ощутила знакомый приступ голода. Ее правая ладонь сама по себе потянулась к хлебу, но Пен схватила ее запястье обеими руками.

— Трисс! — настойчиво прошептала она. — Не надо!

— Тебя зовут Трисс, милочка? — спросила миссис Уэйтс. — Какое любопытное имя.

Эти слова настолько поразили Не-Трисс, что ее даже отпустил голод: они в доме всего минуту и уже выдали одно из своих настоящих имен.

— Я сказала не «Трисс». — Пен снова неслась на помощь, словно рыцарь на белом коне по минному полю. — Я… сказала… Трис… та. Ее зовут Триста.

— Как мило! — оскалилась миссис Уэйтс. — Это на французский манер?

— Да! — импульсивно согласилась Пен, но, помолчав с горящими от любопытства глазами, добавила: — А что это значит по-французски?

Не-Трисс слегка поморщилась, но миссис Уэйтс горела желанием продемонстрировать свои знания, поэтому не обратила внимания на странный вопрос.

— Triste по-французски — это «грустный, печальный».

— Меня зовут Руби, — с набитым хлебом ртом представилась Пен. — Руби Виктория, как старую королеву.

— Это кузины мисс Пэриш, — объяснила домовладелица ласково, но с намеком. — Они пришли, чтобы уладить семейные разногласия.

— Милые ягненочки! — тем же тоном ответила миссис Уэйтс и налила чаю «Тристе» и «Руби».

— Что ж, я правда сочувствую бедняжке мисс Пэриш. Ее жених погиб на войне, верно? — В глазах хозяйки пансиона зажегся огонек сочувствия, смешанный со злорадством, когда они утвердительно кивнули. — Одна из наших невостребованных девушек.

— Что значит невостребованных? — поинтересовалась Пен.

— Это значит ненужных, дорогуша. Как товар на полке. — Домовладелица говорила доверительно, словно жалуясь на здоровье. — Во время войны погибло так много молодых людей, что остался миллион молодых женщин, которые не могут найти мужа.

— Они все должны отправляться в колонии, — с аристократическими интонациями в хриплом голосе заявила миссис Перт. — Там изобилие подходящих молодых людей, нуждающихся в здоровых женах.

— Я не думаю, что у мисс Пэриш наличествуют репутация и средства, — возразила миссис Уэйтс. — Нет, ей стоит принять протянутую ей оливковую ветвь и вернуться в семью. Работать так, как она, — вряд ли это подобает девушке из уважаемой семьи…

— …Так много молодых мужчин сейчас без работы, — вклинилась домовладелица.

— …Кормильцев и глав семьи, в том числе бывших солдат, — довершила миссис Уэйтс. — Очень хорошо, что женщины подхватили знамя во время войны, поддерживая страну на плаву… но, грустно сказать, некоторым понравилось работать.

— Некоторым понравились деньги! — воскликнула хозяйка пансиона. — Хвастаться своими котиковыми шубами!

— Где работает Вайолет? — вмешалась Не-Трисс.

— Где она только не работала! — Домовладелица возвела руки и очи горе. — Она была официанткой в кондитерской «Лайонз», продавщицей в полудюжине мест, личной помощницей… но всегда все заканчивается одинаково. Она опаздывает, уходит рано и всегда отсутствует в тот момент, когда нужна. Вайолет не может удержаться на месте дольше месяца.

— А сейчас, — миссис Уэйтс взглянула на девочек, по всей видимости, оценивая, смогут ли они переварить ее откровение, — сейчас… она называет себя курьером. Носится везде на этом своем мотоцикле, работая на кого попало — на всех, кто предложит ей работу. И она крайне скрытна в том, что касается ее посылок.

— Груба, на самом деле, — фыркнула домовладелица. — Скажите, в прошлом мисс Пэриш вела себя так, будто она… немного не в себе?

Не успели девочки ответить, как в дверях гостиной показалась спотыкающаяся сонная фигура.

— Да, — ответила новоприбывшая на повисший в воздухе вопрос. — Младенчество я провела абсолютно голой. — Она обвела взглядом гостиную и, увидев девочек за столом, застыла. Бросила на них вопросительный взгляд.

— Кузина Вайолет! — воскликнула Пен с чрезмерным энтузиазмом. — Отец прислал нас поговорить с тобой, чтобы мы зарыли топор войны и воссоединились!

Вайолет слабо застонала и почесала переносицу.

— О да, конечно, — пробормотала она. — Как миленько с его стороны. Давайте сходим куда-нибудь поедим мороженого и все обсудим?

Три женщины за столом выглядели разочарованными, когда их утреннее развлечение внезапно прекратилось — актеры покинули сцену, чтобы сыграть следующий акт за кулисами.

Вайолет ни слова не сказала, пока вела их через дорогу в унылое кафе с грязными окнами, но выглядела сердитой. Кафе было почти пустым, так что найти свободный столик оказалось несложно. Когда пожилая хозяйка принесла им слабозаваренный чай с грустного вида печеньем и прошаркала обратно на кухню, Вайолет наконец испустила преувеличенно громкий вздох.

— Что за идиотская выходка! — Она с досадой откинула волосы назад. — Пен, я же тебе говорила, что для меня это риск — оставить вас у себя без разрешения родителей. Меня могли ждать большие неприятности. Большие, понимаешь? И я сказала, что хочу услышать объяснение происходящего, — ее взгляд упал на Не-Трисс, — когда проснусь. Вместо этого вы обе исчезаете из комнаты. А потом я спускаюсь и обнаруживаю, что вы завтракаете с моей домовладелицей!

— Но мы не сказали, что ночевали у тебя! — возразила Пен.

— Мы были на улице, когда она нас увидела, — добавила Не-Трисс. — Она пригласила нас войти.

— Значит, вы сказали ей, что вы мои кузины? — спросила Вайолет.

— Не важно, что мы ей сказали, главное — что она нам поверила!

— Очень даже! — Вайолет покачала головой.

Колокольчик в кафе звякнул, и она поморщилась, бросив взгляд за их спины, потом продолжила более тихо:

— Если эти старые носатые вороны начнут задавать вопросы, они узнают, что у меня есть только двоюродные братья. И вас видели, когда вы меня навещали. Понимаете? Если ваши родители додумаются прийти ко мне домой, чтобы задать вопросы, кто-нибудь им расскажет, что вы тут были. У меня могут быть проблемы с полицией, Пен. А теперь скажи мне… что, черт возьми, происходит, и назови мне хотя бы одну вескую причину, почему я не должна отвести вас к родителям прямо сейчас.

— На самом деле, — послышался мягкий, но серьезный голос за спинами девочек, — это будет самое лучшее, что вы можете сделать.

Не-Трисс резко обернулась, заранее зная, кого увидит. Меньше чем в двух шагах от нее возвышался портной мистер Грейс.

ГЛАВА 27

ПОДЛИННОЕ ЛИЦО ВАЙОЛЕТ

Мистер Грейс стоял перед ней, ласково улыбаясь и глядя на нее добрыми серьезными глазами. Не-Трисс охватил ослепляющий ужас, все побелело, словно ей в глаза щелкнули вспышкой камеры. Тело начало жить собственной жизнью, она наблюдала, как оно вскочило со стула, побежало вокруг стола, чтобы оказаться подальше от мистера Грейса, и забилось в угол за спиной Вайолет. Кожу Не-Трисс покалывало от воспоминания о языках пламени. Она едва помнила, как дышать.

— Это он! Это он! — крикнула Пен. — Тот самый! Он пытался сжечь Трисс! Он велел отцу бросить ее в огонь! — Она тоже прыгнула к Вайолет, и теперь они втроем, стоя спиной к стене, смотрели на мистера Грейса через стол.

— Мисс Пэриш! — Портной пытался перебить Пен размеренными, спокойными словами. — Мисс Пэриш, пожалуйста, послушайте…

— Заткнитесь все на секунду! — выпалила Вайолет, вскакивая на ноги, и была вознаграждена неохотным молчанием.

Во время этой паузы пожилая хозяйка кафе открыла дверь, ведущую на кухню, окинула их вопросительным взглядом, пытаясь понять причину шума, потом подняла брови и удалилась.

— Так лучше, — объявила Вайолет не вполне уверенным голосом, словно сомневаясь, что ее послушаются. — Итак, сэр, кажется, вы знаете мое имя. Но я могу поклясться, что никогда в жизни вас не видела. Кто же вы? И какого черта здесь происходит?

— Возможно, вам стоит прочитать вот это. — Мистер Грейс, оставаясь на месте, в шаге от стола, извлек письмо и осторожно протянул его Вайолет. Неохотно и с подозрением она взяла его, открыла и начала читать.

Стоя за спиной Вайолет, Не-Трисс плохо видела ее лицо, но могла заметить, что та хмурится все сильнее. Девочка разглядела отдельные фрагменты и узнала почерк Пирса Кресчента. «…прошу содействовать подателю сего письма мистеру Джозефу Грейсу в возвращении моих дочерей Терезы и Пенелопы…»

Это происходит снова. Теперь Вайолет послушает мистера Грейса. Все всегда слушают мистера Грейса. Все взрослые. Вайолет была громогласнее, но он был невозмутимее, и в итоге его невозмутимость победила ее громогласность. Все повторяется.

Не-Трисс должна бежать. Все вокруг — враги. Она задрожала как осиновый лист. На секунду девочка так вжалась в угол, что ее плечи заболели.

— Мисс Пэриш, вы не сделали ничего плохого, — продолжал говорить портной спокойным, уверенным тоном, глядя прямо в глаза Вайолет. Он держал руки на виду, слегка разведя их в стороны, словно девушка угрожала ему пистолетом. — Я уверен, что этих девочек в ваш дом привела нужда. Вы позаботились о них и попытались их успокоить, чтобы решить, как поступать дальше. Любой разумный и гуманный человек сделал бы то же самое. Вы присмотрели за ними, и я уверен, что их родители будут вам благодарны. Но, как вы можете прочитать в этом письме, меня послали в качестве представителя мистера и миссис Кресчент, которые отчаянно хотят вернуть дочерей. Мисс, простите, но я взываю к вам о помощи: нам надо доставить Терезу и Пен домой.

— Не слушай его, Вайолет! — завопила Пен.

— Пен, успокойся! — отрезала Вайолет, потом обратила взор на портного. — Мистер… Грейс, верно? Это письмо, — она щелкнула по нему указательным пальцем, — и правда сообщает, что вас послали родители Пен и Трисс, верно. Но оно не сообщает о множестве других вещей. Я так и не поняла, кто вы такой и что случилось, почему обе девочки убежали.

Мистер Грейс нерешительно замолчал, поджав губы.

— Есть кое-какие деликатные семейные дела, которые мне неловко обсуждать без дозволения мистера и миссис Кресчент, — осторожно ответил он.

— Что ж, вам придется, раз уж вы связались со мной, черт вас подери! — Вайолет с трудом сдерживала гнев, все попытки контролировать свою речь перед девочками провалились. — Трисс пришла в ужас, только увидев вас, и я хочу знать почему!

Сквозь оцепенение ужаса Не-Трисс почувствовала, что в маховик ее несчастной судьбы попал непредвиденный камешек. Мистер Грейс разыграл козырную карту, и его победа казалась неизбежной. Но почему-то неизбежное никак не происходило.

— Очень хорошо. — Мистер Грейс вздохнул. — Так и быть. Семья не хочет распространяться об этом, но… у юной Терезы кое-какие проблемы. Вы слышали, что она некоторое время была больна?

Вайолет кивнула.

— Возможно, — продолжал портной, — вы также в курсе, что сильная мозговая лихорадка имеет… продолжительные последствия. Недавно Тереза серьезно заболела, и с тех пор она ведет себя… мм… непредсказуемо. Крайне непредсказуемо. — Его интонации были осторожны, но полны многозначительности. — Ей срочно требуется подходящее лечение — ради ее собственного блага и блага тех, кто ее окружает. К несчастью, первый этап лечения, похоже, испугал и сбил ее с толку, поэтому она убежала…

— Вайолет! Вайолет! Вайолет! — Пен почти на грани истерики дергала ее за рукав. — Не верь ему, Вайолет! Ты не можешь ему верить! Не можешь!

Но Не-Трисс знала, что Вайолет может и поверить. С одной стороны — мистер Грейс, уважаемый взрослый человек, осененный авторитетом великого Пирса Кресчента, с другой — сумасшедшая девочка, словам которой нельзя доверять. Еще, конечно, есть Пен, но никто и никогда ее не слушал. Со странной ясностью, внушенной паникой, Не-Трисс стала осматривать помещение. «Горячий чай в чайнике. Я могу швырнуть его в кого-нибудь, если придется. Дверь на кухню. Но там может не быть черного хода. Передняя дверь…» На табличке «открыто/закрыто» висел какой-то предмет, которого не было, когда она входила. Маленькие ножницы. Портной блокировал ей выход.

— Я бы хотел, чтобы вы отвезли Пен домой, — продолжал портной. — А я позабочусь о Терезе. Я знаю, что мы незнакомы, но вы должны мне доверять.

— Это лечение, — медленно произнесла Вайолет, — оно включало в себя… огонь?

Мистер Грейс колебался слишком долго.

— Огонь?

— Да, огонь. — В голосе Вайолет послышалась сталь. — Трисс боится его. Я заметила это вчера вечером. И она панически боится вас. Почему?

Мистер Грейс медленно кивнул, словно перед ним была шахматная доска и ему грозили шах и мат. Выражение печали на его лице усилилось.

— Вот поэтому, — ответил он, перед тем как достать из карманов небольшие металлические предметы и бросить их на стол.

Некоторые ножницы открылись при падении. Многие были черными от старости, несколько штук выглядели так, словно их ковали вручную. И все они вызывали в венах Не-Трисс покалывание. Они ее ненавидели. Их лезвия чуяли ее кожу. Вопль, который теснил ее грудь с того момента, как она увидела мистера Грейса, наконец вырвался наружу. Обои вздулись, лопнули и сошли со стен. В буфете у двери винтовочными выстрелами взорвались глиняные тарелки.

Вайолет чертыхнулась и обернулась к Не-Трисс. Длинное лицо девушки мгновенно лишилось краски.

— Взгляните на нее! — воскликнул мистер Грейс. — Мисс Пэриш, посмотрите на нее как следует! Мне очень жаль, что пришлось ввести вас в заблуждение… но я хотел избавить вас от этой сцены ради вашего же блага. А теперь, пожалуйста, возьмите Пенни за руку и уведите ее подальше от этого создания в углу. Это не Тереза. Думаю, вы уже поняли. Быстрее! Вы обе в опасности!

— Трисс! — настойчиво прошептала Пен. — Не надо! Не надо! Перестань!

На лице младшей сестры был написан ужас, но Не-Трисс поняла смысл ее слов, только когда взглянула на свои ладони и увидела длинные шипы-когти, которые вытянулись из подушечек ее пальцев, и тонкие глубокие царапины, оставленные ими на стене. Она знала, что ее рот ощетинился шипами, а выражение лица стало диким. Глаза Вайолет не отрывались от Не-Трисс. Они были мрачными, темно-серыми, как дождливая погода, и в них читался вопрос. Не-Трисс с трудом обрела дар речи.

— Извините. — Ее голос все еще хрипел после крика и странно присвистывал, как ветер в каминной трубе. — Я не Трисс. Думала, что я — это она, я хотела быть ею, я пыталась, но недостаточно хорошо. Я не могу ей быть. Я что-то другое, и с этим ничего не поделаешь. А когда они обнаружили, что я не их малышка, они попытались меня сжечь. Они думали, что это вернет их дочь, но нет. Это только убило бы меня.

— Прискорбно, — пробормотал мистер Грейс, словно отвечая на свои собственные невысказанные мысли. — Инстинкты этого существа заставляют его взывать к сердцу, даже когда маска соскользнула. Словно кукушка, которая пытается петь.

Вайолет смотрела на Не-Трисс, словно загипнотизированная. Ненастье в ее глазах двигалось, жило, облака меняли форму. Потом она нахмурилась еще сильнее и повернулась к мистеру Грейсу.

— Ладно, — проворчала она. — Вы меня убедили. Она не Тереза.

Напряжение, сковавшее было мистера Грейса, явно начало уступать место облегчению.

— Благодарю вас, мисс Пэриш…

— Что означает, — со стальной непреклонностью продолжила Вайолет, — что она не дочь мистера Кресчента и он не имеет на нее никаких прав. И вы тоже. Поэтому она пойдет со мной.

Внезапно в легких Не-Трисс появилось слишком много воздуха, она совершенно не понимала, что ей делать.

— Пожалуйста, не делайте этого! — воскликнул мистер Грейс. — Подумайте о Пенни! По крайней мере, позвольте мне вернуть Пенни родителям! Помните, это письмо дает мне власть…

— Нет. — Вайолет смяла письмо и сунула его себе в карман. — Теперь нет. — Она подалась вперед, выдвинув длинную челюсть. — Пен вы тоже не заберете. А теперь убирайтесь прочь, или я закричу так, что сбежится вся округа. В этом кафе меня знают… а вас они отродясь не видели. Кому они поверят, как считаете?

Наблюдая, как Вайолет и мистер Грейс неотрывно смотрят друг на друга через стол, Не-Трисс осознала, что они примерно одного роста. Это поразило ее, потому что в ее воображении мистер Грейс превратился в огромную огненную фигуру. Только теперь, когда он больше не казался непобедимым, она смогла увидеть, что для мужчины он невысок. Зато Вайолет была высокая для женщины, долговязая, словно чертополох.

— Вайолет, — высоким голосом сказала Пен, — он все время смотрит на часы.

Не-Трисс запоздало поняла, что Пен права. Мистер Грейс то и дело бросал взгляд на что-то, расположенное на стене за их спинами.

Он следит за временем. Он чего-то ждет. Возможно, когда он увидел, как они втроем входят в кафе, он не сразу пошел следом. Возможно, он послал кеб или послание кому-то… может даже, Пирсу Кресченту.

На секунду все застыли, осмысливая правду, и каждый осознал, что все остальные готовятся сделать что-то. В следующий миг все произошло одновременно.

Мистер Грейс прыгнул в сторону, вытянув руку и блокируя попытки сбежать, а Пен швырнула в него чашку с остывшим чаем. Вайолет сильно пнула столешницу с обратной стороны коленом, и она покосилась, с грохотом сбрасывая посуду, ножницы и все остальное на пол. Портной рефлекторно отпрянул, и Вайолет еще раз пнула стол, перевертывая его вверх тормашками, как черепаху.

— Бежим! — крикнула она.

Дорога к бегству пролегала теперь через опрокинутый стол. Пен и Не-Трисс перепрыгнули через него, не ожидая повторного приглашения. Уголком глаза Не-Трисс заметила, как мистер Грейс бросился в ее сторону, но внезапно у него на пути оказалась Вайолет, разбилась посуда, и его пальцы не добрались до нее.

Перед уличной дверью она резко остановилась, парализованная, и уставилась на висящие ножницы. Но в следующий момент Пен распахнула дверь, и ножницам оставалось только бессильно щелкать лезвиями вслед Не-Трисс сквозь стекло. Обе девочки выбежали на тротуар и кинулись к мотоциклу Вайолет.

— Садитесь в коляску! — Вайолет с красным лицом и развевающимися волосами вылетела из кафе и бросилась за ними. Девочки послушались, Пен торопливо забралась в коляску следом за Не-Трисс. Вайолет не потрудилась надеть мотоциклетный шлем и очки и оседлала мотоцикл.

Она ударила пяткой по стартеру, и мир наполнился ликующим ревом двигателя. Первый рывок был таким неожиданным, что голова Не-Трисс дернулась назад.

Движение на дорогах было плотное, но Вайолет не обращала на него внимания. Они протиснулись между двумя тележками, подрезали автомобиль перед ними, пересекли несколько трамвайных линий и промчались в опасной близости от широких копыт лошади-тяжеловоза. В конце улицы Вайолет проигнорировала яростные жесты полицейского и проехала под самым носом у большого мятно-зеленого «санбима», слишком хорошо знакомого Не-Трисс. На краткую секунду ей показалось, что на водительском сиденье она видит Пирса Кресчента, застывшего за стеклом, словно фотография.

Потом они пронеслись мимо и нырнули в следующее свободное место, и ничего не могло их остановить. Дорожное движение перед ними расступалось и расступалось, словно коровы перед терьером. Рот Не-Трисс наполнился пылью, мысли кружились и пели, будто граммофонная пластинка. Колеса несчастья нарушили свой неумолимый бег. Неизбежное было избегнуто.

Наконец Вайолет остановила мотоцикл где-то на тихой улице в доках. Когда двигатель умолк, она не сразу спешилась и продолжала сидеть, уткнувшись лицом в ладони, словно молилась. Если она бормотала молитву, то эта молитва состояла из всех бранных слов, которые Не-Трисс когда-либо слышала, и даже больше.

— Что случилось с мистером Грейсом? — спросила Пен, нарушая молчание.

— С ним будет все в порядке, — ответила Вайолет, не поднимая глаз.

— Что ты с ним сделала? — тихо повторила Пен.

— Когда-нибудь узнаешь, — проворчала Вайолет. — Но не я расскажу тебе об этом. — Она взглянула на девочек, и ее серое от пыли лицо поморщилось. — Выпрыгивайте.

Они «выпрыгнули», и у Не-Трисс подкосились ноги. Ее разум еще продолжал кружиться и петь, уже без помощи рева двигателя, а руки и ноги неконтролируемо тряслись. Попытавшись заговорить, она обнаружила, что ее рот все еще полон зубов-шипов. Сама того не желая, она начала всхлипывать, и ее глаза затянула паутина. Мир стал плохо различим.

Неожиданно вокруг нее обвились две сильные руки, обнимая ее так крепко, как никогда не осмеливались родители Трисс. Вайолет пахла моторным маслом, сигаретами и какими-то духами. Ее плащ грубо терся о лицо Не-Трисс. Не-Трисс чувствовала и Пен, она тоже прижималась к ним, положив голову на спину Не-Трисс.

— Ты такая колючая, — прошептала Пен, устраиваясь поудобнее.

— Я поцарапаю вас обеих, — прошептала Не-Трис. — Мои шипы, они острые.

— Кого, меня? — спросила Вайолет. — Не глупи. Я сделана из гвоздей. У меня кожа как обшивка дредноута.

Вайолет вовсе не ощущалась холодной и металлической, как гвозди или военный корабль. Она была теплая. Ее голос еще немного дрожал, но ее объятия были надежными, как холмы на горизонте.

ГЛАВА 28

ЗИМНЯЯ СКАЗКА

Они остановились около заброшенного лодочного сарая. Вайолет закатила мотоцикл внутрь, девочки охотно помогали, подставив плечи и толкая коляску. Крышу сарая давно не ремонтировали, и сквозь трещины просвечивало яркое небо. Бетонный пол был скользким от постоянных луж. Вдоль одной стены стояло несколько ящиков, почти сухих и вполне пригодных, чтобы заменить стулья. Вайолет упала на один из них, вытирая грязное лицо носовым платком и оставляя красные полосы на щеках.

— Не беспокойся, никто сюда не придет, — сказала она, обратив внимание на тревогу в глазах Не-Трисс. — Во всяком случае, днем точно. Здесь слишком сыро, чтобы хранить что бы то ни было, и никто не придет за этим. — Она похлопала рукой по ящикам. — Это просто игрушки, отправленные из Германии несколько лет назад, ручная работа, часть компенсации за военные действия. Вода просочилась в ящики, так что… Пен! А ну прекрати!

— Я не делаю ничего плохого! — запротестовала Пен, засунув руки по локоть в только что открытый ящик. — Ты сказала, никто за этим не придет!

— Только потому, что здесь все ржавое и гнилое, — объяснила Вайолет. — Что ж… потом не приходи ко мне в слезах, если у тебя начнется гангрена и придется отпилить тебе руку.

Пен улыбнулась Не-Трисс, схватив заводной оловянный дирижабль, его причальная мачта жужжала и крутилась. Не-Трисс зачарованно взглянула на него, и ее сердце сжалось. Военные репарации. «Извините, что ваши сыновья умерли. Вот вам несколько игрушечных дирижаблей взамен». Потом она подумала, каково пришлось немецким семьям, которые потеряли сыновей, но вынуждены были делать игрушки для британских детей в качестве извинений. Не-Трисс устроилась на коробке рядом с Вайолет. Ее пульс замедлился до нормального, и зубы на ощупь снова стали обычными, когда она провела по ним языком. Вайолет обняла обеих девочек.

— Ну, рассказывайте, — тихо и выжидательно сказала она.

Пен и Не-Трисс посмотрели друга на друга и неловко заговорили. Это был сбивчивый рассказ, полный многозначительных взглядов друг на друга, когда девочки решали, что говорить. Иногда их слова перемежались чередой путаных восклицаний, противоречий и повторов, большая часть которых излагалась в обратном порядке. Вайолет молча слушала, как Пен заключила договор с Архитектором, о похищении Трисс, появлении Не-Трисс, странностях кукол и ножниц, встрече с мистером Грейсом и неестественном голоде Не-Трисс. Только когда Не-Трисс описала свою стычку с женщиной-птицей и поведала о содержании таинственного письма, принесенного той, Вайолет бросила на нее острый взгляд.

— Это письмо было от Себастиана? — резко уточнила она.

Не-Трисс умолкла, опасаясь, что ее новая союзница не поверит ей. Через несколько секунд Вайолет, кажется, поняла, что слишком настойчиво смотрит на Не-Трисс, и отвела глаза.

— Ты уверена? — уже спокойнее переспросила она.

— Да, — робко ответила Не-Трисс. — Это был его почерк. И… дата стояла того дня.

Вайолет уставилась в дверной проем и на косой прямоугольник яркой воды за ним. Несколько секунд она сидела, втягивая щеки, словно сосала карамельку.

— Расскажи мне, — попросила она, — о чем оно?

Не-Трисс передала содержание письма, максимально точно вспоминая слова.

— В снегу, — наконец произнесла Вайолет почти неслышно. — Он в снегу. — Она поколебалась, а потом едва заметно качнула головой. — Но этого не может быть, — добавила она с мягкой категоричностью. — Его нет. Пришло письмо. Он умер.

— Но мы все узнали! — воскликнула Пен. — Он… он… — Она резко остановилась и втянула полные легкие воздуха. Уставилась на Не-Трисс, и краска отхлынула от ее щек.

— Пен! — одернула ее Не-Трисс. — Помни, нам нельзя рассказывать о том, что мы узнали в…

Тут Не-Трисс уяснила, что секунду назад испытала Пен. Только она собралась произнести слово «Подбрюшье», как ощутила тошнотворное головокружение и предчувствие неминуемой беды. Как будто она одной ногой стоит на самом краю бездны, а второй уже сделала шаг вперед, в смертоносную пустоту. Как и Пен, она вздрогнула и умолкла, задохнувшись от шока. Они обе пообещали не раскрывать существование Подбрюшья и все то, что они там узнали. Впервые Не-Трисс поняла силу этого обещания. Если бы она сказала еще хоть слово, с ней случилось бы что-то ужасное, по сравнению с чем все ее теперешние несчастья показались бы чепухой. Ощущение угрозы было настолько мощным, что она решила про себя: никогда больше не нарушать слово.

— Что такое? — Вайолет растерянно смотрела на девочек.

— Есть вещи, о которых нам нельзя рассказывать, — объяснила Не-Трисс. — Только что мы попытались… и не смогли.

— Мы дали волшебное обещание, а теперь оно не дает нам говорить! — с покрасневшим от расстройства лицом добавила Пен.

— Волшебные обещания, — пробормотала Вайолет. — Подменыши, сделанные из листьев. Письма… от людей, которые не могли их написать. Если мне когда-нибудь придется объясняться с полицией… — Она издала сухой кашляющий смешок. Но этот смешок не был направлен в их адрес.

— Вайолет, — импульсивно спросила Не-Трисс, — ты… тоже волшебная?

— Нет. — Вайолет коротко фыркнула и потерла покрасневшие от пыли глаза. — Однажды медиум сказала мне, что у меня душа как глина, потому что я над ней посмеялась. Нет, я не волшебная.

— Тогда… почему в тех местах, где ты остаешься надолго, становится холодно?

На какой-то миг выражение лица Вайолет сделалось изумленным и встревоженным. Потом она опустила лицо в ладони и покачала головой.

— О боже! — процедила она сквозь стиснутые зубы. — Хотела бы я знать!

Она подняла голову, и в ее темных серых глазах Не-Трисс прочитала боль, непонимание и какое-то облегчение. Когда Вайолет снова заговорила, ее слова полились потоком, наскакивая одно на другое — как люди, выбегающие из горящего дома.

— Раньше ничего такого не было! Когда-то я могла оставаться на одном месте сколь угодно долго, и градусник не опускался. Потом однажды пришла новость о Себастиане… о его смерти. Его командир прислал письмо, и один из его однополчан тоже. Они не многое сказали. Все, о чем там шла речь… все, что они написали, — что он… умер в снегу. Тогда, мне кажется, это и началось. Была зима, так что я не сразу заметила. Я сидела дома, падал снег, сугробы намело высотой в ярд, словно снег хотел похоронить все вокруг, но мне было все равно. Я едва замечала, моя голова была полна собственного снега, и когда я открыла глаза и выглянула в окно, увидела, что снега стало еще больше… Но это казалось понятным: это была самая суровая зима в Элчестере, которую могли припомнить.

Но потом пришла весна, а зима не ушла. Или, по крайней мере, она не ушла от меня. Я жила в доме родителей и через какое-то время начала замечать, что вокруг него всегда лежит свежий снег, но больше нигде на улице его не было. Гости дрожали от холода, стоило им войти, и снова надевали пальто. Окна изнутри постоянно покрывал лед. Сначала я решила, что с домом что-то не так. Но когда я начала наносить визиты, выходить из дома… я поняла, что дело во мне. Зима шла за мной по пятам.

Если я слишком долго остаюсь на одном месте, там становится холодно. И если я не уйду, начинает идти снег. Сначала несколько снежинок, потом больше, потом снежная буря… К этому моменту я всегда сдаюсь и убегаю. Я просто… бегу и бегу. Я не хочу, чтобы люди поняли, что происходит, и подумали, будто я чудовище, но это лишь половина дела. Я боюсь, что меня преследует зима Себастиана. Я боюсь, что если я позволю ей догнать меня, то потеряюсь в этой буре и окажусь там, в том месте, где проволока, оружейные выстрелы и кровь на снегу, и никогда не смогу вернуться назад.

Она сделала короткий вдох, и если бы Не-Трисс не знала Вайолет, она подумала бы, что та плачет.

— Ты что делаешь, Пен? — спросила Вайолет почти обычным голосом.

Пен обняла ее вокруг талии, насколько хватало ее ручек.

— Грею тебя. — Голос Пен приглушало пальто.

— О боже, — утомленно промолвила Вайолет. — Проблема решена.

Она грубовато, но с любовью взъерошила спутанные волосы Пен.

— Значит, Себастиан тебя преследует? — Пен взглянула вверх на Вайолет. — Поэтому ты продала вещи, которые он тебе оставил? Чтобы его призрак ушел?

Не-Трисс поморщилась. И пожелала на миг, чтобы можно было каким-то образом заткнуть Пен, когда она произносит нечто подобное, и отменить ее слова до того, как они кого-нибудь ранят. На секунду показалось, будто Вайолет рассердится. Но она лишь утомленно выдохнула и показалась утомленной, потом ненадолго сжала Пен в объятиях.

— Нет, — ответила она, — я продала их, потому что мне были нужны деньги. Это просто вещи, Пен. Это не он. И знаешь что? Он бы не возражал. Ни капли.

ГЛАВА 29

ТРИСТА

После долгого молчания возникло ощущение, что объятий уже недостаточно.

— Нам нужен план, — объявила Вайолет. Она глубоко вздохнула и уставилась на пол между своими ступнями. Секунду она выглядела несколько растерянной, но потом сильно высморкалась и выпрямилась. — Для начала надо решить, остаемся ли мы в Элчестере или прямо сейчас уезжаем в Лондон. Это большой город. Те, кто за нами охотится, вряд ли смогут нас там найти.

— Лондон? — У Пен отвисла челюсть. — Ты имеешь в виду, мы и правда убегаем?

Ее лицо выражало ужас, и Не-Трисс не знала, плакать ей или смеяться. В голове Пен «убежать» еще никогда раньше не означало «не вернуться».

— Я не могу уехать. — Не-Трисс сильно закусила губу. — Мне нужно остаться. Я не знаю, есть ли способ помешать мне рассыпаться на части, но узнать о нем я могу только здесь. И все секреты спрятаны в Элчестере. Если я уеду, точно умру. И… и в любом случае, я хочу сделать все возможное, чтобы помочь другой мне. И… Себастиану.

Вайолет снова вздохнула и потерла виски.

— Да, я думала примерно то же самое. Значит, остаемся. Это будет нелегко. Нас ищут ваши родители, мистер Грейс и, возможно, полиция. И время играет против нас. — Она озабоченно взглянула на Не-Трисс. — Что бы мы ни делали, мы должны действовать быстро. Этот загадочный Архитектор — должно быть, он ключ ко всему. Похищение другой Трисс, письма Себастиана и то, что происходит с тобой, Трисс. Нам нужно узнать о нем как можно больше: кого он знает, где живет. Может быть, мы обгоним их.

Не-Трисс посмотрела на Пен — лицо той исказилось гримасой ужаса. Думая об охоте на Архитектора, Не-Трисс вспомнила высокий размытый силуэт, возвышавшийся над странным местом ее рождения, и ее внутренности свело судорогой. Но какой у них выбор?

— Трисс, ты же понимаешь птиц? — воскликнула Пен. — Спроси у них, где Архитектор. Они летают повсюду.

— Вряд ли я понимаю настоящих птиц, — ответила Не-Трисс. — Только те пугающие создания с человеческими лицами… а они работают на Архитектора.

— Давайте попробуем другой путь, — предложила Вайолет. — Что мы о нем знаем?

