Федор Анич

Нет смысла без тебя

Глава 1

Ника

Я ожиревшая корова. И дело даже не в том, что я заплыла жиром. Да, его больше, чем мяса и костей, вместе взятых. На руках шматы сала, которые трясутся как желе; внутренние части бедер стираются в кровь, когда я начинаю подниматься по ступеням, а когда просто иду, то сыплются искры. Но страшнее всего выглядит спина — там отросла вторая пара грудей. Причем больше, чем те, на которых есть соски. Это ужасно, боже мой, ужасно! Нужно срочно что-то делать. Но вот что? Как сбросить добрых пятьдесят кило?

Уже больше года я сижу дома. Раз в неделю выхожу на променад до ближайшего супермаркета. Дома я не делаю ничего. Валяюсь на диване, смотрю сериалы или читаю газеты (их мне приносят домой), я отслеживаю одно-единственное дело: судебный процесс над Наркобароном.

Еще год назад я была активной бизнес-вумен, директором популярнейшего певца, жила и работала в Америке, водила дружбу с владелицей модного дома Allegro (да-да, с той самой Памелой Аллегро). Но случилось страшное: Диму убили прямо на сцене во время выступления в Москве. Неизвестное лицо застрелило, так говорят в полиции в России, а американцы, которые в расследовании убийства заинтересованы больше, выдвигают кучу версий: дикий фанат, месть, корысть, устранение конкурентов… Ни с одной из версий я не согласна. Я уверена, что Диму убил Наркобарон, и вот почему: Дима был единственным свидетелем, готовым дать показания против него. Именно поэтому его поместили под программу защиты свидетелей здесь, в России. Дали ему новое имя — Дмитрий Грановский (хотя урожденный он Александр Лавров), а потом спрятали на виду у всех: сделали из него суперзвезду, и он получил еще одно новое имя — Джейсон МакКуин.

После убийства Димы Наркобарон, долгое время находившийся в бегах, объявился и был взят ФБР при попытке пересечь границу, подлец пытался вернуться в Россию. Конечно, бояться ему больше нечего, ведь нет ни единого человека, который мог бы его опознать.

Димкиного тела у меня тоже нет. В ту ночь его забрали, не выдали и не выдадут, пока не окончится суд над Наркобароном.

В общем, все, что я делаю круглые сутки, — ем, сплю, смотрю телик, читаю газеты и думаю. Неудивительно, что я раскоровела…

Повернувшись к зеркалу задом, я потрясла складками, увлеклась и начала выписывать пируэты «задними» грудями. Да уж, и на эту грудь впору лифчик покупать. Почему я такая толстая?

В мае прошлого года не стало Димки, и буквально через неделю оказалось, что мы все уволены. Я не успела к тому времени вернуться в Лос-Анджелес и правильно, — «Коннор Дистрибьюшн» аннулировал мою рабочую визу и разрешение на работу. Виллу отобрали, все вещи сложили в гараж, чтобы после судебного процесса продать. Да, Коннор подал на нас в суд с целью покрыть убытки. Как-то он пронюхал, что все заработанные деньги Димка отписал мне, и решением Лос-Анджелесcкого суда все средства заморожены на счету в Калифорнии до принятия этим судом решения. Интересно, что бы я делала, если бы не получила деньги? Я, собственно, на них и живу сейчас. На моем личном счете осталось около пяти тысяч долларов, на Димкином — нетронутая сотня, к которым еженедельно прибавляются роялтиз с воспроизведений Roberto. Это и сегодня абсолютный хит. Рингтоны, реклама, продажи в электронном виде и продажи на физическом носителе — Коннор по-прежнему зарабатывает на Димке. Но на деньги мне плевать, я хочу другого.

Я почти перестала рыдать днями напролет, все-таки прошло больше года. Но это совершенно не говорит о том, что я успокоилась. Нет, я, как и прежде, в бешенстве. У меня все еще есть вопросы. Я все еще помню глаза Димы, когда он упал на сцену после выстрела. Этот взгляд… Боже мой! Боль, недоумение, страх. Ему было страшно выходить на сцену в ту ночь, он боялся русской публики. Но его пугало и что-то еще, он не мог точно сказать, что конкретно. Но что-то было. Что-то точно было, я чувствую это!

Я стояла у края сцены, со стороны зрителей. Вышла туда специально, чтобы Димка мог посмотреть на меня и успокоиться. Это важно и нужно, особенно если зрители вялые, совсем никакие (как всегда в России), а Дима боялся, что им не нравится выступление, что не нравятся песни и все такое. На самом деле это не так. Просто русские — народ гордый, пока не пнешь — не полетят. И несмотря на то что Дима выступал под занавес, большинство зрителей еще стеснялись друг друга, чтобы отжигать так, как желало тело. Ребята из балета говорили, что многие американцы не любят выступать в России именно поэтому: слишком застенчивый зритель. И если есть возможность отказаться от концертов в России, то вычеркивают Москву из графика или ставят в самый низ, чтобы выступить перед россиянами тогда, когда уже по фиг на реакцию зала.

Я пробралась к «навершию» пирамиды (в таком виде была выстроена сцена) за три минуты до начала финального отделения Димы. Он был полностью готов, я оставила его за кулисами с Брэдли, на проекторах шла интерлюдия, отсчитывающая от пятнадцати до нуля, а народ тихонько шептался. Я слышала, что они говорят: «это офигенно», «какой он молодчинка, из низов в самый верх», «давайте визжать будем, когда он выйдет?». И многие поддерживали идею «визжать». Поэтому я улыбалась, когда Дима вышел. Ему бы понравился финал. Люди были готовы плюнуть на свои страхи и застенчивость, они были готовы отжигать!

Он вышел. Он только и успел подойти к краю сцены, чтобы поблагодарить зрителей и дать мне «пять». Протянул руку и даже немного согнул колени, и в этот момент прогремел выстрел. Я слышала его, несмотря на шум толпы. Я видела этого человека — он был среди танцоров, кучкой стоявших за Димой. Мужчина в темном костюме и бейсболке. Сделав свое дело, он попятился и скрылся за кулисами, откуда его упустили все. Минуты, которая потребовалась танцорам и мне, чтобы осознать, что произошло, хватило убийце на то, чтобы скрыться. Первой закричала я, а потом и весь зал. Я карабкалась на сцену, чтобы схватить Диму за руку, сказать, что все будет хорошо, но никак не могла, чертова задница весила целую тонну! Я карабкалась как дура, а потом погасили свет, и я, ослепнув и потеряв координацию, рухнула на рельсы, по которым ездила тележка с камерой.

Когда я ворвалась за кулисы, тела Димы уже нигде не было. Меня перехватил Брэдли со слезами на глазах. Он заковал меня в объятия и крепко держал. Я пыталась вырваться, но не могла. Он что-то тихо говорил мне, а я рвалась. Я помню, что пинала его, била руками, но он не ослаблял хватки. Я видела танцоров, которые сидели с огорошенным видом прямо на полу.

Мне сказали: он не выжил, пуля попала в сердце. Реанимация не дала результатов. Нам очень жаль.

Я хотела видеть его тело. Но мне ответили — пока нельзя, чуть позже. И вот прошел уже год, а я так и не увидела тела Димы. Нам не показали его, не дали забрать и похоронить. Мы уехали с площадки в гостиницу, откуда я сбежала к себе домой. Взяла такси и приехала. Ключей у меня не было, они были у Васи, потому что у меня всего один комплект, а кому-то ведь надо было следить за квартирой и поливать цветы, пока я работала в Америке. Я сидела в коридоре возле двери очень долго. Мне беспрестанно звонили, соседям это надоело — на рингтоне у меня громко и практически беспрерывно играл Roberto. Соседка по лестничной клетке ответила на один из звонков от Брэдли. Сказала, куда надо ехать, он приехал и забрал меня.

Неделю мы жили в гостинице. Я не вылезала из кровати, ничего не ела, только пила воду. Из Америки приходили новости. Самая важная новость была: Вася встал на ноги.

— Все равно все умрут, — ответила я тогда Брэдли. — Все всегда умирают. Хороших финалов не бывает. Есть только это говно, и мы плаваем в нем, пока не захлебнемся.

Этот период жизни сильно сблизил нас с Брэдли. Я забыла в один миг все, что хотела сотворить с ним. Все обиды прошли, мы стали одной командой, жили вместе и спали в одной постели. Между нами не было ничего, что бывает обычно между мужчиной и женщиной, ничего, кроме секса. Секс был. Но я ничего не могу сказать об этом — я просто не помню. Первый раз это случилось в ночь убийства Димы, а следующий раз перед отъездом Брэдли в Лондон, когда мы на прощание напились и все такое. Никакой романтики и отношений. Мы по-прежнему были коллегами, а романтика поставлена на «паузу». Возможно, оно и к лучшему. Я была не готова к чему-то большему, чем просто тот быт, который был, и рамки тех отношений, которые уже сложились. Брэдли, конечно, делал какие-то шаги, но под весом трагедии они были практически неслышны, и я их просто игнорировала.

А потом посыпались обвинения от Коннора. Во всем были виноваты мы с Брэдли. Он сказал, что я могу не возвращаться, а Брэдли пусть едет в свою Британию и разваливает там бизнес своего отца, чертов неудачник. Подкрепляя свои слова, Коннор подал несколько исков, но суд согласился рассмотреть только один: о возмещении убытков в связи с несоблюдением условий договора страхования. Я читала иск, но сутью не прониклась. Я помню, что с площадкой в Москве были какие-то проблемы. Изначально планировалось выступление на площади перед ВДНХ, но чуть ли не в последний день шоу перенесли в «Олимпийский». Как раз в этом страховая компания и видит корень всего зла: Брэдли объяснил, что мы не должны были допускать изменение площадки без согласования технических и бытовых условий со страховой компанией. Страховая не разрешила бы выступление Димы на площадке, где в свободном доступе все закулисное пространство.

— Но ведь это не так, — возразила я. — Никакого свободного доступа! Вход строго по пропускам!

Оказывается, в этой системе туча прорех: открытая площадка на крыше (убийца мог спуститься по веревочной лестнице с вертолета), нелицензированная охрана (убийца мог подкупить охранников), волонтеры, которых не проверяли (среди них и был тот самый убийца). Выходило, что из-за нашей с Брэдли невнимательности произошло следующее: убийца-волонтер спустился на площадку по веревочной лестнице в сопровождении купленных охранников. Какой же это бред!..

* * *

Новые газеты не принесли каких-либо новостей. Все, что там муссировалось, мне было давно известно.

Но этого подонка арестовали! Фотография мерзоидного типа цыганской наружности облетела все СМИ мира. В длинном кожаном пальто, пузатый, с мокрыми волосами и невозмутимым лицом, Наркобарон шествовал по залу вылета в аэропорту Чикаго, вокруг него суетились несколько цыганят, кто-то тащил чемоданы, а кто-то деловито общался по мобильнику. Полицейские задержали всех сразу, Наркобарон был скручен в тугой бублик с заведенными руками за спину, а цыганята стройным рядом проследовали в мигающий красно-синим автозак. Наркобарона везли отдельно, в полицейском «Форде».

В заголовках писали не столько о его преступлениях, связанных с наркотиками, сколько об организации убийства Джейсона МакКуина. Но ни одна из газет не сообщала, что Джейсон МакКуин был русским парнем, а все дело в том, что на момент гибели он находился под программой защиты свидетелей США.

Да, эта новость стала для меня новостью № 1. Я знала, что Дима отказался от русской программы защиты, но что согласился стать участником американской — и не подозревала.

Наркобарону предъявили несколько десятков обвинений, самые тяжкие из которых — преступная деятельность по всему миру, включая территорию США (что-то связанное с организацией транзита наркотиков через Аляску), создание преступного сообщества и заказное убийство Джейсона МакКуина (Дмитрия Грановского и Александра Лаврова — в одном лице) как единственного свидетеля, знавшего Наркобарона в лицо.

В эту версию я верила охотнее, чем в то, что предлагали до этого, — бешеные фанаты, разъяренные любовницы…

По словам нескольких изданий, знакомых с материалами уголовных дел, обвинение разделило все преступления, о которых им было известно, на два блока: российская часть и международно-американская часть. В первый блок были включены все преступления, связанные с наркотиками и организацией преступных группировок, а во второй — убийство Джейсона МакКуина, свидетеля, помещенного под американскую программу защиты.

На допросах Наркобарон (его имя не раскрывалось) отрицал все преступления, включая заказ на убийство МакКуина, но охотно демонстрировал бесстрашие. Когда ему предъявили показания Джейсона МакКуина, он лишь ответил: «У вас нет свидетелей, а этот человек — мертв», расписавшись тем самым для общественности под признанием вины.

Всю осень я читала российские и американские газеты. В российских писали невнятные требования МИДа о выдаче преступника в Россию для справедливого осуждения по российским законам. Но американцы отказывали в выдаче, ссылаясь на необходимость суда на их территории в связи с убийством гражданина США, бывшего под защитой государства. «Раскрытие сведений, содержащих государственную тайну Соединенных Штатов, недопустимо для целей восстановления справедливости в другой стране, — писали американские издания. — Вместе с тем американская прокуратура готова организовать встречу с представителями Российской Федерации для обсуждения вопросов совместного обвинения преступника перед американским судом». В общем, юристы мерились членами, а уголовное дело тормозило. Я не понимала, что мешает американцам приступить к суду, наплевав на требования Москвы, но потом выяснилось: прокурор собирал овации. Отстоять преступника и осудить его в Америке, ведь он задел честь и гордость страны — гражданина США! Особого гражданина США!

Изучение свистопляски в судебной системе Штатов стало для меня занятием на целый месяц. Мне было важно и нужно понять, какой суд и по каким законам будет судить Наркобарона, но все оказалось не так просто.

Стоит начать с того, что обвинение Наркобарону выдвигал криминальный следственный отдел ФБР, у которого совершенно отдельная подсудность, не на уровне городов, а на уровне окружных судов.

В декабре уголовное дело в отношении Наркобарона было передано в Окружной суд США по Южному округу штата Иллинойс, что располагается в Ист-Сент-Луисе, так как арест преступника произвели сотрудники Чикагского криминального следственного отдела ФБР.

В ходе первого заседания обвинение невнятно блеяло перед судом, не в силах ответить на вопросы о заказном убийстве МакКуина, утверждая лишь, что «располагают весомыми доказательствами», вместе с тем сторона защиты требовала представить эти доказательства, но безрезультатно. У обвинения не было ни орудия преступления, ни непосредственного исполнителя. Ничего не было. В конце концов суду эта тягомотина надоела, и был объявлен перерыв для более тщательной подготовки к процессу. За это время обвинение должно было предоставить все доказательства стороне защиты, а защита — письменно изложить свою линию и передать обвинению.

И тут начался фарс! В апреле посыпались запросы в Россию: американские прокуроры требовали представления доказательств против Наркобарона по российскому блоку обвинений, а Россия отказывалась предоставить их, мотивируя это отказом в удовлетворении «интересов несанкционированного Россией процесса». Американцы пошли на уступки, в апреле состоялась встреча, в результате которой был подписан международный договор об участии Российской Федерации в судебном процессе против Наркобарона. Обвинение работало круглосуточно, и шестого мая окружной прокурор вручил в руки адвокатам Наркобарона двести томов обвинительного заключения и шестьдесят коробок с вещественными доказательствами. Фотографии этого пафосного обмена на своих страницах напечатали все мировые издания. Обвинение было готово к суду.

Двадцатого февраля состоялось второе слушание с участием российских и американских прокуроров. Адвокатская свита Наркобарона заволновалась. В прессе золотой линией выписывался неминуемый обвинительный приговор. Объединившись, американо-российское обвинение задавило аргументами защиту: были представлены материалы доследственных проверок, показаний «тайных агентов» (которые по российскому праву именовались «свидетелями, информация по которым не подлежит разглашению»), заключения экспертиз.

«Суд над крупнейшим наркодистрибьютором пройдет в эту пятницу в Ист-Сент-Луисе», — трубили заголовки на передовицах деловых изданий.

В Интернете информации было ничтожно мало: информационная война между США и Россией нивелировала интернет-источники, в них никто не верил. Оставалась только печатная пресса: почему-то считается, что отпечатанная на газетных страницах ложь становится правдой.

В общем, как-то так.

Я вышла из дома. Солнце. Жара. Душно. Вернулась обратно, в квартире работает вентилятор. Я накинула на него мокрое полотенце, и он дует прохладным влажным воздухом. Как выйти из четырех стен дома и снова начать жить?

Нет, я не ополоумела от горя так, что теперь хочу тихо скончаться в уголке кровати, а потом полгода вонять, разлагаясь, пока меня не обнаружат разъяренные едким смрадом соседи. Нет, все не так.

Я очень любила Димку. Но… Все этапы наших отношений пролетели очень быстро. Я была и мамочкой, и ненужной обузой, боевой подругой, сестрой и деловым партнером. Все это было. Я любила Диму как брата, его смерть подкосила меня как любого человека смерть близкого.

В голове постоянно крутился один и тот же вопрос: «Но как же так?.. Как так?…» Если Димка за двадцать с небольшим лет пережил в этой чертовой жизни все, что только мог придумать ему тот, кто сочиняет эту хреновую историю, умер — был застрелен, как баран на скотобойне, — то куда мне, со свиным рылом?.. Я хочу сказать: несправедливость этой чертовой жизни приковала меня наручниками к батарее в собственной квартире и не дает выйти и начать жить, а заставляет скулить и жиреть. Вот и сижу у батареи, обняв руками ноги (не сцепляются: короткие руки или толстые ноги?), и тихонько скулю. Что мне еще делать? Все рано или поздно кончается плохо, ничего хорошего никому в этой жизни не светит. Все мы умрем, все тлен, безысходность…

* * *

В среду я снова выперлась на улицу. Меня раздражало все — и солнце, и орущие дети, и гавкающие шавки. С трудом преодолевая омерзение, я доперлась до стоянки, где был припаркован мой автомобиль, весь покрытый пылью и голубиным пометом. Крыша, лобовое, дверцы, даже радиатор! Это же надо так извернуться, чтобы нагадить на радиатор! Ой, да плевать, так поеду.

Машину я купила в прошлом июне, до того, как заперлась в своей квартире, тогда я ездила по Москве с безумными глазами, пытаясь выяснить все на свете. Это был скорбный период моей жизни, и мне было плевать, на чем ездить… Вполне себе сносный «Мицубиси» темно-шоколадного цвета, без фанатизма, абсолютно не женская модель. Старенькая, но в отличном состоянии.

Я держала путь в «Зельгрос». Вернее, только собиралась его держать, ибо по лобовому стеклу дворники упорно гоняли голубиное дерьмо, размазюкивая соплевидную жижу, не давая никакой видимости. Господи, как я устала жить!..

Глядя на разлетающиеся хлопья моченого помета, я еле сдерживала слезы. Ну и что дальше? Так и буду реветь в машине и смотреть на эту пастель на лобовом стекле? Мне захотелось умереть немедленно, прямо сейчас, чтобы не мучиться. Мне нужен толчок, пинок под зад. Что-нибудь! Пожалуйста, мне нужно хоть что-нибудь!

Ничего. Все та же духота салона, все та же тишина, и только глухой звук работающих дворников. Вздохнув, я вытащила из сумки влажную салфетку и вылезла из машины. Раскидала помет, обтерев себе окошечко, села обратно в машину, завела двигатель и покатила в «Зельгрос» на Алтуфьевском шоссе. По дороге я увидела автомойку и зарулила туда. Жутко не хотелось тратить время ни на что, все раздражало, бесило, не было сил. Но очереди не оказалось, и я сдала машину в руки неряшливого парнишки в форменном комбинезоне, а сама отправилась на второй этаж пить кофе. Естественно, купила пирожное, потом еще одно. В конце концов заказала еще и суши, а к ним — кусочек (полкруга) пиццы.

На экранах шел какой-то показ, по подиуму дефилировали тощие вешалки в роскошных нарядах, в которых только ворон пугать. Памела говорила, что подобные вещи создаются для имиджа, а деньги делают самые обычные, не вызывающие, изделия, приятные для глаз и подходящие для повседневного использования. Я вспомнила про чудесные туфли, подаренные мне Памелой, которые так и остались в Лос-Анджелесе. Наверное, пылятся сейчас в гараже… А еще Памела обещала платье подарить, когда я похудею.

Я почти с ностальгией вспомнила Памелу и наши с ней приключения. Да, эта старая швабра давала мне фору не только на танцполе, но и за столом — она могла перепить кого угодно. Когда я падала окосевшая, Памела только принимала аперитив. Поистине лошадиное здоровье у бабы…

И тут я замерла с открытым ртом.

На экране появилась Памела Аллегро, собственной персоной, она, виляя бедрами, шествовала по подиуму, принимая овации. На лице — безмятежное счастье. Одета в невероятное платье цвета морской волны, обтягивающее стройную фигурку и обнажающее ноги пониже колена. А на ногах… О боже! Это те самые туфли! Вот ведь тварь какая!

Я думала, что это меня расстроило, но внезапно осознала, что чувства несколько иные. Меня как будто кто-то по голове огрел мешком с картошкой. Я прямо макушкой почувствовала удар десятка твердых шариков, один, кажется, размозжился. Я отодвинула от себя тарелку с недоеденной пиццей и расплатилась по чеку.

Внизу меня уже ждала вымытая «Мицубиси». Я села в машину и поехала совсем не в «Зельгрос». Меня интересовали медицинские центры похудания и диетологи.

* * *

К вечеру я вернулась домой, увешанная сумками с продуктами «правильного» питания. В руках у меня был пакет из одного центра похудания, в который я свалила буклеты из остальных посещенных. Мне не понравилось ни разу нигде, никто не смог убедить меня, что их деятельность направлена на реальное достижение моего результата. Каждый мой вопрос сопровождался выразительным взглядом в прайс, после чего мне сообщали, что, наверное, стоит выбрать комплексный подход и решить все проблемы сразу. За месяц ничего не выйдет, но за два-три года ежедневной работы и еженедельного наблюдения можно достичь неплохих результатов… Да уж.

Я нарыла среди буклетов нужный — тот, в котором описывались калории. Отлично, будем их считать. Далее, на самом дне лежал буклет из фитнес-клуба, вроде бы у них сейчас скидки… На буклете фитнес-клуба была какая-то странная таблица под заглавием «Индекс массы тела», и в зависимости от категории (1, 2, 3 или 4) был указан прайс на тренировки. Для определения этого самого индекса нужно было вес разделить на рост в кубе. В доме у меня были весы. Встала баба на весы… 125 кг! О боже! Какой ужас! Ужас!

Трясущимися руками я схватила калькулятор. ИМТ 37,3. Эта цифра находилась в третьем столбце в диапазоне 35–40 и с красненьким пояснением: «Ожирение второй степени, срочно в зал!»

Я позвонила в фитнес-клуб и сообщила девушке, ответившей мне, что буклет велел срочно нестись в зал. Девушка со смехом ответила, что все не так страшно и в принципе может подождать до утра, но если я настаиваю (я настаивала!), то могу явиться прямо сейчас, клуб работает круглосуточно, и все необходимые специалисты в наличии. Мне продиктовали, что нужно взять с собой: паспорт, деньги, спортивную одежду, принадлежности для бассейна и отличное настроение, ведь я делаю шаги к успеху!

Последние слова девушки меня расстроили невероятно. Я поблагодарила ее и сказала, что сейчас приеду, а сама сходила на кухню, взяла коробочку с печеньем, пакет молока, прошлепала на балкон, уселась в мягкое кресло и сожрала всю коробку, запив половиной пакета молока, а потом долизала печенюшные крошки, ненавидя себя больше, чем когда-либо.

Никаких шагов к успеху не существует. Это иллюзия. В результате всегда будет дерьмо, тлен, безысходность…

* * *

Заснула я там же, на балконе. Недопитое молоко разлилось по ногам, подсохнув на утреннем солнце как лужица рвоты. С омерзением я стянула с себя испачканную футболку и отправилась в ванную, застирать.

«Задние» груди тряслись в такт моим движениям, пока я отстирывала футболку, по щекам текли слезы. Ну почему все так? Ну что, блин, такое? Что дальше-то будет? Я так и буду сидеть дома, жиреть и трясти «задними» сиськами?

Наипротивнейшая муха, жужжа всем своим естеством перед моим лицом, надоедливая как сам черт из табакерки, кружила надо мной как над остывающим трупом. В конце концов она, видимо, подустала и стала метиться присесть мне на нос. Жужжала и жужжала, пока не разъярила меня до чертиков. Почернев от злости, я стала размахивать мокрой футболкой размером с добрый плед, желая настигнуть жужжащую тварь, размазать ее кишки по кафельной плитке. Но промахивалась и промахивалась до тех пор, пока не влезла на ванну и не взялась серьезно за убийство подлой твари. Я изгваздала все стены, измучилась, употела, взогрелась просто до предела. Еще несколько минут — и я была готова взорвать чертову ванну с неуловимой мухой к чертям собачьим. А она все ускользала, тварь такая! Не переставая шлепать по стенам, я замахнулась и со всего маха шибанула в противоположную стену. И тут же с грохотом рухнула в ванну.

Все стихло.

И только победившая меня муха с ехидным жужжанием уселась на руку и стала слизывать кровь своим тоненьким хоботком.

Игорь

Отпуск заканчивался завтра. Вернее, сегодня — завтра уже предстояло выйти на работу. Игорь никак не мог поверить в это. Они прилетели из Венеции только несколько часов назад, а он уже хочет обратно. В страну, где нет времени, в город, где нет ненависти. С тех пор как в его жизни появилась Марина, Игорь стал остро чувствовать такие места.

Места, где ему не место.

Он бы не смог жить в постоянно комфортной среде. В Венеции ему казалось, что воздух пропитан благонадежностью и отсутствием проблем. Заскучать в Венеции — самое обычное дело. Красота наскучивает, а тишина давит на уши. Только познав в сравнении свою работу и безмятежность сказочной Венеции, Игорь почувствовал любовь к своей стране. В России много красивых мест и, конечно, есть тишина. Но это — не его места. Его место в мире, где люди не могут совладать со своими чувствами, где идут на поводу эмоций, где совершаются преступления и где людям нужна помощь.

— Ты просто очарован тишиной, — смеялась Марина, когда Игорь поделился с ней своими впечатлениями. — Тебе кажется, что у них даже преступлений нет и люди не умирают? Умирают, еще как! Просто ты не работаешь, а отдыхаешь и ничего не видишь. Не думай, что у нас, в России, все как-то иначе. Ровно так же. Менталитет немного другой, вот тебе и кажется, что там все устроено по-другому.

— Но там даже с мигалками и сиреной ни разу полицию не видел!

— Ну а у нас, на Красной площади, ты часто сирены с мигалками видишь? Мы с тобой гуляли в туристических местах, там всегда спокойно.

Но Марина его не убедила. Собираясь домой в Москву, Игорь не мог отделаться от чувства, что двух недель в тишине и спокойствии ему мало и хочется еще. Но также он знал, что жить в Венеции не смог бы.

Самолет Марины — завтра утром. У них осталась всего одна ночь, и в следующий раз они увидятся только осенью, когда Игорь возьмет несколько дней отпуска и прилетит в Иркутск. Они задумали поселиться на берегу Байкала.

Марина перешла на работу в городскую клинику и теперь трудилась посменно, но без ночных. Игорь постоянно был в разъездах. Этим они друг для друга объяснили причины, по которым все еще живут не вместе.

Но на самом деле все было не так. И Игорь отдавал себе отчет в том, что, если ничего не исправить в ближайшее время, может произойти что-то из двух: либо они расстанутся, либо привыкнут к такой жизни — и это останется навсегда. Ни первого, ни второго ему бы не хотелось. Причем даже для себя Игорь не мог решить, что будет страшнее: первое или второе, жизнь с Мариной на расстоянии, свидания урывками, по пять-шесть дней в полгода, или полное удаление ее из своей жизни?..

Он чувствовал себя счастливым, только когда приезжала Марина. С того самого дня, 29 мая, когда убили Сашу Лаврова на сцене в «Олимпийском», его дом стал для него чужим. Все вокруг замирало в ожидании, когда вернется Марина. Вещи выглядели серыми и убогими, уборка не приносила ощущение чистоты, еда была невкусной, атмосфера неуютной, а постель — холодной. И как эта маленькая, хрупкая женщина могла зажечь собой весь его мир? Сделать из серой мрачности уютный мирок, в котором им было так хорошо вместе?..

С ней Игорь был совсем другим. В присутствии этой женщины он не мог злиться. Не мог, и все тут. На любые его попытки она начинала смеяться, как в тот день, когда он ее допрашивал, — просто весело смеялась — и все, и его губы растягивались в улыбке, и ничего он с собой поделать не мог.

