Федор Анич

Я сделаю это для нас

Пролог

Рано или поздно убийца придет за мной.

Этот страх неотрывно преследовал меня всю жизнь: с детских лет и до сегодняшнего дня. И завтра он тоже будет. Нет, я уже не озираюсь по сторонам, не боюсь собственной тени и, когда ложусь спать, выключаю свет. Я не чувствую на своей спине взглядов и не слышу шорохов в тишине. У меня нет мании преследования, я не повернут на собственной безопасности, ничего такого.

Я просто твердо знаю: он со мной еще не закончил.

Когда это случилось, мне было десять лет. Я как сейчас помню тот летний день, понедельник, седьмое июня. Мы всей семьей собиралась на дачу — так мы называли наш подмосковный дом в Орехово-Зуеве, он и сейчас там стоит. Но теперь в нем нет того тепла и уюта, как тем летом. Когда мы к вечеру приехали с отцом, мама с малышней уже были на даче, и в камине весело хрустел огонь, во дворе играло радио, а у высокого каменного забора с тихим достоинством наполнялся бассейн. Мы открывали дачный сезон. Мама взяла отпуск на полтора месяца, а отец — на три недели. Это должны были быть счастливые деньки отдыха семейства Даниловых. Но так вышло, что на следующий день наша семья попала на первые полосы газет.

Самый важный член нашей семьи — трехгодовалый Костик — был на даче впервые, мама никак не соглашалась везти малыша в машине так долго, почти пять часов с учетом всех пробок, и предыдущим летом на даче мы были втроем: я, Мэри и папа.

В том году Мэри было пять.

Я вполне успешно закончил пятый класс, первый год в школе, когда не учителя приходили к нам, а мы бегали по кабинетам на уроки. Скажу откровенно — такой подход мне нравился больше, он добавлял важности всему процессу. Вот звенит звонок, мы с деловым видом поднимаемся из-за своих парт, складываем причиндалы в портфель, не теряя ни минуты, ведь мы торопимся на следующий урок! С важным видом покидаем класс, чтобы через три-четыре минуты так же важно войти в новую аудиторию, где нас уже ждут новые знания. Я был отличником, и у меня был довесок — меня назначили дежурным по журналу, и после уроков мне позволялось первому вставать и подходить к столу учителя, чтобы забрать высшую школьную ценность — классный журнал, крепко прижать его к груди и выйти из класса первым, чтобы одноклассники не домогались с проверкой своих оценок. Если новый кабинет был закрыт, только я и никто другой мог постучать и войти, чтобы передать классный журнал учителю, а потом спокойно положить портфель на свое место и выйти из класса. Это привилегия, и я отлично справлялся со своими обязанностями.

Правда, в классе затесался конкурент — внезапно Соня Липедова, стабильная троечница, вдруг начала набирать обороты и год закончила с одной четверкой по физкультуре. Если так пойдет и дальше, обязанность-привилегию носить журнал могут разделить между нами. Меня это не устраивало категорически.

Во-первых, испокон века, то есть с первого класса, только Ваня Данилов был отличником. Разделять этот успех я не был готов ни с кем. Народ в классе знал, что я всегда готов дать списать домашнюю работу, но никогда не давал списывать сочинения или эссе, потому что это — святое. Лавры за мои мозги должны достаться только мне! А во-вторых, всего лишь за год в пятом классе я трижды выменял у девчонок право поглазеть на оценки в журнале на поцелуи, и все шло к тому, что в следующем году ставки будут серьезнее. Может быть, девчонки снизойдут до поцелуев всерьез, а не в щечку, как маленькие. А если журнал хоть на какое-то время окажется в руках Соньки Липедовой, то прощай мой бизнес! Сонька, завладев журналом, будет показывать его всем девчонкам в классе, и мои акции резко упадут! С поцелуями получится только с Лизой Шестопаловой, но ей я даю в журнал смотреть и бесплатно, уж больно ее прыщи меня смущают.

Впрочем, не сказать, что я был чрезвычайно расстроен этим обстоятельством, но в голове у меня навязчиво сидела проблема, которую требовалось обсудить с другом Димкой, который обещал клятвенно, что приедет в Орехово не позже десятого июня и сразу же зайдет ко мне. Обсуждать этот вопрос больше было не с кем.

В общем, моя голова была забита своими проблемами, и совершенно неудивительно, что я не заметил, что родители немного повздорили. Если бы я был сконцентрирован на домашних делах, а не думал о школьных поцелуях, вероятно, я бы знал все с самого начала!

Сейчас я понимаю, в чем была причина, а тогда я уловил только одно: брат папы, дядя Вова, человек нехороший и совершил какой-то ужасный поступок, который бросил тень на всю нашу семью.

Наша семья была не сказать чтобы большой. Пару месяцев назад мы ездили на кладбище, где навестили всех своих родственников. Поскольку я считался уже большим, я был приобщен к работе с отцом — красил оградку на могиле деда, выпалывал сорняки за памятником бабушки. Мама осталась дома с Костиком и Мэри, а мы с папой облагородили сначала могилы его родителей, потом — маминых.

У мамы ни сестер, ни братьев не было, а у отца был брат — дядя Вова. Так что наша семья — это мы и дядя Вова. Я не понимал, какую тень дядя Вова мог бросить на нас, это стало мне известно намного позже.

В общем, результатом мягкой ссоры между родителями стал тот факт, что дядя Вова на дачу не приедет вообще, ни сегодня на пикник, ни позже. Мне было очень жаль, дядя Вова мне нравился. Он всегда с удовольствием играл со мной в войнушку, помогал строить на дереве шалаш, чем приводил маму в состояние, близкое к обмороку. Мама запрещала отцу помогать мне со строительством, и каждое утро мне приходилось вытаскивать бревна из поленницы, потому что мама их вечно сбрасывала обратно и запирала сарай. Она была уверена, что мой шалаш обвалится к чертям, погребя под своими обломками мое мертвое тело с вывернутой шеей.

Но шалаш — это ерунда, в конце концов скоро приедет Димка, и мы решим, что с ним делать. Может быть, мы достроим тот, что у нас во дворе, или выстроим новый, где-нибудь позади дачи Обломовых. За этой дачей начинался реденький лес вдоль Черной речки, и я давно присмотрел там высокое дерево с огромной и устойчивой развилкой под кроной. Место для строительства хорошее, а вид оттуда еще лучше — на Ольтовское озеро. В общем, эта проблема решаема. А вот отсутствие дяди Вовы — катастрофа.

Дядя Вова был настоящим пацаном в прямом смысле этого слова. Он ни разу не заложил меня родителям. Даже когда мы с Димкой обкурились отцовскими сигаретами «Родопи» за той самой дачей Обломовых и дядя Вова нас увидел, мы получали по задницам до самого дома, но ни матери, ни отцу он ничего не сказал. Я дал дядя Вове слово не курить и больше и правда не курил (по крайней мере, тем летом). Если я затевал пакость, дядя Вова всегда был готов прикрыть меня перед матерью — брал всю ответственность на себя, говорил, что получившийся результат его вина, потому что он разрешил. Хотя, естественно, он зачастую был ни сном ни духом.

Короче, тот факт, что дядя Вова совершил какой-то страшный поступок и это бросило тень на нашу семью, вытеснил из головы мою проблему с Сонькой Липедовой, и остаток дня я думал только о том, как помочь дяде Вове. И даже готовился на серьезный разговор с отцом.

Я дождался, когда отец наколет дров, помог ему стаскать их в поленницу, положив подходящие для моего строительства доски пониже, чтобы можно было утащить их в щель между дверью и полом, если матери вздумается опять все закрыть на замки. Я помог с бассейном, выловил сачком все упавшие в него листья с дерева, которое третий год страдало от моей непрекращающейся стройки. Подмел дорожку, вынес мусор. В общем, доказал, что я полноценный член общества, и подсел к отцу на ступеньках дома, когда он решил немного отдохнуть и выкурить сигаретку.

— Пап, а почему дядя Вова больше не приедет?

Отец молчал, глядя куда-то вдаль. Куда он смотрел, я не понимал — со ступеней вид только на забор и соседский дом.

— Вань, давай оставим эту тему, — сказал он наконец. — Я не готов с тобой обсуждать это.

— Но дядя Вова хороший, — возразил я.

— Я знаю, что он тебе нравится, парень, но поверь мне, гораздо лучше, если дядя Вова будет держаться от тебя подальше.

— Ну пап…

— Ваня, этот вопрос закрыт. Иди мой руки, скоро будем обедать.

Я понял, что с отцом ухи не сваришь, и пристал к маме. Пришлось, правда, повозиться — не заявляться же с серьезным разговором в кухню к женщине, для которой не сделал даже самой малости. Мама выглядела расстроенной, я старался не мешать ей, но упорно демонстрировал свою помощь. Слишком громко гремел кастрюлей в мойке, пока ее мыл, слишком сильно шуршал мусорным пакетом, вытряхивая из него в общий пакет какие-то очистки и пакетики. В конце концов моя старательность была оценена, и я получил от мамы пряник и безраздельное внимание.

— Мама, а что случилось с дядей Вовой? — шепотом спросил я, чтобы не услышал отец, который возился в гостиной с Костиком.

— Ванечка, мы не будем с тобой говорить об этом.

— Я слышал, как папа сказал, что дядя Вова совершил ужасный поступок, который бросил тень на всю нашу семью, — не отставал я. — Я ведь тоже член нашей семьи и должен знать, какую такую тень бросил на меня дядя Вова.

Мама посмотрела на меня серьезно, как будто впервые увидела. Наверное, она никак не ожидала, что я в свои небольшие, в общем-то, годы стану предъявлять взрослые претензии.

— Я понимаю, малыш, но говорить с тобой об этом мы не будем. Но не думай о дяде Вове что-то плохое, папа неправ в том, что сказал. Дядя Вова не совершал никаких страшных поступков и никакую тень на нас не бросал. Но это между нами, папе не говори, иначе он расстроится.

— Почему?

— Потому что это взрослые разговоры и совершенно не твое дело.

Ну как это понимать — не мое дело? А шалаш я один строить буду? Или с Димкой? Он даже по гвоздю попасть два раза подряд не может, не то что дядя Вова…

В общем, от мамы я тоже ничего не добился. В моей голове засела эта мысль: дядя Вова плохой, он совершил страшный поступок, он бросил тень на семью… Так я и думал об этом до самого пикника. Пикник мы устраивали традиционно в первый день заезда на дачу, у Черной речки.

Малышню вывозили партиями.

Сначала мы с отцом и Костик в коляске. Отец нес две объемные плетеные корзины с провизией, а я управлял коляской, в которой верещал Костик. На природе ему не нравилось, истинный городской человечек. Он любил вид из окон нашей квартиры на Ленинградском проспекте и ровный асфальт в парке за домом. А ухабистая дорожка вдоль реки симпатий не вызывала, как и жужжащие перед носом мухи.

Мы добрались до нашего места.

Мелководная Черная речка течет по равнине и только в одном месте утопает ниже, под небольшой утес, образуя водяной карман, в котором даже можно купаться, огибает его и уносится прочь, виляя, как дождевой ручеек, до самого Ольтовского озера. Вид с утеса очень красивый: на озеро с одной стороны и поселок — с другой. Водяной карман был моим личным озером, которое я прозвал Черным озером, и даже табличку нарисовал и вбил ее у самой кромки воды в прошлом году, когда мы выезжали на пикник по случаю закрытия дачного сезона. В этот раз, естественно, никакой таблички не было, но я собирался сделать новую.

Со вздохом оставив отца с Костиком на утесе у Черного озера, я побежал обратно в дом.

Маму с Мэри я застал у ворот. В мои обязанности входило сопровождение Мэри до утеса и помощь маме с сумками. Мэри была девушкой приличной, никаких проблем не создавала, послушно шла и крепко держала меня за руку.

— Мам, может, мы все-таки поговорим о дяде Вове? — предпринял я еще одну попытку, но, поймав мамин взгляд, понял, что эта попытка тоже провалилась.

Пикник начался с жизнерадостного тоста отца. Он налил всем сока, и даже Костику дали в бутылочке сок, хотя он был уже достаточно взрослым, чтобы пить из стакана. Папа говорил и улыбался, но мне было грустно. Это лето обещало быть не таким веселым, как предыдущие. И не сказать бы, что отец выглядел искренне веселым — ну конечно, какое тут веселье, когда твой родной брат совершил ужасный поступок? Мама, понятное дело, с отцом была не согласна, и ее выдавала поза — напряженная, хотя она и пыталась казаться расслабленной, но слишком сильно упиралась на руку, а ноги лежали на земле слишком неподвижно. Я был обижен на обоих родителей за то, что они не рассказали мне про дядю Вову. В общем, начало не самое доброе. И только малышня искренне радовалась солнцу, даже Костик и тот с интересом наблюдал за течением Черной речки.

Откуда мне было знать, что тот пикник был последним, который я провел вместе со своей семьей?

* * *

Обычно мы заканчивали до заката, но в тот день все затянулось. Отец, поняв, что мама с ним принципиально не желает разговаривать нормальным, будничным тоном, переключил свое внимание на Костика, а мне досталась Мэри. Мама наблюдала за нами, попивая из пластмассового стаканчика апельсиновый сок. Мы с Мэри играли в догонялки, и я, понятное дело, должен был поддаваться, чтобы не играть у малышки на нервах. В школе в догонялки я обыгрывал всех, и только мой друган Димка мог меня догнать с учетом всех моих уверток и внезапных смен траектории.

Мама начала собирать наш пикник около девяти часов вечера, темнеть еще не начало. Но Костик выразил желание продолжить, и мама, к моему большому удивлению, махнула рукой, раскрыла книжку, оперлась о дерево и безмятежно читала. Мы с Мэри продолжали играть, забавлялись вдалеке от обрыва, а отец подбрасывал на руках Костика, заставляя того визжать от восторга.

Темнота наступила неожиданно. Я вдруг понял, что вижу только белесую макушку Мэри, но не ее ботиночки, ухватил за увертывающуюся ладошку и подошел к маме. Мама уже не читала, пикник был собран, отец и Костик сидели тут же, спокойные. Костик готовился сладко заснуть в своей коляске, а я не понимал, как повезу коляску в темноте. Уезжали мы не партиями, а все вместе. Мне достались корзины, в которые мама собрала мусор, они были не тяжелыми, но были объемными, и дорога до дома представлялась каторгой. Хотя круче всех, конечно, досталось отцу — ему пришлось волочь на себе Костика и толкать перед собой груженную одеялами коляску по ухабам в кромешной тьме.

Но мы не успели даже спуститься с утеса, как нас ослепил свет фар. Автомобиль заехал прямо на утес и остановился в опасной близости от того места, где мы только что сидели. Даже угли от нашего костра еще тлели и представляли, на мой взгляд, опасность для колес. Это был «уазик» серого цвета, водителя было не видно.

Я не испугался, ведь я был с мамой и папой.

Заскрипела дверь, и из кабины кто-то вышел. Фары не погасили, и мне не было видно, кто это. Зато я услышал жесткий металлический звук, от которого отец шарахнулся в сторону, а мама присела за дерево, утягивая за руку меня.

— Эй! Кто вы, что вам надо? — крикнул папа.

И тут грянул выстрел. Я знал этот звук — точно так же он звучал и по телевизору, когда папа смотрел боевик, где все стреляли и громко кричали. Только сейчас выстрел был так оглушителен и страшен, что я оцепенел. В ушах звенело, в глазах стало совсем темно. В мой мозг сразу ворвались сцены из просмотренных украдкой боевиков, и я закричал:

— Мама! В папу стреляли! У него на руках Костик!

Но она лишь гладила мое лицо и крепко прижимала Мэри к себе, она ничего не говорила, только очень тяжело, сипло дышала. Я не понимал, что происходит. Я закрыл корзинами себя, маму, Мэри; мама схватила меня за руку и прижала к себе. Она дрожала всем телом.

Я зажмурился и закричал:

— Уходите немедленно! Я вызову милицию! Слышите?!

Кто бы там ни был, уходить он не собирался. Он выстрелил снова, и мне показалось — намного громче, чем в первый раз, я почти оглох. Мамина рука ослабела, она больше не сжимала мою ладонь. Из-под корзин с криком выбежала Мэри. Я пытался ухватиться за ее руку, но она растворилась в темноте. Я не видел, что с ней произошло, и не слышал ничего, кроме ужасного дыхания человека, который склонился надо мной…

Глава 1

События от первого выстрела и до момента, когда я отключился, я не помню. Несколько лет терапии, которые я прошел уже взрослым, выудили из памяти жалкие подробности того дня, но я не думаю, что они настоящие. Событие лета 1999 года в Орехово-Зуеве было разобрано до мельчайших деталей следователями, работавшими по делу. Несмотря на тщательную проработку преступления, преступника так никто и не отыскал. Кроме того, по истечении нескольких лет материалы дела попали в прессу, и в день, когда мне исполнилось шестнадцать и я покинул интернат, газеты снова вспомнили о загадочном преступлении и осветили его по полной.

Из газет я узнал подробности, о которых не знал, но мог догадаться.

Отца и Костика убили одним выстрелом, потому что Костик спал на руках у папы. Маму застрелили в лицо, а в Мэри убийца не попал. Когда он убил маму, она выпустила руку Мэри, малышка убежала и упала с утеса. Ответить на вопрос, сама ли она упала или ее столкнул убийца, никто не мог.

А я остался жив.

Я не помню, что говорил приехавшим милиционерам и что говорили они, а с момента, когда меня забрал дядя Вова, вплоть до момента, когда я попал в детский дом, мне никто ничего не рассказывал. Потом, уже в детдоме, психолог осторожно расспрашивал меня о событиях у Черной речки, но ничего внятного мне не вспоминалось. Наверное, мозг заблокировал детали, я помнил только одно: мамы, папы, Костика и Мэри больше нет, их убили у Черного озера, теперь есть только я и дядя Вова. И еще кое-что: я был уверен, что меня убьют. Я не знал, на чем зиждется эта уверенность, и спросить было не у кого: никто на эту тему со мной уже не разговаривал. В то время не было Интернета и раздобыть какую-либо информацию не представлялось возможным, архивов у нас тоже не было.

Дядя Вова забрал меня из интерната в шестнадцать лет, я получил доступ к газетам и смог сам выяснить все, что было известно об этом преступлении.

В газетах писали, что выживший мальчик, то есть я, дал описание преступника: высокий страшный мужчина, большой, намного больше папы, выше и сильнее, он был в черной куртке, перчатках, бородатый. А еще было написано, что я повторял одно и то же: «Он обещал прийти за мной, обещал прийти за мной».

Вот оно! Я забыл этот момент, но слова, должно быть, отложились в подкорке. Иначе как объяснить мою уверенность, что убийца придет за мной, которая возникла еще до того, как из газет я узнал о словах, сказанных в ту ночь милиционерам? Я не помнил четко ничего из того вечера, кроме въезжающей на наш утес машины и запаха выхлопов и сгоревшего пороха. Так или иначе, ощущение, что жить мне осталось недолго, всегда было со мной, с того самого дня.

Долгое время ощущение оставалось эфемерным, не сформулированным. Оно не надоедало мне, не пугало меня и совершенно не представляло опасности для окружающих. Можно сказать, я даже не думал об этом, потому что в моей голове не было этого понимания. Я не знаю, как так получилось: я забыл слова, но помнил их сущность. Мои слова сформировались в некое подобие рамок, которые отсеивали любые предложения, которые требовали большого периода времени для их исполнения, либо не вмещали в себя перспективу получения быстрой пользы, и я жил с подобной установкой, даже не понимая, что это происходит.

Эти рамки я пронес через всю свою жизнь вплоть до сегодняшнего дня.

Уже после того, как я прочел в газетах о своих словах, я стал понимать суть своих отдельных поступков, хотя раньше не совсем понимал и был уверен, что я просто придурок или просто так хочу. Мои друзья по интернату смеялись надо мной, не понимая, как я могу отказаться от учебы в университете, ведь у сирот столько привилегий! Мне обещали не просто какой-нибудь занюханный столичный вуз, мне гарантировали МГУ! А я отказался не только от университета, но даже от техникума, я решил не продолжать учебу после девятого класса, и дядя Вова забрал меня к себе. Мои друзья планировали совместную жизнь с девчонками, с которыми познакомились здесь же, в интернате. А я — нет. Я встречался только с теми девчонками, которые не планировали выходить замуж за парня из интерната. Я не планировал свою дальнейшую судьбу и после прочитанных газет понял почему: потому что я был уверен, что у меня нет будущего. Был уверен, что моя жизнь оборвется внезапно, точно так же, как оборвались жизни мамы, папы, Мэри и Костика.

Я не знал, почему убийца не застрелил меня в тот день. На этот вопрос тоже никто не смог дать ответ. Я не убегал, не звал на помощь. К моменту, когда на утес приехала милиция и все стало предметно документироваться шаг за шагом, я просто стоял у дерева, за которым лежало тело мамы, смотрел на Черное озеро, в которое упала Мэри. В каждой руке у меня было по корзине с мусором.

Криминальные газеты вырабатывали миллионы версий, и ни одна из них так и не была доказана правоохранителями. Насколько я могу судить, главная версия вращалась вокруг меня — почему убийца пощадил мальчика? В тот день мне было всего десять лет, и никто не подозревал меня в соучастии, поэтому сделали вывод о том, что своими действиями я как-то повлиял на планы убийцы. Судя по тому, что он обещал за мной вернуться, я его напугал. Как я это сделал, я не знаю.

С тех пор прошло почти шестнадцать лет.

Навязчивая идея, что убийца вернется завершить начатое, не оставляла меня ни на один день. Я так и не выучился ни на какую профессию, не получил никаких навыков, которые помогли бы мне выстроить карьеру. У меня нет постоянной девушки, потому что все сбегали, как только понимали, что никаких планов на совместное проживание и строительство радужного будущего у меня нет.

Я живу один в трехкомнатной квартире, которая досталась мне в наследство. Дом в Орехово-Зуеве по-прежнему стоит, я отдал его в распоряжение дяди Вовы, и он живет там круглогодично. У него тоже есть квартира в Москве, и он сдает ее, а деньги отдает мне, хотя я в них не нуждаюсь. Но это вопрос очень болезненный и спорный, я деньги беру, но не трачу. Когда-нибудь дяде Вове они пригодятся, и он будет вынужден принять их от меня. У него ведь больше никого нет.

Я получил достаточно большие деньги в наследство от отца, а еще у мамы была своя недвижимость, однокомнатная квартирка в Кузьминках, которую я также сдаю и исправно получаю деньги. В маминой квартире я сделал хороший ремонт, купил дорогую мебель и сдаю ее за приличную сумму.

Я не знаю, что буду делать дальше. Я ни к чему не стремлюсь. У меня нет желания жениться, обзаводиться детьми, начать жить нормальной жизнью. Со временем я понял, что просто жду, когда наступит тот самый день икс и все станет на свои места.

Постепенно эта мысль вжилась в подкорку, и я стал готовиться к этому — не брал кредитов, не давал долгих обещаний, старался чаще видеться с друзьями и никогда не ругался с ними, хотя порой хотелось даже врезать. Я не хотел отягощать их жизнь пониманием, что в нашу последнюю встречу мы поругались. Я не планировал отпусков, и если подворачивался выгодный вариант с путешествием, то покупал билеты, собирал чемодан и летел тем же днем. Я никогда не знал, что буду делать на будущий Новый год и как проведу лето. Я жил каждым днем, и утром был готов к тому, что этот день будет последним. У меня было готово завещание и даже костюм, в котором я бы хотел быть похороненным, — он висел в шкафу в полиэтиленовом чехле, на котором написано: «похороните меня в нем». В завещании есть упоминание об этом, на всякий случай я даже описал этот костюм: темно-синий костюм-тройка Louis Vuitton, сорочка молочно-белого цвета, галстук матовый, синий, туфли черные, лаковые. В кармане пиджака лежат чистые белые боксеры и носки. И приписка — хоронить на третий день, перед захоронением не брить, чтобы отросла трехдневная щетина. Волосы зачесать назад. Гроб я тоже попросил темно-синий, под цвет костюма.

В одной из комнат, которая раньше принадлежала Мэри, я устроил зал славы. В этой комнате не было обоев, только мои фотографии — в разных костюмах, плакаты с рекламой, на которых умелые фотографы запечатлели меня, фото с мероприятий, которые попали в газеты. Во всех снимках я видел только себя, проживающего один из дней, который я считал последним. Но на всех фотографиях можно заметить одно — я член семейства Даниловых. Выразительное и мужественное лицо, чуть грубоватые скулы, доставшиеся от отца, мамины темные густые волосы, пухлые папины губы и большие голубые глаза, точь-в-точь как у мамы.

Я не публичный человек, но моих изображений в Интернете очень много. После того как дядя Вова забрал меня из интерната, я попросил его отправить меня в модельную школу. Что такое модельное образование? Да просто фарс, вытягивание денег из родителей. Родителей у меня не было, а деньги были. Учиться требовалось не пять и не восемь лет, а профессия на руках. Когда я закончил эту школу (по прошествии семи месяцев), я понял: образования и профессии у меня как не было, так и нет. Зато у меня появился агент, которому удалось продать мое время для съемок.

Моей первой работой стали съемки для подростковой коллекции одежды, преимущественно джинсов. Я не бегал на пробы, не участвовал в кастингах, не стремился заключить контракты. У меня был один договор с моим агентом, который от моего имени заключал сделки. Главным условием каждой сделки были съемки в ближайший день и пост-оплата, в противном случае сделку я не признавал и ничего не гарантировал. К каждому контракту, который подписывал агент, прикладывалась рукописная расписка от заказчика, что с этим условием он ознакомлен и согласен. Никаких долгоиграющих обязательств. Не хочу оставлять после себя долги и неотработанные деньги.

В модельном бизнесе я уже не один год, и пора бы уже либо вытягиваться вверх (имею в виду, на самый верх и становиться звездой), либо уходить на пенсию. Я, естественно, выбрал второе, но мой агент почему-то посчитал, что может что-то выбрать за меня, и поэтому я иду в суд.

Я решил подать в суд на своего агента в тот же день, когда он притащил мне контракт, подписанный от моего имени на основании той доверенности, которую я ему выдал. В доверенности не указано, что его право на сделки от моего имени ограничены требованием о быстротечных обязательствах, это было в нашем с ним договоре, и это подтверждают все мои сделки, совершенные им от моего имени по той самой доверенности, которую год за годом мы продлеваем.

Агент заключил договор с российским представительством модного дома «Бурлеск» на мое участие в их рекламной кампании, которая включает в себя рекламу новой линии одежды для мужчин и туалетную воду. На год!

— Что ты наделал, Алекс?! — кричал я. — Ты понимаешь, что у меня возникли обязательства длиною в год?!

Я редко выхожу из себя, но сегодня мой агент меня поразил. Я сначала подумал, что это розыгрыш. Но все оказалось не так смешно, когда я увидел договор, названный по-буржуйски «контрактом», и к нему не было прикреплено уведомление об условиях исполнителя, которое я требовал прикреплять к каждому договору. Больше того, прямо под преамбулой договора имелась фраза, выделенная жирным и красным: «один год с даты подписания договора». Ровно год!

— Немедленно звони и сообщи им, что я не смогу исполнить этот контракт, — потребовал я.

— Я не могу, ты уже получил деньги.

— Я переведу их обратно!

Я не получал смс-сообщение от банка, а у меня очень надежный банк. Дорогой, но очень надежный. Он никогда меня не подводил и всегда выручал сию минуту, а не через тридцать дней, как делает большой государственный банк. Но сегодня мой любимый банк меня подвел — я залез в мобильный банк и увидел на счете совершенно не ту сумму, которую ожидал. Все мои крупные деньги лежат на депозитах прямо тут, в моей руке на дисплее телефона, но на расчетном счету лежала тоже очень крупная сумма, почти миллион рублей. Вчера еще там было не больше двадцати тысяч, а сегодня — почти миллион. И никаких смс о пополнении счета!

— Нельзя, Ваня, ты должен будешь неустойку в пять миллионов рублей.

— Ты идиот, Алекс!

Пинком под зад я выгнал Алекса из своей квартиры и заметался, собирая в портфель какие-то бумаги, паспорт, кошелек и копию контракта. Выбежав из дома и сев в машину, я позвонил дяде Вове, попросил его связать меня с его адвокатом.

— Я могу спросить, что у тебя случилось?

— Алекс заключил сделку длиною в год, вот что случилось, дядя Вова!

— Может быть, это не так плохо, Ваня?

— Дядя Вова, я не обсуждаю твою жизнь, а ты не тронь мою! — рявкнул я, хотя не хотел. Я не хотел обижать дядю Вову, но сейчас мне было непросто, мне требовалась поддержка, а не осуждения моих рамок.

— Ладно, делай как знаешь. Мой адвокат по уголовным делам, а тебе нужен арбитражный, коль уж это касается вопросов бизнеса. Я пришлю тебе адрес и телефон хорошего юриста.

— Спасибо, — буркнул я.

— После заедь ко мне, — велел дядя Вова.

— Хорошо.

Я включил радио и выехал с парковки, направив машину в сторону центра. Все хорошие адвокаты сидят в центре, в душных офисах с отвратительной парковкой. Надо быть готовым простоять в пробке фигову тучу времени, а потом припарковаться фиг знает где и топать фиг знает сколько пешком. Алекс мне заплатит за все! Может быть, сегодняшний день — последний и по приезде домой меня ждет убийца, а я провел этот день в пробке или в офисе у адвоката! Алекс, ты идиот!

А вот и он звонит, кстати.

— Да, идиот.

— Ваня, не надо так… Если бы ты меня выслушал, то, думаю, ты проникся бы…

— Алекс, мне плевать на твои доводы, понимаешь? Я не разрешал тебе эту сделку, это против правил, и ты прекрасно это знаешь. Но ты сделал по-своему, и теперь я могу попасть на пять миллионов. Отличная работа, дружище!

— Послушай, в контракте есть пункт, который аннулирует твои обязательства в случае смерти…

— А если я не умру? — заорал я. — Если опять выживу, но не смогу ходить? Буду валяться на койке без движения и срать под себя! Нужно такое лицо рекламе брутальных духов?

— Э-э-э… — замялся Алекс.

— Не подумал, да? Не будет работать твой пункт? А тебя не смущало, что я просил тебя не заключать сделок с долгоиграющими обязательствами? Тебе не приходило в голову, что я не ответственности боюсь, а просто не желаю оставаться в должниках пусть даже после смерти? Нет?

На том конце провода повисло молчание. Алекс думал своей головой какую-то мысль, которая пролетала со скоростью звука мимо извилин. Как же я связался с таким идиотом?

— Ты знаешь, что я сейчас понял, Вань? — наконец сказал Алекс удивительно спокойным голосом. — До меня вдруг дошло. Да ты просто зажравшийся козел, и все. Ты спокойно разрываешь контракты, о которых люди мечтают годами, потому что ты ленивый, зажравшийся козел. Тебе не нужны эти контракты, потому что у тебя и так все есть: жилье, деньги, машина… У тебя есть все, что люди зарабатывают потом и кровью. Тебе это досталось просто так, и ты не понимаешь, сколько труда нужно вложить, чтобы все это получить. Нам и правда не по пути, делай что считаешь нужным.

Я повесил трубку и заблокировал звонки от Алекса. Тоже мне нашелся проповедник и судья великий!

Пришло смс от дяди Вовы с контактным телефоном юриста Светланы Олеговны Завидовой. Я набрал ее тут же.

— Алло, — ответил спокойный красивый голос.

— Добрый день. Светлана? — агрессивно начал я.

— Да, это я.

— Меня зовут Иван Данилов, ваш номер мне дал мой дядя, Владимир Данилов. Мне очень нужна ваша помощь в судебном разбирательстве. Насколько я могу понимать, это дело арбитражное.

— Да, Владимир Витальевич звонил мне, приезжайте. У нас офис на Цветном бульваре, я встречу вас на рецепции.

— Хорошо, минут через двадцать буду.

Я припарковался на Неглинке (сам не понимаю, как мне удалось), добежал до входа в бизнес-центр, вошел в здание и тут же был остановлен охранником, который предложил мне пройти через металлоискатель. Я хотел предложить ему кое-что другое, но увидел внимательный и спокойный взгляд миловидной девушки, в которой предположил адвоката Светлану, и решил быть послушным, чтобы не спугнуть ее. Хотя у меня внутри все кипело от злости.

— Добрый день, Иван, — поздоровалась девушка, которая и в самом деле оказалась Светланой.

Она была молода, лет двадцать пять или двадцать восемь, не больше. Невысокая, худенькая и блондинка. В общем, идеальная картина. Вот только я предпочел бы танкообразную бабу, которая одним своим видом напугает «Бурлеск». А эта милаха выглядит слишком сексуально и ужас не вселяет. Светлана была на высоченных каблуках, таких, что на изогнутой дугой верхней части стопы повылазили жилы. Кремовый деловой костюмчик был совсем тоненький, а распущенные по плечам волосы придавали ее образу еще больше легкости. Аккуратный курносый носик любопытно втянул воздух возле меня, а большие карие глаза едва дрогнули — в знак одобрения, вероятно.

— Очень приятно познакомиться, Светлана, — вежливо ответил я и пожал поданную Светланой руку. — Где мы могли бы поговорить?

— В переговорной в нашем офисе. Следуйте, пожалуйста, за мной.

Еще раз бросив быстрый взгляд на меня, Светлана поджала губы, повернулась на каблуках и стремительной походкой последовала по коридору до лифта, на котором мы доехали до двенадцатого этажа, вышли, прошли по коридору мимо открытого офиса, заключенного в стеклянные стены. Слева от меня стеклянная стена, за которой гудят своей жизнью Цветной бульвар и Трубная площадь; справа высокие стеклянные же перегородки, за которыми работали десятки людей. Гвалт там неимоверный, и стена лишь немного приглушает его. Справа располагались комнаты за стеклянными дверями, я видел людей, которые сидели в этих переговорных, но не слышал, о чем они говорят.

— В пятой переговорной нам будет удобнее всего. Кофе, чай?

Я уже уселся за стол и вывалил на него содержимое своего портфеля. Я терпеть не мог бумаги и не разбирался в них совершенно. Все, что мной было подписано или заключено, проходило предварительную проверку у дяди Вовы, так было заведено с самого начала. Но это дело требовало вмешательства опытного адвоката.

И я доверял дяде Вове с выбором, хотя Светлана, на мой взгляд, выглядела слишком молодо. Она предложила чай или кофе, лучше бы она предложила решение моей проблемы немедленно, прямо сейчас и желательно быстро.

— О, спасибо, мне ничего не нужно, — ответил я. — Я бы хотел начать как можно скорее.

— Хорошо, я вернусь к вам через минуту.

И оставила меня одного, в развале моих бумаг.

* * *

Светлана вернулась спустя несколько минут, за которые я успел многое осознать. Во-первых, мои проблемы — это мои проблемы, и других людей они касаются только в части их финансовой выгоды. Поэтому, для того чтобы заинтересовать человека в решении моей проблемы, я должен установить финансовую зависимость и вызвать алчность. По-другому едва ли получится.

А еще я понял, что Светлана слишком молода, чтобы защищать мои интересы в деле против «Бурлеска».

— Иван, я вас внимательно слушаю, — сказала Светлана.

Она села напротив меня, не сдвинув ни единой моей бумажки, положила на стол большой блокнот и приготовилась что-то записывать.

Я быстро обрисовал ситуацию, выразил надежду на то, что у Светланы прямо сейчас есть несколько вариантов решения моей проблемы, и попросил ее в первую очередь озвучить варианты, затем стоимость ее услуг, а уж потом перейти к детальному обсуждению.

Но ошибся.

— Иван, я не вправе предлагать вам какие-либо варианты, пока не изучу дело. Для этого потребуется некоторое время, но я очень рада, что вы подготовились и захватили с собой столько документов. Естественно, пока я не пойму, с чем мы с вами имеем дело, я не могу обозначить гонорар. Могу я взглянуть на спорный контракт?

Я подал ей договор на ста с лишним листах, скрепленный подписью моего агента, сшитый как судебное дело, на нем даже корочка имелась: «IVAN DANILOV & BURLESQUE». Светлана взяла договор в руки, аккуратно открыла и начала просматривать. Она бегло листала странички, где-то останавливалась, что-то внимательно читала и даже перечитывала, что-то выписывала в свой блокнот. На изучение документа у нее ушло минут тридцать, и все это время я старался разобраться с бумагами, которые приволок с собой. Там были: доверенности на Алекса, мои старые договоры, какие-то акты выполненных работ, что-то о квартире (какой-то договор об обслуживании), документы о принятии наследства (откуда это здесь?), полис ОСАГО на машину, счета из химчистки, выписки из банка и оригинал моего свидетельства о рождении. Ну и беспорядок у меня в документах, черт возьми.

Я отсортировал документы в две стопки — относящиеся к работе и все остальные.

— Иван, скажите, а почему «Бурлеск» не согласился с вашими условиями? Почему потребовалось заключать договор именно на год? Почему нельзя было подписать договор, согласно которому вам бы платили за фактически отработанное время? Ведь это не трудовой договор, а договор на оказание услуг.

— Потому что «Бурлеск» заинтересован в постоянном лице для своих рекламных кампаний. Вы знаете, как происходит процесс?

— В общих чертах.

— Этого недостаточно, — ответил я. — Мне придется вам рассказать. Итак, «Бурлеск» выбирает для сезона определенную модель, которую хочет видеть в своей рекламе. Далее выбирается первичная стратегия, которая разрабатывается с учетом прошлого опыта. Соответствующий материал снимается — фотографии, видео. Все обрабатывается, и осуществляется запуск рекламной кампании. А дальше эта кампания корректируется с учетом отзывов клиентов, продаж. Если нужно усилить рекламу какой-то модели, то снимается соответствующий ролик, делаются дополнительные фотографии. Кроме того, рекламный отдел не всегда успевает забронировать рекламные площади в соответствующих изданиях, и считается неприличным использовать один и тот же рекламный макет на страницах одного и того же журнала.

— А почему нельзя сделать все и сразу? Зачем тратить время модели, фотографов, дизайнеров? Неужели нельзя отснять все модели одежды сразу, а потом использовать то, что нужно?

— Это очень дорого. Как вы видели из моего договора с «Бурлеском», я получаю единовременный гонорар за участие и мне оплачивают каждый час работы. Поэтому снимают все экономно, минимум того, что нужно. У всех остальных контракты точно такие же. Еще немаловажно: участие в промо-мероприятиях, они случаются, как правило, спонтанно, и участие основной модели сезона в таком мероприятии — обязательно.

— А почему нельзя платить только за фактическую работу? Я так и не поняла.

— Потому что мне выплатили единовременный гонорар. Этим они выкупили первоочередное право на мое время. Я имею право участвовать и в других рекламных проектах, только не у конкурентов, но когда назначаются съемки в «Бурлеске», я должен быть независимо от того, есть ли у меня на это время или оно занято на других проектах.

— А если вы заболеете?

— И что? — не понял я.

— Ну и не сможете участвовать в съемках, к примеру?

— Почему не смогу? Очень даже смогу.

— С температурой и ознобом?

— А что здесь такого? — удивился я. — Все же на месте, руки, ноги, тело. Красный нос загримируют, цвет глаз выровняют… Это не проблема и не основание для переноса съемок. В прошлом году я подхватил очень неприятный грипп, валялся почти в коме. Мне позвонил Алекс и вызвал на съемки, я хотел было отказаться, но к тому времени я лежал уже вторую неделю. Я понял, что мне лучше поработать, начать жить, иначе я рисковал вообще не встать. Я собрался, поехал. Заразил там всех, но это не моя проблема. На следующий день снова были съемки, я опять участвовал. А потом даже и не понял, когда выздоровел.

— Но это неправильно. Вы ведь заразили людей.

— В этом бизнесе не принято считаться с чужими интересами и проблемами. Поэтому я приехал к вам: «Бурлеску» плевать на мои условия, они не расторгнут контракт.

Светлана кивнула и снова углубилась в документы. Она читала, я же нетерпеливо буравил взглядом ее лоб. Но ее это не смущало, и она снова перелистала весь договор, останавливаясь на одной ей понятных местах.

— Стоит начать с того, что никто не вправе вам запретить расторгнуть контракт, Иван, — сказала Светлана, положив бумаги на стол. — Вы, как исполнитель по этому договору, вправе в любой момент расторгнуть его.

— Но мне придется выплатить неустойку.

— Нет, никаких неустоек вы выплачивать не должны.

— Но в договоре написано…

— Нет, ничего подобного там не написано, как я и предполагала.

— Но я своими глазами видел: пять миллионов рублей.

— Такой пункт действительно есть, но давайте внимательно прочитаем, о чем сказано в этом пункте: «В случае досрочного расторжения настоящего контракта Исполнитель обязуется возместить Заказчику все причиненные таким расторжением убытки, размер которых составляет безусловно пять миллионов рублей, и все, что Заказчик сможет доказать свыше».

Я внимательно слушал Светлану, надеясь услышать, что-то вроде «Исполнитель не обязан выплачивать ничего, а пять миллионов рублей, указанные в настоящем пункте, всего лишь привлекают внимание, не более». Но не услышал. А услышал, что я обязан выплатить пять миллионов в случае досрочного расторжения!

— Ну и что? — в нетерпении спросил я.

— Ну здесь же ясно сказано: убытки. Да, они прибегли к весьма спорной формулировке, указав, что безусловный размер убытков составляет пять миллионов рублей…

— И больше, если смогут доказать! — добавил я.

— Нет, Иван, не совсем так. Доказывать они должны будут каждый рубль.

— И даже пять миллионов?

— И даже их. Причем они должны доказать, что своим досрочным расторжением вы причинили или причините им убыток в размере пяти миллионов рублей. Ваш отказ от договора должен прямо причинить им убыток в таком размере. Но это не неустойка. Неустойка — это безусловная выплата в случае нарушения условий договора, но по договору возмездного оказания услуг неустойку применять нельзя, это прямо противоречит закону.

— Я совершенно запутался.

— Это юридическая уловка. С точки зрения закона придраться не к чему. Указывая, что пять миллионов рублей — безусловный убыток, они не нарушили закон. Они должны доказать это по вашему требованию, если выставят вам счет.

— А что может быть убытком?

— Убыток — это прямые затраты, которые «Бурлеск» понесет или должен будет понести в связи с вашим отказом от договора. Например, если какие-то площади в журналах забронированы именно для размещения рекламных материалов с вашим участием и с другими людьми рекламу просто не поставят, потому что так договорились, и вы отказываетесь от договора, то штраф, который они получат, — это будет их прямой убыток в результате вашего отказа.

— Едва ли такое возможно, — засомневался я.

— Согласна, поэтому, я думаю, стоит назначить переговоры.

— С «Бурлеском»?

— Да. Вам ведь не известна их позиция.

— Известна. Они сказали: «Нет». Я настоял, и они ответили, что стоимость расторжения договора составит пять миллионов рублей.

— Вам это агент ваш сказал?

— Да.

— Нам нужно услышать эти условия от них. Но я думаю, они скажут совсем другое, когда мы с вами придем на встречу вместе.

— Хорошо. Обсудим ваш гонорар?

— Пока рано. Мы ведь еще не знаем, с чем имеем дело. Может быть, речь идет только о переговорах и составлении соглашения. Или о судебном процессе. Как вы понимаете, это разные деньги. Поэтому сейчас мы подпишем договор на фактически затраченные часы, и в конце каждой недели вам будут присылать счета и отчеты о затраченном времени, вам нужно будет их оплатить.

— Договорились.

— Я свяжусь с вами, когда назначу встречу в «Бурлеске».

— Хорошо, спасибо!

Мы со Светланой подписали договор, я собрал свои бумаги и уехал.

* * *

Как и обещал, после визита к адвокату я поехал в Орехово-Зуево, к дяде Вове. Дорога заняла почти три часа, и я успел хорошенько остыть и даже кое о чем подумать. Ситуация с «Бурлеском» была катастрофической, это факт. И Алексу я сказал чистую правду — я знаю, что мне осталось недолго жить, и не хочу, чтобы после моей смерти мое имя мусолили в связи с невыполненными обязательствами, а мое имущество растягивали на неустойки и в счет погашения убытков. Всего этого я не хочу! Если Светлане удастся аннулировать договор, то все будет хорошо. Может быть, я поимею кучу проблем с дальнейшими проектами, возникнут сложности в заключении новых договоров, но я не так сильно от них завишу. Может быть, и вправду пора выйти на пенсию? Закончу процесс и не стану унижаться и объяснять всем свои мотивы, просто закроюсь и буду доживать остатки отведенных мне дней в свое удовольствие… Денег мне хватает, ничего не предвещает, что мне потребуется большая сумма для жизни.

На выезде из Москвы образовалась пробка, навигатор рассчитал примерное время ожидания в полчаса, и я набрал Алису, мою подругу, с которой мы встречались уже полгода. Никаких обязательств, естественно, никаких гарантий. Просто общение, просто секс.

— Привет, Ваня, — ответила Алиса.

— Привет. Как ты?

— Отлично. А ты?

— Да также. Образовались проблемы, но все решаемо. Встретимся?

— Сегодня?

— Ну да.

— Разве что ночью, работаю допоздна сегодня.

— Я поехал к дяде Вове, а потом домой. Часам к десяти буду, — сказал я.

— Отлично. Увидимся у тебя в половине одиннадцатого.

Алиса работала в фитнес-клубе инструктором. Там, собственно, мы и познакомились. Был у меня период, когда я решил пойти в «обнаженку», и для этого требовалось привести тело в более привлекательный вид. «Обнаженка», то есть реклама нижнего белья, была невозможна без подиума. В показах я участвую нечасто, но все же бывает, когда условием для съемок служит обязательное участие в показе. Для меня это всегда стресс — я боюсь, что в день показа прямо с утра меня грохнут и я не успею пройтись по «языку». Поэтому за такие заказы Алекс получал всего один процент от гонорара, и их было крайне мало. В большинстве своем моя работа исключительно съемки — здесь Алекс получал двадцать пять процентов, и его это устраивало.

Ну так вот, для обновления портфолио я решил подтянуть мышцы, обзавестись кубиками и сделать руки более рельефными. Я купил клубную карту и сразу пакет из сорока тренировок. Моим тренером была Алиса, судя по ее анкете в отделе продаж, ее специализацией было именно создание красивого тела. Оглядев меня в первый день, она сказала, что «есть с чем работать», и приступила. Результатом изнуряющих тренировок за три месяца стали весьма отчетливые кубики на прессе, упругие ягодицы и полное отсутствие жировых отложений. А еще мы стали встречаться, правда, я сразу поставил все точки над «и» и сказал, что никаких планов нет и быть не может. Алису мои правила устроили. Мы не следили за жизнью друг друга и общались на любые темы, кроме любви, привязанности и дружбы. Алиса была отличным партнером, уступчивым, опытным, и очень любила секс. Нам было хорошо, но мы были не вместе.

Как-то раз я увидел ее в компании с молодым человеком и внимательно прислушался к себе — ревную или нет? Оказалось, что нет. Совсем ничего не чувствую, только небольшое разочарование — сегодня Алисе явно не до меня. Может, завтра?.. Увиденное мы никогда не обсуждали. В моем телефоне нет Алисы даже в контактах в чатах, мы с ней не переписывались. Любая коммуникация осуществлялась по телефону голосом, мы договаривались о встрече, и все. Всех все устраивает.

С «обнаженкой», кстати, так ничего и не вышло. Алексу не удалось пробить ни единого контракта — везде требовалось участие в показах, а я не хотел. Хотя один показ был, меня попросили заменить заболевшего парня, и я вышел на подиум в трусах сначала одного цвета, потом в черных боксерах, самых обычных, на мой взгляд, а потом в плавках, и на том все закончилось. Результат мне не понравился ни по деньгам, ни по тому, что случилось дальше. Меня завалили письмами с предложениями об оказании сексуальных услуг, причем большинство предложений поступило от мужчин. Деньги предлагали куда более значительные, чем мне заплатили за показ, и разочарований было масса, когда я отвечал отказами. Один мужик прямо сказал, что мне нечего делать в «обнаженке», если я не собираюсь подрабатывать своим изумительным телом, потому что показы — это не для брендов, это витрина для проституток. Так работать я не собирался и запретил Алексу какую-либо деятельность в области «обнаженки».

В общем, из всего этого опыта с «обнаженкой» я извлек только одну пользу: Алису, и это уже было немало.

Дядя Вова был на даче один. Сад в идеальном порядке, в беседке у дома подготовлен стол для нашего разговора. Тут же — раскрытый ноутбук, видимо, дядя работал.

— Как продвигается новый роман? — спросил я с улыбкой. Мне было немного неловко за то, что я нарычал на дядю, но его теплая улыбка меня успокоила.

— Двигается с трудом, но двигается. Спасибо, что приехал, Ваня.

Дядя Вова был известным писателем. Но не в России. Ему так и не удалось опубликовать ни одного романа на русском языке, зато в Европе его книги расхватывали с астрономической скоростью. Однажды его литературный агент сообщил, что крупное российское издательство желает перевести роман и издать в России, дядя Вова ответил категорическим отказом. Он писал свои книги на английском языке и давно считал себя писателем из Европы.

Его последняя книга вышла тиражом в двести пятьдесят тысяч экземпляров в Лондоне, и за полгода тираж по всей Европе составил почти два миллиона экземпляров. Я очень гордился дядей Вовой и никогда не звал его Майклом, как было написано на его книгах. Дома у меня есть все романы Майкла Камильтона, и это предмет моей гордости — ведь я прочитал их все на английском и выучил язык именно на них.

— Расскажешь о новой книге? — спросил я, усаживаясь за стол. На улице было нежарко, даже прохладно. И дядя подал мне плед, в который я тут же закутался.

— Не расскажу. Ты же знаешь, если я расскажу о новой книге, то никогда не смогу ее написать. Хотя язык очень чешется, мне кажется, что это самая сильная моя вещь. Я даже думаю разрешить ее издание в России.

— Почему? У тебя много сильных вещей, дядя Вова! Тот же «Перекресток» или «Сумеречная правда» — бестселлеры. В России они бы были очень популярны.

— Все так, но только в новой книге героем будет русский парень по имени Иван и часть действия пройдет здесь, в Москве.

— Что?!

Это было неожиданно. Дядя Вова пишет уже двадцать с лишним лет. Когда я вышел из интерната и жил здесь, в Орехово-Зуеве, дядя написал свой самый громкий роман «В моей памяти», который до сих пор переиздается тиражом в сто тысяч экземпляров во всем мире, кроме России, его герой — русский парень-эмигрант, который не мог оставить в прошлом свою жизнь в СССР. Несмотря на огромный успех романа, дядя Вова не любит «В моей памяти» больше всех и старается не говорить об этой книге. Я всегда думал, что это из-за того парня, который из СССР.

Но никогда действие в книгах дяди Вовы не происходило в России.

— Что заставило тебя перенести действие романа в Москву? И назвать главного героя моим именем?

— Ты заставил. И твоя жизнь, Ваня.

— Ты обо мне книгу пишешь?!

— Нет, я пишу один из вариантов развития событий, самый плохой, который я вижу. И я не хочу, чтобы у тебя случилось все именно так.

— Не боишься накаркать?

— Ты не рад, что Майкл Камильтон напишет книгу о тебе?

— Рад, конечно! Это очень неожиданно. И приятно. Но твои слова о варианте моего финала меня пугают, если честно…

— А ты не бойся, — сказал дядя, — ты исправляйся. Начни заниматься своей жизнью.

Я вздохнул. Кофе был горячим и вкусным, я был рад видеть дядю. Но я был не рад вести беседу, которую он начал. И уж тем более я сомневался, что с удовольствием прочитаю новую книгу Майкла Камильтона о самом плохом варианте финала моей жизни. Его книги стали своеобразным маяком для меня — это было единственное, чего я ждал долго, год или два. Обычно я ничего не жду, и понятно почему. Но дядя был непреклонен и никогда не открывал мне сюжет новой книги до момента, пока я не прочитаю ее в виде книги, в обложке, выпущенной из типографии. Он никогда даже рукописи мне не показывал, и в детстве у нас был квест «Найди рукопись». Я не нашел ее ни разу.

— Дядя, этот разговор обречен на провал.

— Не согласен, — возразил он, и морщинки у глаз весело заиграли. — Давай обсудим твой сегодняшний форс-мажор. Чего боишься ты?

У дяди Вовы были точно такие же глаза, как и у папы. Хоть я и не помню лица папы в деталях, только по фотографиям, но я помню это выражение глаз. Добрых, тигриных, в которых таится какая-то опасность, но опасность не для меня, а для других. Подобное чувство испытывают, когда видят дрессировщика, обнимающего огромного тигра. Опасный зверь в объятиях куда более опасного для него хозяина. Дядя уже не молод, но выглядит очень хорошо, он следит за своими здоровьем, внешностью, регулярно проходит всевозможные косметические процедуры. Но Майкл Камильтон никогда не «торговал» лицом, хотя все данные у него для этого были.

Своей внешностью я пошел в отца, а они с дядей Вовой очень похожи — оба высокие, статные и фигуристые брюнеты, с мужественным лицом, большими глазами, пухлыми выразительными губами. Когда мы фотографируемся с дядей Вовой, сразу видно, что мы родственники.

Дядя Вова смотрел на меня отцовскими глазами и отпивал из кружки отцовскими (и моими тоже) губами, а разговор вел совершенно не по-отцовски. Папу никогда не волновали чувственные и событийные аспекты. Ему было важно, чтобы я был здоров и улыбался.

— Ты все знаешь, к чему перелопачивать все это? Я начну приводить свои аргументы, ты выложишь свои, я давным-давно их знаю, как и ты. Даже если мы все обговорим в очередной раз, ничего не изменится. Ни новых аргументов, ни новых решений не появится. Зачем?

Дядя улыбнулся, отчего его глаза стали еще более хитрыми, а опасность заколебалась где-то совсем близко: протяни руку, и она упрется во что-то сильное, чему я не смогу сопротивляться.

— Ты растешь, взрослеешь, Ваня. Когда-нибудь твои аргументы рассыплются, а новых ты так и не придумал. Предлагаю тебе решать проблемы заранее.

— Не мой стиль, — улыбнулся я. — Я решаю проблемы по мере их поступления.

На это дядя просто махнул рукой.

— И все-таки давай вернемся к твоей проблеме. Я так понял, Алекс заключил контракт от твоего имени на год, верно?

— Да.

— И ты решил его оспорить в суде?

— Да.

— И что сказала Светлана?

Я пересказал дяде все, что сказала мне адвокат, и он нахмурился.

— Ты знаешь, она права. Я не сильно разбираюсь в законах, но, если следовать логике, неустойку они назначать и вправду не могут. Подумай сам: смысл оказания услуг в том, что личность исполнителя почти что самое главное в этом договоре. А раз так, исполнитель вправе отказаться ровно так же, как и заказчик. Вот если бы исполнителя можно было заменить, другое дело — тогда ищите замену, а договор исполните. Но это договор заключен с совершенно определенным человеком, и никто, кроме него, исполнить этот договор не может. Ну и тут логично предположить, что никто никого насильно заставлять работать не имеет права, значит, расторгнуть действительно можно. А вот убытки ты им погасишь. Ты согласен с этим?

— Ну пусть сначала докажут их!

— Ваня, Ваня, — дядя примирительно поднял обе руки, — я на твоей стороне, пусть даже ты не прав! Но давай рассуждать здраво: ты согласен отдать часть своих денег в счет уплаты убытков, которые образовались из-за твоего принципа?

— А у меня есть выход? Или ты считаешь, что мои чувства не стоят того, чтобы за них бороться?

— Чувства? Ты говоришь о том, что тебе не хочется, чтобы твое имя после смерти трепали с глаголами «кинул», «подставил»?

— Именно!

— Ваня, ну как же ты глуп! Наивен! Молод! Ну где ты видел, чтобы о покойниках говорили плохо? Всегда плохо говорят об убийцах!

— Ага, — кивнул я. — А потом СМИ поднимут ту историю, мои контракты, и поймут, что я знал, что за мной рано или поздно придет тот чувак и грохнет меня. И что тогда будет? Скажут — мог предвидеть! Мог не брать ответственности! Мог не соглашаться, но жадность и алчность не дала думать здраво! И в итоге мое имя на памятнике напишут примерно так: «Ваня Данилов, алчный козел, который всех кинул». А все наследство растащат на погашение убытков и неустоек… Нет, не хочу.

— Ну, положим, на твоем памятнике писать буду я, и там будет написано: «Идиот, который не слушал своего дядю». Скажи мне вот что: почему ты считаешь, что ты знаешь, что убийца придет за тобой? Может быть, он уже умер. Может быть, он уже забыл о тебе и живет своей отвратительной жизнью, мучаясь совершенным. Ты можешь только предполагать. Шестнадцать лет прошло.

— Но я знаю, — ответил я тихо.

— Почему ты так твердо в этом уверен, Ваня? Ты всегда был упертым, я не понимаю, почему ты не хочешь поделиться со мной. Давай мы вместе попробуем решить это. Прошу тебя, дай помочь тебе!

— Дядя Вова, давай лучше поговорим о твоей книге.

— Ваня…

— Прости, но я не хочу больше говорить о своих проблемах.

— Ладно. Будешь еще кофе?

— Конечно.

* * *

Я уехал около девяти часов, дядя перенес свой ноутбук в дом и сказал, что долго работать не будет. Я обещал позвонить, как доберусь домой.

Проезжая по трассе М7 возле Балашихи, я остановился у автомобиля с аварийными огнями. У капота стояла девушка, уперев руки в бока, и пыталась в темноте что-то сообразить. Я вышел из машины и подошел к ней.

— Что у вас?

— Тоска смертная, — вздохнула девушка. — Понятия не имею, в чем дело. Заглохла, и все.

— С бензином все в порядке?

— Я похожа на дуру?

— Нет.

Я отстранил ее и заглянул под капот. Честно говоря, это был скорее понт. Я понимал в двигателях ровно столько же, сколько и она. И с первого взгляда, да и со второго тоже причину понять мне было не дано. Я поковырял какие-то штуки, подвигал провода, постучал по карбюратору, но автомобиль так и не завелся.

— Вы вызвали эвакуатор?

— Конечно. Обещались час назад.

— Хотите посижу с вами?

— Если вы не торопитесь, я была бы благодарна. Здесь жутковато.

И правда было жутковато. Трасса была оживленной, но по обе стороны лес, темный и недружелюбный. Мне стало не по себе, я припарковался за ней, вышел из своего авто и сел в машину.

— Меня зовут Аня, — сказала девушка.

— Я Иван.

— Ну надо же, как по-русски. Аннушка и Иванушка, — улыбнулась Аня.

— Да уж.

— Ехали домой?

— Да, навещал дядю. Он в Орехово-Зуеве живет.

— А я к маме ездила, в Бисерово. Хорошо там у них будет через месяц. Все зацветет, озеро Бисеровское безумно красивое. Бывали там?

— Нет, никогда.

— А я в Орехово-Зуеве не была.

— Там тоже есть озеро, и большое, и маленькое. Я там все детство провел.

— Ну расскажите какую-нибудь веселую историю из детства, что ли?