— Он плохой, — любезно подсказала Пен. — Он обманывает и лжет и…

— У него черный «даймлер», — перебила ее Не-Трисс.

— Это хорошая примета, — медленно кивнула Вайолет. — Я могу поспрашивать о нем. Что-нибудь еще? Пен, ты знаешь больше всего.

У Пен хватило воспитанности выглядеть неловко в обстоятельствах, подразумевавших, что она «знает больше всего».

— Я всегда встречалась с ним в парке или в кино, — пробормотала она, — и разговаривала с ним по телефону.

— Но тебя соединял не обычный оператор, верно? — Вайолет поморщилась. — Какая жалость, мы могли бы попросить его проследить звонок. Но я могу заняться кинотеатром. Архитектор упоминал еще какое-то убежище? Должно же оно быть. Машина подразумевает гараж, а гараж — дом.

— Нет! Ты не понимаешь! Он может… — Пен прервалась на полуслове и сидела с порозовевшим лицом, задыхаясь. Она посмотрела на Не-Трисс, и они обменялись беспомощными взглядами.

Архитектор умел зачаровывать камни. Строить дворцы в чуланах, и он уже спрятал целый город на обратной стороне моста. У него могли быть десятки убежищ, не нанесенных на карты и неведомых почтальонам. Вайолет ничего об этом не знала, и они не могли ей рассказать. Что еще хуже, они не могли рассказать ей о Подбрюшье, договоре между Пирсом Кресчентом и Архитектором и о том, что Сорокопут рассказал про Себастиана…

— Ненавижу волшебные обещания! Есть кое-что об Архитекторе, что мы не можем тебе рассказать, — с несчастным видом объяснила Пен. — Хотим, но не можем.

Вайолет прикрыла глаза и что-то тихо пробормотала.

— Не важно, — произнесла она наконец. — Просто расскажите, что можете. Я знаю некоторых людей… в интересных местах. Если у Архитектора есть нехорошие связи, кто-то из моих друзей мог о нем слышать. Поможет любая деталь. Опишите его — все что угодно, что поможет отличить его.

— Я не уверена, что он на самом деле выглядит так, как выглядит. — Не-Трисс вспомнила, как зловеще проглядывали в поразительно прекрасном лице Архитектора скрытые черты. — Но можно попытаться.

Постепенно Пен и Не-Трисс описали изменчивую наружность Архитектора. Пен видела его и в других модных костюмах, но на его плечах всегда было странное серое пальто.

— О! Я еще кое-что вспомнила! — подпрыгнула Пен. — У него часы на запястье, я видела, как они выглядывают из-под рукава. Я обратила внимание, потому что они не сочетались с его одеждой. Странная штука. Старая, поцарапанная, и циферблат выпуклый.

Теперь Не-Трисс тоже припомнила, что замечала блеск под рукавом Архитектора. Она совершенно забыла об этом.

— Наручные часы… — эхом отозвалась Вайолет. — Старые и поцарапанные. С выпуклым циферблатом. — Краска схлынула с ее лица, и челюсть снова напряглась. — Ты уверена, Пен?

— Да! — Пен уставилась на Вайолет. — Что такое? Что это значит?

— Может, и ничего, — мрачно отозвалась Вайолет, — но у меня предчувствие насчет этих часов, и мне надо задать кое-кому пару вопросов. — Она окинула девочек задумчивым взглядом и наклонилась, подбирая свои очки-консервы. — Вы выглядите полуживыми, — бросила им она. — Устраивайтесь и поспите.

Не-Трисс осознала, что она и правда вымотана. Две ночи плохого сна и день беготни высосали из нее все соки.

— Твои друзья — рэкетиры? — поинтересовалась Пен. — Я пойду с тобой!

— Нет, не пойдешь! — возразила Вайолет. — Мне не нравится идея оставлять вас обеих тут, но если вас везде ищут, лучше вам спрятаться. Я вернусь еще до заката.

После отъезда Вайолет Не-Трисс и Пен стащили с ящиков заплесневевшие одеяла, сшитые из лоскутов, и сделали себе гнездышко, устроившись поудобнее. Несмотря на солнечные лучи, лившиеся в лодочный сарай, и хлопающие на ветру деревянные двери, Не-Трисс вскоре погрузилась в сон. Когда она проснулась, свет, просачивавшийся в дверь, приобрел янтарно-желтый оттенок, и она поняла, что уже довольно поздно, день переходит в вечер. Не-Трисс лежала одна. Пен сидела, скрестив ноги и повернувшись к ней спиной, возле двери. Не-Трисс тоже села и тут же ощутила жуткий приступ голода, разъедавший ее внутренности, словно дракон. Она сложилась вдвое, охватив себя руками. Внутри нее зияла дыра, достаточно большая, чтобы проглотить целый склад. Ей нужно поесть. Нужно. Все остальное не имеет значения.

Ее пальцы в отчаянии ощупали волосы, но не нашли ни ленточки, потом обыскали карманы — пустые. Увенчанными когтями пальцами она оторвала пуговицы со своего платья и засунула их в рот, но от этого ее голод только усилился. Она начала снимать с себя платье и услышала, как трещат швы и рвутся нитки, но спешка сделала ее неуклюжей, и она не смогла снять его через голову. Гольфы. Она стянула их, и на секунду ее замутило от грязных пятен и запаха немытых ног. Первый носок проскользнул внутрь так гладко, что едва коснулся языка. На вкус он был все равно что влажная земля и земляника. Второй отправился следом за первым. Немного погодя она снова обвила себя руками и задрожала. Когти оставили красные царапины на голенях.

Когда Не-Трисс приблизилась неверной походкой к Пен, та подняла голову и посмотрела на одеяло, в которое куталась старшая сестра.

— Почему ты дрожишь?

— Мне холодно, — ответила Не-Трисс, усаживаясь рядом. Ей и правда было холодно, изнутри и снаружи. — Вайолет не возвращалась?

Пен покачала головой и продолжила что-то царапать в тетрадке, лежавшей у нее на коленях. На страницах были кляксы, а зеленая обложка выгнулась от влажности. Не-Трисс предположила, что Пен взяла ее из какого-то ящика.

— Может, она уже нашла Архитектора, — предположила Пен. — Может, ее друзья-рэкетиры стреляют в него из пистолетов.

— Но она никогда не говорила, что ее друзья — рэкетиры, Пен.

— Она никогда не говорила, что они не рэкетиры, — уверенно возразила Пен. — Так что они вполне могут ими быть.

Не-Трисс пожалела, что не может разделить оптимизм Пен. В ее голове крутились ужасные мысли о том, что Вайолет арестовали полицейские. Теперь, с ясностью, подаренной несколькими часами сна, она начала понимать, что Вайолет действительно превратилась в изгоя. Впервые Не-Трисс задумалась, что станет с Вайолет, если она сама рассыплется в кучу листьев и веток, а настоящую Трисс так и не спасут. В последний раз «Трисс» видели в обществе Вайолет — и ее видели мистер Грейс, домовладелица Вайолет и две ее «леди». Вдруг все подумают, что Вайолет сделала с Трисс что-то ужасное, и отправят ее в тюрьму?

— Вайолет… не знает то, что знаем мы. — Не-Трисс почувствовала себя виноватой, когда произносила эти слова, но их надо было сказать. — Она думает, что у нее есть план, потому что она взрослая. Но мы знаем больше, чем она, поэтому нам надо составить свой собственный план.

— Какой план? — подозрительно спросила Пен.

— Ты же помнишь, как позвонить Архитектору по телефону?

Лицо Пен окаменело. Она уставилась на тетрадь в зеленой обложке.

— Послушай, — сказала Не-Трисс, — Архитектор хочет помочь своему народу и ищет для них тайные убежища. Все, что хочет твой отец, — это вернуть Трисс. Может… может, если мы поговорим с Архитектором, мы заключим другую сделку? Он вернет Трисс, а твой отец продолжит строить места, где могут жить запредельники?

— Но ведь это не отменит твою смерть! — запротестовала Пен. — В любом случае, мы не можем доверять Архитектору! Он коварный, хитрый и… — Она умолкла, и Не-Трисс подумала, что Пен — совсем еще дитя.

— Может, нам и не придется общаться с ним, — быстро произнесла Не-Трисс. — Это просто вариант, на случай если не будет другого плана. И… я всегда могу позвонить ему вместо тебя.

— Не глупи! — набросилась на нее Пен. — Я не ребенок, Триста!

Прошло несколько секунд, прежде чем Не-Трисс осознала, как Пен назвала ее.

— Что?

Пен нахмурилась, явно готовясь к стычке.

— Теперь ты будешь Триста, — заявила она. — Я это решила, пока ты спала. Я спасла твою жизнь, поэтому мне решать, как называть тебя. Ты — Триста.

Вряд ли стоило напоминать, что жизнь, спасенная Пен, не продлится и недели. Вместо этого Не-Трисс молча сидела, обхватив руками колени. Триста.

Она не была уверена, как относится к имени, которое по-французски означает «печальная», но это имя, ее собственное имя. Оно лишено шлейфа вины и боли, которые она ощущала каждый раз, когда Пен обращалась к ней «Трисс». И это намного лучше, чем «фальшивая Трисс».

— Ладно, — спокойно произнесла она. — Мне нравится Триста. Я могу быть Тристой.

— Что ж… хорошо. — Пен выглядела чрезвычайно удовлетворенной. — Если… если ты будешь хорошо себя вести, я позволю тебе оставить это имя.

— Что ты делаешь? — спросила свеженазванная Триста, всматриваясь в тетрадь.

— Я делаю для нас доказательства. — Пен показала ей обложку. На ней было написано «Руби Уайлз», а ниже — «Школа для девочек Сейнт-Рейнбоу». — Человек, который хотел тебя сжечь, попытается снова нас поймать. Но он не отец, поэтому должен доказать, что мы — это мы, а нам надо доказать, что мы — другие. Нам нужны вещи, на которых есть наши имена, чтобы подтвердить, что на самом деле нас зовут иначе. Теперь я Руби. И посмотри сюда! — Она открыла тетрадку, гордо показывая задачки, перечеркнутые исправлениями. — Я даже вписала сюда несколько упражнений с красными пометками учительницы. Теперь, если я скажу, что я Руби, и покажу это людям, они мне поверят. Тебе тоже надо сделать что-то такое.

Она поколебалась, потом подняла с колен хрупкого вида ожерелье из деревянных бусин, нанизанных на хлопчатобумажный шнурок. Какое-то время возилась с ручкой, делая надписи на дереве.

— Вот! Надевай! — Ожерелье легло в руку Тристы. На шести центральных бусинах старательно было написано корявыми буквами имя Т-Р-И-С-Т-А — по одной букве на бусину.

— Спасибо, — сказала Триста и почувствовала, что потихоньку начинает принимать свое печальное, неуклюжее, придуманное имя.

К огромному облегчению Тристы, Вайолет вернулась в тот момент, когда за холмами по ту сторону реки Эл начало заходить солнце. Едва войдя, она узнала о новом имени Тристы и сразу же бросилась рассказывать.

— Плохая новость заключается в том, что никто, с кем я разговаривала, не знает Архитектора или человека, подходящего под это описание. Кинотеатр, где Пен едва не осталась навеки, закрыт — заколочен досками, так что это, похоже, остывший след. Кое-какие мои друзья разыскивают его «даймлер», но это долгая история. Однако есть и хорошая новость. Я просмотрела все вечерние газеты — «Скандалист», «Эл», «Хранитель», даже «Уэзерхилдский глашатай», — и там нет ни слова о вас. Заскочила в библиотеку полистать утренние выпуски — ничего. Не знаю, пошел ли ваш отец в полицию, но он точно не обращался в прессу. По крайней мере, за вами не будет охотиться полгорода. Если мы будем осторожны, я могу рискнуть отвезти вас куда-нибудь. И еще более хорошая новость: я встретила друга, который в долгу передо мной. Сегодня мы сможем переночевать у него. Собирайтесь, едем.

Вайолет взглянула на Тристу, потом еще раз, повнимательнее.

— Триста, что случилось с твоими носками и ногами?

Триста остро ощущала дыры и отсутствующие пуговицы на своем платье и свежие царапины на коже. Она опустила глаза и обвила себя руками, храня виноватое молчание.

— Ох! — В одном этом коротком слове был целый мир понимания.

— Извините, — прошептала Триста.

— Нет, — спокойно возразила Вайолет, — это… это не твоя вина. Мне следовало бы… ладно.

Триста осмелилась поднять глаза и увидела, что Вайолет смотрит на нее с легкой утомленной улыбкой.

— Я предполагаю, это будет повторяться снова и снова?

С несчастным видом Триста кивнула.

— У меня больше ничего не осталось из вещей настоящей Трисс, кроме этого платья. Белье слишком новое…

— Ты же не будешь есть белье! — в ужасе воскликнула Пен.

— После того как платье закончится, — тихо договорила Триста, — не знаю, что мне делать.

Вайолет пожевала губу и нахмурилась.

— Мы что-нибудь придумаем, — наконец сказала она. — Но когда ты в следующий раз проголодаешься, скажи мне.

Друг Вайолет ждал их на углу Дрессмейкер-лейн — грязной магистрали недалеко от реки. Судя по осанке и вялой походке, он казался человеком средних лет. Но когда они подошли поближе, Триста поняла, что он ненамного старше Вайолет. На нем была темно-коричневая кепка, серо-коричневый пиджак поверх рубашки и серый шерстяной жилет. Недавно его плохо подстригли. Взглянув на него, Триста заметила, что с ним что-то не так, хотя не могла понять, что именно. У него было приятное лицо с сильной челюстью и широко поставленными глазами, но что-то было не в порядке. Блуждающий взгляд. Напряженный приоткрытый рот, словно он ждет подходящего момента, чтобы сказать что-то важное.

Он приветливо улыбнулся Вайолет. Эта улыбка промелькнула и угасла, словно луч солнца зимой. Секундой спустя его лицо снова выглядело потерянным.

— Эльская красавица, — произнес он. Интонации были странные. В них не слышались нотки флирта или галантности. Он говорил так, будто представлял ее кому-то.

— Джек, — произнесла она, — еле тебя нашла. Новый уголок?

— Да. — Вспышка улыбки. — Привычная игра. Все твердят полиции, что они должны покончить с азартными играми, так что им приходится «находить» старый угол. Теперь пару недель они будут притворяться, что не знают о новом. Но ты же не ищешь сенсацию?

— Это не моя игра. — Вайолет не улыбнулась Джеку, Триста это заметила. Но она говорила тише обычного. Прислушиваясь, Триста испытала странное чувство, будто эти двое людей не глядя перемещаются по комнате, полной хрупких вещей. — Послушай, Джек. Твой угол может обойтись без тебя полчаса. Пойдем прогуляемся вдоль реки.

Джек бросил взгляд на Пен и Тристу, потом снова взглянул на Вайолет.

— Сестры Себастиана, — ответила она на его немой вопрос.

Он опустил взгляд и медленно кивнул. Вчетвером они шли вдоль реки по бетонному променаду, наблюдая, как закатные лучи окрашивают Эл в медный цвет. Этим поздним вечером здесь дышали воздухом и другие семьи: матери толкали коляски, гувернантки выгуливали выводок детей. Джек ничего не говорил. Он ждал. Триста начала думать, что он все время ждет, словно каменистый пляж, смирившийся с тем, что на него вот-вот нахлынет прилив.

Когда Вайолет снова заговорила, ее голос был на удивление неуверенным:

— Письма, Джек. Письма, написанные его почерком. Они давно уже приходят, и на них всегда стоит свежая дата.

— Письма к тебе? — Джек бросил взгляд на нее.

— Нет, — ответила Вайолет. — К его семье.

— Скажи им позвонить в полицию, — быстро произнес Джек. — Это ловушка. Наверняка в письмах идет речь о деньгах?

Вайолет втянула щеки, потом словно бросилась в омут головой:

— Я полагаю, нет шансов, что…

— Нет, — обрубил Джек с печальной категоричностью, и это прозвучало так, словно закрылась крышка гроба. — Нет, Вайолет, прости. Я там был. — Он взглянул на Тристу и Пен. — Вы и правда хотите поговорить об этом… сейчас?

Только теперь Триста поняла, о чем говорят Вайолет и Джек и что означают его последние слова.

— Вы были вместе с Себастианом на войне! — воскликнула Пен, явно пришедшая к такому же выводу. — Вы его друг?

Джек имел такой вид, будто он готов сделать что угодно, лишь бы избежать этого разговора, даже если ему придется спрыгнуть с аэроплана без парашюта.

— Да, Пен. — Вайолет ответила за него. — Джек был близким другом Себастиана, когда они вместе служили.

— Он был храбрым, правда? — спросила Пен, пытаясь поймать взгляд Джека.

Джек упорно отводил взгляд от девочек.

— Да, — подтвердил он, уставившись на свои туфли, и попытался улыбнуться. — Как в романах.

— Это Джек мне написал тогда, — добавила Вайолет, упреждая вопросы Пен. — Насчет Себастиана. Он также написал вашему отцу и прислал вещи Себастиана — портсигар и армейские часы.

Вот он, старый предмет раздора. Вещи Себастиана, которые он оставил Вайолет и которые Кресченты отказывались отдавать.

— Джек. — Голос Вайолет стал тверже. — Как выглядели его армейские часы? Опиши девочкам, пожалуйста.

— Наручные часы, — ответил Джек и теперь, когда разговор перешел в более безопасное русло, отважился взглянуть Пен и Тристе в лицо. — Их носили на запястье. Вы, наверное, слишком маленькие, чтобы помнить, но до войны на запястье носили часы… ну… только женщины. Мужчины пользовались карманными часами. Носить наручные часы было… все равно что надеть сережки… или браслет. Но во время войны некоторым офицерам и солдатам начали выдавать наручные часы. Так руки оставались свободными, видишь ли. Не надо было копаться в кармане. Сначала ими начали пользоваться военно-воздушные силы, потом пехота. Но те часы, которые были у нас, выглядели точно так же, как карманные, только у них был ремешок. Большие выпуклые циферблаты вот такой ширины и толщины — не такие, как носят сейчас.

— Похоже на то, что ты видела у Архитектора? — спросила Вайолет.

Пен кивнула, и Вайолет нахмурилась.

— Я так и знала! — пробормотала она сквозь зубы. — Я знала, что твой отец водит меня за нос! Все эти высокие разговоры о том, чтобы сохранить вещи Себастиана… а на самом деле он отдал часы Себастиана этому человеку!

Триста ощутила растущее возбуждение. Сорокопут сказал им, что Пирс отдал Архитектору какую-то вещь Себастиана. Если Вайолет права, теперь они знают, что именно.

— Не торопитесь! — тихо сказал Джек. — Может, этот ваш Архитектор сам служил в Европе и честно получил такие же часы.

— Хочешь поспорить со мной, Джек? — отрезала Вайолет. — Нет, чепуха. Джек, эти часы чем-то отличались от остальных? Какой-то особой приметой?

— Он заменил ремешок, — был ответ. — Черный на синий.

— Да, верно! — воскликнула Пен.

— О, и еще они неправильно показывали время. Должно быть, они остановились, и он не успел их завести, — добавил Джек.

В голове Тристы замаячила странная, мрачная идея.

— Ты случайно не разглядела, который час они показывали? — обратилась она к Пен.

Девочка наморщила лоб, пытаясь вспомнить.

— Время вечернего чая, — сказала она секунду спустя. — Было как раз время обеда, но его часы показывали половину пятого.

— Половину пятого. — Джек повторил слова Пен почти шепотом. Потом опустил взгляд и прокашлялся. — Вайолет… половина пятого… В это время он…

Последнее предложение плавно перешло в молчание, как скрывается за углом катафалк, но все знают, куда он направляется. «В это время Себастиан умер».

— Когда… — Вайолет умолкла, облизала губы и снова заговорила: — Когда это случилось, часы сломались?

От этого вопроса Тристу затошнило. Он превращал смерть Себастиана во что-то реальное и физическое. Он не просто ускользнул за серый занавес, это была пуля, или взрыв, или обрушение туннеля — что-то, что могло изуродовать металл или повредить внутренности часов. Но Джек отрицательно покачал головой:

— Нет. Когда я отослал часы, они работали.

Триста вспомнила, что Сорокопут сказал о Себастиане: «Он не умер, но и не жив. Его просто… остановили».

Себастиана «остановили» в половину пятого где-то в далеком, промозглом несуществующем месте. На запястье Архитектора Пен видела часы, которые тоже остановились — точно в час смерти Себастиана. Триста не верила, что это совпадение. Она не знала, как связаны эти два факта, но чувствовала между ними нить в темноте, словно погрузившийся под воду якорь.

ГЛАВА 30

СОХНИ, УВЯДАЙ, ЖЕЛАЙ

Как они и надеялись, Джек приютил трех беглянок у себя — в темном кирпичном доме в квартале таких же однотипных домов, построенных недалеко от реки. Оказалось, здесь также жили его мать, три сестры, зять, тетя и выводок детей его старшей сестры. Отца не было, и это, судя по всему, была больная тема уже много лет. Его сестры четырнадцати, шестнадцати и двадцати шести лет, угловатые, с темными глазами и широкими улыбками, говорили так громко, что эхо отдавалось от выцветших стен, вдыхая в них немного жизни. Его мать не особенно удивилась при виде неожиданных гостей.

— Я полагаю, у них найдется что-нибудь в карманах? — поинтересовалась она. — Твои сестры оплачивают свое пропитание, я тебе говорила, что я не стану пускать гостей бесплатно.

Вайолет положила деньги ей на ладонь, та тщательно все пересчитала и кивнула.

— Комната на чердаке. Никакого шума после десяти вечера. — Она осмотрела Вайолет с головы до пят с непроницаемым выражением лица. — Я слышала, вы были помолвлены с кем-то из военных друзей Джека?

— Да. — На лице Вайолет была такая же непроницаемая маска. — Он не вернулся домой.

— Он не один такой, — прямо сказала мать Джека. Ее взгляд скользнул по сыну нежно и осторожно, словно пальцы, поглаживающие мрамор склепа.

В доме была стирка в самом разгаре, из кухни выплывали пар и аромат мыльной пены. Двор и лестница напоминали лабиринт из-за веревок с сушившимся бельем. На чердак можно было попасть с помощью приставной лестницы. Там было сыро и холодно, косые стены покрывала штукатурка. Внутри находились три кровати с матрасами, накрытыми одеялами и старыми пальто.

— Мы не сможем оставаться тут долго, — произнесла Вайолет, оставшись с Пен и Тристой наедине, — но день-два будем в безопасности. — Она бросила Тристе штопаное-перештопаное платье из застиранного синего хлопка. — Я позаимствовала его у одной из племянниц Джека, оно передается по наследству. Если оно тебе подойдет, платье Трисс пригодится, если тебе надо будет поесть. Но… попытайся растянуть его на подольше, если можешь.

Она присела на матрас и длинно выдохнула.

— Не понимаю. — Вайолет размышляла вслух. — Зачем ваш отец отдал часы Себастиана Архитектору? Что это нам дает? Что нам теперь делать?

Триста и Пен обменялись взглядами.

— У нас есть план, — ответила Триста. — И… извини, но мы не можем тебе рассказать о нем. Нам нужен телефон.

— Телефон есть в клубе «Ресница», — задумчиво произнесла Вайолет, — и тамошние сотрудники достаточно хорошо меня знают, чтобы позволить воспользоваться им. Кому вы хотите позвонить?

— Архитектору, — ответила Пен с агрессивным напором.

— Что? — Вайолет нахмурила лоб, переводя взгляд с одной девочки на другую. — Это безопасно? Он может… сделать вам что-то по телефону? Вдруг он заставит своего волшебного оператора проследить, где вы находитесь?

— Не знаю, — призналась Триста. — Возможно, это опасно. Но если мы поговорим с ним, может нам удастся убедить его вернуть Трисс, а может, и армейские часы. И даже если он не согласится, мы можем что-нибудь узнать.

Произнося эти слова, Триста не могла не думать о том, знает ли Архитектор какой-нибудь способ сохранить ей жизнь. При мысли об этом ее охватила робкая надежда.

— Я могу позвонить вместо вас? — Вайолет явно никак не могла смириться с этой идеей.

— Нет, — ответила Триста. От печали и благодарности у нее сжалось сердце. — Ты даже не можешь присутствовать при этом, иначе волшебное обещание не даст нам говорить. Извини, но нам придется сделать это самим.

Было уже почти десять часов вечера, когда три беглянки подъехали к клубу «Ресница». Судя по звукам и запахам, клуб был шикарный. Сквозь жалюзи просачивался мягкий голубоватый свет. Звуки музыки, доносившейся до них, были вежливым, прирученным джазом, который они уже слышали, или «обеденным джазом», как его презрительно обозвала Вайолет. В дверях стоял красивый швейцар в форме с золотыми пуговицами; с заговорщицким видом впуская их, он подмигнул Вайолет, когда она попросила разрешения воспользоваться телефоном.

Телефон располагался в отдельной комнате с тяжелой деревянной дверью, отсекавшей все звуки. Стены были обиты красной байкой, а маленький столик, на котором он стоял, был сделан из хрома и стекла.

— Давайте побыстрее, — сказала Вайолет. — Я подожду снаружи. Когда закончите, выбегайте на улицу и прыгайте в коляску. Даже если Архитектор выследит, откуда мы звоним, он не узнает, где мы есть, если мы уедем быстро.

Дверь за Вайолет закрылась с решительным, но деликатным стуком, и доносившиеся до них звуки сразу стали еле слышными. Пен и Триста остались наедине с телефоном.

— Ты готова? — прошептала Триста. Она не могла заставить себя говорить громче, словно Архитектор мог их подслушать.

Пен кивнула.

— …Ничего не боюсь, — тихо пробормотала она и потянулась к телефону.

В ее руках он казался таким большим, ее маленькие пальчики едва могли обхватить трубку. Пен поднесла конический слуховой аппарат к уху, и Триста поняла, что она дрожит.

— Сохни, увядай, желай.

Когда Пен произносила эти слова, Тристе показалось, что черная трубка в ее руках слегка дернулась, будто собака, приподнявшая голову. Повисла пауза, а потом Триста расслышала слабый шепчущий звук, просачивавшийся из телефона, словно дым.

— Пенелопа Кресчент желает поговорить с Архитектором, будьте добры! — Слишком громкий и решительный голос Пен звучал чересчур резко. Только сейчас Триста поняла, насколько испугана девочка.

Пауза. Пауза. Слабое гудение голосов, слишком неразборчивое, чтобы что-то понять.

— Это нечестно! — без предупреждения взорвалась Пен. — Вы предали меня! Вы заманили меня в киноэкран! Вы хотели поймать меня в ловушку, точно как поймали С…

Триста толкнула Пен в ребра как раз вовремя.

— …как поймали Трисс, — продолжила Пен без намека на паузу. — Но я… хотела поговорить с вами. Извините, что я пригрозила всем рассказать о нашей сделке. Я… не хотела. Я хочу заключить новую сделку. — Ее глаза скользнули к Тристе.

— Пен! — тревожно прошептала Триста.

Во взгляде Пен читалось знакомое сочетание непокорности и лукавства. Она снова отклонялась от сценария, и Триста понятия не имела, в каком направлении.

— Я хочу, чтобы вы помогли новой Трисс выжить, — объявила Пен, игнорируя тычки в ребра. — И тогда я не буду преследовать вас с петухами и рассказывать про вас полиции.

Пауза. Тонкий ручеек голоса вытекает из трубки.

— Мне нельзя доверять? Что вы имеете в виду? — воскликнула Пен. Пауза. — Нет, вы не станете, потому что вы не знаете, где я! — Пауза. — Что ж, если вы найдете меня, то пожалеете! Я не боюсь, мне наплевать, как вы поступаете с предателями, я…

Пен умолкла. Тихий голос продолжал сочиться из трубки, сплетая угрожающую паутину. Кровь отхлынула от лица Пен, а вместе с ней и напускная храбрость. Ее нижняя губа задрожала, и Пен застыла, цепляясь за телефонную трубку трясущимися руками. Глаза засверкали, и внезапно она показалась совсем маленькой.

Триста не могла это выносить. Она выхватила телефон из рук Пен и обняла девочку, привлекая ее к себе. Пен уткнулась лицом в платье Тристы, быстро и прерывисто дыша. Тристу затопил поток чистой ослепляющей ярости. Но ее разум оставался ясным и бесстрашным, когда она поднесла микрофон ко рту и трубку к уху. На другом конце было тихо. Несколько щелчков. Звук движения, превращенный аппаратом в электрический скрежет.

— Алло? — послышался ответ. — Вы здесь, мисс Кресчент? — Этот голос невозможно было не узнать.

— Нет, — ответила Триста. — Она ушла. Это я.

— А! — мягкое восклицание с намеком на теплоту. — Моя маленькая кукушка.

ГЛАВА 31

ЭХО

— Да, мистер Архитектор. Это я.

С гневом в груди Тристы происходило что-то странное. Он никуда не делся, продолжая бурлить, но теперь был смешан со странной теплотой. Все потому, что Архитектор назвал ее «моя маленькая кукушка». Неожиданно выяснилось, что она кому-то принадлежит.

— А эта предательская человеческая дрянь, она ушла? — спросил голос на том конце трубки. Интонации были живыми, легкими и непредсказуемыми, словно трепетание свежевыстиранного белья на ветру солнечным днем.

Триста погладила Пен по голове. Когда младшая сестра подняла искаженное, заплаканное лицо, Триста улыбнулась ей.

«Ты можешь идти, если хочешь», — произнесла она одними губами. Триста подумала, победит ли привычное упрямство Пен. Но на этот раз Пен коротко кивнула, продолжая кусать губы в попытке сдержать плач. Она выскользнула за дверь, оставив Тристу наедине с телефоном.

— Я отослала ее, — ответила Триста и задумалась, почему она так поступила. Действительно ли потому, что хотела защитить ее? Да, но только отчасти. Архитектор показался довольным, узнав ее голос, и о Пен он говорил с заговорщицкими интонациями. Что-то в ней отозвалось на это. Та часть ее, которая не была и никогда не могла быть Терезой Кресчент, та часть, которая была шипами и листьями и помнила безжалостный хохот древних деревьев. Она почувствовала родство, почувствовала, что может говорить с этим человеком таким образом, что Пен не поймет.

— Хорошо! — оживленно произнес Архитектор. — Что за болтушка эта девица! Когда-нибудь я поймаю ее и отрежу ей язычок. Удивлен, что ты до сих пор это не сделала.

— Она меня больше не беспокоит, — осторожно сказала Триста.

— О, ты ее вышколила, да? — В голосе Архитектора звучало приятное удивление, и Триста не стала разубеждать его. — Я слышал, на ее приторно-ангельских щечках появилась еще парочка царапин? Подумал, должно быть, это твоя работа. Да, страх неплохо действует на таких, как она, но рано или поздно она предаст тебя. Нельзя двигаться по намеченному пути с такой спутницей, и поверь мне, я думал об этом.

Повисла пауза, во время которой Триста лихорадочно размышляла. Стоит ли ей действовать в соответствии с изначальным планом и попытаться заключить сделку между Архитектором и Пирсом Кресчентом? Если Архитектор только что отказался заключать вторую сделку с Пен, потому что она нарушила условия первой, будет ли у него больше доверия к Пирсу? Если Триста сделает неверный ход, она утратит это странное, неловкое взаимопонимание.

С того конца линии донесся слабый глухой звук, и перед мысленным взором Тристы возник образ Архитектора, лениво постукивавшего по зубам. Она задумалась, похожи ли они сейчас на человеческие или он носит другое обличье?

— Значит… ты убежала, — наконец произнес он. — Это не входило в план. — В его голосе неожиданно послышалась жесткая нотка.

— Никто не объяснил этот план мне, — резко отозвалась Триста. В ее мозгу скрестила копья армия горестных мыслей. Вот человек, который дал ей жизнь так же небрежно, как мог бы швырнуть яблочный огрызок в канаву. Этот же человек ответствен за все ее муки, беды, пережитые опасности…

…и ее жизнь.

«Но я его ненавижу, — напомнила она себе. — Я просто подыгрываю».

— Нет, — согласился Архитектор, и в его голосе прозвучали заинтересованность и удивление. — Пожалуй, что нет. Тем не менее налицо некоторая неблагодарность с твоей стороны, ведь мы поместили тебя в такую состоятельную семью.

— Они пытались, — произнесла Триста сквозь заострившиеся зубы, — швырнуть меня в огонь.

— О, неужели? — Интерес Архитектора явно усилился. — Ну-ну. Старое средство. Что ж, полагаю, Кресченты с кем-то поговорили. Сами они никогда бы не додумались. — Теперь в его голосе слышалась мрачная озабоченность. — Подумай, моя дорогая. Ты знаешь, кто это может быть? Я и правда не могу позволить, чтобы на свободе разгуливали люди с таким знанием.

Неожиданно Триста почувствовала себя на краю бездны, ужасный соблазн охватил ее. Стоит ли ей назвать Архитектору имя мистера Грейса? Может ли она стравить своих врагов? Вспомнив участь, которую уготовил ей портной и которой она с трудом избежала, Триста почувствовала, как ее лицо снова стало горячим, но на этот раз не от пламени камина. Натравить Архитектора на мистера Грейса — ничуть не хуже, чем то, что портной пытался с ней сотворить. В конце концов, мистер Грейс знал о запредельниках, так что невинным человеком его не назовешь. С ее стороны это была бы не более чем самозащита.

— С ними был один человек, он велел им бросить меня в камин, — призналась Триста, но затем закусила губу. Как бы она ни боялась мистера Грейса, он был уверен, что делает благое дело. Может ли она отдать его в руки Архитектора? — Если вы найдете его… что сделаете?

— О, разумеется, что-нибудь ужасное! — торопливо уверил ее Архитектор. — Не беспокойся, никакой быстрой приятной смерти. Может, я превращу его в струну для скрипки, которую смычок будет пилить тысячу лет, пока она не порвется. Или буду держать его в клетке, сделанной из костей его родных, пока он не состарится и не сгорбится до такой степени, что сможет служить воротцами для крокета. Или я сделаю так, что его медленно задушит плющ. Может, у тебя есть идеи получше.