Марина стала бы для него прекрасной женой, если бы не два обстоятельства. У нее на иждивении находился отец семидесяти девяти лет, инвалид, которому нужен был постоянный уход и забота, и бросить его Марина не хотела. Не то чтобы не могла — не хотела. Этот человек был очень важен для нее, он единственный родной человек. Когда Игорь заикнулся, что она и в Москве смогла бы найти себе хорошую работу — врачи ведь нужны везде, она ответила, что могла бы, конечно. Но вот отец. К своему стыду, Игорь не предложил Марине переехать к нему вместе с отцом. К появлению в доме инвалида, практически прикованного к постели, он был не готов.

И еще тут было кое-что. Кое-что, что не позволяло Игорю пригласить в свою трехкомнатную квартиру женщину, которую он любил, вместе с ее отцом.

Его собственные родители.

И мать, и отец живы. И оба — в доме престарелых. Он отправил их туда три года назад, когда оказалось, что отец совсем плох и без посторонней помощи не может, а мать не тянет одна. И Игорю приходилось мыть отца, стирать вещи, в общем, заниматься работой, имя которой — забота о престарелых близких. Мать категорически отказалась от идеи поместить отца в дом престарелых одного и заявила, что поедет туда с ним. Хотя сама она не нуждалась в посторонней помощи.

И Игорь сдал туда обоих.

Он пытался оправдаться перед собой, что у него нет ни времени, ни сил на то, чтобы обеспечить должный уход отцу, а одна мать не справится. Но это было лишь отчасти правдой. У него не было такого желания. Он просто не хотел видеть каждый день глаза отца, который стыдится своего состояния; не мог смотреть на мать, которая все никак не поймет, как такое могло произойти с ними, такими молодыми и счастливыми; как они в один момент превратились в рухлядь. Как ее любимый муж-весельчак Серега превратился в старика…

Игорь навещает родителей пару раз в месяц и видит, что отец все сдает и сдает и мама потихоньку превращается в слабую старушку. Смотреть на это невыносимо.

Пригласи он Марину с ее отцом в свою квартиру, это станет высшей степенью несправедливости по отношению к его собственным родителям. Такого Игорь допустить не мог.

Но и без Марины он не мог. И говорить об этом с ней тоже не мог — а вдруг она сама попросится с отцом к нему? Что тогда ей ответить? Игорь содрогался от одной мысли о таком разговоре. Для нее этот слабый немощный старик — близкий человек, и, безусловно, такая позиция ее обидит.

Но Марина не поднимала эту тему. Наверное, потому, что Игорь рассказал ей, где его родители. Скорее всего, она все поняла, не глупая. От этого не легче.

Каждый раз, когда Марина собиралась улетать от него в свой Иркутск, Игорь думал о своих родителях и об отце Марины. Он пытался найти выход, но не видел его. И каждый раз это угнетало так сильно, что если бы он умел плакать, то обязательно бы заплакал. От безысходности.

Звонок мобильного прервал его размышления. Игорь не знал номера, поэтому встал с дивана, на котором они с Мариной смотрели фильм, и вышел в кухню.

— Слушаю, — ответил он.

— Игорь Романов?

— Верно. С кем я говорю?

— Мое имя Арсен. Мне нужна ваша помощь.

— Объяснитесь.

— Я не могу говорить по телефону, это совершенно не телефонный разговор. Но это очень важно. Я в Москве и готов с вами увидеться хоть сейчас.

— Приходите ко мне на работу, завтра с утра. К десяти часам.

— Нет, на работу к вам я не приду, это для меня слишком опасно. Я могу встретиться с вами в людном месте, ненадолго.

— Послушайте, если вам нужна помощь, обратитесь в полицию. Я совершенно не тот человек, которого интересуют чужие проблемы.

— О да, я наслышан об этом. Но я думаю, в моей ситуации помочь можете только вы, к сожалению. — В голосе звонившего Игорь услышал презрение. Ну и черт с ним! С таким Игорь сталкивался постоянно. — Лучше бы встретиться сейчас. Или вы сможете только утром?

— Я сказал вам все. Никаких людных мест, никакого «сейчас», вы приходите ко мне на работу завтра в десять утра — и точка. Если вам нужна экстренная помощь или ваша жизнь в опасности — звоните в полицию. Номер подсказать? Сто двенадцать с мобильного.

— Игорь Сергеевич, я понимаю вашу неприязнь к звонку в ваш законный отпускной день, ваши коллеги сказали мне об этом, поэтому мне пришлось разыскать ваш мобильный. Но это и вправду очень важно.

Игорь тяжело вздохнул. У него не было дел в производстве — по крайней мере, открытых. Сейчас он занимался только подготовкой дел к судебным заседаниям, вместе с прокуратурой. Расследования могли начаться в любую секунду, но когда он уходил в отпуск, открытых у него не было. Возможно, сегодня, в среду, босс расписал на него очередное дело, которое ему передадут только завтра утром, но всем заинтересованным лицам имя следователя в дежурной части уже могли назвать.

— По какому вы делу?

— Я не могу сказать.

— А я не могу понять, насколько это срочно и важно, потому что я в отпуске и, возможно, ваше дело мне передадут только завтра. И если мое начальство не вызвало меня из отпуска сегодня, значит, либо дежурный следователь делает всю неотложную работу, либо такой неотложной работы в вашем деле сейчас пока нет! Все, мне больше некогда с вами говорить. Завтра в десять утра в офисе. Адрес у вас есть, коль уж номер моего мобильного вы раздобыли. Спокойной ночи.

Игорь положил трубку, не дав звонящему договорить. Раздраженный, он вернулся в комнату к Марине.

— Все в порядке? — обеспокоенно спросила она, поставив фильм на паузу.

— Звонил какой-то парень, которому помочь могу только я! Весь скрытный такой, ничего не говорит, не объясняет. Только твердит, что помогу ему только я.

— А ты что?

— А что я могу? Бросить тебя сейчас, чтобы встретиться с ним и что-то предпринять? У меня нет открытых расследований в производстве, только судебные, — объяснил Игорь, — неотложных мер, соответственно, также нет. Наверняка босс расписал мне в работу какое-то дело, которое я увижу только утром, а пострадавшим или родственникам уже дали мое имя как следователя, который занимается этим делом.

— А если появилась какая-то информация?

— Дело не лежит у человека, который в отпуске, — ответил Игорь, — мы же не простые следователи. У нас дело всегда при дежурном следователе, если кто-то ушел на больничный или в отпуск, его сразу передают дежурному, который работает над ним в отсутствие ведущего следователя. Если бы что-то появилось, этим сразу бы занялись дежурные, даже несмотря на то, что расписали это дело на меня. Кроме того, он обращался в дежурную часть, и там ему сказали обращаться ко мне. Значит, ничего острого нет. Давай смотреть фильм.

Но телефон пиликнул вновь. У Игоря был смартфон, как и у Марины. И они установили приложение для обмена сообщениями, в котором создали два чата. Один — для обмена фотографиями, другой — просто для переписки. Первый чат очищался сам по себе спустя пять минут после просмотра сообщения, а второй чат сохранялся. Забавная штука, позволяющая конфиденциально обмениваться информацией — даже если телефон взломают или украдут, доступа к интимному чату не будет ни у кого, потому что в нем ничего и нет, сообщения сами удалились. А обычная переписка… Кому она нужна?.. Игорю, в принципе, все равно — он бы не сильно расстроился из-за утраты доступа к интимному чату, все-таки они взрослые люди, и особенно откровенных фотографий там практически не было. Но Марина категорически против — ее работа предполагала, что телефон может быть в доступе у всех подряд, а ординаторы в клинике не упускали шанса залезть в чужие гаджеты, чтобы потом судачить. Поэтому из множества приложений для обмена сообщениями у Игоря был только определенный мессенджер, одобренный Мариной.

Видимо, звонившему потребовалось немного времени, чтобы это выяснить — поскольку приложение само показывало, у кого из абонентов из контактов оно установлено. Периодически Игорю приходили оповещения, что у коллег или знакомых появился этот мессенджер, но он вновь созданные самим приложением чаты удалял, а на приходящие сообщения не отвечал — общаться здесь с кем-то, кроме Марины, ему было совершенно неинтересно.

— Что там? — спросила Марина. — Любовницы написывают?

— Да уж точно!

Игорь открыл сообщение.

Его прошиб холодный пот.

«Имя Лизы Лавровой вам что-нибудь говорит? Завтра на Красной площади, в 11:30».

Глава 2

Лиза

Никитка плакал не переставая. Долгий, мучительный перелет утомил его. Но Лизе было все равно — она не чувствовала ничего. Все выжжено, ничего святого. Ничего своего — все чужое, даже имя. Сын, прижатый к груди, единственное существо на планете, которое родное. Все, что осталось. Больше ничего.

— Мисс Мила Романофф?

Она кивнула и показала на чемодан. Она хорошо знала английский язык, но недостаточно ориентировалась в речи, чтобы с ходу объясниться с американцем. Водитель в идеально сидящем костюме и кепке подхватил ее чемодан и указал в сторону выхода. Международный аэропорт О’Хара города Чикаго не располагает к долгим прогулкам — народ торопится на свои рейсы, тележки с багажом летают на огромной скорости. Философия больших аэропортов — прилетел и быстренько уходи, не мешай трафику.

Она прилетела в чужую страну, в чужой мир.

Но она не покидала Родину и родную землю — за ее спиной не осталось ничего, кроме горя и отчаяния. И нигде нет спасения, она в этом уверена. Она не знает, как будет жить дальше, что будет делать. Ее планы нацелены только на выживание и защиту своего сына, а мысли о том, чтобы жить полной жизнью, она оставила. Она уверена, что больше никогда не станет прежней, потому что ее сердце осталось в России. Мертвое. Оно стало слишком большим грузом…

— Куда едем? — спросил таксист.

— Отель «Ритц-Карлтон», район Голд-Кост, торговый центр «Уотер Тауэр Плэйс».

— Отличный выбор, мэм.

— Я знаю. Поехали.

В Москве сейчас четыре часа дня, а в Чикаго уже полночь. Малышу, наверное, очень тяжело, но ей было все равно. Она как будто не слышала, что Никитка хнычет, машинально качала его, прижимая к груди, и убеждала себя, что все сделала правильно. Что сможет выжить. Что обязана — ради сына.

У нее было две причины покинуть страну, в которой она родилась. Всего две — а нужно ли больше? Наверное, хватило бы и одной. Тот человек, который вызывает в ней инфернальный ужас, который обещал, что убьет и ее, и ее сына, никогда не найдет ее в Америке. Здесь она обретет спасение.

Но вторая причина, самая главная, увы, безнадежна. Нигде она не сможет избавиться от тяжести вины, нигде она не сможет простить себя и начать жить свободным человеком. Она проклята, и ничто уже не спасет. Все, что она может, — это сбежать от того человека и попытаться хотя бы сделать вид, что простила себя.

Но как это сделать? Как? В голове почти беспрестанно бурлящий процесс, цель которого — понять, как так получилось.

Впервые чувство вины Лиза ощутила, когда услышала Сашин голос по радио. Он пел песню. На английском языке, очень чисто и хорошо пел. Лиза никогда прежде не слышала этих слов, но мелодию узнала. У Саши было много разной музыки, но к систематизации результатов своих трудов он относился очень безалаберно. Музыку он не переносил на бумагу, а попросту забывал и создавал новую, в которой звучали все те же мелодии. Так было всегда. Сначала Лиза говорила Саше, что он просто копирует сам себя, и они подолгу спорили, Саша доказывал, что мелодии просто созвучны, да и как иначе, нот-то всего семь!

Но в музыке той песни были собраны все самые лучшие его мелодии. Песня называлась Roberto. Потом Лиза увидела клип. Она смотрела и не узнавала своего брата. Саша был полностью другим, начиная от лица, в котором от прежнего Саши остались только светло-серые, отцовские, глаза, и заканчивая контурами тела. Брат сильно похудел, почти истощился. У него всегда были мощные руки, плотные ноги, не толстые, а именно плотные, мускулистые. Паренек в клипе был худой и бледный, с тонкими ногами и впалым животом. Волосы, непривычно длинные и черные, зачесаны назад. Лиза никогда бы его не узнала, если бы не голос и мелодия. А взгляд… Саша как будто боялся всего и всех. Взгляд загнанного в угол зверя. Взгляд побежденного человека. Лиза помнила брата жизнерадостным, улыбающимся парнем, душой компании. Таким, каким увидела его Лиза на видео, Саша не был никогда.

Качая на руках сына, Лиза чувствовала, как ее сердце наливается черной тоской. Ради чего все было? Ради того, чтобы отец Арсена сбежал? Зачем? Она как мантру повторяла одно и то же: чтобы спасти жизнь отца, чтобы не было войны.

Но на самом деле, чтобы не было кому-то плохо, она позволила пожертвовать Сашиной свободой, а потом жизнью отца, а потом жизнью матери, а теперь и жизнью Саши — ведь он стал совсем другим человеком. И все ради чего?

Осознание всего масштаба бедствия пришло недавно. Она в очередной раз услышала по радио Сашин голос и в очередной раз подумала, что не может больше так жить. Вокруг — мрачные тени прошлого, в душе абсолютная пустота. Нескончаемая усталость и чугунная тяжесть во всем теле — ее мучила вина, давила и не давала дышать. И с каждым днем становилось только хуже. Вина прорастала в ее душе, причиняла сначала не острую, но теперь очень ощутимую боль, Лизе было сложно с этим справиться. Она чувствовала себя невероятно одинокой. О своей боли она могла говорить только с Никиткой, ее кровиночкой. В сыне с каждым днем проступало все больше и больше от Арсена, чем Арсен всегда невероятно гордился, заставляя Лизу чувствовать себя еще ужаснее.

Лиза почти привыкла жить с чувством вины, которое усиливалось постепенно, дозированно, вызывая привыкание. Она не боялась этого: знала, что привыкнет. Привыкнет жить без личности, жить с человеком, который не может помочь ей избавиться от убивающего чувства вины, жить ради сына. Жить на одной планете с братом и не иметь возможности рассказать ему о себе… Она с ужасом представляла, что будет, если она разыщет Сашу и расскажет ему все. Брат обвинит ее, и будет прав — ведь его не было рядом в те минуты, когда Лизе приходилось принимать решение. Он не знает, что она чувствовала. Она бы сама себя осудила, будь на его месте, и Саша осудит, он такой же, как и она. А если осудит он, то осудит и общество, и они с Арсеном сядут в тюрьму, а малыш останется без матери. Лиза стала заложницей любви к своему ребенку.

Она не спрашивала себя, что будет дальше. Она просто жила, наблюдая за тем, как растет Никитка, как становится на ноги Арсен, как делает успехи в карьере. Лиза так и не привыкла звать его мужем, ведь они официально и не женаты, свадьбы не было, она просто взяла его фамилию, и все. Когда Никитке исполнился годик, Лиза чувствовала себя погруженной в глубокий бассейн под плотной коркой льда, и выбраться на воздух не было никакого шанса.

Но, сам того не подозревая, Арсен вырвал ее из этого состояния. Наверное, чего-то подобного она ждала, но, как всегда, была не готова к чему-то радикальному. Но Арсена не интересовало, готова она или нет. Ранним утром, 28 мая, за сутки до выступления Джейсона МакКуина в России, Арсен сказал ей:

— Лиза, я так больше не могу жить. Ты сильно изменилась, ты стала какой-то другой, не такой, как была когда-то. Что с тобой происходит? Скажи мне, пожалуйста.

— Что ты хочешь, чтобы я тебе ответила, Арсен?

Этот разговор случился впервые, но с первых минут уже утомил Лизу. Она знала, что будет дальше, она знала каждую мысль, которую Арсен мог родить своим неглупым, в общем-то, мозгом. Она знала каждый поворот его извилины и знала, в какой момент он принимает решение.

— Что с тобой происходит?

— Меня убивает совесть, — призналась Лиза.

Она не хотела начинать этот разговор. Этот разговор был ей не нужен, все равно исправить ничего нельзя. Но Арсен… Он был другим. Он был из той категории людей, которые, нагадив возле дома и не получив за это наказание, полагают, что все в порядке, и теперь эта гадость — нормальное течение жизни, что все с этим смирились и воспринимают как обычное дело. Когда безнаказанно уличенному в измене мужу кажется, что все забыли, и все хорошо, и можно снова вильнуть налево или не вильнуть — это ничего не изменит, ведь с этим обстоятельством все смирились. И если он сам не чувствует за собой никакой вины, значит, никто его не винит. Но вдруг заметив изменившееся поведение другого человека, такие люди искренне недоумевают, в чем дело, хотя ботинки все в той же гадости, разбрызганной у дома.

— Не нужно чувствовать себя виноватой, Лиза. Я все знаю.

— Что ты знаешь?

— Что Джейсон МакКуин — это Саша. И он готов выступить в суде. Он готов дать показания против моего отца.

Лиза не успела даже подумать, как мир вокруг померк. Она была не склонна к насилию, но в ее душе все было выжжено, все стоп-сигналы, все предохранители давно вышли из строя. Она убила в себе все человеческое, и на пустом, черном поле еще ничего не взросло, но готово было прорасти. Лиза не собиралась обсуждать ни единого варианта, связанного с попытками помешать Саше жить так, как он может. Судя по всему, Арсен не только догадался обо всем, но и уже разработал жуткий план, как заставить Сашу замолчать навсегда.

Вся сила любви к брату, вся боль, все унижение и черная копоть несправедливости всколыхнулись в ней инфернальным торнадо, поднявшись до самой макушки, и разум отключился.

Смутно, с редкими прорывами звуков она запомнила отдельные моменты той бойни: как Арсен пытался удержать ее, крепко сжимая сильными руками, а она все равно вырвалась. Как разлетелись мелкие осколки от вазы, обрушенной на голову Арсену, выбив из него сознание. Как впились ее ногти в его лицо, как она старалась содрать это лицо с черепа, как окропила кровь ее блузку — тонкими нитями и чернильными кляксами, как глубоко утопали ее стопы в его животе с каждым ударом; как она обрушивала на его лицо град своих кулаков.

Плач Никитки вывел ее из ступора. Арсен лежал на полу, весь в крови, но живой. На губах кровавая пена колыхалась от каждого выдоха. Малыш плакал истерично, дрыгая ножками и требуя взять его на руки. А Лизина блузка была вся в крови, руки болели, ныли пальцы, разодранные от ногтей, и сбитые костяшки кулаков. Она взяла сына на руки, превозмогая боль.

— Тише, мой малыш, тише, все хорошо.

— Лиза, пожалуйста, вызови врача… — простонал Арсен.

Лиза с отвращением посмотрела на лежавшего на полу мужчину. На нем не было видимых страшных повреждений. Да, расцарапано лицо, кровоточащая рана на голове у виска, обездвиженные ноги. Но ведь его голова на месте, верно? Его лицо все еще принадлежит ему? Его конечности плотно пришиты к туловищу? Что ему еще нужно?

Лиза переступила через него и пошла в детскую, чтобы уложить малыша. Когда ребенок заснул, она спустилась в гостиную, разгромленную ею самой. Арсен все еще лежал на полу. Все еще дышал. Она вызвала «Скорую». Арсена забрали. У врачей было много вопросов к Лизе, но она только покачала головой. Она не собиралась отвечать на их вопросы.

А утром следующего дня она узнала, что на сцене в «Олимпийском» убит Джейсон МакКуин. Саша.

Это уничтожило ее окончательно. Больше у нее никого не осталось. Она все разрушила, она всех убила… Теперь впереди только ад. Только ад. Единственное, что удерживало Лизу от резкого взмаха лезвием у горла, — малыш, плачущий в кроватке.

Она была беременна, когда случилась трагедия, когда погибли отец и мама. Она носила ребенка Арсена. И сейчас Никитка — все, что осталось в этом мире родное, ведь Саша мертв.

Только ребенок заставил ее скинуть оцепенение, взять себя в руки и сделать что-то для того, чтобы выжить.

Сначала она хотела уехать куда-нибудь еще глубже в провинцию, спрятаться. Но потом случилось то самое событие, из-за которого она поняла, что в России ей и Никитке небезопасно. Этот монстр, которому запрещен выезд за границу, до конца жизни будет искать ее, чтобы убить. И она решила бежать туда, где не смог обрести спасение Саша, — в Америку.

Пока Арсен лежал в больнице, Лиза сделала себе несколько паспортов. Она нашла в Интернете нескольких умельцев. За паспорт, который пройдет проверку в посольстве Америки, она отдала почти тысячу долларов. Хорошо, что Арсен, как настоящий цыган, не доверял банкам и держал всю наличность в сейфе, где хранились и Лизины украшения, подаренные Арсеном, поэтому она знала код. Она взяла с собой практически двести тысяч долларов и около ста тысяч рублями.

Лиза вместе с сыном покинула Россию спустя трое суток после смерти брата.

Итак, она прилетела в Чикаго, сняла номер в дорогом отеле и наняла русскоговорящую няню. У нее было достаточно наличных денег, чтобы решить практически любой вопрос, но требовалось глобальное решение. Чтобы выжить.

Она позвонила Карме, человеку, по-прежнему имеющему связь с Наркобароном. Объяснила Карме, что ей нужно и когда, сказала, что перезвонит через два дня. За это время Карма должна решить вопрос. И когда перезвонила, вопрос был решен. Представитель Барона, его брат Башу, был готов встретиться с Лизой в Чикаго через два дня.

На встречу Лиза пришла с охраной, двумя высоченными американцами в темных костюмах. Никитка остался в отеле с няней.

Башу был намного моложе Барона, ему едва перевалило за тридцать. Он был очень полным, с курчавыми волосами до плеч, зачесанными назад. Арсен на дядю был совершено не похож.

— Вы должны мне пять миллионов долларов за смерть каждого члена моей семьи, — сказала Лиза. — Итого пятнадцать миллионов.

— Если ты переживаешь за Арсена, то с ним все в порядке, — сказал Башу, проигнорировав ее вопрос. — И зачем ты пришла с охраной? Ты считаешь, я могу убить мать моего внука?

— Мой сын вам не внук, он вообще не имеет отношение ни к вам, ни к Арсену, ни к Барону, ни к вашей семье. Это мой сын.

— Нет, Лиза. Твой сын цыган, и мы — одна семья.

— Я видела, как легко ваш Барон отдал шестьдесят человек вашей семьи гнить за решеткой за свои дела.

— Это очень большая честь — заступиться за Барона!

— Да мне плевать, — ответила Лиза. — Пятнадцать миллионов, и ни единого контакта.

— Сначала ты сказала — пять за одного. А теперь звучит пятнадцать. По семь с половиной за мать и отца?

— А Саша? Вы его за человека не считаете?

— А Саша жив.

— Жив? Разве вы не смотрели видеотрансляцию? Как его убили прямо на сцене в Москве? Как он упал и перестал дышать?!

— Именно потому, что я это видел, я и делаю вывод о том, что он жив. Хотя Барон со мной не согласен, он уверен, что твоего брата убили. Поэтому, я думаю, мы согласуем эту сумму. Но зачем она тебе? Что ты будешь делать с этими деньгами? Как ты будешь жить с чувством вины?

Лиза была готова к подобному. Это их порода — заставить человека чувствовать себя униженным даже тогда, когда они сами в слабой позиции. Она решила для себя, что пропустит слова цыгана мимо ушей, и эти, и те, что последуют далее, чтобы не дать ему вывести себя из равновесия. Но его сомнение в том, что Саша мертв, ее серьезно подкосило. Лиза оказалась к этому не готова совершенно. У нее не было никаких сомнений, ведь она чувствовала, что его больше нет. А сейчас что? Слабая надежда, что Саша мог выжить? Но ведь сообщили бы в новостях, рассказали бы всем… Там же было много людей, телевидение… Да и зачем скрывать? Чтобы Барон больше не охотился за ним? Такое возможно. Господи, неужели Саша может быть жив?

Лиза почувствовала, как внутри что-то очень сильно заболело, так, словно к омертвевшим частям тела вдруг прилила кровь. Она снова может чувствовать. Всего-то надежда, всего-то фраза, наверняка сказанная для того, чтобы выбить из-под нее стул. Но Лиза чувствовала это иначе, теперь она готова вынести что угодно под светом даже такой слабой надежды. Ведь может быть, что Башу прав? Может быть, Саша жив?.. В подводной ледяной тюрьме наконец-то образовалась маленькая проталина, через которую она смогла глотнуть воздух.

Лиза улыбалась своим мыслям, пока Башу говорил гадости:

— Ты мерзкая потаскуха, которая раздвинула ноги перед красивым парнем. Да, он хорошенько всадил тебе и пользовал тебя, пока ему это было нужно. И потом легко заставил тебя убить собственного отца. И мать. Это ты их всех убила, чтобы Арсену было хорошо, чтобы в очередной раз удовлетворить потребности Арсена. Скажи, дорогуша, а ты давала ему трахать себя в попку? Он побывал там?

Лиза слышала, но не слушала. Она думала о другом: Саша может быть жив! Да, такое может быть! Ведь все уверены, что она, Лиза Лаврова, тоже мертва, просто ее тело забрали цыгане и спрятали его. Такую легенду должны говорить все цыгане, взятые при облаве и в ходе последующих арестов. Все так думают — что Лиза мертва, а она жива! Может быть… Нет, в самом деле Саша может быть жив! Она бы никогда сама об этом не подумала. Ведь она видела запись: как в него выстрелили, как он упал, как закричали люди. Видела, как его тело на каталке под черным одеялом увозят. Все это в подробностях показывали по телевидению, и Лиза видела все. И у нее даже мысли не возникло — не поверить. Но ведь может быть, что сказанное Башу она принимает на веру от отчаяния…

Но ведь все так же, как и с ней! Тело никому не отдали. Правоохранительные органы не отдали Сашино тело, а там были люди из его окружения на эстраде, которые хотели бы похоронить ее брата. Сказанное Башу и этот ее вывод по поводу тела подпитали надежду настолько, что Лиза готова поверить в чудо. А это значит, что, может быть, когда-нибудь все наладится. Когда-нибудь все откроется и будет хорошо… Этого ее ссохшемуся сердцу хватило, чтобы Лиза смогла глотнуть воздуха в ту самую проталину под толщей льда.

Башу что-то еще говорил, но Лиза, вдохновленная лишь мыслью, что Саша может быть жив, прервала его диалог резким ударом кулака по столу и сказала:

— Пятнадцать миллионов, через два дня. Иначе я стану новой звездой.

— Ты не доживешь до утра.

— Может быть, но лучше, чтобы дожила. Только я знаю, как отменить авторассылку моего письма во все газеты и правоохранительные органы. Как думаете, сколько времени потребуется властям, чтобы раздобыть фото Арсена с папочкой? Наверняка не больше десяти минут. У вас ровно два дня. Я позвоню Карме и назначу встречу.

— Какие у нас гарантии?

— Никаких. Только мой здравый смысл. Я хочу вырастить своего сына. А что делать потом, я еще не решила. Но лет двадцать у вас есть, чтобы отмолить свои грехи. Не провоцируйте меня придумывать другую комбинацию.

— В тебе нет ничего святого, — сказал Башу.

— Да, ты прав, — сказала Лиза. — Помни об этом.

Несмотря ни на что, она улыбалась. Возможно, Саша жив. А до этих цыган ей нет дела. Она уверена, что деньги найдут и отдадут ей. Конечно, они попробуют что-то с ней сделать, но она сможет защитить себя и своего ребенка. Сможет, у нее просто не было выбора. Саша должен увидеть и ее, и своего племянника, ведь он уверен, что Лиза мертва.

А Башу… Да, он был правой рукой Барона, ворочал огромными деньгами, и его руки по локоть в крови. Наверняка какому-то мастеру уже заказали для нее памятник, самый простой, из дерева. Чтобы быстро сгнил, покосился и упал, чтобы никто никогда не нашел могилу Елизаветы Лавровой. Да и кому придет в голову искать ее могилу? Ведь для всех Лиза Лаврова уже мертва.

Ника

В больнице я провалялась несколько дней, постоянно обколотая наркотиками или обезболивающим, точно не знаю. В забытье, как в тумане. Я ни о чем не могла думать, ничего не соображала. Волновало только одно: боль в руке, которую я представляла себе не иначе чем культей. Когда я увидела перелом, открыто торчащую кость, разорванную вену, выплевывающую кровь, я отключилась. Я была уверена, что умру. Но как-то пришла в себя, доползла до телефона и вызвала «Скорую». В больнице я была уверена, что руку мне отнимут, оставив аккуратную культю, на которую я буду надевать протез с недвигающимися пальцами, а потом снимать, смазывать мягким кремом и баюкать, поливая слезами.

Но нет, руку спасли. Я могла даже шевелить кистью, сгибать фаланги. Это больно, но врач сказал, что все будет хорошо.

Меня выписали 7 июня. Забирали меня Вася с Кристиной. Увидев друга на ногах, опирающегося на трость, я расплакалась. Со всеми своими тараканами и дуростями я совершенно не уделила внимание Васькиному выздоровлению. А это и вправду было чудом.

«Чудо-шок», как говорил он.

Врачи в Америке сделали многое для того, чтобы шоковый нервный импульс остался и Вася стоял на ногах. Я не знаю, как это получилось, но иначе чем чудом это не назовешь.