Интересно, история с убийством моей семьи покажется кому-нибудь веселой? Обществу убийц и маньяков, наверное, покажется. Но Аня такого впечатления не производила, и едва ли это ее развеселит.

— Я плохой рассказчик, — ответил я. — Давайте лучше вы.

— О, в этом мы схожи. По-моему, эвакуатор едет, вам не кажется?

— Да, точно он.

Действительно, возле нас припарковался зеленый эвакуатор, из которого вылезли двое парней и быстро разобрались, что к чему. Оказалось, дело в каких-то блокаторах или разрешаторах, что-то в этом духе. Починить это на месте невозможно, машину нужно отогнать в сервис.

— Вам это встанет в копеечку, — предупредил мастер.

— Ну а что делать? — пожала плечами Аня.

— Вам вызвать такси? — спросил он.

— Нет, я отвезу девушку домой, — вступился я.

— Точно? — спросил мастер.

— Да, — ответила Анна, — все в порядке. Иван давно со мной, и если бы хотел чего-то плохого, уже бы сделал. Думаю, и не один раз.

Я рассмеялся. А девушка меня явно недооценила. Мы с ней провели едва ли больше получаса, и это даже не на раз, если что. Она села в мою машину, и я повез ее домой. Жила Аня от меня далековато, в районе Алтуфьево, а я между станциями метро «Динамо» и «Аэропорт», на Ленинградском проспекте. Но пробок уже не было, и я домчал ее до дома в Лианозово за сорок с небольшим минут. Мы тепло попрощались, Аня пыталась мне что-то заплатить, но я не позволил. Она вышла из машины, скрылась в подъезде, а я поехал домой.

На часах уже было одиннадцать, а Алиса так и не позвонила. Я решил позвонить ей сам.

— Привет, извини, я задержалась, но уже освободилась, — ответила Алиса.

— Тебя забрать? — спросил я.

— Если тебе удобно, я только что вышла из зала, в душ и свободна.

— Конечно, минут через двадцать буду.

Я сделал небольшой крюк и заехал на Речной вокзал, где располагался фитнес-клуб, в котором работала Алиса. Она села в машину, и мы поехали ко мне.

Мы перекусили, соорудив ужин из того, что у меня было, выпили немного вина и в половине двенадцатого отправились в постель. Все шло так, как шло обычно, и я знал, чего ждать. Но Алиса преподнесла мне очень большую неожиданность: попросила надеть презерватив. Это было странно, у меня даже сбилось настроение.

— В чем дело? — спросил я, отстраняясь.

— Ну люди используют презерватив, — ответила Алиса. — Что в этом странного?

— Ну мы никогда не использовали его. И все было в порядке. Я вроде бы не заставлял тебя волноваться ни по одному из поводов, когда используют презерватив. Или ты не уверена в себе?

— Нет, у меня никого не было, — ответила она. — Но если ты все же настроен продолжать, то, пожалуйста, надень.

— Черт! Объясни, в чем дело!

Вместо ответа Алиса выбралась из-под меня, накинула халат и ушла на балкон курить. Терпеть не могу эту ее привычку! Я остался сидеть в постели, голый и возбужденный, как идиот. Алиса долго курила на балконе, я уже успел остыть, когда она вернулась в квартиру и начала одеваться.

— Отвези меня, пожалуйста, домой.

— Да ты объяснишь, что случилось?

— Мне вызвать такси?

— Нет, я отвезу тебя.

Я обиделся. Молча натянул штаны на голое тело, влез в мокасины, набросил свитер, загремел ключами. Алиса смотрела на меня странно, как-то с сожалением. И я был поражен до глубины души. У нас никогда не было ничего подобного, и ее поведение заставило меня чувствовать себя прокаженным. Как будто у меня на лбу высыпала опасная, страшная инфекция, которую она боялась подцепить и поэтому попросила использовать защиту. Черт!

Мы сели в машину, и я слишком резко газанул, Алиса дернулась, глубоко вздохнула и промолчала. Я врубил радио на максимум, там пела Аня Плетнева про то, какая она счастливая, потому что рядом с ней мужчина, и только размер любви имеет значение, а не какие-то другие размеры. Я вел агрессивно, быстро. Мне хотелось поскорее остаться одному и хотелось понять, в чем дело. Алиса молчала, я домчал ее до дома в Строгино меньше чем за полчаса, высадил у подъезда.

— Спасибо, что подвез. Пока, Ваня, — сказала она и вышла из машины.

Я кивнул, не глядя на нее. Когда дверь захлопнулась, я газанул, выезжая со двора, чертовски хотелось заскочить в какой-нибудь бар и выпить. Но потом я вспомнил, что за рулем. А дома где-то была бутылка джина, и тоник в холодильнике есть всегда.

Проезжая мимо японского ресторана, я понял, что хочу суши. Но сообразил, что не взял кошелек. Хотя у меня в машине где-то есть заначка в пятьсот рублей, этих денег хватит, чтобы купить еды. Я припарковался у ресторана, включил в машине свет и стал искать деньги, и наткнулся на листок бумаги, лежащий на заднем сиденье. Записка.

«Спасибо Ваня, вечер был прекрасным. Если что, мой телефон на обороте».

Вот, черт! Аня!

Я выдохнул и улыбнулся. Вот в чем дело! Вот оно — Алиса ставила свою сумку на заднее сиденье и, наверное, увидела записку от Ани, вот почему она попросила надеть презерватив! Она подумала, что я наврал ей и провел вечер не с дядей Вовой, а с Аней! Я решил, что надо позвонить Алисе и все ей объяснить, и пошел в ресторан, заказать роллы, почти счастливый.

Вернувшись в машину, я еще раз ухмыльнулся и завел двигатель. Дышалось легко.

Странно, что в тот момент мне даже в голову не пришло, какая жалкая у меня жизнь. Я встречался с девушкой, делил с ней свою постель и свое тело, и у меня внутри ничего не заболело от того, что она всего лишь попросила надеть презерватив, едва заподозрив, что у меня есть другая.

Глава 2

Рано утром я не встаю, если этого не требует дело. И сегодня у меня был выходной, и будет еще не один впереди, если я не разблокирую Алекса на телефоне. Как я иначе узнаю о заказах? Но я решил не контактировать с ним, пока не выясню, чего мне будет стоить его самостоятельность.

Я еще не решил, что буду делать. Я не уверен, что Алекс заслуживает моего доверия, но я работаю с ним уже давно… Едва ли я смогу найти агента, который сможет работать на моих условиях. И, наверное, поэтому Алекса все еще нет на пороге моего дома с бутылкой виски и извинениями. Он знает, что наше сотрудничество дорогого стоит. Чертов козел!

В половине одиннадцатого я выполз на балкон с чашкой кофе и увидел странное зрелище. С полсотни человек с фотокамерами, направленными на меня. Я в ужасе рухнул на пол, когда услышал их гогот под стрекот фотокамер:

— Иван! Впустите нас! Всего несколько вопросов, Иван!

— Это правда, что вы будете судиться с «Бурлеском»?

— Вы не боитесь попасть на большие деньги?

Я влез в квартиру и закрыл балкон. Чашка с пролитым кофе осталась на полу, но мне было плевать. Ползком, как будто они могут заглянуть в мои окна на третьем этаже, я добрался до телефона и набрал номер Светланы.

— Алло, — сказала она спокойным голосом.

— Что вы наделали? — зашипел я, как будто меня могли услышать. — У меня под окнами толпа журналистов с камерами! Орут про судебный процесс против «Бурлеска»!

— Да вы что? Странная реакция. Я всего лишь позвонила в «Бурлеск» и сказала, что у нас есть несколько вопросов… О черт! Вы заходили на их сайт?

— А что там? — в ужасе спросил я.

— Вы должны увидеть это сами… И срочно приезжайте, это война.

— Что? Какая война, вы о чем?!

Но Светлана уже отключилась. Меня затрясло, я вскочил на ноги, открыл ноутбук, зашел на официальный сайт «Бурлеска» и от увиденного открыл рот так широко, что свело скулы.

ИЗВЕСТНАЯ МОДЕЛЬ ИВАН ДАНИЛОВ ОТКАЗАЛСЯ ОТ УЧАСТИЯ В НОВОЙ РЕКЛАМНОЙ КАМПАНИИ «БУРЛЕСКА» ПО ПОЛИТИЧЕСКИМ МОТИВАМ

Причем сделал это после того, как подписал годовой контракт с «Бурлеском» и получил весь гонорар вперед. В предстоящем судебном разбирательстве «Бурлеск» потребует пять миллионов за срыв контракта и непрофессионализм Ивана.

Читать полностью >>>

Справа от анонса напечатали мою фотографию из прошлогодней сессии для известного бренда джинсов, как любят производители джинсов, на мне не было надето ничего, кроме их джинсов с выпирающим брендом. Неплохое фото, стоит отметить. Они могли взять фотографии в Интернете, сделанные за кадром любой из фотосессий, где я с перекошенным лицом, лохматый или без кубиков на животе. Но они взяли именно эту — где я с томным взглядом возлежу на кожаном диване в светло-голубых джинсах, обтягивающих конечно же преувеличенное фоторедактором достоинство, волосы в искусном беспорядке, как будто кто-то трепал меня за гриву, чуть приоткрытые губы, как будто я собираюсь сказать какой-то невероятный комплимент очень красивой девушке… В общем, на этом фото как будто я, но даже я себя с трудом тут узнаю.

Я кликнул по ссылке, все еще не закрывая рот. В открывшемся окне был пресс-релиз, подписанный президентом «Бурлеска» Владиславом Морозко, который адресовался в Интерфакс, РИА «Новости» и в новостные интернет-порталы. Датировано 9.00 сегодняшнего дня, 2 апреля.

«Бурлеск» всегда очень тщательно подходит к подбору моделей для своих рекламных кампаний. Выбор, который мы сделали, был оправданным и правильным, мы были уверены абсолютно. Иван Данилов — восходящая звезда в модельном мире, он профессионал и уверенный в себе молодой человек. Но наш опыт в работе с этой моделью лишь подтверждает, какой глубины бывает алчность человека.

«Бурлеск» предложил Ивану годовой контракт, первый долгосрочный и дорогой в его карьере, на участие в рекламной кампании по продвижению новой коллекции осень-зима будущего сезона и туалетной воды «Бурлеск Джентльмен». Мы не сомневались, что этот опыт сотрудничества с Иваном окажет благоприятное воздействие на бизнес «Бурлеска» и карьеру Ивана, но все получилось несколько иначе.

1 июня Иван должен был приступить к исполнению своих обязательств по контракту и принять участие в первой съемке промоматериалов. Мы готовы были допустить Ивана до святая святых — новой коллекции одежды, которая держится в строжайшей тайне, обеспечение которой стоит нам 250000 рублей еженедельно. Мы готовы были доверить Ивану самое главное.

Но получили нож в спину — вчера агент Ивана сообщил, что контракт будет расторгнут досрочно, несмотря на то, что мы предупредили Ивана о невозможности досрочного расторжения контракта. Мы забукировали места съемок, договорились с известными фотографами и выслали все подготовительные материалы с учетом внешности Ивана. Найти человека, столь похожего на Ивана, будет практически невозможно, весь процесс сорван.

Агент Ивана пояснил, что причина в политике, и нам сразу все стало ясно. Да, я, президент «Бурлеска», родом из Киева, моя семья по-прежнему проживает в Украине в столь непростое время. Но моя национальность и мой дом не должны становиться препятствием к сотрудничеству, не должны оправдывать алчность, непрофессионализм людей и впускать в деловые отношения политику. «Бурлеск» будет вынужден защитить свои права в суде.

— Какого черта?! — заорал я.

У меня закружилась голова, и я завалился на диван, закрыл глаза и глубоко вздохнул. Так, спокойно. Это не катастрофа, это решаемо. Алекс не мог! Это просто метод защиты «Бурлеска». Просто метод. Или они друг друга не поняли, надо просто объясниться, просто поговорить.

Я разблокировал Алекса и позвонил ему.

— Ваня, я ни при чем! — сразу воскликнул он. — Они неправильно меня поняли. Они спросили: «Почему?», я ответил: «Это политика Ивана по отношению к долгосрочным обязательствам», но они отсоединились после слов «Это политика», не дослушав меня до конца.

— Алекс, ты идиот! Ты видел, что они написали?

— Видел, Ваня, я что-нибудь придумаю.

— Решай это быстро!

— Я делаю что могу.

— А журналистов у меня под окнами можешь разогнать?

— Что?!

— Да-да, я выполз на балкон выпить кофе, а они прямо под балконом, собрались стаей и орут вопросы, фотографируют. Я чашку даже разбил!

— Я куплю тебе новую. Слушай, может быть, это и неплохо… На этой волне…

— Алекс! Ты идиот! Никаких волн! Решай вопрос!

Я отключился. Сходил в душ, пришлось поливать себя холодной водой, чтобы остыть. Побрился, оделся и вышел из квартиры. У выхода из подъезда я услышал гул. Натянул очки, тонкую шапку — пониже, и быстро вышел. Меня засекли сразу же, защелкали затворы, раздались вопросы, которые не прекращаясь сыпались мне в ухо, пока я шел до машины. Я сел в авто и выехал со двора, журналисты ехали следом, оторваться в Москве практически невозможно, движение очень интенсивное. За мной ехали фургонов пять или шесть, и, кажется, прибавлялись все новые.

Когда я позвонил Светлане, она велела мне припарковаться в подземной парковке, это был единственный шанс отделаться от журналистов. Я въехал на паркинг, охрана отрезала мой кортеж, и я вздохнул.

Светлана ждала меня у лифта со свирепым лицом.

— Адвокаты «Бурлеска» приедут через час, — сказала она вместо приветствия. — С ними будет медиатор, но я послала его к черту. Велела даже не впускать в здание, выписала пропуск только на двоих адвокатов.

— Медиатор? Им по струнам бьют?

— Он людей мирит, — отмахнулась Светлана. — Пустая трата времени. Идемте, нам есть что обсудить перед их приездом. Мои помощники уже готовят иск в суд, если мы не договоримся, он будет подан сегодня же. Вашего агента я тоже вызвала.

— Видеть его не хочу!

— Придется, он второй ответчик.

— Что?

— Ну вы же этого хотели? Засудить всех? Вот это мы и сделаем. Выходите, это наш этаж. Здесь можно снять очки и шапку, никто вас не станет фотографировать.

Теперь нас встречали с улыбками и провожали взглядами. Черт возьми, в этом офисе предчувствуют громкий процесс. И я боюсь, что Светлана будет говорить в суде в орало, чтобы было слышно всем, даже тем, кому это не интересно.

Меня проводили в ту же переговорную, я сел на то же место. Светлана принесла несколько папок и сказала:

— Я изучила ваше дело, оно будет стоить двести тысяч рублей.

— Ничего себе!

— Это еще не все. Каждое судебное заседание будет стоить еще пятнадцать тысяч. Их может быть много, десять или больше.

— Черт, это очень дорого. Процесс может вылиться мне в полмиллиона.

— И даже больше. Если мы проиграем, то как минимум пять с половиной миллионов рублей и судебные расходы «Бурлеска» и вашего агента, а также все то, что «Бурлеск» докажет свыше пяти миллионов.

— Вы издеваетесь?

— Нет, — жестко отрезала Светлана. — Я говорю вам прямо все то, что вас может ожидать. Если мы выиграем, мы взыщем с «Бурлеска» и вашего агента столько же. Если суд встанет на нашу сторону, значит, он признает, что вашей деловой репутации причинен вред, вы понесли убытки и судебные расходы.

— Вы загоняете меня в угол, Светлана. Я должен подумать.

Вот черт! Правильно я думал, что сначала надо было оговорить сумму и все риски. Сейчас, когда я зажат со всех сторон, Светлана приложила лишь небольшое усилие, и мои яйца в ее ладошке сжаты до звездочек в глазах. Ну почему я не сделал по-своему? Если бы я узнал все это еще день назад, я бы, наверное, принял другое решение. Может быть, попытался бы сам договориться с «Бурлеском» об изменении условий, объяснил бы свои причины… Сделал бы что-нибудь. Я не могу провалиться почти на шесть миллионов рублей! У меня не останется денег, чтобы жить… Придется продавать мамину квартиру и, наверное, дачу в Орехово-Зуеве. Работать мне больше не дадут — «Бурлеск» не простит процесс, каким бы он ни был, никто не захочет со мной связываться. А больше ничего делать я не умею. Я не умею зарабатывать деньги. В этом я ничтожен. Я почти во всем ничтожен, я идиот. Не Алекс идиот, а я. Я — идиот!

— Конечно, подумайте, — улыбнулась Светлана. — У вас есть минут сорок до того, как сюда приедут адвокаты «Бурлеска».

— Мне нужно больше времени. День-два, чтобы все взвесить.

— Но у вас нет больше сорока минут, Иван. Я оставлю вас одного, когда будете готовы, позовите меня, просто нажмите на селектор, и я приду.

Она улыбнулась, собрала бумаги и вышла. Я покрутил в руках свои темные очки и позвонил дяде Вове.

— Дядя Вова, я влип.

* * *

— У моего клиента не было намерения оскорбить вас и вашего президента, — сказала Светлана с легкой улыбкой. — К сожалению, агент Ивана сейчас не смог присутствовать на переговорах, но я уверяю вас, его объяснение сложившейся ситуации будет аналогичным. Менеджер, с которым общался Алексей, не дослушал его до конца, Алексей хотел сказать: «Это политика Ивана по отношению к долгосрочным обязательствам».

— Что-то в озеро было брошено, и сейчас идут круги, — с философской издевкой ответил адвокат «Бурлеска», седовласый мужчина лет сорока с очень терпким парфюмом. Его коллега был молодым, но у обоих высокомерие просто зашкаливало. — Наш клиент отказывается обсуждать вопросы политики в каком бы то ни было свете. И объяснения сейчас ни к чему. Мы с вами оба профессионалы, Светлана, наша задача сейчас постараться не довести дело до суда.

— Судя по тому, что в наш секретариат пришло письмо с проектом искового заявления, вы не так уж и хотите не доводить дело до суда, — заметила Светлана.

— Но это вы отказались от медиатора, — ответил адвокат. По-моему, он представился Игорем. Да, точно, Игорь. А второй — Виктор.

— Услуги медиатора нам ни к чему, в этом деле нет спорного вопроса. Есть недопонимание позиции моего клиента и превышение полномочий со стороны его агента.

— Ну да, ваш клиент не виноват, его неправильно поняли там, откуда он получил деньги, и его агент превысил полномочия в подписании под тем, что он обязан за эти деньги исполнить, — улыбнулся Игорь.

Светлана раскрыла папку и выложила на стол три расписки, подписанные Владиславом Морозко. В каждой расписке говорилось, что «Бурлеск», как заказчик, понимает и принимает условие исполнителя (то есть меня) об оплате фактически оказанных услуг, без долгосрочных обязательств.

— История сотрудничества Ивана и «Бурлеска» достаточна долгая, чтобы доказать, что вы знали к моменту подписания договора о нежелании моего клиента связывать себя долгосрочными отношениями, — сказала Светлана. — И вопреки его воле вы подписали договор. На протяжении трех лет у вас были договоры, в том числе на рекламу линии одежды, согласно которым Иван не был обязан исполнять ваши заказы, но если исполнял их, то вы оплачивали его работу. Что же изменилось?

Игорь сделал вид, что расписки увидел впервые. Вместе с коллегой они внимательно прочитали каждую и сфотографировали. Светлана сказала, что расписки от прошлых контрактов — главные доказательства существенных условий договора, на которых я настаивал, и об этом «Бурлеску» было известно, но в тексте договора этим пренебрегли, а значит, договор недействителен. То есть Светлана сказала не «недействителен», а то ли «оспорим», то ли еще что-то и долго объясняла мне, в чем разница, но я так и не понял.

— Иван никогда не был ведущей моделью в рекламной кампании, — ответил Игорь. — Контракт, от которого он отказался сейчас после его заключения и получения гонорара вперед, предусматривает его участие в качестве ведущей модели, он должен был стать лицом рекламной кампании! Такие отношения требуют более ответственного подхода.

— Вы сами говорите, что Иван никогда не был ведущей моделью, а знаете почему?

— Потому что это ему никогда не предлагали, как оказалось, не зря.

— Нет, потому что его агент никогда ранее не соглашался на такие договоры. Сколько вы ему заплатили?

Вопрос был неожиданным, и адвокаты замолчали. Я переводил взгляд с одного на другого, но обоих будто лишили дара речи. Наконец старший адвокат «Бурлеска» пришел в себя и сказал:

— Все, нам больше не о чем говорить. Я полагал, что мы обсудим перспективы, а вы только разбрасываетесь обвинениями и тратите наше время. Иван, я желаю вам удачи в вашем начинании, но не уверен, что у вас получится хоть что-то. Всего доброго.

Они ушли, а мы остались.

Я открыл было рот спросить, что все это было, как в комнату ввалились трое парней и две девушки, жутко деловые, с ноутбуками и толстыми папками.

— Разговор записан, — сообщил один из парней. — Мы уже проанализировали судебную практику. На самом деле тут мало шансов у «Бурлеска» доказать убытки, но все будет зависеть от судьи… В Арбитражном суде города Москвы у нас нет ни единого знакомого судьи, но уже готовы досье на всех судей третьего судебного состава, который занимается нашими спорами.

— Я проанализировала нагрузку, — встряла миловидная девушка лет двадцати с небольшим, серьезности себе она добавила очками с простыми стеклами в толстой черной оправе. — Судя по всему, наш иск будет отправлен судье Шодунович или судье Попандуполо. Лучше бы, конечно, Шодунович, судя по ее «Фейсбуку», она в разводе, очень любит животных и боготворит театры. Среди постов только отзывы о спектаклях да фотографии собак и кошек. А вот господин Попандуполо мужик серьезный, рыбалка и прочее, не думаю, что он проникнется модельным бизнесом…

Светлана читала сводки, народ галдел, я чувствовал себя несчастным и лишним. Мое дело уже обсуждали так, словно я мертв, а на столе мой труп и судмедэксперты приступили к своим обязанностям.

До приезда адвокатов из «Бурлеска» я поговорил с дядей Вовой и решил все-таки судиться. Он сказал (и я был с ним согласен), что после такого пресс-релиза «Бурлеск» не сдвинется ни на шаг, не согласится откатить назад или изменить условия сделки. У дяди было много опыта в переговорах, за его карьеру случалось всякое. Поэтому в этом вопросе я ему доверял. Они хотели вынудить меня работать на них, пока контракт не закончится, а я не мог. Я боялся, что, если меня убьют, я оставлю после себя долги, неисполненные обязательства и прочее, это было недопустимо. Лучше уж пусть я проиграю в битве (даже после своей смерти), но это будет достойно. Я всем объявлю о своей позиции, и все будут знать, что я делаю и почему.

Если бы в тот момент я включил голову и подумал, наверное, я бы не ввязался во все это. Но в тот момент я чувствовал себя ущемленным, у меня отобрали право решать, как я буду жить. Мне не дали выбрать мой путь, и я хотел восстановить себя в правах. В тот момент это было для меня очень важно. Что могло быть важнее?

Чтобы заплатить Светлане и ее фирме сто пятьдесят тысяч предоплаты, я обратился в банк с просьбой о выдаче кредита. Мои деньги лежали на невозвратных депозитах, и срок одного из них истекал шестого июля, если я выдерну эти деньги раньше, я потеряю почти сто тысяч. Кредит стоил дешевле.

Банк выдал мне кредит практически по телефону. Мне согласовали сумму в триста тысяч рублей и перевели на счет. Пообещав, что распоряжаться этими деньгами я смогу после того, как подпишу договор, который привезет мне курьер прямо на дом. Я же говорил, что у меня очень хороший банк?

На прощание Светлана сказала мне, что я молодец. Но я понимал, что ее слова — лишь дань уважения клиенту, и борьба за права — это способ заработать деньги для нее. Чуть ли не единственный. Поэтому, все еще сомневаясь в себе и своем решении, но твердо уверенный, что что-то сделать было нужно, я сел в машину и поехал к себе ждать курьера.

По дороге я набрал Алису.

— Привет, Ваня, — сказала она.

— Привет. Я знаю, что вчера произошло, — сразу начал я. — Вернее, почему. Давай сегодня встретимся? Я все тебе объясню.

— Ну ты ничем мне не обязан, ведь таким был уговор? — проговорила она. — И я тебе ничем не обязана, это вторая неотъемлемая часть уговора. Прости, сегодня не получится, давай на следующей неделе созвонимся и подумаем об этом, идет?

— Хорошо.

— Хорошего дня.

«Как у тебя дела?» — хотел спросить я, но трубка уже замолчала. «Я тебе ничем не обязана» включает и это тоже. Я не обязан спрашивать, она не обязана отвечать. Ну да, условия были такими.

Я встал в пробку, по радио запела Мадонна с ее «Masterpiece». Интересно, если бы я был картиной, как Дориан Грей, кто-нибудь считал бы меня шедевром? Захотел бы кто-нибудь стоять в очереди, платить деньги, чтобы увидеть меня? Наверное, нет. Дядя Вова бы, конечно, приперся на первый показ и обязательно бы сказал, как хорошо я вышел. И все. Ну, может быть, Димон бы выбрался из своих Котельников, но и то если бы меня выставляли где-нибудь в центре Москвы, а не в Лувре.

Я вспомнил, как участвовал в своем первом показе на подиуме. Это было ужасно. Настолько отвратительно, что даже не передать словами. Тогда я демонстрировал всего два лука: осеннее пальто с шарфом и костюм-тройку. Занятость у меня была практически нулевая, и эти два лука достались мне потому, что ведущая модель оказалась не готова к быстрой смене костюмов двадцать девять раз подряд, и последний, единственный костюм-тройка, достался мне. А пальто я надевал прямо на него, никто ничего и не заметил, хотя полагалось надевать пальто на голое тело. Да, вот такая ерунда. Пальто моего размера сидит на мне идеально (да и на любой модели), если его надеть на голое тело, только вниз — брюки и ботинки. Пиджак или даже сорочка под ним топорщили ткань, снимая уровень «идеальности». Но дело не в этом.

Алекс не обещал мне отдельную гримерку, да я и не ожидал подобного, хотя раньше даже не представлял, насколько за кулисами модного показа грязно и беспонтово. Я предполагал, что гримерка будет общей, но не думал, что проходной. Да-да, именно так — вдоль гримерки шествовали все модели, и девушки, и парни. Мы раздевались до трусов прямо здесь, а особо именитых девушек-моделей прямо тут на полу таскали дрессеры (чуваки, которые одевают моделей), собирая на них одежду. Одеваться стоя времени нет, а лежа проще натянуть вещи, обувь.

Зеркала стояли вдоль стены, на расстоянии метра от них в ряд стояли вешалки с одеждой, в порядке выхода на сцену — самая ближайшая к выходу прямо сейчас, ассистенты перемещают их по мере показа.

У зеркала — колченогая табуретка, на которой свалены вперемешку вещи из коллекции и личные вещи моделей. Воняет потом и носками — парни-модели приехали на показ со всех стран мира, и этот показ может быть не первым за их день и не последним, а спят и моются они как получится. Чаще не получается.

Пристроить свою сумку и свои вещи совершенно некуда, просто бросай на пол. За пару дней до показа дизайнер утвердил мой образ, собрал все необходимое. И вот я вижу заветный пакетик на развеске — фиолетовый, на нем бейдж «Иван Данилов», я снимаю его с плечиков, передаю дрессеру, но он занят, и я решаю все сделать сам. И тут понимаю, что мое место у зеркала занято. Я встаю, где есть свободное место, и одеваюсь. Первая неожиданность: брюки не застегиваются. Я знаю точно, что я не поправился, это нонсенс. За последние пять лет я не изменился в своем весе ни разу. Как был 86 килограммов при росте 186 сантиметров, так и остался. Но всего пару дней назад все было в порядке! Брюки застегивались идеально!

Я подхожу к дежурному администратору и рассказываю о катастрофе.

— Да, бывает. Твой костюм перешили, потому что решили, что его отдадут другой модели. Сорян, втягивайся как-нибудь, ты выйдешь в этом через двадцать минут.

Ладно, я втянулся как мог, и брюки застегнулись. Но я не мог наклониться, чтобы надеть ботинки. Пришлось все расстегнуть и влезть в лаковые туфли. Но и они не моего размера! У меня сорок четвертый размер обуви! И на примерке ботинки были сорок четвертого! А сейчас не больше сорок второго! Я решил больше не ходить к администратору, потому что ничего нового мне он не скажет. Ботинки тоже, наверное, ушили. Жилетка застегивалась с восьмерками. Пиджак застегивался с восьмерками. Только сорочка сидела отлично.

Но мой лук должен быть с застегнутой жилеткой, расстегнутым пиджаком и чтобы бляшка ремня немного торчала. Как? Если я выйду в таком виде, это будет смешно. Все подумают, что я обожрался перед показом и теперь не влезаю в костюм! Я мучился перед зеркалом почти до самого выхода, а потом плюнул на все. И поплелся, кое-как переставляя ноги, потому что обувь на два размера меньше! Боже, что это было! У меня звезды в голове забились в конвульсиях, едва я подошел к лестнице на подиум, и речи не могло быть о том, чтобы пройти весь «язык» непринужденной походкой! Дизайнер на выходе утвердил мой лук, я цыркнул в него глазами, показывая на восьмерки, и сказал, что обувь на два размера меньше.

— А что поделать? Такая жизнь, — ответил он. — Не дыши, восьмерок не будет.

А теперь представьте: двадцать пять метров туда и двадцать пять метров оттуда. Под ярчайшими софитами, под Милен Фармер я иду в невероятно жмущих ботинках, не дышу, чтобы не было восьмерок, легко улыбаюсь и надеюсь, что сейчас прогремит взрыв, потому что я точно рухну в обморок. Я останавливаюсь на кончике «языка» и вижу дядю Вову, он счастлив. Я не вижу никого и ничего, кроме дяди Вовы. У меня в глазах темнеет. Я разворачиваюсь и иду обратно, парни навстречу безмятежные, но добрая половина из них тоже не дышат — костюмы не колышутся. За кулисами я рухнул на пол, и меня тут же стали раздевать, наверное, решили, что я один из тех, кто пойдет на этот подвиг еще раз. Я отбился ото всех, скинул ботинки, уполз под развеску и сидел там, пока администратор не объявил, что выходят «польта».

Хорошо, что у меня с собой были брюки.

Эти порвались. Просто треснули на заднице, ведь они были малы! Я надел свои и показался дизайнеру, он махнул рукой — сойдет.

Под пальто мне выдали сапоги, и я с ужасом понял, что не влезаю и в них: ноги отекли, болели, а носки промокли от крови — я раскроил щиколотки, мизинцы и большие пальцы. На полу оставались кровавые отпечатки, коих было много — у большинства парней та же проблема.

— Что у тебя тут? — спросил администратор.

Я снял носки. Нога была синюшной с кровавыми подтеками. Он покачал головой и сказал:

— Сейчас мы тебе поможем!

Куда-то убежал и вернулся с тюбиком с прозрачной жидкостью. Лубрикант! Не успел я возразить, как мои ступни натерли лубрикантом, щедро между пальцами размазывая кровь, и двое дрессеров налегли и надели на меня сапоги, застегнули их и резким рывком поставили меня на ноги. Как на иглы. Я держался еле-еле, дрессеры натянули пальто прямо на пиджак, застегнули его и обвязали шарфом. Под рученьки я доковылял до выхода на подиум, где дизайнер мне кивнул, и я встал в очередь. Я шел третьим.

В глазах темнело с периодичностью тактов музыки Милен Фармер. Я оперся о стену, дизайнер подал знак, и мы тронулись. Я шел за парнем, от которого воняло потом и носками — это он распространился своим запахом в раздевалке. У меня кружилась голова, я был готов рухнуть прямо сейчас, прямо здесь. Вот он, «кончик языка», дяди Вовы я не увидел, повернул и пошел следом за вонючкой. Осталось шагов десять. И вонючка «сделал Наоми», то есть рухнул на пол как подкошенный, без сопротивления.

К такому меня жизнь не готовила. Помочь встать? Я сделал еще шаг по инерции, а вонючка не двигался. Люди закричали, я наклонился над ним…

Да-да, этот тот самый показ, на котором парень-модель умер от сердечного приступа прямо на подиуме. Это был Влад Топров, двадцати трех лет. Вскрытие показало, что ему очень сильно жали ботинки, что-то там произошло в венах в ногах, оторвался какой-то тромб и попал в сердце. Он умер практически моментально.

В общем, первый мой показ — это было ужасно. Смерть Влада и жуткое разочарование от процесса. Я не видел лиц людей, смотрящих на меня. Кто-то оценивал костюм, но никто — человека в нем. Всем плевать. Если на фото кому-то важно всмотреться в лицо, подумать о жизни парня с фото, понять историю, которую он пытается донести, то подиум — из другой оперы. На подиуме важно не лицо и человек, а то, что на него надели.

Если на подиуме не замечать личность модели — это нормально и правильно, то за пределами подиума я должен быть кому-то интересен, кто-то должен быть… Даже дядя Вова не высмотрел показ до конца, ушел после моего первого выхода, не дождавшись второго. У меня никого не было, ни на подиуме, ни за его пределами. Но даже тогда я не думал, как убога моя жизнь.

* * *

Было бы удивительно, если бы дома было светло, пахло свежеприготовленной едой и работал телевизор. Нет, у меня дома всегда тихо и темно. Жизнь просыпается в моей квартире только с моим появлением. Сначала в коридоре — я включаю свет, вешаю ключи на крючок у двери, разуваюсь и натягиваю домашние тапки, кожаные, купленные в Париже на распродаже за три евро. Свет из коридора пробуждает другие помещения — кухню, ванную, туалет и гостиную — в эти комнаты всегда открыты двери, в гостиной двери вообще нет. Света из коридора хватает, чтобы осветить обеденный стол в кухне и два стула к нему; джакузи в ванной и кусочек винтажного унитаза в туалете. В гостиной у меня пусто, пригоршня света из коридора выхватывает из темноты бок огромного коричневого кожаного дивана и несколько толстых листьев фикуса, моего единственного растения в доме. Зал славы закрыт всегда, я вхожу туда только для того, чтобы что-то повесить или навестить.

Спальня родителей представляет собой огромный склад — тут и шкаф с моими шмотками, и велосипед, и коробки со старыми вещами, книги, ненужная мебель, например, три стула из кухонного комплекта, кресло, которое продавалось вместе с диваном, письменный стол отца, который я так и не смог выкинуть. Я никогда им не пользовался и даже не разбирал ящики с бумагами — мне нечего там искать. Там остались какие-то его рабочие документы, какие-то письма, что-то еще, совершенно мне не понятное. Узнавать что-то о жизни отца мне было не нужно, равно как и о маминой жизни. К чему тратить время на все это? Кому от этого будет польза?

Когда дядя Вова забрал меня из интерната и мы поселились в этой квартире, он предложил мне самому придумать, что делать с квартирой. В какие помещения что переложить, где и как мы будем жить. Тогда я решил занять родительскую спальню всем, что было не нужно, сам поселился в гостиной, а дяде Вове отдал комнату, которая раньше была детской. К моему приезду сюда в квартире не было ни единой детской вещи, даже кроватку Костика куда-то увезли, хотя раньше она стояла в комнате родителей. Никаких игрушек, одежды или чего-то, что могло напомнить о Мэри или Костике, ничего. Дядя Вова признался, что отдал все вещи в детский дом, чтобы мне не было больно смотреть на все это. У меня осталось несколько альбомов с фотографиями, но я заглядывал туда не чаще двух или трех раз за все время самостоятельной жизни в этой квартире. Нет, не сложно и не больно, слишком много времени прошло, а я был мелким пацаном, чтобы нести через всю жизнь воспоминания, щемящие сердце.

Но кое-что личное от мамы у меня осталось: ее дневник. Помню, как-то раз я заглянул в родительские бумаги и нашел мамин дневник. Тетрадь формата А5 в твердой, но гнущейся обложке, с разлинованными листами. Я чувствовал себя практически преступником, пролистывая страницы недолгой маминой жизни. Последняя запись была сделана за несколько месяцев до ее гибели. Судя по частоте обращения к дневнику, мама записывала события недели, а не каждого дня или, предположим, месяца.

Последняя февральская запись была о дяде Вове, папином брате. Судя по всему, мама и дядя Вова были близкими друзьями. Я помню эти три абзаца текста, наполненные любовью и сочувствием.

Всю неделю Вова ждал результатов. Мы все ждали результатов. Саша делал вид, что это его совершенно не касается, но я вижу, что он тоже волнуется. Мне так жаль Вову, он обречен делать это каждые полгода, каждые чертовы полгода! Ну почему судьба так несправедлива? Ведь это же любовь, она не может быть такой жестокой.

Результаты пришли в конце недели, и они были настолько плохими, что Вова не сразу нам все сообщил. Мне пришлось съездить к нему домой и самой открыть конверт. Он чувствовал себя хуже, поэтому боялся вскрывать конверт. Я вскрыла. Это было ужасно. Вова плакал на полу, а дверь в квартире хлопнула с такой силой, что из меня вышибло дух.

Дома был скандал, Саша никак не хотел понимать. Не хотел принимать этого. Я была готова и терпеливо ждала, когда он смирится, готовая в любую минуту поддержать его порыв общения с Вовой. Но вот уже прошло три дня, а Саша все еще не позвонил Вове и не подбодрил его. Вова лег в больницу на обследование, а я все еще жду от Саши, что он поступит правильно.

Я помню свой ужас, когда прочитал эти строки. Я не забыл слова отца, что дядя Вова совершил какой-то поступок, который бросил тень на всю нашу семью. Так вот, значит, когда это случилось! Еще в феврале! Почти за четыре месяца до того, как обо всем узнал я. Значит, отец так и не принял этот поступок и не простил дядю Вову…

Я долго не спрашивал дядю Вову о том, что произошло в конце 1998 года, и он рассказал мне все сам, когда пришло время. Намного позже.

Говорят, подсознание всегда подсказывает нам, что нужно сделать. Можно бесконечно долго пытаться что-то вспомнить, и безуспешно. А все это время подсознание подсказывает, что что-то упущено из виду… Что-то, что действительно стоит внимания. И когда ты идешь у подсознания на поводу, то обычно находишь то, что искал. А потом рассказываешь всем: «Не знаю, зачем я пошел туда, но я нашел там то, что давно искал».

Вот и я не знаю, зачем пошел в эту комнату сегодня. Включил свет. Было пыльно, я давно не наводил здесь порядок. Громко сказано — порядок. Не вытирал пыль, не мыл полы. Дядя Вова предлагал отвезти все вещи в дом в Орехово-Зуево, чтобы не занимали место здесь. Но я все временил — места мне хватало, а это вроде как мое приданое. Единственное, что осталось от родителей. А что я мог выбросить (отвезти на дачу)? Альбомы с фотографиями? Книги? Никаких особо громоздких вещей здесь не было…

Я достал мамин дневник и сел в кресло. Нельзя сказать, что я прочитал его весь и знаю наизусть все, что в нем написано. Но что-то такое меня притягивало, и я не помню, что именно. Я вертел в руках дневник, листал странички, заполненные аккуратным ровным почерком, слегка крупным для человека с нормальным зрением. У мамы не было очков, во всяком случае, я не помнил, чтобы она в них ходила. Значит, если проблемы со зрением и были, то небольшие.

Случайно открытая страничка в самом начале датирована серединой марта 1998 года, и запись была совсем небольшой, в один абзац. Но мама больше ничего не написала на этой странице — под каждую запись была отведена ровно страница, независимо от того, сколько места заняла сама запись.

У Саши на работе все в порядке, слава богу. Не знаю, что бы мы делали, если бы сократили и его. Потеря моей работы очень существенно сказалась на семейном бюджете, тем более что Костик совсем маленький. Хорошо, что у меня есть Ваня, на него всегда можно положиться… И да, тот человек больше не объявлялся. Прошел уже год, я надеюсь, мы больше ничего о нем не услышим. Я очень на это надеюсь.

Я помню, в тот год мама не поехала летом на дачу, осталась с Костиком и Мэри в городе, и в Орехово-Зуеве мы жили с отцом и дядей Вовой одни; отец приезжал на выходные, а дядя Вова жил со мной постоянно. Финансовых проблем я не помню, меня в них никто не посвящал. Все, что мне полагалось в тот год, — новая одежда на лето и в школу, новый ранец и ручки-тетрадки, — мне купили на той же ярмарке, что и всегда… В общем, ничего странного. Но что это за человек, о котором пишет мама? Я пролистал дневник вперед и назад, пытаясь найти еще упоминание, и понял, что дневник, должно быть, у мамы был не один. Ну точно, не один!

Первая запись в дневнике была датирована шестым января 1998 года, то есть если это единственная тетрадь, то мама вела дневник всего год? Нет, это не так. Сколько я себя помню, мама всегда писала что-то в подобные тетради. Почему я не сообразил раньше, что их было несколько?

Я внимательно осмотрел корочку дневника. Снаружи она была темно-коричневой, внутри молочно-белая, слегка пожелтевшая от времени. Теперь я заметил на корочке цифру «11», обведенную в кружочек, слегка неровный, как будто сделано это было с целью выделить цифру, а не украсить ее.

Это одиннадцатый дневник? А где остальные десять? Я начал искать в книгах, залез в отцовский письменный стол, но тетрадок не было. Странно, я знаю точно, что ничего не увозил на дачу… Может быть, это дядя Вова сделал?

Мамин дневник был содержательным, в нем описывались события из жизни нашей семьи, и я наверняка не раз видел эту цифру «11», но никогда прежде не думал, что это порядковый номер. А значит, в остальных десяти тетрадях могут быть ответы на мои вопросы. Вот зачем я вошел в эту комнату сегодня, чтобы снова увидеть «11» и понять это.

Я был чрезвычайно взволнован и написал дяде Вове смс: «Если не спишь, позвони мне пж-та». Он позвонил сразу же и обеспокоенно спросил сонным голосом:

— Что случилось?

— Я же просил позвонить, если ты не спишь.

— Я не сплю. Что случилось?

— Ничего, — ответил я. — Мне неудобно теперь у тебя об этом спрашивать. Давай поговорим утром?

— Терпеть не могу чего-то ждать, говори сейчас.

— Ты не забирал мамины дневники?

Дядя молчал. Я понял, что забирал.

— А почему тебя этот вопрос заинтересовал именно сегодня ночью? — спросил он вместо ответа.

— Мне нужны эти дневники. Их десять, я знаю.

— Они все здесь, в доме.

— Почему ты никогда мне о них не говорил?

— Ты не спрашивал.

— Дядя, не выкручивайся! Ты прекрасно понимаешь, о чем я. Мы вместе читали последний мамин дневник, и у тебя была возможность сказать мне, что у нее были еще.

— Когда мы вместе читали дневник?

— Ну в тот год, когда ты забрал меня из интерната.

— И?

— Мама в тех дневниках писала про тебя? — догадался я.

— Да, — после паузы ответил дядя Вова и продолжил: — Дневники в твоем распоряжении, если хочешь, можешь их забрать прямо сейчас.

— Я сейчас приеду.

Мне было неловко беспокоить дядю, но от мысли, что в дневниках матери, возможно, кроется отгадка, у меня дрожали руки. А если тот самый человек, который описан в мамином дневнике «11», и есть убийца?

И да, тот человек больше не объявлялся. Прошел уже год, я надеюсь, мы больше ничего о нем не услышим. Я очень на это надеюсь.

От этих слов веяло тревогой. И незаконченным делом. Может быть, в маминых ранних дневниках есть еще что-то о нем? Что-то, что позволит мне приблизиться к этому человеку? Но что это мне даст?

Я ехал по ночному городу, мимо проносились яркие здания и рекламные проспекты. Машин практически не было, и я попал на М7 через пятнадцать минут, как выехал из дома. Со стороны леса надвигался сильный туман, словно молочной дымкой он окутывал стволы деревьев. Навстречу машины почти не попадались, за редким исключением, в основном фуры, груженные продуктами и стройматериалами. Музыка у меня не играла, и я думал только о том, что будет, если я смогу узнать, кто убил мою семью.

Если я узнаю имя этого человека и смогу доказать его причастность к гибели моих родных, тогда его посадят. Я не был уверен, но, по-моему, давности за убийство нет. Доказать его причастность не составит труда — если имя преступника узнаю я, то на него легко выйдет и полиция. Заставить их вернуться к старому делу я смогу через адвокатов, я читал об этом несколько лет назад, когда мне в голову пришла такая мысль. Правда, тогда я ее забросил за ненадобностью: я был уверен, что правоохранители сделали свою работу настолько качественно и профессионально, насколько возможно. Теперь я в этом сомневался. Я не помню, чтобы дядя говорил, что оперативники лазили в вещах родителей. Да, дом был перерыт сверху донизу, но в квартиру на Ленинградском проспекте никто не заходил и ничего не осматривал. Дневник матери никто не читал. Если, конечно, дядя Вова не скрыл его от полицейских…

А он мог. В то время написанное о нем в мамином дневнике могло разрушить его жизнь. С точки зрения общественного сознания это действительно бросало тень на всю семью, не только подставляло самого дядю Вову. Черт, если это так, то, возможно, раскрыть это дело сейчас не составит труда.

А дядя Вова… Он ведь читал дневник мамы. И наверняка знал о том человеке. Но неужели если он знал, то не рассказал бы? Неужели он позволил убийце уйти безнаказанным только ради сохранения своей тайны? Нет, в такое я поверить не могу! Значит, в дневниках ничего нет. Зря я побеспокоил дядю Вову среди ночи, зря выдернул из постели. Зря мчу на дачу глубокой ночью, среди просыпающегося леса.

Я остановился на обочине. Мне нужно было передохнуть и подышать воздухом. До рассвета еще далеко, прохладно, пахнет сырой землей и хвоей. Я погасил фары, оставив только аварийные огни, и минут десять смотрел в черноту леса словно зачарованный.

Мимо с визгом пронеслась очередная фура, вывела меня из ступора. Я сел за руль, завел двигатель и включил радио. После остановки посреди шоссе у лесной кромки мне стало не по себе. Все-таки громадина темного леса сильно впечатляла, заставляя бояться собственной тени. А мне и без того страхов хватало.

Дядя Вова работал на веранде, закутавшись в халат. Ворота послушно распахнулись, не успел я нажать на пульт. Я въехал на территорию дачи, ворота закрылись. Дядя Вова снял очки, скинул плед и пошел ко мне навстречу. Я выбрался из машины, и мы обнялись.

— Хочешь чаю? — спросил он.

— С удовольствием. Ты пишешь? Ночью?

— Да, — усмехнулся дядя.

В своих интервью зарубежным журналам он всегда говорил, что работать надо днем, а ночью — спать, желательно с любимыми. Но сам никогда этому правилу не подчинялся и работал тогда, когда это было ему удобно.

Что такое вдохновение, я знал с самого детства — отец работал в творческой профессии: разрабатывал методики по лечению заболеваний и писал очень много разных методичек, инструкций, учебных пособий. И если у отца было вдохновение, то в его комнату строго воспрещалось заходить, вдохновение пропадало, и он работал тяжелее или вовсе откладывал работу на потом. Он работал в научном институте, читал лекции. Рано утром уходил на работу, а вечером сидел дома за тем самым письменным столом, что я так и не могу выбросить. Бывало, отец оставался на работе закончить рукопись, и мама ездила к нему с ужином на метро, отец этому был очень рад, но всегда ворчал, что она оставляла малышню на меня.

Вдохновение дяди Вовы длилось месяцами без остановки. Его настроение никак не влияло на процесс работы, как и обстановка. Дядя мог писать в кафе, у меня в комнате, пока я делаю уроки, мог писать на листочках, потом приклеивал их к рукописи. Ничего ему не мешало, ничего не отвлекало. Если нужно было что-то сделать, он делал это и потом возвращался к рукописи. Свой бестселлер «Памятник», который будет экранизирован французским телевидением в этом году, он написал у моей кровати, когда я тяжело болел гриппом.

— Из-за меня не спишь? — спросил я.

Дядя кивнул. Мы были в тех отношениях, когда врать друг другу о таких пустяках неправильно, и он этого не делал. Я тоже. К примеру, если я не мог приехать туда, куда обещал ему, то всегда правдиво озвучивал причину. Даже если причина была не совсем удобной. От дяди было бесполезно что-либо скрывать, он знал обо мне все.

— Прости, что я тебя поднял среди ночи, — сказал я.

— Не страшно, — ответил он. — Сон в последнее время стал беспокойный. И лучше я буду работать, чем так спать. Так что же тебя так сильно зацепило в мамином дневнике?

— Скажи, вы были с ней близки, ведь так?

— Да. Это ведь я познакомил их с Сашей. Мы с Ирой были знакомы с третьего класса, а с твоим отцом я их познакомил, когда решил, что Саша достаточно взрослый парень и может позаботиться об Ире. В девятом классе. До этого Ира ни разу не была у меня в гостях. Она знала, что у меня есть старший брат, но не видела его. Но ведь ты это все и так знаешь.

Да, отрицать это у меня оснований не было. Я знал, что дядя Вова был влюблен в маму в младших классах, но все быстро закончилось, когда дядя Вова влюбился в другую девочку. И любовь к той девочке пронес через школьные годы, а потом — университетские и вынес в свою взрослую жизнь. Он любит ее до сих пор, хотя ее нет в живых уже семнадцать лет. А мама всегда была верной подругой. Она легко перенесла замену объекта его любви, но осталась с ним, поддерживая его в непростых отношениях с той девушкой. И когда случился тот самый ужас, который бросил тень на всю нашу семью, мама была рядом с дядей Вовой, как всегда. Поэтому в нашей семье все было спокойно: все знали, что между мамой и дядей Вовой была влюбленность в раннем детстве, но закончилась, и назад дороги нет. Отец, наверное, начал переживать, когда той девушки не стало, что чувства дяди Вовы к маме снова вернутся, но… они так и не вернулись. У дяди Вовы больше никогда и никого не было. Я не знаю, заслуга ли это дяди Вовы, или мамы, или отца, который отрекся от брата… Или судьба так распорядилась?.. Так или иначе, отцу не стоило переживать (если он переживал), даже если что-то и было, я сомневаюсь, что дядя Вова смог бы разрушить нашу семью, чтобы любить маму. Дядя Вова так никогда бы не поступил.

Я узнал ту историю, которой так боялся отец, но я не считал, что дядя Вова совершил что-то плохое. Конечно, для меня было шоком, когда я все услышал от него, и в глубине души я осудил его, но прямо не сказал. К чему говорить? Только расстраивать. Дядя Вова в какой-то степени был виновен в своем желании все сделать по-человечески, по справедливости, честно, а не рисковать и рубить с плеча. Хотя в той ситуации уместнее было отступить от своих принципов. Ну и как такой человек мог разрушить нашу семью? Тем более что это он, действительно он, познакомил маму с отцом и был на их свадьбе свидетелем, он мой крестный.

К тому же после всего, что произошло в 1998 году, дядя Вова так и не стал прежним. Он стал писать книги, изливая душу на бумагу, и закрылся ото всех. У него были друзья, которые отнеслись к его поступку точно так же, как и отец, и он перестал с ними общаться. Родных, кроме нашей семьи, у него не осталось. Я не знаю, есть ли у него кто-то помимо меня сейчас. Должны же быть друзья, любовницы? Если они и есть, то я их никогда не видел. Ни самих людей, ни их следов в жилище дяди Вовы: ни зубной щетки, ни оставленных окурков, даже намека — никогда. Жизнь дяди Вовы крутилась только вокруг меня и его книг.

Нет, конечно, он общается со своими читателями — ездит в турне, получает письма в конвертах (я раз в месяц забираю их на почте), отвечает поклонникам на «Фейсбуке». У него прекрасный агент, который иногда приезжает в Россию, и они периодически встречаются в кафе или здесь, в доме. Но есть ли у него кто-то близкий? Ближе, чем я? Я не знаю точно, но уверен, что нет.

Мы с ним говорили об этом. Я спрашивал, не одиноко ли ему? Не хочется ли ему семьи, детей? Дядя Вова всегда отвечал, что семья у него есть. Есть я, и я ему как сын. А еще у него есть его книги, с которыми он обращается как с любимыми людьми. Я знал, что это правда. В каждом романе у дяди Вовы есть девушка, которую очень любит главный герой (его альтер эго), и, в зависимости от жанра, у главных героев есть прекрасная жизнь — в начале (для триллеров) или в финале (для драм). Дядя Вова говорит, что ему достаточно той любви, которую он дарит своим персонажам. А в реальности его жизнь слишком заполнена событиями, связанными с книгами и со мной, чтобы делить ее еще с кем-то.

Я относился к его позиции с уважением, хотя внутри себя также осуждал. Ведь дядя Вова не всегда будет центром моего внимания, и я не всегда буду рядом с ним. С учетом моих «рамок» и моей продолжительности жизни (какой я себе ее представлял), скоро он останется только наедине со своими книгами и ему будет совсем одиноко. Мы пытались говорить и об этом, но дядя Вова был категоричен. Он уверял, что его похоронами займусь я, а никак не наоборот, хотя иногда подыгрывал моим мыслям о моей скорой кончине, но это в его глазах всегда была только игра. В этом вопросе его позиция была глупой, но переубедить его у меня не выходило.

Я грел руки о чашку с чаем, дядя Вова что-то дописывал в рукописи. Я никогда не заглядывал ему под руку, боясь сбить.

Во время письма он выглядел как безумный гений — лицо сосредоточено, губы сжаты, пальцы летают над клавиатурой, на экране мелькают строчки. Он писал очень быстро, практически без остановки. Потом правил какие-то отдельные куски текста, что-то вычеркивал и дописывал, но когда он писал, не останавливался ни на минуту, даже чтобы исправить опечатки. Меня смущали подчеркивания текстовой программы, которая выделяла текст с ошибками, а дяде Вове было плевать на это. Он писал, глядя в экран с разноцветными линиями, подчеркивающими слова, а когда заканчивал, щелкал мышью, за пару минут исправляя все, что было написано неправильно.

Он закончил, свернул текст и захлопнул компьютер. Для верности даже отодвинул его подальше и улыбнулся мне.

— Расскажи мне про того человека, которого боялась мама, — попросил я.

Дядя Вова как-то странно посмотрел на меня. Я сходил к машине, взял мамин дневник и принес ему. Я показал запись от середины марта. Дядя Вова прочитал вслух:

— И да, тот человек больше не объявлялся. Прошел уже год, я надеюсь, мы больше ничего о нем не услышим. Я очень на это надеюсь.

Он нахмурился и спросил:

— О ком она говорит?

— Я у тебя хотел это узнать, — ответил я.

— Но я не знаю, Ваня. Правда не знаю. Когда это было? Девяносто восьмой год… В тот год произошло много чего… Нет, я не помню, чтобы у твоей мамы были какие-то проблемы. Давай посмотрим остальные записи, может быть, в них есть что-то?..

— А разве ты не читал маминых дневников? — удивился я.

— Нет, конечно, это ведь личные записи Иры. Я никогда не читал ее дневники.

— Постой… Но откуда ты знаешь, что в них написано о тебе? Просто потому что мама не могла не писать этого?

— Ты думаешь, она боялась какого-то человека, который вскоре пришел и… Ты правда так думаешь?.. — спросил дядя Вова тихо и покачал головой. Ему было неловко, что сам он об этом не подумал. — Отвечаю на твой вопрос: я знал, потому что мы вместе кое-что писали, но я уверен, что в этих дневниках очень многое обо мне, потому что Ира мне об этом сказала.

— Сама?

— Пойдем, я кое-что тебе покажу.

Мы вошли в дом. Дядя Вова взял фонарик, и мы спустились в подвал. Здесь было чисто и не пыльно, правда, электричества тут так и не провели, отец не успел, а дяде Вове было не нужно. Если приходилось убираться или требовалось что-то найти, обычно просто открывали дверь, и солнечного света хватало, чтобы осветить небольшой подвальчик. Или включали переноску — лампочку на шнурке, которую можно было закрепить на крючок, вбитый в потолок.

— Это где-то здесь, — сказал дядя Вова, показывая на ряды коробок, упакованных и заклеенных скотчем. Я снимал коробки на пол по одной, и дядя светил на впаянную под скотч бумажку, на которой маминым почерком было описано содержимое коробки.

Мы нашли «Детские игрушки Вани», «Детские книги Вани», «Сервиз», «Старая техника»… Я упыхался снимать и ставить коробки на место, но нужная оказалась именно там, где по закону подлости и должна оказаться — в самом нижнем и дальнем углу.

«Дневники». Коробка была самой легкой, почти пустой. Я потряс ее — да, в ней были тетради в твердой обложке, судя по звуку. И она была заклеена со всех сторон скотчем; листок, написанный мамой, был между коробкой и скотчем, упакован еще мамой, я был уверен в этом.

Дядя Вова не вскрывал коробку, не читал дневников. И не показывал их никому.

— Я не думал, что в этих дневниках что-то может указывать на того человека, — сказал он тихо. — Я даже не знал, что есть кто-то, кого Ира боялась. И уж тем более даже не предполагал, что она может об этом сделать запись. Но если это все действительно было, то лучше нам узнать все от нее.

Я стоял возле коробки с мамиными дневниками и не знал, что делать. Открыть и прочитать означало, вероятнее всего, узнать, кто был тем человеком, которого мама боялась. Я не верил в совпадения и был почти уверен в том, что если в марте 1998 года он не объявился, то объявился через год и убил мою семью.

Я могу узнать, кто это. Но что я буду делать с этим знанием? Что?

* * *

На улице светало. Мы с дядей Вовой раскрыли коробку, в ней было десять тетрадей, как я и ожидал. Мы разделили их, я взял первые пять лет, дядя — остальные. Читали, пока не взошло солнце, запивая все это горячим чаем. Периодически мы останавливались, чтобы перевести дух и поговорить.

Если в записях было что-то такое, что нас смущало или мы не понимали, о чем идет речь, то делали закладку из липких листочков-указателей, а прочитанные дневники складывали обратно в коробку.

Мама была весьма забавной. На страницах дневника было много юмора — ситуации с отцом, истории с нами. Встречались и невеселые, но безусловно памятные события. Например, рождение Костика — мама описала роды подробно, от момента, когда отец привез ее в роддом, орущую, до момента, когда ей показали малыша.

Особенно хорошо у мамы выходило описывать отца.

Саша сегодня сам не свой. Редактор завернул очередную рукопись про нейролептики, объяснив, что нельзя писать об удачном применении препарата в условиях стационара, если у этого лекарства нет разрешения из Минздрава. Саша очень удивлен, он постоянно забывает, что именно в его клинике проводятся все эти опыты, и не всегда они приносят те результаты, которые были заявлены в сопроводительных документах. Он так забавен в своей наивности.

Но я ничего забавного или наивного в этом не находил. Если препарат испытывается на людях и в его свойствах тестируется «устранение головной боли», а вместо этого он укорачивает геморрой, то едва ли это повод радоваться. А если его побочные эффекты будут совсем не такими, какие отразились на мышах и обезьянах? Озадаченный столь легкомысленным отношением мамы к весьма серьезному на мой взгляд вопросу, я продолжил чтение, сделав в голове отметку подумать об этом как-нибудь.