Сердце Тристы колотилось. Когда она вспоминала свой ужас перед камином, которому предстояло поглотить ее, все эти формы мести приобретали ужасающую привлекательность.

— Вы можете превратить его в буханку хлеба и оставить в парке для голубей? — предложила она и в ответ услышала взрыв смеха. Листья древних деревьев, составлявшие ее плоть и кости, тоже хохотали.

— Разумеется!

— Тогда… — Триста закрыла глаза, сопротивляясь соблазну. — Тогда… я попытаюсь вспомнить, называл ли кто-то его имя. Если вспомню, скажу вам.

— Хорошо. — Архитектор не был полностью удовлетворен, но не настаивал. — Что ж, если тебе грозила опасность поджариться, я не стану винить тебя за побег. В конце концов, ты сделала свою работу — побегом ты отвлекла их внимание гораздо лучше, чем если бы превратилась в головешку. Но я очень надеюсь, что ты доставила им некоторое количество неприятностей, перед тем как исчезнуть!

— Я чуть не съела весь дом и их вместе с ним. — Триста поймала себя на том, что подстраивается под его манеру речи. — Свою еду, их еду, даже вещи, которые вообще несъедобны. — Вспомнив отвращение на лицах Кресчентов, когда они увидели ее зубы-шипы, она даже ощутила слабое злорадство. — Я перевернула все вверх дном в комнате Себастиана, где ничего нельзя было трогать. Я хорошенько напугала их.

— Что ж, тебе будет приятно узнать, что их страдания только начинаются, — удовлетворенно сказал Архитектор. — Представь их жестокость! Попытаться сократить твои жалкие семь дней жизни! Держись от них подальше, моя крошка, и ты еще переживешь свою тезку. Разве это не прекрасная месть?

Его слова затронули самые фибры души Тристы, и она ощутила по отношению к настоящей Трисс странный и сложный клубок. Презрение. Ненависть. Ревность. Жалость. Сочувствие. Близость.

— Отличная месть! — она попыталась говорить с таким же и воодушевлением, что и он. — Скажите мне, что вы с ней сделаете? Хочу знать ваши планы. Вы превратите ее в яблоко и испечете пирог?

— О нет, я придумал кое-что поинтереснее! — Архитектор только что не кукарекал, и Триста снова поразилась его ребячливости и непредсказуемому характеру. — Есть вещи, которые я делаю лучше, чем мистер Кресчент, и он, похоже, забыл об этом. Ему всегда недоставало воображения и способности думать наперед. Для него верх никогда не бывает низом, зад — передом и внутри всегда меньше, чем снаружи. — Он расхохотался.

— Но как… — снова попробовала Триста закинуть удочку.

— Ты задаешь много вопросов. — Голос Архитектора внезапно стал напряженным и подозрительно дрогнул. Не успела Триста ответить, как на том конце линии снова послышался смех. — Ах, если бы ты могла видеть лицо Терезы! Несчастная хнычущая маленькая мисс! Как она ноет, когда мы отправляемся на полуночные прогулки! И все же родители запасли для нее мощную защиту, я вижу их любовь, окутывающую ее, словно одеяло.

— Она с вами? — быстро спросила Триста. — Моя тезка рядом с вами?

— О да, прислушивается к каждому слову.

— Могу я поговорить с ней? — Триста снова попыталась доказать свою ненависть к семье Кресчентов и заговорила жестоко и злорадно: — Я хочу рассказать ей обо всем, что сделала. Хочу рассказать, что я спала на ее кровати, ела ее кукол, и заставляла друзей и родных ненавидеть ее. Можно? Пожалуйста?

Долгий миг на том конце провода слышалось только далекое похрустывание.

— Почему бы и нет?

Триста услышала несколько шуршащих щелчков, а затем тихие всхлипывания и дыхание на том конце линии. Ее кожу начало покалывать.

— Алло? — Триста едва смогла выдавить из себя это слово.

Послышался прерывающийся вздох:

— Это ты, да? — И Триста услышала, как к ней обращается ее собственный голос, только чуть более высокий от волнения, дрожащий и несчастный. — Ты… эта штука, о которой они говорят, да? Штука, которая притворяется, что она — это я! Что ты сделала с моими родителями? Что ты сделала с Пен?

На секунду Тристу охватила паника. Они слишком похожи. Место на земле есть только для одной из них. Она почувствовала безудержное желание бороться за единственное место для Трисс в этом мире и с трудом преодолела этот порыв.

— Послушай! — настойчиво прошипела Триста, перебивая свою тезку. — Архитектор слышит, что я говорю?

— Я… — Голос той девочки дрожал от слез и неуверенности. — Нет, не думаю.

— Хорошо! Теперь послушай меня, пожалуйста! Я перехитрила Архитектора, чтобы он позволил мне поговорить с тобой. Он думает, что я хочу помучить тебя. Ты должна притвориться, что это и правда так. Пожалуйста, пока я говорю, плачь, словно я тебя пугаю!

— Ты меня пугаешь! — заныла девочка на том конце провода так громко, что от статического электричества у Тристы заныло ухо.

— Знаю, знаю, что я страшная, но я не просила, чтобы меня создавали. Я ничего не сделала ни с Пен, ни с твоими родителями. Архитектор этого не знает, но я не на его стороне. Я хочу спасти тебя! Он еще там и слушает? Закричи: «Ненавижу тебя!», если да, или «Прекрати!», если нет.

— Ненавижу тебя! — Крик был такой, что Триста засомневалась, то ли это условный сигнал, то ли искреннее заявление.

— Значит, он там. — Триста собралась с мыслями. — Ты знаешь, где ты?

— Прекрати! — послышалось тихое всхлипывание. Сигнал для «нет».

— Есть что-то, что поможет нам найти тебя?

Но как Трисс может ответить, не вызвав подозрения Архитектора? И как они могут договориться о системе знаков, не имея времени? Триста в отчаянии пролистала память Трисс, пытаясь узнать, был ли у них с Пен тайный язык или код. Нет, не было. Может, если бы сестры были ближе, имели бы больше общих воспоминаний… Воспоминания!

— Трисс, послушай! У нас общие воспоминания. Есть что-то такое, что ты хочешь мне сказать, дать мне ключ к чему-то в твоей памяти? Нашей памяти?

Несколько секунд она слышала только плач, потом одно едва слышное слово.

— Лягушка.

«Лягушка»? Триста подумала, что ослышалась.

Щелк, щелк, стук.

— Ты получила удовольствие? — Казалось, Архитектор с трудом сдерживал смех. — Бедняжка еще более напугана, чем мышь в мышеловке. Ты молодец! Зрелище этого глупенького личика с дрожащими губами привело меня в прекрасное настроение. На самом деле… маленькая кукушка, я хочу сделать тебе одолжение. Ты хочешь жить дольше семи дней?

— Да. — «Да, да, да, да». Но это невозможно. Он дразнит ее. Что же еще.

— Я удивлен, что это до сих пор не пришло тебе в голову, честно говоря. Если ты ешь кукол Терезы, ты должна была давно понять одну вещь: чтобы сохранить себя в целости, тебе нужно есть ценные для нее вещи. И со временем тебе нужно их все больше и больше. Если ты хочешь прожить больше семи дней, тебе надо съесть что-то действительно важное для нее, что-то укорененное в ее сердце и самой ее сути. И у тебя уже есть это. Ты же знаешь, что я имею в виду?

Триста стиснула слуховой аппарат и попыталась сделать вид, что не знает, даже когда Архитектор продолжил говорить.

— Младшая сестра Терезы. Пенелопа. Съешь ее, и у тебя появится будущее.

Послышался финальный щелчок, и трубка в трясущихся руках Тристы умолкла.

ГЛАВА 32

ПРИЗНАНИЕ

Выйдя из телефонной комнаты, Триста не могла смотреть Пен в глаза. Внутрь словно гравия насыпали, и в кои-то веки она обрадовалась, что у них нет времени на разговоры. «Он велел мне съесть тебя, Пен». Когда они торопливо шли к мотоциклу, невысказанные слова обжигали язык Тристы металлическим холодом, словно монетка. Забираясь в коляску, Пен толкалась локтями и коленями, и Триста отпрянула от младшей сестры. Она никогда не думала о Пен как о возможной еде. Теперь же она осознала, что Пен вызывает то же самое покалывание, соблазнительное, что и вещи Трисс, но в сто раз сильнее. Зияющая рваная дыра в ее внутренностях сказала ей, что да, да, девочка поместится в нее, словно кольцо в бархатную шкатулку для драгоценностей.

Когда они вернулись в комнату на чердаке, Триста попыталась пересказать Вайолет и Пен все, что могла, но слова казались ей плоскими и мертвыми. Все равно что оставшиеся после обеда объедки, брошенные людям, которые никогда не смогут оценить саму пищу. Все это время она сомневалась, говорить им или нет о том, что Архитектор велел ей сделать с Пен. Ей трудно далось доверие каждой из них. Как они себя поведут, если у них на глазах она превратится в пожирающего детей монстра, чудовище из самой страшной сказки? Как они смогут находиться рядом с ней, зная, что ее жизнь зависит от Пен? То она собралась им рассказать. То передумала им рассказывать. Она должна. Да, но позже. Нет, сейчас или никогда…

Триста закончила свою историю, а слова продолжали жечь онемевший язык. Молчание затянулось, Вайолет и Пен подняли глаза, поняв, что услышали все. Сердце Тристы упало в трясину несчастья и презрения к себе.

— Хорошо, — произнесла Вайолет, — мы узнали куда больше, чем я ожидала. Ты молодец, Триста. — Она ласково улыбнулась, но Триста ощутила недовольство собой в ответ на ее доброту. — Ты говоришь, Трисс упомянула лягушку. Ты представляешь, что она имела в виду?

— Нет, — ответила Триста. — Это должно быть что-то, что является частью и моих воспоминаний. Но лягушка ничего для меня не значит.

— Похоже, она что-то значит для Пен, — заметила Вайолет.

И точно, Пен снова ушла в себя, словно маленький драчливый ежик, и уставилась на свои колени, постукивая пятками о ножки кровати.

— Это была просто лягушка, — вызывающе сказала она. — И это была не моя вина! Я думала, она мертвая. Я пыталась… — Ее лицо снова исказилось гримасой.

— О! — В голове Тристы всплыло воспоминание. — А, эта лягушка. — Она встретилась с вопросительным взглядом Вайолет. — Это и правда не вина Пен. Года два назад кошка поймала лягушку и положила к нам на крыльцо. Пен устроила для нее похороны: в коробке из-под леденцов, обложив розовыми лепестками, закопала ее в саду. А потом, намного позже, она ее снова выкопала…

— Я просто хотела посмотреть, превратилась ли она в скелет! — начала оправдываться Пен. — Но нет. Она была просто… мертвая, сухая и плоская… И… она лежала не на том же месте в коробке, должно быть, двигалась… должно быть, она была еще живая, когда я ее похоронила…

Воспоминания затопили Тристу, воспоминания о драме с лягушкой. Ее охватила волна сочувствия к бедной лягушке, задохнувшейся в темноте, но она испытывала не менее сильный гнев и жалость к несчастной виновнице Пен. Эти чувства не были новыми для нее, не были они и полностью ее собственными.

Прилив эмоций изменил направление ее мыслей — она поняла, что имела в виду Трисс.

— Он хочет похоронить ее заживо, — произнесла она. — Архитектор хочет похоронить Трисс заживо.

Прошло несколько секунд, прежде чем Вайолет нарушила ошеломленное молчание.

— Но это же… средневековье. Мы должны остановить его.

— Вряд ли у нас много времени. — Триста попыталась вспомнить точные слова Архитектора. — Он сказал, что я могу пережить свою тезку, а у меня самой остался день или два.

— Но если они закопают ее на кладбище, разве всем не будет слышно, как кто-то колотит в гроб? — спросила Пен.

Триста сомневалась, что Архитектор похоронит Трисс в гробу или на церковном кладбище. По телефону он намекнул, что собирается сделать то, что ему удается лучше, чем Пирсу Кресченту. Она знала сферу приложения его талантов, видела его меняющие пространство шедевры. Он вполне может за один день построить тюрьму для Трисс, которую Пирс и за миллион лет не отыщет. Используя свой странный дар, он может спрятать дюжину таких тюрем в пространстве размером с монетку. Если он действительно строит для нее такую тюрьму, она может быть где угодно в Элчестере. Триста открыла рот, чтобы сказать об этом, но снова задохнулась, когда подействовало ее волшебное обещание.

— Когда он ее похоронит, мы уже не сможем ее отыскать, — вместо этого произнесла она. — Но… он упоминал что-то о полуночных прогулках вместе с Трисс. Может, если мы увидим их в городе, то сможем выследить их… и даже спасти ее.

Возникла неуверенная пауза. Эта надежда казалась слишком зыбкой даже для Тристы. Но у них не было планов получше, так что секунду спустя Вайолет неуверенно кивнула:

— Ночью на дорогах не много машин. Если мы сможем подняться достаточно высоко, то заметим фары «даймлера» или услышим шум двигателя. Непросто, но оно того стоит. И благодаря твоему отцу у нас есть одно очень высокое место. Мост Победы.

Не стоит и говорить, что Пен яростно настаивала на том, чтобы присоединиться к ночному походу. Пен не устала, Пен не пойдет в кровать. Пен… уснула. Так крепко, что, когда Вайолет и Трисс укладывали ее в постель, она даже не проснулась, к их огромному облегчению. Снова забравшись в коляску мотоцикла, Триста продолжала вспоминать маленькое, свернувшееся клубком под одеялом тельце Пен. В ее животе бушевала буря из вины, боли, противоречий, стыда и ужаса. Она надеялась, что в этой буре нет голода.

Вечерние улицы еще хранили тепло, и Триста все время вертела головой, вглядываясь в освещенные окна клубов и ресторанов, откуда доносились звуки рояля и веселый смех. Другой мир, который она никогда не видела, — по причине возраста и «благовоспитанности» ее семьи. Когда мотоцикл поднялся над городом на широкую изогнутую спину моста Виктории, ветер стал сильнее и порывистее. Вспомнив, как у нее кружилась голова в Подбрюшье, Триста засомневалась, что это хороший наблюдательный пункт.

В самой верхней точке Вайолет заглушила двигатель и остановилась. На мосту больше никого не было, и никто не видел, как Триста и Вайолет спешились, подошли к парапету и начали вглядываться в ночной город. Он не был похож на карту. Из-за холмов Элчестер выглядел смятым листом бумаги, в темных складках которого проглядывали полоски света. Чернильную реку там и сям озаряли крошечные фонари на лодках. Несколько площадей и улиц были освещены электричеством, и от белого света резало глаза. Улицы поменьше были украшены тусклыми ожерельями газовых ламп. С одной стороны небо прорезали темные очертания нового вокзала.

Ветер раздувал волосы Тристы, и она попыталась откинуть их назад. Прядь в ее руке превратилась в сухие листья. Так мало осталось времени… Почему же она никому не рассказала о последних словах Архитектора? Хотела оставить себе выбор? Неужели она все время держала Пен при себе, словно готовый обед, ради этого? Что же она такое?

— Вайолет. — Хриплый шепот.

— У нас есть минута или две, полагаю. — Вайолет подняла очки-консервы на лоб и внимательно изучала открывшийся вид. — Черт! Я думала, мы сможем увидеть больше!

— Вайолет! — проскулила Триста, и, когда Вайолет повернулась к ней, остальное вылилось из нее задыхающимся, всхлипывающим потоком: — АрхитекторвелелмнесъестьПен!

— Ты не хочешь повторить то же самое, но на этот раз словами? — предложила Вайолет.

— Архитектор, он сказал, я могу прожить дольше семи дней. Но… он сказал, что мне надо съесть Пен.

Вайолет секунду смотрела на нее, потом весело хмыкнула.

— Он плохо тебя знает, верно?

— Но… я правда могу съесть Пен, — запинаясь, произнесла Триста. — Я это знаю. Чувствую.

— Но ты же не станешь этого делать, — без колебаний сказала Вайолет.

— Откуда ты знаешь? — спросила Триста. Несмотря ни на что, она почувствовала, как ее страх отступает перед лицом твердой уверенности Вайолет. — Я сама не знаю. Как ты можешь знать? Я… чудовище. Когда я голодна, то способна на что угодно.

— О нет, конечно, я не могу быть до конца уверенной. — На лице Вайолет появилась улыбка. — Я знаю, что однажды ты проснулась и обнаружила, что ты больше не тот человек, которого помнила, не та маленькая девочка, за которую тебя принимали окружающие. Ты просто больше не она, и с этим ничего не поделаешь. Так что твоя семья решила, будто ты чудовище, и отвернулась от тебя. — Вайолет вздохнула, уставившись во мрак. — Поверь мне, это я понимаю. И позволь мне сказать тебе, как чудовище чудовищу: если тебе говорят, что ты чудовище, это еще не значит, что так и есть. Сейчас ты рассказала мне об этом, потому что ты хочешь, чтобы я не позволила тебе съесть Пен. Если бы ты была настоящим чудовищем, ты бы промолчала, верно?

Глаза Тристы начало жечь, и она утерла нити паутины рукавом.

— Дурочка, — добавила Вайолет.

— Вайолет, — снова заговорила Триста, совладав с голосом, — я могу спросить тебя кое о чем?

— Да-а-а, — послышался протяжный ответ, — но не прямо сейчас. Внизу что-то происходит. Что-то поблескивает. Вон там! Видишь?

Триста обратила внимание, что снизу доносится сиротливый и холодный звон церковных колоколов, отмечающих полночь. Она торопливо стерла остатки паутины с глаз и начала всматриваться туда, куда указывал палец Вайолет. Внизу, в слабо освещенных доках около реки, как ей показалось, что-то зашевелилось и блеснуло, словно пузырьки шампанского прочертили зигзаги на площади. Вайолет и Триста подпрыгнули, когда из-под моста, на котором они стояли, вдруг вылетел дикий поток крылатых созданий, направляясь к городу и вскрикивая металлическими голосами.

— Чайки, — прошептала Вайолет.

Триста промолчала, связанная волшебным обещанием. Она тоже видела белые крылья, как и Вайолет, но еще она видела бледные кожистые крылья, стеклянные крылья насекомых, крылья из бумаги и спутанных волос. Кое-где на птицах сидели наездники. Кое у кого было две головы. Никто из них не обратил внимания на Тристу. Она наблюдала, как диковинная стая торопится в сторону странного поблескивания на улицах. Источник этого поблескивания теперь перемещался в сторону отдаленного холма и вот-вот должен был скрыться с глаз.

— Мы их потеряем! — воскликнула Триста.

— Нет, не потеряем, — сказала Вайолет. — Садись в коляску. Они не единственные, кто умеет быстро передвигаться.

ГЛАВА 33

ТРАМВАЙ

Триста стиснула зубы, ударяясь руками и ногами о внутреннюю часть коляски, когда мотоцикл резко понесся по улицам. Вайолет наклонилась вперед за рулем, словно кошка, приготовившаяся к прыжку. Всеми своими суставами Триста чувствовала каждый ухаб на дороге. Газовые фонари мелькали по обе стороны блуждающими огоньками. Над головой выгибались мосты, на секунду затемняя небо, затем исчезали. Фары мотоцикла отражались в тусклых витринах магазинов. Дома проносились мимо на большой скорости, словно картинки в зоотропе.[13]

Триста откинула голову назад и рассматривала небо в поисках намека на движение или более темного участка на его фоне. Воздух застревал у нее в горле. Она снова чувствовала запах, вызывающий у нее голод и наполняющий ее странным мрачным ликованием. Бодрящий сумеречный аромат предательства, напоминающий о Подбрюшье, Архитекторе и схватке с женщиной-птицей. Запредельники были где-то рядом, и от этого ее кровь забурлила.

Переулки, что вели на холм, были заставлены мусорными баками, велосипедами и завешаны сушившимся бельем. Мотоцикл ловко вырулил мимо них, с ликующим ревом выскочил на квадратную площадь на вершине холма и начал спускаться по извивающимся улочкам.

Когда они пересекали узкий мост, Триста глянула на улицу под ним, купавшуюся в тусклом желтом газовом свете. По ней ехал огромный черный «даймлер». Казалось, свет скользит по нему неловко, словно вода поверх воска. Двигатель не издавал ни звука. Пока она наблюдала, он завернул за угол и скрылся из вида.

— Там! — Отчаянный вскрик Тристы потонул в шуме двигателя, но в нем не было необходимости: Вайолет заметила машину. Миновав мост, Вайолет поехала направо следом за «даймлером». Краешком сознания Триста уловила шорох и на секунду подумала, что он раздается в ее собственной голове. Но на этот раз смеялись не листья, из которых она была сделана. Над головой хлопали крылья, и шепот разносился ветром. Взглянув вверх, она увидела силуэты, проносящиеся на уровне крыш. Кто-то распахивал темные крылья. У кого-то были широко расставленные полусогнутые ноги, словно у лодочника. Кто-то прорывался сквозь воздух, словно тот был тверд, как земля. Некоторые пролетали мимо и почти сразу скрывались из вида. Другие ненадолго присаживались на крыши, потом подскакивали с легкостью и силой блохи и двигались дальше.

Вайолет свернула налево, потом направо, снова налево по затененным улицам. Там и сям попадались пабы, из их ярких окон лился свет. Когда они подъезжали к перекрестку, неожиданно послышался звон колокольчика. Знакомый звук, но в этих странных обстоятельствах Триста не смогла узнать его. Вайолет резко ударила по тормозам.

Дорога впереди была ярко освещена фонарями, но вдруг на их пути показалось что-то огромное и прямоугольное. Нечто имело знакомые очертания двухэтажного трамвая, внутренности заливал электрический свет. Только сейчас Триста узнала тот звук — это был звонок трамвая. Трамвай промчался мимо вместе с двумя большими прицепными вагонами, тоже двухэтажными, но их вторые этажи были без крыши. Вместо привычного красного цвета трамвай и вагоны были черными, как ночь.

Триста успела бросить взгляд в их ярко освещенные салоны. В самом трамвае было собрание длинноносых мужчин в серых пальто и темных очках, они рассматривали город в бинокли. На нижнем этаже первого вагона кружком стояли женщины с красными-красными губами и лисьими воротниками, обернутыми вокруг шей, — лисы вполне могли быть живыми и просто спать. На нижнем этаже второго вагона сидел Архитектор в своем красивом спортивном комплекте с зеленым шарфом, а рядом с несчастным видом сгорбилась Трисс, одетая в белую шляпу и пальто.

Перекричать шум двигателя мотоцикла было невозможно, но Триста отчаянно замахала вслед уносящемуся трамваю. Вайолет тронулась с места, прыгнула вперед и повернула направо следом за трамваем. Триста почувствовала, как шины стали биться о шпалы. Но в конце дороги Вайолет снова пришлось резко затормозить, на этот раз юзом. Блестящие рельсы неожиданно закончились, а вместе с ними и дорога. Впереди за деревянной преградой были лишь темная яма, кучи песка, лопаты и зияющий рот бетономешалки.

Вайолет осматривалась, очки-консервы скрывали выражение ее лица, потом она выключила двигатель. Девушка прерывисто дышала.

— Трамвайные пути еще не достроили. — Ее голос звучал жестко, и Триста поняла, что Вайолет сражается с растерянностью и досадой.

Трамвай просто доехал до конца проложенных рельс и исчез.

— Не может быть! — Триста услышала в своем голосе глухое дребезжание. Она же видела Архитектора и Трисс! Они были на расстоянии пятнадцати ярдов, отделенные только металлом, стеклом и секундой.

Триста на дрожащих ногах выбралась из коляски, нырнула под барьер и взобралась на песчаную кучу, мягко проваливавшуюся под ее ногами. Потом понеслась по дороге дальше.

— Триста! — окликнула ее Вайолет, затем выругалась.

Теперь по дороге стучали две пары ног, но Триста не останавливалась, пока не добежала до домов, стоявших по обе стороны безобидного темного переулка. Встречный ветер снова донес до нее шепот крыльев и слабое эхо, словно стук копыт. Она уставилась на дом перед ней. Крыша казалась низкой — она может забраться на нее, она была уверена в этом. Триста сбросила туфли, согнула пружиной колени и прыгнула. Это оказалось так легко и естественно, все равно что дышать или отгонять муху. В прыжке она инстинктивно вытянула руки и ухватилась за край водосточного желоба. Потом оттолкнулась от стены, подтянулась вверх на руках… и тихо приземлилась на крышу дома.

Ее голые ноги не производили ни звука. Длинные когти находили, за что зацепиться на холодной покатой черепице. Несколько прыжков — и она оказалась на гребне крыши, присев, чтобы ее нельзя было заметить на фоне неба. Триста слышала, как Вайолет зовет ее по имени, но теперь ее голос казался тихим и неважным. Перед ней расстилался другой Элчестер — город серебристо-серых склонов, неожиданных бездн и леса из каминных труб, испускавших пахучие клубы дыма. Но у нее не было времени наслаждаться этими красотами. В сотне ярдов впереди она различила цепочку силуэтов, скачущих с дома на дом. Три черные кареты, запряженные парой черных лошадей каждая, неслись по покатым крышам с такой легкостью, словно ехали по прямой дороге. Колеса не разрушали черепицу, копыта коней не скользили. Сверху и по бокам прыгали, порхали, летели, неслись силуэты поменьше, которые будто меняли форму, оказавшись в лучах света.

В этот миг страх Тристы упустить добычу вытеснил все остальное. Она спустилась к краю крыши и почувствовала дрожь в коленях при виде голодной дыры, зиявшей внизу. К счастью, соседний дом был совсем близко, поэтому она легко перепрыгнула на него, отделавшись слабым головокружением. Через гребень крыши на другую сторону… как раз вовремя, чтобы увидеть, как три черные кареты спрыгивают с крыши и скрываются в лабиринте улиц, словно лягушки, исчезающие у кромки пруда с лилиями. Стая унеслась вместе с ними и тоже пропала из виду.

Трисс упорно бежала и прыгала, бежала и прыгала, прокладывая извилистый путь по лабиринту крыш. Она достигла места, где в последний раз видела кареты, и дрожа осмотрелась. Ей казалось, что откуда-то до нее доносятся клацанье трамвая и шелест крыльев, но ветер не давал определить направление звука. Погоня продолжается, но где? Триста долго изучала окрестности, ее зрение туманилось из-за дыма каминных труб и летучих мышей, проносившихся мимо, но потом горькая правда дошла до нее. Она потеряла след.

Неверными шагами девочка подошла к краю крыши, бросила взгляд вниз, и ее внутренности свело судорогой. В лихорадке погони она не поняла, как высоко забралась, да и расстояния между крышами не казались такими большими. Теперь же, когда Триста снова пришла в себя, она увидела, какая бездна разверзлась под ее ногами, промежутки между домами, которые она так уверенно перепрыгивала, распахнули свои огромные рты. От земли ее отделяли два этажа, а крыши друг от друга отделяла целая улица.

Рядом что-то захлопало. Посмотрев вниз, она увидела ленту, торчавшую из прорехи в ее боку. На ее глазах ветер вырвал ее окончательно и унес прочь. Инстинктивно оглянувшись ей вслед, Триста увидела и другие ошметки на крышах, по которым она прыгала. Ветер играл с клочками бумаги, веточки перекатывались по черепице, там и сям виднелись пряди светлых волос. «Нет!» Охваченная новым приступом отчаяния, Триста бросилась за потерянными фрагментами. Ленточка обернулась вокруг каминной трубы и маняще трепетала, но стоило Тристе протянуть руку, как она отвязалась и улетела. Остальные куски, уносимые ветром, вскоре поглотила ночь. Трисс скорчилась на краю крыши, обхватив колени и дрожа. Спустя несколько минут она услышала, что Вайолет выкрикивает ее имя.

ГЛАВА 34

ЗИЯЮЩАЯ ДЫРА

Челюсти Тристы, казалось, сцепились намертво, лишь через несколько минут она смогла ответить на зов. Внизу на улице послышался шум шагов, и вскоре появилась маленькая фигурка Вайолет.

— Триста?

Триста смогла выдавить в ответ только слабый писк. Сейчас улица казалась пугающе далекой, и ее желудок свело от страха. Она закрыла глаза, обхватила покрепче колени и решила не двигаться с места. Воздух стал холодным. Она едва слышала шум снизу, стук по дереву, голоса и скрипы. Потом что-то грохнулось о водосточный желоб рядом с ее ногами. Она открыла глаза и увидела верхушку деревянной лестницы, рывками двигающуюся у края крыши. Еще несколько скрипов, и показались голова и плечи Вайолет.

— Пойдем, — спокойно сказала она.

Триста подползла к краю крыши и неловко спустилась по лестнице следом за Вайолет. Внизу стоял полный мужчина в халате и с ненавистью смотрел на Тристу.

— Вы сказали, это кошка! — сердито воскликнул он, обращаясь к Вайолет.

— Спасибо, что разрешили воспользоваться лестницей, — невозмутимо поблагодарила Вайолет.

— Эй, погодите! Что она делала…

Вайолет повернулась к нему.

— Моя дочь ходит во сне, — ледяным голосом объявила она, — и я не хотела тратить целый час на объяснения с вами. Что вы от меня хотите? Чтобы я вернула ее на крышу?

Не успел мужчина ответить, как Вайолет взяла Тристу за руку и отвела ее в переулок, где был припаркован мотоцикл. «Спасибо». Триста пошевелила губами, но не смогла выдавить ни звука. «Спасибо, что ты спасла меня». Особенно тронуло, что Вайолет назвала ее дочерью. Глаза у Тристы защипало. Она почувствовала, будто у нее есть что-то маленькое, хрупкое и теплое, что-то, чем она может заткнуть дыры, оставшиеся от кусочков, которые унес ветер.

Назад они ехали молча. Проскользнув на чердак дома Джека, они сели на матрас, и Триста шепотом, чтобы не разбудить Пен, рассказала о своей погоне. Все это время Вайолет ее обнимала.

— Мы найдем их завтра, — наконец пробормотала Вайолет. — Но тебе нужно поспать. Ты белая, как бумага.

— Но я боюсь спать! — прошептала Триста. — Что, если я рассыплюсь на части и не проснусь? Что, если завтра утром от меня останется только куча листьев и веток под одеялом? Вдруг ночь — это все, что у меня осталось, и я потрачу ее на сон и проснусь мертвой?

На секунду Вайолет задумалась. Потом выдвинула челюсть и взяла Тристу за плечи.

— Нет, — ласково, но твердо сказала она. — Я позабочусь о том, чтобы этого не случилось. Я буду наблюдать за тобой, пока ты спишь. Если твои волосы начнут превращаться в листья или случится еще что-нибудь, я тебя разбужу.

— Обещаешь? — Триста почувствовала, как ледяной айсберг ее паники отступил на шаг-другой. — Ты… не оставишь меня одну и не уйдешь?

— Нет, обещаю, — сказала Вайолет, и решительность в ее голосе не оставила места для сомнения. Ее темные глаза были тверды, как камень.

Длинная тропинка, ведущая к Гриммеру, изменилась. Теперь она стала неровной из-за выступающих корней искривленных деревьев. На траве лежали гнилые яблоки, сморщенные, как лица древних мудрецов. В песнях птиц слышались слова, и листья тихо смеялись. Голыми ногами Триста чувствовала биение пульса в грунте. Впереди среди деревьев она различала гладкую обсидиановую поверхность воды. Чернильная угроза, угольно-черное обещание.

«У тебя нет ничего своего, — сказал Гриммер. — Все, что у тебя есть, ты одолжила, и, когда вернешь, ничего не останется. Даже твое время и то одолженное, и оно истекает. Один день. Остался один день…»

Поднялся ветер, стал ледяным. Триста почувствовала, как он пытается разорвать ее, словно венчик одуванчика.

…Тут она проснулась, дрожа от холода. Она лежала на кровати под одеялом. Рядом в кресле откинулась Вайолет, хмурясь и подергивая головой в попытке не поддаться сну. На соседней кровати крепко спала Пен. Утро крадущимися шагами пробиралось на небосвод. «Утро. Мое последнее утро. Только один день…» Эта мысль крутилась у нее в голове, кристально четкая, холодная и неизбежная, как небо.

От дыхания Тристы шел пар. Она села, растирая ладони. Вайолет вынырнула из полудремы, секунду, пока она осматривалась, ее глаза были стеклянными.

— Ох. — Она пришла в себя и выдохнула. — Все еще с нами, да?

Вайолет подошла и задумчиво осмотрела Тристу, потом провела пальцами по ее волосам, отчего послышался слабый хруст. Она уставилась на сухие листья в своей ладони, сильно прикусив нижнюю губу.

— Могло быть и хуже, — тихо пробормотала она.

— Уже хуже, — еще тише ответила Триста.

— У нас еще есть один день, — упрямо возразила Вайолет.

— Который час? — спросила Триста.

Вайолет приблизилась к окну, выглянула на улицу и произнесла слово, которое не полагается говорить в присутствии детей. Подойдя к ней на цыпочках по холодному полу, Триста сразу же поняла, почему Вайолет выругалась.

Стекло было покрыто изящным кружевом льда, и сквозь его изгибы Триста едва различила словно посыпанные сахаром соседние крыши и поблескивавшие нити сосулек, спускающиеся с водосточной трубы на стене напротив. Небо окрасилось в неуютный серый цвет с оттенком сепии. Цвет непогоды. Тяжелое небо набухло снегом.

Лицо Вайолет застыло, как маска, но по тому, как она стиснула челюсти и повела глазами, Триста прочитала охватившую ее панику и глубоко укоренившийся страх. С ужасом она осознала, на что ради нее пошла Вайолет накануне ночью. Ради Тристы она много часов оставалась на одном месте. А теперь Зима, тщетно преследовавшая Вайолет все эти годы, с неимоверной скоростью надвигалась на Элчестер.

— Ты проклята! — Сонная Пен с недовольной мордочкой села в кровати.