Они были счастливы вместе, эти двое. Васька светился счастьем, держал своей худой ладошкой загорелую руку Кристины. Он был с тростью, но это ведь лучше, чем в кресле!

Я обняла его и Кристину, и мы вышли в июньское утро. Вася предложил зайти в кафе и выпить кофе, а я нетерпеливо рылась одной рукой в сумочке. Где мои сигареты? Вся эта процедура с выпиской из больницы не оставила мне даже десяти минут на перекур.

Наконец, мятая пачка сигарет нашлась, а вот зажигалки нигде не было. Я перевернула сумку вверх дном, но безрезультатно. Пришлось приставать к прохожим. Как назло, никто не курил. Представляю, как это выглядело: баба в застиранном спортивном костюме («Почему все в больнице в застиранных спортивных костюмах?» — спросите вы. «А я не знаю», — отвечу я), с загипсованной рукой, с немытыми волосами и сигаретой во рту просительно смотрит в глаза и сгибает-разгибает большой палец, мучая невидимую зажигалку. Никто мне не прикурил. Я выплюнула сигарету.

Невезения продолжаются.

В загашнике у Васи две новости, которые он собирается мне рассказать в кафе. Мне интересно, но не то чтобы уж очень. Моя рука побаливала, жить без нее сложно, хоть и левая. Ни стул отодвинуть, ни сахар в кофе помешать. Я раньше и не замечала, что, размешивая в чашке сахар, ложечку держу левой рукой.

— Как ты сломала руку? — спросил Вася.

— Пыталась убить муху, — призналась я. — Эта паскуда никак не давалась, тогда я влезла на борты ванны и шлепала мокрой футболкой по стенам, а она все улетала и улетала. В один момент я поскользнулась и рухнула в ванну, прямо на руку. Открытый перелом. Несколько раз теряла сознание от боли, но все-таки вызвала «Скорую».

— Ужас!

Кристина прижала ладошку к губам, в глазах плескался притворный ужас. Не нравилась мне эта девчонка, но Вася был влюблен. Это было откровенно видно, это не скрывалось. И кто я такая, чтобы влезать в их отношения?

— Как так получилось, что мы перестали общаться? — спросил Вася.

Хороший вопрос. Да, я сама не проявляла инициативу, тут я соглашусь. Но целый год и ты, дорогой мой друг, эту инициативу не проявлял. Тебе тоже не хотелось снова встретиться со мной. Наверное, ты думал, что я начну пускать сопли пузырями, рыдать и напоминать тебе о Димке. Может быть, ты боялся обременить себя чем-то или кем-то. Разговорами со мной, например? Или еще чем. Как любая приличная женщина, я, естественно, не считала, что мои причины были главными. Васино нежелание — самая главная причина в том, что мы не общались. Хотя и его понять можно. Кристина — это его первая девушка (мы не говорили с Васькой об этом, но я была уверена), и наверняка он многое открыл для себя в совместной жизни. Интересно, они живут по-прежнему вместе? Парадокс — они начали жить вместе еще до того, как в первый раз поцеловались. Вот ведь бывает?..

— Не знаю, — ответила я. — Наверное, у каждого были свои проблемы и заморочки. Вот и не виделись. Ты же знаешь, в Москве время летит незаметно. Вот и год пролетел.

Я не хотела наезжать на него, чтобы не оправдать его ожиданий. Честно говоря, я стала малость подвержена резкой смене настроений, словно климакс накатывал. Еще полчаса назад я была счастлива за Ваську, а теперь мне хотелось поскорее забраться в свою нору и выбросить сим-карту. Что со мной такое?!

Вася устало улыбнулся. Кристина посмотрела на часы и открыла сумочку. Оттуда она извлекла маленькую пластмассовую коробочку и подала Васе со словами:

— Пора принимать лекарства, Вася.

Вася беспомощно посмотрел на коробочку, открыл и высыпал на ладонь семь таблеток разного калибра и размера. Кристина подала ему бутылку с водой, Вася закинул горсть таблеток в рот и запил водой.

Кристина удовлетворенно кивнула и спрятала контейнер в сумочку.

— Я вас оставлю на минуту, — сказала она и ушла.

Вася посмотрел на меня как-то иначе. Словно мои мысли были ему хорошо известны, но при Кристине он этого показывать не хотел. А сейчас, когда она ушла, маску прижимать к лицу не имело смысла.

— Ну говори, — сказал он.

— Что говорить? — прикинулась дурой я.

— Что думаешь, то и говори.

— Мне нечего сказать.

— Она меня не любит, я это знаю. И ты это поняла, верно?

— Верно, поняла. Хотя это всего лишь мое мнение, — добавила я поспешно.

— И как ты это поняла?

Я немного помолчала. Сказать или не стоит? В конце концов, это ведь их дело! Зачем я лезу? Не говори ничего, Ника! Молчи!

— У нее нет к тебе чувств. Даже элементарного сочувствия, для влюбленной женщины это не свойственно, — все же сказала я.

— Я не понимаю, что ты имеешь в виду.

— И не поймешь, ты же мужчина.

— Ладно, я хотел с тобой поговорить о другом. Что мы будем делать дальше?

— А что ты делал раньше?

— Что делал я? Я работал в журнале, как и раньше. Жил. Занимался спортом — в рамках строгих рекомендаций врачей.

— Вот и занимайся этим дальше.

— Ника…

— Нет, Вася. Я не хочу больше ничем заниматься. Я не знаю, что ты думаешь, какие у тебя мысли, говорю за себя: я больше не хочу заниматься ничем, кроме сидения дома. Любая деятельность опасна. Везде тебя хотят обмануть и убить. Я не хочу никого приобретать и никого терять. Я к этому не готова, я слабая, толстая женщина. Я не создана для работы.

— И что ты будешь делать дома?

— Умирать. Я буду тихо и спокойно умирать.

— Но это не дело, Ника, ты молода…

— Дима был тоже молод. И умер. И я тоже умру.

— Так не пойдет, Ника.

— Это не тебе решать. Думай за себя.

— Это твой телефон звонит?

— Нет, твой. Мой разряжен.

Вася пошарил в сумке Кристины и достал телефон. Номер не определился, но явно звонок был не из России, он начинался на «079». Вася ответил. Через несколько секунд его лицо озарила улыбка, он сказал по-английски: «Ника со мной сейчас, подожди секунду, я сделаю громкую связь».

Я вопросительно посмотрела на него, он положил телефон на столик и громко сказал:

— Привет, Джо!

Порыв ветра унес ответ Джо, в трубке раздался только странный писк, больше ничего. Любопытство заставило меня наклониться ниже, и я услышала:

— Ника, привет! Это Джо! Я рад, что вы с Васей вместе, потому что у меня есть к вам разговор. В общем, с Брэдли совсем беда. Он сидит дома, ничего не делает, не вылезает из постели. Я пытаюсь ему помочь, расшевелить, но это бесполезно. В общем, у меня опускаются руки. Что делать?

— Опустить их, — громко ответила я. — И оставить человека в покое. Если он хочет валяться в кровати, пусть валяется там.

— Но, Ника, ты же знаешь, это путь в никуда.

— Любой путь в никуда, Джо.

— О, похоже, вы с Брэдли на одной волне?

— Так точно.

— В общем, вот что: послезавтра я прилетаю в Москву, со мной будет Брэдли. Я не знаю, как заставлю его сесть в самолет, но я это сделаю. Мне нужно, чтобы вы собрались вместе, у меня есть к вам предложение.

— Джо, не усердствуй, — ответила я, — ничего собрать в кучу не получится. Все закончилось. Отпусти это.

— Нет, Ника, я не могу.

— Твое дело.

— Ника, я прошу тебя, пожалуйста, просто приедь и выслушай меня.

— Нет, Джо, прости. У меня нет ни желания, ни возможности. У меня сломана рука, она в гипсе, я в депрессии. Я жду не дождусь, когда окажусь в своей квартире на своем диване.

— Ника, пожалуйста!

— Нет.

Вася смотрел на меня умоляюще. Я категорично покачала головой. Я сказала: нет. Что непонятно? Простое слово. Три буквы. Если вы дальше будете приставать ко мне, я заменю буквы, но их число останется тем же.

— Ника, я не хочу на тебя давить, но ты мне должна. Поэтому соберись! Ты должна приехать. Послезавтра. Вася знает, в каком отеле я остановлюсь.

— Ты можешь остановиться у меня, Джо, — сказал Вася.

— Вась, я думаю, будет лучше вернуться в «Красные холмы». Все-таки там началась эта история. Пусть ее новое развитие будет там же. Спасибо за предложение, я обязательно приеду к тебе и Кристине в гости. Ника?

— Да, я буду.

Наверное, кажусь дурой. Во всяком случае, на лице Васи было выражение крайнего удивления. Я знала, что последуют вопросы, но отвечать на них не собиралась. Я действительно должна Джо, и этот долг я никак не перекрою. Никогда.

— Спасибо тебе, я буду вас ждать ближе к вечеру, часам к семи?

— Хорошо, — ответил Вася.

— Да, встретимся в «Красных холмах», — ответила я. — Прости, Джо.

— Пока, — ответил Джо.

Чтобы пресечь вопросы, я сказала Васе, что мне нужно домой. Срочно. Нужно убраться, помыться, купить продуктов и заняться собой. Я говорила почти откровенно: действительно, дел скопилось много, но это ведь не означает, что я буду все это делать. Вася предложил помощь свою и Кристинину, но я вежливо отказалась, понимая, что этим обидела его. Я ничего не могла с собой поделать. Вася был таким уязвимым, что почти невозможно сдержаться. Я не стала дожидаться Кристину, которую Вася, оказывается, отправил пить чай на второй этаж кафе, чтобы не мешать говорить нам, вызвала такси и уехала.

В моем почтовом ящике лежали газеты, целая пачка. Я взяла их и вызвала лифт.

Дома был кошмар. У меня совершенно выпало из головы, как я собиралась, как помогала мне хрупкая девушка фельдшер «Скорой». Мы переворачивали дом вверх дном, чтобы добыть нужные вещи, книги. Шмотки я выбросила в больнице, они были заляпаны гипсом, воняли лекарствами; книги я отдала соседкам по палате. С собой у меня осталась только сумочка с документами и сдохшим телефоном, зарядку к которому я, разумеется, с собой не взяла.

Ванная была залита кровью, над которой уже не летали мухи. Я бросила газеты на пол, следом швырнула сумку. Осторожно сползла по стене и заплакала.

* * *

Рыдала я долго и со вкусом: с трубным стоном, закусыванием губ. Слезы лились ручьями, я не знала, когда они остановятся. Я даже не знала, почему я плачу. Просто потому, что моя жизнь — дерьмо. И это самое дерьмо я оплакивала. Сил не было даже на то, чтобы встать и придумать себе что-нибудь поесть. Я чувствовала себя лужей, что растеклась под ногами и стоит без движения, ждет жаркого солнца, чтобы скончаться в муках, иссохнуть всем на радость.

Последняя газета «РБК» пришла сегодня. Почтальон с трудом втиснул ее в мой ящик, изрядно при этом помял. Я разровняла страницы, поливая слезами, и просмотрела.

Статьи о процессе не было. Я аккуратно сложила газету и взяла другую — за прошлую неделю. Здесь статья о процессе была, но небольшая.

«В Чикаго начался громкий судебный процесс над убийцей певца Джейсона МакКуина.

Сегодня, 2 июня, началось основное слушание уголовного дела против Наркобарона (его имя не раскрывается для журналистов) в Окружном суде штата Иллинойс в Чикаго. Два предыдущих судебных процесса прошли в спешке и не очень эффективно для обвинения. Пресс-служба Чикагской прокуратуры объяснила, что дело резонансное и к самому процессу обвинение полностью готово. „Заминки на предварительных судебных заседаниях вызваны слишком большим интересом журналистов к делу, — сделала заявление пресс-секретарь, — но прокуроры получили разрешение суда не общаться с журналистами, что существенно облегчит их работу. Мы ожидаем безоговорочной победы в процессе“, — подчеркнула она.

Напомним, что уголовное дело против международного преступника по прозвищу Наркобарон было возбуждено после трагической смерти Джейсона МакКуина, который мог свидетельствовать против Наркобарона и находился под защитой правительства Штатов. Обвинений по тем делам, где МакКуин проходил основным свидетелем, прокуратура еще не предъявила, и неизвестно, предъявит ли вообще: ведь единственный свидетель мертв. Председательствующий в деле об убийстве певца судья Оливер Томас Грин запретил стороне обвинения ссылаться на другие возможные преступления и правонарушения Наркобарона.

В минувшую пятницу обвинение представило список свидетелей, которые будут допрошены в суде. Среди них нет менеджмента Джейсона МакКуина, хотя в материалах дела есть ссылка на то, что и директор артиста, и его продюсер видели выстрел; протоколов допросов в материалах дела нет.

Продюсер артиста Брэдли Морган был уволен из продюсерского центра „Коннор Дистрибьюшн“ (компания на запрос не ответила), а директор МакКуина — Ника Домбровская, по сведениям миграционной службы, покинула США и вернулась в Россию. Блогеры утверждают, что и Домбровская, и Морган впали в сильнейшую депрессию и не выходят на связь с миром. Юридическая компания L&C, представляющая интересы „Коннор Дистрибьюшн“, подтвердила, что продюсерский центр подал иск на обоих менеджеров в связи с преступной халатностью.

Остается надеяться, что и продюсер, и директор погибшего певца возьмут себя в руки и выступят перед судом, способствуя восстановлению справедливости, и защитят имя Джейсона МакКуина».

Прочитав статью, я с новой силой зарыдала. От бессилия, от злости. Никто не пытался со мной связаться! Мой телефон был постоянно включен, но практически год на него не звонил никто, кроме телефонной компании с требованием оплатить связь! Чертовы ублюдки, лгуны и подонки!

Меня разрывало от ярости. Я включила компьютер и набрала номер телефона редакции газеты. Мне ответили вежливо, а я сразу начала орать. Девушка меня выслушивала молча, а когда я закончила свою тираду, состоящую в основном из нецензурной лексики, ответила:

— Я секретарь, сейчас соединю вас с редактором. Одну минуту, пожалуйста.

Запиликала мелодия, которая только подлила масла в огонь. Когда такой же вежливый голос ответил мне, я снова излилась в полном объеме. Наконец я замолчала и вопросительно стала ждать. Редактор уточнила, закончила ли я, я ответила, что нет, продолжаю посылать ей проклятия, только мысленно.

— Мы действительно пытались связаться с вами, Ника, но в телефонной компании нам ответили, что ваш телефон отключен.

— Но мне вчера звонил мой друг! Я сейчас звоню вам с этого телефона!

— У нас есть официальные документы. Редакция приносит вам извинения. Мы готовы опубликовать ваше мнение, правда, с цензурой. Что у вас есть сказать по этому поводу?

Я ответила ей и повесила трубку. Она ни слова не сможет написать из того, что я ей ответила. Я набрала номер телефона Васи.

— Ты спокойно мне дозвонился? — начала я агрессивно.

— Да, потому что заранее положил тысячу рублей, — невозмутимо ответил Вася. — У тебя был отключен телефон, я послал запрос через смс, мне сообщили, что у тебя долг восемьсот рублей. Я положил денег и дозвонился. А что?

— Ничего, спасибо, пока.

Вот, значит, как. Я пыталась вспомнить, оплатила ли я связь после звонка телефонной компании, но так и не смогла. Видимо, не оплатила. Или оплатила, но абонентская плата все сожрала, и телефонная компания решила меня не беспокоить. Зачем им абонент только на абонентской плате? Звонков-то я не делала.

Злость не утихала.

Стоп! Я ведь звонила в фитнес-клубы. Ну и? Я снова потеребила Васю. Понятно, деньги он положил в начале июня. А когда вышла газета? 2 июня. То есть звонить они должны были в середине мая или в конце. Или вообще в июне. Вот ведь твари какие, все равно наврали!

И вдруг мне все надоело. Осточертело настолько, насколько может все осточертеть. Меня бесил мой дом, беспорядок в нем (и порядок — даже иллюзорный — тоже), мои жиры, телефон в руке, газеты под ногами. Все надоело. Жизнь моя никчемная. Хренов гипс, гудящая от таблеток голова. Все, хватит, я больше не могу!

* * *

Я погружалась в темнеющую воду. Вода уже не холодит, тело привыкло к ней. Я открываю глаза и вижу над собой разноцветные огоньки. Странно, я не видела на поверхности ничего подобного. Что это?..

Воздух заканчивается, но я мужественно терплю, выдыхая последние пузырьки через нос.

И вот, наконец, дно. С силой отталкиваюсь и выплываю. Прорываюсь сквозь пленку воды, и на меня сразу обрушиваются все звуки — кто-то смеется, кто-то разговаривает, плещется вода. В спортивном клубе бассейн очень популярен, людей всегда хватает. Тренер со строгим лицом стоит надо мной, сложив руки на груди.

— Ну как? Расслабились?

— Да!

— Тогда вперед. Кладите подушку под себя, и пять кругов, не останавливаясь.

— Есть, сэр! — задорно кричу я.

Оранжевый непотопляемый кусок пенопласта прилипает к моему животу, я всплываю всем телом на поверхность и начинаю работать правой рукой и ногами. Загипсованная левая рука в пакете, перетянута скотчем (привет, мясокомбинат!). Я даже представить себе не могла, как здорово заниматься в бассейне.

Вчера ночью я приехала в клуб и заплатила за разовое посещение. Никого не было, только дежурный тренер ходил по бортикам и слушал музыку, покачивая идеальными бедрами спортсмена. Я не знаю, чего я хотела. Я просто поняла, что не могу больше сидеть дома. Мне надоело до кишок и печенок. Надоело страдать и плакать. Мне нужно было чем-то заняться. Или утопиться. Бассейн мог помочь в любом случае.

Видимо, тренеру было скучно, и он предложил мне пробную тренировку. Спросил, чем может помочь. Я сказала, что страдаю депрессией. Он ответил с улыбкой, что выльет из меня все слезы на годы вперед. И я согласилась.

Тренер взял длинную палку, похожую на гарпун, и вел ее впереди меня, а я плыла, сбиваясь дыханием, выбиваясь из сил. Он шел медленно, но плыть было тяжело. Я захлебывалась водой и слезами, а он не прекращал до тех пор, пока я бессильно не обрушилась на бортик. Он велел мне немного переместиться и взяться за невесть откуда появившиеся посреди бассейна поручни. Через секунду жестким напором вырвалась вода, и хорошо, что я держалась за поручень, иначе улетела бы на этой струе до парковки.

Струя била во все места, куда я даже свои руки-то часто не впускала. Рыдать над этой ситуацией было невозможно, но эмоции переполняли, и я засмеялась. Сначала тихо, а потом во весь голос. Я смеялась и не могла остановиться, а тренер довольно улыбался. Я игралась со струей добрых полчаса, пока не поняла, что смертельно устала. Но тренер еще со мной не закончил. Я вылезла из бассейна, и он сопроводил меня в хамам, где я лежала и томилась, как на медленном огне.

Домой я приехала без сил, без слез.

Утром проснулась очень рано, и все у меня было хорошо. Плакать не хотелось. Хотелось вернуться в клуб, снова прокатиться на струе, полежать в хамаме, поплавать в бассейне. Но нужно было приводить в порядок свою жизнь, а начать — с уборки. Свою однокомнатную квартиру я убирала пять с половиной часов, в результате вынесла к мусорке во двор пять мешков мусора, большая часть которого — коробки из-под пиццы, старые газеты, пивные бутылки и банки из-под «Фанты».

Тренировку я закончила около четырех. Приехала домой, перекусила овсяной кашей и отправилась к шкафу, чтобы выбрать наряд. Да, с этим я пролетела, как кукушка над гнездом. Одежды у меня не было. Утром я вышвырнула все старое тряпье, пообещав себе заехать в магазин и купить новую юбку, джинсы, пару блузок и свитеров. Что делать-то?

До встречи в «Красных холмах» оставалось три часа. А там, на минуточку, будет Брэдли Морган.

Игорь

— Где Арсен? — спросил Игорь.

Вместо мужика, с которым он говорил по телефону, на встречу явилась женщина. Она явно была цыганкой, но из цыган приличных, обеспеченных. Легкий летний костюм, дорогая сумочка и солнцезащитные очки известной торговой марки. Все куплено на наркотические деньги, не иначе. Цена всем этим тряпкам — жизни молодых людей, подсевших на песок, и их родственников, убитых за дозу. Игоря тошнило от таких людей. За людей он их не считал, они принадлежали к той категории, которых не за что любить.

— Информация, которой мы располагаем, может стать почвой для серьезных обвинений, — ответила она, — поэтому Арсен предпочел отправить на встречу меня.

— Впервые вижу женщину-торпеду, — сказал Игорь с презрением.

— А вы не очень-то вежливый человек, хоть и при погонах, — заметила она.

— К моим деловым качествам это отнести нельзя. Итак, не тратьте мое время, сообщайте свою ценную информацию.

Женщина достала из сумки снимок и отдала его Игорю. Он посмотрел. Это, очевидно, была Лиза Лаврова — в платке и очках, но узнать ее можно. Постарела. На фоне — какая-то кофейня с огромными окнами, выходящими на улицу, где дорога. На дороге машины. Судя по вывескам — это не в России.

— Это Лиза Лаврова?

— Верно. Она жива, и она не в России. Буквально на днях у нас состоялась сделка, Лиза получила пятнадцать миллионов долларов за смерть своих близких. Как вы понимаете, с нами она никаких отношений иметь не хочет. Нам не удалось выяснить, где она живет. Она купила очень дорогие американские документы, и проследить за ней нам не удалось. Мы ее потеряли.

— За что вы ей заплатили?

— Это вас не касается, — ответила женщина. — Я хочу сообщить вам ценную информацию, которую вы должны немедленно отработать. Лизе угрожает опасность. Огромная опасность. Из-за того, что Барона сейчас осудят, у нас попытаются забрать власть и деньги. У нас осталось достаточно и того и другого, произойдет передел. Барон пытается решить вопрос, но в наручниках это сделать не просто.

— Сам виноват, — ответил Игорь.

— Прекратите! — отмахнулась женщина. — Столько плохих слов можете сказать в адрес человека, которого совершенно не знаете. Барон заботился об огромном количестве людей, которые сейчас остались без присмотра и в большой опасности.

— Да, несчастные люди на миллионах долларов, — хмыкнул Игорь. — Вас нужно спасти? Помочь жить на деньгах, заработанных на крови людей?

— Свои проблемы мы решим сами, — гордо ответила цыганка. — Ваша задача — это Лиза.

— Задачи ставите мне не вы, — ответил Игорь, — но я вас выслушаю. Если вы когда-нибудь доберетесь до сути. Лиза Лаврова жива и получила от вас пятнадцать миллионов, это я усвоил. Что еще? Какая опасность над ней нависла? Что ей угрожает? Где она?

— В последний раз мы видели ее в Чикаго, но она явно там не задержится. Она избрала этот город потому, что там был Барон, а с ним все мы, естественно. Ей нужны были деньги. Она их получила и убралась. Я думаю, она все еще в Америке. Она даже не представляет, что ей может угрожать. Но она не хочет нас слушать, она нас просто не слышит.

— Что ей угрожает?

— Ей угрожает то, что у нее на руках ребенок от Арсена, сына Барона.

Теперь все понятно. Лиза, должно быть, не знает, с кем связалась, если в здравом уме и трезвой памяти отреклась от семьи Барона, каким бы боком она туда ни попала. Ведь ее ребенок — лакомый кусок для другого табора, который был поставлен вместо Барона. Пока Барон будет сидеть, его семьей будет управлять его брат или старший мужчина в семье — неизвестно, кто это. Это может длиться вечно. Но на Бароне зацикливались все связи как с поставщиками, так и с крупными оптовиками. И теперь эти контакты передаются новым владельцам, наверняка другому цыганскому табору, который будет строить свою сеть. Но им нужны не только контакты Барона в органах власти и коммерческих структурах, но и деньги, которые заработал Барон. В случае, если дистрибьютор уходит из бизнеса, он отдает 10–15 годовых заработков новому для налаживания сети. Барон ничего отдавать не собирается, надеясь, что его семья продолжит дело, так он заявил в прессе. Его семья ослушаться не может. Хотя, наверное, они могли бы отдать часть денег и закрыть вопрос, уйдя из бизнеса. Но Барон не позволил. Ситуация настолько критичная, что пахнет войной. И в такой ситуации завладеть внуком Барона — получить огромный козырь в рукав.

Это Игорь понял и сам.

— Если для Барона и его семьи Лиза Лаврова — священная корова, то для конкурирующего табора лишь помеха. А ее ребенок — золотая жила.

— Вы пробовали предупредить Лизу?

— Да, бесполезно. Она совершенно не хочет считаться с корнями своего ребенка.

— Она стала матерью этого ребенка по собственному желанию?

— На что вы сейчас намекаете? — зло спросила женщина.

— Говорите спокойно, вы из семьи Наркобарона, у вас все возможно. Арсен изнасиловал Лизу или нет?

— Нет, у нас такое невозможно, — отрезала женщина, — Лиза и Арсен друг друга любили. Арсен даже оставил табор после случившегося, чтобы уйти вместе с Лизой. Этот ребенок родился в любви.

— И почему же сейчас Лиза не с Арсеном, ребенок не в любви, а вы откупились пятнадцатью миллионами?

— Потому что так сложилась жизнь.

— Ну а что вы еще ответить можете! — усмехнулся Игорь. — В общем, я не понимаю, чем могу помочь Лизе Лавровой.

— Вы действительно такой черствый человек или просто таким кажетесь?

— Я реалист, — ответил Игорь. — Вы встречаетесь со мной. Говорите, что девушка, которую все считают мертвой и о смерти которой заявили все ваши братья, жива, и просите о помощи. При этом вы не называете ничьих имен, вы не говорите, где она находится и кто ей угрожает, и требуете от меня помощи. Моя помощь вам — только совет: сходите в церковь и помолитесь за младенца.

— Вы страшный человек.

— Нет, страшные люди — это вы. А я обычный человек. У вас все?

— Да.

— Тогда будьте здоровы.

Игорь не попрощался, не поблагодарил за информацию, а просто ушел. Но сказанное этой женщиной не оставило его равнодушным. Если есть возможность спасти хотя бы одного члена семьи Лавровых — он должен это сделать. Он должен сделать это ради Саши, которого не спас.

И он знал, что делать.

Глава 3

Лиза

Сначала не было никакого чувства вины. Вообще никакого. Наверное, она действительно верила. Конечно, чувствовала, что что-то неправильное в этом всем есть, но ведь ей пообещали, что ничего страшного не случится. Никто не умрет. А эта небольшая блошка, что затесалась в волосах и зудела: «это неправильно! это неправильно!», легко заглушалась речами Арсена. Он был рядом, и этого было достаточно, чтобы Лиза не боялась.

Она действительно верила ему и любила. А он?.. Даже сейчас она все еще верит, что когда-то Арсен любил ее. А любит ли сейчас? Наверное, нет, но ей очень хотелось верить, что он по-прежнему любит ее и не допустит, чтобы ее нашли и убили.

Лиза хочет в это верить, но не может.

Несколько лет назад она встретила Арсена в одном из иркутских ночных клубов. Она не сразу поняла, что Арсен цыган, но он сразу ей понравился. Он был с другом, а она с подругой Ларой. Лара была давно и успешно замужем, но отчаянно флиртовала с парнями в клубах, хотя дальше поцелуя в щечку не заходила никогда. И в этот вечер к ним, юным и прекрасным, подошли двое молодых парней и представились Арсеном и Артемом, девушки смущенно захихикали и приняли в свою компанию на вечер молодых людей. Арсен был элегантным, говорил красиво и не имел вообще никакого акцента, Лизе понравилось, что он прекрасно разбирался в музыке и любил арт-хаусное кино. Лара вовсю флиртовала с Артемом, танцевала с ним весь вечер, и Лиза с Арсеном остались практически один на один.

Они договорились о новом свидании. Затем о следующем. И чем больше времени проводили вместе, тем страшнее Лизе становилось: Арсен казался идеальным парнем, тем принцем, которого ждет каждая девушка. Он учился в престижном вузе на факультете финансов, был круглым отличником, играл в КВН (который Лиза терпеть не могла, но признавала, что парень с чувством юмора даст сто очков спортсмену), не курил, практически не пил, жил в своей квартире недалеко от набережной, ездил на дорогой иномарке, но при этом совершенно не понтовался своим благосостоянием. Про квартиру и машину она выведала сама, списав нетактичность на третью «Пина коладу». Тот факт, что Арсен нигде не работал, совершенно не смущал ее — Лиза была в том нежном возрасте, когда больше всего на свете хотелось быть рядом с человеком, который может и хочет уделять тебе все свободное время. Она училась в Академии искусств и была занята до трех часов по будням, зато после занятий Арсен полностью принадлежал ей, и не приходилось ждать, когда он освободится с работы.