У Саши явно проблемы с пищеварением. Отнесла ему третью рукопись в туалет. Он заявил, что ему там удобнее всего, никто не отвлекает, но я-то знаю, что вчера он по дороге до дома съел шаурму, и, по всей вероятности, не одну. Как отучить большого ребенка от этой гадости?

Да, отец периодически попадался нам с мамой стоящим у метро с шаурмой в одной руке и с газетой в другой. Мама всегда выхватывала недоеденный сверток из лаваша с мясом и овощами и выбрасывала в урну. Вид у нее при этом был такой же, когда она забирала у меня какую-нибудь ерунду, которую я поднимал на улице с земли, только с отцом обходилось без подзатыльника. Но всю дорогу до дома мама возмущалась, что отец наверняка не обедал, раз ел шаурму прямо перед домом, хотя знал, что дома его ждет ужин. Разговор плавно перетекал в мамины рассуждения о том, что она готовит невкусно и надо бы либо записаться на кулинарные курсы (которых в то время еще не было, но все о них мечтали), либо завести домашнего повара (что нашей семье было не по карману). Отец, конечно же, тут же начинал с мамой спорить, утверждая, что шаурма — это ничего серьезного, и на аппетит она не влияет, даже наоборот, после этой гадости ужасно хочется борща и всего того, что мама приготовит.

Из размышлений меня вывел дядя Вова.

— Ничего я не нашел про мужчину, зато нашел вот что, смотри, — он протянул мне дневник.

Это была тетрадь № 10. Запись датирована 30 апреля 1998 года.

Прошло три дня с тех пор, и от Вовы нет никаких вестей. Конечно, сейчас рано делать какие-либо выводы, хотя Саша их уже сделал и заявил, что не желает иметь ничего общего с Вовой. Я не сильно удивляюсь его реакции, а вот Полина меня очень расстроила. Она сказала, что поддерживает Сашу, и у меня просто не нашлось слов. Да, теперь она полностью права — мы как в той картинной галерее, вся жизнь — как три полотна. Только насчет Вовы эти картины врут, я твердо в этом уверена.

— Странная вещь эта — дневники, — сказал я, когда прочитал запись мамы. — Вроде бы написано русским языком, вроде бы все просто и понятно, но я совершенно не понимаю, о чем идет речь.

— Ну в этом я тебе помогу, — ответил дядя Вова. — Эта запись была сделана спустя пару дней после того случая с Наташей… Того самого случая. Твой отец узнал, что я каким-то боком причастен, он сказал Ирине, чтобы она порвала со мной всякие отношения, но она твердо верила мне. Она единственная, кто мне верил. С самого начала и до конца, больше никто. Я даже сам себе уже не верил.

— Это я знаю, — мягко остановил я дядю. — А кто такая Полина и о какой галерее и каких картинах идет речь?

— Полина — подруга твоей мамы. Они очень дружили до того самого дня, когда… все случилось с Наташей. Полина и Наташа тоже были подругами, и с Наташей мама твоя тоже дружила. Но Полина даже не пыталась разобраться, она даже не хотела ничего слушать. И уж тем более не хотела слушать меня. А я, как ты знаешь, никому ничего и не собирался доказывать. У меня было горе. И я ничего не говорил Ирине, не оправдывался, она просто не верила, что я способен на такое.

Дядя замолчал. Мне стало его жаль — то событие перевернуло его жизнь с ног на голову, и мне было неловко, что я заставил его вспоминать об этом. Хотя Наташа… Я не думаю, что он когда-то забывал о ней и о том, что произошло в тот день. Слишком тяжело это для него было.

Я налил нам чай, дядя немного отвлекся, и я перевел разговор в другую сторону:

— А о какой галерее пишет мама?

— Полина, о которой здесь написано, училась на искусствоведа. Ну ты понимаешь, какого рода эта дамочка? Я ничего плохого не хочу сказать об искусствоведах, среди них очень много достойных людей, но в данном случае речь идет о «золотой молодежи». Никаких мыслей в голове, ничего из себя не представляющая девушка вдруг поступает в престижный вуз на престижный факультет… Отец дружил с деканом, дочь хорошо сдала вступительные. В общем, песня эта не новая, и ничего сверхъестественного. Но каково было наше удивление, когда Полина втянулась и стала хорошо учиться — прямо хватала с небес звезды! Родители от умиления не знали, чем еще побаловать дочь, и решили пойти на крайность — летом девочку отправляли в турне по тем музеям, где выставлялись работы, которые будут изучать в следующем семестре. Музеи, естественно, находились в разных странах мира. Полина объездила все мировые столицы — Париж, Берлин, Амстердам, летала в Нью-Йорк… Из своих путешествий Полина привозила подарки всем — и после посещения Амстердама твоей маме досталась миниатюра из трех картин. Не спрашивай меня, о чем идет речь, — я картины не видел. Я помню, как Ира рыдала, говоря, какая Полина бессердечная, что не просто напомнила ей о страшных днях ее жизни, но еще и привезла памятку. Не спрашивай меня, о чем идет речь, — снова повторил дядя, остановив мой вопрос. — Правда не знаю. Я долго пытался выяснить, но Ира никогда об этом не говорила. Знаю лишь, что она отвезла картины Полине и больше с ней не общалась никогда.

— Это странно, — задумчиво проговорил я. — Как думаешь, то событие, о котором напомнила ей Полина, может быть как-то связано с тем человеком, о котором мама писала?

Дядя Вова задумчиво постучал пальцами по столешнице.

— Возможно… Но почему бы тебе не спросить об этом у Полины?

— А ты знаешь, где она живет?

— Конечно. Может быть, она съехала из той квартиры, где жила в то время, но не думаю, что продала ее. Да и в любом случае найти Полину проблем не составит.

Я записал в заметки на телефоне примерные вопросы для Полины: «О каких картинах идет речь?», «Что они напоминали маме?», «Знает ли Полина человека, которого так боялась мама?». Дядя Вова обещал выяснить, где живет Полина, и раздобыть мне ее номер телефона.

Мы дочитали дневники до самого конца, ничего не нашли, и я уехал домой после полудня. В голове было много разных мыслей, но они варились как-то тяжело, еле ворочались. Наверное, из-за недосыпа. Чтобы не уснуть за рулем, я еще раз повторил про себя все, что удалось выяснить сегодня.

Очень странно получается. Слишком много загадочных событий произошло в жизни моей семьи. Что-то страшное у моей мамы до того, как произошло страшное у дяди Вовы. А после этого страшного у дяди Вовы всю мою семью убили, и теперь это страшное у меня. Загадочный человек, которого боялась мама… Связан ли он с убийством моей семьи? Его ли появления теперь боюсь я? Хотя я никого не боюсь, я просто жду, когда убийца придет и доделает свое дело, заберет мою жизнь.

Я пытался увязать концы с концами, но ничего не получалось. Что могло произойти у мамы, что заставило ее бояться того человека? И почему ничего не предпринимал отец? Не знал об этом? Едва ли, если страшный человек объявлялся в 1998-м, значит, отец тоже знал, должен был знать. Хотя бы что-то он мог сделать? И почему дядя Вова ничего не знает? Тоже странно — ведь они были близки с мамой… Настолько близки, что о своих страшных событиях мама ему не рассказала, но все знала о нем? Знала и поддерживала, а отец нет? Отец не был человеком двойных стандартов, он бы никогда не наступил себе на горло и не отказался бы от своих принципов… Если бы событие в маминой жизни «бросило тень на всю семью», отец бы этого не простил. Значит, там было что-то другое, не то, что у дяди Вовы. Но что тогда?

Я чувствовал, что увязаю в трясине этих событий и никак не могу выбраться.

И я боюсь, что узнаю что-то, что откроет правду о моей семье, в которой, оказывается, есть не один «скелет». И если все тайны семейства Даниловых наподобие «скелета» дяди Вовы? Вдруг развязка с убийством у Черного озера выглядит очень логично и, наверное, кого-то оправдывает?

А если она может хоть как-то быть оправдана, то я прав. Я обречен.

Глава 3

Я завалился в постель в четыре часа дня и отрубился без задних ног. Проспал до пяти утра; никто меня не разбудил. Даже моя адвокатесса, которая должна держать со мной связь, и та не звонила. Я был никому не нужен. Телефон послушно молчал, не издавая звуков. Сообщений от дяди Вовы тоже не было.

Я принял душ.

Папарацци отвалились еще позавчера вечером, никого за окнами и у подъезда не было. В Интернете по поводу меня никаких новостей не появилось — СМИ переключились на события, предшествующие празднованию Дня Победы, это более важно, это насущно. Что-то писали об Украине, о проблемах Ангелы Меркель…

Все рутинно захватывает интерес граждан, отнимая время от самого главного: от их жизни. Люди послушно возмущаются вслед за дикторами телеканалов о событиях мировой политики, а подумать о будущем своих детей им некогда. Они обсуждают, почему же не приедет тот или иной важный человек из другой важной страны на Парад Победы, а сами недосчитываются в кошельке тысяч рублей, которые незаметно для них сожрала инфляция. Людям запудривают мозги, чтобы они не возмущались сиюминутным, самым важным — тем, что творится в их собственных жизнях.

Меня ничего не может отвлечь от моих проблем.

Суд с «Бурлеском». Мамина история. Идиот-агент.

Еще вчера проблема у меня была одна: «Бурлеск», а теперь совершенно неожиданно к этому всему еще и история мамы со страшным человеком. Как-то невнятно получилось, вроде история семьи всегда важнее, но я почему-то так не считаю. Что может дать история? Это ведь прошлое, то, что давно прошло. Что в нем может быть такого?

Несколько лет назад я встречался с девушкой, у которой был точно такой же принцип, как и у меня, — никаких привязанностей. Мы познакомились в Интернете, долго общались просто по телефону, не рискуя отбирать друг у друга время на личную встречу, а потом как-то так совпало, что мы оба оказались возле Цветного бульвара и пересеклись в кафешке. Она мне понравилась, и я ей тоже — это было заметно сразу. Мы выпили по десять стаканов кофе, потом перешли на зеленый чай, а рты все никак не закрывались: у нас было столько общих тем, столько вопросов и ответов, просто нереально. Когда кафе закрылось, мы поняли, что за время, которое мы провели в нем, можно долететь на другой край земли! Почти шесть часов вместе — и сна ни в одном глазу. Метро давно закрылось, но я был на машине и предложил покататься по городу. Я свозил ее на смотровую площадку Москва-Сити, мы сделали несколько кругов по Садовому, погуляли на Старом Арбате. К моменту, когда я понял, что хочу в душ, уже рассвело. И все это время нам было так интересно и ненапряжно вместе, что не хотелось расставаться совершенно. Когда я привез ее к дому в Люблино и она вышла из машины, поцеловав меня в щечку на прощание, я понял, что влюбился. Захлопнулась дверь, и я уже скучаю. Отъехал на километр и написал смс, а она ответила. Мы переписывались, пока я ехал, и долго еще не могли поставить точку в переписке, лежа каждый в своей кровати. Это было прекрасно. Я называл ее Чудом. Она вправду была Чудом. К чему я привел эту историю? К тому, что прошлое, каким бы прекрасным оно ни было, осталось там. И только что-то страшное, незавершенное может прорастать в настоящее и пускать здесь свои корни, не позволяя разогнаться.

История с Чудом кончилась плохо. Через неделю ежедневных прогулок и общения мы поехали ко мне и переспали. Не без косяков, я был очень возбужден с первого свидания и был готов на все подвиги прямо в тот же день. Ожидание сказалось. Я дал себе слово исправиться к следующему разу, но не судьба.

Все оказалось банально просто, до обидного быстро и больно. Ох как больно! Зачем вообще нужны эти часы и минуты вместе, если в конце концов чувствуешь хотя бы минуту то, что я пережил «после»?

Я посылал ей цветы, она писала беспрестанно. Мы говорили по телефону, обсуждали очень интимные вопросы. Раньше я их избегал, боясь показаться слишком откровенным. Ну вы помните, как это было в школе? Кто-то говорит серьезно, подбирает емкие слова, не стыдится выражаться прямо, а кто-то развлекается и пересказывает (или и того хуже — показывает) ваш диалог всем, хихикая и подтрунивая над наивностью собеседника… И если отжать оттуда всю ложь и неискренность, то останется лишь то, что сказал ты сам. Как идиот, открылся и стоишь с разинутой душой, а люди обсуждают и говорят о твоих недостатках и достоинствах так, словно ты их об этом попросил. Отвратительное чувство.

Сначала я не писал ничего интимного в переписке с Чудом, а потом, после той ночи, я доверился, и понеслось… А пару дней спустя сообщения от нее приходили все реже. На работу она просыпалась первой и всегда желала мне доброго утра, но вечером я не мог ее никуда пригласить — даже погулять. Я приезжал к ее работе и сидел в машине как идиот, писал и ждал ответа. Вдруг она согласится сегодня поужинать? Или просто захочет меня увидеть? Но нет, отписки были милыми, и я верил им, но в сердце затаилась тревога, которая разрасталась день ото дня, мешая мне дышать.

Я ничего не понимал — время шло, мы увиделись один раз и то с условием «ненадолго», там было что-то еще, но меня убило сообщение: «Я не рассчитывала никуда сегодня ехать, правда. Не хочу врать, это было бы неискренне с моей стороны, давай просто поболтаем за чашкой чая». Если бы я прислушивался к себе, я бы давно уже знал — у нее изменилось поведение, и этим все сказано. Человек, каким бы великим актером ни был, не может играть сутками напролет, глаза выдадут. Меня как будто облили ледяной водой. Я сидел перед телефоном, пялясь в экран, и говорил себе: «Так тебе и надо, раскатал губу, ты просто перепутал, здесь ничего нет и не будет, успокойся и иди пообщайся с ней как с другом».

И я пошел, идиотский идиот, общаться с ней как с другом. И что вышло в итоге? Я сидел с глазами олененка, все никак не мог прийти в себя, обиженный и униженный донельзя. Зачем-то отвечал на звонки своего агента, просил прощения за работу во время встречи. Все могло подождать, но мне просто требовалось передохнуть. Я накачался джином и был готов начать откровенный разговор, но взял себя в руки, понимая, что пьяные разговоры мало чем помогут. Мы сидели и общались, алкоголь немного смазал краски, но сердце у меня болело нестерпимо. Я понимал, сегодняшняя встреча — последняя, все закончится там же, где и началось, на Цветном бульваре. И даже мои стандартные принципы не помогали.

С моим Чудом мне хотелось всего и сразу — семьи, детей, воскресной газеты и легкого халатика на ее голом теле; выхваченной у меня из рук чашки остывшего кофе и залпом допитого, моих трусов в ванной вперемешку с ее трусиками и миллиона ее тюбиков и баночек, за которыми я шарю в поисках пены для бритья… Все эти картины накатывали волнами, сжимали мое сердце и выкручивали его наизнанку. В тот вечер я измучился, а что творилось днями «до», просто не описать словами. Какое-то помутнение разума, борьба ее слов и моих чувств. Мозг говорил, что все ложь, все игра, просто так, а сердце верило каждому слову…

Я отвез мое Чудо домой и поцеловал в щечку, больше прощаясь, чем говоря «до свидания», и уехал домой. Всю дорогу мне пела Милен Фармер, Чудо писала, как ей было хорошо, хотя она не понимает, что со мной не так. А я прокручивал в голове обрывки ее фраз, каждая из которых оставляла глубокую рану. И все они кровоточили, пока я отвечал на ее сообщения, коря себя за несдержанность и отсутствие силы воли. В тот момент меня могло остановить только одно — если бы кто-нибудь отрезал мне пальцы.

«У меня сейчас такой период: я встречаюсь, ни к кому не привязываюсь».

«Главное, не приручиться; так можно разучиться дышать самостоятельно».

«Одной любви мне было достаточно, больше не хочу, не выдержу».

Я придумал к каждой фразе причину, по которой она была сказана.

В самый первый день, когда мы встретились, я первым сказал ей, что не хочу приручаться, не хочу влюбляться, потому что не могу. Я не объяснял причин, просто нет, и все. И теперь корил себя за это — может быть, она делала все так, как я просил? Может быть, она тушит в себе то, что мне удалось разжечь? Я сказал ей, что впускаю в свою постель, но не в свою жизнь. Я ни с кем не хочу жить, но, наверное, ненапряжные отношения меня бы сейчас устроили. Откуда же я знал, что выкину такой финт и захочу всего того, что раньше мне было просто не нужно? Я продолжал писать, ее ответы становились все более короткими, она больше не называла меня Солнцем, я не звал ее Чудом… Потом я перестал писать, только отвечал. Если хотелось ей — мы общались, если хотелось мне (а мне хотелось всегда!) — я часами ждал ответа на простое «как ты?» и мог дождаться глубокой ночью или на следующий день.

Одна мысль о том, что ее кто-то обнимает сейчас и поэтому она не отвечает, скручивала у меня внутри все в тугой узел. Я боялся увидеть ее в городе, потому что, если она будет не одна, я просто умру на месте. Я стал такой сентиментальный, что взахлеб рыдал над музыкой Милен Фармер, готов был кинуться обнимать домашних животных и играть с детьми. Отвратительное зрелище, да, я любил ее. Мое Чудо. Я перестал есть, испугался, что заболел чем-то страшным. Потом испугался, что заболел давно и заразил ее, и теперь она не знает, что со всем этим делать. Потом думал, что накосячил так сильно в сексе, что ей противно меня видеть…

Это я обсуждал с дядей Вовой. И это был донельзя интимный разговор, невыносимо тяжелый, ведь я никогда не говорил о похождениях своего члена с кем-нибудь. Дядя Вова был учтив, вежлив и тактичен.

— Я целовал ее очень долго, ласкал тело и целовал, наверное, плохо пахло изо рта и ей было неприятно…

— А у нее изо рта как пахло?

— Я не помню. Но губы были вкусные.

— Это же помнит и она, ничего, кроме наслаждения.

— С меня лился пот, много пота, нереальный потоп просто. Я уделал всю постель, ее всю, у меня заливало глаза, и было нечем дышать. Я подтирался всем, что попадало под руку, это было ужасно!

— А она как относилась к твоему поту?

— Кажется, слизывала.

— По-моему, она прекрасно дала понять, что это не проблема.

— Я крутил ее как игрушку в руках, загибал, мял, жал, не оставлял губы в покое… А потом, спустя час где-то, у меня упал.

— А она что сказала?

— Слизнула с меня пот и начала делать такой минет, которого у меня в жизни не было. Она обошла языком все мое тело, мне было щекотно, но я держался, а когда она сконцентрировалась ТАМ, меня начало трясти, как под током. А потом она спустилась ниже… Совсем низко и трогала меня там, где никто не трогал.

— Ты имеешь в виду зад?

— Да. Я принял душ, но не уверен, что был готов к этому.

— Это физиология, тут ничего не сделаешь. Но я не думаю, что ей что-то мешало, если бы так, она отстранилась бы сразу. А ты что в этот момент испытал?

— Меня затрясло с тройной силой.

— Что же, секс у вас был что надо, переживать не о чем. Разве что в следующий раз учти, что она не против, если ты обратишь внимание на ее третью базу.

— Третью базу?

— Попка. Помни, слегка похлестай, поцелуй… Девушкам нравится, тем более девушка тебе намекнула. Она сделала все, что делает человек, которому приятно находиться с тобой в одной постели.

— С чего ты взял?

— С того, что никто не лижет зад парню, у которого пот льется из ушей и член обвис. Это делают только тогда, когда хотят по максимуму. А по максимуму хотят от тех, кто нравится. От тех, в кого, быть может, влюблены.

После разговора с дядей Вовой мне стало совсем херово. Я стал нюхать свои трусы, в ужасе ожидая неприятных запахов, но их не было — я в принципе чистоплотный парень, даже биде пользуюсь. В душ перед каждым выходом из дома. Зона задницы под особым контролем всегда, но если бы я знал, что мы дойдем дотуда, я бы сделал что-то еще. Побрился бы, почитал бы, как подготовиться правильно, и все такое. Я бы мастурбировал весь день, чтобы не кончать очень долго. Но первый раз нас настиг очень быстро, практически минут через пятнадцать-двадцать. Второй раз дольше, часа полтора-два, но не без падений. А до третьего не дошло… Она так сладко уснула, что мне совсем не хотелось ее будить, хотя эрекция не пропадала весь остаток ночи.

Одна мысль, что в сексе ей было что-то неприятно, убивала меня. Я не хотел о себе таких воспоминаний.

Но все оказалось куда проще и предсказуемей. Жаль, что я себя не слушал. Когда мои голова и сердце стали совсем как будто не мои, я решил сделать эксперимент. Это подло, низко и неправильно, но я не видел другого выбора. Я высыхал. Голова твердила, что я все понимаю и ничего нет и не будет, это все ложь, «Не ведись, Ваня!». А сердце шептало: «Верь и надейся». Я снова зашел на тот сайт, создал новую анкету с другим фото и написал ей. Снова познакомился. И она написала мне ответ почти сразу же. У нее никого нет, она свободна и хочет чего-то необременительного, но надежного.

Мое сердце еще несколько раз трепыхнулось в надежде на то, что она стала приманкой пули, чтобы так сказать, но мозг отключил питание в этот безвольный орган, и все умерло. Это было очень больно, страшно больно. Я был всего лишь очередным парнем в ее постели, ничего особенного. И вместе со мной были и другие, теперь я не сомневаюсь в этом. Я представил, как она отдается другому, как кто-то целует ее грудь, прикосновения к которой были для меня вершиной блаженства и отдавали легкой дробью в сердце, как она делает кому-то минет, вбирая в себя член с легким стоном партнера…

Я хотел напиться и напился; я хотел забыть, но у меня не получалось. Я встретил ее возле дома, подарил букет желтых роз и сказал, что мы расстаемся, потому что я решил вернуться к бывшей. Она кивнула и пожелала мне добра. Я ушел, оставив свою любовь у ее ног, обутых в прелестные босоножки, которые несколько недель назад снимал с таким восторгом и желанием. Моя любовь осталась там, на влажном асфальте, догорать на солнце.

Сейчас, когда прошло несколько лет, я все еще захожу в WhatsApp и просматриваю нашу переписку. Каждый раз с болью, но с меньшей, чем в те первые дни, когда я решил, что все, хватит себя мучить. И каждый раз все с меньшей и меньшей. Еще некоторое время я питал себя надеждой, что у нее обстоятельства и правда она сильно устала, правда у нее болит голова нестерпимо, или правда хочется побыть дома, или правда надо убраться и постирать вещи, или на самом деле навестить родителей…

Тот месяц я жил как в страшном сне, но и сейчас не могу сказать, что я до конца свободен. Поэтому всем и всегда говорю, что серьезных отношений у меня не было. Я был влюблен в Чудо, и что-то осталось до сих пор, но это игра в одни ворота. Отношениями это назвать нельзя. И если я исчерпал весь ресурс любви с Чудом, то терять мне точно нечего.

* * *

Нахлынувшие воспоминания не добавили в мою жизнь ничего позитивного, и остаток дня я прослонялся грустный. Я вышел из дома поздно вечером, заехал в любимое кафе перекусить. Уже можно было сидеть на улице, закутавшись в плед, и я сел. И что-то так меня разморило, что я уснул, прикорнув на руке. Мне снилось, что мы разговариваем с Чудом, и когда я проснулся от легкого прикосновения, глаза были влажные.

— Доброе утро, Иван, — сказал мой агент и с силой подергал меня за щеку, чтобы я проснулся окончательно.

— Ни фига себе! — воскликнул я. — Меня вырубило!

— Тебе повезло, что кафе круглосуточное, а то сдали бы тебя в полицию как неопознанного бомжа!

— Ты сейчас смешно пошутил. Чего хотел и как ты меня нашел?

— В геолокации все есть, а я отслеживаю твой телефон, если ты забыл. Сам же просил на всякий пожарный. Зафалловить тебя проблем не составило, а геолокацию ты так и не отключил. А нужно мне от тебя многое. Как минимум — поговорить.

Рукав рубашки был мокрый. Наверное, это выглядело очень забавно — спит парень, укутавшись в плед, и плачет. Ми-ми-ми-ми.

— Я в суд подал, — сказал я.

— Благодаря твоей адвокатессе это знают все. Не новость.

— Ты идиот!

— Да, Ваня, я идиот. Потому что хотел, чтобы ты стал успешным.

— Ты денег хотел, вот чего ты хотел! И тебе было плевать на мои принципы и проблемы!

— Да, — не моргнув глазом ответил Алекс. — Это бизнес. И мы будем зарабатывать деньги на этом, а не плакать ночами в кафе от своих безысходных проблем.

Его бескомпромиссность меня обескуражила. Я открыл было рот, но тут же захлопнул его — боже, из моего рта воняло, как будто все солдаты мира в нем вымыли ноги.

— Мне надо в душ, — сказал я.

— Слушай, Вань, прояви уважение, я перся сюда через всю Москву! Поговорим, и поедешь.

Это что-то новенькое. Алекс никогда себя так не вел. В нашем дуэте всегда было так, что мои приоритеты высшие, а все остальное — если останется время. Что поменялось за ночь? Я стянул с себя плед и тут же закинул его обратно — утро весьма прохладное, даже морозное.

— Ладно, я хоть отолью схожу.

Когда я вернулся, на столе в пепельнице дымилась сигарета, в чашках — кофе, официант поставил две белоснежные тарелки с тостами, покрытыми медом. У меня заурчало в желудке, я схватил кофе и сделал несколько глотков. Божественно! Тело ныло от неудобного сна, но в голове было ясно, как будто я проспал не на улице полусидя, а растянувшись на удобной кровати дома. Обычно после ночей в отеле у меня была мутная голова, словно над подушкой кто-то всю ночь нашептывал проклятия.

— Итак, когда ты вновь стал человеком, скажи мне, Ваня, как мы будем дальше жить?

— Алекс, «нас» больше нет. Я тебе больше не доверяю.

— Это потому, что я лысый?

Алекс и правда был лысый, но не доверял ему я не поэтому.

— Ты в ударе сегодня, снова смешно пошутил. Нет, мне пофиг, что ты лысый. Не доверяю я тебе, потому что ты не слушаешь мои распоряжения. Чего доброго, продашь меня в рабство по мотивам высокого уровня доходов!

— Всему есть предел, ты что!

— Видимо, мои пределы для тебя не пределы, раз ты так легко их преодолел. В общем, разговаривать тут не о чем. Я все решил.

— Предположим, ты выиграешь иск. Что дальше?

— Будем решать проблемы по мере их поступления.

— Ты в курсе, что после этого процесса ты будешь никому не нужен? Как и я?

— Ты эту кашу заварил. Я свою долю выхлебаю, не волнуйся.

— А если просрешь, то потеряешь вообще все! И опять-таки будешь никому не нужен.

— Алекс, отвали!

— У меня есть предложение, — сказал он. — Я обсудил его с «Бурлеском», и они поддерживают.

— Алекс, отвали! — повторил я.

— Хорошо, давай попозже вернемся к этой теме. Как ты насчет того, чтобы немного поработать?

— Ты издеваешься?!

— Я серьезно! Одна очень сексапильная русская певица хочет видеть тебя в своем клипе. Если ты согласишься, съемки уже идут, нам надо быть там к двум часам дня.

В клипах я не снимался никогда, и Алекс знал, как давно я этого хочу. Меня скрутили два противоречия. С одной стороны, чертов Алекс, который втянул меня в отвратительную историю, с другой стороны — клип. Это же почти фильм!

— Что за певица? Что за клип? — с деланым равнодушием поинтересовался я.

— А теперь держи себя в руках, детка. Это кавер на песню Californie твоей любимой Милен Фармер.

— Ты чудовище!

* * *

На съемочную площадку мы прибыли к половине второго. Я настоял на том, что мне нужно заехать домой, принять душ, переодеться и почистить зубы, Алекс не возражал. Мы ехали на разных машинах, и я с удивлением понял, что не хочу свинтить. Я обожал эту песню, обожал Милен и очень хотел сняться в клипе. Тем более эта съемка мне не против шерсти — я никому и ничем не буду обязан, снялся, и все.

На площадке было густо, бегало много народу и невыносимо пахло потом и сладкой ванилью. Возле раздевалок стоял заваленный булочками стол, возле которого паслась необъятная певица — та самая, которая решила перепеть самую сексуальную песню эпохи. Она была в халате. На каблуках. Я помнил ее с детства — каких-то десять лет назад ее песни гремели на всех подростковых дискотеках, она пела из каждого радиоприемника, и в каждой семье была аудиокассета с ее единственным альбомом. И теперь она восстает из пепла, выпустила два неплохих трека, но все уже не то. Я с ностальгией слушал все, что она записывала, но в сердце нет слов из ее новых песен, только старые. Все знают ее имя, это та самая Лилу.

— Бриллиантик мой приехал! — воскликнула Лилу, завидев нас с Алексом, и кинулась к Алексу на шею. Они смачно расцеловались в щеки, обнялись, долго перебирали руками по телам друг друга, и только когда я схватил булочку, выпадающую из рук дивы, парочка распалась.

— Лилу, знакомься, это Ваня. Твой герой.

— О да, это то, что мне надо, дорогой! Ты всегда знаешь, что мне надо! А вы, Ванечка, в жизни еще красивее, чем на фото! Маша!

Свою ассистентку Лилу позвала так громко, что я готов был сделать лужу, как непослушный щенок. Подбежала Маша, тонкие ручки-ножки, трясущийся от напряжения подбородок и глаза, готовые вырваться наружу тотчас. Совсем молоденькая, чуть за двадцать, вся обвешана рациями и телефонами, с огромным планшетом в руках, к которому прикреплены замызганные листы.

— Дорогая, проводи Ванечку к гримерам, пусть его оденут, и расскажи ему о нашем клипе.

— Да, Лилу, конечно. Пойдемте за мной, пожалуйста.

Маша вприпрыжку двинулась мимо каких-то натянутых тряпок, огромных залежей чемоданов и коробов из-под оборудования. Я спешил за ней, обмахиваясь на ходу. В помещении было жарко. Маша нырнула куда-то, отодвинув темную ткань, я шагнул следом. Мы попали в гримерку, где сидела женщина, такая же, как и Лилу, необъятная, и курила тонкую сигаретку.

— Это мистер Х? — спросила она грозно.

— Да.

— Наконец-то, раздевайтесь до трусов, будем мерить костюмчик.

Мне не привыкать раздеваться в присутствии дам в неромантической обстановке, я снял куртку, свитер, стянул джинсы и ботинки с носками. Остался в трусах. Мне выдали кожаные брюки на размер больше, чем мне нужно, и жилетку, тоже кожаную. Жилетка была туговата. А еще была маска… Как у Ганнибала Лектора.

— Это зачем? — спросил я.

— Рассказываю сюжет, — тут же включилась Маша. — Вы — очень популярный стриптизер и работаете в своем личном шоу. К вам приезжают специально, чтобы посмотреть на вас. Это стоит очень дорого, немыслимых денег. Вы никогда не оголяетесь полностью, только до трусов, и никогда не снимаете маску. Ваше лицо никто не знает. Выступаете вы обычно перед группой зрителей, опять же потому, что один человек не может заплатить столько денег. Но Лилу — она такая, она загорелась и хочет. С вами согласовали, что она будет одна и вы позволите ей снять маску после того, как исполните танец.

— Но я не умею танцевать.

— Это не обязательно, — ответила Маша. — Будет пара движений, вы научитесь быстро. Весь акцент на одном акробатическом номере и моменте снятия маски. По ходу разберемся. Я не видела, чтобы вы примерили трусы.

— Для этого мне нужно остаться одному, — процедил я.

И вот куда меня занесло?!

* * *

Акробатический номер представлял собой акробатику из цирка. Стриптизерский шест, я в трусах и маске опираюсь спиной на него и держу руки над головой. Под начало финального припева я должен поднять ноги и закинуть их за голову, медленно проехать ногами по шесту, пока не выпрямятся руки. А потом раздвинуть ноги до шпагата и вернуться в исходную позицию.

Я попробовал.

Со скрипом поднял тело, но закинуть ноги за голову у меня не получилось, мне помогли, и я чуть не рухнул вниз головой, когда вытягивал руки. Меня придержали. А режиссер сказал, что все получилось отлично. Крупный план один сняли, пока я закидывал ноги, а потом — когда меня отпустили в финальном положении. Движение ног по шесту снимали уже, когда я сидел на полу и двигал ими вверх.

А вот дальше была песня. К шесту приделали небольшое, но высокое креслице, в которое я сел, раздвинул ноги и поднял их над головой. Лилу встала на уровне моего зада, и под музыку я, почти что касаясь трусами ее лица, опускал ноги, как будто я все еще вишу на шесте. Картинка, может быть, получится эротичная, если выключить мои звуки — я разве что не пукнул, но и кряхтел, и хрюкал, и ржал как конь, чего только не было. Почти сорок дублей Лилу с надменным видом наслаждалась моей промежностью, обтянутой кожаными трусами ярко-красного цвета, пока режиссер над нами не сжалился.

Финальную сцену, где Лилу снимает с меня маску, выполнили за три дубля. Когда Лилу поняла, что на втором мы не закончим, она заорала:

— Если тебе не нравится, как это выглядит, то лучше скажи, как сделать так, чтоб тебе вставило, или не выпендривайся больше ни разу! Мне его целовать или не надо?!

Я в ужасе вцепился в маску. Поцелуй от кумира — что может быть желаннее?! Нет, только не это! И в последнем дубле я был так напуган, что когда маска была снята, легкое прикосновение холодных пальцев Лилу принесли божественное облегчение.

— Вот! Это то, что надо! — заорал режиссер и объявил съемки законченными.

Я переоделся, получил свои тридцать пять тысяч рублей и вызвал такси. Алекс, как всегда в таких случаях, остался налаживать связи. Я сказал ему, что помимо этих денег мне нужны будут еще, если клип пойдет, и он обещал урегулировать. Он хотел было напроситься на встречу, но я отшил его. Сейчас мне хотелось в душ, а мои приоритеты и желания должны быть и будут на первом месте. Все остальное — потом.

* * *

Я переступил через себя и позвонил Алисе. Секс с Алисой был не таким, каким был с Чудом, но тоже неплохо. Учитывая, что Чудо я вычеркнул из своей жизни, в поисках секса я позвонил Алисе, она сразу ответила и даже согласилась встретиться. У меня дома.

В половине двенадцатого она позвонила в дверь. Я, все еще с чувством выполненного на съемочной площадке долга, открыл ей дверь с загадочной улыбкой, в кожаных джинсах, почти таких же, какие были на мне несколько часов назад. Алиса была великолепна — стройная фигурка в обтягивающих спортивных лосинах и топике с выпирающей грудью. Все как я люблю. Я завлек ее в квартиру и сразу поцеловал, она взялась за ремень и проговорила с улыбкой:

— Недолго ты сопротивлялся, готов?

Я показал ей презервативы, и она оторвала один…

Я разрешил ей закурить в кровати. Утомленные, мы лежали голыми, даже простынкой накрываться не хотелось. Я был выпит до дна, но силы уже понемногу восстанавливались.

— Хотел тебе рассказать про тот листочек, — начал я.

— Про какой листочек? — игриво спросила Алиса.

— Который ты у меня в машине увидела.

— А… Да зачем, не забивай голову.

— Ты подумала, что я с ней сплю?

— Да я не успела ни о чем подумать, просто решила не рисковать, и все.

— Ну тебя же это задело?

Она улыбнулась и погасила сигарету. Потом повернулась ко мне, взяла за обе щеки и словно ребенку сказала с присюсюкиванием:

— Ну почему мальчишки такие глупые, а? Ты же сам говорил, что тебе не нужно ничего серьезного, нужен просто секс без чего-то большего. И он у тебя есть. Но очень скоро пропадет, если ты будешь продолжать в том же духе.

— То есть тебе по фигу, есть у меня кто-то еще или нет?

— Нет, мне не по фигу. Рассказывать детали не прошу, но если у тебя кто-то есть, то приличные люди используют презерватив.

— Ты врешь, не может быть так…

— Отвезешь меня домой или я закажу такси?

— Останься!

— Милый, но я не могу. Мне надо домой.

И я отвез ее домой. А когда ехал обратно, подумал: что со мной не так? Почему я никому не нужен? Почему в этой жизни нет никого, кроме дяди Вовы, кто бы хотел быть рядом со мной? Да, во многом я виноват сам: поставил рамки. Но, бог мой, что такое рамки, когда в дело вступает сердце! Неужели я такой никчемный, неинтересный и пресный, что не могу разбудить никого?

С этими мыслями я добрался до дома и не сомкнул глаз до самого утра. Когда птицы начали петь, а в окна пролился рассвет, Морфей сжалился надо мной и забрал к себе.

* * *

Понедельник. Я никогда не работал «белым воротничком» и посему не испытывал страхов перед понедельником. Нередко в начале недели я спал до полудня после загулов в ночных клубах, работа начиналась в основном во второй половине недели и ближе к ночи.

Но этот понедельник, 6 апреля, или «день первый», я запомню надолго.

В мою квартиру ворвались оперативники. Громкий стук в дверь, грохот бойцовских бутс, «вы арестованы!» и жуткая головная боль — таким было утро понедельника. Светлана приехала к следователю спустя четыре часа после моего задержания, я был вымотан и опустошен. А еще напуган до самого предела! У меня тряслись руки, дрожали губы, и сердце молотило со скоростью швейной машинки. Я бы наделал лужу, если бы это хоть как-то могло помочь.

На офис следователя давили журналисты — история уже просочилась в их тесный круг, и им требовались подробности, и побольше, пожирнее. Спасибо следователю, Сергею Игоревичу, мужиком он оказался вполне адекватным и послал всех к черту.

С приходом адвоката ситуация прояснилась, не в смысле, что стало что-то лучше и грозовые тучи разошлись, нет, все плохо, но я хотя бы понял, в чем меня обвиняют. Собственно, Светлана ничего нового мне не сказала, все то же самое говорил и Сергей Игоревич, только другими словами.

— «Бурлеск» считает, что вы со своим агентом вступили в сговор с целью причинить ущерб изданию. По их версии, и вы, и ваш агент не собирались работать на условиях заключенного договора, знали это заранее и умышленно ввели в заблуждение боссов издательского дома.

— Но я вернул все деньги почти сразу же!

— А дело не в деньгах, которые вам заплатили, а в прямом ущербе, который вы своими действиями нанесли издательскому дому.

— Какой ущерб?!

— Убытки, неустойки. К тому же сама история не очень хороша для них, накладывает серьезный отпечаток на их деловую репутацию, и это тоже ущерб, его можно оценить.

— Послушайте, Светлана, вы должны разрулить это все. Я здесь ни при чем!

— Все выглядит так, как вы говорите, исключая одно — вчера вы приняли участие в сделке, посредником которой являлся ваш агент. Певица Лилу, ее клип. Это не укладывается в вашу историю, увы.

— Что?! О чем вы вообще говорите?

— Если вы утратили доверие к агенту и он действовал за вашей спиной, то почему вы согласились на работу с Лилу, сделку с которой предложил ваш агент?

— Потому что это клип! Я всегда мечтал сняться в клипе! Сейчас я свободен, я мог это сделать, и мне нужны деньги, чтобы заплатить вам, к примеру!

— В этом и сложность, понимаете, Иван? Это нелогично и лишь подтверждает версию «Бурлеска».

— Бред какой-то! — выдохнул я.

— Но есть и хорошая новость: все доказательства в деле лишь косвенные, их недостаточно, чтобы обвинить вас в мошенничестве в сфере предпринимательской деятельности, — сказала Светлана, — поэтому вас отпустят. А вот вашему агенту не повезло, его будут долго мариновать, и я не знаю, чем это может закончиться для вас.

— Ну так пойдите туда и проследите, чтобы все было для меня хорошо!

— Ваш агент не мой клиент…

— Значит, с этой минуты стал им! Светлана, идите!

Светлана мило улыбнулась и ушла, а я остался в комнате для допросов ждать, когда мне принесут обещанный четыре часа назад стакан воды. Вот же черт! Я попал не только в судебный процесс, но и в уголовное дело! Да еще и нанял для Алекса дорогого адвоката. Надеюсь, хорошего. Иначе я полный идиот, на лбу у которого написано «Обмани меня». Останусь без денег и за решеткой, обвиненный в том, чего не делал!

Меня отпустили в районе трех часов дня. Светлана довезла меня до офиса и сказала малоприятные вещи:

— От моих услуг ваш агент отказался, но разрешил присутствовать на допросе, следователю это не нравилось, и ваш агент согласился на мою помощь. Правда, номинально. Зато мы знаем его точку зрения и с ее учетом можем планировать вашу защиту.

— То есть он хотел, чтобы вы это услышали?

— Ну я и так бы узнала, что он им сказал, — прочитала бы протокол. Видимо, время в данном вопросе играет немаловажную роль, раз ваш агент сделал все, чтобы я услышала его пламенную речь сегодня.

— Ну и что же там?

— А ничего хорошего, если позволительно так выразиться. Он признался в содеянном, указал на вас, и представители «Бурлеска» предложили сделку: или вы соглашаетесь на то, что они предложили вам, или уголовное дело пойдет в гору, при этом они отзовут обвинения к Алексею.

Этот пинок под дых я прочувствовал полностью. Каждую секунду боли, когда легкие покидает воздух, как они сжимаются своими пещеристыми порами, пытаются заглотить воздух, но его нет. А сердце начинает биться с тройной скоростью, пытаясь гнать кровь с остатками кислорода к тем органам, которые точно умрут без воздуха. Слава богу, этот ужас длился недолго, и я снова задышал, но, как мне показалось, совсем другим воздухом.

Я понял, что раньше видел всех и вся сквозь розовые очки, а теперь эти очки унесло ветром, и мир предстал передо мной в своем истинном безобразном свете — со всеми демонами, развалами домов и городов и глухим воем волков-одиночек, потерявших свои души.

— Они сговорились, — сказал я.

Светлана кивнула.

— Мне очень жаль, Иван, но вы правы. Алексей не пострадает. В этом деле пострадать можете только вы.

— Что мне грозит?

— Они заявляют ущерб в семь миллионов рублей, это мифическая сумма, но все, что выше полутора миллионов рублей, для вас чревато реальным заключением. Наши эксперты называют до полугода лишения свободы.

— Что они там предлагают?

— Тут надо сказать, что не все так просто. Если им удастся доказать ущерб более шести миллионов рублей, то это особо крупный размер, преступление средней тяжести — и наказание пять лет лишения свободы. Если не докажут, то просто крупный, преступление небольшой тяжести и наказание до трех лет лишения свободы.

— Света, что мне делать?

— Не паниковать. Выслушаете их предложение?

— Да.

В общих чертах «Бурлеск» хотел моей крови. В их сделке не звучали деньги вообще, они их не интересовали. Им нужно было мое публичное унижение, они хотели сделать так, чтобы я заплатил за все, что им наделал. Мои робкие примечания, что я не делал ничего, повисли в воздухе под потоком действий, которые «Бурлеск» ожидал от меня для мирного урегулирования конфликта.

Публичное заявление, что я поддерживаю политику «Бурлеска» в отношении работы с моделями.

Публичное заявление, что я безумно счастлив принять их предложение о сотрудничестве с ними.

Публичные извинения за неудачный выбор пиара.

Полное раскаяние в содеянном.

Подписание контракта на десять лет под проекты самого «Бурлеска» и их партнеров. Примечание: контракт будет эксклюзивный, без права подработок и других сделок в течение всего срока его действия. В контракте будут несколько (не более десяти) рекламных кампаний откровенного содержания.

Когда Светлана закончила с чтением перечня требований «Бурлеска», я еле дышал. Да, вроде бы звучит не так страшно, и кому-то, наверное, может показаться, что я зажрался. Но это только если смотреть теоретически. А если все это переложить на практику, то… Ситуация весьма плачевная.

Публичные высказывания и прочие подлизывания — черт с ним, это касается только лично моих взглядов, тут можно наступить себе на горло. Да, это будет не просто, отказаться от своих принципов и всего, из чего состою я. Здесь, собственно, моя собственная жизнь закончится, и это явная цель «Бурлеска». Не нужно иллюзий — они прекрасно понимают, чего я не хочу, почему я этого не хочу и что для меня все это значит. Они уперлись рогом и говорят: будет по-нашему, козел. И если бы на этом все закончилось, я бы согласился, наверное. Да, я бы растоптал себя, но я бы справился, вылезал и из худших жоп. В конце концов, это всего лишь общественное мнение и общественный позор. Пережил бы.

Но контракт на десять лет… Нет-нет, черт с ними, с рамками. Дело в другом. Это катастрофа! Это рабство, на какое не идут даже начинающие зеленые мальчики-модели, которых соблазняют апартаментами в Токио, работой с лучшими дизайнерами и фотографами и прочей лабудой, а на самом деле за всем этим стоят — боль, слезы, пот и смерть от передоза или СПИДа.

Самая приятная картина выглядит следующим образом: контракт с гонораром (общим) и почасовой оплатой, согласованной сторонами для определенного вида работ. Понятное дело, что в этой сделке согласованности не будет, я просто соглашусь на те деньги, которые мне предложат. Предположим, это будут более или менее нормальные деньги, на которые можно жить. Но жить будет некогда — эксклюзивные условия предполагают работу по звонку, то есть модель занята только тогда, когда это нужно эксклюзивному держателю контракта. Я буду безвылазно сидеть дома в ожидании звонка, по которому должен сорваться с места и лететь туда, куда приказано. Я буду участвовать во всех показах, съемках и мероприятиях, от которых отказались другие (причин может быть много, самая вероятная: тяжесть и невыгодность). У меня не будет никакого выбора, скажут надеть трусы и стоять на Красной площади с флажком «Бурлеска», значит, я буду там стоять. И не важно, что на улице минус пятнадцать. Скажут стоять в трусах в гей-клубе и раздавать журналы — и это тоже я. Для «Бурлеска» это будет феерично: ведь они называют меня топ-моделью, и некоторые СМИ поддерживают их в этом. Это будет конец моей карьеры, конец жизни. А откровенные съемки? На баннерах я буду рекламировать все, от презервативов до эскорт-услуг, и плевать, хочу ли я или у меня другие планы на мое тело.

Не надо думать, что я драматизирую. Это все актуальные истории — может быть, где-то совокупность, то есть стянуто в одно из нескольких жизней. Но это было, это так и есть. Если у «Бурлеска» будет свой раб, все самые сливки с говна достанутся мне. Это будут каторжные условия, постоянная угроза возвращения заявления в полицию и наверняка многомиллионные неустойки за малейшее опоздание или неповиновение. Пока не пройдет десять положенных контрактом лет, Ванечка будет послушной шлюшкой ущемленных боссов «Бурлеска».

И Алекс… Вот ты мудак, дружище. Своя рубашка ближе? Ну почему все так? Что мне делать?

— Я не стану вас торопить, Иван, — сказала Светлана. — Пожалуйста, подумайте, все взвесьте и решите. Я буду ждать вашего решения и, исходя из него, продумаем наши дальнейшие шаги.

— Хорошо, дайте мне пару дней.

— И еще, Иван… Мне неловко это говорить, но, пожалуйста, не покидайте пределов города. Я знаю, что ваш загранпаспорт изъяли, но вам лучше не выезжать и за пределы МКАД.

* * *

Я уехал домой не просто в подавленном настроении, я был сломлен. Я не знал, что делать. Уже готовясь занести в навигатор адрес дачи, я вспомнил, что мне туда нельзя, и чуть не заплакал. Они отобрали у меня все!

Но дядю Вову они отобрать не смогут.

— Ваня, привет!

— Привет, дядь. Я в полной жопе.

— Приезжай.

— Мне нельзя покидать пределы Москвы.

— Что?!

— Да, все серьезно. Я не хочу раскисать, ужасно неловко, но, пожалуйста, приезжай ты ко мне. Мне нужна твоя поддержка.

— Вань, я сейчас выезжаю. Дождись меня.

— Хорошо, спасибо.

— Ты что, плачешь? Чего носом шмыгаешь? Или заболел?

— Нет, мне просто херово.

— Жди меня, я скоро. Все будет хорошо, верь мне.

Я заехал в магазин и взял огромную бутылку джина. На кассе я подумал, что, наверное, это мне сейчас не очень по карману, но плюнул. Какого черта! Я, может быть, скоро сяду или меня уже убьют, а я думаю о каких-то там деньгах. Да к черту их, гори они!

Дома я налил себе полстакана джина, кинул туда пару кубиков льда и уселся на балконе в позе лотоса. У меня была пачка сигарет, и я скурил ее, не замечая, как проходит время. На улице было тепло, но меня трясло. Дядя все не ехал, когда я опомнился, что уже ночь, а его все нет, я позвонил.

Телефон был недоступен. Или выключен.

К моменту, когда тревога голосила в полный голос, я уже прилично накачался джином и практически не соображал. Я закидал дядю эсэмэсками, причем они становились все жестче — спьяну я подумал, что он меня кинул. Когда на улице стало светать, я убедил себя в том, что дядя Вова решил, что я плохой племянник, плохой родственник и со мной лучше прекратить любое общение.

В тот момент я думал о многом, все варилось в голове и пульсировало как ненормальное. Мне кажется, что я слышал тихий скрип крыши, которая начала съезжать с винтиков, удерживающих ее все это время.

Какой-то очень задней мыслью я понимал, что нужно время намолоть в муку весь этот камнепад, но, по-моему, я выдохся.

Глава 4

Я проснулся от грохота. Оказывается, я вырубился прямо на балконе, в луже чего-то склизкого и отвратительно вонючего. Что это? Голова болела просто адски, как будто ее раздавили прессом и она никак не может обрести первоначальную форму. Ломило в глазах, язык присох к небу, аж не вдохнуть.

В дверь барабанили.

Я встал.

Меня вырвало с такой натяжной болью, как будто вырвало не вязкой жижей желудка, а самим желудком. Вязкая толстая слюна повисла от губы до пола, и мне никак не удавалось оторвать ее затекшими руками, я стал выбираться с балкона прямо с ней наперевес. Поскользнулся в жиже на полу (моча? рвота?), рухнул в эту жижу и зарыдал. У меня не было сил встать. Все, вы победили!

Грохот нарастал, раздавались голоса.

День второй.

Я выполз в комнату, на полу валялся халат. Я вытер им лицо, встал, вздохнул и пошел открывать. На пороге — полицейские.

Они спросили меня, я ли это. Я ответил, что вроде я. Они спросили про дядю Вову, мой ли он родственник, а потом сказали, что он попал в аварию на МКАД и госпитализирован в такую-то больницу. Состояние критическое, врачи рекомендуют его навестить не откладывая.

Меня снова вырвало, и все потухло.

* * *

Кто там говорил, что больно бывает от любви?

Больно бывает не только от любви.

Дядя Вова выглядел умиротворенным, как будто спал. Только трубки у него во рту и пикающие процессоры, поддерживающие жизнь, разрушали иллюзию нормы. Дядя умирал, врач об этом сказал и с каменным лицом посочувствовал мне. Эвтаназия у нас запрещена, поэтому никаких решений не нужно. Будьте рядом, сказал он.

Я был рядом, пока не пришла полиция и мне не сказала, что я арестован за нарушение подписки о невыезде. Больница была подмосковная, за пределом МКАД. Я плохо помню детали того дня, это был один из самых сложных дней в моей жизни. В участок приехала Светлана, долго что-то утрясала, и я снова оказался у кровати дяди Вовы.

Только трубок больше не было.

А он был накрыт слишком высоко, с головой.

— Но ему же трудно дышать, — бился в истерике я.

— Он не дышит, поймите, он умер, — говорили врачи.

Я плакал, держал его за руку и не подпускал никого к кровати. Это уже не были последние минуты с дядей Вовой. Я не мог его отпустить, хотя от меня это не зависело. Я дышал не своими легкими, мне не хватало воздуха, внутри было слишком много места, и я не мог ничем это все заполнить, воздух почему-то все время из меня выходил, как вышла жизнь из дяди Вовы.

Звука не было, я не слышал врачей, полицейских и Светланы. Они все что-то говорили, но я видел только их разевающиеся рты. Периодически темнело, потом светлело. А дядя все лежал на кровати, с головой закрытый чистой белой простынкой, а я сидел рядом в тихом ужасе, не в силах поверить, что больше никогда не услышу его голос.

Это невероятно эгоистично — все эти чувства в момент утраты. Думаешь только о себе, не допуская даже мысли, что человеку больше не больно, не страшно и, наверное, хорошо там, на облаках. Ну что можно сделать с собой? Если болит внутри, обжигает кислотой и нестерпимо сжимает сердце, будто утягивая в темный водоворот вечного сна.

— Вам что-нибудь нужно поесть, вы сидите здесь почти десять часов.

Это было первое, что я услышал. Я не хотел есть.

Я все еще сжимал его руку, холодную и твердую. Мне не было страшно.

Медсестра увидела слабую реакцию на свои слова и взяла меня за другую руку, заглянула в глаза и спросила:

— Я могу кому-нибудь позвонить, чтобы за вами приехали?

— Только ему, — я кивнул на дядю Вову.

Вернее, на его тело. Но даже в мыслях это звучало так страшно и непоправимо, что сердце отозвалось новой болью, тупой, страшной, давящей.

— У вас больше никого нет? — тихо спросила она.

Я покачал головой.

— Друзья?

— Он был моим единственным родственником, единственным другом.

— Ну подумайте… Или дайте телефон, я сама найду, кому можно позвонить?

— Я должен уйти?

— Да, вам нужно домой. Нужно поесть, поспать. О вашем дяде позаботятся так, как полагается в этих случаях. Я вам обещаю.

— Хорошо, я уйду.

— Только не садитесь за руль. Я вызову вам такси. Хотите, я дам вам снотворное? Приедете домой и выпейте таблеточку…

— Да, было бы неплохо.

Я оставил машину на парковке у больницы и уехал домой на такси.

В полной тишине и темноте разделся, принял душ и вышел на балкон. На полу покрытая коркой жижа отвратительно расплылась под ногами, и я бросил на нее коврик из ванной. Выкурил подряд пять сигарет, ни на минуту не переставая думать о дяде, накрытом с головой на больничной койке. Сейчас его спустят в подвал, где размещается морг. Осмотрят тело, вскроют и установят причину смерти, потом зашьют, помоют, оденут в одежду, которую я завтра привезу, положат в гроб, который послезавтра я похороню на кладбище. Я поставлю ему памятник и буду ходить на его могилу три раза в год — 3 января в его день рождения, на родительский день и 7 апреля, в день его смерти. Сколько визитов я смогу нанести, пока буду жив? Два круга? Один? Пять?

Пакет с его вещами валялся в коридоре. Полиция отдала мне все, что было при дяде Вове в момент аварии. Раскореженную машину отогнали на штрафстоянку, я подписал отказ от нее. Все это так важно было сделать в первый час после его смерти, что полицейские ворвались в палату и ввергли меня в шок. Я бы подписал и приговор себе, лишь бы они оставили меня в покое. Нужна мне эта машина? На ней дядя ехал ко мне, чтобы поддержать. На ней разбился и умер в больнице. Зачем мне она? Вспоминать? Я и так об этом не забуду.

Есть не хотелось. Спать тоже.

Я лег на кровать и закрыл глаза. В голове пролетали воспоминания, разные мысли, связанные с дядей Вовой. Мы были друзьями, он был для меня всем. С самого начала и до момента, когда его сердце остановилось. С ним умерло во мне все, чем я жил.

Неутихающая боль полыхнула снова, когда я осознал, что остался один. У меня больше никого нет. Я совсем-совсем один. Мне даже позвонить некому. Мне даже подумать не о ком. У меня был только он. И сейчас, когда его не стало, мне даже некому об этом рассказать и не у кого вымолить прощение в его смерти. Ведь если бы я не позвонил, если бы я не попросил приехать, он был бы жив… Как я буду дальше жить? Как я буду дальше?..

* * *

Страшное и подлое чувство. В первую минуту, как ты просыпаешься, тебе с радостью кажется, что это был ужасный сон, на душе становится приторно сладко и легко, а потом громыхает страшным громом и все заволакивает черным дымом: это был не сон.

Дядя Вова умер.

Трезвость ума и нестерпимая боль — так я встретил день третий. Все казалось острее и правдоподобнее, чем вчера. Вчера было проще — шок притупил многое, сейчас я понимал, что я испытываю. Мне хочется лечь обратно в кровать, накрыться с одеялом и закрыть глаза. Просто полежать так до тех пор, пока я не почувствую, что готов жить дальше.

Но я не могу.

У меня есть дела, которые нельзя отложить. Я должен проводить дядю в последний путь.

Он просил его кремировать.

Я позвонил в похоронное агентство и попросил все организовать. Они попросили номер моей кредитной карты, и я дал им. Потом я позвонил Светлане и сказал, что мне нужно снова попасть в больницу, завезти одежду. Она сказала, что все уладит и чтобы я ехал спокойно.

Потом я позвонил в банк — мне выдали кредит еще двести тысяч. Я поехал на Тверскую и купил костюм для дяди. Вежливые девушки в бутике с пониманием отнеслись к моей просьбе и подобрали великолепный костюм темно-синего цвета, светлую сорочку и элегантный галстук. Туфли я купил там же. У нас были разные размеры одежды и обуви, но я примерил все, попросив и мой размер, — смотрелось идеально, дядя был бы доволен. Ему нравился мой вкус, а сейчас у него выбора особо не было.

Я отвез вещи в больницу, там же меня ждала женщина со скорбным лицом, с которой я договорился о кремации. Она спросила о процессии, пожеланиях и гостях. Я сказал, что обзвоню издателей и коллег, будет человек десять-пятнадцать, не больше. Попросил подобрать гроб в тон одежде, она кивнула и велела ни о чем больше не беспокоиться.

Тем же днем похоронное агентство списало с моей карты сто десять тысяч рублей.

Я заехал на дачу, чтобы взять дядин планшет. Его телефон разбился в аварии, но он всегда держал резервную копию на планшете и в облаке. Я восстановил телефон на новом устройстве, просмотрел список контактов. Первым делом я позвонил Татьяне Болотовой из российского представительства литературного агентства, с которым он сотрудничал. Она была его ведущим литагентом, главным связующим звеном с европейским офисом, и должна узнать первой.

Новость ее шокировала, Татьяна несколько раз переспросила и заплакала прямо в трубку. Я велел ей крепиться и заняться подбором пятнадцати человек (со мной), кто придет проститься с дядей завтра.

— Но будет больше желающих…

— Нет, я распорядитель этих похорон. Будет не больше пятнадцати человек.

— Иван, но это право людей…

— Мне плевать. Простите, это все.

— Хорошо, я все сделаю.

— Спасибо.

Я даже сам не понял, как оказался дома и как наступил вечер. Я выпил стакан джина и докурил пачку сигарет. До полуночи было еще несколько минут, чтобы этот день носил гордое звание «дня третьего».

* * *

Человек было явно больше пятнадцати, и литературный агент дяди, которую я больше не увижу, смущенно высказала свои соболезнования, не поднимая глаз. В другой ситуации я бы сказала ей все, что думаю о ней и ее профессионализме, но сейчас мне было не до этого.