— Сразу после завтрака мне надо уйти, — объявила Вайолет. — Я отправлюсь на Плотмор-хилл — туда, где ты потеряла след полуночных скачек, Триста. Вы обе остаетесь здесь.

Девочки запротестовали.

— Не спорьте, — решительно сказала Вайолет, бросив обеспокоенный взгляд на Тристу.

Завтрак проходил хаотично и несобранно. Джек, по всей видимости, еще спал. Его тетка и зять уже ушли на работу, а две младшие сестры как раз торопились в прачечную. Мать и старшая сестра собирались на рынок, поэтому завтрак пришлось готовить восьмилетней племяннице Джека. Девочка занялась им с ловкостью, свидетельствовавшей о большом опыте. Время от времени она прерывалась на то, чтобы утереть лица маленьких детей, словно мать в миниатюре.

Пальцы у всех онемели от холода, но камин не разжигали. Чай на вкус был словно вода из лужи. Завтрак представлял собой ломтик хлеба с маргарином. Вайолет проглотила его в считаные секунды и теперь ерзала, ожидая остальных.

— Но я не наелась! — запротестовала Пен. — Почему им дали добавку?

Младшим детям в семье Джека дали еще по ломтику хлеба с маргарином, завернутому в бумагу.

— Это их обед, Пен, — поморщившись, пробормотала Вайолет. — Они возьмут его с собой в школу.

При любой возможности Триста ловила взгляд Вайолет и пыталась заставить ее услышать свой безмолвный призыв. «Пожалуйста, не оставляй меня с Пен! Я не знаю, будет ли она со мной в безопасности!» Но Вайолет упрямо избегала смотреть на нее и не отводила глаз от матери и сестры Джека. Триста едва заметила, как захлопнулась входная дверь, но немного удивилась, когда старшая сестра Джека вернулась на кухню, снимая только что надетые шляпку и пальто.

— Мама ушла за хлебом и яйцами, — жизнерадостно сказала она, — так что ваш завтрак будет больше похож на то, к чему вы привыкли. Я вернулась приготовить вам чаю. Подождите и устраивайтесь поудобнее. — Она побежала вверх по лестнице, видимо, убрать пальто и шляпку.

Вайолет сразу же встала со стула, стараясь не скрипеть.

— Мы уходим, — тихо произнесла она. — Быстро и беззвучно. Сейчас же.

Когда они втроем оказались на улице, сбитая с толку Пен уставилась на дом.

— Почему мы ушли? Они собирались покормить нас еще завтраком!

— О нас написали в газетах, — ответила Вайолет. — Готова поспорить на что угодно. Газету доставили, пока мы ели. Мать и сестра Джека прочитали ее и ушли шептаться в прихожую. Потом сестра Джека вернулась проследить, чтобы мы не ушли. Мать Джека, судя по всему, пошла в полицию. Видимо, объявили награду.

— Они предали нас за деньги? — ошеломленно воскликнула Пен. — Я вернусь и разобью их окна!

— Не смей! — одернула ее Вайолет, потом вздохнула и сердито посмотрела на Пен. — Пен… деньги кажутся недостойной причиной, только когда тебе можно о них не думать. Большинство людей думают о них постоянно. Деньги не означают пирожные и бриллианты, они означают, что ты сможешь заплатить долги своему домовладельцу, пекарю и сборщику налогов. Что у тебя есть монеты, чтобы включить газ, и тебе не надо будет рубить свои полки на дрова. Что еще какое-то время волк будет держаться подальше от твоей двери. Она ничего нам не должна, Пен, и если она не позаботится о своей семье, это не сделает никто другой.

«Волк будет держаться подальше от твоей двери».[14] Голод — это волк, подумала Триста. Она уже много раз чувствовала, как его зубы вгрызаются в ее внутренности. Она сосредоточенно и отчаянно сражалась с ним и никогда не думала, сколько людей проводят жизнь в состоянии, когда этот волк все время на шаг позади. Может быть, она все еще в ловушке иллюзий Трисс, будто весь мир крутится вокруг ее собственных потребностей и страданий. Ее частная история внезапно показалась такой незначительной. Потом страх снова начал пожирать ее, и она схватила Вайолет за рукав.

— Вайолет! Я оставила платье Трисс на чердаке.

— О дьявол! — Вайолет в замешательстве взглянула туда, откуда они ушли. — Триста… Извини. Мы не можем вернуться. Это слишком опасно. Скажи мне, когда почувствуешь себя голодной… и я что-нибудь придумаю.

— Так что, мы идем на встречу с рэкетирами? — поинтересовалась Пен, когда они припарковались на Плотмор-хилл. — У них есть пистолеты? Ты их напарница?

— Нет, Пен! — Вайолет закатила глаза. — Пистолеты есть только в кино и в Америке. И я не напарница, бог с тобой! Большей частью я просто доставляю грузы. Для этого мне и нужна коляска — чтобы загрузить в нее что-то или кого-то, желающего добраться куда-то быстро. И я хороший механик, который не задает вопросов — даже если в машине, которую чиню, большой груз контрабандного консервированного сыра.

— Механик? — переспросила Пен, балансируя между разочарованием и ужасом.

— Да, — нехотя ответила Вайолет. — Научилась во время войны. Странно, но война оказалась для меня лучшей школой. Я записалась добровольцем, чтобы работать на благо военной экономики, и сначала меня послали на фабрику по изготовлению амуниции. Я завела там много друзей, в основном таких же фабричных работниц, как я, и это очень на меня повлияло. Многие рабочие-мужчины вообще не хотели нас там видеть, плохо с нами обращались и дразнили. У одной девушки даже заколотили гвоздями ящик с инструментами, когда она вышла из комнаты. Потом меня назначили в другое место, и я обнаружила себя за рулем этой рухляди. Мне пришлось научиться разбираться в двигателях, просто чтобы заставить чертову штуку ездить. Я не ожидала, что после окончания войны это знание мне снова пригодится, но… — Она пожала плечами. — Чем еще я могла заняться? Даже если бы я могла найти работу, которая отнимала бы в день не больше трех часов, кто бы мне ее дал, когда можно нанять четырнадцатилетнего вчерашнего школьника?

— Вайолет, — Пен нахмурилась, — если у многих людей нет денег и работы, почему никто из них не хочет быть у нас помощником поварихи? Мама говорит, что невозможно никого найти.

Вайолет ответила не сразу.

— Извини, Пен, — наконец сказала она, — но у твоей матери плохая репутация. Она увольняет слуг ни за что и не дает рекомендаций, так что они не могут устроиться на другую работу. Клара Бассет говорит, большинство слуг в Элчестере предупреждены, что не стоит устраиваться в ваш дом.

— Клара Бассет? — не веря своим ушам, переспросила Пен. — Ты имеешь в виду нашу кухарку?

Вайолет кивнула:

— Я время от времени общаюсь с ней. Каждый раз, когда твоя мать нанимает очередную горничную или гувернантку, миссис Бассет пытается взять ее под свое крыло. По-видимому, она предупреждает их, чтобы они старательно избегали тебя и Трисс, особенно Трисс.

— Почему? — спросила Пен.

Вайолет не ответила, но Триста подумала, что знает ответ.

Она вспомнила о том, как ревниво Селеста бережет своих детей и бесится, когда Трисс проявляет привязанность к кому-то еще. Кухарка выжила только потому, что упорно и стоически не высовывалась из своего подвала. Узнать о том, что у нее есть собственное мнение о семье Кресчентов, — все равно что обнаружить в доме шкаф в совсем другой мир.

Вайолет остановилась рядом с заведением, которое, судя по вывеске, было мужской парикмахерской. Когда они вошли, Вайолет впереди, а Пен и Триста на шаг сзади, звякнул колокольчик. Посетителями занимались двое молодых людей с волосами, напомаженными до глянцевого блеска; один подравнивал усы, другой смахивал состриженные волосы с полной шеи. Никто не улыбнулся при виде Вайолет, но и недружелюбных взглядов тоже не было. Один незаметно кивнул в сторону двери в глубине парикмахерской. Вайолет кивнула в ответ и направилась туда. Комната в задней части здания была неряшливой, но со всеми удобствами. За столом сидел коренастый мужчина с медно-рыжими волосами, он читал спортивные страницы в газете и делал пометки ручкой.

— Ледышка! — сказал он, когда Вайолет вошла в комнату. — Всегда рад видеть тебя.

— Билл, — без предисловий начала Вайолет, — я должна задать тебе очень странный вопрос. Я знаю, у тебя есть парни… которые работали тут вчера поздно вечером. Кто-нибудь из них слышал какие-нибудь странные звуки около полуночи?

— Около полуночи? — Билл сузил глаза. — Имеешь в виду гусей?

— Гусей? — переспросила Вайолет.

— Огромная стая гусей, — ответил Билл. — Мы слышали, как они пролетали мимо как раз около полуночи. Это происходит четвертую ночь подряд.

— Ты видел, куда они направились? — быстро спросила Вайолет.

— Они пролетели мимо, потом описали полукруг и вернулись обратно в центр города. — Билл разглядывал Вайолет. — Почему тебя это интересует?

Триста ощутила прилив облегчения. Эти «гуси» могли быть только участниками ночных скачек Архитектора, и если они затем вернулись в центр, значит, он не вывез Трисс за пределы Элчестера.

— Ты мне не поверишь, — поморщилась Вайолет.

— Я спрашиваю, потому что мне самому интересно, — продолжил Билл. — Гуси просто так не кружат без причины. Я думаю, что их каждую ночь что-то пугает. Как ты знаешь, у меня в старых доках базируется парочка контрабандистов, так вот, они мне сказали, что четыре дня назад там начали появляться странные лодки. Маленькие, старомодные. Они прибывают к набережным днем и вечером, высаживая пассажиров. К закату расходятся. Там что-то происходит. Я хочу знать, что именно.

— Как выглядели пассажиры? — импульсивно спросила Пен.

— Вот это самое подозрительное. — Билл почесал затылок. — Никто не смог их описать или хотя бы сказать, сколько их было и как они были одеты — в обноски или дорогую одежду. Но все сошлись на одном: пассажиры были без багажа.

Вещи, которые то ли видны, то ли нет. Люди, которых невозможно описать. Где-то посредине, в тумане, легкими шагами они порхали на грани человеческого восприятия. И эти странные лодки появились в то же время, когда Архитектор начал свои полуночные полеты над городом. Триста взглянула в глаза Вайолет. «Запредельники», — беззвучно произнесла она.

В этот момент, откашливаясь, в комнату проскользнул один из брадобреев.

— Мистер Биркин, — обратился он к Биллу, — тут идет речь о заячьей охоте, которая может вас заинтересовать.

Парень взял газету со стола, пролистал несколько страниц и с многозначительным видом протянул Биллу. После ухода брадобрея Билл долго смотрел на газету. Потом фыркнул и разложил ее на столе, подзывая Вайолет.

— Видал я сходство и получше, — заметил он.

На фотографии Вайолет выглядела милой девушкой лет восемнадцати-девятнадцати с пышной гривой кудрявых волос. Никто не догадался бы, как изменилось это лицо за несколько лет, приобретя резкие и угрюмые черты. Рядом была напечатана фотография, сделанная в семье Кресчентов меньше года назад. Стандартная семейная сценка, которую любят фотографы: мать чинно сидит, дети, как декоративные цветы, расставлены по обе стороны от нее, а отец властным жестом опирается на спинку стула своей жены. Благодаря воспоминаниям Трисс Триста даже вспомнила, как она позировала для этой фотографии, на целую вечность застыв в одной позе, пока картинка медленно фиксировалась на пленке. Пен не сиделось, конечно же, поэтому фотография была слегка смазана в том месте, где было ее лицо, но все равно младшая сестра была узнаваема. Напротив, лицо Трисс запечатлелось с ледяной ясностью.

«ДОЧЕРИ КРЕСЧЕНТОВ ПОХИЩЕНЫ» — вопил заголовок. Глаза Тристы беспомощно заскользили по колонкам букв. «Вайолет Пэриш разыскивается в связи с их исчезновением… до сих пор не поступали требования о выкупе… ходят слухи, что это месть из-за финансовых разногласий…»

— Нас не похищали! — возразила Триста.

— Это все выдумки! — возмутилась Пен.

— Я неплохо лажу с полицией, — пробормотал Билл, — но не настолько. В чем дело, Вайолет?

— Извини, Билл, — тихо ответила она. — Это недоразумение. Но не похищение.

— Что ж… какая жалость. — Билл вздохнул и издал недовольное восклицание. — Очень жаль, что я не прочитал это час спустя после твоего ухода. Мне бы не помешала награда. — Он подмигнул Вайолет, потом нахмурился. — Ты же знаешь всех моих друзей за пределами города на случай если тебе понадобится убежище?

— Знаю, спасибо, Билл. — Вайолет слегка, но искренне улыбнулась. Она встала, собираясь уйти, потом замешкалась. — Билл… ты не возражаешь, если я возьму эту газету?

Когда они снова оказались на улице, Вайолет протянула Тристе газету.

— Здесь фотография Трисс, — прошептала она. — Ты можешь съесть ее, если почувствуешь себя голодной?

При одной мысли об этом аппетит Тристы встрепенулся, словно акула, почуявшая запах крови. «Все в порядке, — сказала она себе. — Я знаю, что это. Я могу с этим справиться». Она напряглась в ожидании первой волны голода, почувствовала, как он захлестнул ее, но на этот раз продолжил усиливаться, пожирая ее. Она задрожала. Это было что-то новое, похуже. Она выхватила газету из рук Вайолет, смяла в комок и начала пихать себе в рот.

— Святой Моисей! Не на улице! — прошипела Вайолет. Она схватила Тристу за руку и быстро затащила ее в переулок. — Я постою на страже, пока ты ешь.

Триста, пошатываясь, побрела в дальний конец переулка. В глазах у нее потемнело и появились пятна. Яма внутри нее росла и росла. И по мере ее роста все искажалось, словно она смотрела на мир сквозь рыбий глаз.[15] Все становилось меньше, меньше, настолько маленьким, что она могла бы проглотить все вокруг без особых усилий. На самом деле она с трудом сдерживалась, чтобы этого не сделать. Она проглотила газету и на миг ощутила вкус фотографии, но сущности Трисс там было совсем мало. На секунду ее голод слегка угас, словно свеча под дождем, но тут же снова заполыхал. Этого недостаточно. Ей нужно еще. Ей надо поесть. Ей надо поесть. Должно быть что-то, что она сможет съесть. Словно бездомная кошка, она шарила по мусорным ведрам в переулке в поисках экземпляров «Кроникл» с фотографиями Трисс. Но их не было, и в голодном безумии она глотала полусгнившие объедки.

— Что ты делаешь? — Голос Пен прозвучал прямо за ее спиной.

Триста не обернулась, продолжая сидеть на корточках и украдкой вытирая пятнышко грязи с нижней губы. Она не хотела, чтобы Пен видела ее лицо, если вдруг оно превратилось в ужасающую колючую маску голода. Если Пен продолжит разговаривать с ней нормально, возможно, все вернется в свое русло.

— Я… я проголодалась, Пен. — Какие неподходящие слова. — Я… хочу есть.

— Я тоже до сих пор голодна, — трагически сказала Пен.

Триста почувствовала, что девочка присаживается рядом с ней.

— Я… я действительно голодна, Пен. — Трисс сухо сглотнула. — Думаю… думаю, это потому, что прошлой ночью я потеряла много кусочков себя, когда преследовала Архитектора. Эти кусочки оставили дыру, Пен. Я думаю, именно поэтому я такая… такая… — Она умолкла, сжав кулаки.

— Тогда съешь что-нибудь еще! — испуганно воскликнула Пен. — Я принесу тебе листья!

— Без толку, — сквозь стиснутые зубы произнесла Триста. — Это должны быть вещи Трисс.

— Ты не можешь рассыпаться! — завопила Пен, как будто это зависело от нее. — Я… я тебе не позволю! — Не успела Триста отреагировать, как Пен отчаянно обхватила ее руками. — Не смей!

Пен.

Триста закрыла глаза и крепко обняла Пен. Она цеплялась за единственное теплое и крепкое создание в ее странном суровом мире. Внезапно Пен вскрикнула и поморщилась.

— Ой! Триста… ты почему колешься?

Триста взглянула на свои руки. Из кончиков пальцев вытянулись шипы, как у шиповника, проткнув легкое платье Пен на плечах. Языком она чувствовала, как заострились ее зубы. Триста обнимала то, что было лакомством, лимонадом в летний день или горячим супом в зимний… а внутри нее зияла дыра размером с бездонный колодец, куда вполне мог уместиться человек… Она изо всех сил оттолкнула Пен. Сестра упала на спину и вскрикнула, ударившись о камни мостовой. Задохнувшись от удивления, она уставилась на Тристу, и выражение возмущения и шока на ее лице постепенно сменялось ужасом.

Триста боялась оставаться здесь еще хотя бы секунду. Она попятилась, затем развернулась и гигантским прыжком вскочила на ближайшую стену. Оттуда она спрыгнула в соседний переулок, приземлившись на корточки со стучавшим, как молоток, сердцем. И побежала прочь, низко склонив свое чудовищное лицо.

ГЛАВА 35

ЖЕСТОКОЕ ЗЕРКАЛО

На улице пахло снегом. В порывах ветра было что-то хрусткое, и небо висело так низко, что, казалось, Триста могла подпрыгнуть и вцепиться в него когтями. Но она продолжала быстро бежать улица за улицей, и под ее ногами грязь и листья разлетались по всему тротуару.

Где она? Она не знала. Этот район был не знаком той части сознания, что принадлежала Трисс, ведь это не были аккуратные ряды чопорных домов, где все скромно пряталось за крашеными дверями и жалюзи. Здесь все двери были открыты и жизнь выливалась из домов на улицы. Это было все равно что наблюдать за человеком, который ест с открытым ртом. Там и сям, словно стайки гусей, носились дети. Матери с убранными под сетку волосами болтали и чистили картошку, сидя на порогах, а отцы отдыхали и курили.

Она бежала, не замечая мастерские по ремонту велосипедов, детей, толкавшихся около сигаретных киосков в надежде выпросить сигаретную карточку у незнакомого покупателя, не замечая даже соленый запах прилавков, где продавались устричные пироги. Наконец Триста заметила очертания моста Виктории — бетонную радугу, изогнувшуюся под собственным весом. И ее внутренний компас среагировал. Она больше не неслась по искаженному лабиринту собственных мыслей. Она все еще находится в Элчестере, река где-то справа, синевато-серые холмы — слева.

Остановившись перевести дух в тупике, где эхом отдавались падающие капли, Триста выдохнула и заплакала, скрежеща узкими зубами. «Я сделала Пен больно. А если бы я ее съела? Я чудовище. Чудовище. Мистер Грейс был прав с самого начала. А Вайолет ошибалась». Но Триста не могла думать о Вайолет без теплоты. Она вспомнила, как та смотрела ей прямо в глаза с полнейшим доверием. «Пусть я чуть не съела Пен. Но я же не съела. И не буду. Не буду причинять Пен боль, что бы ни случилось. Я не подведу Вайолет, не после того, что она сделала».

Триста сглотнула и представила улыбку Архитектора. Как мило он разговаривал с ней по телефону! И как хитро ввернул мысль, что Триста выживет, если съест Пен. Может, он и правда испытывал каплю симпатии к Тристе, но его подлинным мотивом было нанести Пирсу Кресченту как можно более жестокий удар.

— Но вы не можете заставить меня сделать это, мистер Архитектор, — прошептала Триста. — Вы проиграли. Я не ваше орудие и никогда им не буду. Я свободна, и я — это я, пока не рассыплюсь на части. Но к этому я еще не готова.

Она охватила себя руками, ощущая зияющую дыру в центре тела и упивалась своей маленькой мрачной победой.

«Я найду что проглотить. Не Пен. И это что-то позволит мне дожить до вечера».

Ее мысли путались, хитрые и голодные, как мыши. Где она может найти что-то дорогое Трисс? Есть ли что-то важное для нее за пределами дома? Вряд ли. Жизнь Трисс была любовно заключена в стенах дома, словно жемчужина в раковине. Триста чуть не заплакала от досады. Тут ее осенило. Сегодня вторник, и Селеста сказала кухарке, что та может взять в этот день выходной. Пирс на работе, а по вторникам Селеста обычно играет в теннис и пьет чай с другими членами Ассоциации матерей Лютер-сквер. А Маргарет скоро закончит убираться. Вполне вероятно, что сейчас дома никого нет. При мысли о том, чтобы снова оказаться рядом с домом Кресчентов, во внутренностях Тристы образовался черный комок неописуемых чувств. Но голод взял верх. Как только у нее появилась цель, Триста снова побежала. Ее ноги едва касались поверхности луж, и она не издавала ни звука.

Ветер стал другом Тристы, он был настолько ледяным, что все, кроме самых упрямых, скрылись с улиц. Он поднимал воротники пальто и заставлял людей торопиться и не обращать ни на что внимания. Закрывая витрины, владельцы магазинов были слишком заняты, чтобы заметить Тристу. Но она все равно старалась держаться переулков и боковых улочек. Постепенно она начала узнавать места и названия улиц, до боли знакомые той ее части, которая была Трисс. Но сейчас она видела все сквозь фильтр своей собственной чуждости и дикости. Все знакомое не было к ней приветливо. Оно с отвращением взирало на нее. Ведь Триста не возвращалась домой. Она была мрачной тенью, упавшей на округу, словно грипп или плохие вести.

А вот наконец и ее цель. Маленькая площадь с крошечным парком в центре. Блестящие машины, покрытые каплями после недавнего дождя. Высокие помпезные здания за коваными решетками заборов. Триста кралась вдоль стен от одного укрытия до другого, потом затаилась за припаркованной машиной. У двери стоял почтальон. Он постучал, подождал, снова постучал и откинул голову назад, пытаясь рассмотреть что-то в окнах.

Триста облизнула губы, наблюдая, как он садится на велосипед и уезжает. Дверь никто не открыл. Дом пуст. Она выбралась из своего укрытия, юркая, словно подхваченный ветром лист, и просочилась по боковым улочкам в проход позади дома. Толкнув калитку, девочка прокралась в палисадник, чувствуя, как от страха пощипывает кожу. Повсюду, куда она бросала взгляд, были воспоминания Трисс, но они напоминали украденные туфли не по размеру и натирали ноги. Они ей не подходили. Триста не понимала, как она вообще могла думать, что они подойдут.

Задняя дверь в дом была заперта. Окна спальни манили. Еще до того, как прыгнуть, Триста почувствовала в коленях электрический импульс. Ее пальцы ухватились за подоконник, она легко подтянулась, поскреблась в окно, причем когти-шипы оставляли царапины и на стекле, и на раме. Кое-как она подняла оконную раму и проникла внутрь, раздвинув мягкие лавандовые занавески. Комната пахла пудрой, ароматическими смесями и кисловатым ароматом тонизирующего вина. Это была комната Селесты.

Триста вышла в коридор, потом открыла дверь в спальню Трисс. Ее сердце заныло, когда она увидела, как старательно прибрали и проветрили комнату, тщательно застелили постель, сложив пижаму Трисс на подушке. Все равно что эпизод из «Питера Пена», когда Дарлинги обнаруживают, что их комнаты ждут не дождутся возвращения хозяев. «Но здесь ждут не меня». И, охваченная голодом, Триста разгромила комнату.

Она распотрошила шкаф, вывалив содержимое ящиков на пол, потом начала копаться в рассыпавшейся одежде, торопливо раздирая ее. Фальшивые жемчуга Трисс хрустели, как сахар. Книжки были сброшены с полок, разорваны и проглочены, кожаные обложки упали на пол, словно шкурки от съеденных фруктов. Соломенная шляпа и блейзер от формы Святой Бриджит отдавали сладкой горечью, пьянили, и Триста чуть не подавилась. Когда она случайно опрокинула прикроватный столик, флакончики с лекарствами разбились. Теперь ковер под ногами Тристы был усыпан битым стеклом, разноцветными пилюлями и липкими пятнами сердечных средств и жира из печени трески.

Все это время куклы яростно и испуганно кричали, стуча фарфоровыми и деревянными кулачками по полкам. Она схватила тряпичную куклу, чувствуя, как та извивается и вырывается из ее руки, и услышала ее вопль, засовывая ее в рот. Две куклы-прищепки отправились следом, а за ними — фарфоровый Пьеро. Уши Тристы наполнились криками, пока она неистово пожирала кукол, не осознавая, что один из голосов — ее собственный. Она не чувствовала, что из ее глаз по щекам струится паутина. Ее мозг словно впал в безумие, и все звуки не имели значения.

Она едва заметила на фоне шума новый звук — далекий хлопок входной двери. И лишь шаги, поднимающиеся по лестнице, заставили ее очнуться. За одну секунду Триста протрезвела от страха. Она бросилась к двери, выскочив в коридор в тот самый момент, когда из-за угла показался Пирс Кресчент. Он остановился, уставившись на нее. Все краски и сила, казалось, вытекли из него. Триста никогда не видела его в таком плачевном отчаянии, с ввалившимися глазами.

— Трисс… — едва слышный шепот. Крошечный, жалкий огонек надежды вспыхнул в его глазах, и он сделал шаг вперед.

Испуганная Триста отпрянула, с шипением оскалив зубы-шипы. В ее мозгу запылал огонь. Все мысли воспламенились и превратились в пепел. Пирс резко остановился. Триста воспользовалась его секундным замешательством, чтобы вбежать в комнату Селесты. Она как раз вскочила на подоконник раскрытого окна, когда сзади раздался голос Пирса:

— Постой! Пожалуйста! Пожалуйста!

Триста бросила взгляд через плечо. Пирс стоял в дверях, протягивая руку, словно мог удержать ее на расстоянии. Она согнула колени, готовясь к прыжку в палисадник. Но что-то в его лице заставило ее задержаться.

— Я не причиню тебе вреда, — сказал он с самообладанием, явно стоившим ему усилия. — Пожалуйста, я хочу поговорить. Я хочу обсудить условия.

— Условия? — вырвалось у Тристы, и она не узнала собственный голос. — Вы пытались бросить меня в огонь!

«Если я сейчас спрыгну, он меня не догонит, я знаю…»

— Пусть спор будет со мной, а не с моими дочерьми. — Пирс испустил долгий вздох. — И его спор тоже. Передай своему хозяину, или своему отцу, или кем он тебе приходится, что я хочу заключить сделку. Я отдам себя в его руки и понесу любое наказание, какое он посчитает заслуженным. Все, о чем я прошу, — чтобы моих девочек вернули домой в целости и сохранности.

«Хозяин? Отец?» Триста не знала, что чувствовать. Любовь, преданность и боль Трисс. Гнев, ярость, страх Тристы.

— Вы не понимаете. — Ее горечь оттенялась печалью. На этот раз ее голос звучал более человеческим, но был старше, чем холмы. — Вы не понимаете ни Архитектора, ни меня, ни даже ваших собственных дочерей. Вы ничего не понимаете. Вы любящий отец, но вы слепы. Достаточно слепы, чтобы быть жестоким.

Пирс стоял в полумраке неосвещенной комнаты, но Тристе показалось, что его челюсти сжались от ярости. Должно быть, уже много лет никто не осмеливался перечить ему, не говоря уже о том, чтобы разговаривать с ним таким тоном. Он сделал быстрый шаг вперед, но снова застыл, когда Триста на подоконнике напряглась.

— Тогда скажи, что мне сделать, чтобы вернуть своих девочек? — Отчаяние в его голосе разрывало ей сердце, несмотря на ни что. — Чего Архитектор хочет от меня?

— Он хочет, чтобы вы страдали, — прошипела Триста. Даже сейчас она опасалась, что женщина-птица может оказаться поблизости и подслушать ее слова об Архитекторе. — Когда-то вы были полезны ему. Но потом вы нарушили сделку. Теперь он хочет заставить вас мечтать о смерти, и он знает, что самый верный способ — отнять у вас семью. Если вы попытаетесь заключить с ним сделку, он притворится, будто слушает вас, запутает умными словами, но не откажется от мести.

Несколько секунд Пирс смотрел на нее.

— Почему ты мне это рассказываешь? — наконец спросил он.

— Я уже пыталась объяснить, — ответила Триста, — но вы не слушали. Я не работаю на Архитектора. Я не его дитя и не его слуга. Он сделал меня по образу и подобию вашей дочери, чтобы вы не заметили ее пропажу, и он наделил меня воспоминаниями Трисс. Но я не знала, кто я. — Триста не смогла совладать с яростью и болью, сквозившими в ее голосе. — Я думала, что я Трисс. Глядя на вас, я видела отца, которого любила. Потом со мной начали происходить странные вещи, и я испугалась. Мне казалось, я схожу с ума. И я так старалась быть хорошей, чтобы вам не пришлось расстраиваться из-за своей малышки. А потом вы попытались швырнуть меня в огонь. Вы знаете, что случилось бы, если бы вам это удалось? Я бы горела и кричала. И умерла бы. Вот и все. Вы бы не вернули Трисс. Потому что Архитектору все равно, что со мной произойдет.

Пирс стоял, уставившись на нее и сжав губы, словно правда — это пилюля, которую он не сбирается глотать. Он хотел отмахнуться от ее слов, от слов жалкого подменыша, она это видела, но, кроме того, она видела, как в его голове с болезненной ясностью начали складываться воедино сотни мелких деталей.

Много лет весь Элчестер держал перед ним льстивое зеркало, в которое Пирс смотрелся не отрываясь. Человек, наделенный талантом, настоящий гражданин, авторитет для всех, идеальный отец и муж. Теперь Триста поставила перед ним совсем другое зеркало, в котором отражался образ, доселе ему неизвестный. Однако надо отдать ему должное, он не стал отворачиваться. Он сделал две попытки заговорить, перед тем как наконец облек свои мысли в слова.

— Мне сказали, что ты…

— И мистер Грейс верил в то, что говорил, — перебила его Триста. — Но он ошибался.

— Я не знал… — Пирс провел пальцами по волосам. — Я думал только о своей дочери. Казалось… казалось, это единственный путь к ее спасению. Это все, о чем я думал, — защитить свою маленькую девочку.

Это было не совсем извинение. Какие извинения мог приносить Пирс опасному существу, сидевшему на его подоконнике? Но близко к тому. Может, он предполагал, что от этого Триста проникнется сочувствием. Но вместо этого его слова задели ее за живое. Ее охватила не только ярость, но целый вихрь чувств: злость, сожаление, досада и боль. В ее разуме восстало ее второе я, которому Триста завидовала и которое презирала. Трисс, которую холят и лелеют. Трисс с ее нервными приступами, окруженная удушающей заботой.

— Я знаю. — Эти слова вырвались у нее против воли. — Она ваше бесценное сокровище. Вот почему вам хочется ее похоронить.

— Что? — Пирс покраснел по самую шею. — Что ты несешь?

— Вы и ваша жена, — резко ответила Триста, — заживо хороните Трисс уже много лет. Она несчастна. У нее нет друзей. Она почти никогда не бывает на улице и никогда не пытается попробовать что-то новое или сложное. У нее внутренности сводит от скуки, и это отравляет ее существование.

— Как ты смеешь! — Несмотря на шок, в котором пребывал Пирс, для него это был явно слишком жестокий удар. — Моя дочь нуждается в особом уходе! Если бы ты только знала, сколько страданий пережили я и моя жена… Тереза больна!

— Трисс больна, потому что вам с женой нужно, чтобы она была больна! — отрезала Триста. — Если не считать Пен, вся ваша семья больна! Вы все не в порядке с тех пор, как умер Себастиан.

Она нарушила табу и произнесла священное имя. Воцарилось потрясенное молчание. Пирс, кажется, с трудом дышал. Триста знала, что ее слова грубы, но в них был горький привкус правды. Их следовало произнести, и другого способа не было.

— Себастиан умер, — продолжила Триста, уже слишком поздно было останавливаться. — Предполагалось, что вы глава семьи и все контролируете. Но он умер, и вы ничего не могли с этим поделать. Вы пытались. Заключили сделку с Архитектором, но стало еще хуже.

Пирсу нечего было ответить. Письма от страдающего Себастиана лежали в соседней комнате.

— Думаю, вы пытались как-то компенсировать это. — Триста проникала в семейную рану еще глубже и знала это. — Может, вы пообещали себе, что защитите остальных детей от любой опасности. Но вы не могли этого сделать в отсутствие опасности. Вот почему Трисс должна была болеть, серьезно болеть, — чтобы вы спасали ее снова и снова. Я знаю, вы не этого хотели, вы думали, что просто ее защищаете. Но на самом деле все это время вы учили ее быть больной. Я знаю, я все это помню. Я помню, как мне все время твердили: «Ты не можешь, даже не пытайся, ты заболеешь». И я помню, как боялась, когда мои родители сердились и становились со мной холодны, если вдруг я проявляла симпатию к кому-то еще, кроме них, или мечтала о чем-то за пределами дома. — Тристе пришлось замолчать на секунду. Это были не ее воспоминания, но они ранили, как собственные. — Если Трисс хочет любви, подарков, доброты, она может получить все это благодаря болезни. Она может иметь все, что пожелает… пока она не хочет ни с кем дружить, ходить в школу, выходить из дома или выздоравливать. Разумеется, она не может выздороветь, ведь в глубине души она очень боится, что тогда мамочка и папочка разлюбят ее.

— Трисс не могла так думать! — в ужасе воскликнул Пирс. — Она знает, что мы ее любим!

— Правда? — Тристе стало больно при виде того, как побелел ее не-отец. — Или в своей голове вы любите шестилетнюю Трисс, которая никогда не вырастает, никогда не смотрит на вас другими глазами и всегда в вас нуждается? Она ненастоящая. Ваша настоящая дочь тратит жизнь на то, чтобы притворяться ею. Это жуткая игра, в которую ей приходится играть, чтобы не утратить вашу любовь. «Вашей Трисс» больше нет. Есть девочка, которая все время притворяется, пытается поверить в собственную ложь и мучает Пен из-за того, что сама она несчастна и завидует ей. Она испорченная, злая и лживая, и вы должны пообещать мне, что если я ее спасу и верну домой, вы все равно будете ее любить, любить такую, какая она есть на самом деле.