Лара дала очень высокую оценку Арсену, а Артем пропал с их горизонта довольно скоро, когда понял, что с Ларой ему не светит ничего серьезного. В целом Лиза была довольна, что Артем исчез, парные свидания ей были не нужны, к тому времени она уже так сильно влюбилась в Арсена, что даже Лара стала помехой ее счастью.

Они встречались каждый день, а на выходных Лиза оставалась у Арсена на ночь, рискуя получить взбучку от отца. Но ей было плевать практически на все. Она не хотела никакой гласности, не показывала Арсена родителям и даже брату не говорила, с кем встречается. К тому времени, когда все стало слишком серьезно, Лиза уже знала о цыганских корнях Арсена и понимала, что отец не одобрит ее выбора. В глазах ее отца все цыгане — наркобарыги. Что до брата, то с момента, когда Саша занялся бизнесом, его вообще ничего не интересовало, он практически забросил университет, не ходил в спортзал, пропадая в клубах и на репетициях. Она знала об этом, но молчала, что позволяло ей не отчитываться перед старшим братом о том, где и с кем она проводит время. Так ее роман с Арсеном перетек в нечто большее и сложное, но главное: он длился практически полтора года к моменту, когда Лиза узнала о возлюбленном всю правду.

Конечно, мама приставала к Лизе с расспросами о ее парне, просила его показать, привести в гости, чтобы познакомиться, но Лиза упорно этого не делала. Она знала, что мама ее поддержит, потому что это мама, она женщина, и она знает, что чувствует влюбленная девушка в романтические двадцать лет. Но так же прекрасно Лиза знала, что отец будет против, а мама начнет отстаивать Арсена перед отцом, и дома не избежать ссор, а ей не хотелось, чтобы в ее отношения с Арсеном влезали домашние со своими дрязгами.

Романтические отношения, которые у Лизы были до Арсена, напоминали спор с идиотом. Она не могла понять, почему нельзя просто любить и быть любимой, почему нужно обязательно устраивать какие-то проверки, зачем постоянно думать о том, как бы хорошо преподнести плохие новости… Лиза боялась выйти с подружками в кафе, чтобы не вызвать гнева своего бывшего парня по имени Сережа. Сережа был ревнив, жаден до денег и всегда — всегда! — требовал отчета, где и с кем Лиза была, что ей было интересно и почему она не позвала его с собой. Он хотел, чтобы его персона всегда была в центре внимания. Был против всех Лизиных подруг. Наверное, поэтому никого, кроме Лары, после Сережи не сохранилось. Подруги с недоумением относились к ее просьбам о тайных встречах, не могли смотреть, как она вздрагивает от каждого звонка и просит не дышать, пока она говорит с Сережей. А если Лиза врала и он ловил ее с поличным (а такое случалось, и не раз, ведь он отслеживал ее телефон!), то сцена становилась такой безобразной, что все ее подруги, исключая Лару, разбегались куда глаза глядят. Никто не понимал, как Лиза такое терпит, а она терпела, потому что боялась одиночества.

Лиза была дочкой обеспеченных родителей, про таких девушек говорят, что они избалованные, с короной непомерного мнения о себе. И, может быть, со стороны так и казалось, но на самом деле Лиза была ранимой маленькой девочкой, которая до боли в сердце желала, чтобы ее любили. И смертельно боялась остаться одна.

Сережа был тем самым первым парнем, который обратил на нее внимание. Он был высоким, накачанным, крупным, ему было двадцать шесть лет, три года из которых он работал в полиции. Отслужил в армии, бывал в горячих точках, разговаривал грубо и сухо, а в постели был страстным и нежным. Его маниакальное желание знать о своей девушке все Лиза воспринимала как заботу, а откровенно собственнические повадки — за проявление ревности и даже страсти. Она путалась в понятиях, путалась в чувствах, и никто, кроме Лары, не мог помочь ей разобраться.

— Дорогая, послушай, — говорила она мягко, боясь ранить подругу. — Все это ненастоящее, не живое. Пойми, мужчина, уверенный в себе, никогда не будет следить за твоим телефоном. Он никогда не запретит тебе встречаться с подругами. Что это за слово такое «запрещаю»? Он не твой господин, а ты вовсе не рабыня! Ты даже не жена ему, ты не родила ему детей, ты ничего ему не должна. Если тебе не комфортно в этих отношениях, значит, эти отношения не для тебя. Я не хочу, чтобы ты мучилась и плакала ночами от того, что он в очередной раз обидел тебя, обозвав плохими словами, которые ты не заслуживаешь! Ты не шлюха, даже если ты флиртуешь с официантом, и уже точно не шалава, если водишься со мной. У него странные взгляды, и я боюсь за тебя. Твои отношения заходят слишком далеко, тебе нужно серьезно подумать: готова ли ты положить к ногам Сережи свою жизнь, отказаться от всего, что тебе нужно и важно, ради того, чтобы он тешил свое самолюбие и подогревал без того уязвленную уверенность в себе.

Лиза долго не могла понять, о чем говорит Лара, ведь в ее семье все было точно так же. И она поделилась с подругой своими мыслями и очень удивилась тому, что Лара ей сказала.

— Ты сравниваешь совершенно разные вещи. Твой отец работает тяжело и практически в ненормированные рабочие смены. Он редко видит свою жену, твою маму. Только вечерами. Часто он приходит, а вы уже спите. Но вы сейчас в таком возрасте, что его контроль над вами, тобой и братом, будет отторгаться. А ему хочется, очень хочется знать о тебе все, потому что ты — любимая дочка, младшенькая. А твой брат — его сын, опора семьи, когда он сдаст и уже не сможет заботиться о вас, это будет делать твой брат. Поэтому твоему отцу важно, чтобы вы не связались с плохой компанией, не наделали глупостей, чтобы у вас все было хорошо. А звонить вам и спрашивать он не может, понимая, как сильно вы цените свое личное пространство. Поэтому он звонит жене, чтобы, во-первых, узнать, как дела у вас, а во-вторых, чтобы иметь возможность общаться с ней не только поздними вечерами, но и днем. Они любят друг друга, и никто никого не контролирует, чтобы замаслить свою неуверенность. Твой отец знает, как сильно твоя мама любит его, потому что любит ее не меньше.

Лара была ненамного старше подруги, но уже знала куда больше и о браке, и о жизни. У нее был богатый жизненный опыт, и, как правило, все, что говорила Лара, находило отражение в реальности. Но Лизе не хотелось верить, что Сережа просто не уверен в себе. Ей хотелось, чтобы он был влюблен в нее и до ужаса боялся ее потерять. Именно этими благородными, на ее взгляд, чувствами и было продиктовано все его поведение.

Лиза тешила эту иллюзию до тех пор, пока Сережа в очередном из звонков не перешел на оскорбления, которые услышал отец. Она провинилась в очень страшном преступлении — общалась с шалавой Ларой в кафе, а ему кинула отписку по смс, что задерживается в библиотеке в Академии искусств и в этот вечер встретиться с ним не сможет.

В тот вечер они с Ларой вспоминали ее дочку, которая родилась недоношенной и умерла в возрасте трех недель. Эта трагедия случилась с Ларой, когда ей было семнадцать лет. Смерть дочери расколола ее брак с Костиком, мальчиком, который любил ее до беспамятства. Лара ждала Костика после армии, они поженились, когда она была уже на седьмом месяце беременности. Он не справился с горем, запил, а Лара несколько месяцев стойко боролась с его новым пристрастием. Она все свое время посвящала борьбе, но Костик скатывался все ниже и ниже. Не желая оказаться в ситуации, когда она уже немолода, а Костик все еще здоров и может пить столько, сколько влезает в его брюхо, Лара развелась с ним и отнесла свой брак на кладбище, туда же, где оставила малышку. С тех пор прошло почти восемь лет, Лара снова вышла замуж, родила двоих прекрасных мальчиков, они с мужем мечтали о дочке. Но своего первого ребенка, не прожившего на свете и месяца, Лара вспоминала лишь наедине с подругой. Ее муж знал о трагедии, но в их доме об этом громко не говорили.

В тот день они съездили на кладбище, положили цветы на могилку маленькой Кристины. Лара плакала и трогала памятник, словно касаясь дочери, говорила теплые слова, от которых разрывалось сердце, стояла на коленях. Когда все, что в ней было, вышло и она смогла дышать, Лиза отвела подругу в машину и отвезла в город, где они еще долго сидели в кафе и тихо пили чай. Младенцев не поминают алкоголем — этого никак не мог понять отец Кристиночки, бывший муж Лары. И это прекрасно понимал ее нынешний муж, Егор. Он заехал за Ларой в первом часу ночи, когда она сама позвонила ему и сказала, что готова вернуться домой. Он тепло поблагодарил Лизу за то, что она провела этот день с Ларой, и увез жену домой.

А Лизин телефон разрывался весь вечер — Сережа звонил не переставая. Она боялась взять трубку, понимая, что не сможет ничего объяснить. Он не поймет, что сегодня она нужна была Ларе сильнее, чем ему. Объяснить ему такое невозможно. А другого объяснения у нее не было. Лиза долго не брала трубку в надежде, что телефон просто разрядится, но он позвонил на домашний. Мама позвала ее к телефону, пришлось ответить.

— Ты грязная шлюха! — орал в трубку Сережа. — Где ты шлялась весь день? Я видел тебя! Видел, как ты с намалеванной мордой разъезжала с этой шалавой Ларкой! К клиентам ее возила? Сама подзаработала?

Лиза слушала его слова и плакала. Она не заметила, что отец стоит за спиной и все слышит. Как же она была глупа в тот момент и как сейчас ей неприятно это вспоминать. Как-то брезгливо, что ли?.. Тогда для нее это были просто слова, выражающие любовь и ревность. А сейчас она злилась на себя: как можно было быть настолько недалекой, чтобы не понимать, что ни любовь, ни ревность не вызывают слез от страха, обиду и злость?

Все решилось моментально.

Отец выхватил трубку и спросил: «Что ты сейчас ей сказал?» И Сережа больше не позвонил ни разу. Отец спокойно положил трубку, Лиза начала оправдываться перед отцом — где она была и что делала, в деталях, плача, пересказала маршрут их движения по городу, расписала по минутам все время, вытрясла из кошелька чеки из кафе и даже собралась набрать номер Лары, чтобы попросить подругу подтвердить сегодняшний день… Словом, она делала то, что обычно требовал Сережа. Отец мягко собрал ее вещи, выпавшие из сумки, отключил ее телефон и сказал: «Я тебе верю без всяких доказательств, принцесса. Я горжусь, что у меня такая дочь. Никогда больше не отвечай на его звонки, я сделаю так, что он забудет о тебе».

Сначала Лиза испугалась. Ужас от того, что она больше никогда не увидит Сережу, не услышит его голоса, был невероятным. Он сковал ее всю, она легла в кровать и слабо пожелала вошедшему брату спокойной ночи. Она боялась даже пошевелиться — сердце готово было разорваться на части.

Но с каждым часом расставание приносило — как бы удивительно это для нее ни было — облегчение. С каждой минутой она понимала, что дышать становится легче и легче… Давящая на сердце муть рассеивалась, Лиза как будто отходила от тяжелой болезни, конца края которой не видела. К утру, когда первые лучики солнца стали слабо пробиваться сквозь легкий тюль, она поняла, что свободна. Поняла, что может улыбнуться. Поняла, что может глубоко дышать и больше не бояться ничего. На душе слабо трепыхались остатки страха, что Сережа выследит ее, опять будет оскорблять или даже ударит, но с полным восходом солнца умерли и они.

Сережа не встречал ее у Академии искусств, не ждал у подъезда. Он не посещал ее страницу в Одноклассниках и не писал на «Фейсбуке». Он исчез так стремительно и бесследно, что ей осталось признать только одно: Лара была права. Ничего, кроме желания владеть вещью, Сережа к ней не испытывал.

Арсен был совершенно другим.

Он звонил и писал, но никогда не делал этого настойчиво. Если Лиза не отвечала какое-то время, то он перезванивал и взволнованным голосом спрашивал: «Что случилось?» Он не кричал, что она смеет игнорировать его вопросы, а по-настоящему беспокоился. Он не обращал внимания на то, как она общается с другими мужчинами, ему было все равно, кому она улыбнулась. Он знал, что его место рядом с ней и она хочет этого. И точно так же он знал, что сегодняшний день не дает никаких гарантий на завтра. Он хотел, чтобы утром она проснулась с мыслями о нем, но никогда не настаивал на этом. Когда случалось так, что по утрам они просыпались вместе, Арсен старался сделать все, чтобы это утро отличалось от других таких же в его доме. Ему было важно, чтобы от него Лиза уходила с улыбкой и хотела поскорее вернуться к нему. Он не требовал от нее ничего, а она понимала, как хорошо и приятно быть свободной. И если с Сережей она мечтала поскорее остаться одной, сбежать от него и отключить любые способы связи, то к Арсену, наоборот, хотела всегда.

* * *

— Вы можете идти домой, — сказала она няне.

Няня положила маленького Никитку в колыбельку и удалилась. Лиза начала потихоньку собирать вещи. Она заплатила няне вперед на две недели, но завтра ее с сыном уже здесь не будет. Они должны уехать. Несмотря на то что она пригрозила Карме и Башу, ее выслеживают. Лиза видела одного и того же молодого человека в супермаркете неподалеку от отеля, она посмотрела ему прямо в глаза, и парень тут же скрылся, распихивая всех на своем пути. Она все поняла — Башу держит ее на контроле. Эта тварь решила присмотреть за своей собственностью.

День расчета — завтра. Она приедет в означенное место, заберет деньги и растворится в Америке. Они никогда не найдут ни ее, ни Никитку.

Лиза пересчитала наличность — почти сто двадцать тысяч долларов, ей хватит на жизнь, даже если Башу не даст ни цента. Конечно, при условии, что она снимет недорогое жилье и найдет работу. Вся необходимая подготовка проведена — у нее есть полный пакет документов гражданки США, включая документы на сына.

Свой новый паспорт в Америке Лиза еще не использовала. Она не покупала подделку, это был живой человек, у которой забрали личность. Вернее, женщина сама ее продала. В мире давно практикуется такая торговля — собственной личностью. Ты отдаешь собственные документы, а сам не пользуешься ими никогда. Даже в самых крайних случаях проданные личности не всплывают — за этим следят те, кто получает комиссию. Следят вечно.

Лиза знала, что Марта Хадсон умерла три года назад от передозировки наркотиков. Она жила в приюте, где у нее и купили личность. Она похоронена в могиле неопознанных, и Лиза дорого заплатила за то, чтобы стать Мартой Хадсон. Собственно, купить документы живого человека стоит не так дорого, порядка пяти-шести тысяч долларов, а вот документы мертвеца оценивают в десятки раз дороже, ведь они с пожизненной гарантией. Эти документы были три года «законсервированы» на предмет поисков и прочих объявлений родственников, но никто так и не объявился. У Марты было образование психолога, и Лизе это близко, несмотря на то что она училась на искусствоведа. И Лиза купила себе ее личность. Они были одного года рождения, только разных месяцев — Лиза родилась в январе, а Марта — в сентябре. Но это не страшно, Лиза никогда не любила свой день рождения. Марта родилась в Сан-Франциско, а умерла в Чикаго. Лиза решила покинуть оба города и переехать в Нью-Йорк, где ее никто не знает, да и не захочет узнать.

Малыш уснул. Лиза не стала выключать свет и села, чтобы спокойно почитать книжку. Она купила в книжном несколько книг по домашней психологии на английском языке. Возможно, это заинтересует ее настолько, что она захочет работать домашним психологом. Книги были сложные — даже несмотря на то, что написаны для людей, ничего не понимающих в этой профессии. Терминологии мало, но много глубоких фраз, объемных, требующих легкого понимания, а не такого стопорного, как у нее. Английский стоит подтянуть.

Внезапный стук в дверь почти лишил ее чувств. Лиза бесшумно подошла и посмотрела в глазок. На пороге стоял тот самый человек, которого она засекла в супермаркете.

— Что тебе нужно? — спросила она через дверь.

Рукой Лиза нашарила пальто, достала из кармана небольшой пистолет, который был не заряжен. Она не боялась ходить по улице с заряженным оружием, но в номере всегда разряжала его. Патроны лежали в тумбочке, до которой еще нужно дойти.

— У меня для вас посылка, — сказал парень и показал пакет. Обычный черный пакет. В котором наверняка или бомба, или сибирская язва, но никак не деньги. — Здесь все, что вы просили. Я кладу у двери и ухожу.

— Если я открою дверь и увижу хоть кого-нибудь, стреляю сразу.

— Я ухожу.

Лиза наблюдала, как он кладет пакет и уходит. В конце коридора парень обернулся, помахал рукой и скрылся в лифте. Она открыла дверь, быстро затащила пакет в номер и раскрыла. Пачки денег.

Лиза вывалила их на кровать. Тугие пачки стодолларовых купюр, перетянутых резинками. Много денег, очень много. Обязательно нужно пересчитать. Но почему он отдал деньги на день раньше?

Потому что она засветила слежку. Башу решил показать, что его не стоит бояться. И в его слежке нет ничего страшного. Как бы не так!

Лиза сделала два звонка. Первый — в службу охраны, попросив немедленно прислать охранников для сопровождения в аэропорт. Второй — консьержу, которого попросила организовать максимально быстрый чартер в Нью-Йорк. Она гарантировала двойной тариф за услуги, если он сможет организовать перелет инкогнито, вообще без документов. Ее след должен остаться в Чикаго.

Она пересчитала деньги пачками. Ровно. Ровно пятнадцать миллионов. Остается надеяться, что эти деньги не меченые, не краденые, не поддельные. Но с этим тоже разберется консьерж. Она разделила деньги на пять частей и уложила в два чемодана, перемешав с вещами.

Под пачками денег было два листа бумаги. Письма. Оба напечатаны на компьютере.

«Лиза!

Я должен извиниться перед тобой за поведение моего брата Башу. Когда он разговаривал с тобой, он был не в себе. Ведь он узнал трагическую новость: его любимый племянник будет навсегда прикован к инвалидному креслу. В этом нет твоей вины.

Я заплатил тебе требуемую сумму и надеюсь, что мы с тобой в расчете. Я не смею просить тебя о свиданиях Арсена с сыном, он действительно этого не заслуживает. Он не научился управлять людьми и не смог приручить свою женщину. За что и поплатился.

Я хотел сказать тебе о нескольких важных вещах, которые ты должна учитывать, воспитывая сына-цыгана. Как бы ты ни хотела обратного, в маленьком Никите течет моя кровь, кровь настоящего цыгана. И корни будут проявляться в нем. Он будет заботиться о тебе, он не подпустит к тебе ни одного мужчину. Цыгане ревнивы, и ты в его глазах всегда будешь принадлежать единственному мужчине — его отцу. если ты попробуешь разубедить его в этом, он может поверить, но лишь на некоторое время, а потом снова будет тебя защищать.

Мы никогда не станем тебя преследовать и не станем делать чего-то, что могло бы нанести вред нашей семье. Ты всегда будешь почетным гостем на наших семейных торжествах, если соизволишь явиться.

Я не верю в то, что ты своими руками разрушишь жизнь своего сына и расскажешь обо всем, что наделала. Да, ты многое наделала. Но я могу тебя понять. Ведь я делал куда более страшные вещи ради своей семьи, ради любви к своей женщине и своему сыну. Не беспокойся об Арсене, о нем позаботятся его двоюродные братья и мать. С ним все будет хорошо.

И последнее: я прошу тебя, не вини его ни в чем. Он действительно любит тебя и своего сына, моего внука. Но он делал все ради своей семьи. Теперь представь, насколько ты в безопасности. Мой табор костьми ляжет, чтобы ты и ребенок были целы и невредимы.

Мне жаль твою семью. Но наша семья никогда не будет в безопасности, пока жив твой брат. Арсен сделал все, чтобы сохранить жизнь твоей матери и твоему отцу. Но твой отец решил сделать по-другому, и у нас не осталось выхода. Мне очень жаль, что твой брат пошел по стопам отца и до последней минуты хотел воздать мне по заслугам. Это не моя вина, а твоя. Это ты согласилась сделать то, что было сделано. Если бы ты не согласилась, мы нашли бы другой способ, и в этом случае пострадал бы только твой отец, если бы отказался передать более компетентным людям облаву на наш табор. Я думаю, все бы обошлось, но как знать. Но ты и сама об этом прекрасно знаешь. Я чувствовал некоторую вину перед тобой за смерть твоих близких, но ты очень легко ее сняла, это стоило всего пятнадцать миллионов.

На этом все. Передавай привет моему внуку. Надеюсь, он с каждым днем все больше похож на отца. И на меня.

Письмо от Арсена я попрошу Карму отправить тебе, как только он его закончит. Не переживай, он не держит на тебя зла.

Барон».

Лиза не могла не признать правоту Барона во всем, что он написал. Это действительно ее вина, и она действительно видит, как с каждым днем ее сын становится похожим на отца. Никита совсем кроха, но своенравие, так присущее Арсену в его поступках и словах, упругим стержнем просматривалось в каждом движении маленького мальчика. Но она не могла злиться на это, она любила своего ребенка. Его личико стало приобретать черты мужественности, присущей цыганским мужчинам, волосы становились темнее и гуще, а губы наливались изящным контуром.

Слова Барона тронули откровенностью. Он не хотел ее в чем-то обвинить или обидеть, он говорил ровно то, что было на самом деле. И несмотря на то что в письме было больше неприятных и плохих слов, Лиза невольно чувствовала симпатию к этому человеку.

Второе письмо было от Арсена. Короткое, всего на одну печатную страницу. И она уловила общий смысл, окинув его взглядом, пытаясь разобрать подпись — глаза уже застлало влагой. Несмотря ни на что, читать письмо от человека, которого больше никогда не увидишь, довольно тяжело. Тем более такое письмо.

«Любимая, привет!

Я не напишу ни единого слова, которое бы осудило тебя. Пожалуйста, прости меня за все, что я тебе причинил. Прости, Лиза!

Я ни на что не надеюсь и ни о чем не прошу тебя. Я хочу освободить тебя.

Будь счастлива, моя любимая! Люби нашего сына! В нем есть только самое лучшее от нас обоих. Я очень люблю тебя и очень люблю нашего сына!

Пожалуйста, открой свое сердце другому мужчине, не будь одинокой. Ты заслуживаешь счастья. Ты заслуживаешь быть любимой. Мне без разницы, кто будет этот мужчина, неважно какой национальности, каким способом он зарабатывает на жизнь и сколько зарабатывает, какого он телосложения, какое у него образование, есть у него татуировки или нет… Мне безразлично это все. Главное, чтобы у нас с ним было общее: пусть он любит тебя так же сильно, как и я.

Будь счастлива, любимая.

Люблю тебя, Арсен».

Возможно, позже. Возможно, не сейчас. Это письмо нужно было прочесть не сейчас, ему стоило написать это позже. Сейчас она прочла и еще раз удостоверилась, что ненавидит Арсена. Он, видите ли, ее простил, отпустил и пожелал мужчину хорошего! Эта гнида, которая разрушила ее жизнь, погубила всю ее семью… Он желает ей быть счастливой! Он!

Лиза порвала оба письма на маленькие кусочки и смыла в унитаз.

Ледяной водой умыла лицо. Никитка ни при чем. Она должна сделать так, чтобы малыш никогда не узнал про тот кошмар, в котором родился. Он не должен ничего знать. Она навсегда сотрет из своей памяти этих людей, их любовь и ненависть. Сожжет все мосты и больше никогда не вспомнит Арсена и его родных. «Это они во всем виноваты!» — твердила себе Лиза. Но сердце упорно саднило обратное: виновата ты.

Барон заплатил огромные деньги, откупившись от своих грехов. Но ее грех останется с ней навечно. Ей некому заплатить за то, чтобы снять с себя вину.

Ника

Каких сил мне стоил этот визит в «Красные холмы»! Я не нашла одежду и пришлось бежать в торговый центр, слава богу, от моего дома он недалеко. Платье 56-го размера нашлось только черное, но, на удивление, оно неплохо на мне сидело. Я купила его и помчалась домой. Дома привела себя в порядок, вспомнив, где валяется косметичка. В шкафу обнаружились черные туфли, идеально подошедшие под платье, и в конце концов около семи часов я выехала со двора.

Пробок в центр, слава богу, не было. За сорок минут я добралась.

В холле отеля меня встретил Джо, мы обнялись, он сказал, что Брэдли совсем плох и совершенно отказывается спускаться.

— А Вася уже здесь? — поинтересовалась я.

Джо кивнул.

— И что Брэдли? Тебе совсем никак не удалось стащить его сюда? За яйца пробовал?

Джо беспомощно посмотрел на меня. Я решила, что Джо уже сделал одно чудо — притащил Брэдли в Москву, поселил в отеле. Теперь осталось самое малое — заставить его спуститься вниз.

— Дай мне ключ от вашего номера, — велела я.

Как должен выглядеть идеальный мужчина? Внешность в данном случае не обсуждается совершенно. Неважно, плешив он или с пышной шевелюрой, толст или атлетически сложен (или добился идеальной фигуры сам, нарцисс чертов), размер также не имеет значения. Важно, чтобы мужчина был в себе уверен. Уверен в своей сексуальности, в своем положении. Все, что он делает, должно строго соответствовать его внутреннему ГОСТу, его стандарту, его принципам и законам. Вот этот мужчина — идеальный.

То, что я увидела в номере, мужчиной назвать язык не поворачивался. Это тряпка, расплывшаяся на полу, рыдающая, в позе эмбриона. Глухой вой брошенной девы. Скрещенные туфли, подтянутые к подбородку колени, рукава пиджака вместо носового платка. Омерзительное зрелище.

— Брэдли, ты дебил.

Я подошла к нему, легонько пнула по ноге. Он зарыдал еще громче. Я, скривившись от отвращения, сходила в ванную, налила в стаканчик для зубных щеток воду, вернулась и вылила ему на голову. Брэдли вскочил с ревом:

— Что ты себе позволяешь?!

— Иди умойся, смотреть противно.

Наверное, что-то в моем лице подтвердило, что смотреть на него действительно противно. Брэдли пару секунд испепелял меня взглядом, а потом развернулся и ушел в ванную. Я кинула на пол полотенце, валяющееся на кровати, и вытерла воду.

— Все на месте? — спросил он, вернувшись.

— Да, ждем только тебя, принцессу.

— Прекрати.

— Ты готов?

— Да.

— Тогда идем.

И правда идем, спускаемся на лифте. Я приглаживаю его галстук, он отстраняет мою руку. Я улыбаюсь, а он хмурится. Брэдли был не готов предстать передо мной в виде рыдающей бабы, а я не готова была его таким увидеть. Все-таки я была немного влюблена в него. В его настрой, умение встать и делать. В то, что у него всегда все под контролем. А сейчас увидела, что он самый обычный человек, без сверхспособностей. Мой кумир оказался обычным человеком, с бабскими психозами. Какое разочарование.

— Не ожидала меня увидеть таким, да? — спросил Брэдли тихо.

— Ты угадал, — ответила я. — Совсем не ожидала. Мне всегда казалось, что ты сильный человек.

— А я и есть сильный, — ответил Брэдли. — Просто на меня многое свалилось.

— Брэдли, если ты думаешь, что такое вот соплежуйство может хоть кого-то растрогать, то ты опоздал лет на десять. В шестнадцать это выглядит трогательно, а в твои почти тридцать — ужасно. У слабых мужиков нет шансов на выживание и на продолжение рода, кстати, тоже.

Получай, решила я. Ты хотел быть человеком, который готов сразиться со мной на равных, — на. Видел бы он меня неделю назад — я бы ему такое не сказала. Но неделю назад его рядом не было. Брэдли решил, что его собственное горе в виде развалившейся карьеры драма куда серьезнее, чем моя депрессия, и просто уехал и даже не звонил. И за что я ему должна быть благодарна? Что бросил в трудную минуту из-за своих соплей? Да катись ты к черту со своими соплями теперь, тряпка!

Я была зла. Практически вне себя.

Честно признаться — я вообще не знаю, был ли у Брэдли хоть какой-то шанс после того, как он улетел из Москвы, обещав вернуться, но так и не вернулся. Я отпустила его и плакала — я думала, что, несмотря на «паузу» в наших, так сказать, «отношениях», есть что-то, что не позволит ему просто раствориться во времени. Ему нужно было слетать в Америку, чтобы решить вопросы, в том числе мои. Но до Америки Брэдли не долетел — на первой же пересадке в Амстердаме он остался, спился, скурился, страхался и тому подобное. Джо разыскивал его неделю и постоянно звонил мне, спрашивал — не объявился ли. А потом позвонил и рассказал, что нашел его в каком-то притоне, обкуренного, облеванного и невменяемого. Наверное, Джо не знал, что у нас с Брэдли что-то начиналось, иначе никогда не выдал бы мне брата. Но он не знал, а я ему сообщила это только после того, как все услышала. И тогда Джо заявил, что я поступила неправильно, что я должна была ему рассказать обо всем до того, как он мне неприглядные подробности. Возможно, поэтому Джо считал, что я ему должна. Честно признаться, я тоже так считала.