Я ничего не ел со дня смерти дяди Вовы, сама мысль о еде вызывала тошноту до рвоты.

Дядя был умиротворенный, от гроба пахло чем-то хвойным и бальзамическим, я боялся подойти, чтобы этот запах не въелся мне в ноздри навсегда. Но когда церемония окончилась и распорядитель сказала, что сейчас это случится, я попросил всех выйти и оставить нас одних на несколько минут. Люди вышли.

Я подошел к гробу, посмотрел дяде в лицо.

Ты был для меня всем. Ты ушел, и я остался один.

— Я люблю тебя, дядя Вова. Прости меня. Прощай.

И ушел, не оборачиваясь, не дожидаясь, когда гроб закроют и на колесиках вгонят в печь, где огненные языки пламени поглотят его тело, оставив от него только пепел.

Дядя как-то сказал мне, что люди любят страдать. Это заложено в подкорку: люди смотрят на насилие, упиваясь неприятными ощущениями, которых требует этот подкорковый червячок, люди копают в себе то, что сознание пытается зарыть, люди листают страницы с плохими, давящими на сердце воспоминаниями, стараясь снова пережить то, что они так желали забыть. Любовь людей к страданиям легла в основу каждой его книги, и он с наслаждением садиста исследовал эту сторону человеческой души, стараясь как можно ближе приблизиться к червячку и извлечь его.

— Сердце человека — самый чувственный орган, — сказал он мне как-то. — Но исследовать этот мир сердцем — это как войти в горящий дом. Хотя как в той песне? «Лучше сгореть дотла, чем задохнуться». Я так и не понял, как лучше. Надеюсь, ты когда-нибудь это узнаешь и расскажешь мне.

А несколько лет спустя дядя Вова вдруг поменял свою точку зрения. Он сказал мне, что человеком я стану только тогда, когда узнаю, как бывает больно от любви. К тому моменту мое Чудо еще не появилось, и я не понял, что он имеет в виду. Но после мне стало все понятно. А теперь я знаю, что любовь бывает разной, всегда. Нельзя любить одинаково дядю и Чудо. И я уверен, что если в моей жизни появится кто-то другой вместо Чуда, та любовь будет тоже другой, не лучше, не хуже, а другой.

И только на место дяди больше не придет никто. Он останется там, куда забрался сколько-то лет назад, и ничего его оттуда не вытеснит. А сейчас я сделал так, как он мне и сказал: перевернул страницу нашей с ним книги. Быстро перевернул, с болью, но оставил эту книгу у себя. Люди любят страдать, и я тоже, наверное, люблю. И я буду перечитывать эти страницы и корить себя, что не остался до конца, или что ставил какие-то условия, или еще за что-нибудь (было бы желание найти причину!), буду, буду! Так все делают, это и есть жизнь.

* * *

Я приехал домой поздно ночью, уже перевалило за полночь, я был готов признать, что три ужасных дня закончились. Дальше должно быть что-то другое, надеюсь, лучше. По крайней мере, порочная цепь разбилась, в четвертый день я похоронил дядю и больше ничего страшного не случилось.

Литературный агент дяди оборвала мой телефон, я знаю, чего она хотела: пригласить меня на поминки. Они организовали все сами, я отказался от участия. Я хотел побыть один и не приезжать никуда. Я не хотел слушать о гранях его таланта и о том, как все его любили, я хотел просто побыть наедине со своими мыслями, и все. Мне не хотелось там присутствовать, и я там не был.

На электронную почту пришло несколько сообщений от Светланы с отчетом о движении уголовного дела. Мне даже удалось забыть об этом на некоторое время. А еще Светлана написала по поводу судебного процесса с «Бурлеском», но я не стал вдаваться в подробности.

Я был ошеломлен своей тупостью.

Все, что было наворочено, — дело моих рук! Я читал письма Светланы, я видел свои доводы и свои слова в ее интерпретации («Адвокат представляет интересы клиента, какими бы нелепыми, с его точки зрения, они ни были», — говорил мне дядя) и удивлялся все сильнее и сильнее. Боже мой, ну до чего я дурак! Ну до чего же я идиотен!

Испытывая очень странное чувство реальности, я вышел на балкон. Вся моя еда — сигареты, коими я запасся вдоволь. Я выкурил почти пачку, облокотившись на перила, пытаясь понять: что во мне не так было все это время? Все, что было сделано, сделано словно во сне, не до конца проснувшись, не до конца понимая и осознавая…

* * *

Утро было ужасным. Нет, никто не умер, никто меня не арестовал. Я проснулся в ужасном настроении, в полном бессилии и вообще не понимал, что я должен делать. Но, главное, я знал: что-то нужно сделать, но вот что?

Иск к «Бурлеску». Что я должен сделать с этим? Я возмутился тем, что мой дорогой Алекс, который меня впоследствии подставил, не выполнил моего распоряжения и подписал контракт от моего имени с долгосрочным сотрудничеством. Чем мне это чревато? Тем, что после меня останутся обязательства, которых я исполнить уже не смогу. Верно? Верно! И это будет тем камнем, который останется после меня.

Ну вот почему никто не сказал мне, что в ужасе от событий, которые могут и не наступить, я наворотил дел, которые уже негативно сказались на моей жизни? Камни после моей смерти могут посыпаться только на крышку гроба, а те, что вызвал я сам и сейчас, летят мне в лицо! Да, я считаю неправильным обещать то, что я могу не исполнить не по моей вине. Но ведь с точки зрения здравомыслия и последствий, которые наступили, я должен был подумать о себе. Сейчас я без денег, без поддержки, брошен и покинут всеми. И я никому не нужен!

В голове сумбурно варились мысли, и я провел все утро, пытаясь понять, что делать.

Но так ничего и не понял.

Я сел в машину и поехал в «Бурлеск». Будем решать проблемы по мере их поступления. И первая моя проблема, с которой все и началось, — это «Бурлеск».

Их офис находился на Новом Арбате, неподалеку от кинотеатра «Художественный». В офисе я никогда не был, туда обычно ездил Алекс. Меня весьма любезно приняли, даже несмотря на то, что я представился прямо на пороге. Но проводили не к президенту компании, а в юридический отдел, где я увидел незнакомую мне даму лет пятидесяти с очень строгим лицом и отталкивающей улыбкой.

— Здравствуйте, Иван, — сказала она ровным голосом. — Меня зовут Елизавета, я заместитель директора по юридическим вопросам. Спасибо, что вы пришли сами к нам, мы это ценим.

— Я пришел поговорить, — сказал я.

— Да, и я готова вас выслушать, но позвольте предложить вам чаю? Кофе? Сок?

— Ничего не нужно, спасибо.

Елизавета немного напрягалась. Ну конечно, если человек отказывается от кофе или чая, это означает, что он не собирается задерживаться. А наш вопрос с ней должен затянуться, чтобы решение устраивало всех. Она еще не знала, как сильно напряжен я и зачем, собственно, пришел.

— Хорошо, я вас слушаю, — сказала она и сложила руки на груди.

— Все, в чем вы меня обвиняете, это ложь. Никаких убытков, никакого ущерба репутации, все это — лишь слова для громкого процесса. Вы решили пропиариться за мой счет, и я вынужден отказаться от участия в этом фарсе. Мне это было сначала интересно, и я хотел утереть вам нос, пока не понял, что ужасно сглупил, начав ругаться. Прошу за это прощения. Наша с вами война, может быть, и принесет вам выгоду, но мне точно нет. И я понимаю, как сильно вы можете мне навредить. Собственно, величина моего ущерба обратно пропорциональна вашей прибыли. И я пришел просить вас прекратить все это.

Елизавета улыбнулась, и от этой улыбки у меня пошли мурашки по коже. Ее взгляд расплылся в такой умиротворенной улыбке, которая говорила мне: я пришел не к тому человеку. Здесь нет и не будет ни понимания, ни одобрения. Пиар-кампания начата и закончится получением результата.

— Иван, я уже было подумала, что вы пришли обсудить условия нашего сотрудничества, — проговорила она. — Насколько я помню, издательский дом, несмотря ни на что, сделал вам весьма выгодное предложение.

— Вы каторгу выгодной сделкой называете? Даже не говорите мне об этом. Ваше предложение — часть игры, я больше в нее играть не хочу.

— Ну тогда увидимся в судах.

Дядя, вот прямо сейчас мне нужно, чтобы ты сказал, что я поступаю правильно. Хоть ты и не всегда говорил мне то, что мне действительно было нужно, наверное, с целью больше поддержать, чем исправить, но сейчас мне нужно твое объективное мнение. Я не уверен в том, что делаю, я не знаю, что делаю, но так как тебя больше нет, я сделаю то, что решил.

— Елизавета, у вас есть мой номер телефона. Я открыт для диалога. Весь этот фарс интересен публике и журналистам тогда, когда жертва сопротивляется, бьется и дрожит в ужасе. Люди любят страдание других, и чем оно ярче, тем больше интерес. А я сдаюсь, опускаю руки. И все, что вы выиграете в этом деле, — это звание крутых дядек и тетек, которые бьют лежачего.

И ушел.

* * *

Я звонил Алисе, но она не отвечала на звонки. Я написал ей тысячу сообщений с просьбой перезвонить, но получил лишь грустный смайлик в ответ. Она боится со мной говорить. Но у меня были вопросы.

На телефоне 21 % зарядки. Я припарковался у бизнес-центра на Трубной площади, воткнул наушники и пошел гулять. День был солнечный, но мне казалось, что вокруг лишь тьма. Дышать было тяжело, я с трудом переставлял ноги. Мне нужно прогуляться. Екатерининский парк — особое место. Его очень любила Чудо, и мы были здесь несколько раз вместе. Я помню в ту ночь, когда все случилось, после мы поехали сюда погулять. Мы сидели на лавочке, обнявшись, и над головой пролетали ранние птицы. Чудо трепетно прижалась ко мне, я укрыл ее своей курткой и спрашивал, не холодно ли ей. А она отвечала, что нет. Я спрашивал, не хочет ли она вернуться, или пройтись, или еще чего-нибудь, а она ответила, что главное, чтобы со мной. Было четыре часа утра, и я был очень счастлив в тот день. Я доверял ей больше, чем себе. Я не чувствовал никаких подвохов и камней за пазухой. Я был даже готов пересмотреть свои «рамки» и построить с этой девушкой свое будущее.

А почему я не могу этого сейчас? Потому что ничего не имеет смысла. Потому что у меня нет никого в жизни и сама жизнь пуста, как Вселенная. Хотя Вселенная определенно не пуста. Но в ней нет ничего, что было бы мне дорого. Если перевести все в математику, принять за единицу проблем шкалу от минус десяти до минус одного, а меня самого как человека, представляющего ценность, по шкале от одного до десяти, то получится ноль. Да, вот так просто, ноль. Достоевский был на десятку, а его финансовые проблемы на минус один, в итоге минус десять. Мои проблемы такие же сильные, минус один, но сам я ноль, не представляющий интереса даже для себя, поэтому и проблемы мои пусты. В итоге ноль, зеро, дырка от бубла.

Я отыскал ту лавочку под сводом деревьев, сел на нее. Какая же она неудобная, ползадницы свисает, ноги надо вытянуть далеко и голову откинуть разве что за лавочку. А в то утро она казалась самым удобным местом в мире. Я сложил руки на груди и закрыл глаза. Птицы уже летали, наверное, те же самые, но пели они голосом Милен Фармер, грустно, но не безысходно; и пахло вкусно, летом или поздней весной, деревьями, легким ароматом апельсина и чуть-чуть жасмином. Я почти успокоился, мне даже стало легче дышать.

Прикосновение к плечу меня испугало. Я подскочил, открыл глаза и увидел перед собой девушку. Я оборвал Милен на полуслове, одурманенный запахом духов и в полудреме, я совсем забыл, что сейчас не четыре утра, а полдень, и это не Чудо, а незнакомка.

Я сказал:

— Привет.

— Привет. С тобой все хорошо?

— Да.

— Я просто не поняла, то ли тебе плохо, то ли хорошо.

— Я задремал под музыку, — ответил я, приходя в себя. — Выглядел, наверное, странно?

— Ну я рада, что ошиблась. Хорошего дня. Солнце сильное, не засиживайся, сгоришь.

— Спасибо, и тебе хорошего дня.

Она улыбнулась и пошла дальше. Не знаю, есть ли у меня вкус, предпочтения или что-то еще, что обычно используют люди при вынесении решения вроде «мне нравится» или «не мое», эта девушка была не в моем вкусе. Намного ниже меня, полновата, рыжие волосы, длинные, кудрявые, как у всех рыжих. Очки и веселый, задорный носик, жаждущий приключений. А вот глаза… В них было то, что заставило меня пойти следом, окликнуть ее и улыбнуться.

Глаза со смыслом, с озоринкой, с почти маниакальным огоньком.

— Да?

— Неужели ты бросишь меня тут одного? — спросил я.

Она рассмеялась и поманила меня. Я догнал ее, и мы пошли вместе.

— Иван, — представился я.

— Лиля, — ответила она.

— Спасибо, что разбудила. Иначе я бы и правда сгорел.

— Пожалуйста. А ты чего грустишь в такой солнечный день? Проблемы?

— А у кого их нет? — улыбнулся я. — У всех своих полно!

— Ну рассказывай, — велела она. — До метро минут пятнадцать пешим.

Мне стало смешно! Да, если я сейчас расскажу все, что в моей жизни творилось и продолжается до сих пор, до метро будет куда меньше. Да оно выроется прямо здесь, моментально!

— Да нет у меня таких глобальных проблем, о которых страдает человечество. Так, мелочь.

Она посмотрела на меня так, будто видит на просвет. Так, словно теперь точно знает, что планет в моей Вселенной больше нет.

— Неужели все так серьезно? — спросила Лиля. — Что ты даже незнакомому человеку не можешь рассказать, чтобы стало легче?

Я, великий актер, развел руками.

— Расскажи мне о своих.

— Ну нет уж, — ответила она. — Залезть под юбку куда проще, чем в сердце. Все мои переживания и вся жизнь как раз там. Так что, если вам, молодой человек, интересно, можете попробовать. Но ничего не гарантирую. Мы идем уже семь минут, а вам меня даже заинтересовать нечем!

— Я живу один и у меня есть машина, — ответил я стандартными козырями.

— Так, — улыбнулась Лиля. — И что из этого выходит? Что интересное кроется за этим прологом?

— Ну… Я независим и самодостаточен.

— Все так, а что в тебе интересного-то? Чем очаруешь?

И она вдруг округлила свои глазищи, как будто увидела все то пустое, что во мне пылилось и вращалось без какой-либо надобности.

— Или ты всерьез уверен, что наличие машины и отдельного жилья уже повод быть интересным девушке?

К такому меня жизнь не готовила. Наверное, потому, что в моей жизни не было других девушек, только те, которые видели во мне объект сексуального влечения. И наличие «места» и авто — первый критерий, второй — размер члена (19х5), а третий, заключительный, делаю ли я куннилингус (делаю). Нулевой критерий — фото морды, но тут, видимо, по нему я прошел с успехом, ведь девушка сама ко мне подошла (кстати, это странно — все мои последние встречи с девушками не по моей инициативе). Есть еще туча критериев, но это уже для искушенных — долго ли могу, сколько раз подряд, сколько спермы, даю ли играться со второй базой, интересно ли поиграть в игрушки, хочу ли полить золотой дождь и прочие отвратительные приятности.

Вопрос Лили меня вверг в шок.

Усмехнувшись, она махнула мне рукой на прощание и исчезла в дверях метро.

Я даже не успел понять, что делаю, как мои руки на скорости открывают стеклянные двери вестибюля метро, я перепрыгиваю через турникет и быстро выбираю эскалатор — левый или правый? На каком она могла уехать? На каком? На каком же?! Не время медлить, я выбрал крайний и побежал вниз, глядя перед собой — я искал рыжую копну волос, но ее нигде не было. Я бежал по ступеням, пихая локтями людей и слыша в спину: «Неужели нельзя аккуратнее?», но мне было по фигу. Я искал ее. Все стояли ко мне спинами, и это были не те спины — толстые, мясистые, тонкие, потные, какие угодно, но не увенчанные огненно-рыжим шаром. Параллельно я отсматривал поток на соседнем эскалаторе, но и там ее не было.

И тут я наткнулся на два острых глаза, на взгляд, который буквально проткнул меня. Я даже оступился, но удержался за запаздывающий поручень и улыбнулся во весь рот.

Я ее догнал!

— Ты меня ввергла в ступор, — сказал я. — Застала врасплох.

— Ну надо же! — фыркнула она и тоже улыбнулась.

— Мне есть чем тебя очаровать, вот увидишь.

— Я вся внимание, — ответила Лиля и демонстративно сложила руки на груди, озорные глазки поблескивали.

— Сейчас спою, — пообещал я и набрал в грудь воздух, открыл рот, пытаясь сообразить, какого черта я делаю, ведь я даже песен никаких не знаю, которые мог бы произнести.

— Ой, не надо! — засмеялась она и закрыла мне рот своими теплыми маленькими ладошками. — Я поняла, поняла, ты хороший! Только не пой, умоляю тебя!

Эскалатор спустил нас на платформу, я взял Лилю за руку и отвел в сторону.

— Давай я тебя отвезу, куда тебе нужно?

— Мне нужно на соседнюю станцию, я очень тороплюсь, на метро быстрее. А ты бы правда начал петь?

— Если бы вспомнил какие-нибудь слова, то да, спел бы. А что? Ты сомневаешься? Я, кажется, вспоминаю припев какой-то песни, мотив точно не припомню, но постараюсь…

— Нет-нет, я верю!

— Тогда дай мне свой телефон, я выучу песню и спою тебе, обещаю, тебе понравится.

— Ну не знаю… Я вообще-то не собиралась ни с кем знакомиться…

— Я понял, ты все-таки хочешь услышать мое исполнение сейчас.

— Пиши, — рассмеялась она.

Я записал номер телефона Лили и проводил ее в вагон. Она наотрез отказалась, чтобы я сопроводил ее к месту требования, и нам пришлось попрощаться. Я обещал позвонить сегодня же вечером.

Я поднялся обратно.

Вышел из станции метро.

Встреча с Лилей подняла мне настроение. Я ждал, когда смогу ей позвонить. Вечер, нужно дождаться вечера, и мы пообщаемся. Возможно, даже встретимся. На душе хоть и скребли кошки, хоть и было сыро, страшно и темно, но где-то вдалеке засиял легкий рыжеватый огонек, предвещающий что-то хорошее. Возможно.

* * *

События последних дней нельзя назвать радостными, но такая встреча и такая девушка — это, наверное, самое лучшее, что со мной случилось за последнее время. Я стоял и улыбался, это был приятный ступор. Не хотелось прогонять его, но это сделал телефонный звонок.

Все еще улыбаясь, я ответил. Говорившего, а это был мужчина, я слушал очень внимательно. Каждую секунду разговора рыжий лучик становился все призрачнее.

Звонили из банка с прискорбием сообщить, что на мой счет наложен арест судом.

Но и этого было мало! Следом позвонила Светлана и с сожалением констатировала, что с сегодняшнего дня я официально нахожусь под следствием, я подозреваемый.

* * *

Я стоял возле входа в метро и сжимал в руке телефон, в который мне сообщили две страшные новости. Я только что похоронил дядю. Я стою один возле метро, и я не просто один в потоке бесконечных людей, бегущих куда-то и зачем-то, я совсем один, и у меня масса проблем.

Эта мысль шокировала меня, а осознание того, что я в самом деле остался совершенно один, прошибло пот. Меня затошнило, я еле успел добежать до урны на автобусной остановке. Меня вырвало желчью, потому что желудок был абсолютно пуст.

Я стоял скрюченный возле урны и ставил огромную желчную точку в своей жизни. Я думал, что точка в моей жизни — это пуля, которой убийца прострелит мне голову, но все оказалось куда прозаичнее. Я сам привел себя в тупик, в котором прямо сейчас стою и пытаюсь изрыгнуть свои внутренности, потому что тошнота никак не желала отступать. Из глаз текли слезы, лицо скорчилось в жуткой гримасе, я чувствовал, как вылезли вены на лбу и, словно черви, извиваясь, тянулись под волосы. Если это смерть, то это не так мучительно, как я предполагал. Меня просто вывернет наизнанку в этот мусорный ящик, где требуха смешается с мусором, оставленным москвичами, с плевками и окурками, коими полнятся все урны столицы, да и всех других городов. Вот так просто — жил себе человек, а потом подошел к урне, и все.

* * *

Никогда не понимал, почему люди считают, что утро вечера мудренее. Ничего подобного. В среду я проснулся в половине седьмого утра, но ни единой здравой идеи в голове не образовалось. Я долго собирался, пытаясь сообразить, зачем хожу по квартире с расческой в руках, так и не понял, положил ее на кофеварку и вылил воду из чайника в раковину. Зачем? Не знаю.

Светлана позвонила, когда я вышел из душа. Прямо голый, с полотенцем в руках я выслушал очередную «приятную» новость — встреча со следователем состоится сегодня в пять часов вечера.

— Я не понимаю, почему заблокированы мои счета, Светлана.

— Очень странная ситуация, Иван, но мы разберемся. Обещаю вам.

— Это в ваших интересах, потому что даже вам платить мне нечем. Банк не отдаст мои деньги.

— Я понимаю, Иван. Гражданский иск не заявлен, обеспечительных мер никаких быть не может, мы не получали уведомлений. Я еще не выяснила, как это юридически оформлено, но делаю все, чтобы в этом разобраться. Не падайте духом.

Этот разговор не взбодрил меня совсем.

В этом я пошел в дядю. Три года назад дядя Вова был обвинен в плагиате. Сюжетная линия его романа оказалась до невероятной степени схожа с сюжетом фильма, снятого в 70-х годах в Америке. Удивительно, но сценарист того фильма был жив и предъявил дяде иск.

Я помню, что дядя Вова ходил чернее тучи, был не в состоянии справиться даже с элементарными бытовыми делами — налить себе чаю, постирать вещи, съездить в магазин. Судебное разбирательство длилось полгода. За эти полгода продажи романов дяди возросли в несколько раз, к списку стран-переводчиков добавилось с два десятка, а две киностудии предложили серьезные гонорары за съемки фильмов по его книгам. Но дяде было плевать. Он не мог сосредоточиться на работе, не написал ни строчки. Пока суд не вынес решение (в пользу дяди), он был полностью парализован.

* * *

Следователь Сергей Игоревич неприятно щурился, как будто разговор со мной причинял ему боль. Светлана с невозмутимым лицом снимала вопрос за вопросом, чем очень раздражала Сергея Игоревича. Я отвечал только на те вопросы, которые разрешала Светлана. Имел ли я умысел своими действиями причинить ущерб «Бурлеску»? Собирался ли я исполнять контракт? Как я могу доказать, что мой агент действовал против моей воли?

— Так, хватит! — разозлилась Светлана, услышав очередной вопрос следователя. — Ни мой доверитель, ни я не должны доказывать, что у него не было умысла на заключение договора, который он не собирается исполнять, это вы обязаны доказать, что умысел был!

— Мне бы не хотелось, чтобы у меня получилось доказать это, уважаемый адвокат, — тихо ответил Сергей Игоревич.

— Не надо так говорить, — разгорячилась Светлана. — Тихим и доверительным тоном вы будете говорить, что вас заставляют стряпать это дело, а на самом деле вы одуванчик. Мы не будем помогать вам составлять обвинительное заключение, вы взялись за это дело — делайте его. А я буду делать свою работу.

Светлана была в гневе. У нее не получилось выяснить, почему на счетах в банке арестованы мои деньги, а судья отказала в отмене подписки о невыезде. После окончания допроса мы собирались в банк, чтобы на месте выяснить, почему я не могу воспользоваться деньгами. Следователь информацией не располагал.

Допрос был ни о чем, в итоге родился документ, который меня озадачил, — протокол допроса подозреваемого в совершении преступления. Я большими глазами читал то, что следователь описал в результате нашей беседы. Светлана завизировала документ и сказала, что я могу подписать, если не считаю нужным внести изменения в текст. Такого желания я не имел — в тексте все было верно, правда, написано канцелярским языком, которого я не знал и сказать так не мог. Фразу вроде: «Умысла на причинение ущерба заявителю не имел» я не рожу никогда и забуду ее спустя три минуты, как она пропадет с глаз. Но, видимо, даже подозреваемые должны давать показания юридическим языком, понятным тем людям, что вершат правосудие. Обычный язык для них недоступен.

Мы закончили без двадцати шесть, Светлана сфотографировала протокол (под неодобрительным взглядом следователя), и мы ушли. Я выходил из офиса следователя по временному пропуску и подумал, что, может быть, когда-нибудь у меня будет пропуск на вход, но не будет на выход.

В Светланиной быстрой походке было много нервозности, которая меня встревожила. Да, у нее не получилось оперативно установить причины блокировки моего счета, и с допросом все прошло не очень, но нервничать могу я, а не она. Ее нервозность я воспринимал как смертельный приговор.

Чтобы отвлечь себя и ее от мрачных мыслей, я спросил о том, о чем подумал в кабинете следователя. Может быть, я чего-то не понимаю, или все выглядит не так, как вижу я, но почему так несправедливо у нас устроен уголовный процесс? Человека обвиняет государство в лице господина следователя, за плечами которого мощные структуры, ему оказывают поддержку суд, силовые ведомства и у него туча оперативников, агентов и серьезные инструменты для расследования дел. А человек, которого обвиняют, он один. Максимум — с адвокатом, который тычется, как слепой котенок, в тайну следствия и получает отказы со всех сторон. Адвокат просто не в состоянии осуществить защиту на том же уровне, на каком человека обвиняют. Это несправедливо!

— Есть законодательство об адвокатуре, — объяснила мне Светлана, когда мы оказались в машине и поехали в офис банка. — Там закреплено множество опций для адвоката, как участника уголовного процесса, в том числе на этапе предварительного расследования, в работе со следователем, на этапе судебного следствия, то есть уже в суде. Однако все эти опции, будь они неладны, исполнить практически невозможно. Следователь может вынести постановление о привлечении человека в качестве подозреваемого, и все — у вас уже другой статус. Следователь выходит с ходатайством к судье и получает ограничения прав и свобод человека, зажимает вас и выдавливает признание или собирает нужную доказательную базу. Все, что в действительности может адвокат, — это просить и ждать, что люди будут исполнять требования законодательства. Привлечь к ответственности за неисполнение адвокатского запроса практически невозможно, на практике эта норма мертва, как смертная казнь. Сергей Игоревич профессиональный следователь, я давно его знаю. Его сегодняшнее поведение из рук вон! Такого от него я не ожидала, скажу вам честно. И это меня сильно напрягло, потому что не родился еще такой человек, которому удалось бы надавить на Сергея Игоревича. Он ни с кем не дружит, никого не гнобит, никуда не метит. Он следователь уже более двадцати лет, и он знает, в чем смысл этой работы. Он не мог просить дать ему возможность вас оправдать. Нам такое не нужно!

— Почему? — опешил я. — Почему нам не нужно оправдание? Вы считаете, что лучше будет, если меня обвинят и приговорят к чему-нибудь?

— Иван, оправдательный приговор — это приговор. В любом случае у вас будет привлечение к уголовной ответственности, которое завершилось тем, что вас оправдали. И в итоге о вас будут говорить как об очень ловком мошеннике, который умудрился провернуть аферу и не запачкать руки. Оправдательные приговоры в нашей стране — это брак уголовного судопроизводства, когда человек виновен, но доказать это не смогли. По-другому это не воспринимают.

— Почему? Почему человек не может быть безвинно обвинен, и в суде это выяснится? — недоумевал я.

— Да потому, что такие люди, как Сергей Игоревич, тогда лишались бы работы пачками. Зачем вы напрягли суд, прокуроров, адвокатов, если у вас задержан и в подозрении невиновный человек? Лучше работать нужно, голубчики, лучше! Невиновных не трогать, виноватых наказывать! Кто же допустит, чтобы брак светили? Вот у нас и выработалась такая презумпция — если дело пришло в суд, значит, виноват.

— И что мы хотим? Какие у нас варианты?

— Наша задача — снять с вас подозрения и не допустить передачи дела в суд. В суде вас осудят, это точно. Да, может быть, судья сжалится и не даст реальный срок, но судимость у вас будет. Поэтому мы должны сделать все, чтобы не допустить утверждение обвинительного заключения в отношении вас.

— Но если не меня обвинить, то кого?

— Тут есть два варианта, — ответила Светлана. — Один сложный и хороший, другой чуть легче, но очень плохой.

— Я вас слушаю.

— Очень плохой: мы доказываем, что преступление было, но вы здесь ни при чем, и переводим стрелки на вашего агента. Здесь я должна буду собрать обвинительные доказательства и передать их следователю. Конечно, Сергей Игоревич должен это делать самостоятельно, но у него есть линия обвинения, и отказаться от нее значит признать свою ошибку. Поэтому я, сказать грубо, нагну следователя и покажу, что он ошибся. Такое адвокатам не прощают, но я это сделаю. Именно поэтому я не стала с ним любезничать, чтобы он еще раз сам подумал насчет подозреваемого. Ну а хороший — доказать, что преступления не было совсем, то есть развалить дело. Здесь не пострадает никто, но это чрезвычайно сложно, потому что «Бурлеск» заявил ущерб и с ним нужно разобраться. Его нужно погасить.

— Что значит «погасить»?

— Значит доказать, что ущерба нет. То есть обратиться в суд по этому предмету, но в другой плоскости — в гражданско-правовых отношениях.

— Я вас не понимаю, — признался я.

Я и правда не понимал, в чем разница между этими юридическими отношениями, и мне было непонятно, почему «Бурлеск» решил выяснять отношения со мной через уголовный суд, а не через другой, гражданско-правовой, или как там его.

— В общих чертах это объяснить сложно, но я попробую. Смотрите, есть неисполнение сделки, и потерпевшая сторона решает, что с этим делать. Они могут засомневаться, что не получили исполнение по своей вине, и тогда им нужно обратиться в арбитражный суд (если отношения экономические) и доказать, что они-то со своей стороны все сделали, недобросовестная здесь вторая сторона. Суд решит, и решение суда будет исполнено. А второй способ — это когда потерпевшая сторона уверена, что ее ущемили в преступных целях, и она обращается в уголовный суд с просьбой наказать человека и заставить его возместить ущерб. В своем заявлении «Бурлеск» утверждает, что ущерб причинен нематериальным благам — чести, достоинству и деловой репутации; кроме этого, есть реальный ущерб, который они докажут, — убытки, неустойки и так далее. Сумму гонорара они не предъявляли, потому что вы ее возместили.

— И что мы будем делать?

— Я предлагаю вам доказать, что «Бурлеск» не прав и ущерба никакого нет. Их убытки — это их предпринимательские риски, которые они понесли, поскольку по закону исполнитель вправе отказаться от исполнения договора услуг и возместить понесенные расходы.

— Светлана, для меня это слишком сложно. Я не понял и половины из того, что вы сказали. Но я прошу вас действовать так, как бы вы действовали в своих интересах. То есть не переводить ни на кого стрелки, а решать проблему капитально.

— Иными словами, легких путей искать не будем?

— Не будем, — подтвердил я.

— Я так и думала. А теперь пойдемте и разнесем ваш банк к чертовой матери.

— Не надо, они хорошие!

— Вам не нужны деньги?

— Ну разве что чуть-чуть…

* * *

Для того чтобы получить доступ к персональному менеджеру и организовать встречу с руководителем подразделения банка, мне потребовалось отправить одно смс-сообщение с указанием времени прибытия в офис банка. Мой банк был современным, клиентоориентированным, и у меня был самый дорогой пакет банковского обслуживания, в названии которого фигурировали слова private, exclusive, platinum и еще ряд высоких, пафосных слов в невероятной комбинации. Суть сводилась к следующему: банк решал все вопросы, связанные с моими деньгами, максимально быстро и с личным присутствием конкретного человека.

В обозначенное время мы вошли в офис банка и сразу же были препровождены секретарем в переговорную для посетителей особого пафоса. Нам предложили напитки, и практически мгновенно материализовались мой персональный менеджер Михаил с заискивающей улыбкой и его руководитель Дмитрий Анатольевич, с улыбкой располагающей, но не подобострастной.

Я представил Светлану, и мы практически сразу перешли к делу. Дмитрий Анатольевич показал нам документ, подписанный заместителем председателя Центрального банка, о блокировке моего счета.

— Но мне по телефону сказали, что это сделал следователь, — сказал я недоуменно.

— Наш оператор ошиблась и строго наказана за это, простите, — ответил Михаил.

Светлана внимательно читала документ, хмурила брови и выписывала из него какие-то сведения. Судя по тому, что она не разносила банк, ее план провалился и к такому повороту событий она не готова.

— У вас есть разъяснения по поводу этой меры? — спросила Светлана и указала на депешу из ЦБ.

— Увы, нет, — ответил Дмитрий Анатольевич. — В нашей практике это впервые. Мы даже не знаем, как на это реагировать.

— Вы запросили письменных разъяснений? Как минимум в документе не указано основание, срок ограничений…

— Запросили, нам подготовят ответ в течение недели, — ответил Дмитрий Анатольевич.

— Мой клиент не может воспользоваться своими деньгами?

— Увы, нет, — снова вступился Михаил. — Но мы можем предложить Ивану кредитные средства. В распоряжении Банка нет ограничений на выдачу кредитов наличными.

— Иван, вас такое устроит? — спросила Светлана.

Мне ничего не оставалось, как согласиться. Михаил засуетился, и через полчаса я получил двести тысяч рублей наличными. За апрель я занял у банка уже полмиллиона. Я отдал пятьдесят тысяч рублей долга от гонорара Светлане, остальное положил в карман. Банк помог решить финансовый вопрос. Кто поможет мне решить остальные вопросы?

Светлана набросала план действий, которые мы начнем завтра с утра. Она велела мне отдохнуть, выспаться и распрощалась со мной.

Когда она ушла, я сел в машину и вспомнил, что так и не позвонил рыжему солнышку Лиле. Вот я козел.

* * *

Светлана чувствовала себя очень плохо. В последнее время ей не давала покоя тупая боль в голове, которую не убирали даже обезболивающие таблетки. Ее немного подташнивало, а мысль о том, что ей предстоит телефонный звонок, который она предпочла бы не делать никогда в жизни, заставила тупую боль в голове запульсировать новыми красками. Светлана пожелала удачи Ивану, села в свой автомобиль, но не завелась. Ей нужна была минутка, чтобы подышать, собраться, отключить совесть и просто сделать свою работу.

— Добрый день, Светлана, — сказал неприятный голос в трубке, когда Света решила, что оттягивать более нельзя, и набрала нужный номер. — Как продвигаются дела?

— Клиент скоро будет готов к сделке, — ответила Светлана. — В банке ничего обнадеживающего не случилось, они не могут понять, почему Центральный банк потребовал арестовать счета физического лица.

— Это хорошо, это очень хорошо, прекрасная работа.

— Спасибо.

— Вы обсудили с клиентом перспективы?

— В общих чертах, — отозвалась Светлана, чувствуя все сильнее накатывающую тошноту. — Для вас не новость, что я не поддерживаю вашего решения, не так ли?

— А вы и не обязаны. Не забывайте, что ваш клиент — это я. Единственное, что идет вразрез с вашим обычным форматом работы, — вы никому об этом не говорите.

«А еще я нарушаю адвокатскую этику, кодекс чести адвоката и, скорее всего, ряд федеральных законов, — кто знает, чем все обернется? И вы не можете этого не понимать, уважаемый заказчик. Я не в состоянии противостоять вашей воле и сделаю все, что нужно, но будь у меня силы и возможности, я бы отказалась. Отказалась от ваших денег, обещанных перспектив и всего, что вы мне наобещали. А еще я бы разобралась с вашими угрозами, черт вас побери!»

Но вслух Светлана не могла это сказать.

— Светлана, не забудьте, что на следующей неделе у вас встреча с председателем суда. Я говорил вам, что вы успешно справились со сдачей экзаменов? Вас можно поздравить. Вы же знаете, что адвокатам заказан путь в судебную систему, это не законное ограничение, а всего лишь доктрина. И ради вас, Светлана, об этой доктрине забудут. Как и вы забудете о том, что вашим истинным клиентом являюсь я, а не Иван.

— Наш договор в силе, — ответила Света. — Но с теми же ограничениями: если только я заподозрю, что своими действиями причиняю ущерб Ивану, я тут же ему все сообщу.

— Этого не случится, можете не переживать, — пообещал человек с неприятным голосом и с еще более неприятной внешностью. Единственное, за что Света была благодарна своему клиенту, это за то, что он не настаивал на личных встречах и общение с ним происходило только по телефону, потому как видеть его воочию очень тяжело. Ей до сих пор кажется, что она чувствует исходящий запах гнили от его открытых ран, запах лекарств, которыми пропахло все в его доме и одежда Светы при том, единственном, визите.

— Тем не менее я считаю необходимым напомнить вам об этом, — сказала Света.

— А я напоминаю вам, что любые действия должны быть согласованы. Помните, не только ваша карьера является ценой успеха нашего проекта. Не только о ней идет речь. Но еще о кое-чем важном. Поэтому будем держать это в уме и усердно работать.

Света дождалась, когда собеседник отсоединится, завела двигатель и поехала в сторону дома. Она не собиралась возвращаться в офис. В последнее время офис стал совсем неродным. Может быть, потому, что каждый сотрудник юридического агентства всегда был на стороне своего клиента, придерживался кодекса этики адвоката и честно отстаивал интересы конкретного заказчика, а не играл, как она, пораженная вирусом коррупции. Как она, умничка-студентка юрфака МГУ с большими перспективами стать «валютным» адвокатом, выигравшая кучу дел, оказалась среди этих белых людей черной вороной? Про ее преданность клиентам и честность юридической борьбы в судах писали восхищенные отзывы, клиенты засыпали цветами, а оппоненты в суде строчили блоги о том, как милая и доброжелательная девушка превращалась в неуправляемую тигрицу, готовую за своих подзащитных порвать всех. И где это все?.. Как она дошла до такой жизни? Как оказалась в такой ситуации?..

Светлане пришло в голову, что она имеет полное право съездить в церковь и посидеть там. Или, уплатив пожертвование за свечку, что-нибудь попросить у Бога. Или поговорить с какой-нибудь тихой старушкой в черном платке. Сделать что-нибудь, чтобы камень на душе стал немного легче. Переложить этот груз еще на кого-нибудь, хоть на кого-нибудь…

* * *

Воскресенье. Никто мне не звонил, никто не писал. В Интернете было тихо, я мог спокойно жить, не ожидая тревожных звонков и не думая, что понадоблюсь кому-нибудь. В голове не было ни одной мысли, зато на душе скребли кошки. Я решил заняться хоть чем-нибудь, чтобы не прислушиваться к своим внутренним сбоям. Как говорится: сон — лучшее средство от безысходности. Но спать мне совсем не хотелось.

Я начал убираться в квартире. На удивление, в голове прояснело, стали рождаться мысли. Я даже подумал о том, что, может быть, когда-нибудь все наладится. В конце концов, не может быть все совсем плохо и навсегда, ведь так? Вся эта ситуация придет к своему финалу, и, возможно, мне даже удастся выйти из нее с минимальными потерями. Но до этих пор я должен оставаться жив.

Трубка пылесоса выпала у меня из рук. С этой ситуацией с «Бурлеском» я совсем забыл про то, что меня могут убить с минуты на минуту. Даже мыслей таких давно не было: я спокойно соглашался с тем, что то или иное действие потребует времени, что банку нужна неделя на получение ответа по запросам… А ведь раньше только мысль об ожидании наводила на меня ужас, и я прекращал любые отношения с субъектом, который заставлял меня ждать.

Неужели Алекс был прав? Неужели мои «рамки» всего лишь от того, что я ни в чем не нуждался? Я мог позволить себе отворачиваться и от людей, и от сделок, потому что они мне были не нужны? А сейчас, когда я попал в действительно сложную ситуацию, мои «рамки» отступили. Как так? Ну почему же я тогда считал, что они настоящие? Почему считал, что не могу их перебороть? Ведь оказалось, что перебарывать нет никакой нужды, они отступили сами.

А что будет, если меня убьют и я не успею выиграть судебный процесс?

Я задумался. А что может быть?

Во-первых, нет никакой гарантии того, что судебный процесс я выиграю. Более того, с учетом настроения Светланы я предполагаю, что исход может быть не в мою пользу. На это также указывает и тот факт, что Светлана предложила несколько путей защиты, самый выгодный для меня назвав «сложным». Когда человек уверен в своей правоте и уверен, что сумеет убедить в этом других людей, он, как правило, уверен в результате и не называет его получение «сложным». С другой стороны, Светлана адвокат, и чем выше сложность, тем выше гонорар. Она могла искусственно завысить сложность дела, чтобы потом этой сложностью обосновать высокую цену своих услуг.

Во-вторых, не понятно, что страшнее — не успеть завершить судебный процесс или проиграть его. В случае, если я погибну, не отстояв свои права в суде, у «Бурлеска» останется лишь мнение, что я причинил им убытки, которое они ничем подкрепить не смогут. Судебного решения, которое поставит точку в этом споре, не вынесут никогда. А вот если я суд проиграю, это будет полное фиаско. Я окажусь посмешищем, мошенником, которого умудрились схватить за руку. Вероятно, арестуют вообще все, что у меня есть. Мне даже продать будет нечего, чтобы заплатить «Бурлеску».

В такой ситуации надо бы надеяться, что убийца найдет меня раньше, чем судья удалится в совещательную комнату для вынесения решения по делу. Эта мысль меня развеселила.

Посмеиваясь, я закончил с уборкой и стал готовить себе завтрак. За завтраком я написал смс-сообщение рыжему солнышку, не рассчитывая на ответ. Я не сдержал обещание и не позвонил в тот день, когда обещал. Могу ли я теперь рассчитывать на ответ? Едва ли.

Но она ответила.

* * *

Я летел со скоростью почти 170 километров в час, нарушая сразу несколько федеральных законов. Во-первых, нельзя с такой скоростью двигаться. А во-вторых, мне нельзя покидать административных пределов города Москвы, а я еду в Орехово-Зуево, а это в области.

Но мне было плевать.

Я чувствовал острую необходимость уехать из Москвы, где я был никому не нужен. Уехать туда, где меня никто не ждет, но где жил еще недавно дядя Вова, единственный человек, которому я был нужен. Ну если не считать убийцы, конечно.

Несмотря на поздний час — около десяти вечера, — я мог гнать. Дороги были пустые — люди ехали в Москву, а не из нее, и полоса в центр стояла мертвым полотном, подсвечиваясь тормозными огоньками и выкрикивая недовольство клаксонами. Мне не хотелось смотреть в эти упакованные машины. У них на кузовах были прикручены коробки и ящики с вещами, а из окон играло радио, раздавался смех. У людей была жизнь, пусть даже она омрачена пробкой. Фиг с этим, главное, что у них есть с кем общаться и есть к кому торопиться домой.

В половине одиннадцатого я прибыл в Орехово-Зуево, довольно быстро пробрался до дома и запарковался во дворе. На веранде лежал плед — дядя Вова оставил его в тот день, когда сорвался мне на помощь. Я отпер дверь и вошел. Включил свет.

Этот дом умер вместе с дядей. Все вокруг выглядело покинутым навсегда. Как будто Смерть забрала не только дядю, но и все живое, что было в доме. В моей квартире нет уюта и чистоты, но и этот дом сейчас просто помещение, в котором больше никто не живет. Вроде бы все на своих местах, на диване брошены плед и книга «Невыносимая легкость бытия» Милана Кундеры, торшер горит, ковер все такой же мягкий и ворсистый… Но все мертвое. Как будто эти вещи раньше были живыми и еле заметно двигались, дышали и даже что-то чувствовали. А сейчас они разлагались, оставив свои мертвые тела на тех местах, куда положил их дядя Вова.

Стараясь ничего не трогать и не думать о том, что я буду со всем этим делать, я поднялся на второй этаж и зажег свет в кабинете. От одной мысли, что я вхожу в кабинет к дяде без его присутствия, мне стало не по себе. Он не любил, когда в его рабочий кабинет входил кто-нибудь, когда его там нет.

Когда дядя Вова въехал в этот дом, он сделал ремонт. Кабинет оформил по своему собственному вкусу. Здесь был большой старый письменный стол и около него огромное кожаное кресло, в котором дядя работал с утра и до ночи. Напротив, в стиль старого стола, — книжный шкаф, заполненный книгами. На нижней полке лежали объемные папки с материалами к рукописям и рабочие книги. Стены были отделаны деревом, чтобы лучше дышалось, а справа от стола размещался камин, выложенный красным обожженным кирпичом. Дядя любил свой кабинет, и даже когда ему не писалось, он просто сидел в кресле или тут же на диванчике и читал.

Я собрал все дневники, забрал дядин компьютер, запер дом и поехал обратно в Москву, старался не нарушать правил дорожного движения, чтобы не быть остановленным внезапно сотрудниками дорожной полиции.

Дома я включил дядин ноутбук и ввел пароль. Я знал его — мое имя и дата рождения. Компьютер послушно включился. На рабочем столе было лишь две папки — дядя был перфекционистом, и его стремление к идеальному порядку порой граничило с безумием.

Папка «личное» и папка «романы». В первой папке был фотоальбом, папка с документами (сканы договоров и каких-то других официальных бумаг), а также папка с письмами.

В рабочей папке («романы») папки с названиями всех опубликованных романов дяди Вовы, в каждой папке — рукопись в редактируемом формате и электронные книги на всех языках, на которых они издавались. Изображения обложек.

Я изучил документы, которые дядя хранил на своем компьютере. Когда у человека идеальный порядок в документах и на компьютере, поиск информации вместо нудного занятия превращается в идеальное преступление. Все понятно и логично. В документах не было ничего полезного. В банковских папках я нашел справки о состоянии счетов дяди и офигел — вклад 19 миллионов рублей с правом распоряжения на мое имя! А еще трастовый фонд, который он открыл на мое имя и складывал туда деньги от сдачи внаем своей квартиры — денег этих я не брал, и этот счет также арестован. Счета у дяди были в том банке, которым пользуюсь я, поэтому я легко выяснил, смогу ли снять вклад — смогу. Распоряжение ЦБ РФ распространяется только на денежные средства, лежащие на счетах, открытых на мое имя. Вклад дяди был открыт на его имя, но правом распоряжаться дядя наделил меня.

Мои деньги, сумма, практически равная дядиному вкладу, лежали на арестованных счетах. Кредиты в полмиллиона рублей я решил закрыть прямо завтра, чтобы не иметь долгов. Рамки, не знаю почему, но радостно завибрировали. Я отказываюсь от обязательств, и это по старой привычке радует меня.

Я составил план действий на завтра и открыл папку с письмами. Письма агенту, в издательства, журналистам и… папка «Для Вани». Я открыл папку, в ней был всего один файл, который назывался «read me.doc». Прочти меня. Последний раз письмо дядя обновил в день смерти. Я открыл файл.

Привет, Ваня!

Если ты читаешь это письмо, значит, ты залез в мой компьютер. Если ты залез в мой компьютер, значит, я умер. Первым делом ты, наверное, залез в рукописи и увидел, что новой рукописи нет. Ее там действительно нет, тебе нужно будет ее найти и опубликовать. Я практически закончил ее. Когда ты прочтешь, ты поймешь, что в нее нужно дописать. Я полностью тебе доверяю, ты выпустишь ее в свет, когда разберешься во всем.

Я не хотел, чтобы ты оказался впутан в эту историю, но небеса распорядились иначе. Если ты читаешь эти строки, значит, доводить дело до конца придется тебе. Мы обязаны завершить все это, иначе быть беде. Я старался изо всех докопаться до истины, но у меня не получилось сделать это тихо, не привлекая внимания. Я это понял несколько дней назад, когда у тебя начались проблемы, которые сыпались как из рога изобилия. Знай: ты не виноват в этом, это не твоих рук дело. Это целенаправленная травля. Для меня она означала, что со мной все решено и я скоро умру. А вот ты — ты не умрешь, потому что, кроме тебя, никого не осталось. Эту историю закончишь ты, и расскажешь ее тоже ты. Я написал этот роман, но ты должен убедиться, что там есть все, что нужно рассказать. И, конечно же, там нет самого главного. Ты это выяснишь и напишешь сам.

Ты, наверное, уже знаешь, что моими деньгами ты имеешь право распоряжаться без вступления в наследство. Я сделал это специально, полагая, что ни возможности, ни времени у тебя не будет. С наследством ты разберешься потом, пока оставь это. Если они дотянулись лапами до моих денег и запретили тебе их снимать, позвони моему агенту. Ты можешь обращаться к нему с любыми просьбами, он тебе во всем поможет.

Контакты Лео Карлоу (мой агент) я оставил у тебя в квартире там, где мы с тобой хранили твои двойки. У него сильные связи, и он иностранец. Конечно, эти люди могут попробовать выйти на него и запугать, но едва ли у них что-нибудь получится. Лео — тертый калач, хороший мужик и честный. Кроме того, я завещал ему немного денег, но получит он их, только если ты дашь интервью в People и расскажешь о новой книге. Естественно, ты сделаешь это, если ты ее допишешь и опубликуешь. Если у тебя будут проблемы, ты этого сделать не сможешь, и наследства Лео не получит. Я также завещаю тебе решать все вопросы с дополнительными тиражами через Лео. Лео всегда был рядом, и, если не продастся, я хочу, чтобы он и дальше всем заведовал.

На случай, если это письмо будут читать посторонние люди, я напишу кратко, но как только ты поймешь, о чем речь, тебе все откроется.

Картина очень важна (помести ее на обложку, ладно?).

Рукопись спрятана там, где все начиналось (поставь свое имя над моим, ведь ты все завершишь).

Я не напишу тебе много про то, как сильно тебя люблю. Это все есть в романе. Это мой самый откровенный и честный роман, Ваня. В нем нет ни слова лжи от меня и не будет от тебя (постарайся). Это будет сложно, но ты справишься. Я тебя люблю. Прости, что тебе пришлось пережить мою смерть. Я ни на что не обижаюсь, и в моей смерти ты не виноват. Виноваты они, и мы накажем всех. Я тебя очень люблю, а теперь возьми себя в руки — и вперед!

P.S. В это путешествие тебе лучше взять с собой кого-нибудь. Только не Чудо и не Алису.

Удачи, Ваня!

Люблю,

дядя Вова.

Слезы капали на клавиатуру, но на сердце было тепло.

Усталость, которая нахлынула на меня с утра, испарилась без следа. Я получил цель и указания от дяди Вовы. А еще он не винит меня в своей смерти, а со своими ощущениями я разберусь позже. Когда все выясню.

От одной мысли, что во всех моих бедах виноват кто-то, а не я сам, мне стало легче дышать. Я глубоко вздохнул и понял, что я должен сделать. Завтра у меня день, полный событий и сложных решений, а сейчас я лягу спать. Наверное, даже усну крепким и безмятежным сном, как в детстве, после долгого плача.

Так и случилось.

* * *

Ровно в семь утра я открыл глаза. Они были влажными — ночью я плакал, мне снился дядя Вова, и мы долго разговаривали. Мы вспоминали мое детство, говорили о его книгах, о моих отношениях с Чудом — словом, обо всем, что было для меня родным и близким. Я знаю, что сон — это лишь мое подсознание, и дяди в нем не было, он не приходил ко мне с небес, но я был рад его видеть. И мне не было страшно.

В половине девятого утра я вышел из банка, в руках у меня был портфель, в котором лежало 19 миллионов рублей. Половину я сразу перевел в евро, половину оставил в рублях, но потом вернулся и, оставив рублями один миллион, обменял на евро остальное. Я заехал в магазин, где продавались сейфы, и заказал установку сейфа дома.

Мне нужна была помощь, и я позвонил рыжеволосому солнышку.

— Лиля, привет!

— Привет.

— Я не позвонил.

— Видимо, был занят.

— Да. Очень занят и все еще занят. Мне нужна твоя помощь.

— Правда?

В ее голосе не было негатива, она была удивлена. Меня это воодушевило.

— Как ты смотришь на то, что я тебя уволю на сегодня, а ты поможешь мне справиться с моими делами? Я оплачу твой рабочий день в тройном размере.

— На это я смотрю резко отрицательно, до свидания.

— Лиля, постой! Прости, пожалуйста! Но мне правда нужна помощь… А кроме тебя у меня нет никого!

В трубке воцарилось молчание.

— Сколько тебе лет?

— Двадцать шесть.

— За двадцать шесть лет ты не прирастил к себе ни единого человека, к которому мог бы обратиться с просьбой о помощи?

— Нет.

— Ну как тебе сказать… Я не удивлена. Учитывая, как ты знакомишься с девушками… Пытаешься поразить людей своей машиной и достатком… Все понятно. Что нужно сделать?

— Нужно проследить, чтобы у меня дома установили сейф, пока я езжу по делам. Это все нужно сделать сегодня, а я никак не могу ждать дома.

— И все?

— Пока да.

— Как мы встретимся?

— Я могу заехать за тобой… То есть ты согласна?

— Да, я помогу тебе, раз уж тебе некого больше попросить.

— А как же твоя работа?

— Возьму отгул.

— Я тебе все возмещу.

— Еще раз предложишь мне деньги, и я заблочу тебя навсегда! Не будь кретином! — возмутилась Лиля.

— Но ты потеряешь деньги за сегодняшний рабочий день! — возмутился я в ответ.

— Даже если потеряю, это мои деньги и я сама позабочусь о них! Представь себе, эгоиста ты кусок, что люди порой помогают бесплатно, просто потому, что хотят помочь! Отправь мне смс-сообщение со своим адресом, в одиннадцать я приеду к тебе домой. Пока!

И бросила трубку.

* * *

В восемь вечера я заявился домой.

В квартире пахло едой. Что-то бормотал телевизор, шкворчало на сковороде, кипел чайник, и везде было светло. Я замер в дверях. Желудок сжался комом. Я ошибся дверью?..

— Привет, Ваня, — донеслось из кухни. — Мой руки, будешь ужинать.

В уголках глаз защипало. Такие слова я слышал только от дяди Вовы. И то он предлагал мне чай или кофе, но все равно кормил меня как свинью на убой. Заботы от человека, которого я сегодня утром видел второй раз в жизни, я не ожидал. Заботы от девушки я не получал никогда! Ни Алисе, ни Чуду не было дела до того, что я буду есть. Как, впрочем, и мне. Мы готовили вместе, но это было обоюдное желание. Лиля могла просто закрыть дверь, положить ключ в почтовый ящик и уйти — мы так и договорились. Но она осталась и приготовила ужин.

Я поставил пакеты на пол в коридоре, разулся и прошел в ванную. Тщательно вымыл руки, ополоснул лицо и тихонько вошел в кухню. Лиля хлопотала у плиты, энергично перемешивая в сковороде пасту, от которой шел невероятно аппетитный запах. Рыжие кудрявые пряди взлетали и отпускались. Фартук был повязан поверх ее вязаного платья, стопы утопали в моих белых мягких домашних тапках.

— Привет, — поздоровался я.

— Я замаскировала сейф под один из постеров в зале. Поужинаешь и можешь посмотреть.

Тон не терпел возражений. У моего носа образовалась тарелка, в которую полились со сковороды макароны с соусом. Лиля умудрилась выложить их гнездом, а сверху украсила веточкой ароматно пахнущей зелени. Базилик? Не знаю. Я схватил вилку и умял тарелку пасты почти вмиг. Все это время Лиля сидела напротив, положив руку на кулачок, и, улыбаясь, смотрела на меня.

— Почему ты не ешь? — спросил я.

— Я поужинала в шесть, и после шести я не ем. Тебе налить сока?

— Ты купила сок?

— Да, в твоем холодильнике погибла не одна мышь.

— Это правда, — признал я и осторожно подошел к опасной теме: — Ты позволишь возместить тебе стоимость продуктов?

— Нет, потому что я тоже их ела, — отрезала Лиля. — Считай, что я угостила тебя ужином. И завтра ты без труда разогреешь себе завтрак.

— Но я настаиваю!

— Настаивают лимон на водке, чтобы получился ликер, — усмехнулась Лиля. — Ты поел?

— Да, спасибо! Было очень вкусно. Невероятно вкусно…

— Ладно-ладно, я поняла. Я вкусно готовлю, сама знаю. Идем смотреть твой сейф.

Мы прошли в комнату, и Лиля показала мне сейф. Он располагался за одним из постеров в стеклянной раме, встроенный в стену. Я разобрался с установкой пароля и прямо при Лиле сложил в сейф пакеты с наличными деньгами. Она не видела, что в пакетах, но могла догадаться.

Я решил, что я все расскажу Лиле, но сначала позвоню господину Лео Карлоу.

Мы вернулись на кухню. Я порвался вымыть посуду, но Лиля отобрала у меня губку и велела передохнуть с чашкой кофе. От обалдения я даже головой потряс. И, не откладывая в долгий ящик, набрал номер телефона Лео, который без труда нашел за вытяжкой в ванной, куда мы с дядей прятали мои дневники с двойками, чтобы двойки оттуда выветрились.

Лео Карлоу ответил после второго звонка.

— Слушаю, — сказал в трубке голос на русском языке с акцентом.

— Здравствуйте, мне нужен Лео Карлоу.

— Это я. С кем я говорю?

— Иван Данилов, племянник Владимира Данилова.

— Здравствуйте, Иван. Мои соболезнования. Как я понимаю, вам нужна моя помощь?

— Да.

— Слушаю вас.

— Мне нужно попасть в Лондон.

— Приезжайте. Вам нужен ассистент?

— Нет, мне нужно кое-что другое…

* * *

Когда я закончил разговор, Лиля медленно повернулась ко мне. Ее красивые зеленые глаза были широко раскрыты.

— Я тебе все объясню, — проговорил я. — Но перед этим скажи, пожалуйста, можешь ли ты взять длительный отпуск и помочь мне решить все мои проблемы?..

— А я что, похожа на сумасшедшую?..

Глава 5

— Компания «Эйр Франс» приветствует вас на борту! — с милой улыбкой сказала бортпроводник и, как полагается, проводила нас в отделение бизнес-класса.

Мы с Лилей устроились на кожаных диванах. Лиля сразу стянула свои сапожки и забралась в кресло с ногами, укрывшись пледиком. Я попросил пару бокалов вина.

— Мистер Голдблад, пожалуйста, — улыбнулась стюардесса, подавая бокал. — Миссис Голдблад, пожалуйста. Будьте, пожалуйста, осторожны, самолет выходит на руление, скоро мы взлетаем. Приятного полета.

Лео Карлоу помог мне с документами практически мгновенно. Уже утром у меня были два британских паспорта и набор документов. Мистер Джон Голдблат и миссис Лили Голдблат, граждане Соединенного Королевства, возвращались домой, в Лондон. За документы я отдал почти двести тысяч рублей, и они того стоили — проблем в аэропорту не было. Хотя я переживал.

Лиля открыла счет в банке, и мы положили все мои деньги ей на счет, но карту от счета Лиля отдала мне. В сейфе осталось немного наличности, дневники мамы и жесткий диск с копией файлов с компьютера дяди Вовы. Ноутбук был у меня с собой, как и двести тысяч евро наличными.