Прошло несколько секунд, пока Пирс осознал смысл ее слов. Потом он беззвучно повторил слово «спасу».

— Ты… намерена спасти ее. — Его голос прозвучал невыразительно, как будто он не осмеливался придать ему ни капли надежды.

— Если смогу, — ответила Триста.

Пирс был совершенно ошеломлен.

— Значит… ты знаешь, где она? — На его лице мелькнула мучительная надежда. — Где? Скажи мне! Она в порядке?

— Я не знаю, где она, пока не знаю. Она жива или, во всяком случае, была жива прошлой ночью.

Пирс выдохнул, а потом его сознанием завладела другая мысль.

— А Пен? Малышка Пен?

— Я думала, вы никогда не спросите, — сердито сказала Триста.

— Где она? Скажи мне, что ты не причинила ей вреда!

— Причинить вред Пен? После того как она спасла меня? — Триста не смогла сдержать возмущение. — Нет. Никогда. Но сейчас я думаю, что со мной она в большей безопасности. Я не доверяю вашему мистеру Грейсу — вдруг он решит, что она тоже подменыш, и бросит ее в камин.

Лицо Пирса исказилось от мысли о том, что ему не доверяют собственные дети. Та часть сердца Тристы, где были шипы, испытала злобное удовлетворение. Она не могла ничего с этим поделать. Но была и другая часть, которая с грустью и жалостью смотрела на Пирса. Это тоже было выше ее сил.

— Если я узнаю, где Трисс, — спокойно произнесла Триста, — и если у меня будет время, я обращусь к вам, чтобы вы помогли мне спасти ее. Но сейчас вы должны рассказать мне все о ваших сделках с Архитектором.

Шли секунды, Пирс поморщился, глядя в жестокое зеркало, которое поставили перед ним, и опустил взгляд. Он проглотил свои возражения и гордость и начал говорить. Триста слушала, и все это время та ее часть, которая принадлежала Трисс, всхлипывала от мысли, каким униженным, покорным и раздавленным стал ее могучий отец.

ГЛАВА 36

СТОН И ПЛАЧ

— Впервые я встретил Архитектора недалеко от старого кладбища, — начал Пирс. — Тем утром я получил письмо… о том, что мой сын… покинул нас. Моя жена… Понадобилось время, чтобы ее успокоить. Когда она уснула, я вышел на улицу и пошел куда глаза глядят. Не думаю, что ты меня поймешь, но иногда горе придает много сил… — Он смолк.

Триста понимала и поэтому промолчала.

— Я был на середине какого-то темного узкого переулка, когда осознал, что слышу шаги за спиной, отдающиеся эхом от стен. Следом за мной шел мужчина. Он обратился ко мне по имени, словно мы были знакомы, и я автоматически ответил. Я встречаю так много людей, видишь ли, и не всегда могу потом их вспомнить.

Ему было все известно о моих проектах во время войны — о защитных сооружениях в гавани Кента, которые я помогал строить. Он разговаривал о них с полным знанием дела, и я решил, что он мой коллега. Потом он выразил сочувствие моей утрате. Я был слишком несчастен, чтобы задуматься, откуда он узнал об этом. Я ответил ему, что информация о смерти моего сына может оказаться непроверенной, ошибки случаются, может быть, погиб его тезка. Или его раны оказались не настолько опасными и он поправился уже после отсылки письма. Должно быть, я говорил как безумный.

Он назвал меня «бедным другом», сказал, что живет неподалеку, и пригласил зайти на стаканчик бренди, чтобы успокоиться. В конце переулка мы вошли в красивую отполированную дверь — даже тогда это выглядело странным. Внутри оказалась огромная студия, через высокие окна падал свет. Повсюду висели архитектурные чертежи — на стенах и мольбертах. Весь мой опыт твердил мне, что с этой комнатой что-то не то, словно неправильная перспектива на старых картинах. Но я просто стоял там, как дурак, пил его проклятое бренди и делился с совершенно незнакомым мне человеком своими чувствами. Я сказал ему, что отдал бы все на свете, лишь бы еще раз услышать своего сына.

Некоторое время он просто рассматривал меня. Потом сказал, что «может кое-что сделать». Сначала я решил, что он собирается посоветовать мне медиума — одного из этих мошенников, паразитирующих на горе других людей. Но он рассмеялся: «Ничего подобного». Сказал, что в течение недели я получу длинное письмо от сына, если сделаю кое-что взамен. Потом показал мне свои разработки. У меня от них мурашки по коже побежали. На этих планах немыслимые здания становились реальными. Изучая каждую отдельную часть чертежа, я видел, что детали сочетаются, поддерживают друг друга и подчиняются законам физики. Я знал, что чертежи нарисованы правильно. Но в целом каждый план казался безумным и нелогичным. Пока я пытался осмыслить каждое здание целиком, у меня заболела голова, как будто мои мозги выворачивали наизнанку.

— Но вы все равно согласились их строить? — подсказала Триста.

— Сначала нет, — ответил Пирс. — Это претило моей гордости — выдавать чужие работы за свои. Если бы он стал угрожать мне, я бы отказался. Но он пожал плечами, сказал, что мне не стоит тянуть с решением, и предложил сменить тему. Как я мог забыть его слова? В конце концов я согласился. Архитектор попросил список вещей Себастиана и сразу же заинтересовался его армейскими часами.

— Он объяснил почему? — быстро спросила Триста. При упоминании часов ее сердце встрепенулось.

— Он сказал, что часы — слуги времени, но их можно сделать его хозяевами. Он спросил, когда умер Себастиан и были ли часы в это время у него на запястье. Но когда он их увидел, был несколько разочарован и сказал, что они не так сильно связаны с Себастианом, как он рассчитывал, и что, видимо, они принадлежали кому-то еще или их носил другой человек. Он может заворожить их, чтобы контролировать течение времени, но ему нужен еще какой-то предмет, имеющий мощную связь с Себастианом. На следующий день я вернулся в его студию и принес прядь детских волос сына из шкатулки моей жены. Он открыл часовой механизм, опустил туда локон, шестеренки вцепились в него, и часы остановились… рано в половину пятого.

Триста задумалась, только ли эта вещь оказалась в ловушке часовых шестеренок. Может быть, именно в этот момент отлетающая душа Себастиана тоже была поймана и подвешена навеки между жизнью и смертью.

— Где находится студия Архитектора? — спросила она.

— Исчезла. — Пирс с несчастным видом покачал головой. — Я приходил туда как-то раз, но обнаружил только выцветшую дверь из досок, а за ней была лишь крошечная грязная комната, затянутая паутиной. Много дней я пытался найти Архитектора, но безуспешно. Он явно больше не хотел со мной общаться.

Когда сегодня утром я говорил с мистером Грейсом, мне показалось, у него есть зацепки, но… — Пирс замолчал, и на его лице отразились смущение и неуверенность. Может, даже сейчас он не хотел раскрывать Тристе то, чем занимается мистер Грейс. — Но… он пытается отыскать твой след, поэтому разыскивал мисс Пэриш через ее друзей. Мы подумали, это приведет нас к Архитектору и моим дочерям.

— Вы не можете заставить мистера Грейса прекратить поиски? — попросила она. — Если вы расскажете ему то, что узнали он меня…

— Он не поверит и не остановится, — Пирс покачал головой, — даже если я попытаюсь давить на него. Его прошлое хранит ужасные события, связанные с запредельниками.

Триста вспомнила черную ленту на рукаве портного.

— Что с ним случилось? — спросила она.

— Это произошло еще до войны. Его жена была родом из маленькой деревни и воспитывалась на старом фольклоре. Когда во время родов ей стало очень плохо, она поведала ему, что случайно разгневала запредельников. Она умоляла мужа положить в колыбельку рядом с ребенком ножницы, чтобы защитить его. Идея показалась ему глупой и опасной, и он, конечно, не послушал ее. В результате она решила, что их ребенка подменили. Однажды мистер Грейс вернулся домой и обнаружил, что она собирается избить младенца метлой, так что он вызвал доктора, и тот дал ей успокоительное. Она умоляла, чтобы он хотя бы забрал от нее ребенка, но доктор сказал, что для пользы ребенка матери необходимо продолжать кормить его грудью.

Однажды вечером мистер Грейс пришел домой и увидел, что жена мертва, а ее тело выглядит, по его словам, опустошенным. Пустая колыбелька сильно раскачивалась, как будто ее только что пнули. Он услышал, как хлопнула задняя дверь, и, бросившись туда, увидел белый силуэт, исчезающий в темноте. Размером и формой существо напоминало ребенка, но прыгало с нечеловеческим проворством. На секунду оно оглянулось и посмотрело на него, а потом скрылось в ночи. Он добавил, что оно улыбалось.

Тристу охватили сочувствие и отчаяние. Надежды на то, что мистера Грейса удастся переубедить, растаяли.

— А что полиция? — спросила она.

— Я всегда был против того, чтобы втягивать их, — ответил Пирс, — но вчера вечером мы поспорили с мистером Грейсом. Я хотел найти Архитектора и обсудить условия, он сказал, что это безнадежное дело и что ради моего собственного блага забирает его из моих рук. Мистер Грейс пошел в полицию, и теперь расследование вышло из-под моего контроля.

— Сделайте, что в ваших силах, чтобы остановить их, мистер Кресчент, — прямо заявила Триста. — Возможно, от этого зависит жизнь Трисс.

Она отвернулась и мягко соскочила с подоконника. Ее ноги легко коснулись земли, словно иголки сосны.

— Погоди! — закричал Пирс, когда она выбегала из калитки. — У меня к тебе столько вопросов!

Триста не обернулась и углубилась в лабиринт боковых улочек, свернув за угол. Ей нужно найти Вайолет и Пен. Птицы на деревьях, мимо которых она пробегала, беспокоились. Вдруг словно сквозь пелену она начала различать их щебет и вскрики и вскоре осознала, что это не птицы. Девочка бросила взгляд на дерево, посеревшее от мириада трепещущих крыльев, и ей померещились сморщенные лица без перьев. «Предательница! Предательница! Мы тебя слышали. Маленькая пособница Кресчента. Строишь козни против Архитектора! Погоди, он все узнает! Погоди, мы передадим ему все, что рассказала кукла из шипов и веток! Предательница! Предательница!»

В их голосах слышалось злорадное ликование, они перебрасывались оскорблениями, как дети мячом. Возможно, во время ее беседы с Пирсом они прятались под свесом крыши и своими крошечными ушками впитывали каждое слово. Хором вскрикнув напоследок тонкими голосами, крылатые силуэты сорвались со всех деревьев на улице, покружились вокруг Тристы, пока у нее не потемнело в глазах, устремились в небо и вскоре исчезли.

Триста похолодела. Птицы донесут Архитектору, что она не его друг. Архитектору с его дикими приступами ярости и жаждой отомстить всем, кто его предал. Но сейчас ей некогда об этом думать, она должна найти Вайолет и Пен…

— Триста!

Услышав свое имя, Триста развернулась и с изумлением обнаружила Вайолет верхом на мотоцикле, припаркованном на обочине широкой дороги. Пен стояла в коляске, размахивая руками. Триста облегченно выдохнула, ее сердце наполнилось любовью, и она побежала к ним.

— Ты в порядке? — первым делом спросила Вайолет, глядя на Тристу серьезным озабоченным взглядом.

Триста ожидала услышать сердитую отповедь и не нашлась, что ответить, только кивнула.

— Триста убежала! — заметила Пен. — Разве она может быть в порядке?

— Это была моя вина, не ее, — ровно ответила Вайолет.

— Как вы меня нашли? — тихо спросила Триста.

— Пен рассказала мне, что произошло, — объяснила Вайолет, — так что я предположила, что ты направишься в дом Кресчентов, чтобы найти что-нибудь поесть. На твоем месте я бы так и сделала. Хотя не факт, что это хорошая идея. Садись скорее. Мы же не хотим околачиваться рядом с домом Пен.

Когда Триста забралась в коляску, Вайолет стукнула по стартеру с такой яростью, как будто в нем заключалась главная причина их бед.

ГЛАВА 37

ШТОРМЫ И ЧАЙНЫЕ ЧАШКИ

Старые доки не приходили в упадок медленно и степенно. Они не навевали ностальгию, как чопорно отслаивающаяся побелка на викторианских купальных кабинках, которые иногда встречаешь в прибрежных городах, откуда отхлынула счастливая волна. Заброшенность придала старым докам острый привкус опасности, какой исходит от полуголодной собаки.

Вайолет выехала на улицу у реки в том месте, где тусклые серо-коричневые трехэтажные дома вытянулись вдоль воды. Последние пять минут двигатель как-то странно заикался, и когда Вайолет выключила его, он нетерпеливо умолк.

— Бензин заканчивается, — пробормотала она угрюмо. — И полиция может выследить меня, если я решу заправиться.

— Почему отец не остановил их? — поинтересовалась Пен. — Трисс, ты же сказала, что он теперь на нашей стороне! Он не позволит им арестовать Вайолет!

— Он больше не контролирует ситуацию. — Триста не могла дать более подробные объяснения. — Но, возможно, он попытается нам помочь.

— И он не сердится на меня? — спросила Пен.

— Нет, Пен, — ласково ответила Триста, — не сердится.

— Значит, здесь что-то не то, — уверенно объявила Пен. — Он всегда на меня сердится.

— Тебя нет уже два дня, — напомнила Вайолет. — Может, он уже забыл, какая ты вредная.

Даже теперь, утолив голод, Триста вздрагивала при мысли о своем последнем разговоре с Пен. Однако младшая сестра, казалось, обо всем забыла.

Обе девочки накинули на головы шарфы в надежде, что будут менее узнаваемы. Осматриваясь, Триста чувствовала растущую тревогу. И дело было не только в заброшенности этого места. В шуме ветра она улавливала слабое гудение. Небо казалось фарфоровым.

— Что-то не так? — спросила Вайолет, нахмурившись.

Триста сглотнула.

— Где-то неподалеку запредельники, — прошептала она в ответ.

— Это лодки? — спросила Пен, выбираясь из коляски и направляясь к воде.

Некоторые деревянные причалы не поддались неумолимому течению времени и воды и все еще возвышались над рекой. В некоторых местах к ним были пришвартованы суда. Самым большим из них был облезший баркас с забрызганными грязью иллюминаторами. Еще было несколько рыбацких лодок, на каждой — одинокая стройная мачта, и большое количество маленьких гребных шлюпок.

Трисс тоже выбралась из коляски и поспешила за Пен, рванувшей к ближайшей пристани.

— Осторожно, Пен! — окликнула она. — Доски могут быть гнилыми!

К удивлению Тристы, Пен бросила на нее застенчивый взгляд, замедлила шаг, дожидаясь, пока Триста ее догонит, и взяла сестру за руку. Когда в прежние времена Пен отмахивалась от нее или не обращала на сестру ни малейшего внимания, с этим было куда легче справиться, чем с доверием Пен. Так вышло, что безопасность другого человека, маленькой девочки, оказалась в руках Тристы, и это ее испугало. Она подумала, не страшно ли матерям иметь такую безграничную власть над своими детьми. Может быть, страшно. Наверняка они хотели бы, чтобы кто-то указал им на их ошибки. Внезапно Триста ощутила сочувствие к Кресчентам-родителям.

Пока Вайолет прятала мотоцикл в переулке, Триста и Пен осторожно шли по пристани, рассматривая лодки. Триста попыталась прочитать названия на боках, но облезающая краска не позволяла.

— Где все люди? — прошипела Пен.

— Не знаю, — шепотом ответила Триста.

Лодки выглядели заброшенными. Но внезапно одна из них оказалась вовсе не пустой. В неуловимую долю секунды что-то сдвинулось. Как клочок земли начинаем шевелиться и вдруг оказывается коричневой птицей или как лист изгибается и превращается в насекомое-златоглазку. Среди нагромождения выцветших от солнца шезлонгов, канатных бухт[16] и ветхих ящиков с витиеватыми надписями прямо в центре палубы находились мужчина и женщина. Сейчас они поднялись и стали заметны. Триста сглотнула, сдерживая изумление. Пен коротко вскрикнула. Оба незнакомца были немолоды, но определить их возраст не представлялось возможным. Кожа бледная, сероватая и уставшая. Волосы цвета мокрого песка. И что-то в выражении глаз чужаков заставило Тристу подумать об устрицах.

Оба они были одеты в длинные серо-коричневые пальто до пола, которые что-то затронули в памяти Тристы. Секунду спустя она вспомнила пальто, в которое был одет Архитектор в тайной комнате позади кинозала, и сообразила, что все они пошиты из одинаковой неизвестной тусклой ткани. Остальные детали туалета, которые она заметила, тоже были странными. Женщина носила старомодное платье сливового цвета с турнюром, Триста видела такое на коробке с шоколадом, где была изображена великосветская леди. На мужчине были на первый взгляд обычные брюки, но их сверху донизу туго оплетали коричневые ленты.

— Мы в Элчестере, юные леди? — поинтересовался мужчина.

Стая пролетавших мимо чаек заглушила его голос, и Триста встряхнула головой, прочищая слух. Ей на миг почудилось, будто кто-то шепчет ей на ухо, что джентльмен задал самый обыкновенный вопрос и что вовсе он не улыбается, как больной волк.

— Да! — объявила Пен с дерзостью, по которой Триста поняла, что девочка напугана.

Взгляд женщины потек по лицу Тристы, словно холодное масло.

— Малышка… — выдохнула женщина. — Она твоя?

Снова воображаемый шепот в ушах или скорее в мозгу Тристы завел речь о том, как очаровательна и совершенно безопасна эта женщина.

— Это моя сестра, — как можно жизнерадостнее ответила Триста, делая шаг назад. — Рада познакомиться, но нам… пора возвращаться к маме.

Девочки развернулись и быстрым шагом пошли к Вайолет. Все это время затылок Тристы пощипывало, пока она прислушивалась к звукам, доносившимся с баркаса.

— …Какие славные большеберцовые кости, — прошептала женщина.

Триста и Пен молча вцепились в рукава Вайолет, когда пара с баркаса осторожной неестественной походкой тронулась по пристани в их направлении, затем прошла мимо них по дороге. Вайолет вопросительно взглянула на девочек.

— Это запредельники, — прошептала Триста, убедившись, что те ее не слышат.

Выражение лица Вайолет практически не изменилось, если не считать опущенных уголков губ. Она не стала оглядываться через плечо на незнакомцев.

— Как ты определила? — тихо пробормотала она.

Триста уставилась на нее.

— А ты не видишь?

— Они же все равно что ожившие чучела в ночь Гая Фокса![17] — прошипела Пен. — Ты разве не заметила?

Триста бросила робкий взгляд на пару, которая остановилась у кондитерской. Мужчина, кажется, не мог сообразить, как пользоваться дверной ручкой.

— Я думаю, они ведут себя так же, как Архитектор, когда хочет показаться людям симпатягой, — прошептала она. — Или как существа-птицы, чтобы все думали, что они просто птицы. Но эти двое… мне кажется, у них не очень хорошо выходит.

— Они выглядели странновато, но… — Вайолет умолкла, нахмурившись.

— Как будто они носят чужое обличье, но оно им жмет. — Триста попыталась выразить словами свои ощущения. — Словно они неправильно застегнули пуговицы, и что-то где-то висит, а где-то торчит.

«И, может быть, нам с Пен легче их увидеть, потому что мы часто сталкивались с запредельниками, — мысленно добавила она. — Я почти одна из них, и мы обе побывали в Подбрюшье. Это все равно что получить печать в паспорт».

— Ладно, мы не можем стоять на улице, — пробормотала Вайолет, утомленно осматривая окрестности.

Она оценивающе взглянула на кондитерскую, потом стянула перчатки и решительно направилась к ней. Триста и Пен тронулись следом. Кондитерская была выдержана в классическом стиле, но вид имела слегка обшарпанный. Селеста, вероятно, фыркнула бы от ее «простоты» и оттого, что ее посещает кто попало. По сравнению с кондитерскими «Лайонз», где в витринах были выставлены роскошные пирожные, она и правда казалась слегка затрапезной. Вайолет толкнула дверь, и они все втроем вошли внутрь. Миновав булочную на первом этаже, они поднялись по лестнице на второй.

Стены кондитерской были выкрашены в бледный цвет заварного крема. Кое-где висели иллюстрации к детским стишкам — воздушные феи танцевали с мышами. Триста насчитала штук двадцать квадратных столов, две трети из них были заняты. Пара официанток в передниках сновали между столиками, принося пирожные и наливая чай за прилавком, где стояли огромные стальные электрические чайники, покрытые пятнами от старости.

От запаха сосисок на огне желудок Тристы подпрыгнул. С изумлением она отметила, что уже время обеда. День утекал, словно сухой песок из горсти.

— Я так голодна, — одновременно пробурчала Пен, жалобно озираясь.

Вайолет выбрала столик в углу около окна, чтобы можно было наблюдать за улицей. Пока девушка заказывала чай и пышки у официантки за прилавком, Триста незаметно изучала помещение. За дальним столиком она заметила загадочную пару с баркаса, они склонили головы друг к другу и что-то серьезно обсуждали. Потом глаза девочки перескочили к соседнему столику, потом к следующему, потом к еще одному… Слишком быстрый поворот головы, слишком птичий. Блеск серебра в глазах. Кто-то облизал столовый нож длинным языком. Сапоги в тени, у которых, казалось, есть пальцы…

— Что такое? — тихо произнесла Вайолет, вернувшись за столик.

— Здесь кругом запредельники, — выдохнула Триста.

Вайолет медленно кивнула, впитывая информацию.

— Сколько?

— Видишь официантку? — прошептала Триста. — И двух дам вон там, которые едят бекон? И пожилого мужчину в поношенной шляпе, и молодого человека с газетой?

Вайолет кивнула.

— Ну… — Триста заколебалась, — я думаю, только они здесь и не являются запредельниками.

Вайолет поморщилась и выдохнула сквозь зубы.

Кондитерскую наполнял привычный гул разговоров, но, когда Триста сосредоточилась, ей удалось расслышать, что на самом деле посетители говорят официанткам, подходившим принять заказ. Это напоминало моменты, когда отец Трисс включал домашнее радио и, как по волшебству, среди шума начинали звучать ясные голоса.

— Принесите нам масла! Масла! Хлеба не надо!

— Добрый день. Я не собираюсь вас есть. А теперь принесите мне леденцов, чтобы я мог сойти за одного из вас.

— Стакан ваших слез, моя сладкая. Что? О! Тогда чаю, пожалуйста.

Официантки были молодыми усталыми женщинами, и Триста обратила внимание, что они выглядели напряженно: постоянно ошибались, неправильно подсчитывали деньги, время от времени роняли молочник или ударялись подносами. Остальные посетители, которые не были запредельниками, тоже чувствовали себя не в своей тарелке.

— Нам надо было принести с собой петуха! — прошипела Пен.

Триста проморгалась и осознала, что странные люди, сидевшие за столиками, имеют кое-что общее: все они носили пальто или длинные накидки серо-коричневых оттенков, пошитые из одного и того же тусклого, будто стеганого материала. На ее глазах одна женщина зевнула, и по ее пальто прошли знакомые рябь и трепет.

— Посмотрите на их пальто! — тихо сказала Триста. — Я знаю, это трудно, ваши глаза не хотят этого видеть, но вглядитесь. Я думаю, что они пошиты из перьев. Птичьих перьев.

Они втроем подпрыгнули, когда перед ними с грохотом поставили поднос. Триста вздрогнула при мысли о том, что официантка могла ее услышать.

— Я люблю детей. — Девушка подмигнула Вайолет. — Они всегда живут в своем собственном мире, не так ли? — Она расставила перед ними пышки, масло и варенье и широко улыбнулась Тристе и Пен. — Наслаждайтесь, пока можете, девочки, вот что я вам скажу.

Триста и Пен уставились на нее измученными круглыми глазами.

— Пожалуйста, дайте мне ложку, — строго сказала Пен.

Не успела официантка отойти, как в зале появился еще кое-кто. На первый взгляд новая гостья выглядела как чья-нибудь нарядно одетая тетушка в твидовой шляпке и пальто. Но под взглядом Тристы иллюзия треснула, словно шкурка гнилого фрукта. Она увидела красные круги, нарисованные на кукольных щеках, лицо утопленницы и кошачьи хвосты, вплетенные в черные волосы до пола. Женщина плыла, как пушинка, и остановилась около их стола. Прозрачные глаза скользнули по Вайолет и Пен и остановились на Тристе.

— Эти двое, они твои? — спросила женщина. Казалось, в ее голосе звучит плач детей в далекой пещере. Ее взгляд украдкой метнулся к Вайолет и Пен.

«Почти такой же вопрос задала мне пара на баркасе. Что это значит? Почему все меня об этом спрашивают? Наверно, потому, что они видят во мне что-то родственное. Они думают, я тоже запредельник. И они хотят знать, Вайолет и Пен — мои… друзья? Питомцы?»

— Да, — обороняясь, сказала Триста в надежде, что дает правильный ответ. — Они мои.

— Я не… — начала Пен и вскрикнула, когда Триста пнула ее. — Ой!

— Я все еще воспитываю младшую, — быстро добавила Триста, вспомнив слова Архитектора во время их телефонного разговора. «О, ты ее вышколила, да?»

Вайолет обняла Пен одной рукой, возможно, чтобы успокоить, а может, чтобы удержать. Ее взгляд скользнул с лица Тристы на незнакомку, и она удрученно нахмурилась. Женщина, казалось, поверила Тристе, слегка кивнула и склонила голову набок.

— Где твое пальто? — спросила она своим неестественным голосом-эхом. — Мне сказали, что мы все по приезде должны надеть пальто. Чтобы нас никто… не заметил. — Последние слова она произнесла очень осторожно, как будто цитировала.

— Мне не нужно пальто. — Триста внимательно наблюдала за реакцией женщины. — Я приехала не сегодня, я уже тут была.

В желтых глазах собеседницы загорелся интерес.

— Значит, ты живешь в этом… городе? Это правда — насчет колоколов?

Триста кивнула:

— Они не причиняют нам вреда.

— Как я надеялась на это! — выдохнула женщина и покачала головой. — У меня не оставалось выбора — только поверить, только рискнуть. Значит, ты один из наших проводников?

— Нет. — Триста медленно отпила чай из чашки, чтобы дать себе время подумать. — Но я могу присоединиться к вам… для развлечения. Что вам рассказывали об этом?

— Только что мы должны сойти на берег в этом месте и ждать, не углубляться в город, не привлекать внимания… и что в полночь прибудет Архитектор на своей колеснице и поведет нас в убежище.

— Убежище — это… — начала Пен и умолкла, задохнувшись от страха и досады.

Триста догадалась, о чем хотела спросить младшая сестра, потому что в ее голове возник тот же самый вопрос: «Убежище — это Подбрюшье?» Но из-за волшебного обещания она тоже не смогла задать его.

— Что вы знаете про убежище? — вместо этого спросила Триста, любыми средствами пытаясь узнать, верна ли ее догадка.

— Ничего, только то, что там безопасно. — Женщина сузила глаза и вопросительно посмотрела на Тристу, явно приглашая ее сказать больше.

— Там и правда безопасно, — прошептала Триста, надеясь, что ее голос звучит уверенно. — Но здесь я не должна говорить больше ни слова. Вы скоро все увидите.

Женщина склонила голову и поплыла дальше по кондитерской. Триста с опаской наблюдала, как незнакомка останавливалась то у одного столика, то у другого и разговаривала с запредельниками, каждый из которых бросал взгляд на Тристу и почтительно кивал ей.

— Я… — Вайолет покачала головой и потерла глаза, — я ничего не поняла. Все равно что слушать сквозь туман.

— Все эти запредельники только что прибыли сюда, в Элчестер, — прошептала Триста. — Не думаю, что им знакомо слово «город», и они не умеют сливаться с толпой, поэтому им велели оставаться тут и ждать, пока за ними придут. Вот почему Архитектор устраивает ночные скачки — он отводит их в новый дом, в убежище.

— По крышам? — Вайолет выгнула бровь.

— Вероятно, это единственный способ доставить их туда в безопасности, — пробормотала Триста. — Я бы не доверила им ориентироваться по карте. Взгляни на них, некоторые не умеют даже с ложкой управляться. Но главное, что мы узнали, — полуночные скачки Архитектора начинаются здесь. Мы уже в курсе, что он берет с собой Трисс. Значит, у меня есть второй шанс, если я доживу до полуночи. Я смогу смешаться с толпой и попытаться спасти ее!

— Не отпускай ее, Вайолет! — оглушающе взвизгнула Пен; официантка с любопытством взглянула на них, и Пен заговорила тише, чтобы не привлекать к себе внимание. — С ней что-нибудь случится!

— Пен права, об этом и речи быть не может! — Вайолет серьезно посмотрела на нее широко раскрытыми глазами. — Триста, прошлой ночью преследование чуть не погубило тебя, и ты все равно потеряла след! Мы… нам надо найти способ догнать их на мотоцикле.

— Но… бензин почти закончился…

— Его хватит! — возразила Вайолет, и на этот раз Триста уловила в ее голосе решительность на грани отчаяния.

Ну конечно, Вайолет без мотоцикла — все равно что птица без крыльев. Ей нужны крылья, чтобы все время быть в движении. Кошмары преследуют ее на шаг позади. Нескончаемая и всепоглощающая снежная буря, железные небеса и леса колючей проволоки, голодная ледяная буря, мрак и утрата… И снег. Мягкий, предательский, все покрывающий, все выдающий снег.

— Вайолет, — тихо произнесла Триста, — когда ты остаешься на месте, через сколько времени начинает падать снег?

— По-разному. — Вайолет откинула голову и вопросительно уставилась на Тристу. — Иногда часов пять, иногда два. А что?

— Мне… — Триста прикусила губу, — мне пришла одна мысль. Я и правда потеряла след прошлой ночью. Они опускались, поднимались и меняли направление так стремительно, что я не смогла за ними угнаться, а стоило мне бежать быстрее, как я начинала рассыпаться на части. Но я их видела, Вайолет! Некоторые из них летели, другие прыгали с крыши на крышу, как я. И машина Архитектора ехала — по стенам, по крышам, по дорогам. И если бы лежал снег, они бы оставили следы.

Вайолет уставилась на нее:

— Ты на полном серьезе предлагаешь мне… — Она умолкла и какое-то время хранила несвойственное ей молчание. — Но я не могу! — прошипела она наконец. — Я это не контролирую. Я не призываю снег, это он преследует меня.

— Я знаю. — Триста украдкой окинула помещение и охватила ладонь Вайолет обеими руками. — Ты такая храбрая, такая бесстрашная и… и я знаю, ты готова встретиться лицом к лицу с любой опасностью. Я знаю, ты пошла бы против Архитектора, мистера Грейса, и птиц, и полиции, и всех остальных до самого конца. И я знаю, что снег — единственное, с чем ты не хотела бы сталкиваться, это правда трудно и пугает, но…

— Но ты настаиваешь, чтобы я перестала бегать. — Вайолет договорила предложение Тристы. — Ты хочешь, чтобы я ждала снег.

Триста схватила сильнее руку Вайолет и спрятала лицо в ее жакете.

— Я знаю, что ты хочешь меня защитить, — тихо произнесла она, — но ты не можешь. Что бы ты ни делала, у меня остался только один день. Я не хочу терять его впустую. Пожалуйста, позволь мне сделать что-то хорошее. Позволь мне выбрать, как действовать.

Вайолет ничего не ответила. Ничего не значит «да», но и не значит «нет». Триста почувствовала, как Вайолет ласково положила ладонь на ее голову. Несколько секунд их молчание было сродни маленькой крепости, готовой выдержать натиск всего мира.

— Пен, — раздраженно сказала Вайолет, — может, хватит?

Триста подняла голову и увидела, что Пен прижала ладони к стеклу и показывает язык кому-то на улице.

— Он первый начал! — упрямо воскликнула Пен. — Разглядывать людей грубо!

— Пен, запредельники смотрят на нас, потому что принимают меня за свою! — заметила Триста.

— Но он не запредельник. — Пен рухнула обратно в кресло и откусила пышку. — Это человек, который не доел свой ланч.

— Что? — Паучьи лапки тревоги пробежали по позвоночнику Тристы.

— Он сидел вон там. — Пен указала на ближайший столик. — Ему принесли сосиски, но он не стал их есть. Просто ушел.

— Вайолет, — обеспокоенно прошептала Триста, — вон столик, за которым сидел тот молодой человек. Тот, с…

«С газетой». На покинутом столике поверх тарелки лежал экземпляр «Эл кроникл». Трио обменялось взглядами.

— Надо убираться отсюда немедленно, — прошипела Вайолет.

Она привстала с кресла и замерла, не успев выпрямиться. Бросив взгляд на улицу, Триста увидела, что привлекло ее внимание. Через дорогу по направлению к кондитерской торопливо шагали двое полицейских. Вайолет прижала ладони к вискам, уставившись на улицу. От ее быстрого дыхания крылья носа затрепетали.

— Вайолет… — В голосе Пен послышалась растущая паника.

— Я думаю, — сквозь зубы выдавила Вайолет. Внезапно в ее взгляде созрела решимость, и она резко кивнула головой. — За мной, быстро!

Они втроем торопливо двинулись между столиками в дальнюю часть помещения, туда, где располагалась уборная.

— Заходите! — Вайолет открыла ближайшую дверь, и девочки втиснулись внутрь следом за ней.

Триста сразу же поняла, что они попали не туда. Стены были выкрашены в темно-оливковый вместо пудрово-розового, пахло незнакомыми запахами, мужским одеколоном и кремом для волос…

— Вайолет, это не тот…

— Тсс! — Вайолет прижалась к двери. Ее взгляд упал на Тристу и Пен, и она криво усмехнулась. — Вы обе, слушайте меня. Когда я скажу «бегите», вы побежите. Не будете ждать меня. Найдете, где спрятаться. Понятно?