Но в «Красные холмы» я приехала не потому, что должна Джо, в конце концов, это только его промах. Я хотела увидеть Брэдли и понять — осталось ли за это время, почти год, хоть что-то, что болью отзовется в сердце.

Но нет — мне даже не было его жаль. Только разочарование.

Как будто не было этого года. Мы снова вместе, нет только Димки. И Брэдли, и я, и Васька внимательно слушали то, что говорит Джо, и понимали — это действительно нужно сделать. Этот альбом должен увидеть свет. Димка хотел этого, но у него не получилось. Я уверена, если у него была бы возможность пройти сквозь сумеречную зону и вернуться в этот мир, извлечь скользкими от крови пальцами пулю из сердца и заштопать шершавыми нитками дыру в теле, он бы сделал именно это. А сейчас это должны сделать мы.

Не знаю, как другие, а я должна. Должна Димке. Я всем кругом должна. А себе я не должна ничего. И я согласилась. Первой.

— Я тоже, — ответил Вася. — Все, что нужно от меня, я сделаю. Джо, командуй.

— Брэдли? — спросил Джо.

А Брэдли пил кофе, малодушный придурок.

— А что я могу?

Я потеряла терпение и отвесила ему громкую пощечину.

— Прекрати немедленно, безвольный придурок, — проговорила я тихо. — Возьми себя в руки. Никто тебя уламывать не будет. Тебе дают шанс принять участие в важном проекте. В Диминой смерти виноваты мы с тобой. У тебя есть шанс попытаться искупить часть вины, сделать что-то важное и нужное. Хочешь дальше подыхать, тогда вставай и вали отсюда.

Брэдли посмотрел на меня со злостью.

— И не смотри на меня так, как будто можешь меня ударить. Ты даже на это не способен.

За столом повисла тишина, все молча ждали, когда ситуация выйдет из-под контроля. Во мне бурлили эмоции. Из-за уныния Брэдли и его нежелания взять себя в руки проект с выпуском альбома может провалиться, а это было бы ужасно несправедливо по отношению к Димке. В то же время я прекрасно понимала Брэдли — не хотелось вообще ничего. Хотелось напиться и орать, лететь сквозь пустоту, как будто завтрашнего дня не будет.

Я выжидающе смотрела на Брэдли. Он краснел с каждой секундой все сильнее и сильнее. Моя пятерня отпечаталась на его щеке белыми полосами, наверняка это место очень жгло. Не столько болью, сколько унижением.

— Хватит! — громыхнул Вася и выразительно ударил по столу кулаком. — Я предлагаю всем немедленно замолчать и подумать не о себе. Ника, перестань тиранить Брэдли. А ты, Брэдли, соберись.

Я хотела было открыть рот и сказать все, что думаю обо всех присутствующих, но получила выразительный пинок под столом и острый взгляд Брэдли. В его глазах читалось: «Разберемся позже». От неожиданности я промолчала.

— Я в деле, — сказал Брэдли.

— Отлично, тогда предлагаю обсудить план, — улыбнулся Джо. — В штабе в Лондоне для вас организуют помещение, где вы сможете работать. Там будет все, что нужно.

— А деньги? — спросила я.

— Об этом я позабочусь.

Было еще два вопроса, с которыми предстояло разобраться: иски и права. Джейкоб Коннор заявил ко мне иск, а еще по одному привлек меня в качестве соответчика — этот иск инициировала страховая компания, которая что-то возместила «Коннор Дистрибьюшн» и теперь желала вернуть свои деньги обратно. Моя персональная ответственность по этим искам — пять миллионов, разумеется, долларов (и столько же — у Брэдли). Откровенно говоря, мне плевать на эти иски. Процесс будет проходить в Америке, и исполнить решение американского суда в России практически невозможно. Другое дело — права. У Джо есть права на все нереализованные песни, но нет права на бренд. Имя Джейсон МакКуин по-прежнему принадлежит «Коннор Дистрибьюшн», и у нас нет права выпускать продукт под этим брендом. То есть песни можно, а вот альбом — уже нет. Даже сборник — нет. Только песни в качестве синглов. Но если мы собираемся заключать сделки с «Коннор Дистрибьюшн» на покупку прав, то в этой сделке я не должна участвовать никаким боком, равно как и Брэдли, — потому что в этом случае суд арестует актив и взыщет все доходы.

Теоретически все права может выкупить компания Supreme, принадлежащая Джо, но есть небольшая загвоздка: напрямую Supreme такой контракт не потянет. Бренд стоит дороже песен, причем оплачивается ежемесячно. То есть существует определенная плата в месяц за право продавать альбом под именем Джейсона МакКуина, и если мы решим поступить хитро: подготовить все заранее, а потом купить права на месяц, чтобы осуществить выкладку диска во всех магазинах мира, где нам захочется, то есть осуществить это правомерно, а дальше права не продлять или продлить через какое-то время, чтобы выложить дополнительный тираж, то тут нас ожидает сюрприз. Если прав на бренд нет, то никто альбом продавать не может. То есть в момент окончания срока аренды прав мы обязаны отозвать товар отовсюду и возместить всем убытки, в противном случае этот товар считается нелицензионным и нас ждет огромный штраф.

Конечно, мы могли бы выпустить альбом с другим именем, скажем, просто «Джейсон», но ведь никто не будет знать, что это Димины песни. Да уж… Ладно, где наша не пропадала, разберемся на месте.

Зазвонил телефон. Сначала у Васьки, потом у Брэдли и Джо. Сообщения.

— Ни черта не понимаю, — сказал Вася. — Мне пишут, чтобы я срочно включил CNN. Там что-то связанное с Джейсоном МакКуином. Его интервью. Мы записывали какое-то интервью, которое при жизни Димы было не опубликовано?

Джо и Брэдли тоже писали знакомые, призывая включить CNN.

У Джо бы с собой планшет. Он вышел в Интернет. Нашел страницу телеканала, на главной странице был огромный билборд с фотографией Джейсона МакКуина, сидящего в большом красном кожаном кресле. Снизу строчка — «Джейсон МакКуин: в моей смерти виновато правительство США». Дима был в футболке, джинсах — я не помню, чтобы мы записывали это интервью. Я такого не помню!

— Ника? — спросил Джо.

— Не помню, — ответила я. — И я не хочу это смотреть. Это какая-то подстава.

— Но на фото — он! — воскликнул Вася. — Джо, включай.

Джо нажал кнопку воспроизведения. Фото ожило. И я заплакала.

— Меня зовут Джейсон МакКуин, это мой псевдоним и так написано в моих документах. Это вымышленное имя, придуманное для того, чтобы я мог участвовать в программе защиты свидетелей в Америке. Родился я в Иркутске, это Россия, Сибирь. При рождении меня звали Александр Лавров, однако после того как Наркобарон убил моих родителей и сестру, меня поместили в российскую программу защиты свидетелей и присвоили имя Дмитрия Грановского. Так или иначе, я — тот человек, который видел Наркобарона в лицо и может его опознать. Я не говорю его имя, потому что не знаю его имени. У меня есть фото, вот, я его показываю — это он, на первой полосе газеты «Таймс Легал». Тут еще заголовок: «Адвокаты Наркобарона оказались умнее и не дали слова покойнику». Покойник молчать не будет. Сегодня, восьмое июня, я жив. Вполне возможно, что после моего заявления я не доживу до того дня, когда смогу выступить в суде и рассказать все, указать на Наркобарона. Поэтому мы записываем это видео. Человек на фото в газете убил моих родителей и мою сестру. Он держал меня в плену, в клетке, как животное. И это он нанял убийцу, чтобы снести мне голову на сцене во время концерта в Москве, но правительство США опередило его, инсценировав мою смерть. Я обращаюсь ко всем, кто меня сейчас смотрит: если я не смогу выступить на суде над Наркобароном, знайте — меня убили на самом деле. Спасибо за внимание.

Глава 4

Саша

Я не должен был дышать.

Свет погасили через сорок девять секунд после того, как я упал. Я посмотрел видео. Но мне эти сорок девять секунд показались вечностью. Я держался из последних сил, а когда свет наконец вырубили, я вздохнул полной грудью и практически моментально был снят со сцены мощным рывком. На рот сразу наклеили липкую ленту, не дав мне даже пикнуть.

Агент Томпкинс сказала, что на видео должно быть отчетливо видно, что я не дышу. И я не дышал.

Зрители светили телефонами, но меня накрыли огромной черной тканью и запихнули куда-то под сцену, где тут же размотали и волоком дотащили до выхода. Я не успел заметить того, кто, пригнувшись, тащил меня под конструкцией сцены. Наготове стояли носилки на колесах, я лег на них и закрыл глаза. Носилки были не простые, а с бортами; сверху набросили все ту же черную ткань, прикрыв все, даже голову. Борты были выше моего живота, и я мог спокойно дышать (правда, только носом), не привлекая внимания. Носилки неслись с огромной скоростью, врезаясь, соскальзывая и петляя; я боялся, что сейчас мы врежемся во что-нибудь — и все, я свалюсь и по-любому как-нибудь шевельнусь, и все пропало. Но нет, мы благополучно остановились, меня перегрузили в фургон, двери захлопнулись, меня попросили снова притвориться мертвым и сфотографировали.

Машина тронулась, и мне разрешили освободить рот, что я и сделал с большим удовольствием. Меня сопровождали трое — двое сотрудников ФБР и один врач. Один фэбээровец расстегнул мой концертный жилет и извлек пакет с «кровью». Он спросил, не хочу ли я надеть жилет обратно, я отказался. Вид крови, пусть даже ненастоящей, пугал меня.

Меня трясло. Машина ехала. Все молчали.

Раздался телефонный звонок, и второй фэбээровец ответил, что все в порядке, скоро мы прибудем к вертолетной площадке. Врач сделал мне укол успокоительного, и я лег на носилки. Мне сказали, что я могу спать, что я и сделал, впрочем, бессознательно. Я смутно помню, как мы припарковались у вертолетной площадки, как меня погрузили в дико вибрирующее воздушное судно, как стальным крюком меня подняло в небо.

Окончательно я пришел в себя уже в самолете, летящем в Америку. Со мной находились все те же: врач, два агента ФБР, плюс к ним присоединилась агент Томпкинс.

— Операция прошла успешно, — сухо сказала она. — Будем надеяться, что все не зря.

Я кивнул. А что мне оставалось делать? Выбора у меня не было.

* * *

Выступление в Лондоне оказалось самым слабым из трех прошедших, и я знаю почему: потому что до того, как я спустился на арену О2, у меня состоялся разговор с агентом Томпкинс. Очень неприятный и тяжелый разговор. Я вынужден был согласиться на их условия.

Она ждала меня наверху, возле куба, в который я должен был залезть, чтобы спуститься на сцену. У нас было не больше трех минут на тот разговор. Когда я увидел эту женщину, то сначала испугался. Обычно здесь никого, кроме работников сцены, не было, и обычно это двое мужчин. А сейчас возле куба стояла женщина с тросами безопасности в руках.

— Есть разговор, мистер МакКуин, — сказала она сухо.

— Мне сейчас некогда, — ответил я. — Мое выступление начнется через три минуты. Можно поговорить позже?

— Нет, мы поговорим сейчас. Не беспокойтесь, я помогу вам с оборудованием. Идите, не бойтесь, я получила инструкции от работников сцены. И поверьте, моя квалификация куда выше.

Она обмотала меня тросами безопасности, и я залез в куб. Я стоял спиной к ней и слушал ее сухой голос, пока она крепила ремни безопасности к кубу.

— Ситуация очень непростая, мистер МакКуин. Я скажу вам две вещи, которые вы должны знать: вы все еще под программой защиты свидетелей, но только не русские вас защищают, а ФБР, то есть правительство Штатов. Скажу сразу, что нам крайне важно, чтобы вы выжили. Ваша жизнь — залог успеха одного очень громкого дела против известного вам Наркобарона. И второе — вас заказали, и на одном из концертов постараются убрать. Мы сделаем все, чтобы спасти вам жизнь, но, если мы сейчас не договоримся, это шоу будет последним в вашей жизни. Мы спрячем вас, мы вынуждены это сделать, чтобы сохранить вашу жизнь. Сколько вы будете под замком, я не знаю, но, наверное, долго. Так что можете попрощаться с залом через полторы минуты.

Она выдержала паузу в несколько секунд:

— Но есть вариант, который согласован с правительством и прокурором США. Мы инсценируем вашу смерть на одном из шоу. Вы исчезнете, этого не миновать, но, как я надеюсь, ненадолго. Если Наркобарон поверит в вашу смерть, он утратит бдительность. Ведь он боится только ваших показаний, и в этом он прав. Только вы его знаете в лицо.

— Нет, с ним была целая армия! Они все знают, как он выглядит.

— Ни один из тех, кого взяли в России, не признался, — ответила агент Томпкинс и затянула ремень на поясе туже, чем следовало. — Они отказались от сделки с правосудием, получили по двадцать лет, но упорно хранят молчание. Я продолжу, если позволите. После вашей инсценированной смерти мы возьмем Наркобарона и инициируем уголовный процесс, в котором вы неожиданно для всех выступите. Правительство США отблагодарит вас за труды и неудобства, будьте уверены.

— А если он не поверит? Ведь его киллер скажет, что не убивал.

— Мы постараемся арестовать исполнителя, — ответила агент. — Но такой вариант не исключен. В этом случае вы будете сидеть под охраной столько, сколько нужно. Как видите, вариантов у вас всего два.

— Вариантов нет вообще. Я отказываюсь от вашей помощи, пусть убивают, — сказал я горячо.

— Нет, мистер МакКуин, к сожалению, такой вариант невозможен, — ответила агент Томпкинс. — За воспрепятствование правосудию вы будете осуждены и помещены в специальный изолятор, и там обеспечить надлежащую защиту даже легче. Но как долго вас там продержат — неизвестно. Возможно, всю жизнь. А если пойдете на сотрудничество, то, скорее всего, заключение не займет больше полугода.

— Ну что, вы готовы сказать залу «Прощай»? — спросила агент жестко.

— Нет, — ответил я.

— Ваше «нет» звучит как «согласен». Или я ослышалась?

— Не ослышались, — ответил я. — Я согласен. Вы не оставили мне выхода.

— Выход есть всегда, — сказала агент. — Удачного выступления.

* * *

Мое заключение длится уже больше года. В моей жизни оно самое, пожалуй, сложное в эмоциональном плане. Я не испытывал страха и думал, что будет проще. Но, оказывается, чувства вины, обиды, злости могут разъедать куда сильнее самого сильного и острого страха.

Из самолета я вышел на негнущихся ногах. Мне рассказали, как отреагировала Ника, как она пыталась взобраться на двухметровую сцену и упала на рельсы, а потом ворвалась за кулисы, кричала мое имя и рыдала. Я представил, что она чувствовала, пытаясь отыскать мое тело, увидеть своими глазами… Это страшное чувство, я знал его — ведь я не видел тел ни матери, ни отца, ни Лизы. Я знал, что отец и мать мертвы, но мне не дали проститься с ними, а тело Лизы так и не нашли. Может быть, это и хорошо. Я не знаю, как они выглядели мертвыми, в последнюю минуту их пребывания в мире живых до того, как закроют крышку гроба. Я всегда буду помнить их такими, какими они были в то утро: мама и Лиза — счастливые и сонные, а отец… Я не видел его, только слышал тихие шаги по квартире, когда он собирался на работу. Я уже не спал, дремал, не хотел вставать, мне было лень. Хотя мог провести эти последние минуты с отцом, проводить его на работу, выпить с ним утренний кофе. Отец любил крепкий кофе утром, без сахара и сливок. Если маме удавалось застать его врасплох, она готовила овсяную кашу, ворча, что он не заботится о желудке, отец послушно все съедал, хотя он, как и я, терпеть не мог овсянку. Да и любую кашу в принципе.

А Вася… Мне сказали, что новость о моей «гибели» застала его в Лос-Анджелесе, где он отсыпался после бурной рабочей ночи. Вася сочинял альбом, готовил треки к туру. Он встал и подошел к телефону. Его парализация отошла на второй план, когда он услышал, что произошло. Это было чудо! Перед отъездом он сказал мне, что врачи делают положительные прогнозы — нервы восстанавливаются, ему обещают, что он может встать на ноги. А еще он сказал, что у них с Кристиной, может быть, все получится. Я уезжал счастливый за него. За них обоих. Я хотел быть частью всего этого, когда вернусь. Если бы я знал…

Я не знал Нику так хорошо, как Васю, но любил ее не меньше, чем моего друга, подставившего мне плечо в тот страшный период. В моей жизни страшные периоды наступали чаще, чем светлые, и я благодарен судьбе за то, что в тот момент рядом был Вася. Вася — сама рациональность и разумность, человек невероятного ума и неиссякаемой фантазии. Вася, конечно, поверил в мою «смерть», но Ника — не поверит ни за что. За то небольшое время, которое я ее знал, я узнал о ней самое главное: Ника верила только в то, что видела своими глазами или слышала своими ушами. Чтобы поверить в мою смерть, она должна была увидеть мое тело. И никакие доводы разума и аргументы полиции вкупе с Васиными не убедят ее.

Ника — самая обычная девушка, но с гипертрофированным чувством справедливости. Ее бесило все, что ущемляло. Я предупредил агента Томпкинс о том, что Ника не поверит в мою смерть, пока не увидит мое тело, что проще ее «убить» вместе со мной, но агент отказалась, сославшись на слишком высокие риски.

— Мы не сможем разумно обосновать невыдачу ее тела, — сказала она. — Ваше тело мы имеем право не выдавать для похорон, оно — доказательство, улика. Практика позволяет нам консервировать трупы до тех пор, пока это необходимо. А ее тело мы обязаны выдать родственникам. Должны пройти определенные процедуры, у нас нет времени на такие фальсификации.

Россия и США договорились о моей жизни.

Я живу в Техасе, на ферме. Не один — со мной милые люди, так же, как и я, находящиеся под защитой правительства. Мистер и миссис Харрис, муж и жена. Мистер Харрис некогда был банкиром, занимался инвестициями и паями, а его верная супруга — отчаянной домохозяйкой, центром вселенной для которой был их дом и горячо любимый сын Джордан. Судя по их рассказу, Джордан был похож на меня, Сашу Лаврова, когда я жил с родителями: он был избалован, занимался только собой и своими интересами. Пользовался большой популярностью у девчонок (за счет денег и тачки, конечно же), пристрастился к кокаину и погряз в долгах. Запелененные любовью глаза матери не увидели, как и когда все вышло из-под контроля, Джордан связался с очень плохой компанией, задолжал новым друзьям серьезную сумму. Как оказалось, компания именовалась «Братство Хаоса», и это была преступная группировка, довольно жестокая. «Братство» промышляло грабежом, но не гнушалось и убийствами. Члены банды — сплошь подростки от тринадцати до двадцати лет, главарю — тридцать пять. Торчок без принципов и тормозов, награбивший себе большое состояние и живущий только беспределом и жаждой наркотиков. Джордан сдружился с ним и попал в братство. Он практически все время находился под кайфом, не ночевал дома неделями и однажды пришел с пистолетом и пятнами крови на куртке. Он был под кайфом, и родители смогли выведать у него все: оказывается, Джордан убил человека. Каких душевных сил стоило им вызвать полицию и сдать своего сына?.. Я не знаю, я вижу лишь то, что вижу: силы черпались из пигмента волос (оба были седыми), молодости (мистер Харрис выглядел мужественно, но на лет тридцать старше своего возраста, а миссис Харрис совсем сдала) и здоровья (у миссис Харрис рак груди, а ее муж пережил инсульт).

Харрисы посетили семью убитого их сыном подростка, но не смогли вымолить прощения для Джордана. Их не выгнали и не убили (хотя, как призналась миссис Харрис, они были готовы к этому и обменяли бы свои жизни на прощение сына), их поняли, но не простили Джордана. Супруги не держали зла на безутешных родителей подростка. Это ведь был их мальчик, а Джордан — его убийца. На следствии Джордан стал сдавать собратьев из банды — родители смогли убедить его, уже отрезвевшего, что он натворил бед и что самое правильное решение сейчас — раскаяться и постараться прекратить эти безумства. Одного за другим членов «Братства Хаоса» арестовывали, а миссис Харрис и мистер Харрис создали комитет родителей братства, чтобы помочь друг другу справиться с бедой.

Благими намерениями они вымостили себе дорогу в ад. Не все родители чтили справедливость, некоторые считали, что со своими «косыми» взглядами чета Харрисов поломала жизни десятков подростков, которые «просто заигрались». Старикам не удалось убедить этих родителей в том, что своими действиями они склеивали уже сломанные жизни.

На собраниях комитета мистер Харрис становился объектом нападок, а один раз его даже избили, сломав руку и проломив череп. Он выжил, но через месяц у него случился инсульт. Все это время миссис Харрис держала комитет, стараясь помочь тем, кто того желал: они инспектировали место содержания под стражей их детей, требуя неукоснительного соблюдения закона, помогала родителям преступников искать прощения у семей жертв… В общем, делала все то же самое, что делала для Джордана.

А потом взяли главаря.

И Джордана убили. Его нашли повешенным в камере, где он содержался один. Рядом с ним была записка, написанная не его рукой: «Мои родители разрушили жизни десятков людей. Они предатели, как и я сам. Я ожидаю, что они последуют за мной, но я сделал это раньше, чтобы не встретиться с ними там. Мне отвратительно, что в моих жилах течет их кровь. Похороните меня в братской могиле и не сообщайте им. Братья, простите!»

Начался суд. Понятное дело, что детей, не достигших шестнадцатилетнего возраста, отпустили, главарю дали пожизненный срок, его «замам» по двадцать лет. А «дети», выйдя из заключения, воссоединили братство и поставили цель: отомстить за главаря чете Харрисов.

Так Харрисы попали под программу защиты.

Из Майами их переселили в Техас, в городок под названием Галвестон, расположенный в юго-восточной части штата, на острове Галвестон у побережья Мексиканского залива. Население городка около шестидесяти тысяч человек, и он славен своими морскими курортами. Денег у Харрисов хватило, чтобы купить небольшой особнячок в Галвестоне, а чуть позже, когда они получили правительственные деньги, и ферму в пригороде.

Когда меня привезли к Харрисам, они полностью перебрались на ферму, сдав свой особняк для правительственных целей и получая ежемесячную ренту.

Дом на ферме был деревянным, двухэтажным, с красной черепичной крышей. «Американская мечта». Харрисы жили на первом этаже, у каждого из супругов была своя спальня (ни в одной из которых я не был), также на первом этаже располагались кухня и гостиная, но за все время мы едва ли раз пять собрались на кухне. Обычное наше место жизни — веранда, обходившая дом кругом по периметру. В зависимости от положения солнца мы сидели в той части веранды, где был тенек.

На ферме были куры — двадцать пять штук, три свиньи, две коровы и лошади — три гарцующих по полю коня, двое иссиня-черных, а один — рыжий. Когда меня только привезли, я не выходил из комнаты и смотрел на лошадей в окно, и только на третий день сумел заставить себя выйти на улицу, чтобы посмотреть на лошадей вблизи.

Харрисы встретили меня тепло и сочувственно. Они понимали, что это такое — быть под защитой правительства, не иметь своей жизни и не знать, что будет завтра.

Мы подружились и решили, что будем жить днем сегодняшним. Харрисы горевали по своему сыну, несмотря на все его поступки и боль, которую он им причинил. А я никак не мог справиться с обидой на всех и вся. Мы помогали друг другу.

На ферму приходили местные жители, подрабатывающие уходом за животными. За лошадьми ухаживала девушка по имени Лиона, и мы подружились с ней. Для нее я был Полом, сыном мистера Белгфорда от первого брака (такую фамилию сейчас носили Харрисы). Лиона учила меня верховой езде, и постепенно я втянулся. Главное в отношениях с лошадью — показать, что она тебе небезразлична. Лошадь никогда не будет по-настоящему близка к тебе, если ты будешь только человеком в седле. Мне понравилось ухаживать за Саймоном, рыжим красавцем трех лет. Я расчесывал его, водил на водопой, на пастбище, убирал в конюшне, помогал Лионе выстригать колтуны и извлекать клещей.

А ведь еще была корова. О, эта своенравная девушка. Она любила арбузы и внимательно следила за всеми, кто передвигался с этой огромной ягодой в руках. Ее большой карий глаз гипнотизировал идущего мимо кормушки человека, и если он удалялся или проходил мимо, то при первой же возможности мощная корова по кличке Скарлетт готова была это припомнить. Она могла ударить хвостом — при первом правонарушении, или оглушить мычанием — при втором, или встретить копытом в живот — на третий раз, коль уж вы ничего не понимаете.

Миссис Харрис облюбовала курятник — ее курочки ходили важными, сытыми и ухоженными. На ферме был небольшой бассейн (обязанность менять воду была моей), в который ближе к вечеру кур сгоняли на банные процедуры, после чего их запирали в надежный курятник, чтобы не добрались бродячие собаки и лисицы.

Со временем я настолько вжился в роль фермерского парня, что перестал тяготиться ранним подъемом, даже наоборот — утреннее пробуждение придавало мне сил. Я выпускал кур во двор, где предварительно рассыпал зерно, поил лошадей и корову, закидывал свиньям ботву и бежал на веранду пить кофе с проснувшимися Харрисами. После доения коровы Скарлетт к нам присоединялась Лили, девочка из соседнего фермерства.

Каждое утро мы обсуждали меню на день, и миссис Харрис составляла список продуктов, которые нужно купить в супермаркете на выезде из фермерского поселения. В магазин ездил мистер Харрис, потому что мне запретили покидать пределы фермы. После возвращения мистера Харриса из магазина и до обеда мы занимались хозяйством — что-то чинили, косили траву, убирались в сараях, шпаговали сено и утрамбовывали его на сеновалах, латали крышу и мастерили из дерева. Мистер Харрис (он просил меня звать его Томом) был прекрасным учителем. И хотя он сам не преуспел в резьбе по дереву, его экономических мозгов хватало на то, чтобы разобраться со всеми инструментами и продумать технологию. После обеда миссис Харрис отправлялась подремать часик-другой, а Том и я сидели на веранде и читали. На ферме было много книг. После пробуждения миссис Харрис кормила нас полдником, обычно это был легкий салат из свежих овощей, которые приносила с собой Лили, и занималась домашними делами до вечера. После полдника приходила Лиона, и я отправлялся на урок верховой езды до самого ужина. Иногда Лиона ужинала с нами, а иногда уносилась на своей Бертруде домой, чтобы наведаться в город потусить, тогда мы ужинали втроем. После ужина мы купали кур, запирали их в сарае и садились на веранду, читали до захода солнца.

Я полюбил стариков и настолько привык звать их родителями при местных жителях, что вскоре, даже когда мы оставались наедине, я называл миссис Харрис «мам», а Тома — отцом. Это случалось скорее несознательно, чем специально, меня никто не поправлял. Миссис Харрис тоже звала меня «сыном», но не Том. Том держал дистанцию, видимо, годами вжившаяся дисциплина не позволяла эмоциям взять верх. Я продолжал звать его отцом, и он не поправлял меня. Я жил на ферме уже больше года, но он так и не назвал меня «сыном» ни разу вне посторонних, хотя отношения у нас были именно такими — как у отца с сыном.

Весь этот год я не ложился позже десяти часов вечера. А после первых трех месяцев этого невольно заключения стал просыпаться не в семь, как обычно, а в пять тридцать, чтобы перед утренними обязанностями сделать пробежку вокруг нашей фермы, а потом еще три километра вдоль пруда и столько же обратно.

Лишнего веса у меня никогда не было, но после ежедневных пробежек я набрал целых семь килограммов. Правда, мышцами. Ноги и пресс стали рельефными, крепкими. Ягодицы упругими и подтянутыми. Мне нравилось, что творит со мной жизнь на ферме. Если бы не бесконечная тяжесть, пятитонными камнями давящая мне на плечи…

Раз в неделю на ферму приезжал федеральный маршал, под контролем которого мы находились. Также в доме имелась «тревожная» кнопка, нажатие на которую в течение десяти минут спровоцирует операцию «захват со штурмом». Маршал информировал меня о судебном процессе по делу Наркобарона (безрадостно), о происходящем в мире (так же безрадостно) и о жизни дорогих мне людей (просто ужасно). Каждый раз после его отъезда на меня наваливалась тоска и злость. Мне казалось, полиция и ФБР бездействуют, ничего не делают и только молча наблюдают, как мои близкие мучаются, как рушится моя карьера. Иногда мне даже казалось, что им это нравится.