Мы летели в Лондон, где нас встретит Лео Карлоу, отвезет в отель и будет всячески помогать. Я очень смутно представлял себе, что мы будем делать в Лондоне, но знал, что я должен увидеть картину, которую оставил мне дядя. Да, оказывается, дядя Вова оставил мне какую-то картину, которая хранилась у Лео Карлоу, и немного денег, они также были у Лео. Я попросил его покрыть все свои издержки, связанные с помощью мне, из этих денег.

— Я помогу вам раздобыть любые сведения и организую встречу с любыми людьми, которые вам нужны, пусть это будет даже сама королева, — сказал мне по телефону Лео, прочитав письмо дяди Вовы. — Только я не знаю, где спрятана рукопись.

Но ему и не нужно было это знать, потому что я сам знаю, где все начиналось и где искать рукопись. Мне нужно было добраться до Лондона и увидеть ее. Остальное я планировал выяснить из текста.

— Знаешь, что я никак не могу понять? — спросила Лиля после того, как самолет выровнялся, включился свет и стюардесса приняла наш заказ на обед.

— И что же?

— Я верю, что люди могут управлять событиями, это действительно так. Это хотя бы можно представить. Да, это стоит дорого и весьма трудоемко, но это выполнимо. Но вот что мне не поддается — как они могут управлять отношениями?

— Что ты имеешь в виду? — растерялся я.

— Ну смотри, любое событие — это составляющая нескольких элементов. Субъективных и объективных. Управлять объективными можно: например, завести уголовное дело, написать именем Центробанка письмо, подать иск, заключить договор… Это все — можно. Сколько это стоит и как это сделать — отдельный разговор, нам это не столь важно. А вот субъективные элементы как себе подчинить? Как сделать так, чтобы твой дядя собрался и выехал по твоему звонку? Ведь он мог вызвать такси, мог поговорить с тобой по телефону. Да элементарно мог быть занят. Или твой агент Алекс… Неужели он не знал, что тебе не хочется обязательств? Почему он пошел поперек твоей воли? Почему изменил отношение Алекс, но не изменил его дядя Вова? И почему именно в тот момент, который стал фатальным для тебя?

— Я не понимаю, что ты хочешь сказать.

— Я хочу сказать, что в этом плане слишком многое построено на уверенности в контроле отношений. Контролировать отношения — это невероятно сложно. Как заставить человека сделать то, что он сделает при обычных обстоятельствах?

— И как же?

Лиля внимательно посмотрела на меня.

— Очень хорошо его изучить, — ответила она. — Все люди, руками которых тебя подводили к определенной точке, были хорошо изучены. Их поведение спрогнозировано в точности, и они сделали все, чтобы ты пришел в ту точку, в которую тебя направили. Об этом тебе писал дядя.

— Ничего подобного он не писал.

— Дорогой мой, ты плохой читатель. Ты не забыл, что твой дядя — писатель? А что делают писатели?

— Пишут.

— Не просто пишут, а пишут между строк. И хороший читатель, внимательный и уважающий автора, всегда читает между строк. Не всегда получается понять, что хотел сказать писатель, но постараться понять — означает уважить труд автора.

— Ты можешь сказать еще проще.

— Я хочу сказать, что вероятнее всего те люди, которые изучили дядю Вову, Алекса и людей из «Бурлеска», изучили не только их, но и тебя.

— Ты хочешь сказать, что я делаю ровно то, на что они рассчитывают?

— Вроде того. Тут двояко. Либо они в тебе ошиблись и ты идешь своим путем, или они не ошиблись и ты вскоре придешь туда, где тебя ждут.

— А как узнать?

— Никак. Понять ход мыслей другого человека невозможно… Но кому-то удалось это и с Алексом, и с дядей Вовой. Как?

— Постой, если они изучили всех нас, но тебя они изучить никак не могут… Верно? Стало быть, если мы будем делать, как велишь ты, нас не смогут проконтролировать!

— Возможно. Но кто знает, какая цепочка нас с тобой познакомила? Случайная или нет?

В словах Лилии была логика. Конечно, все могло быть так, а могло быть вовсе и эдак. Например, у этих людей, на которых намекал дядя Вова, могли быть запасные планы действия. Предположим, если они собирались его убить, то могли сделать это в любой другой день, что бы это изменило? Ровно ничего. А Алекс мог не подписывать тот контракт, и им удалось бы иным способом загнать меня в угол… Да, страшно подумать, что подконтрольно все, немного успокаивает лишь то, что управление собственной жизнью все-таки пока в моих руках. Просто надо быть осторожнее и непредсказуемее, чтобы не угодить в ловушку. Хотя кто знает, сколько этих ловушек расставлено?..

Мимо нас пролетало солнце, вялое, как будто пьяное. Хотелось смотреть на него, и глазам было совсем не больно. Облака аккуратным ковром лежали над Европой, не позволяя полюбоваться с высоты результатами их жизни. Мне было интересно посмотреть на жизнь людей, у которых не было столько проблем, сколько у меня. Хотя кто знает, сколько там у этих людей, под облачным ковром, своих проблем? Наверняка у кого-то положение труднее, чем мое. Меня всегда это почему-то воодушевляло. Если у кого-то положение еще хуже, это значит, что у меня еще не так плохо. Эгоистично, согласен. Впрочем, слово «эгоистично» слишком часто звучит по отношению ко мне, как будто это стало нормой. Или так и было, а я не замечал? Не делал выводов?

Ночь перед вылетом была бессонная. Мы бронировали отели, сразу несколько и в разных городах, чтобы можно было свободно передвигаться и не бояться быть застигнутыми врасплох. Букировали автомобили, рестораны… В общем, занимались организацией поездки. Теперь Лиля заснула, не выпуская бокала из рук. Я осторожно забрал у нее бокал, отдал стюардессе и как мог выпрямился в кресле. Хоть это и был бизнес-класс, нормально выспаться в кресле можно только свернувшись калачиком, как Лиля. Но для этого надо быть либо миниатюрной Лилей, либо котейкой, но уж явно не Иваном Даниловым ростом под метр девяносто.

Мужчина с соседнего ряда закрыл шторку, отгородившись от нас, и я последовал его примеру, образовав маленькую комнатку. Подергал подлокотник, он поддался, я поднял его, лег к Лиле, обнял ее, накрыл пледом и задремал.

* * *

— Добро пожаловать в Лондон! — приветствовал нас Лео Карлоу.

Это был мужчина солидного вида, с лысиной и хипстерской бородой. Темный костюм, начищенные ботинки — все как полагается. Я со слегка помятым лицом после сна улыбнулся Лео, пожал его руку и подумал: «А не изучен ли ты, друг мой?» Лиля, которой удалось за несколько минут посадки привести себя в порядок и согнать все следы сна, приветствовала Лео на прекрасном английском. Она мило щебетала с ним, пока я пытался сообразить, что делать с двумя чемоданами. Увидев мой растерянный взгляд, Лео остановил человека в форме носильщика и велел нести багаж в его машину.

— Ваш автомобиль арендован, его уже пригнали к отелю, — сказал Лео, усаживаясь за руль. — Вы, наверное, хотите пообедать, а потом немного отдохнуть? Перелет хоть недолгий, но утомительный, как я предполагаю.

— Было бы неплохо, — согласился я.

Мы ехали по городу. В Лондоне я был один раз, с дядей Вовой. Он ездил на презентацию своей очередной книги и взял меня с собой. Мы немного погуляли по городу перед мероприятием. Вернее, мероприятий было сразу два — закрытое для издательства и журналистов в ресторане, а потом в одном из залов Букингемского дворца дядя читал отрывок из нового романа для людей, случайно отобранных издательствами, СМИ и фан-клубами. Букингемский дворец — это официальная резиденция монархов Великобритании, однако на два месяца в году — август и сентябрь — королевская семья покидает дворец, и он открыт для посетителей. Презентация книги проходила в октябре, и крупнейшее издательство Великобритании арендовало зал для проведения презентации в октябре, хотя это против правил. Отбор посетителей мероприятия проходил по всей Европе на протяжении двух месяцев. Старт продаж книги начинался на следующий день, 19 октября, а 18-го дядя прочитал первые три главы для избранных. Говорят, среди избранных была сама английская королева.

До отеля мы добрались довольно быстро. Пообедали в ресторане отеля, а потом отправились в номер, чтобы переодеться и немного передохнуть. Перед тем как оставить нас одних, Лео выдал мне одноразовый телефон с предоплаченной сим-картой и просил звонить по любой необходимости.

Для нас подготовили представительский номер в пятизвездочном отеле со скромным названием «41». Он располагался на Букингем-Пэлэс-роуд, Вестминстер, за Букингемским дворцом, напротив Королевских конюшен. Номер также был 41.

В том самом романе, который дядя Вова читал во дворце, действие происходит в номере этого отеля. Он описал отель так:

«Наш с ней отель был сорок первым нашим пристанищем в этом мире и носил соответствующее название — «41». Расположенный прямо за Букингемским дворцом и в полукилометре от железнодорожного вокзала Виктория, он собрал вокруг себя все самое главное, чем богат Лондон. Из окон номера отлично просматривалось Вестминстерское аббатство, здание Парламента и площадь Пикадилли, конечно, если позволяла погода. Но за те три ночи, что мы здесь провели, на пару часов Лондон открывал свои прелести, позволяя то любоваться зданием, где вершится судьба законов Королевства, то главной транспортной развязкой столицы Англии — площадью Пикадилли, а иногда вдалеке удавалось разглядеть западный фасад аббатства церкви Святого Петра в Вестминстере, и прямо за ним величественный колокол Биг-Бен Вестминстерского дворца».

За окном было солнечно, и я выглянул. Действительно, западный фасад Вестминстерского аббатства виден. Две готические прямоугольные башни, за которыми начинается главная церковь Британии — Святого Петра в Вестминстере, место коронации и упокоения монархов Королевства. Я знаю, что дальше, за церковью, прямо на берегу Темзы, располагается Вестминстерский дворец, Парламент Великобритании, где знаменитый неоготический колокол Биг-Бен отсчитывает столетия, годы и часы этой славной страны. Персонаж романа дяди из номера отеля иногда видел здание Вестминстерского дворца, но, если честно, за церковью все сливается и ничего разглядеть невозможно. Может быть, если прогуляться до набережной и как следует рассмотреть ансамбль зданий, то после из окон номера можно узнать крышу какой-нибудь башни. Но мы в Лондоне, увы, не за этим. Наверное, мы еще вернемся сюда, чтобы пройтись по местам, которые описывал дядя Вова в своих книгах (его герои часто посещали Лондон), но не в этот раз точно.

— Сколько у нас времени? — спросила Лиля, выйдя из душа в нежно-кремовом халате.

Это зрелище меня заворожило. Я никогда не видел Лилю в такой домашней и нежной обстановке. Она не носила (во всяком случае, при мне) теплых и нежных вещей. Светлое трикотажное платье всегда дополнялось темными колготками, и максимум голого тела, что я видел, — кисти рук, декольте и лицо. Сейчас же на Лиле был халат, который едва доходил до колен. Я увидел стройные, красивые ноги с аккуратными маленькими пальчиками на ногах.

— Она приедет через час, — сказал я, глянув на часы, чтобы отвести взгляд от мокрых волос Лили, собранных в пучок. Почему-то именно вид мокрых волос стал для меня запретно интимным, как будто такое может увидеть только очень близкий мужчина. Идеально расчесанные, вмиг похудевшие, они послушно обтянули голову и собрались где-то на затылке, поглотив в себя серебряную ниточку-резинку. При мысли, что меня причислили к статусу близкого мужчины, я почувствовал возбуждение, даже губы пересохли.

— Ты хочешь принять душ?

— Хочу.

— Тогда давай скорее, — велела Лиля и занялась своими дамскими делами у трюмо.

Я заперся в ванной, трясясь от страха, что она может ворваться сюда со своими мокрыми волосами и встать под упругие струи душа рядом со мной. Как приличный мужчина я должен буду ее тут же трахнуть, но я боялся. Такое со мной в первый раз — даже мысль о сексе с Лилей здесь, в душевой кабине, заметно ослабила эрекцию. Я становлюсь старым? Вид голой женщины теперь вызывает у меня страх неудачи? Или я в принципе уже не способен к соитию? Зайти дальше я себе не позволил — обхватил член ладонью, он вмиг затвердел, и спустя пару минут мне пришлось закусить губу, чтобы не застонать от фееричного оргазма.

Из душа я вышел с виноватым лицом, которое тут же приметила Лиля и улыбнулась. Я поспешно отвернулся и стал разбирать чемодан, чтобы чем-то себя занять. Я был так сосредоточен на перетряхивании своих трусов, что не сразу заметил, как ее маленькие ручки скользнули по моей груди. И только когда я услышал ее голос, понял, что Лиля совсем близко, губами прямо у моего уха.

Моей самой чувствительной зоны.

— Ваня…

* * *

Телефон в номере звонил несколько раз, но мы никак не могли оторваться друг от друга. Мне казалось, что я сейчас умру, если оторвусь от ее губ. У нее не было вообще никаких тайн больше, я все видел, я все перетрогал. Мне было можно абсолютно все. Никаких проблем с эрекцией не возникло, даже после третьего оргазма, на этот раз общего, мой член был тверже стали. Я был готов трахать ее, пока силы не оставят меня совсем. Она сразу поняла, от чего я теряю контроль, и ее губы то и дело возникали возле моего уха и шептали непристойности. А когда она кончала, я, заливаясь потом, кусал подушку, потому что она кричала прямо мне в ухо. В мое правое, чувствительное ухо.

— Нас уже ждут, — услышал я и промычал в ответ:

— Угу. Еще несколько минут…

Невероятным усилием воли я заставил себя подняться с кровати. Тело было мокрым, и мы отправились в душ вдвоем, это затянулось минут на двадцать. Ничего страшного не произошло, и главное, что я понял — бояться ее было очень глупо. Мокрые и рыжие волосы совсем не страшные.

* * *

Серый джемпер, классические черные брюки и начищенные туфли смотрятся хорошо на любом человеке. Особенно если у человека хорошая фигура, как у меня, например. После секса с Лилей я чувствовал себя чуть ли не богом, ведь рядом была она, вместившая в себя абсолютно все, что мне нужно, и немного еще. В Лиле я видел всех, кто был у меня «до» — и Чудо с ее романтическим безумством, и сексуальность Алисы, и какие-то мелочи, оставшиеся в памяти от моих прошлых девушек. Как в одной девушке поместилось все лучшее ото всех, я не знал. Оставалось надеяться, что это не сон.

Лиля надела бирюзовое трикотажное платье, черные колготки, обтянувшие ее красивые ноги и бирюзовые же туфельки на высоком каблуке. Эта встреча была особенной, и мы готовились к ней еще в Москве. Наше опоздание воспримется как нужно — Наталья Игоревна Камердинова владела картинной галереей в Лондоне и на встречи приезжала на час позже, чем было назначено. Все звонки нам в номер делала ее помощница, сообщающая, что мисс Камердинофф скоро прибудет. Но когда мы вышли из лифта и разместились за оговоренным столиком, Натальи Игоревны еще не было.

Мы заказали кофе, но не успели его пригубить, как Наталья Игоревна появилась. Сквозь кремовый холл, мимо фонтана, в окружении говорившей по телефону востроносой девицы и внушительных размеров охранника стремительной походкой шла мисс Камердинофф, любовь дяди Вовы. Длинноволосая платиновая блондинка в маленьком белом платье с округлым черным воротом, так похожем на Коко Шанель, и наверняка это оригинальная Коко. Так, во всяком случае, я представляю платья от Шанель, когда мне говорят о них. Черные лакированные туфли на каблуке отстукивали по кафельному полу шаги, резкий поворот за колонной, я встал и улыбнулся. Наталья Игоревна увидела меня, сразу узнала и распахнула объятия, в ее сияющих глазах заблестели слезы. Очень красивая женщина, очень!

— Mon cher, — сказала она удивительно глубоким голосом и обняла меня. И пахло от нее невероятно! Я никогда в жизни не слышал подобных духов. — Как я рада, как рада!..

— Наталья Игоревна, знакомьтесь, это моя девушка… Лилия.

Лиля встала, улыбнулась и протянула руку мисс Камердинофф, но та махнула рукой и обняла Лилю, даже поцеловала в щеку.

— Какие вы красивые, дорогие мои! — сказала она. — Я так рада с вами познакомиться, наконец-то! Жаль, что старый пердун не увидел вас, вы восхитительно смотритесь вместе, просто восхитительно! Adorablement! Ну что же, давайте присядем, как я понимаю, Ваня, тяжелый разговор твой дядюшка возложил на меня?

В ее глазах не было ни тени ненависти, только нежность. Я никогда не слышал, чтобы женщина с такой лаской говорила «старый пердун». Наталья Игоревна села в кресло напротив нас, скрестив ноги и завалив всю конструкцию набок, как делают все приличные леди в высшем свете. Да и не в высшем тоже, главное, чтобы леди была приличной. Лиля скопировала позу.

— Жан, Феличиа, вы свободны, побудьте где-нибудь рядом, когда вы понадобитесь, я позову. Сделайте так, чтобы нам не мешали, — распорядилась мисс Камердинофф. — Мне кофе, моккачино, соевое молоко, без сахара.

Востроносенькая кивнула и испарилась. Охранник обошел наш стол, поставив кресла таким образом, чтобы пройти в зону, где мы сидели, можно было только через него, и встал к нам спиной на достаточном удалении, чтобы не слышать, о чем мы говорим. В зале играла тихая музыка, Наталья Игоревна улыбалась, уголки глаз собирались морщинками, но в ее взгляде было столько света и добра, что я не мог сдержать ответной улыбки.

— Я видела тебя, когда тебе было девять лет, — сказала она. — Ты тогда был таким милым карапузом… Надо же, какой ты стал. Я видела твои работы, и Виви рассказывал мне о тебе, показывал твои фото… Но в жизни ты такой красивый, Ваня. А как очаровательна Лилия!..

Мне стало не по себе. Я хотел сделать ответный комплимент, сказать, что Наталья Игоревна очень красивая, но едва я подумал об этом, как вспомнил, что дядя Вова всю жизнь любил эту женщину. Как бы он на это отреагировал?.. Об этой его жизни я не знал ровным счетом ничего. Спасла меня Лиля.

— Ваня у нас очень застенчивый и наверняка пытается сообразить, как выразить свое восхищение вам, не обидев меня и память дяди. Позволь, Ваня, я тебе помогу и скажу это за тебя — мисс Камердинофф, вы очаровательны!

— Спасибо, mon cher! Это все современная медицина! — засмеялась мисс Камердинофф.

— Сомневаюсь, скорее ваша природная красота.

Востроносенькая Филичиа принесла изящную чашечку кофе с взбитой молочно-кофейной пенкой. Наталья Игоревна попробовала кофе, улыбнулась помощнице, и та сразу же смылась.

— Как хорошо, что вы приехали. Ради вас я вышла в свет. С тех пор, как убили Виви, я сижу дома, — сказала Наталья Игоревна. — Не могу собрать себя в кучку. Не могла заставить себя выйти. Надо посетить галерею, там выставка уже пятый день, а я там еще ни разу не была. Читаю новости в ужасе, боясь увидеть заголовки с кошмаром о моей галерее, чтобы был повод начать жить… Но там все хорошо.

Ее лицо изменилось. Когда она говорила о «старом пердуне», на ее губах сияла улыбка, а сейчас, когда она говорит о его смерти… Теперь я знаю, как выглядит скорбь и как она старит… То же платье, та же прическа, тот же прекрасный свежий запах… Но напротив сидела старуха, обиженная жизнью, одинокая и не знающая, что делать дальше.

— Наталья Игоревна…

— Тьфу на тебя! — перебила меня мисс Камердинофф, сморщив носик. — Какая я тебе Наталья Игоревна? Только и исключительно Натали.

— Натали, — исправился я, — а я и не знал, что вы с дядей поддерживали отношения.

— До самого последнего дня, Ваня, — ответила Натали. — Перед той самой поездкой он звонил мне. Вернее, мы разговаривали с ним по телефону, когда он ехал к тебе седьмого апреля. Я всегда ругалась на него за это и в тот день тоже ругалась. Мы говорили минуты две, не больше, я требовала, чтобы он положил трубку, перезвонил позже, Виви отвечал, что его руки свободны и он использует «фрихэнд»…

— Вы слышали, как случилась авария?

— Нет, когда мы говорили, он выезжал из Орехово-Зуева, даже не вышел на шоссе. Мой детектив сказал, что авария произошла уже на МКАДе.

— Да, там.

— Если бы я услышала момент его смерти, я бы умерла.

— Вашей вины в этом нет.

Натали посмотрела на меня тяжело и осуждающе. Давящая вина, не дающая дышать, прорвалась сквозь это лицо, сквозь прекрасный запах духов и из маленького белого платья. Она кричала так, что разрывались перепонки, билась так, что ветер от крыльев сушил глаза… Натали не нужно было говорить, я все понял сам. Я увидел это — как ты смеешь говорить, что я не виновата? Кто ты такой, чтобы решать, есть ли на моей душе грех или его нет? Это я, и только я могу приказать себе думать, что вины нет. Или он… Но его больше нет, он не может ничего сказать, осталась только я. И все, что у меня осталось от него, — это чувство вины. Единственное, что осталось от него. И пусть это будет вина, но она будет со мной вечно. До самого последнего дня.

— Итак, давайте к делу. Мне позвонил Лео и сказал, что ты просишь картину.

Да, в своем письме дядя написал, что картина очень важна, но я так и не понял, где я должен найти эту картину. И я позвонил Лео, помощь которого в своем послании обещал мне дядя Вова.

— Да. Лео сказал, что перед тем, как я получу картину, вы хотите встретиться со мной.

— Все правильно, потому что картина у меня. Виви отдал ее мне и велел вручить только тебе. И я тебе ее отдам. Вы нашли рукопись?

— Откуда вы знаете про рукопись? Она у вас?

— Нет, рукописи у меня нет. Виви велел спросить у вас, нашли ли вы рукопись перед тем, как я отдам вам картину. Если вы ее не нашли, я должна отдать тебе это.

Она извлекла из клатча конверт, маленький, как открытка к цветам, и подала мне. Конверт пах духами Натали. Он был запечатан.

Ваня!

Судя по всему, ты приехал не один, раз ты поселился в номере и все еще не нашел рукопись. Двойка тебе и пламенный привет твоей спутнице. Я надеюсь, Натали ее одобрит. Поцелуй от меня Натали и свою спутницу, прямо сейчас.

Все еще люблю,

Дядя Вова.

— Вас велено поцеловать, — сказал я и поцеловал сначала Натали, а потом Лилю.

— Я хранила этот конверт три года, дай же мне прочитать!

Я отдал письмо Натали, она жадно впилась в него глазами, несколько раз перечитала и спросила:

— И это все?..

— Да, этого достаточно. Я знал, что рукопись в этом номере, а теперь знаю, где конкретно.

— Я велю доставить картину в номер, идемте.

Натали распорядилась, чтобы картину принесли в номер «41», и мы поднялись к нам. Кровать была не убрана, и мисс Камердинофф картинно прикрыла глаза руками, а потом села прямо в гнездо из одеял. Она сняла свои туфли, забралась в кровать с ногами и выжидательно посмотрела на меня.

— Ну и? Чего ты ждешь, mon cher? Две леди в твоем номере, а рукопись еще не найдена. Вперед, ковбой!

В ванной комнате была всего одна вытяжка. Она открывалась нажатием. Я нажал, и дверца поддалась, сзади был приклеен ключик. На ключике был номер «41». Это номер сейфа в депозитном хранилище отеля. Я спустился на рецепцию, и меня проводили в хранилище. Аккуратные металлические ящички располагались от пола до потолка, я подошел к ячейке с номером 41 и вставил ключик. Дверца открылась. В ящике лежали распечатанные страницы и флешка. Я достал рукопись (три экземпляра). Она называлась «Третья сестра».

Пока я ходил, мои леди прибрались в номере и разместились на диване. На столе лежала картина. Увидев изображение, я обомлел. Рукопись чуть не выпала из рук. Дядя Вова оставил мне это уродство?!

— Иван, не теряйте самообладание. Вашему взору представлена ее сиятельство герцогиня Анна Лиона Светольская, самая безобразная женщина в мире. Эта картина датирована шестнадцатым веком, точная дата неизвестна. Одни источники утверждают, что Квентин Массейс написал эту картину в тысяча пятьсот тринадцатом году, но это не совсем так. Исторически сложилось, что Квентин Массейс, фламандский живописец, написал в тысяча пятьсот тринадцатом году Маргариту Маульташ, последнюю правительницу независимого Тирольского графства. Согласно популярной традиции, она же считается самой уродливой женщиной в истории. Но герцогиня жила в четырнадцатом веке, а не в шестнадцатом. Массейс был очень заинтересован в жанре пародии, и долгое время считалось, что безобразная герцогиня — это самая мощная его работа. Но это не так. Одновременно со знаменитой картиной Массейс написал вторую картину — Анны Лионы Светольской, своей возлюбленной. Однако этот факт умалчивается, чтобы не афишировать любовь Массейса к уродливым женщинам.

— Массейс любил уродливых женщин? — поразилась Лилия.

— Ну кто же знает? Кого любил великий художник, не наше дело. Я говорю лишь о легендах, иногда они факты, иногда — вымысел. Итак, в шестнадцатом веке Массейс пишет две картины, одну из которых, «Безобразная герцогиня», выпустили в свет, и общество стало ее обсуждать. Я покажу вам ее.

Натали нашла в телефоне картину и показала. Да, я, конечно, видел эту картину ранее.

Старая женщина в огромном чепчике. Не столько безобразное лицо привлекает внимание, сколько дряблая грудь, стянутая шнуровкой корсета. Она сидит за парапетом, на который положила левую руку, а в правой держит воображаемый бутон, символизирующий, наверное, красоту. Понятное дело, что на картине не видно ни красоты, ни бутона, но в воображении герцогини оба элемента присутствуют. Лицо искажено деструкцией — слишком высокий лоб с залысиной (при копне пышных волос под чепчиком), непропорционально маленькие водянистого цвета глазки, большой нос, огромный дряблый рот и волнистая, словно стекающая восковыми волнами, шея. Глядя на картину, чувствуешь тягу засмеяться, потому что при всей своей уродливости изображенная дама желает видеть себя поедательницей мужских сердец.

— Нужно понимать, что эта картина не совсем портрет, скорее всего, это рисунок на основе ранних работ. И, безусловно, здесь не обошлось без Леонардо. Вот уж кто любил уродцев, так это наш дорогой да Винчи, ценитель красоты и ее антагонистических выражений. Уверена, что для вас не новость, что Леонардо работал над системой идеальных пропорций тела и пытался изобразить человека красивого и при этом системно и пропорционально идеального. Увы, у него ничего не получилось. Вернемся к Массейсу. Утверждается, что живописец протестовал против идеалов красоты шестнадцатого века и в «Безобразной герцогине» систематически отступал от каждого «идеала». В моде были изящные маленькие носики, как у нашей прекрасной Лили, и вот вам — носяра герцогини; ценились небольшие, как наливные яблочки груди, и, пожалуйста, дряблые дыньки Маргариты, ну и так далее. Иными словами, сквозь всю историю исследований выходит, что портрет Маргариты очень далек от оригинала и не такая уж безобразная она была. А все потому, что Массейсу нужно было скрыть внешность любимой женщины — Анны Лионы Светольской, чей лик перед вами.

Анна Лиона Светольская не была похожа на Маргариту Маульташ, но если ее описывать, то выходит один в один. Чистый, ясный высокий лоб и залысина, глаза умные, живые и проницательные, но под огромным приплюснутым носом рот по-обезьяньи выдавался вперед, верхняя губа словно искусана осами, неровная и очень большая; волосы медного цвета, жесткие, прямые, без блеска и лоска; известково-синюшная кожа, тусклая и дряблая… И ровно такие же груди — огромные и в складочку.

— Обратите внимание на надпись, — сказала Натали и указала на виньетированные слова на картине. Буквы были маленькие и написаны полукругом на манер сияния короны — «If you look in the face, then you will live forever in torment unbearable thirst». — Если вы смотрите в лицо, вы всегда будете жить с нетерпимой жаждой, — прочитала Натали вслух. — Я думаю, вы согласитесь со мной, что пословица «С лица воды не пить» подходит как нельзя лучше.

— Я запутался, — вздохнул я и сел рядом с Натали.

Она по-матерински обняла меня и сказала:

— Ну мы же здесь, чтобы помочь тебе во всем разобраться.

— Почему здесь нет подписи художника? — спросила Лиля и показала на правый нижний угол, где обычно ставят свою подпись авторы картин.

— Присмотрись, дорогая, автор этой работы не мог сам поставить подпись, но на него есть указание.

В самом низу, на левой стороне корсета, стягивающего дряблое тело Анны Лионы стояло что-то вроде логотипа: «Trapharenia WOG».

— Что значит «Трафарения ВОГ»? — не понял я. — Это марка одежды?

— Нет, трафарения — это заболевание. А WOG — аббревиатура, и как предполагал Виви, она расшифровывается как «Work of God», то есть «Работа Бога». Я думаю, пришло время рассказать о событиях, которые бросили камень позора в твою семью, дорогой мой. Ты помнишь девяносто девятый год, когда твой отец и Виви сильно разругались? Я помню, что Виви и твой отец решили, что никто не должен знать правды. Тогда же наша помолвка была расторгнута, но не мной, как это было заявлено всем и поддержано мной, а твоим дорогим дядей. Я любила его всем сердцем… Ты ведь знаешь, что он был моим единственным мужчиной?..

* * *

В 1996 году Натали Камердинофф была девушкой Наташей, дочкой владельца нефтяной вышки в Нефтеюганске. Они с мамой жили в Москве, в то время как отец, Игорь Станиславович, жил на два города — в Нефтеюганске была вышка, а в Москве семья. Он никак не желал перевозить семью в Нефтеюганск, холодный и опасный город в 96-м году. Неделями он пропадал там, а потом три-четыре дня жил дома. Наташа почти не видела отца, но тогда эпоха мобильных телефонов уже вызрела, и семья Камердиновых обзавелась сотовыми в числе первых. Дочь и отец постоянно были на связи, а вот мама Наташи с одиночеством мириться никак не хотела и в скором времени завела себе любовника. Долгое время связь удавалось скрыть, хотя если это стало очевидно для Наташи, тогда двадцатичетырехлетней, то и до Игоря Станиславовича дошло. Камердиновы развелись тихо и без шума.

Возник вопрос, где будет жить Наташа. Отец настаивал, чтобы она переехала в Европу и начала учиться на кого-нибудь, но Наташа не хотела повторить бесполезную, по ее мнению, судьбу подруги Полины, которая колесила по миру и собирала предметы искусства, и поступила на второе высшее образование на юридический факультет МГУ. Первое, экономическое образование предопределило ее специализацию — налоговое право. Наташе нравилось учиться, а на третьем курсе она познакомилась с Владимиром Даниловым, начинающим писателем. Он был душой компании и балагуром, любил выпить с друзьями и всячески развлекал всех окружающих. Наташенька, девочка послушная и правильная до глубины души (даже в разводе родителей она была на стороне отца), долгое время никак не хотела даже мысли допустить, что она будет вместе с Вовой, таким ветреным и, как ей казалось, совершенно не приспособленным для полноценной жизни вдвоем. Но ее подруги — Полина и Ира — уверяли, что Вова из хорошей семьи, и его брат Саша, с которым встречалась Ира, показательный пример состоятельности отпрысков Даниловых.

Так или иначе Наташенька согласилась и окунулась в любовь с головой. Она всегда так делала — если бралась за дело, то тщательно и скрупулезно. Первым делом она отвела Вову в кожно-венерический диспансер, где молодого человека проверили от и до и выдали справку, что он здоров. И только после этого Наташа разрешила себя поцеловать.

Их роман длился год, и за это время Наташа поняла, что на Вову можно положиться. Он оказался не таким ветреным и безбашенным, каким казался ей раньше. Он был внимательным, добрым и чутким; у нее ни разу не закралось даже тени сомнения в его верности. Еще через год Вова сделал ей предложение, и она согласилась. Свадьбу назначили на весну 1999 года, но с условием. И Вова, и Наташа договорились, что перед свадьбой они сделают генетическую экспертизу на предрасположенность к пороку генов.

— Это была моя идея, — сказала Натали. — Перед Новым годом мы сделали анализ, и выяснилось, что у Вовы трафарения. Редкое генетическое заболевание. В те годы механизм работы этого порока гена был не изучен, да и сейчас нет точного описания этого заболевания… Я даже не знаю, болезнь это или нет, но излечить это невозможно.

— Стойте! Какой генетический порок? О чем вы говорите? — не понял я.

Натали посмотрела на меня с сожалением.

— Я вижу, ты запутался. Если ты помнишь, летом девяносто девятого года Виви не был с вами летом на даче именно потому, что Саша и Виви разругались.

— Да, я помню, что отец сказал, что дядя Вова совершил какой-то страшный поступок, кинувший тень на всю нашу семью. Насколько я понял, этот поступок был совершен не в девяносто девятом, а годом ранее?

— Не совсем годом — буквально за несколько дней до нового, тысяча девятьсот девяносто девятого года. Всем объявили, что Виви… изнасиловал меня. Дорогой мой, неужели ты и вправду думаешь, что дядя Вова мог меня изнасиловать? Конечно нет, эту легенду придумали для того, чтобы не придавать огласке ту страшную, по мнению Саши, правду о вашей семье. Собственно, пока легенда изобреталась, пока мы все пытались сжиться с этой страшной новостью, которая открылась, наступило лето. Ты увидел лишь закат той истории, но все случилось именно в девяносто восьмом году, вернее, мы все узнали той зимой.

— Узнали что?

— Что Вова не родной брат Саши. Саша сдал анализы на трафарению, и у него этого гена обнаружено не было. Врачи-диагносты, которых мы обошли просто тучу, в один голос утверждали, что трафарения передается от отца к детям. Генетический тест на родство подтвердил, что Саша и Вова единоутробные братья, но не единокровные. Представляешь, какой это удар по вашей патриархальной семье?..

Я был ошеломлен. Почему мне никто не сказал? Почему я не знал? Господи, я всю жизнь думал, что дядя Вова ошибся, оступился, совершил преступление, за которое Натали его простила, но расторгла помолвку. А оказывается, дело было совершенно не в этом. И не было никакого изнасилования.

— Но почему мне не сказали? — спросил я.

— Потому что это ужасно, так считал твой отец, — ответила Натали. — К тому моменту более старших членов семьи не было, а мы были так молоды и глупы… Мы общались с Вовой очень редко, а когда я переехала в Лондон, мы стали даже ближе. Но никогда не были вместе.

— Я не понимаю, — сказала Лили, — что мешало вам быть вместе?

— Мне ничего не мешало, — ответила Натали. — Это мешало Вове. Трафарения. Он боялся иметь детей, потому что у них могли возникнуть проблемы со здоровьем… Проблемы с внешностью с вероятностью девяносто девять процентов.

— Он считал, что вы имеете право на детей, — догадался я. Это очень похоже на дядю. — А поскольку его дети будут нездоровы из-за болезни, то лучше вам найти другого мужчину.

— Да, — ответила Натали. В ее глазах стояли слезы. — И мои слова, что если мы не можем иметь детей, значит, мы не будем их иметь, оставались лишь словами в его голове. Он ждал, когда я встречу мужчину, которого полюблю сильнее, чем его, и стану женой, рожу детей… Но случилось, как я и предполагала. Я всегда любила только его. А он считал, что не имеет права разрушать мою жизнь, не понимая, что сам разрушил ее.

На этой ноте мы закончили разговор. Натали было сложно говорить об этом. Наверняка все это уже переболело и истлело, со смертью дяди Вовы навсегда кануло в прошлое и, встрепыхнувшись в последний раз, снова поранило давно зажившую рану.

Прощаясь и унося с собой экземпляр рукописи, Натали сказала с легкой улыбкой:

— Не повторяйте наших ошибок. Если можете быть вместе, будьте. И гори все к чертям, что бы ни было. А если не можете — отпускайте прошлое, не нужно издеваться над любовью. Она может обидеться и уйти навсегда. До встречи завтра, в одиннадцать утра я жду вас в моей галерее.

* * *

Ночь была волшебной. Мы спали обнявшись. Наверное, я был счастлив от прикосновений к теплой и сонной Лиле… Такого у меня никогда не было. Наверное, все пары, которые спят вместе, чувствуют то же самое ежедневно, но я практически всегда спал один. Да, иногда (очень редко) Алиса оставалась со мной до утра, но мы практически не спали. А те пару часов, что удавалось подремать, я больше волновался — не пукнуть бы, не захрапеть, не отобрать одеяло, не поставить бы фингал ненароком… А утром, несмотря на всю романтику и возможности, мы никогда не целовались — Алису раздражал неприятный запах изо рта, и она предпочитала разговаривать на глубокие темы с моим членом.

Этой ночью я не переживал, что издам какой-то непристойный звук, что отберу одеяло или еще что… Наоборот, я просыпался несколько раз и тщательно укутывал свое рыжеволосое солнышко, которая во сне была трогательна и совершенно беззащитна. Она боролась с подушками, которые были больше, чем она, пыталась укрыться уголком одеяла… Без моей помощи она бы продрогла и проснулась с затекшей от неудобного положения шеей. Я ее спасал всю ночь, и более приятных моментов в жизни, пожалуй, не испытывал никогда.

— Доброе утро, спящая красавица, — прошептал я, когда ее глазки открылись. Жмурясь, Лиля с улыбкой потянулась ко мне. Я поцеловал ее, и знаете что? Никаких неприятных ощущений не испытал.

— Который час? — спросила она.

— Девять утра.

— Ну раз девять утра, значит, можно еще полчасика поспать…

— Можно, конечно. Ну или…

Ее больше заинтересовал тот вариант, что был после «или».

Галерея Натали находилась на Элберт-роуд, недалеко от Куинз-парк, практически в самом центре Лондона. От отеля «41» до галереи на арендованном авто мы добрались за полчаса, из которых добрую половину я пытался не сойти с ума от левостороннего движения в столице Великобритании. Несколько раз я собирался перестроиться по «правому рулю», хорошо, что Лиля вовремя напоминала мне, что мы не в Москве.

— Доброе утро, мистер и миссис Голдблад, мисс Камердинофф ждет вас у себя в офисе, следуйте за мной, — сказала Феличиа, встретив нас у дверей. Она была собранна и востроноса, как и вчера.

Галерея была еще закрыта, она официально открывалась в 13.00, а до этого времени в помещении проводились работы — настраивалось оборудование, производилась уборка и последние приготовления к открытию вроде замены листовок, очистки ящиков для отзывов и предложений. В нескольких залах работали фотографы, и какие-то люди беспрерывно требовали сдвинуть размещенные на стенах картины то на дюйм вправо, то на несколько миллиметров ниже. В общем, обычная пустая, на мой взгляд, работа. Хотя я ничего не понимаю в галерейном бизнесе, и, вполне возможно, эта работа очень нужна и крайне важна…

— Ванечка, Лили, дорогие мои, — услышали мы и обернулись.

Натали, в молочном платье, на неизменно высоких каблуках, походкой от бедра двигалась сквозь главную галерею к нам и лучезарно улыбалась. Мне было приятно осознавать, что эта женщина всю свою жизнь любила дядю Вову. Такая шикарная и самодостаточная женщина любила моего дядю и хранила ему верность. Да, чисто по-человечески ее жаль. Жаль, что у нее нет семьи, жаль, что она не нашла свою вторую половину, но… Они любили друг друга всю свою жизнь.

Проклятая трафарения!

Когда Натали вновь обняла нас, я снова поразился — как приятно пахнет от нее. Просто невероятно.

Натали проводила нас к себе в офис. Да, именно таким я его и представлял. Затянутые бархатными гардинами светло-бежевого цвета огромные окна, стильный плиточный паркет, два изящных текстильных молочных кресла у большого стеклянного стола, на котором только ноутбук и цвета слоновой кости кожаная папка с документами. Натали села в глубокое офисное кресло под цвет штор, положила ногу на ногу и пригласила нас.

Когда мы разместились, Натали сказала:

— Я не спала всю ночь, я прочла рукопись. Вы, как понимаю, до рукописи не добрались? Ну вполне ожидаемо, путешествие весьма утомительно, часовые пояса, климат, аромат Лондона… — Все это Натали сказала с понимающей улыбкой, умолчав про самое главное, что было причиной, по которой мы прочли лишь пару страниц из нового романа дяди Вовы.

Нет, не нужно думать, что текст для меня был совершенно не важен. Я знал, что в нем много того, что для меня важно и нужно, но я был не готов понимать, потому что у меня было слишком много вопросов к Натали. И про их отношения с дядей Вовой, и про трафарению.

— Сегодня в пять часов у вас встреча с доктором Освальдом, — сказала Натали. — Я договорилась с ним. Он практически единственный человек в Европе, который знает про трафарению то, что нам нужно. Остальные врачи либо вообще не слышали об этом заболевании, либо знают весьма поверхностно. Ваня, дорогой, я отправлю тебе адрес через мессенджер, и ты легко найдешь его офис, он в центре. В Лондоне вообще все в центре.

— А вы не поедете с нами?

— Увы, не могу, — ответила Натали. — Работа, знаете, такая штука… Меня не было с самого открытия выставки, и все справлялись. Но стоило мне появиться, как образовались неотложные дела и встречи. Клиенты желают персональных аудиенций, а партнеры и поставщики навострили своих переговорщиков, скоро новый сезон, новые выставки… И я молчу о тонне неподписанных документов, которые ждут меня в приемной. Я даже не разрешаю заносить весь этот многотомник ко мне в офис, чтобы не испугаться.

— Спасибо, Натали, вы и так нам очень помогли, — сказал я.

Натали лишь улыбнулась и предложила:

— Хотите чаю или кофе?

Мы согласились, что идея неплохая, и Натали попросила Феличиа принести нам чай.

— Пока вы пьете свои напитки, я расскажу вам то, что насторожило меня в рукописи. Не скрою, я знаю многое из того, что Виви там написал. Он обсуждал со мной некоторые вопросы, но, разумеется, не все. Я не поняла, почему Вова стал носителем трафарении, но не пострадал от нее. Далее, мне непонятно, при чем тут святая троица… Но я, конечно, покажу вам ее. Но самое главное — я не понимаю, почему Вова не мог просто взять и написать причины, по которым убили твою семью, Ваня.

— Он писал об этом?

— Да, эта история присутствует в книге, и, честно говоря, я и не предполагала, насколько страшно все это было… У тебя есть подозрения, почему Виви не рассказал всю историю до конца?

— Ну, мне сложно это понять, не прочитав рукопись.

— Я понимаю. Но эта история про него, про болезнь… При чем здесь твоя семья? Только из-за того, что вы родственники?

Я понял, что совершил ужасную глупость, не прочитав рукопись. И я просто пожал плечами. Натали кивнула, взяла свою сумку, которая висела на спинке кресла, извлекла рукопись, помеченную разноцветными наклейками, открыла одну и протянула мне.

— Вот, посмотрите этот кусок. Он небольшой, но ты поймешь, о чем я говорю. Там о святой троице.

Мы никогда не говорили об этом, и никто не имел морального права говорить вслух. Но слова, которые крутились в голове у нас всех, словно произносил кто-то другой. Ей было тяжело слышать их, пусть даже их никто не произносил.

А эта женщина, которую она считала своей подругой, не просто сказала эти слова. Нет, такого она бы себе не позволила. В высшем свете, к которому подруга себя причисляла, такое не поощрялось. Говорить прямо — удел людей деловых и простых, а не богемы. Наша дорогая Поли-поли была чистой воды богемой, белой костью среди простых смертных.

Преподнося свой потрясающий подарок, она со скромной улыбкой сказала:

— В прошлом, дорогая, нет ничего страшного. Оно было, и от него никуда не деться. Пусть эта святая троица напоминает тебе обо всем, что ты пытаешься забыть. Не нужно забывать, нужно принять и простить. Простить себя и простить всех тех, кто был с тобой в те сложные минуты…

О, сколько пафоса! Она сказала это так, будто бы моя дорогая Вивьен пережила трагедию и в часы утешения с ней были люди, к которым спустя время она испытывала лишь тягостные горькие чувства. Как будто она вычеркнула из жизни тех, на чьих плечах плакала. Как будто речь идет вовсе и не о монстре.

Но речь шла именно об этом страшном событии, и Вивьен поняла это сразу, как только открыла подарок — изящную коробочку, в которой были три картины, скрепленные между собой как тройная икона. На картинах было все — и страшная трагедия Вивьен, и ее попытки выжить и принять себя такой, какой она стала, и даже кусочек будущего — чернота, бесконечная и всеобъемлющая.

— Как я понимаю, прототип Вивьен — это моя мать? А ее подруга — Полина? — спросил я, оторвавшись от текста.

— Да, ты понял правильно. Полина всегда была не самой сострадательной женщиной. А уж если она знала что-то такое, что было неприятно всем, она всяческими намеками наталкивала разговор именно на эту тему. Но тот ее подарок… Это выше любых низостей, до которых мог опуститься человек. Я не знаю, что означает эта троица, Виви мне так и не сказал. Я понимаю почему — у него была своя тайна, и люди, владеющие его тайной, бережно ее хранили. И он хранил чужие тайны. Я уважала его принцип и не спрашивала. Но сейчас нам бы не помешало знать это.

Мне очень жаль, что мне не хватило смелости сказать об этом Джону, но я знал все, что происходило с Вивьен. Я знал ту историю, знал и мог помочь ей, мог предотвратить беду. Но я не сделал этого. Не знаю почему… Наверное, мы были очень молоды и доверяли друг другу. Нет, не так, мы просто верили друг в друга и не предполагали даже, что слепая вера может привести к беде. Иногда молчать не стоит. Иногда стоит прислушаться к себе и предупредить, чем потом всю жизнь сожалеть.

Вивьен в молодости была особенно прекрасна. В школе и даже потом, в колледже, она всегда была девочкой-топ. Помните тех девчонок, с которыми мечтали встречаться все парни в школе? Вот такой была Вивьен. И когда у нее появился молодой человек, которого не знал никто и который был старше ее на пять лет, она стала еще популярнее. Он приезжал за ней на машине и увозил после уроков. Домой Вивьен приезжала не позже, чем она бы добиралась своим ходом. Со своим новым бойфрендом она встречалась не тайно, все друзья и ее сестра знали о нем. Знал и я, человек, который был безудержно влюблен в другую девчонку, но Вивьен была моей подругой с третьего класса.

— Mon cher, — говорила Вивьен, — ты даже не представляешь, какой хороший N! Я так его люблю! Я жду, когда мне исполнится восемнадцать и я смогу выйти за него замуж. Я хочу от него детей, mon cher! Понимаешь? Детей!

Я искренне радовался за подругу и тоже ждал, когда же ей исполнится восемнадцать. Я знал, что Вивьен уже давно не девственна, но имеет ли это значение, если она нашла свою любовь?

Мы закончили школу, и Вивьен вовсю готовилась сразу к двум событиям: к поступлению в университет и к свадьбе. N подарил ей маленькое, аккуратное колечко, которое она, как влюбленная невеста, носила на соответствующем пальце. Она была так счастлива и беззаботна! А я был счастлив за нее. Тот год был похож на сон. Моя возлюбленная приняла мою симпатию, и мы начали встречаться, и я немного упустил из виду Вивьен и ее вторую половину…

Беда пришла откуда не ждали — N арестовали за распространение наркотиков. Он оказался человеком непростым, со связями, и очень скоро вышел. Вивьен была опустошена. Она готовилась связать свою жизнь с человеком, который зарабатывает на смерти зависимых людей. Она плакала, но заставляла себя поступить правильно — забыть об этом человеке, расторгнуть помолвку, не вспоминать. В общем, отрезать себе руку и попытаться жить так, как будто этой руки никогда не было. Она жила со своей болью почти полгода, N пытался вернуть ее расположение, а я поддерживал ее. Я знал, что Вивьен отрубила руку, что пытается излечиться, я верил, что она закрыла для себя эту дверь. Но нет. Она обманывала себя.

Я не могу винить ее в том, что произошло далее, не могу! Потому что и я, и Вивьен были обмануты ее сердцем. Разве можно винить человека в этом? Нельзя забыть, да, это выбор Питера, и я понимаю его. Но винить Вивьен не за что. Она была еще большей жертвой, чем Питер.

N не исчез из ее жизни. Несмотря на то, что Вивьен сказала себе и всем, что все кончено, N присутствовал где-то рядом. Он был, и нельзя сказать, что я не мог этого видеть. Мог, видел, но не придавал значения. Ну ходит человек теми же дорогами, что и мы, ну отправляет ей цветы на день рождения… Все-таки не чужой. Она собиралась за него замуж, он имеет право отправить ей цветы. (Конечно же, не имеет никакого права! Но тогда, в двадцать лет, нам казалось, что такое право у него было.) Так или иначе, N был нарисован в этой картине, и стереть его было невозможно.

Спустя полгода после расставания с N у Вивьен появился Питер. Питер — мой брат. Человек, с которым я вырос. Вивьен и Питер знакомы почти столько же, сколько и мы. Но никогда Питер не воспринимал Вивьен как девушку, с которой он может быть счастлив как мужчина.

— Я видел, как росли ее сиськи, — говорил Питер. — Да, они выросли. Ты считаешь, у нас может что-то получиться?

— Я не знаю, Питер, — отвечал я. Но хотел, чтобы получилось.

Питер начал ухаживать за Вивьен, а моя вторая половина была готова принять мое предложение. Я видел N, я понимал, что он опасен как никогда. Люди, которые могут покупать себе еду на деньги, полученные от закабаленного умирающего человека, коварны и безжалостны. Но я предпочитал думать, что Вивьен действительно больше не нуждается в N. Я верил, что отрубленная рука уже сгнила, а рана затянулась. Наверное, мне так было легче. Хотя я должен был видеть, что Вивьен не забыла, не отпустила.

Все случилось так быстро и фатально, что я не поверил. После чего N исчез навсегда. Но перед этим он причинил Вивьен ужасную боль.

Болезненным и неожиданным прыжком N завладел Вивьен и плюнул ей в душу. Он растворился в сумерках подгнивающих подвалов и больше никогда не показывался. Я не видел его и знал, что он никогда не вернется. Вивьен же боялась его возвращения еще много лет спустя. Да, после случившегося она навсегда вычеркнула его из своей жизни, забыла, отрубила руку. Отрубила на самом деле. Я понял это и понял, что до этого Вивьен обманывала всех, в том числе себя. Рука была цела до того дня, когда N решился взять то, что хотел. Вивьен дотянула до того момента, когда это стало ампутированием по медицинским показаниям. Отмершая рука больше не причиняла боль своим присутствием, но оставить ее означало умереть. А мы все думали, что ее там давным-давно нет…

Залечивать раны предстояло Питеру.

Но ему нужно было смириться с тем, что Вивьен пошла на неосознанное предательство. Да, она была невиновна, да, она была жертвой. Но… В юридической науке есть такой раздел — виктимология, которая изучает личность жертвы. С точки зрения виктимологии Вивьен была идеальной жертвой. Она сделала все, чтобы оставить преступнику доступ к себе, и провоцировала его своим ненавязчивым и прохладным, но вниманием. Она была изнасилована человеком, который клялся ей в любви и подарил кольцо, она была предана человеком, которому верила до самой последней минуты.

В тот миг, когда все оборвалось — вся прошлая жизнь, вся вера и все надежды на счастливое будущее, Вивьен осталась совсем одна. Никого не было рядом. Ни меня, ни Питера. Я не знаю, как она пережила ту ночь. Если бы я был рядом, наверное, мы бы покончили жизнь самоубийством — Вивьен всегда была сильнее меня, но она была слишком ведома. Ну а как еще объяснить невозможность противостоять чарам N, который был самым страшным в ее жизни человеком? Я был слаб, я бы не простил ни себя, ни ее. Я бы убедил и себя, и ее, что уйти на тот свет — самый безболезненный способ. Хорошо, что меня там не было. И у меня, и у Вивьен случилась какая-то жизнь после этого, а если бы я был рядом, мы бы точно перешли на тот свет.

Она не знала, как рассказать Питеру.

Рассказал я.

Я не видел раньше, как плачет брат. Слезы просто катились, как будто кто-то выталкивал их по одной, и запасы эти были нескончаемы. Он плакал и пил, пил и плакал. Я боялся его решения, ведь Питер был настоящим мужчиной. Он всегда держал слово и не менял решений. Я понимал: он хочет убить N и забыть Вивьен, но не может сделать ни одного, ни другого… К тому моменту он любил Вивьен. Он смирился с тем, что видел, как растут ее сиськи, и любил ее так сильно, как не любил в своей жизни больше никого. И когда она нуждалась в его защите, он, совершенно неожиданно для меня, смог простить ее, не винить и защитить.

Тот разговор, который состоялся у нас перед тем, как он отправился к Вивьен, навсегда остался в моей памяти.

— Брат, я знал, что она все еще любит его.

— Ты же знал, что у них ничего не будет. Она его бросила, она выбрала тебя. Она не любила его, не любила!

— Возможно, ты прав. Но… Я читал ее дневник. Она написала: «Я все еще надеюсь, что в какой-нибудь вселенной мой N станет другим и примет меня обратно. Да, это я расторгла нашу помолвку, но на самом деле это сделал он моими устами. Я все еще надеюсь». Скажи мне, брат, как я буду жить с этим? «Я все еще надеюсь…» Ведь она сказала мне, что все кончено… А сама все еще надеялась!

— Она не думала тогда, что с тобой у нее будет что-то серьезное, Питер.

— Я понимаю. Но она всегда говорила, что все кончилось в тот момент, когда она расторгла помолвку. Она лгала. Лгала даже себе.

— Как ты можешь ее винить в этом?

— Я не виню. Она ни в чем не виновата. Я готов убить его, найти и убить. Но я не могу — меня посадят, кто тогда позаботится о Вивьен? Нет, я не могу. Я не понимаю, как я буду жить с тем, что она все еще надеется… Кто знает, может, и сейчас она простит его и будет надеяться?..

Он вытер слезы и пошел к Вивьен.

Мой брат женился на ней, и у них родился Джон… Я не знаю, как Питер справился с тем, что Вивьен может все еще надеяться, и мне страшно от одной мысли, что Питер думал об этом всю свою недолгую жизнь. Неужели какие-то четыре слова могут вселить страх в такого сильного мужчину? «Я все еще надеюсь». Какие же сильные это слова, если даже у меня они в голове по прошествии стольких лет?.. Представляю, какой силой они обладали для Питера, если они были сказаны Вивьен в тайной переписке с самой собой…

«Я все еще надеюсь».

Что могли означать эти слова? Она расторгла помолвку сама, по своей воле. То есть она поставила точку, и именно от этой точки отсчитывала время свободы. Время, когда ее сердце заживало после того, как она сама вырвала из него все живое. Ведь в него, в пустое, по ее словам, было посажено новое зерно любви… Но миг, когда Вивьен вырвала из себя того человека и ту неподохшую любовь, он — ложный. И сердце перед посадкой нового зерна было еще с подгнивающими останками прошлого… Ничего она не вырвала, она даже стала отрицать, что сделала это сама. Что вложила в руку N решение, которое, быть может, было самым верным в ее жизни. Она не была готова взять на себя даже такую, правильную, ответственность! Она лгала себе, лгала Питеру, и я мог это знать.

Я не отрицаю, что все могло измениться, но они никогда об этом не говорили. И мы тоже об этом не говорили. Я не считал себя вправе задавать такие вопросы. Ведь я бы подставил брата, вытащив на поверхность то, что он не только прочитал ее дневник, но даже поделился его содержанием со мной. Может быть, Вивьен могла бы все объяснить, но у нее не было шанса. Питер никогда об этом не спрашивал. Может быть, эти слова: «Я все еще надеюсь» стали неактуальны уже на следующий день. Может быть, они были мимолетны. Может быть, в них не было совершенно никакой силы, но слова были, и они как черная тень висели над браком Вивьен и Питера до самого дня, когда на Черной речке всю их семью расстрелял человек, который через девятнадцать лет убил меня.

* * *

Вот оно значит как. Вот кого боялась мама. Насильника. Человека, которого любила и не смогла отпустить. Человека, который впоследствии предал ее.

Эта часть рукописи принесла больше вопросов, чем ответов. Почему родители не написали заявление в полицию? Почему не привлекли преступника к ответственности? Почему не отдали его под суд? Изнасилование — это тяжкое преступление, за него полагается серьезное наказание. Да, пусть этот человек испарился без следа, но он сделал это по своей воле. Он может жить так, как хочет. А нужно, чтобы его искали, чтобы его нашли. Чтобы не давали дышать — ровно так, как жила моя мама. И отец, который, судя по всему, так и не смог этого забыть.

Задавать вопросы было очень нетактично, но я должен все выяснить.

— Натали, вы знаете, почему мои родители не написали заявление в полицию?

— Я не знаю причины на сто процентов, но могу предполагать, — ответила Натали сдержанно.

— И каково ваше предположение?

Я боялся услышать от нее эти слова. Я знал, что могла предполагать Натали, и не хотел слышать этого.

— Во-первых, все же мы имеем дело с очень тонкой материей. Любовь. Кто знает, что творилось в душе у твоей мамы? Возможно, она простила его и попросила твоего отца не губить ему жизнь. Все-таки Саша был прав — «я все еще надеюсь» может сделать очень многое. Любимым людям прощают почти все, даже преступления. Ну а вторая причина, которую также предполагаю я, — необдуманный шаг. Я знаю, что твои родители были в женской консультации, но врачи не смогли со стопроцентной уверенностью сказать, на каком сроке беременность Иры. Вопрос отцовства остановил ее и Сашу. Если бы ей сделали аборт на таком раннем сроке, не будучи уверенными в отцовстве насильника, она бы получила серьезный риск не иметь более детей. И гинеколог, человек не очень тактичный и, видимо, абсолютно безграмотный, рекомендовал твоим родителям просто подождать. Так или иначе, родился ты и сразу же подвергся генетической экспертизе. Ты — ребенок своих родителей. Безграмотный гинеколог оказался прав. В общем, до момента твоего рождения твои родители не хотели, чтобы у тебя был биологический отец — насильник, поэтому никаких заявлений не поступало. А когда родился ты и все оказалось хорошо, про этого ублюдка просто забыли, и все. Оставили это дерьмо в покое. И он, кстати, больше не появлялся.

— Но мама боялась, что он объявится.

— Я знаю. И я помогала ей справиться с этим страхом. Я нашла частного сыщика, который пытался разыскать того человека, но ему не удалось. Зато он нашел несколько доказательств, что этого человека больше нет в живых. Когда я показала результаты Ире, она успокоилась. Она боялась, что он ворвется в вашу жизнь и наделает беды. Судя по его гнилому характеру, он мог объявиться и устроить Санту-Барбару, но нет. Видимо, он действительно умер. Того же мнения придерживался и Виви. Посмотри, красная закладка.