— Но…

— Позаботьтесь друг о друге. — Вайолет повернулась, прижавшись ухом к двери и закрыв глаза. — Да, Триста, и удачи тебе со снегом.

Снаружи послышались звуки шагов, потом в дверь загрохотали удары, но не в ту, к которой прижималось ухо Вайолет. Триста предположила, что стучатся в дамский туалет. «Конечно, им даже в голову не могло прийти, что мы можем оказаться тут».

— Мисс Пэриш? — Вежливый и слегка задыхающийся голос явно принадлежал молодому мужчине. — Если вы соблаговолите выйти, мы избежим сцены.

Рот Вайолет исказился в усмешке, рука сжала дверную ручку.

— Мисс Пэриш? — раздался другой мужской голос, более низкий и грубый. — По крайней мере, отпустите детей. Тогда мы сможем поговорить спокойнее.

Длинная пауза. Вздох. Потом звук, словно дверь женского туалета вышибли, и стук сапог по плиткам пола. Вайолет отреагировала немедленно. Она распахнула дверь и бросилась наружу, за ней по пятам выскочили Триста и Пен. Двое полицейских, вломившихся в женский туалет, обернулись как раз вовремя, чтобы увидеть, как Вайолет захлопывает перед ними дверь. Девушка схватила стул из-под ближайшего столика и сунула его в дверную ручку. Дверь задергалась, с той стороны послышались удары кулаков и раздраженные возгласы.

— Бегите! — завопила она.

Дюжины запредельников наблюдали, как Вайолет, Триста и Пен несутся по кондитерской, опрокидывая стулья на ходу. Они слетели вниз по ступенькам, спотыкаясь, ударяясь коленками и поскальзываясь. У продавщиц на первом этаже отвисли челюсти, когда трио неслось по проходу к уличной двери. Молодой человек, не доевший свой ланч, околачивался снаружи, явно не ожидая, что они втроем вывалятся на дорогу. Он окликнул их и попытался схватить Пен, но Вайолет воспользовалась моментом, чтобы толкнуть его плечом. Девушка и незнакомец покатились по тротуару.

— Бегите! — завопила она, заехав своему противнику локтем в лоб.

Триста схватила Пен за руку и рванула куда глаза глядят. Она не знала, где они и куда бежать. Все, что имело значение, — это продолжать движение. Река упорно показывалась по правую руку, словно слишком внимательная няня. Ноги Тристы не издавали ни звука, но шаги Пен отдавались болезненно четким эхом. Как они заметны! «Скажите, вы не видели двух бегущих девочек?» Им срочно нужно спрятаться.

— Сюда! — прошипела Триста и затащила Пен на причал, рядом с которым на воде покачивалась шлюпка.

Она забралась на борт и помогла Пен. Потом, изо всех сил вцепившись в дно причала, она затащила шлюпку под него, так что снаружи их не было видно. В лодке валялось влажное одеяло, которым девочки накрылись на всякий случай. Какое-то время они лежали, задыхаясь, дрожа и прислушиваясь, вдруг Триста уловила знакомый звук. Гортанный непокорный рев — это заводился двигатель мотоцикла.

— Вайолет! — восхищенно воскликнула Пен. — Она сбежала! Сбежала!

Рев мотоцикла поднялся до крещендо, сопровождаемый стуком бегущих шагов и требований остановиться. Грохот двигателя… а потом долгий скрежет резины и череда болезненных ударов. Затем что-то звякнуло, послышался звон разлетающихся деталей — и тишина. Пауза длилась несколько секунд, сменившись растущим гулом голосов, полных тревоги и любопытства, и аккомпанементом громких криков.

ГЛАВА 38

ЗЕЛЕНЫЕ БУТЫЛОЧКИ

Триста лежала на дне шлюпки, крепко обнимая Пени и чувствуя, что ее кости превратились в желе. Она слышала, как Пен издает слабые икающие звуки, будто всхлипывает.

— Вайолет… — прошептала Пен. — Она разбилась. Она умерла.

— Нет, не умерла, — быстро возразила Триста.

Она зажмурила глаза, но не смогла избавиться от шквала образов. Тело на капоте автомобиля, или, может быть, красные осколки разбитого лобового стекла… На секунду она возненавидела Пен — девочка произнесла вслух то, о чем Триста пыталась не думать. Но Пен слишком маленькая и несчастная, чтобы ее ненавидеть, так что Триста попыталась найти в себе обрывки надежды и поделиться ею с младшей сестрой.

— Вайолет не умерла, — сказала она Пен и самой себе. — У нее был план, и в ее планы не входило погибнуть.

Тишина. Шмыганье носом, еще одно.

— Какой план? — спросила Пен, и грусть в ее голосе смягчилась робкой надеждой.

Триста уставилась в черноту одеяла, отчаянно пытаясь понять последние слова Вайолет. «Удачи тебе со снегом».

— Она решила позволить им поймать себя. — Триста моргнула при этом открытии и вцепилась в него. — Таков был ее план — чтобы мы убежали, а ее посадили в камеру. Так она будет оставаться на одном месте… и придет снег. Теперь тихо, Пен, пожалуйста, тихо! Или нас найдут!

Целую вечность с улицы доносились звуки бегущих шагов и обеспокоенные разговоры. Можно было расслышать отдельные слова и фразы:

— …Скорая помощь…

— …Две девочки сюда побежали?

Один раз Триста даже услышала несколько пар ног, шагавших по пристани прямо над ними. Триста оцепенела, и даже Пен стала тише хлюпать носом.

— Пожалуйста, подумайте, мадам. — Голос более молодого полицейского, того, который просил Вайолет сдаться. — Две маленькие девочки, куда они могли побежать?

Его голос был встревоженным и удрученным. Странно, но Триста почувствовала к нему жалость. Она подумала, может быть, у него приятное лицо, а дома его ждет жена, которая посочувствует ему, когда он вернется домой после тяжелого дня. В то же время она представила, что случится, найди он ее, и придется ли ей укусить его, чтобы вырваться.

Возникла пауза, а потом ответил голос, словно сотканный из детского плача в далекой пещере.

— Я помню довольно четко. Они продолжали бежать по улице — вот туда. Потом сели в машину. Желтую машину. — Трисс безошибочно узнала женщину из кондитерской, похожую на утопленницу.

— Я их тоже видел, — подтвердил незнакомый голос, в котором слышалось трение крабьих панцирей друг о друга. — Определенно машина была желтая. Она уехала.

— Да. — В третьем голосе слышался шелест песка, пересыпающегося из одной половины часов в другую. — Девочки уехали. Суйте свой нос в чужие дела в другом месте.

До Тристы донесся слабый скрип карандаша по бумаге. Она подумала, интересно, много ли услышал полицейский в речи запредельников или он слышал обычные предложения и записывал их. Запредельники лгали, чтобы сбить полицию со следа. Почему? Верили, что Триста — одна из них, поэтому защищали ее? Или хотели отвлечь внимание полицейских от старых доков, кишевших запредельниками?

К огромному облегчению Тристы, молодой полицейский учел подозрительно одинаковые показания свидетелей, и его шаги вскоре покинули причал. Еще какое-то время она различала его голос, задававший те же самые вопросы прохожим. С дороги наверху продолжали доноситься шум и какие-то речи. Скорее всего, запредельники их не выдадут, но здесь много и обычных людей, которые, без сомнения, вскоре проведут связь между вопросами полиции и газетным объявлением о пропаже дочерей Кресчентов.

— Нам придется побыть здесь еще какое-то время. — Триста напряженно ворочала мозгами, пытаясь придумать план. — Мы подождем, пока не выпадет снег. Нам будет легче остаться незамеченными среди людей в снегопад.

— Что, если снега не будет? — спросила Пен, продолжая волноваться.

— Будет.

«Снег должен пойти. Если его не будет, значит, Вайолет не сидит в тюрьме или в больнице. Это значит, что она в пути… или мертва».

Следующие несколько часов были самыми долгими в жизни Тристы. Они также были весьма нервными, потому что Пен беспокойно ерзала, вздыхала каждую минуту или меняла положение, при этом все время толкая Тристу локтями. Еще она шепотом нескончаемо жаловалась. Пен скучно. Она голодна. Тут влажно, и одеяло плохо пахнет. Триста занимает все место.

Триста велела Пен спеть «Тысячу зеленых бутылок». Пен сипло затянула мотив, и вскоре Триста пожалела о своем предложении. В этом отсчете было что-то жуткое. Падали и разбивались последние часы ее жизни, словно воображаемые бутылки, а она застряла в прогнившей лодке, молча наблюдая за этим. Триста попыталась не думать, что ее сестра начинена неистраченными годами, словно маленькое спелое яблоко семечками.

Спустя довольно продолжительное время она заметила перемену в атмосфере. Покачивания лодки слегка изменили ритм, значит, ветер задул в другую сторону. Одеяло начало трепыхаться, а Пен — жаловаться, что ей холодно. Наконец Триста осмелилась сдвинуть одеяло и выглянуть наружу. Сентябрьское небо свернулось, словно молоко, и приобрело пугающий желто-серый цвет, его табачный оттенок отражался в покрытой рябью воде. Порывы ветра, задувавшие с устья реки, становились все яростнее, и от холода слезились глаза. На променаде вдоль реки не осталось ни одного человека.

— Пен, — выдохнула она, — холодно. Холодно! Вайолет сделала это! Она это сделала, Пен!

«Вайолет жива!» Триста не могла произнести эти слова вслух, не выдав Пен свои сомнения.

— Взгляни! — Триста отодвинула одеяло, и от слабого света дня Пен заморгала. — На улице никого. Я думаю, мы можем сесть. — Она ожидала, Пен будет так же радоваться, как и она сама, и несколько удивилась, когда та кисло взглянула на низкое небо. — Снегопад надвигается. Скоро он будет здесь, Пен, я обещаю. Нам просто нужно подождать.

Пен сильно чихнула и села, отбросив одеяло.

— Нет! — прошипела она. — Я не хочу! Мне не нравятся эти доки! Я не хочу, чтобы мы тут оставались!

— Пен, ты… — Триста перевела дыхание и снова заговорила: — Ты ведь знаешь, что в полночь мне надо быть здесь, чтобы я могла проследить за Архитектором.

— Нет, не надо! — В зрачках Пен отражался свет, и ее лицо исказила капризная гримаска. — Мы можем уплыть отсюда в этой лодке! Мы можем отправиться во Францию!

— Что? — Триста едва сдержалась, чтобы не закричать. — Пен, нет, мы не можем. Что будет с Трисс?

— Мне наплевать! — И Пен, которая бесстрашно бросалась на движущиеся автомобили и кричала на Архитектора, затряслась, скривив лицо, по ее щекам потекли слезы. — Я не хочу, чтобы ты уходила! И… я не хочу, чтобы она возвращалась!

— Пен! — в шоке воскликнула Триста. — Ты же не всерьез!

В ответ послышалось фырканье и ворчание, в котором угадывалось:

— Всерьез.

Ее любят, ей оказывают предпочтение… При этой мысли сердце Тристы болезненно сжалось от счастья. Но миг спустя она подумала о прорехах, зияющих в семье Кресчентов, и почувствовала только печаль.

— Но она твоя сестра, Пен! А я нет. Я просто сверток из веток, похожий на нее.

Пен не сразу ответила, но поерзала, прижимаясь теснее и уткнувшись влажным лицом в плечо Тристы.

— Ты помнишь, что было после того… после того, как я выкопала лягушку и поняла, что похоронила ее живой? — В голосе Пен звучали колебание и нерешительность, но не без легкого лукавства.

Тристе понадобилась секунда-другая, чтобы настроиться на новую тему и прочесать воспоминания Трисс.

— Да… Да, помню. — Триста погладила Пен по голове. — Ты так расстроилась, что не могла плакать, и была сама не своя. Ты даже спать не могла. И я помню… как однажды ночью сидела на твоей кровати и рассказывала тебе, что лягушка попала в лягушачий рай, где нет котов и где повсюду красивые пруды с лилиями. И будто лягушка просила передать тебе, что она счастлива и ни в чем тебя не винит, потому что ты хотела как лучше.

— И ты обнимала меня, пока я плакала, — пробормотала Пен. — А потом я уснула. Да?

— Да, Пен. — Триста вздохнула и перелистнула чужое воспоминание. — Но это была не я. Это была Трисс.

— Но… — Пен отодвинулась, чтобы заглянуть в глаза Тристы, в лице девочки сочетались решительность, отчаяние и мольба. — Что, если это была ты? Может, поэтому ты так хорошо помнишь? Может быть, потому что… — Она стала бормотать все быстрее и быстрее, словно опасаясь, что ее прервут. — …Потому что мы все время ошибались и ты не сделана из веток неделю назад, может, всегда было две Трисс, хорошая и плохая, и ты всегда была хорошей, а я просто отослала прочь плохую…

«О, Пен». Охваченная жалостью и досадой, Триста начала понимать, какую фантазию сочинила Пен в своей голове. Вот почему Пен то и дело называла ее «Трисс». Вот почему Пен хмурилась каждый раз, когда при ней заходила речь о спасении ее настоящей сестры, и почему она пыталась выторговать у Архитектора жизнь Тристы. Все это время Пен питала иллюзию, что на самом деле она не предавала свою сестру, а просто-напросто отослала прочь ее плохой вариант…

— Пен, — простонала Триста, и нежность боролась в ней с жалостью, — но это же чепуха. — Она крепче прижала Пен к себе. — Жизнь не настолько проста. Люди не настолько просты. Ты не можешь нарезать их на ломтики, как пирог, и выбросить то, что тебе не нравится. Трисс, проявившая сочувствие из-за лягушки, и Трисс, испортившая твой день рождения, — один и тот же человек.

— Но она меня ненавидит! — зарычала Пен. — И если она вернется, то расскажет маме и папе, что я натворила, и… меня отправят в тюрьму, или приют, или в школу…

Все верно. Если Трисс вернется, им придется столкнуться с реальностью. Пен больше не сможет притворяться перед самой собой и перед родителями, что она не виновата в похищении сестры. Ей придется расхлебывать последствия своего поступка.

— Трисс тебя не ненавидит. — Триста почти физически ощущала нити привязанности Пен и знала, что они тянутся к ней от отчаяния, как тонущий цепляется за соломинку. Теперь она обреченно осознала, что нужно порвать эти нити и протянуть их от настоящей сестры Пен, где им и место. — Когда я говорила с ней по телефону, она кричала на меня, спрашивала, что я с тобой сделала. Она не сердилась на тебя. Она беспокоилась о тебе.

Пен не нашлась что ответить и вместо этого зарыдала.

— Я не хочу в тюрьму! — наконец всхлипнула она. — Я хочу к мамочке!

— Я знаю, — сказала Триста, у которой не было матери. — Знаю.

Она продолжала укачивать Пен, а через несколько минут с неба стали падать снежинки.

Прикованные к шлюпке беглецы время от времени высовывали носы из-под одеяла, небо становилось все темнее. Сначала снежинки были крошечными, словно хлопья пепла, и таяли, едва коснувшись земли, оставляя лишь капли влаги. Несколько человек радостно распахнули окна, удивляясь капризам погоды. Но температура опускалась, и все окна снова наглухо закрылись. Ветер стих, и снежинки стали крупнее. Вскоре в воздухе затанцевали снежные хлопья размером с фартинг.[18] Первые опускались на землю и таяли, падая друг на друга. Следующие оставили серую слякоть. Но они все прибывали и прибывали, падая быстрее, чем таяли, и вскоре все окрестности заволокло белым. Девочки в шлюпке дрожали от холода, и Триста угрюмо радовалась, что у них есть одеяло.

— Я не допила чай, — трагически пробормотала Пен, когда из дюжин домов начали доноситься ароматы ужина.

— У нас нет денег, — напомнила Триста.

— Идет снег! Мы можем распевать рождественские псалмы, и нам дадут еду, если мы будем выглядеть достаточно жалкими. — Без дальнейших обсуждений Пен уперлась руками в дно причала, выталкивая лодку.

— Подожди!

— Ты сказала, что мы сможем выбраться из шлюпки, когда пойдет снег! — возразила Пен.

— Ладно, только будь осмотрительна и держись поближе ко мне! — Триста помогла Пен выбраться на причал, у младшей сестры затекли руки и ноги, и она пошатывалась. Трисс набросила себе и Пен на головы одеяло, словно плащ. — Давай закутаемся, чтобы нас не узнали.

У черного входа в кондитерскую добрая помощница поварихи протянула им несколько булочек с черной смородиной, сказав, что ей не следовало бы этого делать, но грех выбрасывать. Девочки стояли в переулке и поедали скудную снедь, наблюдая, как кружится снег. Редкие газовые фонари на улицах ожили и торжественно мерцали, вокруг каждого образовался ореол танцующих снежинок.

— Мне холодно. — Пен икнула, проглотив последний кусок булки, и уставилась в темноту. — Готова поспорить, вон те люди разрешат нам посидеть у огня.

Проследив за направлением пальца Пен, Триста заметила красноватый отблеск возле заброшенного аукционного дома. У стены стоял приземистый черный ящик, который использовали вместо жаровни. Вокруг, ссутулившись от холода, стояли три человека.

— Ладно, — прошептала она, — но давай подкрадемся неслышно, на случай если это запредельники.

— Но ведь запредельники любят тебя? — нахмурилась Пен.

— До тех пор, пока не услышат, что я не на стороне Архитектора, — прошептала Триста. — А они узнают об этом, как только поговорят с его людьми. Может даже, уже знают.

Триста и Пен двинулись по припорошенной снегом дороге, держась самых темных уголков и тщательно избегая островков света. Наконец они нашли проем двери, откуда можно было рассмотреть людей у огня. Бормотание голосов у жаровни было едва слышным, но напоминало человеческое. Не было ни сверхъестественных призвуков, ни зловещих интонаций. Люди вроде были одеты в обычные пиджаки и плащи, а не в странные пальто из перьев, которые носили все запредельники в кондитерской.

— Кажется… — начала Триста.

— Тсс! — яростно прошипела Пен.

Триста умолкла, и до нее донесся один из голосов:

— Они определенно были здесь. Это точно.

Говоривший поднял воротник и закутал подбородок шарфом, почти полностью укрывшись. Тем не менее трудно было не узнать голос мистера Грейса.

ГЛАВА 39

ОВЕЧКА В ВОЛЧЬЕЙ ШКУРЕ

— Девочки были в кондитерской вместе с мисс Пэриш, — продолжил мистер Грейс. — Но, разумеется, вряд ли мы сможем в ближайшее время получить ее показания. — Он вздохнул. — Я все еще думаю, что она может быть невинной жертвой. Я пытался убедить ее, когда мы встретились, но она не слушала меня.

Сердце Тристы встревоженно трепыхнулось. Что он имел в виду, говоря, что в ближайшее время не сможет получить ее показания? Пожалуйста, пусть она заупрямится или будет без сознания! Только жива! Она настолько верила, что если идет снег, значит, Вайолет жива. А теперь ее охватила дрожь сомнения.

— Но все твердят, что дети уехали, — заметила девушка у жаровни, яростно растирая руки над угасающими углями. — В желтой машине.

Потрясенная Трисс узнала Дот из коттеджа. Дот с яичными скорлупками.

— Да, уехали. — Мистер Грейс задумчиво подкинул в огонь еще пару веток. — Нас уверяли в этом снова и снова. Одними и теми же словами. — В свете костра его лицо казалось более узким и озабоченным — сплошные острые углы. — В этом месте есть что-то странное. Вы не заметили?

— Да. Кругом лежит снег. В сентябре. — Третьим человеком у жаровни был мужчина средних лет, которого Триста раньше не видела. У него тряслись руки, а густые брови и усы делали его похожим на полковника. — Вы это имеете в виду?

— Нет, — ответил мистер Грейс, — хотя могу предположить, что снег — это тоже их проделки. Нет, снег идет по всему Элчестеру. Но здесь, именно здесь, такое ощущение… — Он умолк.

— От здешних людей у меня пальцы покалывает, — пробормотала Дот.

— Хорошо сказано, Дот. — Портной улыбнулся ей, словно добрый дядюшка. — Мы все чувствуем себя не в своей тарелке по одной причине: в старых доках есть запредельники, готов поспорить, и наверняка за последний час мы общались с кем-то из них.

— Ладно, если вы считаете, что рассказы о желтой машине — это чепуха, тогда что… — Усатый мужчина резко умолк, увидев, что мистер Грейс предупреждающе поднял руку.

— Чарльз, — ровно произнес портной, — кажется, у нас гости.

Триста застыла, готовая схватить Пен за руку и бежать. Однако вскоре она поняла, что взгляд мистера Грейса направлен в другую сторону. Он всматривался в две фигуры, нетвердой, но решительной походкой направлявшиеся по улице в сторону огня.

Оба незнакомца были одеты в странные серо-коричневые плащи, а под ними Триста заметила сливового цвета подол и коричневые ленты-подвязки. Это была пара запредельников, которую они видели на причале.

— Можно к вам присоединиться? — спросила женщина, входя в ореол света, отбрасываемый жаровней. — Ваш огонь светит так призывно. — Ее влажный взгляд неодобрительно метнулся в сторону желтого света газовых ламп.

Ссутулившая троица обменялась быстрыми взглядами, и мистер Грейс поспешил навстречу новоприбывшим.

— Конечно, давайте я поищу куда присесть.

Он зашел за угол и вернулся с парой ящиков, предложив их гостям вместо стульев. Триста поежилась, вспомнив, как он изображал радушного хозяина, когда она пришла к нему в магазин. В ней росло напряжение. Это было все равно, что наблюдать за зловещей сценой в пьесе, отчаянно желая выкрикнуть предупреждение. Но пока она не знала, кого хочет предупредить.

Чарльз, мужчина, похожий на полковника, передал фляжку с бренди по кругу всем, кроме Дот (которую это похоже, несколько разочаровало). Все говорили о том, до чего плохая погода.

— Что выгнало вас на улицу во время снегопада? — после паузы поинтересовался мистер Грейс.

— Мы только что прибыли в город, — безмятежно ответил мужчина-запредельник. — Ждем, когда нам покажут наш новый дом. Снег нас не беспокоит.

— Правда? — улыбка мистера Грейса была совершенно очаровательна. — Добро пожаловать в Элчестер! Вы с женой путешествуете одни?

— Нет, — ответила женщина в сливовом платье. — У нас… много… — Она примолкла и обменялась взглядами со своим компаньоном. — Друзей, — наконец проговорила она. — Много друзей.

При этих словах Дот бросила на своих друзей встревоженный взгляд. Чарльз замер, закручивая крышку фляжки.

— Что ж, по крайней мере, вы, в этих теплых пальто, одеты для такой погоды более уместно, чем мы, — заметил мистер Грейс.

Устричные глаза запредельников беспокойно заблестели в свете костра.

— Вы… их заметили? — спросил мужчина-запредельник. Кажется, фраза мистера Грейса неприятно удивила его. — Да, эти пальто — удобная вещь. — Он наклонился вперед, и в его влажном взгляде появилось подозрение. — А что заставило вас троих выйти на улицу в эту суровую ночь без таких пальто?

Мистер Грейс поколебался секунду, словно выбирая карту во время игры в вист:

— Мы ищем детей. Двух девочек…

— Они сели в желтую машину, — сразу же заявила женщина-запредельница, не ожидая, пока он договорит.

— И уехали, — добавил ее спутник.

Повисла длинная неловкая пауза.

— Сейчас вы даже не видите собственный город, да? — наконец произнес мужчина-запредельник. Это была правда. Пухлые снежинки скрывали все за пределами двадцати ярдов. Он подтолкнул ветку поглубже в огонь, потревожив угли, они затрещали и рассыпали искры вокруг себя в паническом танце. — У снега есть тысячи, тысячи пальцев. Представьте, как они разрывают ваш город на мелкие кусочки. Представьте, что волею судьбы осталась только эта улочка. Одна. В темноте. — Он улыбнулся, словно одарил кого-то комплиментом.

— В старые добрые времена люди рассказывали истории, — заметила его спутница. — У огня. Чтобы отогнать мрак. Но мрак всегда находит себе путь, верно? Во всяком случае, в тех историях, которые стоит слушать. В настоящих сказках.

— Каждый может принести к этому огню свою историю, — продолжил мужчина. — Я слышу их шепот.

Чарльз прочистил горло, вероятно, в попытке снять напряжение.

— Я никогда не был хорошим рассказчиком, даже если это всего лишь анекдоты в моем клубе.

— Каждый может рассказать свою собственную историю, если других не знает, — сказал мужчина-запредельник. Его липкий взгляд скользнул по лицу Дот. — Какова твоя история, лисичка?

Дот нервно сглотнула и вымученно усмехнулась.

— Я? О, вы не станете слушать обо мне!

— Почему же? — настаивал мужчина в подвязках. — Я хочу узнать вашу историю. Расскажите.

При этих словах на его лице отразились нетерпение и голод. Жадность прорвалась сквозь фальшивый человекоподобный фасад, словно клыки сквозь шелк. И в этот миг напряжение лопнуло, словно перетянутая скрипичная струна. С расширенными от страха глазами Дот отпрянула от незнакомца в подвязках, а Чарльз шагнул вперед в угрожающей позе. Оба запредельника неестественно вскочили на ноги, словно марионетки на веревках. Одновременно послышался слабый звон, будто меч вынимают из ножен. Но из-под пальто мистер Грейс достал не меч, а длинные, зловещие, почерневшие от времени ножницы. Желудок Тристы сжался в комок, когда она узнала ножницы из лавки портного.

При виде ножниц оба запредельника отпрыгнули на шаг, издав кошачий вой. Мужчина выбросил перед собой руку, словно разбрасывая семена, и снежинки вокруг него закружились с новой силой, засыпая лица людей. Его спутница беззвучно завыла, отчего у Тристы закололо и запульсировало в ушах. Чарльз схватился за голову и упал на колени.

Одной ладонью прикрыв глаза, мистер Грейс кинулся вперед, целясь железными остриями в лицо мужчины-запредельника. Тот пригнулся и отступил, но уперся спиной в стену. Портной снова бросился на него и упер ножницы ему в грудь. Пленник дико вскрикнул и замер у стены, дрожа.

— Скажите своей подруге, чтобы она перестала петь! — потребовал мистер Грейс. — Немедленно!

Повисла короткая пауза, потом женщина-запредельница закрыла рот, и жуткий безмолвный вой прекратился. Она трепетала, словно флаг на ветру, её взгляд был сосредоточен на черном металле ножниц. Снег падал на ее щеки и не таял.

Чарльз продолжал стоять на коленях, растирая уши носовым платком.

— Ваша очередь рассказывать истории, я полагаю, — продолжил мистер Грейс, взирая на своего пленника без капли сочувствия. — Для начала, сколько ваших друзей сегодня в доках?

Мужчина открыл было рот, но из него вырвалось лишь испуганное бульканье.

— Два раза по два десятка, — ответила его спутница.

— Для чего нужны эти пальто? — спросил портной.

— Нам всем велели их надеть. — Женщина-запредельница была словно загипнотизирована ножницами. — Они туманят глаза и разум. Позволяют их носителю оставаться незамеченным.

— А этот дом, куда вас должны доставить? Где он?

— Мы не знаем.

Слабый тычок ножницами проделал в пальто ее спутника две прорехи с той же легкостью, что иголка в паутине. Мужчина взвизгнул от боли и ужаса.

— Мы не знаем! — испуганно повторила женщина, так яростно ломая пальцы, что, казалось, они того и гляди треснут. — Нам сказали, что надо подождать, пока… пока готовят убежище. Но это все, что мы знаем! Это все!

Мистер Грейс поразмышлял секунду, потом тихо вздохнул.

— Я вам верю, — просто сказал он. А потом изо всех сил воткнул ножницы в грудь мужчине.

Притаившаяся в дверной нише Триста с трудом дышала, чувствуя, будто из нее выкачали весь воздух. Рядом Пен издала придушенный вскрик, потом зажала рот обеими руками.

Крови не было. Мужчина-запредельник раскололся, словно облако на фоне луны, из него полился свет, влажный свет, и он кричал, вытекая. Его рот широко раскрылся, и из него спиралями потянулись призрачные ленты, рассказывая разные истории. По мере того как они отрывались от мужчины и таяли, он уменьшался, конвульсивно подергиваясь. Вскоре не осталось ничего, кроме серо-коричневого пальто, осевшего на камни.

Женщина-запредельница снова издала беззвучный вопль и яростно прыгнула на Чарльза. От неожиданности он упал на жаровню, его пальто загорелось, и он беспомощно захлопал руками под весом женщины. Но тут мистер Грейс воткнул ножницы ей в спину. Вырвался язык серебристого пламени, последний беззвучный вопль сотряс землю, и она тоже исчезла. Чарльз опрокинул жаровню, Дот спешно помогла ему сбить искры с одежды.

В своем укрытии Триста сжала плечи Пен. Та все еще прижимала ладони ко рту и задыхалась от шока.

«Мы можем убежать. Но тогда он точно нас услышит. И сможет проследить за нами. Я не хочу сражаться с вами, мистер Грейс, но, если придется, я сделаю это. Я не позволю вам причинить боль Пен».

Портной слегка нахмурился, потом повернулся спиной к теням запредельников и поспешил к Чарльзу. Озабоченно осмотрев его ранения, он ласково произнес:

— Чарльз, дружище, тебе нужен доктор. Дот, проводишь его? Не думаю, что бедняга может идти самостоятельно.

— А как же вы? — На лице Дот отразилось беспокойство.

Мистер Грейс наклонился и поднял пальто запредельника. Оно трепетало и подрагивало в его руках, словно плененная птица.

— Только что в Элчестер прибыли сорок с лишним запредельников, — мрачно ответил он, — и они явно обустраивают опорный пункт в этом городе. Я должен выяснить, где он находится, Дот. Если мы не найдем его и не уничтожим, кто знает, сколько еще тварей появится здесь на следующей неделе или неделей позже?

— Что вы собираетесь делать? — Дот помогла Чарльзу встать на ноги. На ее лице были написаны беспокойство и восхищение.

На секунду разум Тристы затуманился, и она увидела весь мир и мистера Грейса глазами Дот. В следующий миг Триста рывком вернулась в свое тело.

Мистер Грейс медленно натягивал пальто. Несколько раз оно меняло цвет на более темный, потом успокоилось. Время от времени по нему пробегали спазмы, и местами оно начало напоминать протертый бархат.

— Ты слышала слова этой нечести, Дот. Здесь скоро появятся проводники, которые будут сопровождать запредельников в убежище. Будем надеяться, они не знают новоприбывших в лицо… и просто будут искать незнакомцев в волшебных пальто, отводящих глаз.

ГЛАВА 40

ПОЛУНОЧНАЯ ГОНКА

Из затененной ниши Триста и Пен наблюдали, как Дот увела прихрамывающего Чарльза. Мистер Грейс тщательно потушил огонь и ушел в ночь в своем сумеречном пальто, оставляя аккуратные отпечатки, словно горошины на белом платье.

— Мне плохо, — тихо произнесла Пен. — Меня тошнит.

Триста обнаружила, что прижимает руки к груди, словно защищаясь от ножниц.

— Он их просто убил. — Ее голос звучал хрипло и потерянно. — Зачем он их убил?

— Мне они не понравились. — Лицо Пен искривилось, и глаза заблестели. — Но… они были напуганы…

— …И никому не причинили вреда, — договорила Триста. — Пока на них не напали. — В ее мозгу снова и снова проигрывалась эта сцена. — Может быть, мужчина и правда хотел напасть на Дот, по крайней мере мистер Грейс, похоже, так подумал. Но иногда мистер Грейс ошибается. Со мной он ошибся.

— Что мы будем делать? — захныкала Пен.

Триста глубоко вдохнула и обнаружила, что у нее нет слов. Что им делать? Если она не остановит мистера Грейса, чем это может обернуться? Если он проникнет в ряды запредельников и найдет дорогу в их убежище, он ни перед чем не остановится, чтобы уничтожить их новый дом со всеми обитателями. Но если она предупредит запредельников, она почти наверняка подпишет ему смертный приговор. К тому же как она сможет связаться с запредельниками, не выдавая себя Архитектору?

— Не знаю, Пен, — слабым голосом ответила она. — Я не знаю.

Триста взглянула на свою не-сестру, на ее круглое исказившееся лицо, снежинки в волосах, ноги, дрожащие от холода. И все стало намного проще. «Может быть, позже мне придется выбрать сторону в этой большой битве, но сначала надо спасти людей. Мне нужно освободить душу Себастиана и помочь ей уйти из снегов. И спасти свою тезку. Я должна спасти Трисс. Ради Трисс, ради Пирса и Селесты. Ради Вайолет, чтобы ее не отправили в тюрьму за убийство. И ради Пен, чтобы ей не пришлось расти с мыслью о том, что она стала причиной смерти сестры. И ради меня самой: что бы ни случилось, моя жизнь будет иметь смысл».

Она закрыла глаза и сосредоточилась на воспоминании о ломком голосе Трисс в телефоне. Трисс с ее намеками на лягушку, ее ужасом при мысли, что ее похоронят заживо. Похоронят заживо…

Триста открыла глаза, и ее ослепил снежный водоворот.

— Пен, я знаю, что это за сумасшедшие скачки! Я знаю, где убежище и куда Архитектор отвезет Трисс!

— Да? — Любопытство пересилило плохое настроение Пен. — Куда?

— Речь не про Подбрюшье. Ты слышала запредельницу, это новое место, куда они только начали переезжать. Это строящийся вокзал! Конечно, как мы сразу не догадались! И именно там Архитектор хочет заживо похоронить Трисс. Он в форме пирамиды, Пен. Пирамида — это гробница. И завтра утром твой отец будет руководить церемонией открытия, опустит верхушку пирамиды и навечно запечатает Трисс.

Кровь Тристы пульсировала. Не было ни малейшего сомнения, что Архитектор со свойственной ему извращенной элегантностью и иронией воспользуется этим событием.

В темных испуганных глазах Пен Триста увидела сочувствие. Наконец-то Трисс перестала быть угрозой и причиной конфликта в душе девочки. Трисс была лягушкой, прислушивающейся, как земля сыплется на крышку ее коробки-гроба.