Доступа к Интернету у меня не было. У меня остался мой айфон (без сим-карты), на который я закинул триста песен, включая все свои, и десяток клипов (включая Roberto). Я слушал их, смотрел клипы и предавался ностальгии. В моем сердце еще теплилась надежда, что когда-нибудь этого подонка возьмут, я выступлю в суде и все верну, все склею, все будет по-прежнему. Но каждый приезд маршала рушил мои надежды в прах.

* * *

Недавно я понял, что верю только в жестокие сказки. Если оглянуться назад, то события моей жизни — это сказки наоборот. Обычно в сказках все начинается плохо, но заканчивается очень хорошо. Но самые известные сказки не имеют счастливых концовок. «Дисней» все переврал. Они и начинались-то не очень хорошо, а заканчивались всегда плохо. «Русалочка», «Золушка», «Белоснежка»… В оригинальной версии все они кончились плохо. Очень плохо.

Об этом я не знал и сильно расстроился, если честно. Зато как пелена с глаз спала. Действительно, ну а как же может быть иначе? Ложь и жестокость преследуют нас с детства. Наверное, зря нам в детстве не показали эти сказки в оригинале. Это было бы честно и справедливо. Мы бы с детства знали, что бессмысленно ждать хорошего завершения истории. Все всегда заканчивается плохо. Других финалов не бывает.

До моего приезда на ферму я считал, что сказка в моей жизни была одна. Это — Джейсон МакКуин. Но теперь понял, что на самом деле сказок было много. Это Вася, Ника, Брэдли и, конечно же, Джо.

Все эти люди — каждый мне дорог по-своему — сделали мою жизнь настоящей, не дали упасть. Каждому из них я был нужен и важен. И сейчас, пока я вычесываю лошадей и читаю жестокие сказки, они скорбят. Ника — на ее глазах меня «убили». Честно говоря, я не видел ее в тот миг, во всяком случае, не помню, чтобы видел. Агент Томпкинс сказала, что Ника была в зале, это есть на внутренних камерах. Она пыталась залезть на сцену, но меня там уже не было. Она кричала за кулисами, а я уже ехал в аэропорт. Она ездила по Москве в поисках моего тела, а я летел в самолете в Америку.

Все свалилось на плечи Брэдли. И заботы о Нике, и потоки расспросов полиции, и приставания журналистов. Дальше — только хуже. Обвал коммерческого проекта под названием «Джейсон МакКуин» — это огромные проблемы. Достаточно вспомнить, что было в тот момент, когда с дистанции сошла Алиша, чье место занял я. А что теперь?

Контракты, страховка, диски, музыка, турне… Все грандиозные планы разрушились как песчаный домик под ливнем. И кому-то придется держать ответ перед всеми, кто был заинтересован в проекте. Вернее, не так. Перед теми, кто имел интерес в этом проекте. Насколько я могу судить, таких людей не очень много, но, увы, люди это не обычные.

Мои подозрения подтвердила агент Томпкинс. Она приезжала с визитом дважды. И оба раза не с самыми лучшими новостями.

— Достаточно тяжелая ситуация у Ники Домбровской, — сообщала она. — Мы сделали, как вы просили. Завещание изготовлено, и оно оглашено нотариусом. Однако мистер Джейкоб Коннор предъявил финансовые требования к вам, вашему имуществу и к самой Нике Домбровской. Суммы астрономические: два миллиона долларов. Как вы понимаете, мы не можем вмешаться. Скорее всего, деньги у нее заберут.

— Что?!

— Именно так. Далее, Брэдли Морган. Его уволили из «Коннор Дистрибьюшн», он уехал из Америки и живет у брата, Джо Моргана. Насколько мне известно, Брэдли Морган также соответчик по иску Коннора.

— Вы должны что-нибудь сделать! — сказал я. — Я не могу оставить своих друзей в такой ситуации. Во всем виноват я! Это мои долги, мой провал. При чем здесь они?

— Я сожалею, мистер Белгфорд, — с нажимом на мое очередное липовое имя ответила агент Томпкинс, — но мы не можем вмешиваться в обычные гражданские правоотношения.

— Идите вы к черту!

И она ушла. И возвратилась через несколько месяцев, чтобы сообщить еще несколько неприятных вещей. Я слушал ее спокойно, понимая, что, даже если выйду из себя, это ничего не изменит, потому что ей плевать. Кроме того, ее визиты — ее собственная инициатива, и если ей не понравится, как я себя повел, агент Томпкинс просто больше не приедет. Жизнь так и будет идти своим чередом, только я ничего не узнаю о происходящем. А я хотел все знать. Я хотел знать, сколько горя я принес. Что еще умудряюсь разрушать даже после своей «смерти».

— Страховая компания отказалась выплатить какую-либо страховку, сославшись на преступную халатность ваших менеджеров, — сказала агент. — Мне очень жаль, но, скорее всего, Нику Домбровскую и Брэдли Моргана будут преследовать в уголовном суде.

— Что?!

— Именно так. Я не располагаю полной и достоверной информацией, но страховая компания считает, что понесла убытки в виде недополученной прибыли в связи со срывом страхового контракта. К ее претензиям присоединяется «Коннор Дистрибьюшн» и Live World Company, которые также подсчитывают убытки. Я видела гражданские иски от этих двух компаний. Они вложили в вашу раскрутку больше пяти миллионов, надеясь выручить с каждого вложенного доллара как минимум по шесть.

— Вы говорили, иск предъявлен на два миллиона.

— Верно, чистых убытков. Это второй иск, об упущенной выгоде.

— Понятно.

— Мне очень жаль.

— Вы можете хоть что-нибудь сделать?..

— Нет, я сожалею. Я получила консультации министра юстиции, генерального прокурора. Мы не можем помочь. Это оборотная сторона медали.

Естественно, Коннор и компания начали спекуляции. Я не был удивлен, узнав, что они избавились от Брэдли. Его выгнали, и Брэдли потерял доступ к каким-либо бумагам, потому что все документы хранились на серверах «Коннор Дистрибьюшн» и его дочерних компаний. Любую отчетность можно подделать, любые бизнес-планы скорректировать. Правду все равно никто доказать не может. Кроме, пожалуй, Ники.

Она занималась всеми финансовыми вопросами, вполне вероятно, у нее остались копии каких-то документов. Но Ника в Москве, процесс идет без ее участия. А Брэдли в Лондоне. Оба они не граждане США, и только уголовное преследование может их вытащить из страны пребывания. Хотя, помнится, отец мне говорил, что Россия своих не выдает.

Цифры знает и Брэдли, но знает только на основе своих записей и корпоративной почты, доступ к которой, я уверен, также у Коннора. Никаких доказательств, что в проект вложено в сотни раз меньше, чем заявлено в исках, нет. И что делать?

Миссис Харрис никогда не занималась бизнес-вопросами, а вот опыт мистера Харриса, Тома, мне был важен. Я долго не мог осмелиться завести разговор о своих проблемах, но в конце концов решился. Том, казалось, был даже рад поучаствовать в дискуссии, отличной от наших обычных тем о коровах, заборе и протекающей крыше.

До этого момента мы никогда не говорили о том, чем занимался я. Но Харрисы все знали. Я вкратце обрисовал Тому ситуацию, особо не рассчитывая ни на что. Мне хотелось услышать мнение человека, который когда-то занимался финансовыми делами, был сведущ в этом вопросе.

— Наверное, это будет несколько сложнее объяснить, чем кажется, — начал Том. — Но времени у нас навалом, так что слушай. Финансы — вещь очень нестабильная, несмотря на то что имеют вполне себе физически твердое состояние — валюта, золото, материальные блага. Но их оценка — самое важное — это их ценность. Сегодня на доллар ты купишь банку колы и шоколадный батончик, а еще десять лет назад мы могли на эту сумму заправить бензином полный бак. А через десять лет доллара тебе едва ли хватит на порцию картофеля фри в «Макдоналдсе». Оценка денег падает, жизнь дорожает. Но есть еще более важная вещь, чем деньги, это — время. Деньги должны работать, и чем больше они лежат без дела, тем дешевле становятся. Если положить доллар в носок и запрятать его на чердак, то через пять лет от этого доллара останется пара центов. А купюра не изменится. Жизнь изменится, и твой пришелец из прошлого обесценится. Ты понимаешь?

— Да, понимаю.

— Тогда смотри дальше. Упущенная выгода порождает два убытка. Первый — отсутствие самих денег тогда, когда на них рассчитывали. И второй — заработок, который они бы принесли, если бы были в наличии. Ведь его также недосчитаются.

— Постойте, вы хотите сказать, что эти виртуальные деньги к определенному моменту должны приумножиться?

— Конечно! Любой бизнес-план должен учитывать стоимость денег. Если компания планирует зарабатывать деньги только исходя из стоимости денег на момент запуска компании, то шарагу можно закрывать.

— Никогда об этом не думал.

— Ну тебе и не нужно об этом думать, — с улыбкой ответил Том. — Хотя, может быть, я и не прав. В конце концов, ты занимаешься делом, которое должно приносить доход, иначе оно развалится, и ты останешься ни с чем. Наверное, ты должен об этом думать.

— Вы считаете требования этих типов обоснованными?

— Абсолютно точно обоснованными, — подтвердил Том. — Но не в отношении суммы. Там бы, конечно, посчитать. Мне кажется, несколько сотен лишних прибавлено на случай, если судье вздумается уменьшить цену иска. Я помню, как одна страховая компания отказалась выплачивать нам страховку за кредит, который мы страховали у нее. Мы посчитали, сколько денег потеряли, посчитали, сколько могли бы заработать до момента гипотетической выплаты этих денег, и подали в суд. Судья все деньги взыскала, а упущенную выгоду сократила вдвое, мотивировав свое решение тем, что на дворе финансовый кризис и столько, сколько мы заявили, мы бы не заработали. Руководство приняло решение отныне прибавлять в цену иска несколько сотен на подобные случаи.

Я был ошарашен. Стоимость денег! Да мне в голову такие мысли не приходили. Деньги для меня всегда были лишь платежным средством, и особого колебания я не замечал. Но после сказанного Томом задумался: а мог ли принести мой проект ту прибыль, которую рассчитывал получить Коннор? Без калькулятора тут не обойтись.

— Но, отец, — сказал я торопливо, поймав мысль, — если разобраться, то эти деньги Коннору должен не я. Ведь не моими же силами был нанесен убыток. Не от меня зависело. Что я мог сделать? Какой у меня был выбор?

— В этом, конечно, будет разбираться суд. Но ты не забывай одну деталь: гражданский суд уже нашел причину нанесенных убытков. Не твоя так называемая смерть, а халатность твоего менеджмента.

— И что? Да как можно оценить, во сколько эта халатность встала? Да и какая халатность?!

— Дима, дорогой мой мальчик, не я судья, — с улыбкой ответил Том. — Ты спросил, я отвечаю. Я могу говорить тебе то, что ты хочешь слышать. Но оно тебе нужно? Чтобы я врал?

— Нет.

Том кивнул и задумался. А я мучился. Может быть, Том видит что-то такое, что не вижу я?

— Ты знаешь, ты снова прав, — сказал он. — Я думаю, что тебе потребуется очень хороший юрист, когда все закончится.

— Зачем?

— Ну посуди сам. Все процессы, которые проходят сейчас, исходят из того, что тебя «убил» злоумышленник, воспользовавшись халатностью твоего менеджмента. Верно? Хорошо, с этим спорить бессмысленно. Тут ничего не попишешь — судебное решение вступит в силу (если еще не вступило) и обратного хода нет. Но когда все закончится, ситуация будет совершенно иной.

— Ты считаешь, что можно инициировать новый суд? В связи с другими обстоятельствами?

— Нет, Дима. Фактически никакие обстоятельства не поменяются. Ведь как халтура была, так она и осталась. Но ты знаешь правду, и она оставляет след, письменный, доказуемый.

— У тебя тупой сын, отец. Я не понимаю, о чем ты!

— Сейчас поймешь. Скажи вот что — под твой проект создавали отдельное юридическое лицо?

— Нет, мы все были сотрудниками «Коннор Дистрибьюшн». Это плохо?

— Нет, это очень хорошо! Не дошло?

Я разозлился. Да что же такое? Почему я тупой такой?!

— Нет, прости.

— Все придет с опытом, дорогой мой Дима. Все просто: посчитай свои убытки.

Меня оглушило. Через минуту я вскочил и полез обниматься со стариком. Боже мой, ну что бы я без него делал? Ну конечно же! Если все — «Коннор Дистрибьюшн», Live World Company и страховщики — считают свои убытки от халатного поведения Ники и Брэдли, то почему бы не посчитать убытки мне?

— Ты гений! Ведь правда! Все, что я потеряю в результате всех процессов, — это мои убытки от действий ФБР! А когда правда выяснится, то мне даже не потребуется что-то доказывать, ведь судебными решениями будет четко установлено, сколько прибыли должны были получить «Коннор Дистрибьюшн», Live World Company и страховщики! В любом случае моя прибыль должна быть больше, потому что все эти деньги они берут с меня! И если у всех истцов неплатежеспособные ответчики, то у меня будет самый что ни на есть твердый — государственная казна! Мне заплатят!

— Так точно, сэр! Это будет сложная битва, но я думаю, ты справишься, Дима.

— Спасибо, Том!

— Боже! Сколько времени! — спохватился Том. — Мы выбились из графика, а крыша на сарае сама по себе не залатается. Пойдем.

* * *

Этой ночью я не мог уснуть. В голове взрывались салюты, я хотел действовать. Но что-то останавливало меня, и к утру ответ пришел. А по ходу с ним — и две песни. Совершенно экстравагантные мелодии, коих в моей голове никогда не было. Я расчертил тетрадку в нотную линейку и записал ноты, подстраховавшись мычанием на телефон. Главное — мелодия, а текст напишет Вася.

За ночь в моей голове пронеслись разные мысли. Я хотел воспользоваться экстренным звонком (у нас был один телефон для «экстренных», но не связанных с опасностью для жизни звонков) и вызвонить федерального маршала и агента Томпкинс. Я хотел рассказать им, что будет, когда все закончится. Хотел попросить их включить мозги и придумать способ, как помешать Коннору нажиться на моей «смерти», а потом мне стало страшно.

А что, если, оценив этот ущерб, они решат, что мне лучше оставаться на ферме вечно? Или — того хуже — действительно умереть? Ведь о моем спасении знают немногие. Харрисы и только те, кто заинтересован в моих показаниях. Что, если ФБР, получив требуемое, уничтожит меня, как ненужную тряпку?

Кое-как я дождался утра. Мне нужен был совет Тома.

Он вышел, как обычно, около семи утра на веранду, где его поджидал я, вне себя от волнения, с горячим термосом кофе для него. Миссис Харрис тоже проснулась и сильно удивилась, увидев меня такого.

— Я смотрю, у тебя была непростая ночка? — усмехнулся Том.

— Том, ну что ты такое говоришь! — возмутилась миссис Харрис. — Это ты во всем виноват! Взбередил парню голову!

— А он сам напросился!

— Да, мам, отец мне очень помог. Но у меня еще остались вопросы.

— Ну вы пока беседуйте, а я приготовлю завтрак, — сказала миссис Харрис и удалилась в дом, оставив нас наедине.

Я изложил Тому свои мысли. Утром ночные страхи казались мне уже не такими пугающими, особенно после того, как я выпустил из загона кур. Глядя на их деловитое копошение, мне показалось смешным, что кто-то может меня убить прямо тут, у них перед клювами. Глупо как-то.

— В твоих рассуждениях есть здравая мысль, — проговорил Том. — Я бы не стал рисковать. Тем более они действительно ничего не могут, зато могут придумать, как защититься от тебя и твоих претензий. Ну чем они могут помочь твоим друзьям и коллегам? Прийти в суд и сказать — они не виноваты, поверьте нам на слово? А вот если ты скажешь им, что собираешься сделать, то, вполне вероятно, тебя может ожидать очень неприятный сюрприз.

— Значит, молчать?

— Это решать тебе. Но если ты спрашиваешь мое мнение, то я бы не сказал ничего. Я бы просто подал иск.

— Так я и сделаю.

Нельзя сказать, что я успокоился. Меня страшила битва, но я хотя бы знал, что у меня будет оружие. Это немного смягчило мой страх, и жизнь вошла в более или менее нормальное русло.

На моем телефоне были фотографии родителей, Лизы, Ники, Васи и Брэдли. Я смотрел на них каждый вечер, улыбался. Родителей, Лизу и Нику целовал, с Васей говорил.

* * *

В апреле начиналась жаркая пора. Мы с Томом готовили сараи для запасов, на ферму приходило все больше местных жителей — устраивались на лето на работу. Мы потихоньку обживали ферму, решили завести больше животных, всерьез заняться сельским хозяйством. Вечерами я был погружен в работу над песнями, а Харрисы читали книги рядом на веранде. Все дни напролет для нас с Томом находилась работа. Миссис Харрис занялась садом — в климате Техаса сложно вырастить пышные культуры, но и в здешних условиях вполне можно обустроить сад. При помощи рукастых местных мы соорудили площадку для сада, а миссис Харрис увлеклась засадкой, позабыв про вечерние купания кур. Это добавилось к моим обязанностям.

Так мы и жили. Пока однажды не раздался телефонный звонок.

«Экстренный» телефон сообщил, что наша жизнь кардинально меняется в очередной раз. Наркобарона взяли, начался судебный процесс. И, скорее всего, в ближайшее время мне нужно будет дать показания.

Для меня остался невыясненным вопрос — как Наркобарон повелся на мою «смерть»? Ведь киллера, насколько мне известно, не поймали. А значит, он мог сообщить, что не убивал меня. И все это — спектакль. Но этот вопрос я не задал, оставив на потом. В конце концов, это было не так важно. Следствие подтвердило, что Наркобарон под судом — именно тот человек. И я видел его фото. Пузо, мясистые губы, колечки иссиня-черных волос, взгляд… И улыбается так по-цыгански, как будто сама мать-природа защитит его, оградит от бед. Мне кажется, он был одет в ту же шубу, что и тогда, на трассе, когда меня везли в Листвянку, а я думал, что это мудила Маруф творит безумства. Господи, как же давно это было…

«Неужели все закончится?»

Я был рад, но очень жалел стариков. Том загрустил, а миссис Харрис я застал плачущей на кухне накануне дня отъезда. Она готовила праздничный ужин. Прощальный ужин. Индейку, по ее личному рецепту, лимонный пирог и харчо.

Я обнял ее, она повернулась ко мне и долго плакала на груди.

— Я знала, что это произойдет. Это правильно, так и должно быть. Но, сынок, не забывай нас.

«Но я не ваш сын, миссис Харрис», — должен ответить я. Но я не мог. Это было сильнее меня.

— Конечно, мам, — ответил я.

И она улыбнулась.

Мы крепко обнялись. Миссис Харрис долго не отпускала меня, и мне не хотелось отрываться от нее. Мы мало обнимались за этот год, а зря. Ее тепло еще долго будет меня согревать.

Том, прощаясь, держался лучше жены, но по дрогнувшей руке, сжимающей мою ладонь, я понял, что ему тоже тяжело. Мы прижились, стали родными.

— Спасибо вам за все, — сказал я.

— Береги себя… сын.

Он сказал это. Я обнял старика, а отпустив, быстро пошел к машине, сел на заднее сиденье, положив рюкзак на колени, и уехал. Я знал, что больше никогда их не увижу.

И они знали.

Они так и остались стоять рядышком на веранде, возле кресел-качалок, где мы проводили вечера. Миссис Харрис машет мне, а ее фартук треплет ветер. Том стоит, не двигаясь, и только в руке дрожит книга.

Игорь

Специализация Игоря — не наркотики, не наркобанды и не наркотрафики. Его это совсем не интересовало, это было до того скучно и неинтересно, что аж скулы сводило. И присутствовать на совещании, посвященном теме борьбы с незаконным оборотом наркотиков, ему совершенно не хотелось. Наркоманы — жалкие безвольные существа, зависимые от своего блаженства, — не стоят его внимания. А наркоторговцы — огромный спрут, бороться с которым бесполезно. Человеческая масса, потребляющая наркотики, будет всегда, до тех пор, пока люди не научатся держать свои зависимости при себе. Бороться с предложением, когда есть спрос, бесполезно. Отрезаешь одну голову — появляются две другие. Чем больше голов срубишь, тем больше их вырастет.

А в условиях, в которых находится общество сейчас, бороться с наркоманией бесполезно. Это просто время и деньги на ветер. Но не бороться тоже нельзя. В поисках денег для достижения своего блаженства безвольные люди становятся кровожадными монстрами, плюющими на частную собственность, здоровье и жизни людей. Они грабят, насилуют, убивают — все ради дорогой дозы. Жизни обычных людей ломаются, люди гибнут, и все ради удовольствия торчков.

Однако государство считает, что во всем виноваты те, кто удовлетворяет спрос. Но Игорь так не считал. Он считал, что виной всему те самые торчки, становящиеся жестокими ворами и убийцами, когда кончается их священное блаженство. Перебить их всех — и проблем не будет. Но с Игорем не согласны государство и Конституция. Так делать нельзя. В части употребления наркотиков торчки закон не нарушают, это их право. Хотят расплавлять свои мозги — флаг в руки. А вот способы, которыми они добывают этот расплавитель мозгов, — зона особого внимания со стороны правительства, и если эти способы сопряжены с незаконным получением денег, то это уже сфера уголовного кодекса. Рано или поздно все торчки становятся добытчиками денег незаконным способом, ведь с каждой дозой они становятся все меньше и меньше похожими на людей, и общество их отторгает, забирая возможность зарабатывать честным путем.

Но разве никто не видит, что это порочный круг? Что это — химера, которую не поймать? Слепо следуя за блаженством, которое становится с каждым днем все призрачнее, обостряя их зависимость, торчки теряют возможность быть полноправными членами общества. Общество отторгает их, и они идут против слабых членов этого общества — стариков, инвалидов, женщин и детей. Этот круг разомкнуть нельзя, не пожертвовав самой малой, самой незначительной частью в этой цепи — торчками. Ими нужно пожертвовать раз и навсегда, лишь в этом выход. Но закон запрещает истреблять людей, пусть даже они, эти самые люди, готовы истребить других людей, не гнушаясь никакими способами.

А все, что могло породить правительство в этой ситуации, — это дотировать наркоманов. Ведь они воруют лишь с одной целью — купить дозу. Стало быть, если эту потребность удовлетворить, все будет хорошо.

Когда Игорь услышал эту идею, он рассмеялся. Ему показалось, что дяди из Госнаркоконтроля так шутят. Когда оказалось, что нет, — он испытал шок. Как так? Давать наркоманам деньги на дозу?

Но программа предполагала обеспечение наркоманов дозами, а не деньгами. Впрочем, хрен редьки не слаще. Им давали то, что им было нужно, и ждали, как будет изменяться их поведение.

В качестве экспериментальной области выбрали Иркутскую область. Там, в одном из городов, был открыт научный центр по исследованию поведенческих моделей лиц с нарушением воли. Наркоманы, ставшие на учет, изучались, им ставился диагноз и выписывались наркотики — ровно в тех дозах, которые позволяли удовлетворить их тягу. Поначалу ученые возликовали — две недели эксперимента показали, что, уколовшись, наркоманы ведут себя прилично. Никого не грабят, никого не трогают и вообще милашки.

Однако на третью неделю все вышло из-под контроля.

И главная причина тому — мало. Получая бесплатную «выписанную» дозу, наркоманы насытились этим объемом довольно быстро — за две недели. Не подгоняемые адреналином в поисках денег и продавцов, они расслабились и разошлись. Им хотелось развлечений, увеличения дозы и прочих радостей жизни. И они пошли в разгул.

За третью неделю эксперимента все участники-торчки оказались под арестом за тяжкие преступления, погибло 44 человека, включая двоих несовершеннолетних детей. Программа была досрочно свернута, следы подчищены.

На совещании еще долго обсуждались результаты программы, а потом, неожиданно, в дело вступила серьезного вида женщина. До этого она сидела, не двигаясь, внимательно слушала.

— В результате трагических событий, произошедших в Иркутской области прошлой зимой, в регионе произошел коллапс, — начала она, даже не представившись. — Это не связано с реализацией программ, хотя точно мы не можем быть в этом уверены. Информации такой на сегодняшний день нет, будем исходить из этого. После ухода Барона и его семьи начались перебои с поставками, в результате чего произошел резкий скачок насилия. Судя по тому, что буквально через три месяца ситуация стабилизировалась, есть основания полагать, что ниша вновь занята. У нас нет достоверных данных, кто ее занял — либо вернулась прежняя цыганская семья, либо пришли новые люди, но наркотики в регионе снова есть.

— То есть власть захвачена? — уточнил Игорь.

Докладчица посмотрела на него укоризненно и ответила:

— Если вы имеете в виду, что в регион вернулись люди, обеспечивающие бесперебойный незаконный оборот наркотических средств, то да, там снова царит идиллия, поставки своевременные, криминальных разборок нет.

* * *

Совещание закончилось. Игорь вышел из кабинета. Там было душно и пахло смесью дорогого парфюма. Игорь не любил, когда люди так сильно злоупотребляли ароматами, но делать нечего. Он собирался отправиться к себе и заняться наконец горой бумаг, свалившихся после отпуска, но босс велел зайти к нему.

— Ты слышал, что сказала эта дама из аналитики?

— Что в Иркутской области снова все тихо?

— Да. Понимаешь, к чему все идет?

— Вы о чем?

— Я о том разговоре, который состоялся у тебя с женщиной от Барона, — ответил босс. — Как бы не задумали они чего плохого.

— Цыганка сказала, что передел власти не произошел, что за ребенком Арсена и Лизы объявлена охота, и ровно все наоборот сказала наш аналитик, — ответил Игорь. — Аналитик могла ошибиться?

— Конечно, могла, — задумчиво проговорил босс. — Но я склонен ей верить. Она сказала, сколько прошло? Три месяца спустя уже передел произошел? Еще Сашу Лаврова не убили, а там уже все наладилось. И это было год назад. Этот так называемый бизнес — наркотический — очень неустойчивый. Там все быстро разрушится, если не будет нормального, сильного хозяина. Так что я не думаю, что аналитик ошибается. Скорее всего, ты прав, и Лиза Лаврова жива, и живет в Америке. Надо понять, от кого она скрывается, а все следы начинаются в Иркутске. Поезжай в Иркутск, проверь там. Нечисто там, ох нечисто. Надо спасти девочку, пока беда не случилась.

Глава 5

Лиза

На табличке значилось «Марта Хадсон, домашний психолог». Цену за прием она установила всего семьдесят долларов, против ста двадцати, которые в среднем берут в Нью-Йорке. С момента, как Лиза переехала в Нью-Йорк, прошло более полугода, и она обросла клиентами.

Она специализировалась на домашнем насилии, помогала женщинам справиться с изменами мужей и неожиданно для себя так сильно втянулась в работу, что не заметила, как полюбила свою новую жизнь.

Сначала Лиза не планировала заниматься чем-то подобным. Каждый ее день был тяжелее предыдущего — она пыталась собрать себя в кучу и начать жить, а не выживать, откладывая жизнь на утро завтрашнего дня. Наверное, этот день сурка продолжался бы до бесконечности, если бы не один случай, произошедший с ней в тот самый день, когда няня была вынуждена срочно уйти, оставив ребенка одного.

Это произошло примерно три недели спустя после их прибытия в Нью-Йорк. Лиза снимала квартиру на последнем этаже пятнадцатиэтажного жилого дома старой застройки на 71-й улице на Западе, в нескольких километрах от Сентрал-парка, рядом со станцией метро «72-я улица». Учитывая, что у Лизы на руках были документы в идеальном состоянии, арендовать жилье оказалось просто — плати и заезжай. Хозяева жили в пригороде Нью-Йорка и в квартиру не приезжали совсем, только в первый раз, когда заключали контракт, а ренту Лиза переводила на банковскую карточку.

Она кое-как наладила быт, отмыла квартиру и наняла няню — женщину пятидесяти пяти лет с идеальным русским. Из семьи эмигрантов третьего поколения, Римма Миррей брала за свои услуги немного и не требовала официального оформления, с уплатой налогов. Для Лизы любая публичность была опасна.

Лиза знала, что у Риммы есть совершеннолетний сын, который был «проблемным». У парня совсем сорвало крышу в честь восемнадцатилетия, и с того самого дня вот уже год Римма жила как на пороховой бочке. Парень полностью вышел из-под контроля. К традиционной молодежной американской травке подключились тяжелые синтетические наркотики, сексуальные оргии, результаты которых мать находила на его белье наутро, а главное, Римма понятия не имела, где ее сын берет деньги на весь этот разврат. Правда себя ждать долго не заставила — парня задержала полиция за распространение наркотиков, и Римме пришлось продать трехкомнатную квартиру, полученную от родителей, чтобы вытащить сына из-за решетки. Казалось бы, его должно было отрезвить такое положение, но нет. С упорством, присущим русским, парень продолжал гробить свою жизнь.