Душевное здоровье Вивьен серьезно беспокоило нас всех. Моя вторая половина организовала масштабные поиски N, но они не дали результатов. То есть не совсем так, результаты были.

Его друзья, которых смогла вспомнить Вивьен, со стопроцентной уверенностью заявляли, что N умер, и даже указали место на кладбище, где похоронен этот человек. Хоронить его было некому, поэтому он лежал в казенной могиле, мы видели похоронную запись и документы. Не знаю, насколько сильно это убедило ее, видимо, не очень. Она попросила помощи у меня. Я нашел ей экстрасенса, который должен был убедить ее в смерти этого человека.

У нас не было фотографии.

У нас не было никаких сведений.

Я надеялся, что Зельфира поможет нам. Я даже встретился с ней один на один и попросил солгать, если она увидит что-то, что может напугать Вивьен, но Зельфира наотрез отказалась, опасаясь за свою репутацию.

Мы пришли на прием без фотографии, без сведений. Она не позволила задавать вопросы, заткнув нам обоим рты своим резким «Молчите!», и сказала:

— Слишком тонко… Все настолько тонко, что я не уверена ни в одном своем слове. Но раз вы пришли, я расскажу вам… Тот человек, о котором вы спрашиваете, не имеет никакого отношения к ребенку, и Вивьен об этом прекрасно знает. Оставим это и не обсуждаем. Итак, N, я вижу его. Да, он умер. Мужчина тридцати с небольшим лет, светлые кучерявые волосы, пухлые губы и большие глаза… Надменная улыбка. Да, он был слишком надменен, чтобы любить всем сердцем. Никогда не понимала, почему женщины клюют на такое. Он мертв уже достаточно давно, может быть, полгода или больше, его след на земле слишком тусклый. Он не оставил после себя ничего, что могло бы напоминать о нем. Да, если бы у него был ребенок, след бы остался до тех пор, пока его плоть и кровь живет.

— Вы уверены, что он мертв?

— Вернее некуда.

— Но у меня даже нет его фотографии…

— Зато вы носите его ДНК в себе. Каждый ваш мужчина очень долго остается в вас, это наша женская природа. Я чувствую его. Он тяжело умер, если для вас это важно. Ему выстрелили в живот и оставили умирать в темном сыром месте. Это подвал?.. Да, я думаю, это подвал… Помещение, где не живут люди, где нет света и воды. Он умирал несколько часов, молил о помощи, но его никто не слышал. Очень темная смерть. На его совести было много плохого, но и светлое было. Было. Никто не заслуживает смерти в одиночестве, даже такие люди… Идите с богом, умер ваш мучитель.

Когда мы вышли от Зельфиры, Вивьен, казалось, была насторожена. Ее не отпустило. Она больше не сомневалась в том, что N умер, но что-то другое ее тревожило. Что-то совершенно другое, и я не знал что и не мог ей помочь. Тогда в первый раз я подумал, что Вивьен от меня что-то скрыла.

— Виви никогда не рассказывал мне об этом сеансе у экстрасенса, и, признаюсь честно, когда я прочитала эти строки, я почувствовала жалость к N, каким бы плохим человеком он ни был. Ну и по-женски я понимаю Иру, для нее это было тяжело.

— Дядя пишет, что ему показалось, что мама от него что-то скрыла.

— Да, на то были свои причины, — согласилась Натали. — Но я не думаю, что для тебя это должно быть важно сейчас. Все, что важно, ты узнаешь. Но я прошу тебя — не осуждай мать и отца, что бы ты ни узнал, помни, тебя тогда с ними не было. Сейчас, когда ты знаешь исход истории, легко судить и предполагать разные варианты развития событий. Но в тот день, когда принимались решения, вероятность любых исходов была равной. Они выбрали то, что выбрали.

Натали улыбнулась и забрала свой экземпляр рукописи. На прощание она сказала:

— В книге нет последней главы, ты знаешь об этом?

— Да.

— И там написано, что последнюю главу должен написать ты. Хронологическая глава, которая расставит все по своим местам. Ты сообразишь, как нужно будет сделать… Могу я тебя попросить показать мне рукопись целиком до того момента, как ты отправишь ее в издательство?

— Конечно.

— Идите к доктору Освальду, на обратном пути заедете ко мне еще раз, я покажу вам святую троицу, ее нужно поднять из хранилища. К вашему приезду все будет готово.

* * *

Офис доктора Освальда мы нашли довольно быстро. Он был частнопрактикующим врачом и принимал в собственном кабинете, который располагался в здании старинного бизнес-центра в Сохо. Сухонький пожилой доктор с седыми усами сразу предупредил нас, что консультация будет платной, несмотря на протеже мисс Камердинофф.

— Вас интересует трафарения, — сказал доктор после того, как заручился нашим подтверждением об оплате его услуг. — Я должен спросить, страдаете ли вы или ваша спутница от этого заболевания?

— Ну вы же видите, что нет, — ответил я раздраженно. Я не понимал, почему на меня вдруг нахлынуло беспокойство, от которого я стал раздраженным. Лилия посмотрела на меня остужающе, но я ничего не мог с собой поделать.

— Вижу. Итак, что вас интересует?

— Нас интересует все, что вы знаете об этом заболевании.

— Но тогда у вас не хватит денег, чтобы оплатить часы и дни, которые я потрачу на рассказ.

— Постарайтесь уложиться в час, и, пожалуйста, без лишних медицинских подробностей, сэр, — сказал я, добавив «сэр», чтобы выглядело не так хамски.

— Хорошо. Для того чтобы вы поняли всю суть проблемы, вам нужно знать, что такое хромосома. Хромосома образуется из единственной и очень длинной молекулы ДНК, которая содержит линейную группу множества генов. Иными словами, хромосома — это банк информации генов. Трафарения — это генетический порок генома, связанный с вовлечением тринадцатой пары хромосом. Норма — двенадцать. Подобная же проблема случается в случаях с синдромом Дауна, только хромосомная патология по Дауну характеризуется наличием дополнительных копий генетического материала двадцать первой хромосомы. И есть свидетельства, прямо указывающие на то, что риск вовлечения лишних хромосом в генетическое полотно увеличивается с возрастом матери, и связано это, скорее всего, с возрастом яйцеклетки. Но это больше актуально для синдрома Дауна или синдрома Патау. Но не имеет никакого отношения к болезни трафарении. Опять же, как и в случае с синдромом Дауна, трафарения происходит из-за нерасхождения хромосом во время деления клетки, в результате чего возникает гамета с двадцатью четырьмя хромосомами. При слиянии с нормальной гаметой противоположного пола образуется зигота с сорока семью хромосомами, а не сорока шестью, как без патологии…

— Подождите, сэр, — остановил я доктора. — Я не понимаю. Зачем вы сравниваете трафарению с синдромом Дауна, если, по вашим словам, у них мало общего?

— Я говорю это для того, чтобы вы поняли: синдром Дауна может быть вызван какими-либо обстоятельствами, например, возрастом яйцеклетки, а может и не быть. То есть совершенно не обязательно, что старородящая женщина родит ребенка с синдромом Дауна. Вовсе не факт.

— Так, вы намекаете на вероятность?

— Да, существует множество способов подсчитать эту вероятность. Закладываются риски, и высчитывается вероятность. Кроме того, патологию генома синдрома Дауна можно определить уже в утробе на ранних стадиях беременности. Трафарению также определить можно, но нет никаких рисков развития патологии. Вероятность сто процентов.

— То есть?

— Это не случайность. Это маркер патологии, и он в структуре ДНК присутствует как здоровая пара хромосом.

— Маркер патологии?

— Да, когда мы говорим о вероятности — это всего лишь вероятность, которая может образовать набор признаков и характерных черт, которые чаще всего случаются у рожденных с такой патологией. Когда мы говорим «маркер», мы говорим о патологии, которая является болезнью. Черты и признаки будут обязательно, и ровно такие, какие продиктует порочный геном. Трафарения как форма ногтей. Ребенок унаследует форму ногтей отца, пусть даже у его матери гены сильнее и коварнее. Трафарения, присутствующая в генотипе, выйдет ровно так, как она запрограммирована.

— А как она запрограммирована?

— Мы не знаем полный цикл трафарении, потому как исследовать больных этим генетическим пороком очень сложно. Их очень мало. Трафарению можно отличить только в случае, если одни и те же родители произвели на свет не меньше четырех детей. Только по последующим рожденным детям можно сказать, что все участники больны трафаренией. То есть мы, конечно, предполагаем, что больных много, но после первого ребенка с трафаренией родители, конечно, не рискуют рожать еще, первенцу ставят синдром Патау, и на том статистика обрывается. Синдром Патау очень похож на трафарению, только второй и последующие дети могут родиться здоровыми, и тогда это действительно Патау. А вот если сохранится трафареническая последовательность, то это трафарения.

— А какая последовательность?

— Этой болезни удалось предопределить пол ребенка. Потому что третий ребенок будет обязательно девочка, а два первых — мальчики. И все последующие будут тоже мальчики. Самый тяжелый — первый ребенок, он рождается с самыми страшными патологическими изменениями: мутации, уродство. Такие детки долго не живут, умирают на первом-втором году жизни. Это единственный ребенок, который не является носителем маркера, тогда как все последующие такой маркер носят. Остальные дети рождаются без пороков, включая девочку, а вот после нее неизвестно. Могут рождаться как дети с пороками развития, так и без оных. Но только мальчики. Девочек больше не будет, если в процессе зачатия будут участвовать те же лица.

— Предположим, трафарению носит отец, родив первого ребенка, женщина беременеет от другого. Что будет?

— Ничего, родится здоровый ребенок. Но если женщина забеременеет вновь от отца с маркером, цепочка продолжится так, как будто второй ребенок был зачат от него же. Здесь за цепочку трафарении работает память яйцеклетки, как мы предполагаем, но с медицинской точки зрения это абсурд — яйцеклетки всегда новые. Как они могут содержать в себе информацию о прошлых оплодотворениях, нам не понятно.

— Правильно я понимаю, что первый ребенок до половозрелого возраста не доживает? — спросил я.

— Очень редко, и то при надлежащем уходе. Но его семя практически всегда непригодно к зачатию. Интересно было бы посмотреть, какую форму примет трафарения, если первому рожденному удастся зачать ребенка. Но таких случаев, насколько мне известно, не было.

У дяди Вовы была трафарения. Но он не урод, то есть он второй ребенок? Но дядя старше отца, и до него детей у бабушки с дедом не было… Насколько мне известно. Хотя утверждать я уже не берусь. И почему отец не носитель маркера? И дед, и бабушка не имели братьев и сестер. Кажется… Я запутался!

— Зачем же люди рожают детей, если знают о таком страшном заболевании? — спросила Лиля.

— Это вопрос не ко мне, — ответил доктор Освальд.

— Лечить это невозможно?

— Невозможно. Да и зачем? Это заболевание голубых кровей. Болезнь трафарения ставит человека на один уровень с великими людьми. И первый ребенок, рождаемый в муках уродом, — плата быть причисленным к великому семейству.

Я не сразу понял, что погрузился в легкую дремоту. Мне было лень даже моргать, я кое-как фокусировал взгляд на докторе, так меня разморило. Его слова медленно втекали в уши и так же плавно и неторопливо растекались по мозгам. Когда до меня дошло, что я услышал, я попытался скинуть с себя вязкость, но не смог. Я попытался встать, но руки были очень мягкие и непослушные.

— Что такое?.. — с трудом выговорил я и обмяк в кресле. Мне удалось сфокусироваться на докторе, и я увидел, что с ним не все в порядке. Его глаза забегали, на нос он надвинул кислородную маску, в которую он усиленно дышал. Я перевел взгляд на Лилю — она спала, откинувшись в кресле. Я потряс ее за плечо, попытался что-то сказать, но язык словно увеличился в размерах и не помещался во рту. Я снова предпринял попытку встать, но…

— Поздно, молодой человек, слишком поздно. Не советую вам совершать глупости. Вы можете упасть и переломать кучу костей, как я потом буду вас собирать?

В комнату вошли люди, но я даже не успел посчитать их. Это были мужчины, один из них закрыл мне рот и нос марлевой салфеткой с очень сильным запахом, я не успел даже крикнуть, как в глазах потемнело и все стихло.

Глава 6

Пробуждение было тяжелым. Я силился открыть глаза, но никак не мог справиться с вязкостью. Рука как будто утопала в мягкости, проваливаясь все ниже и ниже, казалось, глубоко и куда-то в тепло…

Такого сладкого сна у меня давно не было. Я никак не могу даже глаза открыть. Вокруг тепло и мягко, так и манит снова уснуть. А что, если я никогда не проснусь?.. Ну и что! Невелика потеря…

Черт! А как же Лиля? Мысль, что с Лилей может что-то случиться и наверняка случилось, добавила адреналина в кровь, и я открыл глаза. Сфокусировать взгляд оказалось не так просто, но мне в конце концов удалось.

Прямо над моим лицом висело лицо человека, который был так искренне рад моему пробуждению, что я невольно улыбнулся. Это был мужчина с лицом домового эльфа Добби из «Гарри Поттера» — он сложил руки под подбородком и смотрел на меня чуть ли не с обожанием. Я разлепил сшитые сухостью губы и сказал:

— Привет.

— Доброго дня, хозяин! — ответил человек с придыханием. Придыхание было театрализованным и явно наигранным. — Мое имя Артур, я ваш покорный слуга и готов исполнить любое — я подчеркиваю — любое ваше желание. Что изволите?

— Воды, если можно.

— Конечно, сию минуту воды для принца!

Через несколько мгновений у меня во рту оказалась мягкая трубочка, через которую я высосал, наверное, литра два прохладной воды. Я пил и не отрывал взгляд от Артура, которого каждый мой глоток приводил в восторг. Я напился и упал обратно на подушки.

— Где Лилия? — спросил я.

— Женщина принца в покоях, — ответил Артур. — К сожалению, при транспортировке женщине принца был нанесен вред, но наш семейный доктор ее осмотрел. Небольшая ссадина на лбу, все заживет еще до свадьбы.

— Какой свадьбы?

На лице Артура отобразилась такая скорбь и боль, что мне его тут же стало жаль.

— Принц должен простить Артура за эту поговорку, — сказал Артур и умоляюще возвел глаза к потолку.

— Только ссадина? Она проснулась? — спросил я.

— Артур не знает деталей, поскольку Артур находился рядом с принцем все время с момента прибытия в резиденцию сутки тому назад и до сего момента. Артур трижды сходил в уборную, о чем сделал соответствующие отметки в журнале присутствия… Принц желает ознакомиться с журналом?

— Нет, принц желает понять, что происходит, — озлобился я. — И принц желает, чтобы Артур перестал называть его принцем, а называл по имени. И оставь этот тон!

— Но Артур исполняет приказ ее сиятельства, он не вправе ослушаться, поскольку устами ее сиятельства вещает сам король.

— Король?! Какой король? И почему ты называешь меня принцем?

— Принцу надлежит облачиться в одежды, и я извещу принцессу о готовности принца посетить ее покои.

— Ни в какие покои я не пойду! Пусть принцесса несет свой королевский зад сюда! — рявкнул я. — Или салический закон не работает? Если я принц, а она принцесса, значит, исполняющий обязанности короля я! Придумали игру, так исполняйте ее надлежащим образом, блин!

Артура как ветром сдуло. Я сел в кровати. Огромный траходром под пологом, нежнейшее постельное белье небесно-голубого цвета. Подушка мокрая от пота. В ногах огромный халат, в который я закутался. Немного пошатываясь, я добрался до окна, задернутого толстенными шторами, и распахнул их в надежде увидеть свет.

Мать моя женщина, какая красота!

На улице было раннее утро, солнце только вставало за заснеженными холмами. За окном простирался невообразимой красоты заснеженный лес, равнины и ни единой постройки. Белоснежный покров от дома и докуда хватит глаз! Никаких заборов, снег девственно чист, как будто с момента, когда он лег на землю, по ней не ступала нога человека. Я раскрыл окно и вдохнул свежий чистый воздух. От свежести и восторга закружилась голова, и я схватился за раму, стараясь удержаться. Откуда ни возьмись образовался Артур, который подхватил меня и усадил в мягкое кресло.

— Принц желает оставить окно открытым? Или прикажет закрыть?

— Оставь открытым. Где принцесса, мать ее?

— Я известил ее сиятельство о вашем пробуждении. Ее сиятельство распорядилась подготовить завтрак и подать его в столовой через полчаса.

— Ну да черт с ней! — ответил я. — Я хочу в туалет и переодеться.

— Конечно, принц. Желаете справить нужду в подносной горшок?

— Что, блин? В ванную меня проводи, идиот!

* * *

Золотые унитазы меня не удивили, а вот душевая порадовала. Встав под струи, я только сказал: «Как сделать погорячее?», как температура воды поднялась до комфортной горячей. Я принял душ, почистил зубы и надел чистое белье, стопочкой выложенное на мягкий пуф прямо в ванной комнате. На выходе из ванной меня ожидала импровизированная гардеробная и Артур, готовый меня наряжать. К слову сказать, он был прикольный, только заискивание и явное переигрывание меня напрягало.

На трех переносных вешалках висели костюмы, рубашки и джемперы.

— Принц желает облачиться в костюм для торжественного знакомства с принцессой или джемпер?

— Джинсов не предложишь?

— Артур может принести джинсы принца, они освежены, однако, если принц позволит, Артур рекомендует облачиться в брюки.

— Принц позволит. Что тут у нас? Вот эти надену.

Артур мигом освободил выбранные мной зуженные брюки с вешалки, закатал штанины и с грохотом рухнул на колени, подставив колечко штанины в ожидании, когда я суну туда свою царскую ногу. Да что это за дебилизм-то? Я забрал у него брюки, натянул их сам. Пока я выбирал рубашку, Артур ползал по полу, пытаясь натянуть мне носки. Подавив желание его пнуть, чтобы перестал пресмыкаться, я надел носки. Артур пристал с туфлями, и я со вздохом надел и их тоже. Артур поспешно достал полироль, и я плюнул на него, сделав вид, что не замечаю, как он натирает мои туфли. Рубашку слоновой кости я натянул и застегнул, сверху накинул пиджак, а Артур тем временем тщательно вымыл руки и добрался до моих волос с расческой. Короче, когда я был полностью одет, Артура я был готов убить.

Покои, то есть комнату, мы покинули вдвоем. Артур шел спереди и открывал все двери. Я определенно был во дворце, который сильно смахивал на Эрмитаж. Везде лепнина, золото, ковры и абсолютная тишина.

Артур проводил меня в огромную столовую, в центре которой стоял большой красивый деревянный стол, устланный белой скатертью. Приборы на двоих на противоположных концах стола. Во всю длину стола стояли блюда, прикрытые металлическими колпаками. Чудный запах еды разбудил мое желание жить, и я уселся в кресло, которое указал мне Артур. Он налил мне апельсинового сока и удалился к двери, где присел на пуфик, сложив ноги и уставившись на меня.

— Артур, ты крепостной? — спросил я, отпив сок. — Кто ты по сценарию?

— Принц изволит интересоваться судьбой Артура? — спросил Артур и тут же подбежал, преданно заглядывая в глаза.

— Да. Ты раб или кто?

— Артур свободный человек, находящийся на службе у королевской семьи, — ответил низкий женский голос.

Артур, рухнув на пол, отполз к двери. Я обернулся. С другой стороны комнаты в проеме распахнутой двери стояла женщина лет пятидесяти. В недостаточном освещении я чуть было не присвистнул, потому что принял визитершу за Мэрил Стрип. Но когда женщина немного приблизилась, я понял, что это, увы, не Мэрил Стрип, просто она очень похожа на гениальную актрису. Седые волосы аккуратно и воздушно зачесаны назад, деловой вышитый узором костюм, скромная улыбка и яркие глаза. Умные и внимательные глаза.

— Мое имя Анна-Мария, — представилась женщина и протянула мне руку.

Я встал, вспоминая, как должен вести себя принц, не вспомнил, посему сказал: «Рад знакомству, я Иван» и поцеловал протянутую руку. Видимо, я сделал все верно, престарелая принцесса улыбнулась и пригласила меня сесть, но я дождался, когда она сядет первой.

— Ах, принц, оставьте это, — сказала она, увидев, что я еще не сел, и притворно приложила руку ко лбу. — Эти средневековые традиции и этикет себя изжили, у нас мир попроще, но понасыщеннее. Артур, исчезни.

Я даже не успел посмотреть на Артура, как дверь с мягким стуком известила, что Артур исчез.

— Итак, предлагаю до трапезы обсудить наиболее важные и острые вопросы, а после завтрака мы пройдем в библиотеку, где продолжим нашу беседу. Поддерживаете?

— Да, принцесса, — ответил я и немного поклонился.

— Иван, не стоит ерничать. Скоро вы поймете, что смешного в нашем положении очень мало, и все, что вы пытаетесь высмеять, крайне важно. Итак, вы, наверное, мучаетесь догадками, где вы?

— Нет, — перебил я Анну-Марию. — Главное, это где Лилия. И что с ней?

— Ваша спутница в одной из комнат резиденции, отдыхает. Доктор осмотрел ее ссадину на лбу. Это даже ссадиной назвать нельзя. Она просыпалась, ей подали бульон и кофе, но Лилия отказалась и снова уснула. Как только она проснется, нас известят.

— Что это за место и почему мне прислуживает Артур, называя меня принцем?

— Артур очень давно на службе в королевской семье. Поначалу вам может казаться, что он слегка переигрывает, но со временем вы поймете, что такое поведение становится частью вашей повседневной жизни и оно совершенно незаметно. Ваш титул принца временный — пока вы находитесь в резиденции, вы принц. И ровно до тех пор, пока король не примет иного решения.

— Странно как-то. Если принц, то принц всюду.

— Безусловно, но после признания королем, — ответила Анна-Мария. — Вы пока не признаны, но очень высока вероятность признания, поэтому вы де-факто титулованы, но не де-юре.

— Ладно, — отмахнулся я. — А если серьезно, что происходит?

Принцесса улыбнулась, щелкнула пальцами, в столовой образовалась девушка в черно-белом облачении классической служанки из старых английских фильмов. Она поклонилась принцессе (та на нее даже не посмотрела), налила Анне-Марии сок в высокий стакан и тут же испарилась.

— А это все происходит абсолютно серьезно, — ответила Анна-Мария тихо, но отчетливо. — Приятного аппетита, принц.

И тут мне как-то совсем расхотелось есть.

* * *

Артур предложил мне сигарету, и я выхватил у него весь портсигар с двадцатью сигаретками. Анна-Мария улыбнулась моей прыти и выразительно закурила тонкую ментоловую сигарету.

Мы были в библиотеке, куда прошествовали после получасового завтрака в абсолютной тишине. Пару раз я звякнул приборами, за что удостоился укоризненного взгляда принцессы. Сама она трапезничала без единого звука.

Библиотека была классической, круглой, в три этажа стеллажи с книгами, и по кругу — две лестницы для доступа к книгам. Внизу в центре комнаты стояли два дивана и между ними столик. Принцесса уселась на один диван, предложив мне другой. На столике образовался кофейник, две пепельницы и вазочка с конфетами. Я практически не видел слуг, они действовали то снизу, то сбоку, постоянно ускользая от глаз.

— Это называется «вышколенная прислуга», — сказала Анна-Мария, заметив мои попытки уловить движения слуг. — Если не обращать на них внимание, они стараются сделаться еще более незаметными. Если с ними заговорить, они тут же покажутся и будут преданно исполнять ваши пожелания.

— Но это средневековье какое-то! — возмутился я. — Они же не рабы, чтобы так пресмыкаться.

— Принц, не стоит так расстраиваться. Во-первых, люди, близкие по положению к рабам, живут в нашей мексиканской резиденции, а в Саудовской Аравии — настоящие рабы. Слуги в британской резиденции — абсолютно свободные люди, исполняющие свои обязанности и наши требования за очень хорошее вознаграждение. Артур, к примеру, зарабатывает двенадцать тысяч евро в месяц, не считая компенсационных выплат: добровольное медицинское страхование, оплата бензина, связи, увеличенный отпуск, компенсация фитнеса и всех расходов на одежду. Кроме того, он забирает все одежды принцев, которые им более не нужны. А это брендовые вещи, которые Артур продает. И это совершенно нормально и допустимо. Я люблю свою британскую резиденцию и с удовольствием занимаюсь делами ровно так, как полагаю нужным. А во-вторых, на работу к нам устроиться очень сложно, и Артур самостоятельно решил взять на себя обязанности личного слуги, что оплачивается в гораздо больших объемах, чем, предположим, личный ассистент, на вакансию которого он изначально претендовал. Так что это его личный выбор, уважьте его.

— Глупость какая-то! — сказал я. — Мне не по себе от этого.

— Принц, это состояние — самое меньшее из ваших бед, как я могу предположить, — улыбнулась Анна-Мария, скрестив ножки и сцепив ладони в замок. — Предлагаю обсудить ваше положение.

— Мое положение?

— Да, ваше, принц. Мое положение мне прекрасно известно.

— Мне мое тоже.

— Не уверена. Как вы можете так говорить, когда вы даже не знаете, с кем имеете дело?

— Ну вы принцесса, я принц. Есть еще король. Что непонятного?

— Вы все шутите! Однако вы весельчак, принц! Я вижу, вам не удается перейти к серьезному тону беседы? Я знаю, как вам помочь. Артур, принеси женщину принца.

Материализовавшийся Артур сложил ладошки умоляюще и посмотрел на принцессу с вопросом:

— Принести всю? Целиком?

— Нет, — ответила Анна-Мария. — Принц полагает, что мое терпение безгранично. Я бы хотела продемонстрировать ему, что это не так. Принесите мне безымянный палец этой женщины.

— Сию минуту, ваше сиятельство.

— Стой! — крикнул я, вмиг протрезвев. — Что вы собираетесь… Вы собираетесь отрезать Лиле палец?!

— Артур, — строго сказала Анна-Мария, — исполнять приказ.

— Да, ваше сиятельство, — сказал Артур и исчез.

— Прекратите, Анна-Мария! — воскликнул я.

Не знаю почему, но вдруг я перестал верить в то, что это розыгрыш. Слишком серьезные глаза были у Анны-Марии. Слишком жалобно посмотрел на меня Артур, прежде чем раствориться где-то позади. Слишком большой была библиотека, чтобы являться декорацией. Всего было слишком, и чтобы поверить в правдоподобность происходящего, палец Лилии — тоже слишком.

— Я не знаю, Иван, могу ли вам поверить. Вы действительно закончили шутить или мне все-таки стоит продемонстрировать, кто здесь хозяйка положения?

— Отзовите Артура, я серьезен.

— Выкажите мне свое расположение, — сказала Анна-Мария тихо, я едва услышал. — Поклонитесь мне.

Ради спасения Лили я поклонился. Анна-Мария строго смотрела на меня несколько долгих секунд, за которые Артур мог успеть добежать до покоев Лили, откусить ей безымянный палец зубами, перегрызть сухожилия, ополоснуть в раковине, положить на серебряный подносик и принести в библиотеку.

— Рузана, верни Артура, я отменяю поручение, — проговорила Анна-Мария.

Шорох позади известил, что Рузана кинулась исполнять приказ. Я сел на диван, пытаясь унять дрожь. Что происходит?

— Ну а теперь поговорим серьезно, — сказала Анна-Мария. — Как я уже сказала, мое имя — Анна-Мария, моя фамилия Морозцева-Скороходова, я единственная вменяемая наследница нашего рода в двадцать втором поколении. Мой брат, король Вальдемар, находится в коме уже вторую неделю, и я боюсь, он не выживет. Фактически делами рода я занимаюсь уже двадцать лет, поскольку Вальдемар занимался другими важными делами, пока не заболел. Теперь он, увы, не способен вообще ни на что и скоро умрет.

— Мои соболезнования, — на всякий случай сказал я, волнуясь: где же Артур?

— Вы так любезны. Не переживайте, Артур не успел исполнить моего поручения. Он уже давно покорно сидит у вас за диваном.

Я обернулся. Действительно, сгорбленная фигура, уткнувшаяся лицом в пол, за диваном имелась.

— В каком я королевстве? — спросил я.

— Это не совсем такое королевство, которое вы себе представляете, — ответила принцесса. — Несмотря на то что я имею подданство Британской королеве, как и мой брат и вся наша большая семья, мы владельцы наследия Морозцевых-Скороходовых. Наши земли, острова и недвижимость на территориях разных государств позволяют заявлять, что наше королевство по территории даже больше, чем Великобритания. В качестве отдельного государства мы не выделялись в связи с отсутствием какой-либо необходимости в этом.

— Тогда, может быть, стоило именоваться дворянским титулом? Графами и графинями?

— Исторически сложилось так, что члены нашей семьи были королевскими особами, хоть и не правящими, так и осталось до сих пор. В официальном свете я также именуюсь принцессой, а мой брат — королем. Но это все официальная часть, меня же больше интересует суть.

— Я понял, что по сути вы очень влиятельные люди. Но я не понимаю, при чем здесь я и почему вы зовете меня принцем, то есть лицом, равным вам по статусу.

— Нет, по статусу вы ниже, в связи с тем, что я принцесса двадцать второго поколения, а вы принц двадцать третьего, то есть, в случае признания, вы унаследуете трон лишь после меня.

— Что? — Я не выдержал и засмеялся.

— Мне попросить Артура все же исполнить приказ?

— Нет, не нужно, — успокоился я. — Вы поставьте себя на мое место. Я обычный человек, прекрасно знающий своих родителей, и ни один из них не являлся даже дворянином, насколько я знаю… Вдруг вы мне говорите, что после вас я стану королем, а сейчас я принц. Но ведь это смешно! Какой я принц? Вы вот так просто взяли человека с улицы, вернее, из кабинета врача, вырубили его, перенесли в замок, выдали слугу и решили сделать принцем?

— Безусловно нет, — ответила Анна-Мария. — В этой жизни ничего просто так не бывает. Видимо, нужно по порядку вам все изложить, если вы не можете сложить два плюс два, что весьма удивительно для будущего короля.

— Простите мне мою недалекость, но меня усыпили эфиром.

— Я была вынуждена принять такие меры, поскольку вы расспрашивали о трафарении совершенно посторонних людей и этому нужно было положить конец. Трафарения — это тайна, которая должна храниться в семье Морозцевых-Скороходовых и не уходить за пределы нашего общества никогда. Единицы людей, имеющих представление о заболевании, под неукоснительным контролем. Вся их жизнь подвергнута тщательному досмотру, и любые попытки продвинуться в понимании нами пресекаются.

— Почему? Вы такие состоятельные люди, и вас интересует это заболевание… Почему вы не делаете попыток изучить болезнь и постараться излечить ее?

— Потому что лечить эту болезнь нельзя.

— Что? Почему? Это ужасная болезнь…

— Перестаньте! — строго сказала принцесса. — Не смейте говорить о трафарении таким тоном и в таком ключе, если хотите, чтобы ваша женщина выжила после нашего разговора. Трафарения — это практически единственный ключ к престолонаследию в нашей семье. Ее исчезновение поставит под угрозу столько жизней! И даже целые государства!

— О чем вы говорите?! Как излечение болезни может угрожать жизням людей?

— Очень просто. Если род прекратит свою деятельность со смертью последнего престолонаследника, вся деятельность рода также прекратится.

— Но ведь последний наследник вправе завещать все царство кому угодно!

— Нет, не может. Порядок престолонаследия был утвержден в тысяча восьмисотом году по праву Англии и остается в этой юрисдикции на протяжении всего времени до сегодняшнего дня. Он подлежит изменению только после пятидесятого поколения. Есть наблюдатели, смысл жизни которых привести в исполнение разрушение семейства в случае, если закон престолонаследия будет нарушен. Наблюдатели финансируются нами через разные фонды и тщательно следят за исполнением воли основателя, а если быть точнее, основательницы — Анны Лионы Светольской. Строго говоря, Анна Лиона не была лицом, которое распорядилось о порядке престолонаследия, она лишь сформулировала его, и ее законов хватало до тех пор, пока строптивые потомки не стали полагать, что они могут переделать закон по собственному усмотрению. Во избежание такого в тысяча восьмисотом году королем Вильпаменом был создан завещательный указ, который действует по сей день. Кратко суть такова: престол передается каждому вменяемому потомку Морозцевых-Скороходовых, у которого диагностирована трафарения.

— То есть для соблюдения этого правила необходимо наличие двух элементов? Трафарении и наличия кровной связи?

— Верно.

— Но в таком случае почему я принц? Я не болен трафаренией, и я явно не потомок ваших кровей.

Анна-Мария приказала прислуге выйти. Она встала с дивана, обошла стол и посмотрела на меня сверху вниз.

— Иван, вы больны трафаренией. Как и ваш дядя Владимир Данилов. В вашей семье были выращены два потомка королевской семьи, один из которых погиб, а другой сидит и смотрит на меня как баран на новые ворота.

— Я не болен трафаренией, — возразил я. — Вы ошибаетесь. Я первый ребенок в семье, будь я болен, я был бы уродом. Я знаю генетический принцип болезни.

— В том, что вы больны, я уверена абсолютно, анализ сделан восемь раз, и все восемь раз он показал положительный результат. Вы второй ребенок у вашей матери, первый, к сожалению, погиб еще в утробе.

— Это бред! Мои родители сделали генетическую экспертизу, потому что с мамой произошло… Страшное. И экспертиза показала, что я — сын своих родителей! И даже экстрасенс подтвердила это, что я зачат мамой и папой!

— Неужели вы думаете, что мы бы допустили, чтобы к престолонаследнику прикасался хоть какой-то доктор, не имеющий отношения к нашей системе здравоохранения? С вашего позволения, заключение экстрасенса я комментировать вообще не стану, это к нам не имеет никакого отношения, они всегда говорят то, что люди хотят услышать. А экспертиза — да, это подделка. На тот момент было нужно, чтобы о вашей трафарении не знали ваши родители. Вы были запасным вариантом, мы следили за вашей жизнью, но не мешали вам жить. Для этого вашим родителям должно было казаться, что, как вы выразились, страшный эпизод с вашей матерью остался в прошлом без последствий.

— Вы хотите сказать, что у меня нет выбора, кроме как остаться в этом замке и стать королем?

— Выбор есть всегда. Но я не стану скрывать, что я удвою свои усилия в случае, если вы откажетесь остаться или сотрудничать иным способом.

— Каким иным способом?

— После двадцать второго поколения может следовать сразу двадцать четвертое. Такое в истории уже было. Я достаточно сильна, чтобы воспитать наследников.

— Вы хотите, чтобы я заделал вам ребенка?!

— А говорите, что знакомы с кодом трафарении. Я не могу иметь детей. Однако у нас достаточно доброволиц, которые с удовольствием выносят ваших отпрысков.

— Я должен стать отцом троих детей?

— Шестерых, если быть точнее. Причем первого мы абортируем сразу же, чтобы не терять время. У вас времени достаточно, однако у меня не очень. Ребенок нужен в ближайший год.

— Нет!

— Отцом вы станете в любом случае, — сказала Анна-Мария, — у вас взято несколько порций жизнеспособной спермы. Только мне бы не хотелось, чтобы наблюдатели смогли придраться к этому. Но, в крайнем случае, я придумаю, как с ними разобраться. Однако если мне придется прибегать к крайнему случаю, я разрушу вашу жизнь полностью, и вы будете умолять меня дать вам вагину для оплодотворения.

— Я вас засужу! Вы выдавили у меня сперму, пока я был в отключке…

— Не совсем так, — улыбнулась Анна-Мария. — Нам очень помог Артур, он действительно преданный слуга нашего семейства.

Меня затошнило. Пока я спал, мне дрочил Артур, сдаивал в баночку сперму, которую вскоре введут в утробу и родят сначала урода, потом здорового ребенка, потом девочку и всех остальных. Меня надоили, чтобы чокнутое семейство Морозцевых-Скороходовых имело продолжение рода! Безумие!

— Анна-Мария, все же у меня есть выбор. По вашим понятиям, я принц и имею право решать, куда я буду совать свой член и в ком зачать ребенка. Артуру, чьи руки я оросил королевской спермой, я двину промеж глаз.

— Безусловно, права у вас есть. Мы их ни в коем случае не отнимаем. Больше того, вы прямо сейчас можете уйти. Все, что вам было необходимо выслушать, вы выслушали.

— Я могу уйти?

— Да. Я не буду вас задерживать против воли. У вас есть неделя, чтобы одуматься и вернуться. Мы оплодотворили троих девушек вашей спермой, и сделаем аборт им в течение недели. Важно, чтобы яйцеклетка запомнила, что вы ее уже оплодотворили один раз, чтобы раскрылся второй ген. Вторую беременность девушкам должны принести вы. В вашем телефоне есть номер, по которому вы сможете связаться со мной в любой момент. Артур поможет вам собрать вещи и собрать вашу женщину. Вертолет к вашим услугам.

Анна-Мария попрощалась и ушла. Передо мной очутился Артур с заискивающей улыбкой. Я был взбешен.

— Ты мне отсасывал? — спросил я строго.

— Нет, принц, только мастурбировал. Желаете еще? — спросил он и расположился у моих ног выжидательно.

— Я желаю никогда тебя не видеть! Собери мои вещи, отнеси в вертолет, вели его разогреть; пусть меня проводят к Лилии. Кто-нибудь другой, не ты, извращенец чертов.

Рузана, тихо поклонившись, повлекла меня за собой. Мы поднялись по белокаменной лестнице и очутились в покоях Лилии. Лиля уже проснулась и, одетая в свои джинсы и свитер, сидела на кровати и пыталась что-то написать в телефоне.

— Ваня, слава богу!

Она бросилась ко мне, я обнял ее и сказал:

— Мы уходим сейчас же.

— Где мы? Что это такое?

— Я потом тебе все расскажу. Собери свои вещи.

— У меня их нет, все на мне.

— Тогда пойдем. Рузана, отведи нас к вертолету.

— Да, принц, следуйте за мной, пожалуйста.

Мы пошли следом за Рузаной, а Лиля посмотрела на меня вопросительно и одними губами повторила: «Принц?»

— Да они тут все принцы и принцессы, прикинь?..

* * *

В Лондон мы возвратились в пятницу, 17 апреля, около шести часов вечера. Мне было больше не к кому обратиться за помощью, я позвонил Натали и попросил о встрече. Ее голос на том конце провода звучал встревоженно, она пообещала приехать в отель как можно скорее. Мы с Лилей собирали вещи.

— Если честно, Вань, я вообще не понимаю, что происходит, — сказала она, пряча пачки с деньгами в сумку.

— Думаешь, я понимаю? Одно ясно — так или иначе, это королевское семейство приложило руку к моим проблемам. И они сделают еще больше, если я их не остановлю. Ну или не поддамся их воле.

— А как ты собираешься их остановить? — спросила Лиля, сразу поняв, что поддаваться их воле я не намерен.

— Дядя был неглупым человеком, в отличие от меня, — проговорил я. — И если он решил написать о них книгу, значит, так и нужно сделать. К тому же принцесса сказала, что ее семейство не заинтересовано в распространении информации о трафарении. Правда, я так до сих пор и не понял, чем грозит им всеобщая огласка.

Лиля вдруг присела. То есть не просто села отдохнуть на диванчик, а именно присела — на самый краешек, как будто озарившая ее мысль унесла с собой все силы.

— Ваня, а я, кажется, поняла… В вертолете ты сказал, что они принимают активное участие в межгосударственных отношениях. А если это о них все?

— Не понял тебя.

— Ну ты новости смотришь?

— Не особо.

— Ваня, ты в каменном замке живешь?

— Ну мне не интересно. Какое отношение ко мне лично имеет все то, что по новостям передают?

— Судя по всему, самое прямое.

— Объяснить можешь?

— Ну смотри. Есть несколько государств, которые не в силах заработать деньги законным путем. У них не развита экономика, у них нет своего валового продукта, налоги пополняют казну не на достаточном уровне, чтобы содержать территорию в порядке и обеспечивать социальную политику. И что происходит? Такие страны не хотят развивать свое производство, потому что у них есть кое-что другое. У них есть ресурсы — нефть, газ. Они продают это и зарабатывают только этим. Государства, которым хватило ума развивать и собственный продукт, и зарабатывать на природных богатствах, живут очень хорошо, но их очень мало, катастрофически мало. Эти государства прекрасно защищены от скачков цен на нефть — у них есть на что жить в случае, если их природный ресурс на пару лет обесценится. Они даже продавать его не будут. А вот те страны, в которых нефть основной источник дохода, как правило, страдают, ибо потребности есть, а удовлетворять их нечем. И что они делают? Они предлагают еще более уникальный продукт — защиту мира от терроризма, который, на минуточку, вылезает из той же проблемы. Это сродни борьбе с компьютерными вирусами. Помнишь скандал с крупной иностранной компанией, которая производит антивирусы? Типа обнаружили связь между разработчиками вирусов и этой компанией? Антивирусные компании вкладывали миллиарды в разработку вирусов и выпускали на рынок антивирусы, чтобы быстро заработать на панике. Также и эти государства — они порождают зло, которое потом убивают. Они вкладывают огромные деньги в финансирование терроризма, чтобы он стал по-настоящему угрозой, и сосут деньги с мирных, тихих государств, у которых есть деньги. Зря, что ли, террористы нападают только на богатые страны? Бедные им не нужны. Бедные страны будут собирать свои трупы и хоронить их, обливаясь слезами, ибо платить за свою безопасность им нечем. Внимание, вопрос: откуда у этих нищих стран, которые питаются нефтяными доходами, огромные средства на финансирование терроризма?

— И откуда же?

— В последнее время популярность обрела теория, согласно которой существует какая-то тайная организация, плетущая заговор. Они помогают деньгами террористам и странам, которые нуждаются в таком финансировании. В обмен же получают очень дорогие ресурсы почти даром — нефть, газ, землю. Они же помогают деньгами странам с дефолтом, чтобы протолкнуть в них законы и нормы, которые помогут развить в них свой бизнес. Скупают там за бесценок землю, инфраструктуру, строят заводы и хранилища.

— Ну и что? Пусть покупают, пусть строят. Нам-то что?

— Ваня, ты идиот! Они могли бы покупать по обычным ценам и земли, и ресурсы. Но им это неинтересно. Они готовы сжечь страну дотла, оплатить сотни терактов, чтобы страну разбомбили сильные государства, а потом приходят туда, в пепелище, и предлагают голодным людям черствый хлеб. И люди берут, потому что выбора у них нет.

— Подожди. Зачем этим нищим государствам все это? Не проще ли попросить помощи?

— Помощь безвозмездна, — ответила Лиля. — За помощь пять гектаров земли себе не оттяпаешь.

— Ты думаешь, принцесса и компания финансируют терроризм?

— А откуда у них деньги на покупку стольких земель? Откуда у них столько денег? Ты говорил, что у них почти во всех странах есть земли.

— Но это со слов принцессы, — возразил я.

— А к чему ей понтоваться этим?

— Ну тоже верно.

Если Лиля права, то получается вот что. Помимо того, что мне предлагалось стать владельцем всех этих земель, купленных на черствый хлеб для нищих, я должен был еще прикладывать усилия к расширению владений королевства. Только не понятно — зачем? Одно дело, если бы у принцессы были внуки, кому передать все это. Совершенно другое дело — передавать все, что заработано, пусть несправедливым и неэтичным путем, какому-то левому Ване Данилову, который может все это спустить с молотка и прогулять за пару десятков лет. В общем, с этим не совсем понятно, но как-нибудь я разберусь. Может быть, дядя в рукописи это написал.

Мы собрали вещи и спустились в лобби. Служба сервиса отеля отправила наши чемоданы в аэропорт. Мы забронировали частный самолет в Дрезден, под все теми же вымышленными именами. Вылет через пять часов.

В лобби нас уже ждала Натали.

Как и в прошлый раз, часть лобби отделили от посетителей охранники, и мы уселись за столик, на котором уже стоял кофейник и три чашечки для кофе. Погода в Лондоне стояла прекрасная, осадков не предполагалось, и Натали была в легком брючном костюме цвета слоновой кости. Солнце уже садилось, но ее глаза были надежно спрятаны под темными очками. Из лобби не просматривалась улица — окна были заставлены огромными горшечными цветами, даже пальмами. Или как они там называются — большие кустистые растения высотой в человеческий рост?

— Где вы были? Я звонила, никто не отвечал! — первым делом спросила Натали.

— Нас похитили, — сообщил я. — Но уже отпустили. Натали, мне нужна ваша помощь.

— Как похитили?..

Пришлось рассказать Натали про наше похищение. Однако, когда я подошел к части принудительного изъятия моего семени, продолжать мне как-то расхотелось. Об этом я еще не рассказал и Лиле, и, собственно, не знал, как это все рассказать. В этом моей вины не было, но отчего-то я чувствовал себя виноватым и… немного грязным, что ли. В общем, я соврал:

— Каким-то образом им удалось взять мое семя и оплодотворить девушек…

Лиля немного напряглась, но я сжал ее ладонь, и она успокоилась, хотя бы с виду. Я знал, что к этому разговору придется вернуться, но это будет позже.

Какое-то неудобное чувство возникло внутри, как будто непереваренная пища тычется тупыми углами о стенки желудка. Я отмахнулся от него, не придав значение, очень много разных событий навалилось, с которыми нужно разобраться здесь и сейчас.

Постепенно мой рассказ перетек в настоящее время, и я сказал:

— План такой. Мы летим в Германию, я забронировал нам домик на три недели. Там я закончу работу над рукописью и буду готов ее опубликовать. Натали, мне нужна помощь. Можете вы сделать предварительную работу — договориться с литературным агентом или издательством, предупредить их, что рукопись вот-вот будет? Я не знаю, что и как там делается…

— Я свяжусь с агентом Виви, — пообещала Натали. — Если хочешь, прямо сейчас.

— Делайте на свое усмотрение, но шумихи быть не должно, пока я не закончу работу над рукописью. Мне нужно время все осмыслить и понять. Мне кажется, дядя заложил в рукопись весь фундамент, осталось только занести штрихи.

— А ты знаешь, о чем писать?

— Я думаю, да.

— А какие последствия могут быть, ты представляешь? — спросила Натали с тревогой.

Я кивнул.

— В любом случае я должен завершить рукопись. Вы помните историю моей семьи? Я до сих пор не знаю, кто убил их всех и почему. И сделал ли это тот человек, которого так боялась мама… Но судя по рукописи дяди Вовы, насильник и бывший возлюбленный мамы ни при чем. К тому моменту, когда мою семью расстреляли на Черном озере, этот человек был уже мертв.

— Все так, — согласилась Натали. — Но доказательств этому нет, кроме слов ясновидящей.

— Но он не объявлялся.

— Откуда ты знаешь? Ты прочитал все дневники матери? А что, если он объявился именно тогда, в тот вечер, на Черном озере?

— Я все же думаю, что с моей семьей расправились Морозцевы-Схороходовы, не знаю почему, но уверен — это они.

Натали задумалась. Она долго думала, а потом сказала:

— У меня нет ответа на этот вопрос, но, возможно, он есть в рукописи. Прочитай внимательно последнюю страницу романа, в которой Виви завещает тебе закончить книгу. И еще обрати внимание на то, что у него было и время, и шанс закончить ее, но он этого не сделал. Это должен сделать ты.

Лиля достала из сумки рукопись и дала мне. Я перевернул рукопись и прочитал последнюю страницу.

Я очень долго писал эту маленькую книжицу. В ней — история моей семьи. Тех людей, которых я считал своей семьей, поскольку кровного родства между мной и большинством близких мне людей нет.

Мой племянник (вы могли читать о нем в романе — Джон) — тот человек, который завершит эту книгу и определит, сколько у нее будет читателей. Я не думаю, что Джон пойдет против моей воли и у романа будет меньше трех читателей. Но будет ли четвертый и миллионный, решать только тебе, Джон.

Ты вправе завершить этот роман так, как считаешь нужным. Ты можешь написать, что все в этом романе вымысел, удалить эти абзацы и заработать на продаже книги денег. А можешь дописать главу двадцатую, финальную. Потому что все действительно зависит от тебя. Как бы сильно ни хотели эти люди управлять природой, она все равно их победила.

Трафарения — умная болезнь. Я и ты тому подтверждение.

Итак, что будет дальше?..

Глава 7

Глава двадцатая в романе появилась.

Признаюсь честно, когда я прочитал последнюю страницу рукописи дяди, я ничего не понял. Но чтобы не показаться слишком уж тупым перед Натали и Лилей, я кивнул с умным видом.

В последний момент мы с Лилей передумали и полетели не в Дрезден, а в Амстердам, откуда доехали до городка Ден-Хелдер в провинции Северная Голландия. Нас уже ждал подготовленный одноэтажный домик на берегу Северного моря. В нем было самое нужное — спальня, кухня, гостиная и рабочий кабинет. Раз в неделю приходила женщина, которая меняла постельное белье, стирала вещи и убирала дом, пока мы с Лилей гуляли по окрестным лесам или по берегу.

В остальное время я занимался рукописью каждый день по пять-шесть часов. Я выписывал даты и события, сопоставлял их. В конце концов у меня получилась весьма обширная картина, дядя Вова действительно слишком много заложил в роман.

Двадцатой главой роман завершился. У меня было право открыть завесу тайны и рассказать, что все описанное в романе — правда. Или скрыть все и удалить последнюю страницу. И очень долгое время я не мог понять, почему это мой выбор. Нет, теоретически понятно — хотел бы я, чтобы история нашей семьи стала достоянием общественности, или нет.

Но на самом деле все было не так. Дядя Вова оставил мне выбор более важный, чем решить, разрешу ли я людям окунуться в историю нашей семьи. Его замысел был по-настоящему злодейским, и когда до меня наконец дошло, на дворе уже закончился апрель.

Пониманию так или иначе способствовала Лиля. Меня удивила способность этой девушки видеть все сквозь строки. Она могла мыслить и сопоставлять между собой, казалось бы, совершенно ничего не значащие факты. В один из вечеров Лиля пришла к ошеломляющему выводу.

— Я не знаю, кто убил твоего дядю, но я знаю почему.

И я в который раз удивился своей тупости. Всего-то и нужно было сложить два и два, чтобы получить четыре. Но у меня не хватило мозгов, а у Лили, едва она прикоснулась к рукописи, сразу же образовался ответ. Судя по всему, дядя Вова ответил на все вопросы. Осталось только понять.

Видимо, Лиля уже привыкла, что я несколько непроходим, и выделила для меня куски текста, из которых следовало, почему дяде был подписан смертный приговор. Не скрою, читал я со страхом, ведь я все еще был уверен, что в его смерти виноват только я.

История древнего рода берет свое начало с очень давних времен, но, понятное дело, никто не пустил меня в древние архивы, тщательно охраняя тайну появления порока в геноме по типу трафарении.

У меня есть догадки, что это связано с кровосмешением, но это всего лишь догадки. Да и не влияет это на суть нашей истории. В нашей истории важно другое.

С начала XIX века трафарения в высших кругах разных тайных организаций считается показателем голубых кровей. Здравомыслящий дееспособный человек, носящий трафарению, считается высшей элитой. Еще бы! Чтобы он появился, нужен был первый блин комом, как бы ужасно это ни звучало. Но королевская семья прощала себе такую страшную жертву, тем более что ничего с этим поделать было нельзя. Трафарения порождала первый плод нежизнеспособным. Может быть, этим природа намекала, что не нужно детей, нужно, чтобы этот род вымер, унеся с собой в могилу наследственное заболевание. Но королевская семья не могла позволить себе вымереть и рассудила иначе.

Как носители венца королевской крови, поколение за поколением они жертвовали первым ребенком и рождали бесплодных девочек и мальчиков, чтобы породить наследника, четвертого ребенка, который сможет дать потомство. Неся этот страшный крест, королевская семья возвела свою традицию в абсолют.

Если бы члены королевской семьи могли, они бы не впускали в свое поколение чужих, но трафаренийцы не могли производить на свет девочек, которые могли бы стать мамами. Они бы женились друг на друге, порождали бы потомство, правили бы до скончания века. Но трафарения, как и любое заболевание, стремится к жизни, поэтому оставаться в рамках одной семьи оно не согласно.

Королевская семья была вынуждена искать женщин, согласных на такое сложное и жестокое материнство. И находили. Вплоть до середины XX века не составляло труда найти нищую девочку, которая хотела бы стать пусть не правящей, но королевской особой.

Следующий кусок, который мне выделила Лиля, был почти в самом конце.

Иногда людям сложно принять правду. Особенно если эта правда для них неудобна. Отрицать будут до последнего. Сколько раз мы сталкивались с таким — вроде бы и возразить нечего, а признать не можем. Конечно, любая правда останется слухами, пока сам субъект ее не подтвердит, давний закон. И вроде бы дальнейшая жизнь складывается из того, что правда признана, а слов таких никто не произносит. Потому что страшно их произнести.

Королевская семья давно должна была понять, что трафарения — заболевание гордое. И покуда оба родителя не захотят стать частью королевской семьи, ген не сработает. И если первых разносящих маркеров мужчин можно понять — они просто этого не знали, то последующие поколения должны знать. Но нет, не признают. Не признают и до сих пор. Хотя выработали правило, которое следует ровно из гордой природы заболевания: если в семье два маркера и первый не желает присоединиться к королевской семье, его влияние на младшего нужно ограничить, а лучше — исключить вообще.

Остался третий кусок, но я уже все понял. Я понял все, и мне оставалось только прочитать. Я знал, что Лиля выделила всего одну строку. Строку, из которой следует все.

Трафарения — умная болезнь. Я и ты тому подтверждение.

* * *

Как я и предполагал, в России я был в розыске. Однако до моего приезда в Москву приехали мои адвокаты, которым Светлана и в подметки не годилась. Они знали правду и знали, что нужно делать.

У фирмы, которую мне помогла найти Натали, было российское представительство с адвокатами, которые имели право действовать на территории России. Эти люди отстранили Светлану от моего дела и сами занялись процессом.

Мне не разрешали приезжать в Москву, пока присутствовала угроза моего ареста. Каждый день мне на почту приходили отчеты юридической фирмы, в которых содержались описания действий по моей реабилитации.

У следствия не было оснований для моего ареста ни по одному из обвинений. Все, что касалось выдвинутых «Бурлеском» обвинений, было надуманным и не имело под собой ни единой действительной улики. Оснований сомневаться в действительности постановлений суда об аресте было множество, и мои новые адвокаты добились скорейшего пересмотра всех постановлений. В сухом остатке «Бурлеск» обвинял меня в сговоре с агентом с целью причинить ущерб изданию, вроде как ни я, ни мой агент не собирались исполнять договор на тех условиях, которые Алекс подписал от моего имени.

Пока ведется предварительное расследование, я гарантировал следствию, что не покину территории Российской Федерации, иными словами, дал «подписку о невыезде», которую нарушил, что влечет серьезную ответственность. Но мои новые адвокаты сказали, что первое обвинение не имеет под собой оснований, а второе они решат очень быстро. Где-то в середине мая ко мне приехал адвокат, который расставил по полочкам все и рассказал, как мы будем действовать.

Это был серьезный дядька средних лет по фамилии Чармильтон, он говорил на прекрасном русском языке, но был британец, очевидно. Благородный, вежливый до невозможности, он приехал не с пустыми руками, а с корзиночкой цветов для Лили и бутылкой шотландского виски для меня. Его фирме я плачу по четыреста долларов в сутки абонентского обслуживания, и около трех тысяч в сутки набегает за фактические действия и представительские расходы (все до цента расписано в ежедневном отчете с приложением подтверждающих документов). Но тем не менее он посчитал необходимым произвести хорошее впечатление на своего клиента.

— Стоит начать с того, что ваш прежний адвокат отстранена от вашего дела и, судя по всему, вскоре закончит адвокатскую практику вовсе.

— Вы лишили Светлану адвокатской практики? — удивился я.

— Ну что вы! Нам это не под силу, такое решение принимает коллегия адвокатов, которая выдала ей удостоверение. Но, видите ли, Светлана вздумала мешать нам делать свою работу. Мои коллеги первым делом встретились с ней и попросили передать все документы. Новая доверенность ее не устроила, она пригрозила уничтожить документы и сообщила следствию, что вы скрываетесь. До этого момента вы считались без вести пропавшим. Мы посчитали, что ее поведение не отвечает принципам этики, и на всякий случай проверили девушку. Обнаружилась связь Светланы и Королевства. Более того, со своего личного телефона Светлана общалась с Анной-Марией и Вальдемаром и, вполне возможно, докладывала им о том, как ваши дела, а может быть, и получала какие-то распоряжения. Мы предложили Светлане самоустраниться, однако она повела себя строптиво, и мы были вынуждены передать свои подозрения в адвокатскую коллегию. Мы будем следить за развитием событий, но уже знаем, что Светлана отказалась предоставить распечатку своих личных звонков по запросу коллегии.

Для меня эта новость стала шоком. Столько времени я доверял Светлане, рассчитывал, что там, в России, она держит оборону, не дает полоскать в помоях мое имя, а на самом деле она играла сразу на всех фронтах. Не удивлюсь, что она докладывала следователю обо всем, о чем докладывать было не нужно.

— То, как сильно она защищается, делает ей честь. Ей просто стыдно, и она старается хотя бы в глазах других сохранить лицо, но, увы, вряд ли у нее это получится.

Адвокат достал какие-то бумаги, но я сразу дал понять, что не хочу ничего читать. Однако документы взяла Лиля и углубилась в чтение. Мистер Чармильтон продолжил:

— В России у вас четыре ключевые проблемы, Иван. По значимости все одинаковы, поэтому начну с тех, в которых мы уже на верном пути по решению. Ваш предполагаемый арест в связи с нарушением подписки о невыезде. Наша клиентка, Натали Камердинофф, явилась в полицию и призналась, что своими небрежными действиями поставила вашу свободу под угрозу. Она передала послу России в Лондоне ваши страхи и желание найти политическое убежище в Великобритании, она также выразила очень большие сожаления, что не сделала этого раньше. Заявление было подано, однако требуется ваша подпись для документов в суд. Сразу скажу, что нам удалось урегулировать вопрос с обвинениями в адрес Натали Камердинофф, и мы получили предварительное согласие властей на предоставление вам политического убежища. Таким образом, в Лондоне вы находитесь легально, и Российской Федерации известно, где вы. Только поставьте подпись.

Я расписался в документах, предварительно их прочитав. Там было сказано, что в связи с обвинениями от имени главного редактора журнала «Бурлеск» я вынужден скрываться. Поскольку у «Бурлеска» больше ресурсов и возможностей, они давят меня и в суде общей юрисдикции, пытаясь наказать материально, и посылают в полицию различного рода обвинения, которые не имеют под собой реальных оснований, кроме того, я получал угрозы жизни и здоровью, которые остались правоохранительными органами и мои адвокатом не услышаны. На документе уже стояла резолюция «согласовано».