— Пен, — тотчас сказала Триста, — я хочу, чтобы ты кое-что для меня сделала. Это трудно, но очень важно. Ты должна пойти домой, найти отца и сообщить ему, что Архитектор везет Трисс на вокзал. Если он не получит известий от нее или от меня до завтрашнего утра… значит, мне не повезло и ему придется найти способ остановить церемонию. Он может объявить… что на вокзале пожар или что внутрь попала собака… что угодно, лишь бы они не опускали верхушку.

— Но он никогда меня не слушает! — возразила Пен.

— На этот раз послушает, — твердо сказала Триста. — Все будут пытаться тебя успокоить, отвести к доктору, напоить молоком и уложить спать. Но ты должна во что бы то ни стало поговорить с отцом.

Пен оглянулась на припорошенную снегом улицу. Она выглядела совершенно беззащитной, и у Тристы сжалось сердце при мысли о том, чтобы отправить ее одну через весь город ночью. Но старые доки сейчас стали еще более опасным местом.

— Пойдем со мной! — воскликнула Пен. — Раз мы знаем, куда Архитектор отвезет Пен, тебе не обязательно следить за ними…

— Обязательно, — ласково перебила ее Триста. — Ты видела, как трудно было попасть в Подбрюшье. Если Архитектор спрячет Трисс на вокзале, как ее найдут? Я должна попытаться спасти ее до того, как он это сделает.

Триста стянула с себя одеяло и сильно закутала Пен, так что та стала похожа на персонажа рождественской пьесы.

— Если ты потеряешься или испугаешься, найди полицейского или скажи кому-нибудь, чтобы тебя отвели домой за вознаграждение, — посоветовала Триста. — Сначала я не решалась отправлять тебя домой, опасаясь, что мистер Грейс навредит тебе, но сейчас его там нет. Он здесь.

— Я не боюсь, — яростно запротестовала Пен, дрожа под одеялом. — Я никогда не боюсь.

— Я знаю, — сказала Триста, потянувшись к сестре. Их объятия были короткими, холодными и влажными. — Иди. Быстро!

Приземистая фигурка в одеяле понеслась прочь, словно маленькое привидение, скользя по свежему снегу. «Прощай, Пен».

Триста осталась одна. С уходом сестры она почувствовала холод и странную легкость, Пен была сродни пальто — тяжелому, но согревающему. Триста не думая сбросила чужие туфли и оставила их в переулке. Снег обжег ее подошвы, она была живая, живая и ощущала это каждую секунду. Она открыла рот и попробовала снежинки на вкус, чувствуя, как они пощипывают язык и от них ноют зубы.

«Теперь некому больше судить меня, говорить мне, что делать. Не на кого производить впечатление, некого разочаровывать. Пришло время узнать, кто я такая».

Триста поискала глазами пальто женщины-запредельницы рядом с жаровней, на случай если потребуется маскировка. Но от пальто ничего не осталось, за исключением нескольких обугленных клочков и запаха горелых перьев. Она изучающе оглядела фасад пансиона, перепрыгнув с подоконника на подоконник, забралась на крышу и там нашла себе укромное место между дымовыми трубами. Камины топились, так что трубы были горячими. Не боясь замерзнуть, она могла наблюдать за улицей, невидимая на фоне неба. Она устроилась поудобнее, скорчившись, словно горгулья. Волосы были влажными от падающего снега.

С ее наблюдательного пункта снег казался широко раскинувшейся стаей белых хлопьев, колыхавшейся от малейшего дуновения ветра. Она смотрела, как он неустанно ложится на подоконники и пороги, с кроткой настойчивостью давит на проходившие по низу крыши водосточные трубы, готовые треснуть.

Время от времени на улице парами или тройками появлялись запредельники. Никто из них ее не замечал. Некоторые оставляли в снегу следы, как от раздвоенных копыт, будто оленьих, кое-где тянулись отметины от хвоста. Люди же попрятались, как будто чуяли чужаков. В пабах вдоль реки постепенно замерли звуки. Ни стук копыт, ни шум двигателя не нарушали установившееся молчание. Снег завладел всем.

В отдалении церковные колокола отбивали время, но их голоса звучали приглушенно и растерянно, словно у ночных стражей, потерявших в бурю свое оружие.

По мере того как темнота сгущалась, к причалам прибывали новые лодки, и снежная стена расступалась перед ними, словно прозрачный занавес. Здесь был маленький паром из ореховых скорлупок, и его паруса из паутины едва не рвались под тяжестью снежинок. Потом появилась белая лодка из ивняка, обтянутая кожей, с поврежденным бортом, напоминающим зазубренную половинку яичной скорлупы. Сразу за ней — плот из крашеных палок, связанных покрытыми плесенью лентами, на котором сгрудилась стайка тихих, одетых в серое детей.

Каждый раз, когда Триста моргала, казалось, запредельников становилось все больше, они заполняли улицу, молча выжидая в своих пальто цвета неба. Скоро они стояли уже около каждого причала, у каждой стены, в каждом дверном проеме. Некоторые легко приземлились на крыши, сложив крылья, словно зонтики, или вычищая их клювом.

Приближалась полночь — Триста почувствовала это. Снег закружился с новой силой, холод усилился. По всем старым докам запредельники подняли головы, уставились в темноту и зашипели.

В остальных частях города глухо звонили церковные колокола. Триста едва обратила на них внимание. Ее взгляд был сосредоточен на черном, как ночь, трамвае с двумя вагонами, неожиданно, словно из воздуха, появившемся в поле зрения и скользившем по дороге без рельс. Поравнявшись с причалами, он вмиг остановился, даже не замедляясь, и вагоны не стукнулись друг о друга.

Без движения трамвай выглядел совершенно заурядно. У всех вагонов были винтовые лесенки спереди и сзади и привычные деревянные рамы, а на бортах — реклама мыла для рук. Как и у обычных трамваев, в передней и задней части вагонов были открытые площадки, чтобы их можно было прицепить любым концом, и уютные круглые фонари. Но чего в нем не было, так это водителя — обычного водителя, одетого в непромокаемую ткань и бросившего вызов снегу и ветру. Трамваем никто не управлял.

Половина запредельников вошли в вагоны и расселись в салонах первого этажа или поднялись по винтовой лестнице на второй, открытый этаж — что-то вроде балкона. Остальные собрались у дверей, подрагивая от нетерпения.

Двери головного вагона не открылись, и никто не попытался туда войти. На миг Триста увидела Архитектора в одном из нижних окон, он с королевским достоинством махал кому-то затянутой в перчатку рукой. Рядом с ним был кто-то ростом пониже, с бледным лицом, скрытом под полями шляпы…

Дзынь-дзынь. Трамвай звякнул, и этот звук тоже был неестественным в своей обыкновенности. Трамвай снова тронулся, с головокружительной скоростью уносясь по докам. Те, кто не сел в вагоны, устремились за ними серо-коричневой волной, подскакивая и подпрыгивая. На всех окрестных крышах заметались силуэты, некоторые раскрыли крылья, похожие на оборванные плащи или листья, другие прыгали с крыши на крышу с легкостью блохи.

Сделав глубокий вдох, Триста выскочила из своего укрытия и присоединилась к ним. Первый прыжок чуть не стал для нее последним. Она не оценила, насколько предательскими стали покатые крыши под снегом. Белое покрывало заскользило под ее весом, она потеряла равновесие и чуть не упала на камни мостовой. Вовремя ухватившись за каминную трубу, Триста выровнялась и продолжила прыгать, каждый раз приземляясь на четвереньки и впиваясь когтями-шипами в щели между черепицами.

Впереди трамвай резко повернул направо, уходя от реки в сторону. Без малейшего усилия он поднялся вверх по фасаду ближайшего дома, потом покатил по крыше, оставляя за собой две темные полосы. Потом снова сменил курс, ускорился и продолжил ехать по крышам, накреняясь параллельно скату. Полузаметная серая масса следовала за ним, словно стая гигантской мошкары.

Триста бросилась в погоню, доверившись своим инстинктам и когтям. Ее волосы развевались при каждом прыжке, и ветер холодил стиснутые зубы. Сердце билось чересчур сильно, но для нее это ровным счетом ничего не значило, словно забытые вещи постукивали в старом ящике.

Она едва замечала других участников этих безумных скачек, хотя они окружали ее со всех сторон. Шум их крыльев бился в ее ушах. Ее ноги касались уродливых следов на крышах. Время от времени она встречалась взглядом с глазами цвета лишайника или ловила оскал зубов, обнажившихся в дружеской усмешке. Она почувствовала вкус снежинок и осознала, что ее рот открыт, что она улыбается.

Внезапно все показалось игрой. Трамвай несся извилистым путем, и она мчалась следом за ним, увеличивая скорость. Она была котенком, прыгавшим за веревкой. Она собрала всю энергию и рванулась вперед с удвоенной силой.

Триста вскочила на подножку в конце заднего вагона. Она хорошо рассчитала прыжок и знала, что приземлится где надо. Ее колени рефлекторно согнулись, готовясь смягчить удар, и она вытянула руку, собираясь схватиться за ручку. Но в этот миг все изменилось прямо у нее на глазах.

Грохот двигателя превратился в стук копыт и скрип колес. Вместо металлической подножки Триста наткнулась на что-то, показавшееся скользкой деревянной стеной, ударилась челюстью и задохнулась. Она попыталась уцепиться за что-нибудь, оставляя царапины на окрашенном в черный цвет дереве, но не удержалась и упала, ударилась о покатую черепичную крышу, покатилась по снегу и перевалилась через край. Чудом в последнюю минуту ухватившись за водосточную трубу, Триста не упала на дорогу.

Несколько секунд с пересохшим ртом она висела в таком положении. Вокруг себя девочка обнаружила выпавшие из нее кусочки: сухие листья, скомканные страницы дневника, пряди волос… у нее не было времени подбирать их. Цепляясь когтями за кирпичную кладку, она забралась обратно на крышу.

Куда повернула черная карета? Где ее шипящее сопровождение? Все исчезло, проглоченное снежным бураном. Но на окрестных крышах остались следы, которые снег торопился стереть. Лисьи лапы, оленьи копыта, необутые детские ножки… и среди них следы колес и полумесяцы лошадиных копыт.

Триста смахнула снег с ресниц и снова бросилась в погоню. Она неслась по крышам трущоб, потом по маленьким ухоженным улицам изысканных торговых районов. Время от времени тянущее чувство в боку говорило ей, что она потеряла ветку, безделушку, клочок бумаги.

Туда, вперед! Три черные кареты неслись по крышам, а вокруг них летела и скакала свита. У Тристы дрожали ноги, но она отваживалась на более длинные и безумные прыжки в попытке нагнать их. Она вскочила на крышу муниципального совета, потом на верхушку памятника войне и наконец приземлилась на запятки последней кареты.

На этот раз пальцы ее ног вцепились в доски и она вонзила когти в дерево кареты. Она удержалась, даже когда карета снова и снова меняла форму. В один миг она цеплялась за запаску огромного черного «даймлера». В следующий — обхватывала хвост гигантской черной змеи. Наконец ее странный транспорт снова обрел очертания трамвая. Она с шумом приземлилась на его заднюю площадку, схватившись за поручни, чтобы обрести равновесие.

Переводя дух, Триста бросила взгляд сквозь стекло в нижний салон вагона. Ей предстала подозрительно невинная сцена. Из маленьких круглых ламп на потолке лился электрический свет. Розово-зеленые плакаты рекламировали «Транспортные услуги Сорокопута» и заявляли: «Элчестер, ваш дом вдали от дома!» Все сиденья были заняты, пассажиры хорошо одеты и безмолвны, большинство из них устремили взор на свои колени или смотрели друг на друга с немой безмятежностью. Все были одеты в серо-коричневые пальто, серо-коричневые шали, серо-коричневые шляпы. Кто-то читал, но буквы в книгах и газетах двигались и наползали одна на другую. Триста заметила женщину из кондитерской, похожую на утопленницу, она скромно пудрила нос компактной пудрой. В дальнем конце вагона сидел Сорокопут, смакуя масло из своей серебряной коробочки.

Триста не рискнула пройти сквозь этот вагон. Может быть, новоприбывшие не в курсе, кто она такая, но Сорокопут знает ее. Единственный способ миновать его незамеченной — забраться на второй этаж.

Ей показалось, что кто-то шелохнулся, поднял голову и повернул к ней бледное лицо, и Триста пригнулась, чтобы скрыться из виду. На трясущихся ногах она поднялась по винтовой лестнице, а ветер сыпал в глаза снег и рвал одежду. Наверху ветер дул еще яростнее. Здесь стояли деревянные лавки, скользкие от растаявшего снега. За них цеплялась горстка неразличимых фигур, которые бросало взад-вперед, когда вагон менял направление и становился на дыбы. Иногда они слетали со скамеек, отчаянно хлопая крыльями в попытке вернуться на место. Никто не обратил на Тристу ни малейшего внимания.

Опустившись на четвереньки, чтобы укрыться от ветра, Триста поползла вперед мимо скамеек. Снег тяжело ложился на волосы и обжигал уши. Добравшись до передней части вагона, она быстро схватилась за перила, крепко сжав их пальцами рук и ног, и собралась было перепрыгнуть на второй вагон. Расстояние было невелико, но оно изменялось непредсказуемым образом, когда вагоны кренились и меняли курс, и Триста помедлила, пытаясь рассчитать прыжок. В этот миг трамвай прорезал колонну густого дыма из трубы, ослепив ее и вырвав у нее вскрик. Какое-то время она могла только цепляться за перила, зажмурившись и пытаясь унять кашель. Смаргивая паутину с глаз, она услышала слабый стук шагов по винтовой лестнице за спиной. В панике она обернулась, опасаясь, что это Сорокопут. Кто-то действительно шел по крыше по направлению к ней, прикрывая рукой лицо. Его краденое пальто хлопало, волосы ерошил беспощадный ветер.

Это был мистер Грейс.

ГЛАВА 41

НАЙТИ ЛЕДИ

«Нет! Здесь же, наверное, полсотни запредельников, почему он до сих пор преследует меня?»

Отчаяние придало ей сил, Триста наконец прыгнула и ловко приземлилась на империале[19] второго вагона. Она поползла к переднему краю, не осмеливаясь смотреть по сторонам, потом рванулась к винтовой лестнице на первый этаж. Наполовину соскользнув, наполовину прыгнув вниз, она перескочила через предательскую щель и оказалась на задней площадке головного вагона.

Раздался топот шагов, и в поле зрения показался мистер Грейс; он спускался по лестнице, которую она только что преодолела, и жмурился от снега, оскалив зубы.

— Не надо! — взмолилась она, пока он клацал по ступенькам. — Прекратите, мистер Грейс! Вы все испортите!

— В этом и заключается мой план, — ответил он и бросился на площадку, где стояла Триста.

Тристе в голову пришла отчаянная мысль. Один хорошо рассчитанный толчок или удар когтями — и он потеряет равновесие и упадет. Упадет на мостовую и будет лежать там, сломанный, как кукла Ангелина. Но она не позволила этой мысли управлять ею. Она замерла, и в следующий миг мистер Грейс с грохотом приземлился на площадке рядом с ней. И все вмиг переменилось. Он был большой, а она маленькая хрупкая кукла. Он попытался схватить ее.

— Не надо! — вскрикнула она и пригнулась.

Щелк. В его руках возникли длинные черные ножницы. Он снова превратился в ночной кошмар, в портного в красных штанах из страшных детских сказок. Он ринулся на нее, и она отступила, но слишком поздно. Одно лезвие пронзило ткань воротника, приколов его к деревянной раме окна. Другое он держал вплотную к ее шее, одно движение — и он перережет ее.

— Послушайте, пожалуйста! — Она снова стала несчастным маленьким чудовищем, и ее глаза затянуло паутиной. — Я на вашей стороне! Я тоже пытаюсь спасти Трисс! Если вы только послушаете меня, мы вместе сможем победить Архитектора!

Мистер Грейс внимательно смотрел на нее секунду, слегка приподняв брови. Он задыхался после погони, пальцы посинели от холода. Волосы были покрыты снегом, и ручейки воды стекали по лицу, словно слезы.

— Вы, нечисть, скажете что угодно, лишь бы спасти свои уродливые жизни, да? — тихо пробормотал он. Его глаза были мрачными, как ночь.

Смерть жены и потеря ребенка. Бездонная расщелина горя, разделяющая их. С отчаянием Триста поняла, что, несмотря на все способности подменыша, это единственная пропасть, которую она не в состоянии перескочить.

— Архитектор! — закричал портной во всю мощь легких. — У меня твоя…

«Дочь? Приспешница?» Триста не стала ждать окончания предложения. С силой, утроенной из-за паники, она дернулась вбок, порвав воротник и оставив на ножницах клочок ткани. Не успел портной отреагировать, как она запрыгнула на гладкую крышу трамвая и на четвереньках поползла прочь.

Кто-то под ней распахнул дверь — то ли сам портной, то ли кто-то изнутри. Она понятия не имела, что происходит внизу. Знала одно — это происходит не с ней.

Воздух стал пахнуть влагой. Глянув вбок, Триста с ужасом осознала, что трамвай мчит по реке, по своему собственному расплывающемуся, удивленному отражению. Стая чаек разделилась надвое перед несущейся махиной и в панике умчалась, одна из птиц задела крылом щеку Тристы. Подталкиваемая ветром, Триста скользнула вперед по крыше и спустилась по носовой части трамвая, цепляясь за выступы корпуса и детали отделки. Мягко приземлилась рядом с пустой кабиной водителя, всмотрелась сквозь стекло в нижний салон.

Этот салон был роскошнее других: сиденья обтянуты чем-то вроде зеленого бархата, окна в рамах из золотисто-коричневого дерева, лампы в маленьких зеленых абажурах. Внутри она увидела троих людей. В дальнем конце стоял мистер Грейс, дверь за его спиной была распахнута. Он все еще был одет во влажное пальто из перьев, хотя оно яростно дергалось, словно пытаясь соскочить. Волосы прилипли к лицу, на котором была написана ледяная решимость. В руках он держал огромные черные железные ножницы.

В нескольких ярдах от портного стоял его противник. Даже со своего места Триста узнала гладкие медовые волосы, идеально скроенное пальто, широкие штаны и почувствовала ослепительную, солнечную ауру в сочетании с небрежным щегольством. Это был Архитектор.

Намного ближе, прижавшись спиной к окну, сидела русоволосая девочка лет одиннадцати. На ней были белая шляпа и пальто, она ссутулилась и сжала руки на коленях. Усилием воли Триста втянула когти-шипы и осторожно постучала в стекло двери. Девочка изумленно повернула голову и увидела ее лицо.

Триста будто смотрела на свое собственное отражение, бледное и несчастное в обрамлении блестящих аккуратных кудряшек. Розовый ротик скривился от страха и изумления, сложившись в гримасу, которую Триста столько раз чувствовала на собственных губах.

Триста поманила девочку и отчаянно произнесла одними губами: «Иди сюда!» Трисс поколебалась, испуганно глянув на Архитектора. «Пожалуйста! — шевелила губами Триста. — Быстрее!»

Трисс начала украдкой бочком двигаться на сиденье в направлении Тристы, не сводя глаз с Архитектора. Тем временем Триста аккуратно приоткрыла дверь. Теперь до нее доносились звуки разговора.

— Знаете, сэр, — говорил Архитектор своим текучим, музыкальным, слегка взволнованным голосом, — у меня такое ощущение, будто у вас нет билета на эту поездку.

— Я надеялся, что это удовлетворит любых кондукторов. — Портной поднял ножницы, и в его голосе звучала скорее сталь, чем шутка. — Вы хотите предъявить претензии министерству транспорта?

Смех Архитектора напоминал жужжание бензопилы, погруженной в мед, и прервался неожиданно.

— О, едва ли. Что ж, полагаю, мне следует чувствовать себя польщенным, раз вы так решительно настроены занять место в моем вагоне. — Триста уловила в его голосе опасную любезность. — Может быть, вы присоединитесь к нам и отдохнете, выпьете что-нибудь?

— Считаю себя обязанным сказать вам, — произнес портной сквозь зубы, — что вы зря тратите на меня свои чары. Я вижу вас таким, какой вы есть, Архитектор.

— Неужели? — И снова у Тристы возникло неуютное ощущение, будто вот-вот треснет чайная чашка, полная кипятка. — Неужели, повелитель ножниц?

Мистер Грейс и Архитектор были слишком поглощены беседой, чтобы обращать внимание на то, что происходит в другом конце вагона. Триста решила рискнуть и прошептала:

— Трисс, я пришла спасти тебя! Снимай шляпу, туфли и пальто! Быстро! Пока эти господа заняты беседой!

Трисс выглядела озадаченной, но торопливо подчинилась и завозилась с пуговицами.

— Итак, — продолжил Архитектор, — вы думаете, что видите мир ясно?

— По сравнению с большинством моих знакомых, — сухо ответил портной, — я вижу его ясно, как стекло.

Он стоял в позе фехтовальщика, но Триста не могла понять, планирует он внезапное нападение или торопливое отступление.

— И это, боюсь, ваша проблема, — вздохнул Архитектор. — Ибо мир, мой друг, не ясен. Он с пятнами и прожилками, как кровяная колбаса. Так что если вы видите его кристально ясным, значит, с вашими глазами что-то не так. Или, возможно, вы их не используете. Может быть, вы смотрите своими ножницами. Отвратительная штука эти ножницы. Они созданы лишь для одной цели. Разделять, резко и вероломно. Щелк-щелк. Все или на этой стороне, или на той. Ничего посередине.

Когда Архитектор произнес слово «ножницы», мелодичные интонации его голоса надломились, словно иголка проигрывателя встретила царапину на пластинке.

— Это лучше, чем прятаться в сером облаке лжи, — сурово заявил мистер Грейс.

— Но вы носите наш серый цвет! — рассмеялся Архитектор. — Вы сами сделали себя птицей нашего полета. И, — он резко сменил интонацию, — я думаю, он вам идет.

Жест Архитектора в сторону мистера Грейса был таким незаметным, таким небрежным, словно он выбросил сигаретный окурок. Но у портного перехватило дыхание, будто его ударили кулаком, и он сложился вдвое. Перья его пальто бешено затрепетали, по ним спиралями побежала рябь, словно ветер колыхал пшеничное поле. Он закашлялся, при каждом выдохе выбрасывая из легких крошечные перышки цвета пыли.

Темные волосы стали выпадать, обнажая сероватый скальп. Голова задергалась — быстро, по-птичьи. Из воротника, рукавов и брючин стремительно пробивались пепельные и светло-серые перья. Потом его голова начала уменьшаться до размеров кокосового ореха, яблока, яйца…

— Трисс! — прошипела Триста, видя, что превращение отвлекло ее двойника. — Иди сюда! Быстро!

Она открыла дверь шире, и Трисс бросилась к ней. Оказавшись на ветру, она раскрыла рот от удивления при виде стремительной реки под ними. Триста выхватила пальто, туфли и шляпу из ее послушных рук и быстро оделась.

— Что нам теперь делать? — спросила Трисс. — Куда мы пойдем?

Сердце Тристы билось в горле, пока она осматривалась в поисках вдохновения. Архитектор может заметить отсутствие девочки в любой момент.

— Я покажу, — резко сказала она. — Иди сюда, встань рядом со мной.

Она оттащила Трисс от двери к краю площадки.

— Что такое? — спросила Трисс, ее глаза слезились. — Куда смотреть?

Трамвай начал поворачивать к берегу, справа приближался черный край Новых Доков.

— Извини, — прошептала Триста и, когда трамвай достиг мелководья, изо всех сил толкнула свое второе «я» в спину.

Пойманная врасплох, Трисс упала. Рев ветра поглотил ее изумленный вскрик и последовавший за ним вскоре мягкий всплеск.

«Она умеет плавать, — сказала себе Триста, наклоняясь и отчаянно всматриваясь в воду в поисках признаков жизни. — Я знаю, что умеет. Я помню, как меня учили плавать. И я столкнула ее там, где мелко…»

Да, вот оно: брызги пены, маленькая головка и отчаянно хлопающие белые руки недалеко от причала. Триста закрыла глаза, почувствовав облегчение.

Вдруг на ее плечо легла широкая ладонь, решительно оттаскивая ее от края площадки.

— Что, черт возьми, ты замышляешь? — злобно спросил Архитектор. — Ты хочешь прыгнуть в реку? В таком состоянии? Или, может быть, ты собиралась позвать на помощь?

Триста ничего не ответила и лишь склонила голову, когда он вел ее обратно в салон и усаживал на зеленое бархатное сиденье. Она сложила руки на коленях, как это делала Трисс.

Что-то металось внутри салона, ударяясь о лампы, словно мотылек. Это была птица, крупная, но когда она начала линять, то уменьшилась в размерах.

— Ж-ж-ж-ж-ж! — пыталась она что-то сказать, ударяясь о стены и стекла. Ее крошечное личико обезумело от ненависти. В дальней части трамвая горкой валялась одежда мистера Грейса. Других признаков портного не было.

— Ты только взгляни на себя. Волосы мокрые, — заметил Архитектор, садясь рядом с Тристой. — Вы можете умереть раньше времени, мисс Кресчент.

Сердце Тристы дико колотилось в грудной клетке, в точности как птица, в которую превратился мистер Грейс.

«Я не могла прыгнуть вместе с Трисс. Не могла. Он бы заметил, что она пропала, и начал бы ее искать. Кроме того, мне нужно заполучить часы».

ГЛАВА 42

ВРЕМЯ ИСТЕКАЕТ

Хотя Триста изо всех сил старалась не поднимать голову, время от времени она осмеливалась бросить взгляд в окно. Мимо проносился Элчестер в своих белых одеяниях. Пролетали освещенные окна, хрупкие и крошечные, как мотыльки.

Затем трамвай нырнул вниз. Он коснулся земли, содрогнувшись, и Триста уловила новые звуки. Ровный металлический скрип, переходящий на визг каждый раз, когда они заворачивали за угол, и удары, напоминающие стук сердца.

Увидев знак железнодорожного переезда, Триста поняла, что трамвай, должно быть, едет по недостроенным путям, ведущим к новому вокзалу. Вид теперь закрывали леса, доски, шаткие заборы. Триста почувствовала, как трамвай замедляет ход и останавливается.

— Вам совсем не понравилась поездка, мисс Кресчент? — Архитектор потянулся и похлопал ее по руке. — Не беспокойтесь, это ваше последнее путешествие.

Затем он схватил ее запястье, так что у Тристы заломило пальцы. Она не сопротивлялась, когда он поднял ее на ноги и повел к выходу из салона. Спускаясь на землю, сквозь вуаль волос она не сводила взгляда с запястья Архитектора. Под накрахмаленной манжетой выступало нечто, что вполне могло быть армейскими часами.

Перед ней возвышался вокзал, его покрытые снегом очертания слабо мерцали в темноте. Форма была незавершенной, верхушку еще не поставили на место. Строение выглядело слишком мощным для окружавших его деревянных лесов. Разглядывая его, Триста не могла взять в толк, почему никто в Элчестере не понял, что в самом его сердце строят огромную призрачную могилу.

Остальные запредельники рекой текли из вагонов и опускались с неба, взметая клубы снега. Не тратя времени, одни устремились внутрь пирамиды, другие, не обращая внимания на очевидные арки и входы, взбирались, прыгали и взлетали по покатым бокам.

Архитектор торжественно подвел Тристу к подножию пирамиды, и, когда они приблизились, стая серых птиц сгрудилась перед ними, образовав своими телами несколько грубых неустойчивых ступеней. Архитектор невозмутимо начал подниматься по этой лестнице, ведя Тристу. Она чувствовала, как птицы корчатся и вскрикивают под ее весом. Как только они миновали очередную ступеньку, она рассыпалась, и птицы взлетали выше, чтобы сформировать новую для поднятой ноги Архитектора.

Так по ступеням из птичьих спин они забрались на верх пирамиды и оказались у зияющего квадратного отверстия. Секундная пауза, и Архитектор опрокинулся вперед, в темноту, потащив Тристу за собой. Головокружительное падение — и миг, когда мир вывернулся наизнанку. Когда в голове у Тристы прояснилось, они вдвоем стояли на полу комнаты, углы которой сердито смотрели друг на друга, словно разъяренные кошки.

Мимо них пронесся поток запредельников, через освещенную фонарем арку они влетали в помещение, где располагался то ли банкетный зал, то ли джаз-клуб. Свечи бросали отблески на хромовые поверхности, дикое ржание переплеталось со звуками саксофона.

— О, это место не для тебя, милочка, — с едва сдерживаемой свирепостью прошептал Архитектор. — Весь этот свет, эти звуки! Подумай о своих мигренях. Нет, тебе нужны тишина и темнота.

Он открыл дверцу, которую Триста сначала не заметила, и затащил ее в узкий каменный коридор. Из светильников на стенах лилось серебристое пламя, ленивое и едва освещающее помещение, — скорее печальное воспоминание об огне, чем сам огонь.

Коридор снова и снова раздваивался. Архитектор сворачивал то вправо, то влево с головокружительной скоростью, прокладывая дорогу сквозь лабиринт.

— Быстрее! Твоим молодым ногам полезны упражнения.

Архитектор перешел на широкие шаги, потом на бег, и Триста едва не падала, когда он волок ее то по вестибюлям, на стенах которых были высечены сотни глаз, то вверх и вниз по извилистым лестницам.

Наконец он влетел в большую комнату с куполообразным потолком и покатым полом, сходившимся в центре к круглому колодцу. Он с силой толкнул свою пленницу, и она упала, задыхаясь и уронив шляпу.

— Добро пожаловать в твой новый дом. — Теперь в Архитекторе не осталось ни капли обходительности или учтивости. Это были семь футов трепещущей злобы, и его серебристые глаза пылали ярче факелов. — Твой отец построил его для тебя, и, когда рассветет, он его запечатает. Можешь сколько угодно искать выход — ты не сумеешь. Если хочешь, можешь плакать тут, пока не умрешь от голода или нехватки воздуха. Если желаешь быстрой смерти, можешь броситься в колодец. Он бесконечный, но ты нет. Он будет пить твои крики, пока ты не ослабеешь и, кроме них, ничего не останется.

— Нет! — Триста вскочила и отчаянно схватила его за руки. — Не оставляйте меня здесь! Пожалуйста!

Несколько секунд Архитектор наслаждался плачем и мольбами девочки, но потом фыркнул с отвращением и грубо оттолкнул ее.

— Что за жалкое создание.

Потом заметил, что его рука стала липкой от паутины, а не мокрой от слез, и на запястье больше нет часов. С изумлением и яростью он устремил стальной взгляд на свою пленницу, крепко сжимавшую поцарапанные армейские часы щуплыми руками. Девочка подняла голову, и Архитектор увидел колючую улыбку.

— Привет, папочка, — ощерилась кукушка.

Яростный крик Архитектора прозвучал флейтой в сердце урагана. Комната содрогнулась, по разрисованному спиралями потолку побежали трещины. Он бросился к ней, но она отскочила, приземлившись на четвереньки и выпустив когти-шипы.

— Где она? — спросил он.

— Ушла, — прошипел подменыш. — Догадаетесь когда? Догадаетесь, сколько времени я нахожусь рядом, смеясь над вами?

Архитектор откинул голову и издал очередной наивно-детский вопль, и вся комната закачалась, как колокол, толкая Тристу к темной зияющей дыре в самом центре. Архитектор пошел на девочку, а она пыталась сохранить равновесие, потому что плиты задвигались и стали на дыбы под ее голыми ногами. Архитектор казался больше комнаты, темнее сердцевины торнадо. И все же он сохранял человеческий облик, его светлые глаза пылали огнем, и руки пытались схватить ее.

Комната швыряла ее во все стороны, и она больно ударялась о стены и пол. Ее кожа рвалась, словно платье по швам. Она падала и растягивалась на полу, выкашливая броши и наперстки. Но всегда снова оказывалась на ногах, как раз вовремя, чтобы уклониться от очередной попытки Архитектора схватить ее. И не выпускала часы.

Пирамида… Это было дитя Архитектора, одно из тех мест, которые были ему больше подвластны, чем остальной мир. И все же снова и снова его пальцы хватали воздух, потому что в моменты ярости Архитектор не мог себя контролировать. «Но я слабею. Каждый прыжок требует все больше и больше усилий. Я двигаюсь медленнее. Мое время истекает…»

Еще один болезненный удар об пол. Она оказалась слишком нерасторопной, чтобы подняться. Почувствовала, как в ее волосы вцепились сильные пальцы. Триста отчаянно схватилась за руку Архитектора, а тот неуклонно волок ее к колодцу…

Его хватка ослабла, когда прядь волос превратилась в пригоршню листьев. Триста вскочила на ноги, неожиданно оказавшись с тыла своего врага. Изо всех сил она бросилась ему на спину, комната покачнулась, и они вдвоем покатились вперед. А когда расцепились, Триста упала на живот и тотчас вонзила когти рук и ног в трещины в полу, чтобы удержаться.

Архитектор же покатился дальше и мягко перевалился через край колодца. Его вопль заставил девочку свернуться в клубок и зажать уши. Он длился и длился, становясь тоньше и угасая, пока от него не остался только звон в ушах.

Триста пыталась отдышаться, лежа на каменных плитах, и смотрела на часы, которые продолжала мертвой хваткой сжимать в руке. Медленно, с трудом села, обнаружив, что солома с легким шорохом высыпается из прорех в ее теле. Когтями откинула крышку часов. Там среди шестеренок лежала маленькая прядка выцветших темных волос. Триста осторожно извлекла ее, и крошечный механизм возобновил ход.

Она закрыла глаза и представила, как призрак брата выскальзывает из хватки шестеренок и убегает, избавившись наконец от объятий зимы. Ей показалась, что мягко дунул ветер, словно вздохнул, и снова воцарилась тишина.

— Прощай, Себастиан, — прошептала она.