Когда Лиза узнала о том, что творится в семье Риммы, первое ее решение было — расстаться с этой женщиной как можно скорее. Но подумав немного, Лиза поняла, что Римма не такой уж плохой вариант. Ведь она знает не только свои ошибки, она ежедневно видит результаты своих «трудов» на примере собственного сына и явно не сделает больше ничего, что может ее скомпрометировать. Объяснение глупенькое, но Лиза была подкуплена хозяйственностью женщины, ее чистоплотностью, прекрасным владением двумя языками и откровенностью. Римма говорила всегда прямолинейно и честно, не скрывая ничего. Даже то, что стоило бы утаить от работодателя, Римма говорила прямо, не отводя взгляда. Не было в ней ничего, что могло насторожить. А ее сын-преступник Лизу не смущал. Как могут быть дети не похожи на родителей, Лиза знала по себе. Ее воспитывали действительно достойные люди, которых она предала…

Лиза не могла четко сформулировать причины, какими руководствовалась, принимая решение не расставаться с Риммой, но подспудно видела в ней свою мать, которая была не виновата в том, что Лиза сделала то, что сделала.

Решив не увольнять Римму, Лиза получила преданную няню для Никиты и друга, на которого могла положиться. Однако приходилось считаться и с рисками. И один из давних страхов Лизы реализовался в тот день, который повлиял на выбор ее нового жизненного пути.

В тот день она оставила Никитку с Риммой, а сама отправилась в город, у нее были дела. Она собиралась купить зимние сапоги, а в торговых центрах как раз начались распродажи — одна другой выгоднее. Звонок застал ее в самый разгар шопинга — Лиза сметала с полок сапоги, мерила и ставила обратно, чтобы захватить новую партию. Глаза разбегались, люди мельтешили, и ей нравилось быть в центре хоть каких-то обычных жизненных событий.

— Марта, беда у меня приключилась, — взволнованно сообщила Римма. — Соседи звонили, говорят, у меня дома творится кошмар. Слышатся крики, шум драки и… выстрелы. Марта, я должна уехать. Вы скоро сможете прийти домой?

— Мне минут десять бежать, Римма!

— Можно я оставлю Никитку в манежике?

— Да, я скоро буду. Потом обязательно позвоните и расскажите, что у вас случилось!

Бросив сапоги, Лиза выскочила из магазина и побежала домой, прямо через Сентрал-парк, пытаясь не думать о возможных несчастных случаях, которые могут произойти с малышом, пока он один.

С Никиткой все было хорошо. Римма не забыла закрыть двери во все комнаты и пристегнуть Никитку к манежу. Там Лиза его и нашла — мальчик не успел даже соскучиться и расплакаться.

Волнение за сына отступило, и Лиза начала переживать, что Римма долго не звонит. Но Римма так и не позвонила, она пришла. В десять вечера. Лицо женщины было опухшим, волосы всклочены, на руках ссадины и кровь, пятна крови на блузке. Лиза вздрогнула от видения: сильные мужские руки держат Римму за волосы и ударяют о стол раз, другой, третий…

— Господи, Римма! Что случилось?

— Марта, простите, что я к вам в таком виде… Мне больше некуда идти. Я только приведу себя в порядок и уеду. Можно?

— Что за вопросы? Проходите, скорее!

Оказалось, что ее сыну перекрыли продажи уже давно и какое-то время он прозябал на те деньги, которые умудрился заработать. Но время шло, а доходов не было. Постепенно он начал выносить из дома ценные вещи, которых у Риммы было немного, но все же. Золото, гаджеты, скромные накопления — все кануло в жерло зависимости, и вот наступил момент, когда ничего ценного уже не осталось, только стены и мебель. За старую мебель никто не давал и цента, парень влез в долги. К нему пришли наркокредиторы. Римма подоспела, когда ее сыну ломали вторую ногу, ее зацепили и несколько раз приложили лицом к столу — все, как видела Лиза в своем «видении». Когда они ушли, Римма вызвала полицию и «Скорую» для сына, сама от медицинской помощи отказалась, на вопросы полицейских ответила всю правду, забыв про предупреждение «никаких копов» — в такие угрозы верят только те, кто смотрит американские сериалы, в настоящей жизни все всегда всё рассказывают полиции. Когда ее дом опустел, Римма не смогла заставить себя остаться в разгромленной квартире. Она вызвала такси и уехала к Лизе.

— Мне просто нужно передохнуть, — сказала она. — Я не в силах пока туда вернуться… Сниму номер в отеле, но я не могу туда заявиться в таком виде…

Естественно, ни в какой отель Лиза ее не отпустила. Разместила у себя, в маленькой комнатке, что раньше служила чуланом. Там как раз вместилась раскладушка, которая нашлась на балконе, и Римма на несколько ночей осталась у нее. Они разговаривали практически все время, пытаясь сообразить, что нужно сделать. Лиза не понимала, почему не может сказать Римме, как ей следует поступить, ведь она знала. Знала, что необходимо сделать этой женщине. Но не говорила — просто слушала, задавала вопросы и опять слушала, а когда Римма медленно, но верно подбиралась к выводу, который Лиза с самого начала сделала для себя, — поощряла ее, прогнозируя, какие хорошие последствия может иметь тот или иной шаг.

В итоге Римма сделала следующее: она подала в суд на своего сына, добилась судебного запрета приближаться к ней и ее квартире. Сама оттуда она выехала, сдав квартиру молодой семье из провинции. И сняла для себя небольшую комнатку в доме, где жила Лиза.

Тогда же она попросила Лизу разрешения дать ее телефон подругам по несчастью, и Лиза согласилась. Римма раздала телефон психолога, что помогла ей, всем приятельницам, попавшим в трудную жизненную ситуацию. Женщин, которым требовалась помощь, оказалось очень много, и Лиза была вынуждена начать свой бизнес.

Ей звонили женщины из группы психологической помощи родителей, чьи дети наркоманы; из центра помощи женщинам, пережившим насилие; из церковного прихода; звонили просто люди, которым рассказывали про Лизу, — отовсюду, где Римма когда-либо была и оставила своей добрый след. Лиза на самом деле не делала ничего такого, чего бы не смог сделать обычный друг, но друзей мы не слушаем, мы слушаем профессионалов. Ведь их устами мы принимаем решения, о которых сами даже думать боимся. В этом и заключался весь смысл внезапно разросшегося бренда «Марта Хадсон — психолог, который реально помогает».

Тем более потенциальные клиентки видели результат на хорошо знакомой женщине — на Римме. Она больше не жила со своим сыном, и парень вынужден был обратиться в приют, где его начали лечить от зависимости. Римма навещала его, но домой не забирала. Она больше ему не верила и не была готова положить свою жизнь к ногам бесстыжего и эгоистичного мальчишки. Она стала лучше выглядеть, чаще улыбаться. У нее началась новая, интересная жизнь, и за несколько недель она сделала больше, чем кто-либо за всю жизнь.

Офис Марты Хадсон располагался в бизнес-центре на Каламбус-авеню, в получасе пешим ходом от Лизиного дома.

Ее клиенты — в основном женщины — приходили к ней на прием в вечернее время. Примерно с четырех часов и до девяти Лиза работала, а потом спешила домой, отпускала Римму и проводила время с сыном. Малыш уже пытался говорить, и няня говорила с ним на английском, а Лиза — на русском. Она непременно хотела, чтобы Никитка знал русский язык.

В один из теплых погожих дней Лиза попросила Римму привезти Никитку к ней в офис в седьмом часу. Она хотела погулять с сыном в парке, сразу после последнего сеанса.

Ее давняя клиентка, Лайза Грин, немолодая дама, чье сердце было разбито изменой мужа, пришла вовремя, как обычно, прихватив с собой вкусное печенье собственного приготовления. Лайзе было пятьдесят три года, тридцать из которых она посвятила своему мужу. Типичная жительница Нью-Йорка, деловая, хваткая, быстрая и катастрофически ранимая. Лайза была не в силах держать под контролем все свои дела и следить за тем, чтобы муж не бегал на сторону. Она работала преподавателем в университете, занималась наукой, студентами и их жизнью — устраивала мероприятия, руководила несколькими кружками, помогала адаптироваться иногородним и иностранцам. Ее жизнь была настолько перенасыщена социально правильной активностью, что она не видела очевидного, что ее муж — изменник. Она была объята доверием с ног до головы, и когда мерзкая, зловонная тень предательства нависла над их браком, Лайза оказалась не готова. Она ушла от мужа, но пришла к Лизе, чтобы понять: сможет ли она простить его?

Лиза понятия не имела, что советуют настоящие психологи в таких ситуациях. Но ей казалось, что правильнее всего определить, какое именно решение не может принять Лайза, и помочь ей его принять. Сегодня — последний сеанс. Не потому, что Лизе не нужны деньги, а потому, что любое лечение должно заканчиваться, иначе в нем нет смысла. Человек должен знать, что это не просто беседы, это работа над его проблемами, и нужно работать, потому что это — не вечно.

— Лайза, у нас с вами десятый сеанс сегодня, — сказала Лиза, наливая чай. У нее был очень уютный кабинет, который она обставила сама. Ее клиентам не хотелось уходить, потому что здесь было тепло и уютно, здесь царили тишина и спокойствие, а на улице их снова встречал шумный нетактичный город, суета, проблемы. — Вы понимаете, что это значит?

— Да, дорогая моя, сегодня мы видимся в последний раз. Я не знаю, как вам, но у меня это были прекрасные десять вечеров. Я, если честно, не хочу расставаться с вами.

Лиза искренне улыбнулась.

Ей тоже не хотелось навсегда прощаться с Лайзой. Но заводить дружбу с клиентами нельзя. Возможно, она сделает исключение. Но сейчас она хотела понять, смогла ли эта женщина принять решение, а потом уже размышлять — стоит ей поддерживать с Лайзой связь или нет. Но Лайза ей нравилась — это правда.

Лиза взяла печеньице, легкое, практически невесомое, и откусила. Да, эта женщина умела готовить, неудивительно, что ее кобель-муж от нее не уходил. И выглядела Лайза очень хорошо — стройная, стильная, лицо без морщин (наверняка пластика), модная прическа.

— Итак, Лайза, сегодня вы должны ответить на вопрос, который мы вместе с вами задали, когда начали наши сеансы. Вы помните?

— Да, я помню. Виновата ли я в том, что мой муж мне изменял? Смогу ли я простить его вину?

— У вас есть ответ на этот вопрос?

— Я думала об этом всю неделю. И поняла: да, ответ есть. Но он вам не понравится.

— Даже так?

— Да, — ответила Лайза. — Я поняла, что виноватых в этой ситуации нет. Его измена — не единичный случай, он регулярно мне изменял, и так было всегда. Мы прожили вместе тридцать лет, и в нашей постели всегда были посторонние женщины.

«Ну наконец-то до тебя дошло! — с облегчением подумала Лиза. — Это же надо было оставаться такой слепой, чтобы не видеть, что ты замужем за кобелем? Да ведь он практически в открытую перетрахал всех твоих подруг и всех баб вокруг, а когда разменял пятый десяток, переключился на проституток, с одной из которых ты его и поймала. Он так обнаглел, что привел шлюху домой!»

— И какой вы сделали вывод, Лайза?

— Я не хотела замечать его похождения, я терпела. Но теперь, когда он не стесняясь вытворяет это на супружеской кровати… Мое терпение лопнуло. Мы оба привыкли. Он привык изменять, а я привыкла этого не видеть. И все кончилось потому, что кончилось мое терпение. Кто в этом виноват? Никто.

— Помните, мы говорили о вашей сексуальной жизни? Помните, что вы мне тогда сказали? Что ваш муж уже несколько лет не привлекает вас как мужчина. И вы уверены, что как женщина столько же не привлекательны для него. Вы знаете почему?

Лайза думала недолго, не больше десяти секунд:

— Потому что в моих глазах он бессовестный человек, а я в его глазах — забитая, на все согласная тряпка. Это весьма несексуально.

— Что вы решили, Лайза?

— Я решила, что я дам ему шанс, но наравне со всеми. Это будет конкурентная среда, а не эксклюзивные условия.

— Что вы имеете в виду?

— Я не такая старая, как могу казаться. — Лайза улыбнулась, просияла глазами и дернула плечами, демонстрируя живость. Это было мило, и Лиза улыбнулась. — Я решила вернуться в строй. Зарегистрируюсь в Интернете, на сайте знакомств, и начну ходить на свидания. Начну принимать звонки от Джека, разрешу ему сводить меня куда-нибудь. Но это будет действительно конкурентная среда, и он будет знать об этом.

— Вы сами ему скажете?

— О чем?

— О том, что будете встречаться с другими мужчинами.

— Да, я хочу, чтобы он знал, что ему придется побороться.

— Тогда вы снова будете себя обманывать, Лайза, — проговорила Лиза. — Это будет игра, в которой вам давно известен победитель. Вы будете делать все, чтобы Джек набрал больше очков, и другие мужчины, с которыми вы встретитесь, пройдут мимо вашего сердца. Хотя один из них, возможно, рожден, чтобы быть там.

— Вы думаете?

— Вы и сами так думаете, правда ведь? Честная, конкурентная борьба будет только тогда, когда вы сможете увидеть, что на самом деле изменилось в Джеке, и поймете, стоит ли вам снова поверить ему или лучше поверить в совершенно незнакомого человека. Когда риски будут равными, тогда выбор сделает ваше сердце, тогда это будет на самом деле конкурентная борьба.

Они еще поговорили о том, как лучше устроить этот конкурс, и в конце встречи Лайза твердо пообещала себе, что попробует и в самом деле выбрать сердцем.

Они распрощались, пообещав друг другу созваниваться. Лиза заперла кабинет, села за компьютер и открыла свои наработки.

Последние три месяца она писала. Она не описывала события, которые рассказывали ей клиенты, но использовала те движущие силы и чувства, которые были в них, чтобы создать историю, которую хотела рассказать всем.

Сначала Лиза думала, что это будет книга. Потом — серия рассказов. Но совсем недавно ей пришло в голову, что это должен быть сериал. У нее не было сюжета, лишь наброски поворотных моментов, которые исказят любую линию, какую бы она ни придумала потом. Она делала арматуру, на которую настроит красивый дом, а потом сие творение попробует продать. Но сейчас главное — довести до финала первую часть. Часть, в которой она решила рассказать о выборе, который когда-то сделала сама.

В эпизоде, который называется «Решение», практически все готово. Там нет только одного: осознания того, как этот выбор был сделан. Лиза уже ответила на вопрос — почему? Но все еще не может подобрать слова, чтобы описать — как?

Как она посмела?

Как у нее получилось?

Как она это сделала?

* * *

О проблемах Саши она узнала от Арсена, он сказал ей, что Саша задолжал приличную сумму денег местному бандиту средней руки по кличке Маруф. Именно потому, что Маруф бандит средней руки, это и встревожило Арсена — такие парни безбашенные, они живут в каком-то непонятном мире, где царствуют правила валютной оценки насилия и проценты с долгов берут болью: переломанными конечностями, пробитыми головами, нашпигованными свинцом животами. Бандиты покруче и посерьезнее такими делами давным-давно не занимаются, решают все при помощи личных связей и переговоров и только в крайнем случае прибегают к услугам профессионалов.

Лиза сильно напугалась и решила сообщить отцу о том, что у Саши проблемы, но Арсен ее отговорил. Сказал, что поможет Саше сам, тихо — выкупит его долг, но так, что Саша и не узнает. Маруф больше не будет давить, а когда получит долг, то отдаст деньги Арсену.

— А если Саша не отдаст долг? У меня таких денег нет, и у отца тоже! — переживала Лиза.

— Не волнуйся, любимая, — ответил ей Арсен. — Твое спокойствие в твоем положении стоит дороже.

В тот день заскакали первые блошки с настойчивым: «Это неправильно! Это неправильно!», но Лизе так хотелось просто взять и отдать проблему Арсену, не заниматься самой, не думать, не переживать… Она не смогла устоять от соблазна. Она поверила, убедила себя, что в словах Арсена звучит любовь и щедрость, она согласилась.

Иллюзия затмевала собой все примерно неделю, а потом рассеялась так же быстро, как и образовалась. Только на этот раз безо всяких усилий со стороны Лизы.

В один из вечеров отцу на работе стало плохо, мама отправила Лизу к нему с таблетками. Лиза приехала в офис отца, нашла его в бурной активности. Отец не сдавался ни на минуту, руководил процессом со сморщенным посеревшим лицом, держась за сердце. Она дала ему таблетки, проследила, чтобы папа их выпил, и попыталась настоять, чтобы он поехал домой, но отец отказался. Если бы на ее месте была мама, то отец бы уехал вместе с ней, не дав ей даже рта раскрыть. Но мама не поехала, потому что отец запретил ей. В прошлый раз она приехала и застала его в аналогичном состоянии, устроила истерику, требовала вызвать врачей и прекратить издеваться над здоровьем начальника. В результате начальника Госнаркоконтроля увезла «Скорая», а какая-то спецоперация сорвалась. Отец был вне себя, запретил матери появляться в офисе, строго наказав охране на пропуске не впускать эту даму в здание. Поэтому поехала Лиза, и все ее попытки уговоров отец решительно отмел.

— Лиза, у нас практически единственный шанс выйти на реальных сбытчиков Наркобарона. Умер один из его стариков, завтра похороны, а для цыган это святое. Не прийти к холодным ногам старика значит опозорить честь и достоинство семьи. Ни один цыган этого не допустит. В Иркутске несколько таборов, и очень много торговцев, мы работали вслепую, не понимая кто где. И завтра наконец узнаем, кто из какого табора. Отсутствующие на своих обычных точках будут принадлежать табору Наркобарона. Так что мне нельзя домой, дочка. Мне правда лучше.

И Лиза уехала одна. Но она поехала не домой, она поехала к Арсену, моля бога, чтобы он был дома.

Она знала о том, что Наркобарон у отца в разработке, и знала, какие страшные вещи цыган творит. Его перевалочный пункт снабжал практически всю Сибирь, а что-то даже экспортировали в Америку! Он был очень опасным человеком, а его подчиненные — беспринципными убийцами.

Конечно, она пыталась поговорить с Арсеном об этом. Но Арсен отказался обсуждать этот вопрос, сказав, что никакого отношения к Наркобарону не имеет и к его табору тоже. Лизе было достаточно его слов.

А сейчас она поняла, что, скорее всего, сильно ошиблась в выводах. Откуда у Арсена деньги? Он нигде не работает, живет не с родителями. Откуда? Лиза звонила ему на мобильный, но он не отвечал, она приехала к нему, открыла дверь своим ключом. В квартире не было никого. Она села на кровать и заплакала.

Она все поняла. И, уезжая домой, закрыла дверь на верхний замок, которым Арсен не пользовался, на его связке не было даже этого ключа, он лежал на полке в прихожей. Лиза ждала, что Арсен позвонит ночью, утром, днем, но нет, телефон молчал. Отца не было ровно столько же, а когда он вернулся, довольный и уставший, и сказал, что они вычислили реальный состав табора, позвонил Арсен. Он был убит горем, попросил ее приехать и открыть дверь в квартиру. Лиза приехала. Арсен не сказал ей ни слова, а она ничего не спросила. Она все поняла.

Давящее знание медленно сжирало все то теплое, что было между ними. Какое-то время Лиза пыталась игнорировать этот холод, делала вид, что все хорошо, не требовала объяснений, но с каждым днем становилось все сложнее и сложнее. Это понимал и Арсен: их прогулки становились короче, они мало говорили, и спустя какое-то время Лиза просто перестала отвечать на его звонки.

Он забрасывал ее сообщениями, она стирала их из телефона, не отвечала. Он пытался поймать ее после занятий, но она уходила или значительно раньше, или позже, выглядывая из окон кафетерия, ожидая, когда Арсен с тремя цветочками сядет в машину и уедет. Она думала, что расставание пройдет легче, но поднимающаяся ноющая боль где-то внутри говорила об обратном. Лиза терпела, глядя на Арсена через заснеженное окно кафетерия. Он ждал ее часами, спрашивал ее сокурсников, где она, звонил ей, писал… Он ждал ее у подъезда, но она всегда возвращалась домой с Сашей, видя, как Арсен умоляюще смотрит на нее из автомобиля, но не выходит.

Она выдержала семь дней.

В очередной раз, когда Арсен ждал ее с тремя красными розами, она не стала прятаться. Она думала, что в ней уже все успокоилось, что она спокойно может поговорить с ним и расстаться навсегда.

Он увидел ее, выходящую из парадного входа Академии искусств, подбежал и заключил в объятия. От поцелуя Лиза увернулась, сказала тихо:

— Привет.

— Почему ты пропала? Я звонил тебе! Писал! Я ждал тебя здесь каждый день! Я ждал тебя у дома!

— Да, я видела. Спасибо за цветы. А почему ты не подошел ко мне у дома?

— Ты всегда была с Сашей.

— Ну и что?

Арсен замолчал. Лиза отдала ему цветы, улыбнулась и пошла дальше. Он догнал ее.

— Лиза, послушай. — Он мягко прикоснулся к ее плечу. — Я все тебе объясню. Пожалуйста, пойдем куда-нибудь, где тепло, и я все тебе объясню.

— Ты мне солгал, — сказала Лиза. — Ты лгал мне полтора года, Арсен. Я больше тебе не верю.

— Лиза, пожалуйста, прошу тебя! Дай мне возможность все объяснить! Прошу тебя! Я не могу без тебя, я… У нас скоро родится ребенок… Пожалуйста, выслушай меня!

И она сдалась. Она категорически отказалась ехать к нему домой, и они пошли в ближайшее кафе, где заказали по большой кружке горячего шоколада. Этот разговор был тяжелым, но очень откровенным. Арсен не утаил ни единого ответа, он отвечал на все Лизины вопросы и первым произнес страшную для них правду:

— Я сын того человека, которого ищет твой отец. Человека, известного тебе под именем Наркобарон.

Хоть подспудно она и подозревала, но таким откровением была шокирована и благодарна Арсену за то, что ей не пришлось выслушивать ложь, понимать, что это ложь, и делать вид, что верит. Он не требовал от нее никаких решений, не умолял ни о чем, ни о чем не просил, и Лиза была ему и за это благодарна. Она не услышала ничего такого, о чем не догадывалась сама. Ей было известно все от начала до конца, пусть не в деталях, но в общих чертах.

Арсен рассказал ей, что у него очень сложные отношения с отцом. Что у его отца есть брат Башу и сестра Карма. Карма давно уехала в Британию и связи с табором не поддерживает. У Арсена такой возможности не было: он единственный сын Барона. Он никогда не участвовал в семейном бизнесе, всегда противился любым решениям отца, связанным с распространением наркотиков, но из табора не уходил. В конце концов отцу надоело, что сын не поддерживает жизнь табора такой, какой ее создал он, и выгнал Арсена из дома, правда, не без денег. Он купил ему квартиру, машину, загрузил банковский счет наркотическими деньгами. Они практически не общались, но Арсен созванивался с матерью. Его дед был единственным человеком, который принял выбор Кармы и Арсена, он убеждал Барона, что дети не всегда должны следовать пути отца и их выбор должен быть принят в таборе, должен быть уважен. Главное, что Арсен не отказывается от своих корней, уважает табор. Отец с этим согласен не был и строго-настрого запретил Арсену являться в табор. Арсен с отцом не спорил, с дедом встречался у себя дома, запретить своему отцу видеться с внуком Барон не мог.

Когда Арсен познакомился с Лизой, он не знал, чья она дочь. Он не знал, какой опасности подверг себя и семью Лизы, а отец все выяснил. На похороны деда Арсена, естественно, позвали. Похороны стариков — священная традиция, на время которой забываются все разногласия и семья едина. Приехала даже Карма. Это она сказала Арсену, что так с табором поступать нельзя. Каким бы ни был табор, Барон — его глава и никто не вправе дружить с его врагами. А уж тем более спать с дочерью врага. Арсен был шокирован.

— Отец сказал, что ты выведала через меня, где находятся базы, где склады, кто является его прямыми служащими… Там было много всего, деда проводили очень плохо, практически всю церемонию обсуждали этот вопрос. На меня давили все, но я отстоял нас.

Лиза с удивлением поняла, что ей жаль Арсена. Он попал в ту же ситуацию, что и она. Только ее отец ни о чем не знал. И конечно, ее отец никогда бы не выгнал ее из дома, узнай он, что она влюблена в цыгана, сына его врага. Она прислушалась к себе и с еще большим удивлением поняла, что не держит зла на Арсена.

В тот вечер они расстались тепло. Арсен подвез ее домой, на прощание поцеловал, хотя она не ответила ему, но и не увернулась. Ей нужно было подумать, все взвесить. Даже Ларе она ничего не сказала, потому что не могла сказать ей всю правду. И маме рассказать было нельзя. Поэтому Лиза думала обо всем сама и в конце концов пришла к выводу, что Арсен ни в чем не виноват.

Они снова стали встречаться, но с еще большей опаской, чем раньше. Они больше не говорили ни о таборе, ни о Лизином отце. Ни о чем, они наслаждались тем, что у них было, и это могло действительно привести к чему-то хорошему и доброму. Лиза оканчивала академию, а Арсен был уже на преддипломной практике. Они планировали, как уедут из Иркутска, подальше. Думали о том, как родится малыш, как они сумеют сдать все экзамены с ребенком на руках. Спорили об имени, которое дадут малышу. Они очень хотели сына.

Прошел месяц, и Арсен снова пропал. Лиза, не ожидавшая ничего подобного, осторожно поинтересовалась у отца, на каком этапе расследование. И получила ответ: операция в стадии реализации, то есть финал близко.

Арсен приехал к ней домой. Он позвонил один раз, и Лиза тут же взяла трубку. Она знала, что между ними нет ничего, что могло бы быть опасным. Она знала, что сейчас он все объяснит и в этом объяснении не будет ни слова лжи. Арсен попросил ее спуститься, и она села к нему в машину. Он отвез ее к себе, и они проговорили до глубокой ночи. То, что говорил Арсен, не укладывалось в голове.

— В ближайшие дни твоего брата похитят, — сказал Арсен. — Но тебе не нужно этого бояться, потому что за его безопасность отвечаю я. Мы не увидимся с тобой долгое время, но, когда все закончится, мы сможем уехать.

Он сказал ей, что купленные оперативниками барыги сознались и были казнены. Табор знает о том, что в течение недели будет облава, и уже увозит оборудование, что к утру не останется ничего, кроме товара. Товар вывезут в течение двух-трех дней, максимум — недели. На это время нужна неприкосновенность складов и табора, а потом можно будет осуществлять облаву. Барон решил сдать около сорока человек, чтобы Госнаркоконтроль закрыл эту операцию успешно.

— Арсен, но если Наркобарона не схватят, этот результат никого не устроит, — возразила Лиза. — Они не остановятся. А заложник только раззадорит их!

— Нет, Лиза, ты не понимаешь. Никогда не берут таких, как мой отец. Всегда есть люди, на которых сваливают всю вину. Заложник не позволит сделать облаву туда, где это запрещено, они потянут время, увезут товар, и все. Уедет мой отец, братья, останутся люди, которые возьмут вину на себя, они сознаются.

— Но ведь это будет ложь!

— Лиза, не заставляй меня рассказывать тебе, сколько отец платит в органы, чтобы работать! Вся эта система одна большая ложь!

— Так почему же тогда органы решили накрыть этот бизнес? Они же потеряют доход!

— Потому что подняты ставки, потому что поступил приказ сверху закрыть три-четыре крупные базы, а Ангарская и Иркутская платят не столько, сколько реально должны. Их обороты куда выше тех ставок, которые обсуждались десять лет назад, и с тех пор ставки не поднимались.

— Ты хочешь сказать, что мой отец взяточник?

— Нет, твой отец как раз пролетел мимо кормушки. Его начальство знает, что на сделки с совестью он не пойдет, и загружали его работой в других направлениях, мучительно разрабатывали базу в Ангарске, ставя бесчисленные препоны… А сейчас переделывают всю структуру продажи наркотиков по стране. Чтобы сделать это тихо, нужно много облав, нужно убрать неугодных. Мой отец — угодный. И если кто-то захочет посадить его, твоего отца просто уберут. Не только в моем таборе убирают людей, но и в конторе твоего отца. Лиза, послушай. — Арсен говорил проникновенно, в его глазах блестели слезы. — Я сделаю все, чтобы защитить тебя, нашего ребенка и твоего брата. Позволь мне сделать все, как нужно! Прошу тебя! Я привезу его сюда, в эту квартиру, я буду следить за ним, и ты можешь приезжать. Мы все ему расскажем, Саша все поймет, он парень адекватный!

— Почему нельзя взять в заложники меня? — спросила Лиза.

— Потому что наверху все знают, что ты встречаешься со мной.

— Наверху?

— Да, руководители твоего отца.

— Ну и тем лучше. Они знают, что ты не убьешь меня, а мой отец об этом не знает, и он будет бездействовать! Он будет сидеть без движения, пока твой отец не уедет.

— Это слишком рискованно. Твоему отцу могут все рассказать, и все потеряет смысл. А если кто-нибудь узнает, что твой отец ничем не рискует, случится облава и возьмут моего отца. Закрыть это дело будет невозможно.