— В соответствии с российским уголовно-процессуальным законодательством замена подписки о невыезде на заключение под стражу должно быть рассмотрено в судебном порядке. Поскольку вы находитесь не в России, так как опасаетесь за свою жизнь и укрылись в политическом убежище, заседание прошло заочно, без вашего присутствия, но в присутствии наших адвокатов. После заявления Светланы, что вы скрываетесь за границей, следствие объявило вас в международный розыск, что позволило провести судебное заседание в ваше отсутствие. Суд отказал следствию в заключении вас под стражу, поскольку не усмотрел в ваших действиях воспрепятствования правосудию. В деле есть ваши показания, новых вопросов у следствия не появилось. Нам удалось доказать, что страну вы покинули легально, опасаясь за свою жизнь. Поскольку время предварительного расследования по заявлению «Бурлеска» прошло, ваши показания в деле присутствуют, однако ничего нового следствию установить не удалось, обвинение не предъявлено и отсутствуют доказательства, что следствие пыталось связаться с вами, и, что важно, срок предварительного расследования не продлялся, производство не приостанавливалось, уголовное дело подлежит закрытию. Сейчас материал об отказе в возбуждении уголовного дела находится в прокуратуре на утверждении, и там дежурят наши юристы, которые сообщат нам, когда прокуратура вынесет решение. По моим данным, это произойдет с минуты на минуту.

— И я могу вернуться в Россию?

— Можете.

— А если меня арестуют?

— На каком основании? Никаких новых обстоятельств обнаружено не было, поскольку дело в суде уже рассматривается. Таким образом, обвинения «Бурлеска» и нарушение подписки о невыезде урегулированы. Теперь переходим к третьей проблеме — иск «Бурлеска» о возмещении убытков в связи с отказом от исполнения обязательств.

— Светлана вам передала суть обвинений?

— Нет, но мы ознакомились с делом в суде.

— Насколько понял я, суть состоит в следующем: я вправе отказаться от исполнения договора услуг, но при этом обязан возместить все убытки заказчику. Верно? То есть все то, что они заявили в иске, они должны доказать. Я правильно понял?

Адвокат Чармильтон посмотрел на меня с сожалением.

— Когда все закончится, мистер Данилофф, я предлагаю вам подать в суд на вашего бывшего представителя. Поскольку позиция, которую сейчас вы мне озвучили, настолько безграмотна, что предложить ее мог только дилетант или человек, который совершенно не разбирается в гражданском праве Российской Федерации.

— Я сейчас не понял.

— Я вам объясню. Тот способ, которым Светлана пыталась избавить вас от притязаний «Бурлеска», мог бы сработать, если бы вы действительно заключили эту сделку и отказались от ее исполнения. Но вы ее не заключали, это сделал ваш агент, превысив при этом полномочия. И у вас есть доказательства.

— О чем вы? Вы хотите сказать, что доверенность Алекса недействительна?

— Она действительна, однако при подписании того контракта он превысил свои полномочия. И позиция в суде должна быть именно такой. «Бурлеску» было известно о вашем нежелании заключать сделки на долгосрочный период, об этом есть не только их письменное подтверждение об информированности, но и ваши интервью в журналах. То есть об этом могли знать все, если бы хотели. Поскольку имеются основания полагать, что «Бурлеск» поступил недобросовестно, а вы — добросовестно, на вашей стороне присутствует неосновательное обогащение, которое вы возвратили истцу. Все права восстановлены, а убытков к вам предъявить они не могут. Чего не скажешь о вашем агенте, именно ему отвечать за последствия. Мы докажем это в суде.

— Мои счета арестованы.

— И это четвертая ваша проблема, с которой наши адвокаты разбираются в Центральном банке. Насколько я могу подозревать, здесь как раз очень серьезно замешана королевская семья, у которой очень хорошие связи в международной финансовой среде. Однако мы полагаем, что у Центрального банка не было оснований подозревать вас в мошеннических действиях, и банк не является организацией, которая вправе возбуждать уголовные дела. Таким образом, мы подадим иск об устранении препятствий во владении, пользовании и распоряжении имуществом и признании акта Центрального банка незаконным.

Так или иначе, я догнал, в чем суть, и доверил английским адвокатам решать мои вопросы. И они успешно с этим справились. В одном из отчетов я увидел, что прокуратура утвердила отказ в возбуждении уголовного дела, что автоматически отменило мою подписку о невыезде, и никаких последствий мое бегство не возымело. Хотя, как я мог догадываться, адвокаты уладили это дело не только тем способом, который мне преподнесли. Судя по восьми тысячам долларов, что списали с меня в качестве «представительских расходов», статьи которых были априори скрыты. По моему запросу фирма была обязана выслать подробный список затрат. Но запрашивать я не стал.

* * *

В начале мая мы вернулись в Москву.

Моя бедная квартира была перевернута вверх дном. Я не знаю, кто и что здесь искал, но искали небрежно, не стараясь скрыть своего интереса. Вещи перевернуты, шкафы выворочены. Мы с Лилей приводили все в порядок до самой ночи, а потом занялись разбором чемоданов. В постель мы завалились уставшие и утомленные. Я взял в руки планшет, чтобы проверить почту и сообщения в «Фейсбуке». Никто мне ничего не написал, но и не ожидалось. Рукопись я отправил только вчера вечером, перед вылетом.

Рукопись законченной книги теперь была у литературного агента, у Натали и у нескольких журналистов, которых Лео подпряг на рецензии. Рецензии были проплачены, мне покажут их до публикации. Но рукопись достаточно объемная, чтобы ждать результатов сегодняшним вечером. Я просматривал ленту новостей на «Фейсбуке», а Лиля уютно расположилась у меня на груди.

— Кто это? — спросила она и ткнула пальцем в экран, на котором была новость, что Ольга Волошина подружилась с какой-то Вероникой Сергеенко.

— Ольга или Вероника?

— Они обе тебе знакомы?

— Нет, только Ольга, — ответил я лаконично. Только не это. Зачем я вообще полез в этот «Фейсбук»? И зачем он сообщает мне, что Оля подружилась с Вероникой?

— Судя по твоему молчанию, Ольга и есть та самая бывшая, — резюмировала Лиля.

— Да, Оля — моя бывшая девушка, — ответил я. Что тут скрывать? Не знаю, насколько актуально говорить об этом, но наверняка у Лили есть вопросы. Сейчас, когда «Фейсбук» нам о ней напомнил, точно есть. И я не ошибся.

— Расскажи мне о ней, — попросила Лиля.

— А что тебе интересно?

— Все, что ты считаешь нужным рассказать.

Я вздохнул и начал, подбирая слова:

— Оля случилась несколько лет тому назад. Я называл ее Чудом. Она была в моей жизни недолго, но ярко. Мы расстались плохо. На протяжении всех наших отношений я не был уверен в ней до конца и, измучившись, пошел на совершенно детский эксперимент. У меня в тот период было много свободного времени. В общем, мы познакомились с ней на сайте знакомств, и там же я написал ей под другим именем, с другой анкеты, где было левое фото и левые данные. Я думал, что мы вместе, а она так не считала и ответила мне, ну, то есть не мне, а этому левому человеку, что совершенно свободна и не ищет отношений, зато ищет чего-то легкого, без напряжений и выноса мозга. Меня это убило. Я сам предложил расстаться, не стал говорить ей о своем низком поступке, но выводы сделал.

— Тебе было больно? — спросила Лиля тихо.

— Да. Было очень больно, но это было давно.

— И вы по-прежнему друзья на «Фейсбуке»?

— Да, а что такого в этом?

— Нет, ничего. Я просто спрашиваю, — проговорила Лиля. — Поскольку ты рассказал мне об Ольге, давай я расскажу тебе о Мише, если тебе интересно.

— Расскажи.

— Миша был хорошим парнем, пусть и не хватал звезд с неба. Работал, учился на втором высшем, увлекался рыбалкой. Очень любил с друзьями ездить рыбачить за город. Нам было хорошо вместе, пока я не поняла, что мы так и не сошли с ума. Мы стали жить вместе просто потому, что было тяжело встречаться то у меня, то у него. Но реальной потребности в этом не было, он не просил, я не настаивала. Он был хорошим, но я не чувствовала себя одинокой, когда его не было рядом. В общем, все могло сложиться, но не было того, ради чего люди вместе, и я сама предложила не задерживаться на этом пути. Он со мной согласился. Мы пожелали друг другу счастья и расстались. Тихо и спокойно.

— И по-прежнему дружите на «Фейсбуке»? — с улыбкой спросил я.

— Нет, не дружим, — ответила Лиля. — Там только те люди, которые мне по какой-то причине нужны и важны. Миша человек неплохой, ничего плохого мне не сделал, но это прошлое, которому нет места в настоящем.

— Ты так серьезно воспринимаешь эту социальную сеть?

— А ты воспринимаешь ее не серьезно?

— Ну как… Там есть люди, которые в любой момент времени могут понадобиться. Зачем же их удалять?

— Чтобы отпустить прошлое и начать жить настоящим, планировать будущее… Я не права?

— Ну я не думаю, что это настолько серьезно, — ответил я. — Я общаюсь только с теми людьми, с которыми хочу общаться. И поддерживаю контакт с ними. А остальные так, в пассиве.

— Логика в твоих словах есть, спорить не стану.

Мы закончили на том обсуждение своих бывших. Не сказать, что этот разговор был мне приятен, и, честно признаться, что-то внутри засвербело от мысли, что Лиля вот так же, как и сейчас, была в объятиях другого мужчины. Какое-то чувство собственничества (может, я правда королевская особа?) взыграло во мне, подняло свою несправедливую голову и даже породило некоторые мысли.

А что, если она захочет вернуться к Мише, с которым было тихо и спокойно? Не так, как со мной? Все эти королевские интриги, трафарения… Может быть, я даже чем-то хуже того самого Михаила? Что, если Лиля придет к выводу, что лучше тихая спокойная жизнь с хорошим парнем Мишей?

Несмотря на жуткую усталость, я прокручивал в голове эти мысли, пытаясь понять: а что я буду делать, если Лиля однажды скажет: «Мы так и не сошли с ума, давай не задерживаться на этом пути»? Что я буду делать?

Я никак не мог уснуть и вышел на балкон подышать воздухом. У меня не было глупых страхов и прочей ерунды, но, признаюсь честно, мысль о том, что Лиля меня бросит, была мне неприятна. Тут же всколыхнулась моя гордость, которая, выпятив губу, сказала что-то вроде: «Если бы ты следовал рамкам, жил бы одним днем, ничего подобного тебе бы переживать не пришлось. А теперь сиди на пороховой бочке и думай, идиот». Но, что самое удивительное, мне было плевать на свою гордость и ее советы. Больше меня волновал истинно эгоистичный вопрос: как я буду жить без Лили?

За эти два с лишним месяца она стала для меня по-настоящему родной и, наверное, незаменимой. Чувствует ли она то же самое ко мне? А ведь я даже не могу подобрать аргументов, по которым я сделал вывод о ее незаменимости, я даже не могу сформулировать, что мне в Лиле нравится. Да все! Как она улыбается, как готовит еду, как принимает душ, как спит, как выглядит, когда просыпается, как красит ногти и как смешно морщит личико, когда ее не устраивает отражение в зеркале.

Она не сказала, сколько времени ей понадобилось, чтобы понять, что с Мишей у них нет связующего звена. А сколько ей времени нужно осознать, есть ли оно между нами? Судя по тому, что они стали жить вместе, когда им надоело ездить друг к другу, на это должно было уйти какое-то время. Недели? Месяцы? А если Лиля прямо сейчас думает о том, что со мной она просто теряет зря время? Что я могу сделать, чтобы доказать обратное? Я знаю, что я должен что-то сделать, ведь не смогу просто так забыть её и все, что было между нами…

На балконе я замерз, хотя ночь была теплой. Ноги окоченели, наверное, от переживаний. Я не знаю, замерзают ли ноги от переживаний? Я вернулся в кровать и обнял Лилю, теплую, сонную, родную.

Ну и как я буду без нее?

О том, что у Лили могли быть мысли в таком же русле, я даже не подумал.

* * *

Их было четверо: трое мужчин и одна женщина. Женщина внушительного вида, полная, высокая, с забранными назад черными волосами, в черном строгом костюме, на высоких каблуках и с непроницаемым лицом, которое строгой косметической кистью приведено в соответствие с ее профессиональной деятельностью. Глядя на эту женщину, можно сразу сказать: она очень серьезный адвокат и занимается очень серьезными делами. Мужчины рядом с ней не выглядели важными и деловыми от природы, скорее, их деловой вид был напущен ситуацией. Как-никак арбитражный суд, судебное заседание, серьезный иск, любимый клиент и опасные противники-ответчики в лице троих адвокатов из иностранной компании.

Адвокат Генри Чармильтон на этом судебном заседании присутствовал лично. Я и Лиля встретились с ним в девять утра в кафе «Старбакс» неподалеку от Арбитражного суда города Москвы, на Большой Тульской улице, взяли по кофе и устроились за столиком. Беседа протекала плавно, но я нервничал. Адвокат выглядел спокойным, но это нисколько не усмиряло моего волнения.

— Нашими специалистами проведена серьезная работа по оценке доводов истца, — доложил мне Чармильтон. — На предварительном судебном заседании присутствовала ваш бывший адвокат, однако на первом судебном заседании присутствовали уже наши юристы. Судья нам попалась очень хорошая. Шинкевич Татьяна Вадимовна, молодая, красивая женщина, наверное, о таких женщинах мечтают иностранцы, подыскивая себе жену в России… Мы собрали на нее досье и можем вас уверить: судья Шинкевич не вынесет решение под каким-то давлением, она сама всех раздавит. Пока она не разберется в ситуации, ни одна из сторон не будет для нее приоритетной. Она вынесла множество решений против прецедентов, поскольку в реальных экономических условиях иное решение было бы несправедливым. Это достаточно нетипично для российских судов, которые любят выносить решения по утвержденным Верховным судом позициям, несмотря на то, что Верховный суд излагает лишь позицию и обращает внимание на то, что судья должен разобраться и установить истинные обстоятельства дела, а не действовать по шаблону. Татьяна Вадимовна — настоящий профессионал. Она тактичная, вежливая, вдумчивая и очень умная.

Закончив с дифирамбами судье (как будто она могла нас услышать), Чармильтон приступил к обсуждению дела. Вернее, каких-то процессуальных вопросов, на которые мне было плевать, но перебивать его я не осмелился.

Лиля слушала очень внимательно.

— На первом судебном заседании судья оценила объем доказательств и запросила дополнительные. «Бурлеску» было велено представить документы, подтверждающие убытки — договоры аренды с площадками, фотографами и прочие; мы обязаны предоставить доказательства превышения полномочий представителем. Судья сказала, что времени растягивать удовольствие у нее нет, поэтому все, чем стороны могут подтвердить свою позицию, нужно принести на это заседание. Я думаю, сегодня Шинкевич вынесет решение.

Это меня напугало — одно дело, когда до решения есть время, пусть много, пусть неизвестно, когда и что, совсем другое осознать, что сегодня, через несколько часов, все кончится.

— А мы сможем обжаловать решение? — спросил я.

— Сможем, но давайте будем рассчитывать, что это придется делать «Бурлеску».

К залу судебного заседания мы подошли за десять минут до начала процесса. Адвокат сказал, что на процессы к судье Шинкевич не принято опаздывать, она никогда не нарушает графика, только в исключительных случаях, которые действительно исключительные. Мне это ни о чем не сказало, я полагал, что судебные заседания всегда начинаются в то время, когда суд их назначил. В противном случае зачем назначать вообще?

Эти четверо уже были там. Чармильтон и еще двое моих адвокатов, которых мы встретили у лифтов на первом этаже, приветствовали коллег и противников, я только кивнул. Мы с Лилей оделись как на похороны — я в черный костюм, специально для таких случаев приобретенный, а Лиля в черное трикотажное платье.

Мы вошли в зал, который был точной копией залов судебных заседаний, которые показывают в фильмах: огромных размеров, с просторным местом для зрителей, отделенным низеньким заборчиком. По левую и правую руку от внушительного стола судьи на возвышении — два стола для истца и ответчика, за которыми вполне свободно разместились мы (слева) и четверо представителей истца.

Ровно в 10.00 в зал вошла судья в черной мантии. Блондинка с умным лицом, серьезным, но не строгим выражением, она поздоровалась, пригласила участников занять свои места и начала процесс.

Она назвала судебный состав, стороны, спросила о ходатайствах и отводах, после получения ответов удостоверилась, что все приготовления завершены успешно, и раскрыла папку с делом.

— Итак, приступим, — сказала она.

Лиля сидела в первом ряду на нашей стороне и кивнула мне успокаивающе. У меня взмокли ладони.

— Согласно исковому заявлению истец, модный дом «Бурлеск», требует с физического лица, Ивана Данилова, убытки в связи с отказом от договора услуг. Размер убытков истцом уточнен, на момент рассмотрения арбитражным судом составляет семь миллионов двести пятьдесят тысяч рублей. В качестве подтверждения величины убытков суду представлены договоры аренды, оказания услуг, поставки. Истец обосновывает, что все указанные договоры были заключены с условием, что в рекламной кампании будет участвовать именно ответчик. Истец, поясните суду, почему вы считаете, что рассмотрение данного спора подведомственно арбитражному суду, а не суду общей юрисдикции?

Внушительная дама по фамилии Орлова поднялась со своего места и проговорила:

— Уважаемый суд, участники судебного заседания, истец обращался в суд общей юрисдикции с настоящим иском, однако суд общей юрисдикции указал, что им это дело неподсудно, поскольку затрагивает экономические отношения. В силу закона споры о подведомственности недопустимы, и мы полагаем обоснованным обращение в арбитраж- ный суд.

— Понятно, — ответила судья. — С судом общей юрисдикции арбитражный суд согласен. Несмотря на то что ответчик не является юридическим лицом или индивидуальным предпринимателем без образования юридического лица, исковое заявление содержит предмет спора, связанный с экономическими отношениями, и будет рассмотрено арбитражным судом по существу. Ответчик возражает против исковых требований?

Встал адвокат Чармильтон.

— Уважаемый суд, участники процесса, ответчиком представлен отзыв на исковое заявление, в котором оспорено право ответчика на убытки, поскольку сделка совершена с превышением полномочий агента. Несмотря на то что агент действовал от имени принципала, в настоящей сделке отсутствуют права и обязанности на стороне ответчика. Сделку ответчик не признал, все полученное по ней возвратил сразу же, как только получил, согласия на заключение долгосрочного контракта не давал. Об ограничении сроков обязательств истец был проинформирован, что подтверждается доказательствами — прошлые отношения, письма ответчика, которые прилагались к каждой сделке. Все эти основания истцы должны были оценить перед тем, как согласовывать сделку.

— Почему ответчик не выдал доверенность, в которой ограничил права доверенного лица? — спросила судья.

— Согласен, уважаемый суд, ответчик должен был прописать в доверенности такое ограничение, — сказал мой адвокат. — Однако в силу того, что он не является индивидуальным предпринимателем и юридическим лицом, не имел опыта в подобных делах. Он обратился к нотариусу, нотариальная контора составила доверенность с таким объемом прав, и ответчик ее подписал, но позже, заметив, что в ней неограниченные полномочия, лично информировал своих возможных заказчиков об ограничениях. К тому же эти ограничения не распространяются на все отношения, от имени ответчика агент заключал долгосрочные сделки — договор с банком, компанией по предоставлению услуг мобильной связи, салоном красоты и прочими хозяйственными организациями.

— Не вижу причин, препятствующих описать в доверенности ограничение на срок по сделкам, где ответчик будет выступать как исполнитель, — не согласилась судья. — В чем дело? Ответчик, поясните суду причины, по которым вы не признаете сделку, совершенную на год? Насколько суд может усмотреть из ее содержания, это долгосрочный контракт, по которому вы оказываете услуги как модель. Разве эта сделка не выгодна вам?

Я ждал, когда ответит адвокат, но судья смотрела прямо на меня, внимательно и серьезно. У меня пропал голос. Я, следуя примеру адвокатов, встал и сказал:

— Я… Я не знаю, что сказать.

— Скажите как есть, — велела судья. — Почему вы не хотели сделку на год?

— Потому что она была на год, — ответил я. — Я не могу гарантировать, что исполню ее.

— Почему?

— Меня могут убить, — ответил я.

Адвокат Орлова широко улыбнулась, ее подхалимы прыснули. Судья смотрела мне прямо в глаза немигающим взором, от которого у меня пересохло в горле. Я не смогу больше ответить ни на один вопрос, просто физически не смогу. Я залился краской и почувствовал, как к горлу подкатил ком, который я был не в силах сглотнуть.

— Представители истца, вы полагаете настоящий процесс смешным? — спросила судья, оставив меня на несколько мгновений, которых ей хватило, чтобы пристрелить взглядом всех четверых. Улыбка сползла с лица адвоката Орловой.

— Ответчик, — вновь обратилась ко мне судья, — у вас есть реальные причины полагать, что вас могут убить?

— Да, — выдавил я.

— Вы можете суду пояснить подробнее?

— Позвольте мне, уважаемый суд, — вступил адвокат Чармильтон. — Ответчик на самом деле считает, что его жизни угрожают. В тысяча девятьсот девяносто девятом году всю его семью расстреляли, когда они были на пикнике недалеко от своего загородного дома в Орехово-Зуеве, это дело широко освещала пресса, это мы не полагаем нужным доказывать. Убийца не найден до сих пор. На самом деле, нет даже подозреваемых. Ответчик не был убит, однако убийца сказал ему, что вернется за ним. На протяжении всего этого времени ответчик не мог избавиться от страха быть убитым в любой момент, поэтому все свои обязательства он принимал только на текущий день, чтобы исполнить их надлежащим образом и, в случае, если будет убит, не оставить неисполненных обязательств. Об этом известно всем и в том числе истцам.

— Возражаю! — вскочила адвокат Орлова. — В первый раз об этом слышим.

— Это было опубликовано в средствах массовой информации? — спросила судья.

— Да, уважаемый суд, в тысяча девятьсот девяносто девятом году было около двухсот публикаций, — ответил мой адвокат. — Более того, издание «Деловая мода», публикующее деловые новости из мира моды, несколько месяцев назад писало о настоящем деле, в статье подробно приводился анализ причин, по которым ответчик мог отказаться от такой сделки. Они также указали, что само издание «Деловая мода» знало об ограничениях по работе с Иваном Даниловым, именно поэтому не имело возможности заключить с ним контракт, поскольку все свои сделки планирует наперед.

— Истец, вы знали о причинах ответчика? — обратилась судья к Орловой.

— Нет, уважаемый суд, это было нам неизвестно. Если бы мы знали, конечно, мы бы не предложили такой контракт и не стали бы предпринимать действия по его исполнению. «Бурлеск» не является компанией, которая привыкла тратить время и ресурсы впустую.

— Как вы согласовывали договор? — спросила судья.

— Ровно так же, как и все остальные договоры, — ответила адвокат Орлова, — выслали проект договора на электронную почту агенту, получили от него комментарии, внесли необходимые правки, после чего агент приехал в офис и подписал итоговый документ.

— В своих комментариях агент указывал на то, что ответчик, возможно, будет против договора на год?

— Нет, уважаемый суд.

— Ответчик, — снова повернулась ко мне судья, — вы заявляли в полицию о своих подозрениях?

Я все еще стоял с пересохшей глоткой. Я не чувствовал своего тела, возможно, я даже обмочился от страха, но не знал об этом.

— Еще в девяносто девятом году, — ответил я, — мой дядя писал заявление.

— Ваш дядя?

— Законный представитель, — пояснил адвокат Чармильтон. — Напомню, что у ответчика в тот день погибла вся семья, родители, брат и сестра. Брат отца ответчика, Владимир Данилов, на пикнике отсутствовал. Поэтому выжил, однако несколько месяцев назад он при странных обстоятельствах погиб.

Судья некоторое время смотрела на меня и молчала. А потом сказала:

— Суд объявляет перерыв, десять минут.

Она встала с места и ушла в комнатку позади своего стола. Адвокат Чармильтон положил мне руку на плечо и сломал мои окаменевшие ноги, я рухнул на стул. Тут же образовалась Лиля, которая сунула мне в руку бутылку с водой.

— Все плохо? — спросил я.

— Нет, суд устанавливает обстоятельства, — ответил адвокат.

— Ты молодец, — улыбнулась мне Лиля. — Держись! Я с тобой, что бы ни случилось.

В зал заглянула секретарь судьи.

— Представители сторон, зайдите, пожалуйста, к судье.

— Иван, идемте, — адвокат Чармильтон потянул меня за локоть в кабинет к судье.

Я встал и пошел за ним на негнущихся ногах. Перед входом я обернулся и бросил взгляд на Лилю — она смотрела тревожно. Но увидев мой взгляд, улыбнулась и кивнула, мне стало немного легче.

За дверью оказался коридорчик, в котором стоял стол, за столом сидела секретарь, молоденькая девочка с милой улыбкой, рядом с ней стоял молодой человек в костюме и с жутко деловым видом. Кабинет судьи находился дальше, дверь была открыта. Втроем: я, адвокат Чармильтон и адвокат Орлова — мы вошли в тесный, но уютный кабинет судьи Шинкевич.

Она была без мантии, оказывается, под мантией есть другая одежда — в данном случае нежно-розовая блуза и, конечно, что-то еще ниже пояса, но я не рассмотрел, поскольку судья сидела в глубоком кожаном кресле за ореховым массивным столом, закрытым со всех сторон. Напротив судьи стояли два кресла, на одно из них меня, словно ребенка-идиота, усадил Чармильтон, на другом устроилась адвокат Орлова.

— Коллеги, — сказала судья, — я нашла несколько статей по поводу событий девяносто девятого года и озвученную адвокатом ответчика статью в журнале «Деловая мода». Сейчас я предлагаю обсудить мировое соглашение.

— Истец не согласен с мировым соглашением, — твердо заявила адвокат Орлова.

— Не будьте так категоричны, Римма Витальевна, — мягко улыбнулась судья. — Суд в настоящий момент не рассматривает это дело и не руководит процессом. Этот разговор конфиденциален, между нами. Я всего лишь хочу предложить вам вариант, который, возможно, устроит все стороны. Однако для этого мне нужно, чтобы и истец, и ответчик были готовы выслушать и услышать мое предложение. Судя по всему, у ответчика действительно есть основания полагать, что его жизни угрожают. И с вашей стороны, как субъекта гражданских правоотношений, такое отношение к обязательствам похвально. Я не думаю, что у истца есть другое объяснение причин, по которым ответчик отказывался от долгосрочных обязательств. То, что написано несколько месяцев назад в заявлении, размещенном на сайте «Бурлекса», несостоятельно, и в процессе мы это рассмотрим, если вы настаиваете.

Я вспомнил, что «Бурлеск» обвинял меня в политической подоплеке. Они видели мой отказ от сотрудничества в свете политических событий, вроде как я не хочу работать с генеральным директором, украинцем. На самом деле смешно.

— Таким образом, причины у ответчика весьма уважительные. Хотя я не понимаю, почему вы, Иван, не подали заявление в правоохранительные органы снова, не добиваетесь продолжения расследования. Уголовное дело не может быть прекращено, если по-прежнему есть угроза жизни. Вам стоит об этом подумать и предпринять меры. Загонять свою жизнь в рамки одного дня, на мой взгляд, не совсем правильно, но это лишь мое мнение. Вместе с тем, должна заметить, что, несмотря на ваши уважительные причины, это не служит основанием для признания доверенности недействительной. Скорее всего, имело место какое-то превышение, но доказать это будет довольно сложно. Хотя, повторюсь, суд еще не исследовал всех доказательств, возможно, это доказано. Истец, ваша позиция, без подробного анализа, также вызывает некоторые вопросы. Да, вы представили документы, подтверждающие убытки. Да, действительно, вы согласовали со своими контрагентами, что места для фотосессий арендованы для съемок с участием ответчика, да, фотографы согласились снимать именно ответчика, ваша кампания построена на конкретной личности. Но насколько справедливо ваше утверждение, что убытки имеют место именно в таком размере, какой заявлен? Суду предстоит разобраться в этом, оценить каждый представленный договор и решить, действительно ли личность ответчика существенна настолько, что использовать закупленное без участия ответчика никак нельзя, учитывая, что вы по-прежнему ведете деятельность и используете такие же ресурсы. И надо будет проверить экономическую реальность и обоснованность сделок. Не берусь утверждать, но, по-моему, двести пятьдесят тысяч рублей за час аренды номера отеля, пусть пятизвездочного, дороговато.

— Мы представили документы, подтверждающие как фиксацию стоимости в договоре, так и факт оплаты, — сказала адвокат Орлова.

— Возможно, вы переоценили свои результаты, почему вы не хотите допустить эту мысль? Стороны, уважаемые коллеги, я понимаю, что вы пришли в суд с обоснованной позицией, вы полагаете ее справедливой и доказанной. Но суд разрешает дело по внутреннему усмотрению, и здесь хоть и экономические отношения, но речь о физическом лице. Арбитражный суд практически никогда не учитывает человеческий фактор, поскольку стороны в основном юридические лица, не испытывающие волнений и чувств, но здесь дело особенное. Поэтому я предлагаю такой вариант…

* * *

Судья Шинкевич придумала справедливое решение, с которым я был согласен. Адвокат Орлова согласовывала позицию со своим клиентом почти два часа, за это время судья успела рассмотреть четыре дела и вышла к нам. Она не выглядела уставшей, хотя я валился с ног всего лишь от одного заседания. Какие же необыкновенные люди эти судьи! Просто невероятно сильные. Они постоянно в эпицентре конфликта и так умудряются жить.

— Вам удалось получить ответ от вашего клиента? — спросила судья.

— Увы, пока нет, — ответила адвокат Орлова, не отнимая телефона от уха.

— Вам нужно узнать ответ в течение двадцати минут, после чего мы продолжим судебное заседание, — ответила судья. — Ваш клиент либо принимает соглашение, либо нет. Вы также можете переформулировать условия, только получите ответ, чтобы мы могли закончить.

— Клиент спрашивает, готовы ли мы вынести решение?

— Мы не готовы, поскольку не исследовали дело, но сегодня, я полагаю, мы закончим с этим вопросом.

Еще спустя час адвокат Орлова сказала, что «Бурлеск» принимает мировую и она уполномочена подписать соглашение. Она подписала соглашение, сухо попрощалась и ушла.

Мы вышли из здания суда, Генри Чармильтон улыбался.

— Я говорил, что судья Шинкевич во всем разберется!

— И вы были правы.

— До связи, Иван, у нас еще несколько незавершенных вопросов, но я рад, что этот вопрос мы закрыли.

— Я тоже, правда. Спасибо вам!

Адвокат сел в машину и уехал. Я припарковался возле торгового центра. Мы с Лилей немного погуляли по магазинам, съели по порции замороженного йогурта и поехали домой. Лиля светилась от счастья. Она была за меня рада.

Мы еще раз вернулись к разговору о прошлом, и я ответил на вопросы Лили. У меня вопросов к ней не было, я решил, что просто не хочу знать, что она испытывала к своим бывшим парням. Когда мы закончили этот разговор — Лиля сама сказала, что больше у нее вопросов нет, — я улыбнулся. Наконец-то между нами все прояснилось.

— Спасибо за откровенность, — сказала она, и мне показалось, она была рада.

Я тоже был рад. Я чувствовал себя свободным, независимым и сильным. А еще я чувствовал себя любимым.

Но оказалось, что жизнь подкинет мне еще одно испытание.

* * *

Последний роман Майкла Камильтона выйдет 25 июля в Великобритании, США, России, Германии и Италии. Остальные страны обещали подтянуться к осени.

Мы получили на новую книгу две превосходные рецензии. В одной восхвалялся мой дядя. Автор рецензии вдохновенно описывал Майкла Камильтона, превозносил его талант писать так, что хватало за душу. Лео сказал, что этот рецензент пишет для дамских журналов, в которых надо много чувств и хвалы, иначе дамочек просто не расшевелить на покупку книги.

Вторая рецензия была емкой, но понравилась мне куда больше.

Так получилось, что последний роман Майкла Камильтона дописал и опубликовал не сам автор, а его племянник. Майкл Камильтон трагически погиб, не успев закончить работу. Но он успел написать достаточно, чтобы его племянник, единственный родственник, смог закончить книгу и издать ее.

Это роман завершающий, и это видно с первых строк, где автор говорит: «Наверное, более личной истории я написать бы и не смог…». Самое личное всегда последнее, когда рука натренирована, а сила духа позволяет рассказать о своем. В этом романе нет даже намека на достоверность сведений, но опровергнуть что-либо практически невозможно. Даже те, кто не знает авторский стиль Камильтона, сразу поймут, что так искренне лгать невозможно.

Эта книга расскажет об одиночестве автора, о его единственной любви и о трагедиях в его семье. Сам того не желая, Майкл Камильтон стал частью большого заговора еще до своего рождения. Есть все основания полагать, что трагическая гибель автора связана как раз с тем, что он написал эту книгу, в которой указал на виноватых. Несмотря на то, что в романе не названы реальные имена, все очевидно.

Последняя глава написана племянником автора, Джоном Камильтоном, который расставил точки и акценты.

На официальный сайт дяди пришло очень много писем, мы с Лилей не успевали даже просто открывать их все. Люди писали слова благодарности мне за то, что я закончил книгу и вот-вот выпущу ее в свет. Честно говоря, я ожидал, что на меня обрушатся лавины гнева: мол, как я мог дописывать за мэтром! Но нет, меня простили и даже были благодарны.

Стартовый тираж в Британии составит 5,5 миллиона экземпляров, в России всего 70 тысяч, но Лео сказал, что издательство выпустит дополнительный тираж, как только пройдет первая волна рекламной кампании.

Согласно мировому соглашению с «Бурлеском», они снимают с меня все обвинения, а я признаю контракт с большим дисконтом. Вместо обещанных пяти миллионов я получаю всего миллион, но мы реанимируем рекламную кампанию. Я буду лицом модного дома в рекламной кампании весна-лето следующего года, уже начались подготовительные работы. Я регулярно езжу на примерки, согласовываю сценарии видеороликов, утверждаю макеты. У меня новый агент, об Алексе, который в момент, когда запахло жареным, слинял и свалил все на меня, я больше не слышал.

Контракт с «Бурлеском» был восстановлен полностью, без каких-либо изменений. Я потерял четыре миллиона на своей же глупости. Дядя Вова был прав, я загонял жизнь в рамки только потому, что ни в чем не нуждался. Сейчас, когда я получил деньги дяди и получу еще больше от продаж последней книги Майкла Камильтона, я также не буду нуждаться в деньгах, но теперь-то я знаю, что ответственное отношение к обязательствам — это не боязнь их не исполнить, а как раз исполнять их.

Королевская семья несколько раз предпринимала попытки остановить публикацию книги, но у них ничего не получилось. Народ ждал эту историю. Конечно, люди не понимали, что с ее выходом мировой финансовый кризис достигнет таких глубин, которые им и не снились.

В начале июня из газет я прочел, что Вальдемар Морозцев-Скороходов умер от инсульта.

Государства стали отзывать своих представителей и свои деньги из фондов, принадлежащих королевской семье. Финансовые компании королевской семьи начали рушиться: сначала обанкротился «Королевский банк Куин Лэнд», после него полетели страховые альянсы, которые страховали сделки, финансируемые банком. Вслед за ними несколько крупнейших мировых банков заявили о кризисе в связи с большими потерями в проектах, которые финансировались совместно с фондами королевской семьи. Королевство рассыпалось под тяжестью обвинений, изложенных в последней книге Майкла Камильтона, где я написал, что дядю убили, чтобы он не смог повлиять на мое решение стать или не стать частью королевской семьи.

В книге, которая уже у издателей и тихо-мирно расходится среди бизнесменов еще до публикации, подробно изложена политика королевской семьи по засеванию маркеров трафарении, расписан механизм действия болезни и описано текущее положение дел.

А все именно так: единственный пригодный к потомству носитель трафарении — это я. Но я не хочу становиться ни принцем, ни королем, это не мой путь, и, слава богу, я вправе выбирать. Мои дети, зачатые с помощью ЭКО, не будут полноценными потомками семьи, ведь их зачали не по моей воле. И, вероятнее всего, болезнь в них не сработает.

Дядю убило королевское семейство, чтобы не допустить его влияния на меня. Поскольку он отказался от трона, он мог отговорить и меня. Так он считал, и я оставил это в книге, хотя у меня была другая версия. Я считал, что его убили из-за книги, именно поэтому я так стремлюсь ее выпустить и сделаю все, чтобы она увидела свет.

* * *

Анна-Мария испытывала жуткий страх. В свои почти шестьдесят лет она, наверное, впервые испытывала такой страх, почти первобытный, как будто за дверями библиотеки ее ждал не человек, а стихия, справиться с которой невозможно. Она обязана войти в эту комнату, обязана приветствовать этого человека, обязана сделать все, чтобы не допустить краха королевства, но она не может. Она просто не может, у нее нет сил, нет желания и возможности. Она готова сесть прямо на пушистый ковер и заплакать. Но она не может позволить себе быть слабой. Теперь, когда Вальдемар мертв, она, и только она, отвечает за королевство.

Накануне Анна-Мария вернулась из Иерусалима, где прошла встреча с королем одной мусульманской страны. Король принес плохие вести — контроль над территориями утрачен, денег нужно больше, но у Анны-Марии их не было. Если бы эта встреча состоялась несколько месяцев назад, Анна-Мария распорядилась бы о выдаче займа практически на любую сумму. В ее руках были не только банки, но и финансовые организации, которые умеют делать деньги прямо из воздуха. Сейчас ситуация совершенно другая, и король мусульманской страны отправился восвояси ни с чем. Анна-Мария заморозила все проекты в этой стране, включая покупку нескольких островов. Напоследок король сказал Анне-Марии страшные слова:

— Если мы не можем больше быть союзниками, значит, мы будем врагами.

Она понимала это и принесла свои извинения. Она не могла исправить ситуацию, ей оставалось только принять ее такой, какая она есть. Строго говоря, заморозка проектов в этой стране не сильно ударяла по авторитету королевства богатейшей семьи планеты, но это удар по имиджу. Впервые в истории королевство Морозцевых-Скороходовых замораживает проекты в связи с отсутствием денег.

Анна-Мария вздохнула глубоко, досчитала до шести и выдохнула. Не помогает — все равно руки трясутся мелкой, противной дрожью. Добро пожаловать в старость, сказала она себе. Результаты медицинских тестов дали однозначный ответ: вернулась онкология, и совсем скоро она превратится в плохо пахнущую развалюху. Она просто не успеет ничего из задуманного, природа уже списала ее со счетов, ее место на помойке.

Но она все еще жива, она справится.

Гордо подняв голову, Анна-Мария вошла в библиотеку.

Одноглазая уже была там. Ярко-рыжие волосы, старое, дряблое лицо, черный костюм. Мариэтта явилась на похороны Анны-Марии, не иначе. Председатель Наблюдательного совета улыбнулась легкой материнской улыбкой и заключила Анну-Марию в объятия.

— Здравствуй, дорогая моя, — проворковала Мариэтта.

Они расположились в удобных креслах друг против друга. Мариэтта отказалась от чая или кофе, сказала, что у нее мало времени. Она попросила Анну-Марию не воспринимать ее визит как официальный.

— Мы знакомы с тобой тридцать девять лет, — сказала она. — Я имею право назвать тебя подругой и на этот вечер сложить с себя полномочия председателя. Я хочу тебе помочь, хочу понять, что происходит на самом деле.

Анна-Мария знала, что через месяц, когда состоится ее коронация, Мариэтта будет голосовать против и приводить разные доводы. Она не скажет ни слова из того, что Анна-Мария сейчас произнесет, но, безусловно, будет учитывать все факты.

Отчеты, которыми располагает Наблюдательный совет, еще не содержат последних новостей. Они не знают, что семья Даниловых отпала полностью, они не знают, что Иван Данилов готовит к выпуску книгу, которую всеми силами пытались сдержать Морозцевы-Скороходовы. Они даже не знают, что семья Даниловых не добровольно стала носителем маркера. О недобровольных наследниках они вообще ничего не знают. Все, что содержали отчеты, — это закодированные имена и фамилии. Королевская семья вправе скрывать своих наследников до момента, когда их должны показать Наблюдательному совету.

Все, что они знают, — это то, что Вальдемар мертв и настало время раскрыть наследников 23-й и 24-й очередей, которые, судя по старым отчетам, в полном здравии и с нетерпением ждут знакомства с Наблюдательным советом.

— Мариэтта, у нас тяжелые времена, — сказала Анна-Мария. — Финансовый кризис, который сначала был нам на руку, сильно подкосил нас. Мы не ожидали, что межбанковские кредиты с Россией запретят. Мы купили много российской валюты, и теперь эти деньги лежат на счетах в России, на депозитах, но забрать их оттуда, кроме как товаром, мы не можем.

— Я читала отчет, это я знаю. Но у нас не было ни единого разногласия при осуществлении этой сделки, так что тебе переживать не о чем.

И это правда. Король или принцесса, осуществляя свои полномочия, обязаны представлять сделки на рассмотрение Наблюдательного совета, тот не вправе командовать, но может рекомендовать. И в случае с покупкой российской валюты и финансисты королевства, и финансисты Наблюдательного совета сделали однозначный вывод: сделка выгодная.

— Наши юристы пытаются решить с бартером. Мы хотим купить несколько зданий в России и обменять их на недвижимость во Франции и Германии, но политики этих стран сейчас ведут ожесточенные диспуты, и это нам мешает.

— Всему свое время, — сказала Мариэтта. — Не мы одни в такой ситуации. Ты знаешь, что они должны выяснить отношения, а потом будет видно. К чему придут, мы не знаем, но к чему-то точно придут.

— У вас нет даже подозрений?

— И не будет, — ответила Мариэтта. — Эта плоскость совершенно не наше дело, и мы туда никогда не лезем, ты знаешь. Все, что касается политики, очень далеко от нас. Исключая веяния и свежие новости. Веяний пока нет, только слухи. Переживать по поводу слухов мы не будем.

Анна-Мария поняла, что эта тема исчерпана. Она попробовала обсудить с Мариэттой вчерашнее общение с королем мусульманской страны, но потерпела крах. Мариэтта прервала ее, сказав, что этот вопрос они смогут обсудить на плановом финансовом совещании, и подошла к тому, что ее действительно волновало.

Позавчера, на похоронах Вольдемара, она не отходила от Анны-Марии, держала ее за руку и старалась всячески подбадривать. Другие члены Наблюдательного совета держались тактично и вежливо, не вмешиваясь в горе королевской семьи, но еще тогда Анна-Мария поняла, что они что-то подозревают. Уж очень тихими они были, неразговорчивыми, и она то и дело ловила на себе чей-то внимательный взгляд. Той же ночью она провела экстренное совещание со своими консультантами, пытаясь установить, что известно наблюдателям, и ничего не узнала. Судя по всему, у них есть только подозрения. Мариэтта не зря вернулась из аэропорта и осталась в замке на два дня, чтобы якобы побыть с принцессой некоторое время. Да, они давно знакомы, но Наблюдательный совет никогда не был в подчинении королевской семьи, они абсолютно независимы. Хочет королевская семья или нет, финансирование деятельности Совета будет идти ровно тем ходом, который прописан в учредительном договоре. Совету принадлежат 0,06 % доли во всех компаниях, которые учреждала королевская семья, они получают дивиденды в тот же день, что и королевская семья. Исключить собственность Совета в организациях невозможно, поэтому выбора у семьи просто нет. Учитывая, что Совет является контролирующим органом, дружба с Мариэттой весьма номинальная, между ними всегда оставались тайны, и Анна-Мария нередко думала, что Мариэтта злоупотребляет ее доверием, чтобы установить ту или иную истину. Так или иначе, Анна-Мария никогда не доверяла Мариэтте настолько, чтобы рассказать ей все и найти поддержку в ее лице. Таким человеком был только Вальдемар, но Вальдемара больше нет.

Даже когда он был в коме, Анна-Мария приходила к нему, сама проводила кое-какие косметические процедуры, стараясь устранить запах гниения, и попутно рассказывала ему о состоянии дел. Ей было важно понимать, что брат здесь, хоть и не может ей ответить.

— Анна-Мария, — сказала Мариэтта, — расскажи мне, что с наследниками? Когда умерла твоя мать, Любовь, мы уже знали о возможных наследниках. Среди них, если ты помнишь, был Владимир Данилов, русский, чья семья с благодарностью приняла возможность породить ребенка-наследника, потомка королевской семьи. Но в последнем отчете я увидела, что Владимир погиб. Если мне не изменяет память, он — единственный наследник 22-й очереди, значит, пришло время раскрывать следующие два поколения. Среди них есть потомки Владимира?

Анна-Мария в который раз поблагодарила себя за благоразумие. Это ведь именно она запретила указывать в отчетах Ивана, потому что он всегда был «запасным», и показать его в отчетах, а потом убрать было бы очень затруднительно, ведь могла бы всплыть правда о махинациях с наследниками. Наблюдатели до сих пор считают, что наследники рождаются только по воле их родителей. Какие глупости!

После того как Владимир отказался от престола, у них ушел год на разработку плана по управлению жизнью Ивана, были составлены тысячи сценариев его присоединения к королевской семье, и в каждом был лишний элемент: семья Вани. Другого выбора просто не было, Ване ничто не должно было помешать принять престол. Спустя год после отказа Владимира от престола, не найдя другого решения, Вольдемар лично разобрался с лишним элементом.

А когда лишним стал Владимир, разобралась с ним Анна-Мария, правда, не своими руками, а руками преданного Поля.

Тем временем Мариэтта ждала ответа.

— Нет, — ответила Анна-Мария, — у Владимира не было детей. И вам это прекрасно известно.

— Нет, мы об этом не знали.

— А я думала, Наблюдательный совет проверяет отчеты и следит за наследниками.

— К чему нам это? Мы доверяем отчетам. Или в них содержится недостоверная информация?

— Нет, не содержится. Мариэтта, к чему этот разговор? Да, пришло время объявить наследников, и через месяц мы это сделаем. Наблюдательный совет будет представлен наследникам двадцать третьей и двадцать четвертой очередей.

Мариэтта смотрела внимательно и напряженно. Она долго молчала и в конце концов проговорила:

— Я буду с нетерпением ждать знакомства.

Анна-Мария вызвала Поля, который явился спустя несколько мгновений. Начальник службы безопасности, человек без каких-либо нравственных принципов, служил королевской семье уже десять лет, получив должность от своего отца. Анна-Мария доверяла Полю, потому что знала, насколько он предан семье и что готов сделать и уже сделал ради сохранения спокойствия в семье.

— Поль, я все же думаю, Мариэтта в курсе, что у нас нет готовых наследников.

— Не может быть, абсолютно исключено, — ответил Поль.

— И тем не менее мне нужны результаты быстрее. Скажи, что у нас со вторым оплодотворением?

Первое оплодотворение прошло прекрасно, однако девушек абортировали, не успев установить пол.

— У нас четыре беременности, — ответил Поль.

— Прекрасно.

— Я все еще не получила результатов исследования Владимира и Ивана Даниловых. Иван — сын Вальдемара, он должен был родиться с кариотипом сорок семь, то есть как минимум с синдромом Патау. Но он родился здоровым мальчиком. Почему?

— Доктор сказал, что больше, чем он написал в своем отчете, он предоставить вам не может.

— Но он написал ерунду! — закричала Анна-Мария. — Не может какая-то там болезнь принимать решения, хотят родители или нет зачать ребенка с трафаренией! Это полный бред!

Анна-Мария взяла себя в руки. Поль стоял с невозмутимым лицом.

— Тебе нужно применить более надежные и результативные меры к нашему специалисту. Мне нужен однозначный ответ, а не из области его фантазии.

— Да, принцесса.

— И что у нас с Иваном?

— Наши люди в издательстве сказали, что рукопись поступит на днях или раньше.

— И мы по-прежнему не сможем закрыть доступ к публикации?

Поль покачал головой.

— Поль, ну почему ты не наследник королевской семьи?.. Почему, Поль?.. Ну что же… Поль, ты же видишь, что я просто вынуждена это сделать.

— Да, принцесса.

— Ты знаешь, что нужно сделать?

— Да, принцесса.

— Тогда действуй. Да поможет нам Бог.

Глава 8

Тем вечером Лиля не приехала домой. Домой — в смысле ко мне. Я ждал ее до восьми вечера, а потом позвонил. Она ответила и попросила о встрече. Новый Арбат, в половине десятого вечера.

Я заподозрил неладное и помчался в центр.

Что, если ее взяли в заложники и назначили мне встречу, чтобы выставить свои условия?

Но все оказалось куда хуже, и королевская семья, увы, ни при чем.

Лиля была одна. Она сидела в кафе. Увидев меня, она даже не улыбнулась, не встала мне навстречу. Я сел к ней, взял ее за руку.

— Что с тобой? Что случилось, Лиля?

— Я прошу тебя не перебивать меня и выслушать до конца. Я долго думала об этом и решила. У нас с тобой все хорошо, я люблю тебя и знаю, что ты любишь меня. Я верю тебе, верю, что ты не изменяешь мне и даже не собираешься этого делать. Я знаю, что у тебя даже мысли такой не было с того самого дня, как мы с тобой встретились. Но я не могу жить все время с той болью, которую ты мне причиняешь… Стой, я просила тебя выслушать меня до конца. Не нужно говорить ничего, я все объясню, абсолютно все, у тебя не останется вопросов, обещаю.

Ее голос немного дрожал, и ей пришлось отпить кофе, чтобы прийти в себя. Ей было тяжело говорить, а мне тяжело слушать. Я чувствовал, что она хочет сказать. Мне казалось, я это уже слышал. Каждое слово, которое она пытается сейчас произнести, я уже слышал, я не хотел слушать. Я пытался возразить, но Лиля посмотрела на меня так беззащитно, с такой мольбой, что я отступил.

Она вздохнула и тихо продолжила:

— Эта боль — твой незавершенный роман с Чудом. Она все еще в тебе. Да, тебе было обидно, да, ты оставил свою любовь умирать у ее ног. Я помню все, что ты мне рассказал. Ваня, ты оставил там любовь, это на самом деле так. Любви нужно тепло, один человек не может питать ее вечно. Она угасла. Но ты взял с собой Веру и Надежду. Я увидела это по твоим глазам, когда ты рассказывал про те цветы, которые подарил ей со словами, что возвращаешься к бывшей. В тот момент в твоих глазах они были — Вера и Надежда, они ждали сестру. Ты все еще веришь, что вы можете быть вместе, ты все еще надеешься на это. Именно поэтому ты оставил открытыми все двери, через которые она может войти. Как только она войдет, та самая девушка, твое Чудо, третья сестра снова появится. Она, Любовь, снова проснется и наберет силу очень быстро, ведь она знает, как ей было тепло и хорошо с вами. Она без труда обезоружит твое сердце. Ты ждешь ее звонка, ждешь сообщения в социальной сети, ты просматриваешь ее фотографии на «Фейсбуке», ты даже сам не понимаешь, как готовишься к встрече с ней. Чтобы, когда она вернется… А ты этого ждешь! Чтобы, когда она вернется, ты был готов. Ты будешь знать, что ты упустил: где она побывала, что попробовала, чем восхитилась и разочаровалась. Ты по-прежнему в курсе всех ее дел, ты часть ее жизни. И это не дает тебе посвятить себя мне. А я не согласна быть твоим временным причалом, пока ты ждешь свое Чудо. Я сама хочу быть тем Чудом, которое ты ждешь, Ваня. Сейчас я чувствую себя так, словно ты играешь со мной в любовь, а когда она придет, та, настоящая, все с ней будет по-настоящему. С ней, не со мной! Знаешь, когда мы были подростками и клялись друг другу в непоколебимости и серьезности намерений, во взрослости и самостоятельности, а потом мама из окна звала домой, и все. Я не знаю, как описать тебе это чувство… Как будто со мной несерьезно, как будто со мной серьезно и не нужно. А ей, когда она позвонит или напишет, ты скажешь: «я все еще тебя жду». И это не должно быть обидным для меня, потому что я всего лишь та девчонка со двора, с которой ты «гоняешь», а эта девушка — то самое, настоящее и реальное. Или как в поезде, знаешь? Люди становятся лучшими друзьями, говорят друг другу все самое сокровенное и уверены, что будут дружить и дальше. Но когда подходит твоя станция, ты просто встаешь и уходишь — в свою настоящую жизнь, к настоящим друзьям, к любимым людям… Я пыталась с этим жить, пыталась закрывать глаза и пробовала не терзать себя. Но я поняла, что это невозможно. Ты никогда не забудешь ее, потому что не сжег мосты, потому что оставил в сердце Надежду. Она укрепилась в тебе, проросла корнями в твой мозг, завладела твоими привычками и твоей жизнью. Я не вправе винить тебя ни в чем, но, пойми меня, я боюсь каждый день, что она войдет в незапертую дверь и уведет тебя. А я останусь, одна со своей Любовью, но без Веры и Надежды, потому что, если ты уйдешь так, никакая Надежда тебя не вернет, никакая Вера и даже Любовь. Я так не могу. Я так больше не могу!

Ее глаза были полны слез, и, если бы я сказал хоть слово, они бы хлынули. Я чувствовал, что Лиле нужно высказать все, что в ней накопилось, и я дал ей это сделать. Она смахнула проворную слезу со щеки, отпила кофе и продолжила:

— Когда люди расстаются, они забывают друг о друге, обрывают все мосты, сжигают все общее, отрезают себе руки и вскрывают вены, когда любили сильно и запускали к себе под кожу. Они стараются освободиться, чтобы хоть и покалеченными, но свободными жить дальше.

Я уже был готов поцеловать ее ладошку, сказать, что все не так, но она отстранила руку, мягко, но твердо, и сказала то, что я не ожидал услышать вообще:

— Я тебя люблю, и я тебя отпускаю. Отпусти и ты меня. Я надеюсь, ты найдешь свое счастье и свою любовь. Но это возможно, только если ты освободишься от нее. Ваня, чудес не бывает. Постарайся спасти себя и свое будущее. Будь счастлив, Ваня, я тебя люблю.

И она стала собираться, чтобы уйти. Ее руки дрожали, пока она пыталась поправить шарф на плечах и уместить в сумочку оба свои телефона и кошелек. Лиля делала все быстро, не попадая руками в нужные места, все из-за того, что они дрожали все сильнее и сильнее.

— У меня есть право на ответ? — спросил я.

Мне было тяжело смотреть на нее, как она сдерживает слезы, как пытается дышать ровно и собраться быстро, и уйти, чтобы не расплакаться прямо здесь, на глазах у всех.

Я не придал большого значения ее последним словам. Они сказаны на эмоциях от событий последних дней, это понятно. Может быть, Лиля не хотела утешения, но я знаю, как ее утешить. Ей сложно, больно, но она не понимает, что все изменилось. Она просто об этом не знает. Она видит только то, что хочет видеть, то, чего больше всего боится увидеть. И я понял, как мне важно объяснить ей, что все в прошлом. Абсолютно все.

От моего вопроса она замерла. Она смотрела затравленно, словно я стоял с хлыстом и был готов ударить ее по лицу. Осторожно она кивнула.

— Лиля, никаких мостов нет, — сказал я с улыбкой. — Я не стану с тобой спорить, утверждая, что их никогда не было. Я и правда надеялся на то, что Ольга вернется. Я был готов сказать ей «да» в ту самую секунду, когда она посмотрит в мою сторону и захочет снова быть вместе. Но, родная, пойми — это было до того момента, пока я не понял, что я люблю тебя. До тебя было много всего — я разочаровался в любви, в девушках, в людях… Но ты вернула меня к жизни. Я был растоптан и разбит, я был готов идти куда угодно и за кем угодно, и в тот момент я надеялся и верил, что она вернется. Мне нужно было хоть что-то, отдаленно похожее на человеческое тепло и любовь. У меня никогда не было с ней ничего, что могло бы сравниться с тобой и твоими чувствами ко мне. Я никогда не испытывал к ней что-то, что можно сравнить с тем, что меня окутывает, когда я тебя обнимаю. Наши дни и ночи вместе — это настоящие моменты счастья. Это моменты настоящей жизни, которой мне не хватало и которой я никогда, слышишь, родная, никогда не видел.

Лиля заплакала, и я обнял ее, такую родную и близкую, беззащитную как никогда. У нее дрожали плечики, а я чувствовал такую острую боль, которой не было даже в самые сложные минуты моих недолгих, но, безусловно, ярких отношений с Чудом.

— Родная, я знаю, почему оставил все двери открытыми тогда, и ты это знаешь — я правда надеялся. Но я больше ни на что не надеюсь, ни во что не верю. Все, что было с ней, ушло и больше никогда не вернется. Теперь мне это не нужно, не важно. Я настолько погрузился в тебя и нашу жизнь, что просто забыл навести порядок там. Но я сделаю это, прямо сейчас. Для меня это ничего не стоит, потому что нет ничего важнее тебя и нас. Что ты хочешь, чтобы я сделал?

— Ничего не нужно, Ваня.

— Почему? Если для тебя это имеет хоть какое-то значение, я сделаю это. Что нужно? Удалить ее из друзей на «Фейсбуке»? Заблокировать звонки? Удалить все чаты из телефона? — спросил я.

Лиля отстранилась, вытерла слезы, встала и ушла.

Но я был не готов отпускать ее. Ни сейчас, ни потом. Я бросил на стол тысячу рублей за тот кофе, который мы пили, и пошел следом. Ее фигурку с легким развевающимся изумрудным шарфиком я не упускал из виду, пока обгонял людей, разделяющих нас. Лиля на своих маленьких каблучках отстукивала шаги быстро, но я все равно догнал ее, развернул, она даже не сопротивлялась. Я посмотрел в ее глаза и поцеловал.

— Мне больно даже подумать, что ты уходишь, Лиля.

— Ты думаешь, мне легко?

— Давай не будем рубить сплеча. Я все сделаю. Все, что ты хочешь!

— Ваня, я ничего не хочу. Мне ничего не нужно. Это должно было быть нужным тебе.

— Но я об этом даже не думал.

— Это и пугает сильнее всего, — сказала она. — Прости меня, но я правда больше не могу. Пожалуйста, не иди за мной. Прощай.

— Лиля, ты хочешь сказать, что все закончится? Вот так все закончится?

Все что мне досталось в ответ, — ее взгляд, полный решимости, на которую способны только девушки. Огромные сомнения, ожидание боли и слез — все это было в ее глазах, но я не увидел ничего, за что мог бы зацепиться, что бы смог опровергнуть, в чем бы смог ее убедить. Она все решила, абсолютно все. У меня не было ни единого шанса, как бы сильно я ни желал в эту самую минуту, чтобы все было наоборот.

Она вручила мне конверт и ушла.

Лиля давно спустилась в переход и вышла на Воздвиженку, а я все стоял, как будто она все еще рядом. Как будто она ушла просто в магазин, попросив меня дождаться ее у метро. Где-то внутри поднималось то страшное, невыносимо щемящее чувство, которое затопит меня, но я не осознал еще, что все кончено. Я еще это даже не понял, хотя видел своими глазами, что Лиля ушла. И знал — она не вернется.

Вот она, вся прелесть дежавю, — всего ничего времени назад Лиля покинула меня, решив не продолжать диалог, который зашел в тупик, там, у метро «Цветной бульвар», она оставила меня выворачиваться наизнанку от массы нерешенных проблем, в которых я погряз. А сейчас точно так же она ушла, прекратив диалог наших отношений. Как и в прошлый раз, она решила, что не услышит ничего полезного для себя, и просто ушла. А я остался.