Архитектор заколдовал часы, чтобы они повелевали временем, а не просто были его слугой. Волосы Себастиана привязали его к часам, и, когда те остановились, он оказался в ловушке между жизнью и смертью. Но часы были связаны не только с Себастианом. Себастиан завещал их Вайолет, женщине, которая была ему дороже всего на свете. Так что они поймали в ловушку и ее, привязав к неумирающему мертвецу и его бесконечной зиме.

Тиканье часов означало свободу для Себастиана, свободу для Вайолет. Но сейчас оно отсчитывало последние секунды жизни Тристы.

«Мое время закончилось, — подумала она, когда листья посыпались перед ней, словно конфетти. — Мое время закончилось». А потом в ее сознание пробились слова Архитектора: «Часы можно научить повелевать временем, а не просто быть его слугой».

Она уставилась на часы, едва осмеливаясь додумать свою мысль. Ее время истекало, но в ее ладони лежало то, что, возможно, остановит неизбежное. Если она свяжет эти часы с собой… положит в шестеренки то, что принадлежит ей… Но что у нее есть своего? Волосы — листья, тело — обрывки чужой жизни. Все, что у нее есть, она одолжила, в точности как сказал ей во сне Гриммер. Она мусор и листья, а не живой человек.

— Но я человек! — заплакала она, и ее голос многократно отразило эхо. — Я настоящая! У меня есть имя!

Имя. Наконец ее осенило. Пальцами, все больше напоминавшими ветки, она сняла ожерелье из бусин, на котором Пен нацарапала ее новое имя. По крайней мере это принадлежит ей и только ей. Ее зрение затуманилось, Триста сунула хлопчатобумажную нитку в механизм. Шестеренки схватили нитку, нежно стиснули и… остановились.

Ее разбудили звуки. Рев машин, вибрация и грохот. Шипение песка. Выкрики и приказы. Стук механизмов, скрежет и стон металла, проверяемого на прочность.

Триста открыла глаза и обнаружила, что ей есть что открывать. В ее ладони лежали часы, и да, у нее была ладонь. Она с трудом села, ухватившись за прореху в боку. Несмотря на слабость и боль, она все еще была Тристой, которая могла чувствовать. Странная легкость в голове была готова превратиться в радость, но плохо понимала, как это делается. Ей потребовалась секунда для понимания, что означает грохот. Эти звуки производили не запредельники. Это строительный шум. Где-то снаружи обычные рабочие готовились опустить крышку на вершину пирамиды вокзала. Ее время все-таки истекало.

Она неловко поднялась на ноги, засунув драгоценные часы в карман, и побрела к выходу, время от времени нагибаясь и подбирая фрагменты своих внутренностей. Снаружи раскинулся каменный лабиринт Архитектора. «Можешь сколько угодно искать выход, — сказал ей Архитектор. — Ты не сумеешь». Но Архитектор не подумал, что Триста оставила след, хотя и против воли. Он волок ее коридор за коридором, и на его пути были разбросаны клочки и листья. Сейчас, опираясь о стены, Триста шла по ним обратно.

Она идет недостаточно быстро. Снаружи до нее доносились речи из громкоговорителя и аплодисменты толпы. Потом низкая вибрация, словно включили гигантский кран…

…который снова выключили. Воцарилось молчание, потом послышались недовольные и озадаченные голоса, они все говорили и говорили. Новые речи, на этот раз извиняющиеся. «Они остановились. Они остановились! Пен, чудесная Пен! Ты это сделала! Заставила их остановиться».

Наконец она нашла дверцу, через которую Архитектор втащил ее в лабиринт. Охваченная мучительной надеждой, она распахнула ее и замерла.

Комната за дверью была набита запредельниками. Лица, лишенные масок, смотрели на нее, и их черты были искажены злостью и горем. Во главе стоял Сорокопут, и под цилиндром его глаза пылали.

— Архитектор! — пронесся шепот по толпе. — Архитектор! Архитектор!

Триста вспомнила долгий вопль, и ее сердце упало. Они все слышали. Они знают, что случилось. Ни слезы, ни мольбы не утешат их, ведь они утратили своего героя, своего спасителя. Поэтому она не стала ни плакать, ни умолять. И взглянула прямо в глаза Сорокопуту.

— Они остановили работы, вы это заметили, Сорокопут? Пирс Кресчент не позволит им опустить верхушку пирамиды, пока не убедится, что я в безопасности. И если нет, то здание останется недостроенным. Небезопасным для всех, кто хочет здесь жить.

Неуверенная дрожь пробежала по толпе, и все лица обратились к Сорокопуту. Триста верно угадала, что в отсутствие Архитектора лидером стал Сорокопут.

Его бульдожьи черты исказились. Ей снова показалось, что она видит изогнутый клюв, который на этот раз хочет перекусить ее пополам или раздавить, как орех. Все, что ему требуется, — это сказать одно слово, и его сородичи растерзают ее. Но она поняла: это последнее, что он сделает. Он связан волшебным обещанием не вредить ей, прямо или косвенно.

— Если вы не заключите мир с Пирсом Кресчентом, — продолжила Триста как можно спокойнее, — это означает катастрофу для всех — рано или поздно. Для него, и для вас, и вашего народа. Вы позволите мне поговорить с ним от вашего имени? Или вы сделаете ту же ошибку, что и Архитектор, и погубите все ради мести?

Несколько секунд Сорокопут продолжал ершиться, но потом сделал короткий сердитый жест в сторону остальных, неохотно отступивших к банкетному залу. В глазах-пуговицах Сорокопута горели не только ярость и возмущение, когда он рассматривал живую, дышавшую Тристу. Он словно наблюдал уму непостижимый фокус.

— Как ты… — В его серых глазах мелькнуло что-то вроде уважения.

— Вероятно, вы сделали меня лучше, чем собирались, — ответила Триста.

Он уставился на нее, потом покачал головой.

— Кто-нибудь, подайте леди лестницу, — рявкнул Сорокопут через силу. Его взгляд скользнул по дырам и прорехам, и он брезгливо поморщился. На его лице отразились противоречивые чувства. В конце концов он поддался импульсу. — И… пока мы ждем, иголку и нитку! — Он одарил кукушку зловещей улыбкой. — Мы не друзья, кукушка, но, если я позволю тебе выйти наружу, ты не появишься там в таком виде, словно тебя с закрытыми глазами шила ученица портного. Я искусный мастер, и у меня есть гордость.

ГЛАВА 43

ОТПУСТИТЬ

Несколько дней семья Кресчентов не сходила с первых страниц газет, но статьи противоречили одна другой. Все знали, что обе похищенные дочери Кресчентов вернулись целыми и невредимыми, но об их спасении поступали совершенно немыслимые и противоречивые сведения.

Большинство сходились на том, что младшую из сестер нашел участковый полисмен, когда она бродила в снегу. Девочка вывалила на него шквал поразительных историй, причем самым невероятным было то, что она — пропавшая Пенелопа Кресчент. К счастью, констеблю хватило ума и терпения проверить эту версию, которая оказалась правдой.

Спасение старшей из сестер было куда более сенсационным. Свидетели церемонии открытия, призванной отметить завершение строительства нового вокзала, были вынуждены долго ждать, потому что процедура была остановлена по причинам, толком не объясненным. Позднее выяснилось, что Пирс Кресчент, инженер, разработавший проект вокзала, внезапно потребовал, чтобы все прекратили, поскольку из-за снегопада установка верхушки могла быть слишком опасной.

Пока организаторы пытались убедить инженера, что его страхи беспочвенны, на самом верху пирамиды возникла одинокая фигура, слабо махавшая рукой. Сотни людей наблюдали, как несколько человек, в том числе Пирс Кресчент, взобрались по лесам и спустились, держа на руках хрупкую девочку. Те, кто видел ее вблизи, опознали по фотографии пропавшую Терезу.

Несмотря на очевидные свидетельства, некоторые газеты утверждали, что на самом деле Тереза нашлась еще накануне ночью, когда ее, мокрую и растрепанную, обнаружили на причале в доках.

Столько же непонятного было с личностью похитителя девочек. Накануне вечером все газеты писали об аресте Вайолет Пэриш, сопровождая рассказ жуткими подробностями о ее криминальных связях. Облив ее грязью с головы до пят, на следующий день те же газеты опубликовали короткие заметки совсем другого плана. Девочки Кресчент и их семья твердо заявляли, что Вайолет невиновна и что на самом деле она пострадала, пытаясь защитить детей.

И правда, единственным человеком, обвинявшим Вайолет, был портной по фамилии Грейс, но его нигде не могут найти. Дни проходили, свежих новостей не было, и газеты колебались, то называя загадочной личность похитителей, то прозрачно намекая на причастность к похищению портного.

Вся неделя была невероятной. Даже погода сошла с ума. Нелепые сообщения о детях на крышах, загадочном поведении пернатых, призрачных баржах и исчезнувших портных вполне соответствовали аномальной, но короткой зиме, опустившейся на Элчестер за несколько часов и через несколько дней уступившей место бабьему лету. Некоторое время спустя безумная белая неделя, как ее назвали местные, была выброшена из памяти как нечто не заслуживающее, чтобы о нем помнили.

Кресченты, конечно же, ничего не сообщили газетам. Репортеры пытались связаться с Вайолет Пэриш, но Пирс заплатил за то, чтобы ее перевели из городской больницы в частную клинику за городом, и ее местонахождение было неизвестно. В конце концов, Кресченты могли себе позволить некоторую осторожность.

Клиника удобно раскинулась на трех холмах, и здесь царила мирная, убаюкивающая атмосфера. Лужайки аккуратные, но не чересчур, маленький садик пронизан лабиринтом бесчисленных тропинок. Яблони сильно пострадали во время диковинного снегопада, многие ветки обломились. Трава была густой и зеленой, но все еще выглядела сырой. Как и ее пациенты, клиника тоже подверглась курсу реабилитации: рабочие чинили поврежденную крышу и водосточные трубы, разорвавшиеся от мороза.

Всем, кто знал Вайолет, было очевидно, что она страдает от нетерпения и скуки больше, чем от ушиба ноги. Она постоянно интересовалась, когда же все будет в порядке, и дежурные медсестры быстро поняли, что вопрос касается не шины на ее ноге, а мотоцикла. Вайолет повезло, она отделалась растяжением связок и синяками вместо переломов.

— Я просто спрыгнула, — с полубезумной улыбкой объясняла она всем, кто спрашивал, что стряслось.

Она отказалась верить, что есть хоть одна серьезная причина для шины («Они просто боятся, что я начну гоняться за санитарами») или для запрета курения («Без сигарет я задыхаюсь»). Весь персонал терпел ее насмешки, но не уступил ни единому требованию. Наконец Вайолет разрешили принимать посетителей. Счастливее всего она была в компании другой пациентки, девочки, которую положили в клинику одновременно с ней с туманным диагнозом «нервы».

Сентябрьским утром эта самая девочка обнаружилась в комнате Вайолет: сидя на подоконнике, она прислушивалась к звону церковных колоколов. Триста очень любила их слушать. Теперь часы ее завораживали: они тикали и показывали время, не пророча ей смерть. Солнце всходило и садилось снова и снова, не отсчитывая последние дни ее жизни. По утрам никто не шептал, сколько ей осталось, и не хихикал над ней.

Колокола замолкли, наступила тишина. Последний мягкий удар сменился молчанием, и Триста отступила внутрь комнаты с легкой печальной улыбкой.

— Ты собираешься делать это каждый час всю оставшуюся жизнь? — поинтересовалась Вайолет. Ее волосы растрепались, и без макияжа лицо блестело. Книги и журналы, которые ей принесли, чтобы развеять скуку, валялись на полу.

— Пока мне не надоело, — слегка растерянно ответила Триста. — Еще мне нравится есть, надо только соблюдать меру. — Потом добавила более смело: — А ты собираешься и дальше перемещаться с места на место, несмотря на то что тебя больше не преследует снежная буря?

Вайолет задумчиво надула щеки и пошевелила пальцами скованной ноги.

— Вероятно, — наконец ответила она. — Привычки умирают с трудом. Но мне нравится, что я могу оставаться на месте столько, сколько хочу, и спать по восемь часов, не становясь причиной конца света. Но… оказывается, я люблю скорость, движение и перемены и без них схожу с ума. В какой-то момент все это стало частью меня. Хотя теперь выбор за мной. Я могу просто поехать куда-то, а не убегать от прошлого, от которого невозможно убежать. — Вайолет внимательно посмотрела на Тристу прищуренными глазами. — Я… видела его той ночью, — тихо произнесла она. — Той ночью, когда шел снег.

Триста не стала уточнять, кого именно, что-то восклицать или расспрашивать. Она молча подошла и села рядом с кроватью Вайолет.

— В больнице был ледяной холод, и у сестер не хватало одеял, чтобы укрыть нас всех. А потом все окна резко распахнулись, и в палаты ворвалась снежная буря. Не просто порывы ветра, а настоящая метель, такая сильная, словно мы находились снаружи. Мне казалось, в мире осталась только зима, в центре которой я и моя кровать. Потом я увидела, что ко мне сквозь снег идет человек. И это был… — Вайолет умолкла и тихо рассмеялась.

Повисла долгая пауза, и Триста поняла, что рассказ окончен.

— И… он… был счастлив? — У нее родился только этот вопрос.

Вайолет кивнула едва заметно, и намек на смущенную улыбку на ее губах сделал ее моложе.

— Он сказал, ему нравится моя короткая стрижка, — тихо произнесла она.

— Я думала насчет часов. — Триста закусила губу, потом заставила себя расслабиться. Эта манера вызывала у нее странное чувство, ведь ту же самую гримаску она увидела у Трисс. — Они были связаны с ним… с помощью пряди волос. Но они были связаны и с тобой, потому что были твои и потому что он хотел, чтобы они были у тебя. Это значит, они до сих пор с тобой связаны. Я остановила течение времени для себя, но есть вероятность, что я сделала то же самое для тебя. Я… не знаю, что это значит.

Вайолет поразмыслила над ее словами, нахмурив брови и сложив руки за головой, потом пожала плечами.

— Что ж, это не мешает мне выздоравливать. Похоже, в любом случае у нас есть время подумать об этом. — Она ухмыльнулась. — И потенциальное бессмертие — не самая худшая проблема из тех, с которыми мы недавно столкнулись, не так ли?

Раздался стук в дверь.

— Мисс Пэриш? — В палату заглянула медсестра. — Посетители, которых вы ожидали, они здесь.

При появлении семьи Кресчентов Триста поймала себя на том, что выпрямляется и мысленно готовится отразить нападение. Но ее доспехи рассыпались, когда Пен с раскинутыми руками бросилась к ней через всю комнату.

— Триста!

Триста подхватила ее и покачала туда-сюда, так что все увидели болтающиеся в воздухе ноги Пен, потом сообразила, что проявляет необычную силу для хрупкой одиннадцатилетней девочки. Остальные три члена семьи Кресчент, бледные и неуверенные, ждали у дверей, переступая с ноги на ногу, как будто под полом был вулкан.

Конечно, Пирс первым поборол волнение. Нашел стул, чтобы усадить жену, потом подошел пожать руку Вайолет и поинтересовался, хорошо ли за ней ухаживают.

Пирс говорил и говорил, заполняя возникающие паузы. Его голос звучал уверенно, но Триста прекрасно знала обо всех его сомнениях. Он осторожно подбирал слова, будто идет по берегу со спящими крокодилами. Вайолет слушала его с крокодильей усмешкой, время от времени вставляя скептические замечания.

Триста слушала Пирса вполуха. Она наблюдала за Кресчентами в поисках знаков и намеков. Их маленький семейный пазл рассыпался, кусочки пережили странные приключения и приобрели новую, неожиданную форму. И все равно они были тут, классическая семья, как на фотографии в газете: мать чинно сидит в центре, дети расставлены по обе стороны от нее, а отец уверенным жестом держит руку на спинке стула жены. Сложился ли пазл, как раньше, приняли ли кусочки прежнюю форму, чтобы образовать старую картинку? Станут ли они притворяться, будто ничто не произошло? Нет. Она так не думала. Ее взгляд уловил кое-какие перемены.

Пен была самоуверенной и импульсивной, как всегда, но ее не одергивали на каждом шагу. Родители время от времени говорили ей что-то сдерживающее или укоряющее, но не рефлекторно, без прежней усталой раздраженности. Поводья ослабели, и возбуждение Пен было полным энтузиазма, а не злобы.

Селеста как будто постарела. В ней угадывалась легкая неуравновешенность, словно она утратила почву под ногами и не знала, как ее вернуть. Она попыталась улыбнуться Тристе, но улыбка получилась вымученной и неловкой, и Селеста опустила глаза. Глядя на нее, Триста не могла отделаться от мысли, что Селеста вышла из кухни в том коттедже и закрыла за собой дверь, не препятствуя ужасным событиям.

«Не знаю почему, но мне труднее простить ее, чем Пирса, который собирался швырнуть меня в огонь. Что ж, по крайней мере, он был готов встретить лицом к лицу то, что собирался сделать. Но ее мне жаль. Она навсегда останется человеком, вышедшим в ту дверь… и она знает, что никогда не сможет вернуться».

В уверенности Пирса теперь чувствовалась фальшь. Время от времени он умолкал, глядя на остальных в попытке угадать их чувства, одобрение или неодобрение.

Был еще четвертый член семьи в бледно-голубом платье и шляпке, робко стоявший рядом с матерью. «Как нас вообще могли перепутать? Я выше, чем она! Нет, я просто стою ровнее». До сих пор было странно смотреть в лицо, настолько похожее на ее собственное, но оживленное другими эмоциями. Трисс явно тоже нервничала. Ее глаза соскальзывали, когда она смотрела на Тристу, она опустила взгляд и невольно вздрогнула.

Тристе стало больно, но потом она овладела собой. «Трисс видела, как я вышла из Гриммера, — напомнила она себе. — Я испугала ее семью, разрушила ее комнату, съела ее кукол и заставила ее сестру полюбить себя, а еще столкнула ее в реку. Неудивительно, что она меня боится».

Потом Трисс снова подняла голову, взглянула Тристе в глаза и улыбнулась. Улыбка была несколько нервной, но все-таки настоящей, а не натянутой, когда улыбаешься по настоянию родителей.

Триста улыбнулась в ответ, догадываясь, что и сама улыбается очень похоже.

— У нас есть кое-какая проблема, — говорил Пирс. — Если вы и юная… Триста останетесь в Элчестере, скорее всего, вас будут преследовать газетчики. Любопытные люди, глупые вопросы — вы знаете, как это неприятно.

— Да уж, вам будет сложно объяснить, как у вас за сутки выросла еще одна дочь, — с напускным сочувствием заметила Вайолет. — А если заявить, что одна была проектом?

— Мисс Пэриш, вы понимаете, как устроен мозг людей, и такого рода скандал…

— О, я понимаю, о чем вы беспокоитесь, мистер Кресчент, — произнесла Вайолет с ухмылкой.

— Наша семья в долгу у вас, — продолжил Пирс. — И мы хотим предоставить юной Тристе самые лучшие возможности. Есть отличные школы…

— Интернаты? — спросила Триста. От нее явно хотели избавиться, отправив подальше. Инстинктивно она придвинулась к Вайолет. Та взяла девочку за руку.

— Никаких интернатов, — ответила Вайолет. — Ей нужен дом, люди, которые понимают, кто она и что она.

Чета Кресчентов обменялась потрясенными взглядами. Они принялись неловко извиняться, пытаясь объяснить, но не объясняя. «Конечно, мы бы с удовольствием взяли Тристу… но… но… но…»

— Почему? — спросила Пен. — Почему она не может отправиться домой вместе с нами?

— Потому что она поедет со мной, — ответила Вайолет.

Последовал новый виток разговоров. Пирс поможет. Юристы, удочерение, прошлое девочки… Может быть, Триста — осиротевшая дочь одного из друзей Себастиана? Если Вайолет нужна работа в Лондоне, Пирс предоставит рекомендации, контакты, не исключено, что и место. Не прислушиваясь к разговорам, Триста могла думать только о сильной, крупной, покрытой пятнами никотина ладони, державшей ее руку.

— И… если мы можем помочь деньгами… — предложил Пирс.

«Нет» Тристы прозвучало одновременно с «да» Вайолет. Триста взглянула на Вайолет и тоже сказала «да».

— Что ж, надо дать вам обеим отдохнуть. — Селеста встала со стула. Ее суетливые пальцы привычно поправили одежду Трисс, подтянули теплый шарф, прижали к себе…

Вдруг Трисс слегка отстранилась от матери.

— Мама, — застенчиво спросила она, — можно… можно мне поговорить с Тристой наедине? В саду?

Они шли рядом, время от времени бросая друг на друга несмелый взгляд. Что-то заставило их взяться за руки, когда они вышли из здания, и теперь они ощущали неловкость. Триста чувствовала, что Трисс пытается отодвинуться, и рефлекторно сжимала пальцы крепче. Но иногда Триста, сознавая нелепость ситуации, порывалась уйти, и тогда Трисс упрямо цеплялась за нее.

— Спасибо, что спасла меня, — наконец сказала Трисс.

— Да ладно. — Триста искоса взглянула на нее. — Извини, что столкнула тебя в реку.

— Ты могла бы попросить, чтобы я прыгнула, — тихо ответила Трисс. — Я бы послушалась.

— Неужели?

Трисс, которую помнила Триста, не прыгнула бы. Она бы ныла, цеплялась за кого-нибудь и требовала, чтобы ее отвезли домой. Но то была Трисс до похищения, а не девочка, стоявшая перед ней сейчас.

«Я помню только прежнюю Трисс, не теперешнюю. Люди могут измениться, иногда даже за неделю».

— Это не важно, — быстро сказала Трисс. — На самом деле я хотела кое-что спросить у тебя. Когда ты переедешь в Лондон, мы ведь будем писать друг другу?

Тристу застигли врасплох — она не ожидала, что когда-либо будет получать письма, написанные ее собственным почерком!

— Да, — ответила она, собравшись с мыслями. — Не могу обещать, что не стану есть твои письма. Я потеряла много потрохов и пока не знаю, как это на меня подействует. Но я с удовольствием буду тебе писать. — Она немного помолчала. — Я уже пообещала писать Пен.

— Пен скучает по тебе. — Трисс опустила взгляд. — Каждый раз, когда она на меня смотрит, я знаю, кого она хочет видеть. — На ее лице отразилась с трудом скрываемая боль.

— Пен просто нуждается в старшей сестре, — спокойно ответила Триста.

— Но… но я и есть ее старшая сестра! — воскликнула Трисс, и ее глаза заблестели от слез и обиды.

— Тогда укради ее у меня. — Триста улыбнулась, обнажив зубы-шипы. — Будь ее старшей сестрой. — Они продолжили путь, и Триста с любопытством посмотрела на Трисс. — Ты думаешь, ваши родители не станут возражать, если вы обе будете писать мне?

— Не знаю. — Трисс покачала головой. — Они не скажут, что против, но… я думаю, они хотят забыть все, что произошло, и вернуться к привычному образу жизни. — Она пожевала губу. — Но мы не сможем, да? Все стало иначе… не так, как я думала… все сломано.

В глубине души Триста знала, что Пирсу и Селесте было бы намного легче, если бы она умерла. Так было бы проще и понятнее. Конечно, они не желали ей смерти, но это была бы сказка с трогательным концом. Они бы закрыли книгу, мысленно отделили ее от своей любимой Трисс и попытались вернуться в привычную колею. Но она не умерла, и все было отнюдь не просто. Она все еще дышала и причиняла неудобства, и никто не мог похвастаться, что забыл о ней. В пазле семьи Кресчент появилась новая странная деталь, изменившая его рисунок, и отныне им придется с этим жить. Да, Кресчентам было бы легче, если бы Триста умерла. «Но легче, — напомнила она себе, — не значит лучше».

— Не думаю, что они знают выход, — продолжила Трисс. — Я сама не знаю, что делать.

— Тебе надо попросить родителей снова отправить тебя в школу, — порывисто ответила Триста. — Попроси сейчас, они не смогут отказать тебе.

— Что? — Трисс побледнела. — Но я много лет не ходила в школу! Я не знаю, как… имею в виду… я не могу!

— Послушай меня, — произнесла Триста, поворачиваясь лицом к своему второму «я», — Трисс, я прошу тебя прыгнуть.

Ушибы Вайолет зажили, и она сердито шагала по больнице из угла в угол с палкой, пока доктора наконец не уступили и не выписали ее. Пирс заплатил за ремонт мотоцикла, и, когда она вышла из клиники бок о бок с Тристой, он ждал ее, блестящий, уродливый и великолепный.

Триста залезла в коляску. Без Пен, ерзавшей у нее на коленях, коляска казалась непривычно пустой. «Но я вырасту, и она станет мне впору, — сказала она себе. — Или нет? Может, я навсегда останусь в этом возрасте, как Питер Пен, только с острыми зубами».

— Типичная ситуация, — буркнула Вайолет, потом взглянула на Тристу и рассмеялась. — Просидели в больнице целый месяц. Мы неудобные, мы все портим и не вписываемся ни в какие рамки. Поэтому нас прячут и говорят, что мы больны.

Триста подумала о других неудобствах. О запредельниках, которые переехали в новое здание вокзала под руководством прагматичного Сорокопута, кое-как заключившего с Пирсом перемирие. И Джеке, воспринявшем новости о неминуемом переезде Вайолет в Лондон с торжественным спокойствием и со словами, что ей пора все отпустить.

«Что за жизнь у нас, чужаков? Мы сбитые ветром плоды, гниющие под большим деревом?»

— Мы как привидения, — произнесла Триста вслух. — Настоящий мир проходит мимо: работа, семья, истории в газетах, а мы наблюдаем снаружи.

— Нет, — сердито возразила Вайолет. — Это они — привидения. Пирс, Селеста и остальные. Цепляющиеся за прошлое, притворяясь, будто ничего не произошло. Все меняется, ломается, части перестают подходить друг к другу — и мы это знаем, несмотря на наши остановившиеся часы. Мир рушится, меняется и танцует. Он все время в движении. Так он устроен. Так должно быть.

И Вайолет стукнула ногой по стартеру, словно бык на корриде, принимающий вызов. Она пригнулась, когда двигатель страшно взревел, и они вдвоем понеслись все быстрее и быстрее, оставляя позади себя изгороди.

В безоблачном синем небе мелькали белые пятнышки птиц. Солнце безжалостно жгло золотистые поля, на которых рабочие в поте лица спасали тронутый снегопадом урожай. Из-за поворотов без предупреждения и громко гудя вылетали машины с пыльными лобовыми стеклами. Белели дорожные знаки, указывая на Лондон.

Глаза Тристы щипало. Возможно, от пыли, возможно — нет. Она уже смирилась со своими слезами из паутины. Ее легкие и разум полны жизни — такой, какая она есть, а не такой, какой она должна быть, по чьему-то мнению.

«Эта секунда моя, и эта, и эта, и эта…»

Невидимое ожерелье тянулось перед ней по извилистой дороге, и каждая бусина являла собой золотую секунду. Триста не знала, сколько их. Может быть, миллион, а может, меньше десятка. И она рассмеялась, зная, что при любом повороте на этой скорости ожерелье может порваться, бусины рассыпятся и укатятся в канаву. И это возможно. Все не наверняка.

И это — чудесно.

БЛАГОДАРНОСТИ

Хочу поблагодарить моих редакторов Рут Олтаймс и Рейчел Перри; моего агента Нэнси; мою писательскую группу за отзывы и поддержку; Лондонский музей транспорта (и особенно Эмили Картрайт за терпеливые ответы на мои несколько странные вопросы о трамваях); книги «Беспокойные вещи: история фей и истории о феях» Дианы Перкисс («Пингвин Букс», 2001); «Мы плясали всю ночь: социальная история Британии между двумя войнами» Мартина Пу («Винтадж», 2009); «Женщины в 1920-х годах» Памелы Хорн («Саттон Паблишинг», 1995); «Под лестницей: знаменитые воспоминания горничной о 1920-х годах» Маргарет Пауэлл («Пан Букс», 2011); «Британия 1920-х годов» Джанет и Джона Шеперд («Шир», 2010); «Подменыши: очерк» Д. Л. Ашлимана (1997) и его же за восхитительную коллекцию фольклора; моего любимого Мартина; «Джеффри» — музей интерьеров; Криса Фокса и напоследок мою бабушку, которую я не знала, но которая в молодости повергла свою деревню в смущение, однажды вернувшись из Лондона на мотоцикле.

Примечания

1

Сборник стихов английского поэта и писателя Уолтера де ла Мара (1853–1956), наиболее известного своими произведениями для детей и фантастическими рассказами.

2

Книга английской художницы Сесиль Мэри Баркер (1895–1973), прославившейся изображениями фей и эльфов.

3

Речь идет о старинном телефоне, в котором микрофон приходилось держать одной рукой, а динамик — другой.

4

Оливковая ветвь — символ примирения в Библии.

5

Сеть кондитерских, в то время самая популярная в Великобритании. Были основаны в 1884 году как часть большой компании, включавшей также производство продуктов и отельный бизнес. Сеть закрылась в 1981 году.

6

Кукла-половинка — фарфоровая статуэтка, представлявшая собой верхнюю часть женского туловища, которая соединялась с подушечкой для иголок, шкатулкой и пр. Такие куклы особенно были популярны на рубеже XIX и XX веков, а сейчас они предмет коллекционирования.

7

Очень широкие мужские брюки, популярные среди студентов Оксфорда в 1920–1945 годах.

8

Скульптурное изображение фантастического существа, украшающее водосток. Характерно для готической архитектуры.

9

Пер. с англ. Ю. Фокиной.

10

Имеется в виду герой сборника стихотворений немецкого психиатра Генриха Гофмана, популярного в Европе с середины XIX в. В русском переводе книга известна как «Степка-Растрепка».

11

Духовой медный музыкальный инструмент в виде рожка.

12

Сигаретные карточки выпускались с 1875 года до конца Второй мировой войны и вкладывались в пачки сигарет, чтобы уминать табак — в те времена сигареты еще скручивались вручную. На них, как правило, изображались актрисы, спортсмены, реклама сигарет.

13

Зоотроп — устройство, изобретенное до эры анимации и создающее иллюзию движущейся картинки за счет чередования рисунков или фотографий, показывающих разные фазы движения.

14

«Волк уже возле дверей» — английский фразеологизм The wolf is at the door, эквивалент русскому «Беда стучится в дверь».

15

Рыбий глаз — разновидность объектива для фотоаппарата.

16

Канат, лежащий в связке, кругом, цилиндром или восьмеркой.

17

Ночь Гая Фокса, известная также как Ночь костров, — традиционное для Великобритании ежегодное празднование в ночь на 5 ноября.

18

Английская монета диаметром 15 мм.

19

Империал — верхняя часть конки, омнибуса, трамвая с местами для пассажиров.

Content

Фрэнсис Хардинг
ПЕСНЯ КУКУШКИ

ОТЗЫВЫ

ГЛАВА 1 ЕДИНОЕ ЦЕЛОЕ

ГЛАВА 2 ГНИЛЫЕ ЯБЛОКИ

ГЛАВА 3 АБСОЛЮТНО НЕПРАВИЛЬНЫЙ МИР

ГЛАВА 4 ВОЙНА

ГЛАВА 5 МРАМОРНЫЕ ШАРЫ

ГЛАВА 6 НОЖНИЦЫ

ГЛАВА 7 ПОЗДНЯЯ ПОСЕТИТЕЛЬНИЦА

ГЛАВА 8 ПОЛУНОЧНАЯ ПОЧТА

ГЛАВА 9 СТЕЖОК ВО ВРЕМЕНИ

ГЛАВА 10 ТАЙНАЯ ВЫЛАЗКА

ГЛАВА 11 АРХИТЕКТОР

ГЛАВА 12 ЧУДОВИЩЕ

ГЛАВА 13 ГРАНЬ

ГЛАВА 14 ЛЕЧЕНИЕ БЕЗ СЛОВ

ГЛАВА 15 ЗАСАДА

ГЛАВА 16 ПОЙМАНА

ГЛАВА 17 СПОКОЙСТВИЕ

ГЛАВА 18 ЯИЧНЫЕ СКОРЛУПКИ

ГЛАВА 19 БЕГСТВО ОТ МУЖЧИНЫ С НОЖНИЦАМИ

ГЛАВА 20 ЛЕДЯНОЙ ПРИЕМ

ГЛАВА 21 КОНСЕРВИРОВАННЫЙ СЫР И БАНАНЫ

ГЛАВА 22 ПОДБРЮШЬЕ

ГЛАВА 23 ВСПОЛОХИ И МЕРЦАНИЯ

ГЛАВА 24 СОРОКОПУТ

ГЛАВА 25 ПАКТ

ГЛАВА 26 НЕВОСТРЕБОВАННАЯ ДЕВУШКА

ГЛАВА 27 ПОДЛИННОЕ ЛИЦО ВАЙОЛЕТ

ГЛАВА 28 ЗИМНЯЯ СКАЗКА

ГЛАВА 29 ТРИСТА

ГЛАВА 30 СОХНИ, УВЯДАЙ, ЖЕЛАЙ

ГЛАВА 31 ЭХО

ГЛАВА 32 ПРИЗНАНИЕ

ГЛАВА 33 ТРАМВАЙ

ГЛАВА 34 ЗИЯЮЩАЯ ДЫРА

ГЛАВА 35 ЖЕСТОКОЕ ЗЕРКАЛО

ГЛАВА 36 СТОН И ПЛАЧ

ГЛАВА 37 ШТОРМЫ И ЧАЙНЫЕ ЧАШКИ

ГЛАВА 38 ЗЕЛЕНЫЕ БУТЫЛОЧКИ

ГЛАВА 39 ОВЕЧКА В ВОЛЧЬЕЙ ШКУРЕ

ГЛАВА 40 ПОЛУНОЧНАЯ ГОНКА

ГЛАВА 41 НАЙТИ ЛЕДИ

ГЛАВА 42 ВРЕМЯ ИСТЕКАЕТ

ГЛАВА 43 ОТПУСТИТЬ

БЛАГОДАРНОСТИ

Примечания