Снова один.

* * *

Дядя Вова, как мне не хватает тебя! Как я хочу у тебя спросить, что мне делать дальше. Как я хочу у тебя спросить, что произошло? В чем я виноват? В чем?! Ты никогда не позволял себе роскоши говорить только то, что я хочу услышать, но при этом в твоих словах я всегда видел поддержку. Сейчас мне не хватает этого — чтобы ты объяснил мне, тупому, что происходит в моей жизни. Как я докатился до такого?

Я хочу, чтобы ты сказал мне, что я во всем виноват, что я сделал все неправильно, что люди живут по-другому, а я идиот и так жить нельзя. Я хочу услышать от тебя резкую критику, даже брань, я готов, мне это нужно. Но тебя нет рядом. Ты никогда не лез со своими комментариями, когда они были мне не нужны. Но ты всегда оказывался в нужное время и в нужном месте, чтобы подставить плечо. Ты никогда не говорил мне, что я плохой. Ты осуждал (порой очень жестко) мои поступки или бездействие, и меня бесило, что ты просто не можешь встать на мою сторону и сказать: «Все не правы, Ваня, ты прав!». Ты никогда так не делал. Спасибо тебе за это.

Знаешь, почему я хочу услышать от тебя все это? Почему я хочу, чтобы ты рассказал мне, что я сделал не так? Потому что после всего, что ты имел сказать по поводу моей беды, ты говорил, как из нее выбраться. Ты всегда знал, где найти решение. Каким бы оно ни было. Решение всегда у тебя было. А у меня его просто нет! Просто нет!

Дядя Вова, как мне не хватает тебя!

Я вскрыл конверт. Это было простое письмо, написанное от руки. Я начал читать, но ничего не понял. Это Лиля написала? Но…

Я перевернул листочек, исписанный с двух сторон, и увидел подпись. Меня бросило в жар.

Привет, Ваня!

Подумать только, сколько времени прошло с тех пор, как я тебя бросила. Я все еще помню твои глаза. Тогда я даже не думала, что в них не слабость. Признаюсь, в тот момент я решила, что ты такой слабак, что мне даже стало противно. Как все изменила жизнь! Твои слезы — это кровь. Я убила твою любовь, и ты плакал, тебе было больно. Сейчас я понимаю, каким сильным ты был, раз мог полюбить такую, как я. Такую никчемную, пустую девушку. Подумать только — и я сама разрушила все.

Мне есть одно оправдание — в тот период времени я была настолько тупа, что не понимала, где черное, а где белое. Я помню, как ты подарил мне тот рассвет. Сейчас для меня нет подарка дороже. Сколько в нем было тепла и любви, Ваня. Сколько было и сколько сейчас имею я… Я не имею ничего.

Ты ничего не потерял. Мы не смогли бы забыть все и сбежать навсегда. Для этого нужно было обрести мозги. С тобой бы этого не случилось — меня нужно было заставить жить так, как я хотела. К чему стремилась. Я стремилась к разрушению, и я его получила.

Я пишу тебе письмо, чтобы ты знал, Ваня. Сильнее, чем ты, в моей жизни не было ничего. Я не знаю, почему у меня не хватило ума понять, что ты — все, что мне было нужно. Не знаю, почему я не хотела стать личностью и человеком рядом с тобой… Мне нужен был толчок, унизительный и страшный, чтобы обрести самостоятельность.

Ты все правильно про меня понял. Помнишь песню, которую я тебе включала? «Поющие трусы», называется «Интим не предлагать». Там поется, на что я готова пойти ради красивой жизни. Секс за деньги и подарки, почти эскорт-услуги. Это судьба каждой девочки, мечтающей о жизни с богатеньким папочкой. Ты такого дать бы не смог, и я, тогдашняя дура, готова была променять тебя, самое сильное чувство, которое когда-либо имела, на папика и его подачки. Да, я была дурой. И даже такой дурой ты меня любил. Воображаю, как бы ты удивился, что я изменилась сейчас. Наверное, я совершенно другой человек.

Прости, это неприятно читать. Поверь, писать еще неприятнее. В моей жизни едва ли будет секс, который я буду вспоминать как удовольствие и близость. Для меня это стало частью жизни шлюхи, то есть работой. Я работаю телом и получаю за это то, что хотела. Получаю то, что заслужила.

Но я попытаюсь все исправить.

Сначала я разобью эту цепь и освобожусь. Потом приведу в порядок свою жизнь — социальную. То, о чем мы с тобой говорили. Занять какую-то часть жизни и развиваться там. Я надеюсь, тебе удалось побороть свои рамки, они ни к чему. Ты заслуживаешь счастья.

Кстати, об этом.

Если к моменту получения моего письма ты обзавелся своим счастьем, то просто знай, что я извиняюсь. Это привет с другой стороны, от девушки, которая ошибалась и признается в этом. Но это не призыв к чему-то. Я знаю, что утратила приоритетное право на тебя. Даже если у тебя никого нет, наверняка тебе противно даже вспоминать обо мне. Я понимаю, не обижаюсь и искренне желаю тебе счастья. Не со мной, с другой. Я уверена, ты найдешь прекрасную девушку и у вас все получится, ведь ты настоящий и умеешь любить — я сама видела.

Но если ты чувствуешь, что со мной еще не все потеряно и ты готов дать мне шанс доказать, что я тоже могу любить, — появись. Я оставлю контакт, и ты сможешь связаться со мной. Если ты захочешь. Это письмо первое и последнее, я не хочу испортить тебе жизнь и занести смуту в тебя.

Я знаю, что не сказала тогда нужных слов.

Я люблю тебя.

И тогда любила, просто не понимала. Да, Ваня, такое бывает. Все познается в сравнении. Сравнивая свою жизнь до тебя и после, я поняла, что было до любви и после нее. Прости меня за все, что я натворила с тобой, с твоей жизнью, с собой. Я видела, как тебе больно, и мне больно вспоминать это.

Я надеюсь, что ты позвонишь. Я надеюсь на это и буду верить всегда.

Ты мне нужен.

Твое Чудо.

Черт возьми, Ольга!

Ну вот теперь понятно, к чему все эти слова и слезы Лили… Лиля подумала, что я, прочтя это письмо, позвоню по указанному номеру и брошу ее. Или буду метаться, не знать, кого притянуть, а кого оттолкнуть. Моя глупышка, моя родная глупышка. Моя Лиля…

Да, в моей жизни было Чудо, но самое настоящее ЧУДО — это ты.

Я выбросил письмо в урну и поехал домой. Я знал, что хочу сделать.

* * *

Но небеса рассудили иначе.

Дома меня ждал Артур. Да-да, тот самый Артур, который… В общем, не важно. Выглядел он совершенно по-другому. Никаких заискивающих взглядов, ничего такого. Он не кинулся на колени, едва я вошел в свою квартиру. Он спокойно стоял в коридоре, прямо под люстрой, чтобы я видел его.

— Добрый вечер, — сказал он.

На нем были синие джинсы и черная рубашка поло, на ногах — кеды. Выглядел он хорошо и даже дорого. По его виду сейчас не скажешь, что основную часть рабочего времени он проводит на коленях, прислуживая королевской семье.

— Что ты здесь делаешь, Артур? — Я сразу дал ему знать, что я его узнал и не боюсь.

— Я представляю принцессу, — ответил Артур. — У меня для вас две новости. Обе плохие. С какой изволите начать?

— Не хами, выкладывай, — велел я, скидывая кроссовки. Мне было некогда с ним рассусоливаться.

— Вы куда-то торопитесь?

— Да, представь себе, тороплюсь. На свидание к своей девушке.

— Не стоит, вы больше никогда не увидите Лилию. Это первая плохая новость.

— Что ты сказал?

— Вы никогда больше не увидите Лилию, не стоит никуда торопиться. Она у нас. Вы весьма успешно разрешили свои проблемы не потому, что вы умный, а потому, что мы решили действовать другим путем. Вы не должны выпускать книгу, Иван. Иначе Лилия умрет.

— Откуда я знаю, может быть, вы уже убили ее, — сказал я.

Я был напуган. Черт, я был просто в ужасе! Я помню, как Артур кинулся исполнять приказ принцессы отрезать Лиле палец, и тот ужас до сих пор стоит у меня в глазах. Сейчас Лиля в руках этих людей, и что я могу сделать?..

— Если я отменю выпуск книги, вы отпустите ее?

— Нет.

— Что?

— Я уже сказал вам — вы никогда не увидите Лилю. Во всяком случае, лично. Но вы можете говорить с ней по телефону, общаться в скайпе. Вы утратили доверие семьи, мы не можем доверять вам. Если вы дадите слово, что рукопись будет уничтожена, и не выпустите ее, все равно у вас останутся ваши мозги, и вы сможете написать другую книгу. Мы будем внимательно следить за вашей жизнью, и Лиля будет жить до тех пор, пока вы молчите.

— Но я не могу остановить процесс… Идет рекламная кампания!

— Это ваши проблемы. У вас достаточно денег, чтобы отказаться от публикации. Вы можете запретить издание книги, возместите все убытки, и все. Денег у вас хватит, насколько мы все можем судить.

— Но…

— Вы думали, все вот так закончится? Вот так просто? Вы улетите на вертолете и расскажете всем правду? Так думали, да?

Артур смотрел на меня почти безумными глазами. Истинный фанатик семьи. Да что же это с ними всеми такое? Почему они думают, что могут вот так просто похитить человека и ничего им за это не будет?

— Почему вы думаете, что вам все сойдет с рук? — спросил я.

— А почему вы вдруг решили, что можете вмешаться в семью и рассказать тайну, которая вам не принадлежит?

— Я носитель трафарении. Это и моя болезнь тоже.

— Не совсем так, в вас это не сработало. Однако сработало в тех беременностях, которые удалось совершить с моей помощью вашим семенем. Все-таки либо вы соврали, что не хотите стать частью королевской семьи, либо трафарения не такая уж и умная болезнь.

— Извращенцы! Вы просто извращенцы! Ты, твой король и твоя принцесса.

— Мы гарантируем сохранение жизни Лилии, пока вы молчите, — сказал Артур, — но не целостность ее органов и конечностей. Так что выбирайте выражения, несостоявшийся принц. Собственно, у меня все.

— Ты сказал, у тебя две новости.

— Вторая для вас не столь важна, насколько я понимаю… Вы все же хотите ее узнать?

— Да.

— Ваш отец умер. Король Вальдемар похоронен, через две недели состоится коронация принцессы Анны-Марии.

— Мне от этого ни холодно ни жарко! — рявкнул я. — Это не мой отец. Моего отца убили. И сестренку, и братика, и маму!

Артур долго молчал, буравя меня взглядом. Потом обошел меня, открыл дверь и сказал:

— Вы всю свою жизнь боялись, что убийца придет за вами. И вот этот человек умер, и вас даже нисколько не задело, что это был ваш родной отец? Что он сделал это тогда, чтобы никто не смог повлиять на ваше решение? Чтобы никто из вашей так называемой семьи не смог вторгнуться в ваши отношения с королевской семьей? Забавно видеть, как такие люди, как вы, могут быть такими неблагодарными. Вам подарили жизнь. Вас сделали частью королевской семьи. Вас оберегали всю вашу жизнь. С вами обещали обращаться как с королевской особой. А вы нос воротите. Вы, Иван, все получили сполна от своей тупости.

Глава 9

— Ты так похож на своего дядю, — сказала Натали и улыбнулась мне. — Красивый молодой мужчина. Таким я помню Виви. Ты знаешь, Ваня, когда Виви оставил за спиной возраст Христа, надежда во мне снова подняла голову. Я подумала — а вдруг мы сможем найти какой-никакой, но компромисс? Но нет… У него всегда была твердая точка зрения. К сожалению, когда он был в твоем возрасте, я еще страдала гордыней и не могла поверить, что у нас ничего не выйдет. Понимаешь, я просто не верила, что он сможет противостоять такой силе притяжения, которая между нами была. Но он смог.

— Дядя Вова считал, что поступает правильно, — сказал я. — И я его понимаю. Вы действительно могли стать счастливой.

— Но не стала, — ответила Натали. — И в итоге не получилось ни у него, ни у меня.

— Вы еще так молоды и прекрасны, что рано ставить на себе крест.

— Да ну что ты, Ваня!

— Я серьезно, — ответил я. — Когда дядя Вова был жив, я мог понять, почему вы не пытались идти вперед. Но сейчас, когда дяди нет…

— Ну почему же? У меня есть чем заняться. Вот, помогаю тебе. Потом вернусь в Лондон и займусь своей галереей.

— Я найду вам мужика, — пообещал я. — Вот только разберусь со своими проблемами и тотчас отыщу. Это будет несложно.

Натали рассмеялась и сказала:

— Ну ладно, если ты так настаиваешь, то ищи. Только кому нужна старая, видавшая мир женщина, когда кругом миллионы молодых прекрасных девушек?

— Которым вы дадите фору! Я уверен, среди молодых художников вашей галереи очень многие думают так же, как и я.

— Ой, ну что ты! Зачем мне эти молодые художники? Ты знаешь, я часто слышу обвинения в свой адрес, что я слишком притязательна к выбору художников для галереи. Представляешь, что будет, если я схожу на свидание хотя бы с одним? Все начнут говорить, что путь в мою галерею через мою же постель. Нет, мне нужен человек совершенно не из моей среды. И явно не моложе меня. Ой, что я говорю такое? Да не нужен мне никто! Ваня, прекрати! Какой вздор! Все, прекращаем этот пустой, бессмысленный разговор!

Я улыбнулся. Натали была так органична в своем безумном желании остаться одинокой, что я чувствовал поистине кощунственную необходимость отыскать ей ухажера. Да, безусловно, молодой любовник пошел бы ей на пользу, но эти отношения не продлились бы долго. Натали заслуживает хорошего, серьезного и уверенного в себе мужчину, с которым сможет стать счастливой. И я обязательно приложу максимум усилий, чтобы познакомить Натали с подходящим кандидатом. Отыскать их не составит труда — Натали действительно выглядит потрясающе и моложе своих лет.

— Меня мучает вопрос.

— Так спрашивай, ты ведь знаешь, что мальчикам терпеть нельзя? Это вредно для мужского здоровья.

— Почему вы без охраны?

— Ты думаешь, я кого-то боюсь в этой жизни?

— Зачем вам тогда охрана была? Вы были всюду с ними.

— Дорогой мой, я владелица галереи. Ты знаешь, сколько сумасшедших привязываются ко мне на подходе к галерее или в общественных местах? Когда я хожу куда-то как владелица галереи, я всегда с охраной. А в обычной жизни я хожу одна.

— Теперь понятно. Мне кажется, мы приехали, — сказал я.

— Это что, он?

— Думаю, да, — ответил я. — Ну кто еще будет стоять посреди дороги с желтым зонтиком? Это Ян, я уверен.

Я сбавил скорость и свернул на обочину. Автомобиль остановился в двух метрах от человека, лицо которого скрывал огромный желтый зонт. Видимо, ткань зонта была сделана из светоотражающего материала, потому что вокруг была глухая ночь, но свет фар выловил желтое пятно задолго до того, как я понял, что это зонт. Сейчас, когда мы остановились и в упор смотрели на инсталляцию человека под зонтом, стало жутковато. Из-под зонта были видны только красные лаковые ботинки, клетчатые брюки и низ пиджака, натянутого на обширное пузо, все остальное скрывал зонт, опустивший свои края намного ниже плеч. Место встречи с этим человеком было получено странным образом — в виде локации на карте, которую мне отправили прямо на телефон. Двигаясь от аэропорта Шарля де Голля в сторону центра Парижа по шоссе Нор, проехать гипермаркет IKEA, миновать транспортную развилку и уйти в ближайшее правое ответвление-карман, где нас будет ждать желтый зонтик ровно в 2 часа ночи. Шоссе осталось где-то слева, машины и движение там же. Здесь — тишина и темнота. Все было рассчитано до минуты — мои часы показывали 02.00. Человек под зонтом стоял неподвижно.

— Чего ты сидишь? — спросила Натали. — Посигналь.

Я аккуратно тронул клаксон. Зонт тут же сложился, и показался человек. Он стоял в профиль — крупный нос, мясистые щеки и козья бородка; на голове рыжие взбитые волосы средней длины и один чуб изящной волной спадает на правый глаз.

Неуклюже повернувшись, человек потопал к нашему авто, широко расставляя стопы, словно имитируя походку клоуна. Точно-точно, он похож на клоуна, только красного носа на резинке не хватает. Он подошел к двери со стороны Натали и постучал. Натали, посмотрев на меня подозрительно, открыла окно.

— Добро пожаловать в Париж, — сказал человек неожиданно приятным, глубоким голосом. — Где я сяду?

— Сзади, — ответил я.

Хлопнула дверь, и в машине запахло сладким парфюмом, до того приторным, что захотелось запить водой.

— Меня зовут Ян, — представился человек с заднего сиденья. — А вы Натали и Иван, верно?

Он говорил на хорошем русском, и только легкое забулькивание буквы «р» выдавало в нем человека, живущего во Франции.

— Да, все верно, Я Иван, а это — Натали. Приятно познакомиться, — ответил я более чем неуверенно. Мне не совсем понятно было, зачем так шокировать людей, назначать встречу на шоссе, когда мы могли спокойно встретиться или в аэропорту, или уже в Париже. Но, видимо, у Яна были какие-то свои причины.

— Сейчас нужно вернуться на шоссе и ехать в сторону Дома инвалидов. Вы знаете, где это? — спросил Ян.

— Я не знаю, но навигатор точно знает, — ответил я.

— А что нам нужно в Доме инвалидов? — вмешалась Натали.

— Не так быстро, — проговорил Ян. — Все по порядку. Вы знаете, почему этот музей называют Домом инвалидов?

— Наверное, оттого, что Дом инвалидов принимал и принимает инвалидов, к тому же в Доме инвалидов располагается гробница Наполеона и там похоронены выдающиеся военнослужащие, постояльцы Дома инвалидов — ветераны, — ответила Натали. — Это одна из самых известных построек в Париже.

— Отлично, — сказал Ян. — Нам нужно как раз к той части здания, которую все знают, — к фасаду. С вашего позволения я немного подремлю, ночное бодрствование в моем возрасте плохо сказывается на здоровье.

Мы обменялись с Натали удивленными взглядами. Я набрал на навигаторе «Дом инвалидов», и мы двинули по маршруту. Навигатор показывал время в пути не больше часа.

Но прибыли мы через тридцать пять минут — пробок не было совсем. Летний ночной Париж — удивительное зрелище. Красивые подсветки, оживленные улицы — молодежь гуляет, безмятежно размахивая руками и смеясь в голос. Тут и там видны полицейские автомобили и расслабленные полицейские, преимущественно женщины. Глядя на спокойные улочки, не скажешь, что это — Париж, город большой конкуренции и высокой моды, которая всегда смешана с грязью на улицах и разбоем. Наверное, это центральный фасад города такой, а гнусности скрыты в закоулках, коих в этом городе старой постройки очень много.

Но ансамбли зданий завораживают — аккуратные, низкорослые, не вычурные строения, чистые улочки и зеленые газоны, на которых целыми компаниями сидят и лежат парни и девчонки. По красивейшему мосту Александра III мы пересекли Сену, и началась огромная эспланада, покрытая зеленой травой, по которой, как и во всем Париже, гуляли молодые люди, пили вино и лежали прямо на траве.

— Пустая территория перед такими зданиями в военное время означала, что здание стратегического назначения. Здесь не разрешали строить дома, вырубали деревья. Чтобы, если нападет враг, его можно было увидеть издалека, и врагу было негде укрыться от расстрела, — объяснила Натали. — Мы можем проехать вдоль, но там все равно велят развернуться и ехать обратно, поэтому припаркуйся где-нибудь в улочках, вот, сворачивай направо…

Вдоль эспланады мы проехали практически до Дома инвалидов, и я повернул направо, в узкий поворот и остановился, судя по информации на навигаторе, на бульваре Тур-Мобур. Я заглушил двигатель и не успел даже обернуться, как сзади хлопнула дверь, и наш пассажир вышел.

Мы с Натали, все еще не устающие удивляться экстравагантному поведению Яна, тоже вышли из авто.

— Нам нужно пройти в музей современной истории, — сказал Ян.

— Едва ли он работает после полуночи, — мягко возразила Натали.

— О, не сомневайтесь, работает, — ответил Ян. — За мной.

И раскрыл свой зонт.

— Зачем вам зонт? — спросил я раздраженно. — И как мы попадем на территорию музея ночью?

— Почему вы так нервничаете? — спросил Ян.

— Потому что мы прилетели в Париж в поисках девушки, жизнь которой в опасности. И нам сказали, что вы нам поможете ее найти.

— Значит, у нас с вами совпадают задачи, и именно поэтому мы попадем в музей, не дожидаясь утра, — ответил Ян. — К тому же ночью народу всегда меньше.

Натали взяла меня под руку и сказала:

— Ваня, я думаю, нам стоит пойти. Если ничего не выйдет, все равно сейчас ночь, мы ничего сделать не сможем. Давай просто посмотрим, что будет дальше?

— Ладно.

Мы приблизились ко входу, я остановился чуть поодаль. Если охрана сейчас вызовет полицию, я не хочу участвовать в объяснениях. Но неожиданно охрана открыла дверь и пригласила пройти во двор. Ян сложил свой зонтик, ибо с ним он просто не помещался в калитку, и мы зашли на территорию Дома инвалидов.

— Я десять лет работаю гидом и вожу ночные экскурсии, — объяснил Ян. — И к вашему сведению, в Париже практически все музеи работают ночью, правда, нужно знать, когда и к кому приходить. Нам сюда.

Мы прошли внутрь здания и попали в огромный коридор, в котором сразу же свернули в неприметную дверь с надписью «Stuff only» — «Только персонал». Здесь Ян был более энергичен, чем на улице.

В помещении, куда мы попали, было темно, но на полу светились стрелочки, вдоль которых мы и шли. Я крепко держал Натали за руку, она шла сзади меня. Мы почти не поспевали за Яном — он разогнался не на шутку, мне кажется, даже перешел на легкий бег.

— Ян, нам далеко? — спросил я.

— Нам нужно попасть в третье здание, а они квадратные; сейчас мы в первом, — ответил Ян. — И времени, увы, у нас меньше, чем я предполагал. Я только что получил сообщение, поторопитесь.

Какое и как он получил сообщение — одному Яну известно, я не видел, чтобы он доставал телефон или чтобы ему кто-то звонил. Практически перейдя на бег, я вдруг подумал, что попал в лапы сумасшедшего — бегу посреди ночи по парижскому музею в полной темноте, да еще и Натали с собой прихватил.

Бег в темноте то еще удовольствие! То и дело кажется, что на пути что-то попадется и ты споткнешься, со всего маха рухнешь прямо в зловонную жижу, и тут же набегут крысы и выгрызут глаза.

К цели мы прибыли изрядно вспотевшие и запыхавшиеся. Ян остановился, прижался спиной к стене, оперся о зонт и громко дышал. Натали и я тоже немного перевели дух. Вдруг стена за спиной Яна отодвинулась, и нас ослепил свет.

— Добро пожаловать! О, Ян, ты привел с собой прелестную мадемуазель. Прошу вас, проходите!

Ослепленный, я не видел человека, говорящего с нами на русском языке, но все же шагнул в эту светлую комнату. Когда глаза привыкли, я разглядел все вокруг. Комната была небольшая, без окон, с низким потолком. Стены покрыты темно-бордовой краской, на полу — паркет. Идеальная чистота, несмотря на то, что в центре комнаты стоял огромный компьютер, к которому были подсоединены десять или около того мониторов, что обычно порождает большое скопление пыли. Центральный монитор висел на одной из стен, и на нем было мое фото — в полный рост, сделано несколько часов назад в аэропорту Москвы.

Мужчина, который нас встретил (очевидно, это он, потому что в комнате больше никого не было), предложил Натали кресло, а нас с Яном усадил на диван напротив огромного экрана.

— Меня зовут Павел, — представился он. — Я партнер Яна по бизнесу, и не знаю, сказал ли вам Ян, но времени у нас катастрофически мало.

— Я сказал, — ответил Ян. — После того как Франциск пустил нас по внутреннему коридору, а не по внешнему, я понял, что времени совсем нет.

— И то верно, — согласился Павел. — Итак, господа, я готов дать вам отчет о передвижениях искомой вами дамы.

— А где мы вообще? — спросила Натали.

— О, мы в центре управления полетами, — ответил Ян. — Так мы называем нашу штаб-квартиру.

— Вы обосновали штаб-квартиру в Доме инвалидов?

— Для нас это очень подходящая инфраструктура, — улыбнулся Павел. — Это технологический центр города, здесь пересекаются практически все необходимые нам информационные сети и каналы, и ловить их здесь намного проще, чем ставить приемники на Эйфелевой башне.

— Что? — не понял я.

— Мы не ведем расследований, — ответил Ян. — Мы воруем информацию из зашифрованных потоков, которыми обмениваются люди. И для этого нам необходимо находиться ровно в том месте, где протекают большинство потоков. У нас несколько таких станций, как эта, но эта — самая мощная. Здесь можно отследить практически любого человека.

— Да, — подхватил Павел. — Но и у этого ЦУПа есть свои недостатки, и самый главный из них — это если нужные нам персонажи перейдут на защищенную сеть, тогда мы будем ловить их потоки в зашифрованном виде, но расшифровать, увы, не сможем.

— Похитители Лили переходят на такую сеть? — забеспокоился я. — Они подозревают, что за ними следят?

— Похитители? О чем вы? Девушку никто не похищал, она сама уехала, — ответил Павел. — Вот, смотрите, я отследил ее документы, далее вычислил ее движение с помощью нашего модулятора: она доехала до аэропорта, вошла в терминал, где прошла регистрацию. Летела искомая особа одна. Выяснилось, что улетела она под ложным именем — Галина Сидорова, уроженка города Петрозаводска. Она прилетела в Париж и здесь вновь сменила документы — на Анастасию Давыдову. Под этим именем она поселилась в отеле «Пэйриз Опера» в районе Оперы, пробыла в номере двое суток, практически не выходила.

— Я ничего не понимаю, Ваня, — сказала Натали. — Ты же был уверен, что ее похитили!

— Так и есть, — ответил я. — Но эта семейка не действует грубо, я и не думал, что ее скрутили и положили в багажник. Скорее всего, Лилю вынудили действовать так, она получает инструкции.

— Инструкции она действительно получает, — кивнул Павел. — К сожалению, прочесть текстовые сообщения мы не можем, они зашифрованы.

— А как вы понимаете тогда получаемую информацию?

— По регистрационным данным, — ответил Павел. — Я слежу за ее гаджетами — планшет, телефон; также я слежу за регистрацией ее документов. Сложно, конечно, следить за человеком, который то и дело меняет документы, но, к вашему счастью, конспиратор из нее слабый. Мне даже не нужно привлекать людей, она все время действует одна, в то время как дамы в ее возрасте путешествуют обычно в паре с мужчинами или детьми. Поэтому наш алгоритм выслеживает ее практически мгновенно. Я также мониторю ее IP-адреса и вижу, что она ищет в Интернете.

— И что же?

— Девушка отслеживает новости о публикации вашей книги, — ответил Павел, сверяясь с листочком, лежащим у компьютера. — Читает американскую прессу, по большей части о жизни в городе Майами, смотрит там апартаменты. Но никаких броней она не осуществляла, поэтому я полагал, что у нас есть время. Но она только что покинула свой отель и едет, судя по всему, в аэропорт.

— Что?

— Да, я практически уверен в этом. По данным из службы такси, к отелю «Пэйриз Опера» будет подан экипаж, всего один, к трем часам ночи, и он будет следовать до аэропорта, откуда вы только что приехали. В аэропорту я, скорее всего, ее не смогу отследить — там планируется около сорока рейсов на слоты между четырьмя и пятью часами утра, поэтому я отправил туда двоих наблюдателей. Они могут ее перехватить, взять под охрану. Вы только скажите, что делать.

Натали сжала мою руку.

Лиля не могла просто так взять и сдаться. Она не могла просто слепо следовать инструкциям какого-то человека. Да, люди Морозцевых-Скороходовых могут быть очень убедительны, но Лиля не испугалась бы… Если бы не одно обстоятельство. Если бы угроза не была на самом деле реальной и мгновенно осуществимой. Чем ей угрожали? Расправой со мной? Но она в курсе всех обстоятельств, она знает, что Анна-Мария не прикажет меня убить. Значит, это не я.

А кого они могли еще взять в качестве средства давления на Лилю? Кого-то из ее родственников? Подруг? Может быть, у Лили есть ребенок, о котором я не знал? Господи, ну и ерунда же мне лезет в голову! Если бы у Лили был ребенок, она бы сказала мне обязательно. Нет, мысль, скорее всего, верная, вот только направление не то.

Как они ее заставили? Чем ей угрожают?

— Нет, так действовать нельзя, — решил я. — Мы не знаем, что Лиле угрожает. Возможно, за ней следите не только вы. Угроза настолько реальна, что она не может даже дать о себе знать. Нам нужно следить за ней до тех пор, пока мы не поймем, как на нее давят. Сначала нужно ее обезопасить, а потом изымать, иначе… В общем, пока следите за ней.

— Иван, позвольте уточнить: мы считаем, что Лиля действует не самостоятельно? То есть она не сбежала, а ее похищают таким способом? Заставляя улететь сначала в Париж, а теперь неизвестно куда, но предположительно в Майами? — спросил Ян.

— Да, я так думаю. А какое еще объяснение вы видите?

— Ну давайте проверим вашу версию.

— Каким образом?

— Пав, мы можем проверить девушку? Источники доходов, связи, отношения?

— Конечно.

— Работай. А вы следуйте за мной.

Мы снова оказались в темном коридоре, где Ян развил скорость, и лишь его зонтик был виден вдалеке, освещаемый светящимися стрелками на полу. Мы снова бежали, и когда наконец выбрались на свежий воздух, я задышал полной грудью. Мне было страшно за Лилю, я был уверен, что она напугана и действует на автомате и, скорее всего, в моих интересах. Наверняка ее убедили, что, если она не исчезнет, я пострадаю.

Мы оказались с другой стороны здания, прошли мимо собора, где покоятся останки Наполеона, вышли за забор и повернули назад — туда, где оставили машину. На улице Ян не сбавил скорость, и мы с Натали с трудом за ним поспевали.

— Ваня, — сказала Натали, немного запыхавшись, — я понимаю, что ты не захочешь меня услышать, но что, если они правы и Лилю не похищали?

— Что? Вы всерьез, Натали?

— Это очень странно выглядит, понимаешь? Она сама уехала. Неужели у нее не было ни единой возможности оставить о себе упоминание хоть где-то?

— Еще раз, Натали: они действуют настолько тонко и филигранно, что это практически незаметно. Их руку не видно, но будьте уверены, именно рука Анны-Марии крепко держит горло Лили и ведет ее куда-то.

— Скорее всего, ты прав, — ответила Натали. — Я просто хочу понимать, что у тебя есть план «Б» на случай, если Лиля все же не та, за кого себя выдает.

— Есть, — ответил я.

— И какой же?

— Точно такой же. Я опубликую рукопись. И королевской семье придет конец. Вы читали рукопись, вы сами знаете. Там есть про все: и про их деятельность, и про преступления мирового масштаба, и про трафарению… Но я опубликую рукопись, только когда Лиля будет в безопасности. Если она и так в безопасности, значит, я могу сделать это немедленно. То есть дать разрешение прямо завтра. Да, они перекроют продажи в каких-то странах, но не везде. Поэтому все узнают о королевской семье и о их деяниях.

— Хорошо, я поняла, — ответила Натали. — А куда мы сейчас держим путь?

— Я не знаю, куда несется Ян, мы же летим в Майами. У вас же открыта виза?..

Оказалось, что Ян забыл в арендованной мной машине чехол для зонта и боялся, что я увезу его в Америку. Он сказал, что будет на связи, и как только они получат подтверждение, что Лиля прошла регистрацию на рейс до Майами, сообщит нам, чтобы мы купили билеты на ближайший рейс туда же.

Подтверждение мы получили по прибытии в аэропорт, я даже не успел сдать авто. Лиля летела не в Майами, а в Москву. Она возвращалась.

— И еще, — сказал Ян по телефону, — вы, скорее всего, правы, ее банковские счета пусты, она пополняет их наличными на некрупные суммы, в районе пяти-десяти тысяч рублей. Но есть одна странность: она два года не получает официальную зарплату на свой счет. Хотя она может работать за наличные, верно?

— Верно, — ответил я все так же раздраженно. — Направьте свою энергию на выяснение причин, по которым Лиля скрывается. Мне нужно знать, чем ей угрожают. Выясните, есть ли у нее родственники, и если да — где они, чем занимаются, можно ли с ними связаться?

— Хорошо, мы этим займемся. Отчеты о ее передвижении вы будете получать на телефон.

Я никак не мог понять, отчего всем вдруг понадобилось в чем-то обвинять Лилю? Просто бред, даже слушать не хочется! Я знаю, как может работать королевская семья. Они не просто подстраивают ситуации, они способны даже случайности подстроить так, что не поймешь, что разыгрывается хорошо спланированный сценарий. Поэтому перемещения Лили, какими бы странными они ни казались, спланированы и имеют под собой реальные причины.

* * *

В полете я не мог думать ни о чем, кроме Лили. Что с ней сделали? Чем ей угрожают? Натали никак не могла мне помочь — она пыталась говорить со мной и на отвлеченные темы, и обсуждала Лилю и возможные варианты ее шантажа, но я все равно был так глубоко в себе, что практически не слышал, что она говорит.

Почему-то только сейчас, когда Лиля полетела в Москву на рейсе, вылетевшем раньше нашего на сорок минут, я вдруг осознал, насколько реальная опасность может ее подстерегать. Возможно, Ян прав — ее нужно взять под охрану и защитить. А если угрожают ее близким? Черт, ведь я не знаю о ней ничего! Кто она? Живы ли ее родители? Как быть, если ее защита причинит вред кому-нибудь? Что будет тогда? Она никогда не простит ни себе, ни мне… Господи, ну почему не может быть просто? Почему у людей обязательно есть другие люди, которые им близки и которыми их можно шантажировать?.. Вот я, у меня нет никого. Кроме Лили. Даже в моей, казалось бы, идеальной с точки зрения защиты ситуации образовалась Лиля, с помощью которой мной манипулируют. Принцесса или уже королева, черт ее там поймет, прекрасно знает, что я не подставлю Лилю, не дам ее в обиду, а значит, книга опубликована не будет…

«Radisson Royal Hotel Moscow, Кутузовский проспект, 2/1, стр. 1, номер 1203» — пришло сообщение от Яна.

Мы вызвали такси и поехали на Кутузовский проспект.

— Ваня, расскажи мне об этой девушке, — попросила Натали.

Я чувствовал практически не проходящее раздражение. Как будто во мне что-то прокисло и бурлило, поднимая кислую пену под самый верх. Сколько еще потребуется разговоров, чтобы все вокруг перестали подозревать Лилю черти в чем?! Я не знаю почему, но сама идея, что Лиля может быть причастна к моей травле, наносила мне ожоги третьей степени. Я не понимал, почему Натали так усердно пытается сжечь как можно больше моего тела.

— Что вам рассказать? — спросил я грубее, чем стоило бы.

Но Натали была лояльной, она ласково проговорила:

— Я просто хочу узнать о ней, мне интересно. Насколько я понимаю, вы недавно знакомы. И такие сильные чувства. Ну уважь старую подругу твоего любимого дяди, расскажи мне.

— Нечего мне рассказывать, — ответил я, не отрывая взгляд от окна. — Мы действительно знакомы недавно, и я мало что о ней знаю.

— Ну что-то все-таки ты знаешь?

— Я даже не знаю, где Лиля работает. Знаю только ее фамилию, дату рождения. Вот такие данные. Кто ее семья, где они живут и прочее — я не знаю. У нас не было времени познакомиться поближе, слишком быстро все потянулось…

— То есть она практически с незнакомым человеком поехала в Лондон?

— Да, Натали, люди иногда помогают другим людям.

— Хорошо, — кивнула Натали. — Я не буду оспаривать этого, я хочу поразмыслить. Ты не возражаешь?

— Не возражаю.

— Итак, у нас есть девушка. Красивая, обаятельная девушка. Вы почти не знакомы, но произошло что-то, что заставило ее следовать за тобой. Такое бывает, особенно в романах о любви. Я сейчас говорю о Лиле, пытаюсь думать, как она. Я же женщина, у меня получится. Итак, всем нам, девушкам, иногда хочется стать героиней романа, правда? Ну, чтобы без всяких условностей и бытовых вещей — просто чувства, просто страсть, просто приключения, одно острие, без рутины. Честно тебе скажу, и у такой, как я, бывали подобные случаи в жизни. В жизни должно быть место безрассудному.

— Допустим, — ответил я, еще не понимая, к чему клонит Натали.

— И дальше еще интереснее. У вас случаются приключения, которые подогревают в девушке интерес. Возможно, у вас случилась близость, я это допускаю с огромной вероятностью — располагают сами обстоятельства. Интриги, опасность, уединение и некоторое спокойствие легко вскружат девушке голову. Все логично, все верно.

— Мне обязательно вам подтверждать?

— Нет, вовсе нет, — улыбнулась Натали. — Это хорошо, что у меня пока все получается. Давай дальше, да? И тут случается непостижимое — на нее выходят какие-то люди и выставляют требования. Возможно, ей чем-то угрожают. И она соглашается, чтобы избежать опасности. Она уходит, как ей велят, и скрывается. Она все выполняет, чтобы не подвергнуть опасности себя, своих близких, к которым я, конечно же, отношу и тебя.

— Они бы не смогли на нее надавить, — сказал я. — Во всем виноват я. Я ее упустил. Мы поссорились перед тем, как ее схватили.

— Поссорились? По поводу чего?

— Она меня приревновала, — ответил я и даже не смог скрыть улыбки. Такая это была глупость! Чем больше времени проходит, тем больше я убеждаюсь, что поводом к нашей ссоре стала нелепость! И только очень сильные чувства, наверное, могут сделать из такой мухи того огромного слона. Я рассказал Натали о случившемся, но это ее насторожило.

— То есть она ревновала тебя к девушке, с которой уже все кончено?

— Она не была уверена, что там все конечно, — ответил я.

— А ты? Ты был в этом уверен?

— Конечно, я уже и забыл обо всем…

— Понятно. Так, мы скоро приедем. Какой у нас план? Насколько я помню, ты не хотел объявляться перед Лилей до тех пор, пока не поймешь, как именно ее запугали.

— Да, и я не знаю, что делать. Но я чувствую, что надо быть как можно ближе.

Вскоре мы приземлились. Приехали в гостиницу, где остановилась Лиля. Нас высадили на парковке у здания гостиницы, и мы сразу же пошли вдоль набережной подальше от входа. Я ждал сообщения от Яна, но его все не было и не было. Я набрал его номер телефона.

— Ян? Какие у вас есть новости? Мы возле гостиницы, которую вы указали.

— Про вашу девушку пока никаких, мы работаем, — ответил Ян. — А вот о книге есть одна плохая новость. Я сейчас отправлю вам ссылку. Посмотрите сами.

И отключился. Я открыл сообщение, в нем уже была ссылка на американский новостной портал. Новость была озаглавлена: «Последняя книга Майкла Камильтона отозвана из печати племянником погибшего писателя». В тексте короткой заметки сообщалось, что американские издатели посмертного романа Камильтона заявили, что сегодня утром из типографии отозван тираж романа, который был широко анонсирован и должен был появиться на прилавках книжных магазинов 25 июля.

Роман отозван, — подтвердил главный редактор издательства BoobBerry Лэй Ричардсон. — Мы, конечно, ужасно расстроены этим обстоятельством, но ничего поделать не можем. Воля правообладателя для нас — закон. Это, конечно, ужасная потеря для поклонников творчества Майкла Камильтона, ведь они надеялись меньше чем через месяц увидеть последний роман любимого писателя. Но, видимо, у племянника Камильтона есть на то причины. Все же роман получился слишком личным.

Также в статье говорилось, что с европейскими и азиатскими издателями связаться пока не удалось, но, по словам Ричардсона, роман будет отозван по всему миру.

— Что? Как?

— Что там? — нетерпеливо спросила Натали.

Я показал ей статью.

— Ты отозвал роман? — спросила она.

— Нет, — ответил я. — Я ничего не отзывал. Не успел еще. Скорее всего, это сделала Анна-Мария.

— Но как она могла? Нет, это сделал этот жук, Лео!

Я позвонил Лео. Дядин агент не брал трубку. Я написал ему сообщение, но оно не доставлялось. У меня не было выхода на издательства, я связывался с ними только через Лео. Он же подписывал все договоры. У меня на почте осталось несколько писем, которые мне пересылал Лео, и там вроде бы были контакты редактора из американского издательства. А вот все остальные… Где их взять?

И потом, я был не готов однозначно сказать, издавать книгу или нет.

Но я упустил одну деталь: издательству нужно время на производство романа и его доставку в магазины. И это явно не одна неделя. Скорее всего, времени совсем нет, потому что если американцы, с самым небольшим тиражом, отзывают книгу из печати, значит, европейцы сделают то же самое. Ситуация с неисполненными обязательствами повторяется вновь: когда тираж книги будет изготовлен полностью и я запрещу ее распространение, издательства потребуют возместить убытки… Это почерк королевского семейства — они любое свое действие защищают деньгами. Они сделали так, чтобы Лео отозвал рукопись, и даже если я сейчас обращусь во все издательства и подтвержу выход романа, то потом смогу отказаться, только уплатив огромный штраф.

Ян ответил на звонок оперативно.

— Новостей еще нет, — сообщил он.

— Вы можете найти моего литературного агента? Лео Карлоу? Он не отвечает на мои звонки.

— Вы ему сейчас звонили?

— Да, я продиктую номер.

— Не надо, — ответил Ян. — Я посмотрю в вашей детализации. Сообщу.

На принятие решения у меня было время. Но я понял, что, пока я думаю, пытаюсь взвесить все «за» и «против», пока пытаюсь понять, где меня поджидает очередная ловушка, королевская семья действует. Они впереди меня на несколько шагов, и мне нужно изменить поведение, сделать его неожиданным. Они думают, что я не смогу дать отпор их действию, потому что все еще имеет место неизвестность с Лилей.

— Подождите, Ян, — сказал я. — Скорее всего, Лео также действует под принуждением. Взломайте его почту, нам нужен не он сам, а электронные адреса и контакты издательств, с которыми он подписал договор от моего имени. Им всем следует написать письмо, что Лео ошибся и роман выйдет. Все необходимые письма, заверения, договоры и прочее я подпишу лично — в течение недели приеду, если это требуется. Я могу подтвердить это лично, они могут позвонить мне на телефон.

— Я вас понял, — ответил Ян. — Все сделаем. И да, нам удалось выяснить: у вашей девушки в живых только очень дальняя родственница, с которой она не поддерживает отношения. Родители погибли несколько лет назад, судя по свидетельствам о смерти, смерть явно насильственная. И выданы свидетельства в один день. Замужем она не была, и детей у нее нет. Вам это помогло?

— Да, — сказал я. — Действуйте. Времени очень мало.

— Хорошо.

— Что? Что? — спросила Натали нетерпеливо. — Почему ты сказал дать зеленый цвет публикациям? Лиля в безопасности?

— У нее нет родственников, — ответил я. — Единственное, чем они могут ее шантажировать, — это я. Нам больше нечего ждать, мы заходим.

— Как мы туда зайдем?

— Снимем номер.

* * *

И у нас получилось. Снять номер в гостинице не составило труда, хотя цена была довольно высокой. Но судя по убранству отеля, оно того стоило — пятизвездочный «Рэдиссон» не должен разочаровать. Хотя мы не собирались даже подниматься в свой номер. Нам нужно было на двенадцатый этаж, в номер 1203.

— А если там кто-то есть? — спросила Натали, когда мы уже были в лифте. — Кто-то, помимо Лили? Если там вооруженный человек?

— Мне плевать, — ответил я.

— Ваня, но это ведь опасно.

— Вы останетесь у лифта, Натали. Ждите меня, — сказал я.

Двери с тихим шорохом раскрылись. Я вышел в коридор, Натали последовала за мной, но я жестом остановил ее.

— Ждите меня здесь.

Натали кивнула и заняла позицию возле лифта. Она достала телефон и что-то начала набирать. Я был слишком взволнован, чтобы останавливать ее. Да и как мне может навредить охрана или полиция? Ровным счетом никак. В голове мелькнула мысль — а почему я не обратился в полицию раньше? Но думать об этом сейчас у меня не было времени.

Я дошел до двери с табличкой «1203» и постучал.

— Вы все никак не успокоитесь, принц? — раздался голос сзади.

Я резко обернулся. Это был Артур. В черном костюме, начищенных ботинках и с самодовольной ухмылкой.

— Где Лиля?

— Я же сказал вам, что вы никогда ее не увидите. Почему люди никогда не слушают, что им говорят?

— Потому что идите ты и твоя принцесса к черту! — воскликнул я. — Где Лиля?

— При всем уважении, я буду вынужден причинить вам вред, если вы сейчас же не уйдете отсюда.

— Опять подрочишь мне? — спросил я. — Понравилось?

— Уходите. Это последнее предупреждение.

Дальше я слушать не стал, оттолкнул его, Артур врезался в стену и тут же отскочил. Я встретил его лицо своим кулаком, отчего он согнулся. Ударом локтя в спину я уложил его на пол. Он схватил меня за ботинок и резко дернул, я не удержался и рухнул на пол, ударившись затылком о мягкий ковер. Не больно, но неприятно.

Но я не успел даже шевельнуться, как Артур забрался на меня, вцепился в горло и въехал мне в лицо кулаком, потом еще раз и еще. Я попытался скинуть его, увернуться, но бесполезно. Один раз он ударил в глаз, потом в другой и в третий раз досталось носу, сразу же брызнула кровища. Горячая, соленая, она заливалась мне в рот и перекрыла доступ к кислороду, а он все сильнее сжимал шею. Дышать мне было совсем нечем.

— Я же сказал: уходи. Но ты же никогда не слушаешься, да?

Он ударил еще и еще. Голова у меня стала совсем тяжелая. Никто не спешил на помощь. Куда подевалась охрана отеля? Где-то я слышал, что кричала Натали, она вызывала полицию, но пока они приедут, мне придет конец… Я пытался достать ногой до спины Артура, но он сидел у меня на груди, и я никак не мог его лягнуть, повернуться я тоже не мог. Оставалось только бить снизу вверх, по бокам, но удары выходили слабые, размахнуться было негде.

Я плюнул в него смесью крови и слюны, прямо в приоткрытый рот. От омерзения он ослабил хватку, попытался вытереть лицо, а я, сумев наконец вздохнуть, вывернул руку и заехал ему в нос, а потом, размахнувшись из-за головы, обрушил кулак прямо в лоб. Артур дернулся назад, снова схватил меня за горло и надавил так сильно, что кислорода не стало совсем.

В глазах начало темнеть, в груди забулькал воздух, который не мог выйти. Я снова попытался скинуть противника, потратив на это почти все силы. Я помню, что перед тем, как воздух ворвался с дикой болью в легкие, я увидел в угасающем зрении дикое лицо Натали, обрушающей на голову Артура огромную красную дубину.

— Ваня! Ваня! — кричала Натали как сквозь вату.

Я дышал полной грудью, но на шее, казалось, все еще была удавка. Воздух проходил с сипением, словно слиплись дыхательные трубки, как бы они ни назывались анатомически правильно. Постепенно темнота рассеялась, и я увидел Натали. С перекошенным от ужаса лицом она склонилась надо мной. Я сел. Рядом валялся Артур, на боку, без сознания.

— Мне кажется, я его убила, — сказала Натали. — Я так сильно его ударила этой штукой…

Я коснулся шеи Артура — жилка пульсировала.

— Он в отключке, — сказал я. — Успокойтесь, Натали, вы его не убили. И крови нет, просто вырубили. Иначе бы он убил меня.

— Тебе больно?

— Да, но плевать. Вы вызвали полицию?

— Да! Я не знала, что еще сделать. Я вызвала полицию, кричала по этажу, но никто даже из номера не вышел! Я разбила пожарный шкафчик телефоном и достала огнетушитель. Еле дотащила его. А вот как подняла и опустила ему на голову — не помню…

— Откуда Артур вообще вышел?

— Я видела, из номера напротив.

— Ладно, давайте забирать Лилю, и уходим отсюда.

— Давай.

Я поднялся, попытался утереть кровь с лица, но она еще сочилась из саднящего носа. Натали дала мне платок, и я прижал его к носу. Больно было невыносимой тупой болью, я был уверен, что вместо носа у меня месиво. Ощупывать не стал, чтобы не сделать себе еще больнее.

Я снова постучал в номер. Абсолютную тишину нарушил тихий голос:

— Входите.

Я повернул ручку, дверь поддалась и открылась.

Увидев Лилю, я почувствовал, как мое сердце разрывается. Было по-настоящему больно, как будто кто-то, очень сильными пальцами вцепившись в горячую пульсирующую мышцу, проткнул ее ногтями и тянет в разные стороны. Тянет так, что плоть рвется, с хрустом, с каким ломают кости.

Тонкая пленка влаги застлала глаза, я сделал шаг и пробормотал:

— Лиля, дорогая… Нет, нет, нет!..

Эпилог

Жизнь — очень странная штука. Забавно наблюдать за тем, как люди, которым суждено встретиться, стремятся либо отсрочить эту встречу, либо сделать так, чтобы она состоялась как можно скорее.

Вот только когда людей сводит судьба — за этим наблюдать приятно. Особенно когда пройдет время и можно охватить взглядом несколько лет и оценить, в какие моменты жизни такие встречи могли произойти и почему они не произошли. Очень забавно!

А когда эти встречи спланированы, спроектированы практически до минуты — осознавать это противно. Ты словно погружен в выдуманную реальность, которой управляют люди, и делают это в своих интересах.

Первая, самая важная с научной точки зрения встреча у меня состоялась с девушкой Ольгой Волошиной, моим Чудом. Не было на самом деле никакого чуда, была всего лишь разминка. На моих отношениях с Ольгой тестировались поведенческие модели. К моменту, когда я встретил Ольгу, королевское семейство уже детально изучило мою жизнь, но никак не могло понять, как я веду себя с женщинами. Они не знали, какой должна быть женщина, чтобы я полностью в ней растворился. Опыт с Ольгой показал им мое отношение к любви и привязанности, а также доказал, что я могу и умею быть преданным. А значит, этим можно манипулировать.

Они сделали вывод, что ласковая, преданная женщина, стремящаяся угодить мне во всем, меня заденет не так, как женщина слегка холодная, растапливаемая только мной и только в моих объятиях.

Такой была смоделирована Алиса, но забеременеть ей не удалось. Она не могла переступить через свои созданные принципы и спала со мной с противозачаточными таблетками, потому что в ее характере изначально было заложено очень сильное эгоистичное начало, отступить от которого было бы слишком подозрительно.

Хотя, на мой взгляд, здесь семейство перемудрило. Едва ли я бы заметил такую перемену. Скорее всего, не обратил бы внимания. Хотя… когда она попросила надеть презерватив, я сильно удивился.

Наверное, они были правы, когда увели Алису — с ней бы не получилось, а если бы она изменилась, я бы заподозрил неладное. Скорее всего заподозрил бы, но кто знает, как бы случилось наверняка? В то время я был слишком сильно озабочен внезапным приходом убийцы и своими «рамками», мог заподозрить, мог…

В этом и прелесть их метода балансировать на грани риска и вовремя сдать назад, когда слишком высока вероятность, что он не оправдан.

Они не могли допустить, чтобы я стал подозревать, что мои встречи с девушками не случайны.

Анна, девушка на обочине, вовсе пролетела мимо, хотя подстроено все было гениально. И, наверное, Анну бы снова попробовали ввести в мою жизнь, как неожиданную встречу двух людей, утративших связь! Ведь у меня был номер Анны, а у нее моего не было. Анна, скорее всего, была тем самым запасным вариантом, который бы разыграли, если бы не получилось с Лилей.

Но с Лилей все получилось.

С ней сделали все как нужно. И стоит признать, Лиля — потрясающая актриса. На самом деле она совершенно не такая, какой я ее полюбил. Ее сделали рыжей, а она всю жизнь жила блондинкой; ее научили быть независимой, но преданной и участливой. При этом, наученные горьким опытом с Алисой, эгоизм заменили на гордость, и я повелся. Я был обескуражен ее неповторимостью, непохожестью, сложностью, импульсивностью. Она так быстро согласилась на сомнительную авантюру, так трогательно заботилась обо мне и при этом была совершенно недоступна с виду. И только когда мы остались одни, она позволила себя подчинить. Такое я упустить не мог. Семейство было счастливо.

И когда Лиля сообщила, что зачатие удалось, они ликовали. Трафарения не сработала в тех девушках, которые забеременели через ЭКО, как бы меня ни пугал Артур, а вот Лиля забеременела естественным путем, и трафарения активировалась.

В Париж Лилю отправили пройти обследование у врача. Она его успешно прошла, практически двухмесячную беременность подтвердили и сразу же сказали, что трафарения активирована. Аборт было решено не делать, ребенок должен родиться и умереть, как того требует естественный процесс активации наследников трона. Второй и последующие дети уже могут быть зачаты с помощью ЭКО, врачи были в этом абсолютно уверены, и семейство успокоилось.

В Москву Лиля приехала, чтобы участвовать в заседании Наблюдательного совета, который очень символично проходил в отеле Radisson Royal Hotel Moscow, ранее известном под названием гостиница «Украина». А еще все москвичи знают, что эта сталинская высотка именуется третьей сестрой. Таких сталинок в Москве семь, и гостиница «Украина» третья по счету.

Когда я открыл дверь в номер 1203, я увидел Лилю, которую не знал. Она снова стала блондинкой, коротко подстриглась. Она была в красивом кружевном платье, и в руке у нее был пистолет, нацеленный мне в грудь. В номере было много людей, суетились женщины с одеждами в руках. Полным ходом шла подготовка к заседанию Наблюдательного совета, который должен состояться тем же вечером.

Люди замерли. Лиля смотрела холодно и совершенно чужими глазами. Я не знал эту женщину.

Уже потом, когда все закончилось, я все это понял. Лиля помогала мне только потому, что только так могла заработать мое доверие и соблазнить меня. Она разыграла карту с Чудом, чтобы порвать со мной — все, что от меня было нужно, она уже получила, а беременность долго скрывать невозможно. Да и ресурс с Чудом был не исчерпан, это же такая отличная возможность порвать со мной — ткнув меня носом в мою же любовь, уродливую, ненастоящую, но все же. Все было просто, как дважды два. И обо всем этом пыталась говорить со мной Натали. Но я не слышал. Я был слишком очарован тем спектаклем, который королевская семья разыграла для меня.

— Вот значит как, — сказал я в тот момент, когда ее пистолет был направлен на меня. — Все-таки убийца до меня добрался. Ну что? Застрелишь меня?

— Конечно, — ответила Лиля.

Но не судьба — прибыли полицейские. Топот ног и крики Натали: «Сюда! Сюда! У нее пистолет!» заставили будущую мать престолонаследников передать пистолет своим прихвостням, которые тут же спрятали его невесть куда. Полицейские перешерстили весь номер, но так ничего и не нашли.

Артур, пришедший в сознание, был госпитализирован. Меня тоже увезли в больницу и там сообщили, что Артур отказался писать заявление, и уточнили, не хочу ли я подать заявление на него. Я тоже отказался, у меня было много дел, чтобы размениваться по таким мелочам. Тем более драться первым начал я.

Последний роман дяди был опубликован точно в срок — 25 июля книга начала продаваться по всему миру. Практически сразу же начался информационный шум, который обвалил очень много компаний. Лопнули банки, началось много федеральных расследований, как в России, так и в США, Британии, Франции и в других странах.

Анна-Мария словно в воду канула, скрывалась и была объявлена в розыск. Многие из королевских прислужников были арестованы, но не Лили, ни Анны-Марии никто не нашел. Я пытался сказать полицейским там, в отеле, что в скором времени эту женщину будут разыскивать, но они остались глухи. Оснований задерживать ее в тот момент не было. Какие-то процессуальные заморочки, да и черт с ними.

Недавно я узнал из газет, что некоторые поместья в Шотландии и Британии были конфискованы правительством. Но к тому моменту в домах остались только стены, все имущество было вывезено. Куда делось королевское семейство, я точно не знаю, но надеюсь, что у них забрали все, что было.

За год я объездил весь мир — давал пресс-конференции, общался с журналистами. Натали всегда была рядом, она заменила Лео и стала моим агентом. Она вела переговоры с издательствами на публикацию книги, которую целиком напишу я — о том, как королевское семейство управляло моей жизнью. У нас все получится.

О том, что королевское семейство попытается снова до меня добраться, я больше не думаю. Все, что они хотели от меня получить, — получили. Как я мог им навредить — я навредил.

* * *

И, пожалуй, последнее, что я хочу рассказать о себе.

Это случилось промозглой осенью, в ноябре. Очень банально: я с тележкой, перегруженной продуктами, стоял в очереди в кассу в супермаркете недалеко от моего дома и думал, что, наверное, сегодня больше ничего писать не стану. Голова была тяжелая, текст весь день писался с трудом, и вообще настроения никакого. А ведь когда я выходил из дома, я заверил себя, что куплю продукты, вернусь и снова сяду за комп.

Но стоя в очереди, я думал: точно нет, продолжу завтра.

И тут сзади услышал голос:

— Молодой человек, вы, главное, не двигайтесь.

Я почувствовал, как в спину уперлось что-то круглое. Неужели пистолет? Я был удивлен, но совсем не испугался. И все же обернулся.

— Ой, нет!..

На пол посыпались продукты, брызнула осколками бутылка с молоком, а в эту жижу повалились хлеб, сосиски и огромный вилок капусты.

— Ох, простите, пожалуйста! Я просто не ожидала, что наберу столько всего! Зашла только за молоком. Еле дотащила до кассы, все начало падать, я прижала горлышко бутылки к вам, чтобы быстро перехватить ее и поставить на ленту, а вы обернулись, и все полетело… Ох, черт возьми! Все джинсы вам залила и ботинки… Простите!

Перед собой я видел только копну черных-пречерных длинных волос и быстрые ловкие руки, вынимающие продукты из молочной жижи. Она сидела на корточках, коленки обтянуты черными колготками, кожаные носики сапожек на тонкой шпильке забрызганы молоком. В развороте шубки кремовая блуза с расстегнутыми двумя верхними пуговицами, а ниже интригующие глубокие тени.

Я нагнулся и помог собрать продукты, уложил их на ленту. Вся очередь замерла в надежде на грызню. Меня же разбирал смех. А девушка все не поднимала головы. Когда собирать больше было нечего, она распрямилась, оказавшись со мной примерно одного роста, подняла лицо и смущенно улыбнулась, в ее глазах искрилась незлобная врединка.

Я улыбнулся в ответ. И понял, что завтра тоже едва ли засяду за работу.

Content

Федор Анич
Я сделаю это для нас

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Эпилог