— А разве ты не хочешь, чтобы твоего отца остановили?

— Тогда на его место придет другой человек, а я сяду в тюрьму вместе с отцом. Все члены семьи, кроме меня и Кармы, в бизнесе. Нас просто подтянут, и никто, даже отец, не скажет, что мы ни при чем.

— Почему?

— Потому что тогда все узнают, что отец не мог организовать свой табор, Лиза. Это прямая обязанность Барона. Мы не выживем без авторитета отца за решеткой.

— А если что-то пойдет не так и Сашу убьют? Ты же понимаешь, что я не смогу с этим жить.

— Лиза, я гарантирую тебе, что с твоим братом все будет в порядке. Когда отец уедет, я буду свободен. Мы сможем не скрываться. Сможем остаться здесь или уехать куда захотим. Главное, что я больше ничем не буду обязан табору, отец отпустит меня мирно, это наша сделка. И никто не будет держать на меня зла.

Лиза обещала подумать. Она обещала Арсену, что ничего не скажет отцу, по крайней мере сегодня, но если завтра она решит, что не пойдет на похищение брата, то все расскажет. Арсен согласился с этим и отвез ее домой.

Лиза промучилась всю ночь, а утром написала смс Арсену: «Обещай мне, что все будет хорошо». Он ответил: «Я обещаю тебе». И она написала: «Я согласна».

Она вышла из комнаты рано утром, отца уже не было, а Саша собирался на очередную встречу. Он сказал, что урегулировал почти все свои вопросы и сейчас начинается новая эра его работы. Мама только вздохнула. Они вышли на балкон, чтобы проводить Сашу, посмотреть, как он садится в машину, помахать ему рукой.

И увидели, как его похитили.

Несмотря на то что Лиза была готова к этому, ее сильно шокировало увиденное. Саше на голову накинули мешок, скрутили и закинули в микроавтобус, который унесся. Пока мама, рыдая, вызывала полицию, Лиза звонила отцу. Ее трясло, но она верила Арсену и сказала отцу лишь то, что увидела.

А потом все пошло не так. Приехал этот двинутый на голову следователь, который косился на нее, не верил ни единому слову и подозрительно поглядывал на Лизин живот.

Арсен приехал к ней тем же вечером, рассказал, что с Сашей все в порядке, но пленника отвезли не в его квартиру, а на базу в Ангарск, но содержат в хороших условиях. Заверил, что это ненадолго.

— Но ты обещал, что Саша будет у тебя дома!

— Лиза, я должен быть с ним и следить за тем, чтобы отец выполнял свои обещания. А отец там.

— Разве ты не мог сказать об этом сразу? Что будешь с отцом и моим братом?

— До сегодняшнего утра я полностью доверял отцу. Мы договорились, что я встречусь с Сашей и увезу его к себе домой, но отец сказал, что такой вариант слишком опасен и он сам уже решил вопрос. Сейчас я поеду туда и буду с твоим братом.

Лизу трясло от ужаса и страха за брата, но она верила Арсену, молясь, чтобы все закончилось как можно скорее.

А потом отец потерял голову от страха. Он догадался, что информация об облаве была слита сверху, теми, кто эту операцию подтверждал. Он понял, что Наркобарона решили отпустить, взять пустую базу и несколько человек, готовых взять всю вину на себя, один из которых выдаст себя за Барона. При таком раскладе жизнь его сына в очень серьезной опасности, его могут пустить в расход только потому, что этого требует масштаб операции. И он ушел в отставку. Он не хотел, чтобы на него давили, не хотел, чтобы жизнь его сына стала сильнее его долга, не хотел работать на систему, которая пожирает наркотические деньги и готова убить его сына ради красивых и абсолютно лживых заголовков в газетах.

Его решение сломало все. План Арсена был рассчитан на то, что операцией руководит отец Лизы, а теперь цена жизни Саши обесценилась до уровня куска мяса. Он встретился с Лизой, сам не свой от страха, и объяснил ей всю суть поступка Лизиного отца.

— Сколько времени еще нужно? — спросила Лиза.

— Максимум два дня, — ответил Арсен. — Отец не может уехать, пока не вывезут табор.

— Тогда вам нужно больше заложников, чтобы это был не просто человек, а целая семья. Заберете нас с мамой. Я привезу ее к тебе домой.

— Нет, Лиза. Ты забываешь главное. Они все должны верить в то, что вокруг них происходит. Никто не должен тебя заподозрить, даже родные. Иначе мы с тобой попадем в передрягу.

Наверное, в тот момент у Лизы в голове сидело слишком много беспокойства за Сашу, потому что она опять поверила Арсену и не задала вопроса: неужели он думает, что мать и Саша будут сдавать ее, Лизу, в лапы полиции? Не станут они этого делать! В тот момент ей больше всего хотелось, чтобы все побыстрее закончилось.

Все время, пока Саша был в заложниках, отец возил их на дачу и обратно в город, оставлял одних, не разрешая выходить из дома, и поздно вечером возвращался домой. А потом случился этот захват заложника… Отец уехал по вызову, а за ними приехал Арсен, он увез ее и маму. О смерти отца Лиза узнала только спустя неделю.

Когда они приехали в место, где держали Сашу, мама Лизы пришла в себя и стала задавать вопросы. Арсен предложил ей стакан чаю из термоса, который усыпил ее. Арсен показал Лизе, где она переночует, и аккуратно перенес маму Лизы в камеру по соседству. Между камерой Лизы, в которой они с Арсеном были вдвоем, и камерой, где спала мама, была камера Саши. Он не издавал ни звука, только тяжело дышал.

Лиза укутала мать в теплые одеяла и всю ночь ходила проверять ее, не говоря ни слова, чтобы Саша не догадался, кто за стеной. Но он все равно догадался, потому что стал звать их — маму и Лизу. А Лиза в полном отчаянии в объятиях Арсена только сдавленно рыдала.

Они пробыли в этом месте практически двое суток, мама периодически просыпалась, но Лиза снова давала ей чай, и она опять засыпала. Так пережить заключение было гораздо проще. Когда Саша начинал говорить с Лизой или мамой, Лиза уходила вместе с Арсеном подальше, туда, где она не слышала голоса брата. Ей было страшно, больно. Она просила Арсена разрешить ей поговорить с братом. Она бы убедила его… Но Арсен успокаивал ее и умолял потерпеть еще чуть-чуть.

И не обманул.

По истечении вторых суток ему на телефон пришло сообщение: «Уходи, оставляй всех, полиция едет».

Арсен разбудил Лизу и показал ей сообщение. Он вышел из камеры, запер ее снаружи, запер камеру ее матери и выбежал на улицу. Лиза видела, как он садится в машину, старый «уазик», как на горе занялось свечение фар от машин, вот-вот выезжающих на трассу, ведущую к складу, сверху затрещал вертолет.

И вдруг Арсен вернулся за ней, отпер камеру, схватил за руку и потащил за собой. Лиза спрашивала, что случилось, но он не отвечал. Саша в камере кричал, Лиза видела, как к нему вошел какой-то человек.

— Что-то пошло не так, Лиза. Мы должны уехать.

— Арсен! А мама? Саша?

— С ними все будет в порядке, сюда едет полиция…

— Тогда и я останусь!

— Нет, ты поедешь со мной!

Он силой затащил ее в машину и увез в другую сторону, подальше от склада. Они пересекли железнодорожную станцию, оставили машину у перрона, сели в электричку до Иркутска.

Слушая стук колес, Лиза плакала. Арсен был мрачнее тучи, не говорил ничего, только смотрел на сообщение в телефоне: «Уходи, оставляй всех, полиция едет».

— Что случилось? — спросила Лиза еще раз.

— Уговор был не такой. Полиция должна была приехать позже. Если все случилось сейчас, значит, решение поменяли. Отец еще не успел выехать из страны. Что-то пошло не так.

— С мамой и Сашей все будет в порядке?

Он помолчал, а потом ответил:

— Я не знаю, Лиза.

Уже тогда она поняла, что все вышло из-под контроля, но поделать ничего нельзя. Ей оставалось только молиться, чтобы с Сашей и мамой все было хорошо.

По приезде в Иркутск Арсен отвез ее в какой-то дом за городом, где Лиза проплакала несколько дней в одиночестве, пока он был в городе, связываясь со своими. У нее не было доступа в Интернет, телефон разрядился, телевидение не работало, а выйти из дома она боялась. Она ничего не знала, пока не приехал Арсен и не сообщил страшные новости: ее отца взорвали, а мать убита полицейскими. Он сказал ей, что во время несвоевременной облавы на первую базу, где находился Барон, погибло очень много полицейских, и эти смерти нужно оправдать. Задержали почти сорок цыган, но не Барона, отцу Арсена удалось скрыться.

Арсен сказал, что смерть ее матери была спланирована спецслужбами в подтверждение слов о бесчисленном количестве цыган, на которых напали ОМОН и полицейские спецотряды. Им нужны были жертвы. Ее убили свои же.

— А Саша? Что с Сашей?

— Его успели спасти, мой друг увез его, посадил на поезд. Скоро твой брат будет в руках полиции, дорогая. Не переживай, с Сашей все будет хорошо.

И действительно так и оказалось. Они уже уехали из Иркутска, когда по телевидению передали, что Александр Лавров был найден в одном из поездов, следующих в Москву. Что с ним все в порядке и его поместили под программу защиты свидетелей, так как он, по мнению журналистов, знает, как выглядит Наркобарон.

Лиза оплакала родителей. У нее не было возможности посетить похороны ни матери, ни отца. Она даже не могла прийти на их могилки, все, что у нее было, — только память о них и несколько фотографий в фотоальбоме на страничке в социальной сети. Она не хотела возвращаться в дом, где никого не было, даже за вещами. Да это было и невозможно: в квартире все запорошено порошком для проявления отпечатков, а дверь опечатана. Лиза посчитала, что должна уехать. Все равно от ее прежней жизни не осталось ничего и никого…

Но кое-что ей было нужно. Она попросила Арсена зайти в их квартиру и взять две вещи: фотографию семьи, что стояла на тумбочке у ее кровати, и письмо в первом ящике той же тумбочки, на котором написано «Моей девочке». Арсен выполнил ее просьбу.

И они уехали. Сначала на машине в Омск, где остановились в съемной квартире в центре города, а потом в Нижний Новгород. В конце концов приехали в Подмосковье, в город Жуковский. Арсен уехал из Иркутска абсолютно легально, продал квартиру, машину и забрал деньги; у Лизы же не было ничего — ни денег, ни документов. Она числилась безвестно отсутствующей.

Ее живот рос, и нужно было что-то решать с документами, ведь ей скоро рожать. Арсен нашел каких-то людей, которые раздобыли Лизе паспорт. В него вписали ее настоящее имя и фамилию Арсена. Она стала Елизаветой Цибульской.

В Жуковском они сняли большой дом, который Арсен обустроил по вкусу Лизы. Он уезжал в город на работу — консультировал предприятия по финансовым рискам и международной отчетности. Больших денег это не приносило, но работа Арсену была очень нужна. Лиза сидела дома и ждала рождения ребенка.

Малыш родился двадцать второго мая. Здоровый и крепкий мальчик. Его назвали Никитой. Малыш был похож на папу, но глаза у него были мамины, безмятежные и ярко-голубые. Но Лиза подозревала, что со временем кровь возьмет свое, и глаза у Никиты Цибульского будут карими, как у Арсена.

Лиза была невероятно привязана к ребенку. Она оказалась сумасшедшей матерью, в которой жило так много страхов за свое дитя: Лиза боялась, что малыш захлебнется во сне, упадет и свернет себе шею, подавится молоком во время кормления, отлежит себе ручку, заболеет страшным вирусом… Она не отходила от сына ни на минуту, и это позволило ей хоть как-то забыть о том, что у Никитки никогда не будет ни дедушки, ни бабушки.

Арсен не связывался с отцом, он не знал, куда делся табор. Единственное, что он выяснил, так это то, что отец приезжал к Карме, а это значит, что он покинул страну. Это их успокоило. Въехать на территорию страны Барон сможет так же легко, как и выехать, но едва ли осмелится в ближайшее время, потому что Саша Лавров в руках полиции и уже наверняка составлен фоторобот Наркобарона. Но у подозреваемого не было имени, а значит, у полиции не было ничего.

А потом Лиза вдруг осознала, что во всем виновата она. Это было ее решение. Это она разрушила свою семью, обрекла себя и брата стать другими людьми. И если «почему» она знает и даже, наверное, простила себя, то на вопрос «как?» ответить до сих пор не может.

Как она могла принять такое решение?

Игорь

О своем приезде в Иркутск Игорь Марину не предупредил. Он решил сделать ей сюрприз. Позвонил и сказал, что хотел бы выпить с ней кофе.

— Дорогой мой, но я, увы, волшебства сделать не смогу, — ответила Марина. — Мало того что я на дежурстве, так еще и в Иркутске.

— А ты просто спустись в кафе, — сказал он.

Удивленная Марина появилась в кафе на первом этаже и, вскрикнув, радостно кинулась к Игорю. И Игорь, который уже устал удивляться своему поведению рядом с этой женщиной, расплывшись в улыбке, крепко ее обнял и поцеловал. Зеленый хирургический костюм, ставший модным после американских медицинских сериалов, сидел на ней идеально, подчеркивал стройность фигуры, и Игорю стоило больших усилий не потрогать ее за попу.

— Ты чего здесь?

— Тебя повидать прилетел.

— Смешно пошутил. А если взаправду?

— По делу приехал. И мне нужна твоя помощь.

— Тебе придется подождать: я должна завершить обход пациентов, а потом у меня перерыв полтора часа до следующей операции. Пойдем, я провожу тебя в свой кабинет, подождешь меня там.

Игорь не был поклонником медицинских драм по телевизору, но все же несколько эпизодов видел. И кабинет хирурга представлял себе совершенно по-другому. Стоит начать с того, что кабинета как такового не было. Это оказалось большое помещение с выстроенными в ряд железными шкафчиками на замочках, посередине — деревянные лавки. Как раздевалка в спортивном зале. А в глубине маленькая комнатка, с одним большим диваном, столом, на котором лежали книги, бумаги, чашка с остатками чая и раскрытый ноутбук. Стол был большой, круглый, рядом — множество стульев.

— Я сегодня одна, так что сюда никто не придет, — сказала Марина.

— А другие врачи?

— Ординаторы и интерны сюда не заходят, у них свои помещения. Это кабинет хирурга. И как я уже сказала, я сегодня работаю одна. А ты надолго приехал?

— Планирую улететь завтра утром.

— Отлично. Ну ладно, жди меня здесь, я скоро.

И она действительно вернулась очень скоро. Игорь, правда, в ее отсутствие полюбопытничал, залез в разложенные на столе книги. Однако первые же абзацы текста отбили в нем любое желание читать все это — там описывалось, как проводить лоботомию и другие не менее жуткие операции на мозге. Ему всегда казалось, что мозг — это настолько интимная часть человека, что после вскрытия черепушки от человека не остается ничего целостного, он становится сразу как товар, бывший в употреблении.

Но, конечно, легко судить о вещах, о которых ничего не знаешь. Что бы он думал об операциях на мозге, разрастись в его полушариях гигантская опухоль или начни пульсировать бомба-аневризма? Наверняка мнение сразу станет не таким предвзятым, и ничего плохого в операции, которая спасет жизнь, он уже не увидит.

Марина принесла два картонных стаканчика с кофе, и они сели на диван.

— Какая тебе помощь нужна? — спросила она.

— Ты учишься делать операции на мозге?

— Я удивлена, что ты спросил, — усмехнулась Марина и сделала большие глаза. — Но да, я буду получать эту специализацию. Нейрохирургия — это очень интересная отрасль медицины.

— Круто, — только и смог ответить Игорь.

По тем нескольким сериям из медицинской теледрамы Игорь помнил, что нейрохирурги действительно считались элитой и хорошо зарабатывали. Ну это круто, что еще сказать?

— Так чем тебе помочь?

— Предположим, у меня есть одна девушка, которая беременна. У нее достаточно денег, чтобы обеспечить себе конфиденциальное ведение беременности. К кому она обратится в Иркутске?

— В любую женскую консультацию, — ответила Марина. — Это в принципе конфиденциально.

— То есть найти врача я не смогу никак?

— А он тебе зачем?

— Мне нужно понять, была ли она беременна или нет?

— Как я понимаю, девушка уже мертва?

— Надеюсь, что нет.

— Ладно, напиши мне на бумажке ее ФИО и номер телефона и посиди тут.

Марина вернулась почти через час, но принесла действительно ценные сведения. Игорь не только убедился, что Лиза Лаврова была беременна, но даже поговорил с ее лечащим врачом и узнал, что к нему девушка пришла по рекомендации от его давней пациентки — Ларисы Дмитриевой.

* * *

Ларису Дмитриеву Игорь разыскал без труда. Ранее они встречались, когда Игорь расследовал похищение Саши Лаврова. Тогда от Ларисы толку было мало, с Сашей она была знакома поверхностно, про его жизнь ничего не знала. Сейчас — другое дело, Лариса и Лиза были подругами.

Лариса ему понравилась, она оказалась простой, общительной и эмоциональной. Такие люди ничего в себе не держат, и их легко допрашивать — чего не сказали словами, расскажут глазами. А в случае, если потребуется, на них можно надавить, и вместе с эмоциями они выдадут и все остальное.

Лариса Дмитриева сидела напротив Игоря, а вокруг них носились двое мальчишек-дошкольников.

— Ваш муж на работе? — спросил Игорь. Он рассчитывал, что откуда-то из комнаты выйдет мужчина и заберет детей.

Игорь не очень любил детей в принципе, а уж когда они периодически что-то в тебя кидают или врезаются на бегу, то и подавно.

— Да, он врач, хирург, срочный вызов. Такое у врачей бывает, даже по воскресеньям. Пациенты, видите ли, не выбирают, когда им станет хуже. В общем, это сложно, но мы справляемся. Дети вам мешают?

— Нисколько, — соврал Игорь сухо. — Лариса, я хотел расспросить вас о Лизе Лавровой. Только я очень прошу, этот разговор должен остаться между нами. Что бы вы сказали, если бы я сообщил вам, что Лиза жива? — Игорь внимательно посмотрел на Ларису.

И сразу понял: эта новость для нее не нова. Лариса знала, что Лиза жива. Она не выглядела шокированной. Не напряглась, ее глаза не увлажнились. Сначала Лариса попыталась сделать удивленный вид, но потом вздохнула и ответила:

— Не буду вас обманывать, я знаю, что Лиза жива. Я чувствую это.

— Только лишь чувствуете? У вас нет информации, где ваша подруга? — уточнил Игорь.

— Нет, в последний раз мы с ней виделись незадолго до похищения Саши. Это ужасная история, кошмарная. Я не знаю, за что Лизе и всей ее семье такие несчастья.

— Лариса, послушайте, это очень важно. Если вам известно хоть что-нибудь о месте нахождения Лизы Лавровой, вы должны сказать мне. Лизе угрожает опасность, и мне срочно нужно ее найти.

— Я не знаю, где она, — вздохнула Лариса. — Если бы я знала, я бы не стала ничего от вас скрывать.

— Понимаете, предотвратить трагедию можно лишь двумя способами. Первый — обезвредить человека, который задумал совершить преступление. И второй — защитить жертву. Когда мы знаем, кто жертва, мы всегда идем по второму пути. А потом ищем несостоявшегося преступника. Но в данном случае я не знаю, кто хочет причинить зло Лизе. Единственный шанс предотвратить еще одно убийство — защитить Лизу.

— Я понимаю, о чем вы говорите, — ответила Лариса. — Но я и правда не могу вам ничем помочь. Я не видела Лизу с тех самых пор, как похитили Сашу.

— А до этого? Может быть, она говорила, что хочет куда-то уехать? Сбежать?

— Нет, Лиза была счастлива и довольна своей жизнью. Она никуда не хотела сбегать. Это до того, как она встретила Арсена, можно было заподозрить, что она планирует бросить все и уехать. Она встречалась с этим идиотом, который из нее все соки вытянул. Придурок, абсолютнейший кретин, наглый лжец. Если бы не Лизин отец… Этот человек действительно мог навредить Лизе, и слава богу, что Лизин папа вмешался до того, как все зашло слишком далеко. Вы только представьте: Лиза отчитывалась перед этим парнем за каждое свое действие, за любую встречу, за каждую минуту, когда была не с ним. Он вообще не давал ей покоя, стремился держать под контролем всю ее жизнь, вплоть до каждой секунды, — выпалила Лариса.

Было видно, что такое поведение бывшего ухажера подруги ей претило. Игорь сделал вывод, что Лариса была прекрасно осведомлена обо всех событиях в личной жизни Лизы, это обнадеживало.

— Когда Лиза встречалась с Арсеном, такого не было? Ее бывший больше не появлялся?

— Нет, Сережа отстал от Лизы после разговора с ее отцом, — уже более спокойно пояснила Лариса. — Лиза сказала, что он исчез из ее жизни навсегда. Сначала она, конечно, переживала, ведь Лиза думала, что у Сережи к ней страстная любовь, мне стоило немалых трудов изгнать из ее головы эту мысль. Это было сложно, ведь Лиза упертая девочка. Именно поэтому я знаю, что она жива. Во-первых, нет тела. Во-вторых, она действительно очень упертая, и она боец. Если была возможность выбраться из той мясорубки, Лиза это сделала.

— А как развивались ее отношения с Арсеном? У них все было хорошо?

— Да, у них все было прекрасно. Конечно, как и у любых пар, у них случались разногласия, но о зверствах, сродни Сережиным, я никогда не слышала. Да и выглядела Лиза счастливой.

— Они жили не вместе?

— Нет, они жили не вместе, — ответила Лариса. — Лизин отец был весьма строгих взглядов на институт брака… Я не думаю, что он запрещал Лизе переехать к любимому, скорее, она сама не захотела, потому что воспитана в такой среде. Ну, вы понимаете, что я имею в виду? Когда человек живет в некурящей среде, то закурить вряд ли решится. И вообще, все всегда из детства, из воспитания. Поэтому наших детей мы стараемся воспитать ровно так, как нас воспитывали наши родители. Так что нет, едва ли до свадьбы Лиза переехала бы к Арсену. Но я уверена, если бы не эта страшная трагедия, они бы поженились.

— Да, скорее всего, — кивнул Игорь, — иначе она бы была более осторожна.

— Что вы имеете в виду?

— Что Лиза была беременна от Арсена, — ответил Игорь, внимательно глядя на Ларису. — Я понимаю, что это ваши женские штучки и вы, возможно, считаете, что делаете Лизе большое одолжение, скрывая от меня правду. Но, смею вас переубедить, ваши тайны выеденного яйца не стоят, я уже в курсе. Вы делаете только хуже.

— Я не…

— Не нужно даже пытаться продолжить эту речь, — оборвал ее Игорь. — Я знаю, что вы помогли Лизе с гинекологом, у которого она наблюдала беременность. Я с ним уже говорил. И я не знаю, как до вас еще донести, что мне нужно знать всю правду. Что произошло с Лизой после того, как похитили Сашу? Пожалуйста, не нужно мне рассказывать ту историю с похищением Лизы и ее матери. Скажите мне, что было дальше. Куда на самом деле отвезли Лизу? Кто? Арсен? Или сам Барон?

И тут Игорь понял, как фатально ошибся. Да ведь Лариса прекрасная актриса! Она всего лишь позволила Игорю думать, что она проста как три копейки и может за милую душу в горячке выдать все тайны подруги. На самом деле она была куда более сдержанной и сложной. Когда Игорь задал свои вопросы, приветливость и открытость исчезли с Ларисиного лица, оставив непробиваемую вежливую маску, разглядеть за которой хоть что-то было практически невозможно.

— Я правда не знаю, как вам помочь. Вы задаете вопросы, ответов на которые у меня нет.

Она знает, она все знает, но почему-то не хочет говорить. Она не просто в курсе, что было и что произошло, она, наверное, даже помогала Лизе. В противном случае она бы испугалась угроз и помогла бы Игорю. Нет, здесь замешан личный интерес.

— Лариса, если у вас есть возможность связаться с Лизой, сообщите ей, что она в опасности. В большой опасности. И помочь ей могут только в полиции. Но если она в бегах, скрывается от Барона и его людей, то, скорее всего, она напугана. Не знает, кому можно доверять, кому нет. Боится каждого шороха, и ей везде мерещится опасность. А может быть, и не мерещится, может быть, опасность даже ближе, чем она думает! Она не пойдет в полицию, она не расскажет никому правду. Поэтому ей нужен я. Я помогу. Передайте ей мои контактные данные, пусть свяжется со мной. В любое время дня и ночи.

— Я не знаю, как сделать так, чтобы вы мне поверили… — устало проговорила Лариса.

— Сказать правду!

— Я говорю вам правду: я не видела Лизу с тех самых пор. И вас услышала, я понимаю, что Лизе что-то угрожает. И сделаю все от меня возможное, чтобы вспомнить хоть что-нибудь полезное, и если вспомню, сразу же вам сообщу. В любое время дня и ночи.

Все это она сказала с тем же непроницаемым лицом. Игорь понял, что дальше беседовать бесполезно. Лариса уверена, что поступает правильно, и разубедить ее возможности пока нет.

— Хорошо. Дайте мне контакты того придурковатого бойфренда Лизы, Сергея.

— Да, сейчас. Он должен быть у меня в подписчиках на «Фейсбуке». Точно, вот он. Мезенцев Сергей… А вот и номер телефона. Записывайте.

От общения с Сергеем Мезенцевым у Игоря осталось неприятное впечатление. Сергей оказался крупным мужчиной немного за тридцать, бородатый, темноволосый, с неприятными глазами, неухоженными руками и отвратительным запахом. Несмотря на то что он работал в банке (они встретились в холле центрального офиса банка), одежда на Сергее была неопрятная, плечи в россыпи перхоти, волосы сальные, зубы прокуренные. А еще он постоянно поправлял трусы через карманы брюк.

Сергей проблем себе никаких не хотел и задерживаться на работе из-за долгой беседы со следователем тоже не собирался, поэтому охотно отвечал на вопросы. Да, они встречались с Лизой, да, он ее ревновал. Конфликт с отцом Лизы оставил у него весьма сильное впечатление.

— Отец у нее свернутый на башку, — пожаловался Сергей, — угрожал мне. Я пытался приструнить его шлюховатую дочь, подчинить ее мужчине. А он мне еще и угрожал. Неудивительно, что Лиза вскоре связалась с табором цыган. После жесткой руки, контролирующей ее натуру, она совсем опустилась. Пошла по мужикам. По целому табору. А жаль, хорошая девочка была, знаете, такая не на месяц-другой, с ней можно было долго… общаться.

— Вы планировали жениться на ней?

— Нет, женитьба и прочее — это не про меня. Имею в виду, что Лиза могла стать хорошей, постоянной телкой. Вот только научилась бы держать себя в руках.

Игорь не знал, что и думать. Неужели Лиза Лаврова и вправду была такой, какой ее сейчас описал Сергей? Или у этого детины просто извращенное понятие о женщинах и их роли в жизни мужчины?

— Вы говорите, Лиза была вам неверна. У вас были в связи с этим какие-то проблемы? Ссоры, конфликты, интриги?

— Да навалом, — усмехнулся Сергей. — Просто не пересказать. Когда мы только-только начали встречаться, она трахалась сразу и со мной, и со своим бывшим ухажером, каким-то нефтяником. Ну вы знаете, девочки богатеньких родителей любят ухажеров при деньгах. Они и сами-то могут позволить себе немало, пацану со средними доходами таких девчонок поразить нечем. Лиза была как раз такая — она любила роскошь, дорого одевалась, любила вкусно и дорого кушать, никогда не ездила общественным транспортом, только на авто или в такси. И подружки у нее были под стать — такие же цацы. Нефтяник ее бросил, но иногда пользовал в обмен на дорогие подарки. Когда мы только начали, я не замечал — ведь не знаешь, сколько цацок у твоей девчонки. Но со временем-то понимаешь, вот вещь, такую не видел. А накануне она рано уехала, сказала, что устала, хочет лечь спать пораньше. Вопрос к вопросу, чуть пригрозил ей, и выяснилось, что девочка у нас по звонку выезжала, ножки раздвигала, а потом получала какое-нибудь украшение в коробочке бархатистой. Шлюха, она шлюха и есть. Мы тогда крепко поругались, но она влюбилась в меня, и я решил дать ей шанс. Поэтому усилил контроль. Но даже под моим контролем она умудрялась свильнуть налево. Врала напропалую, не разбирая дороги, а эта дурочка, Ларка, подруга ее, постоянно ее прикрывала. И всегда такие душещипательные истории они сочиняли…

— Какие?

— Ну вот, например, история с ребенком Ларисы. Да, и трагедия, и беда, — сказал Сергей, — девочка действительно погибла в раннем возрасте. Но вот только зачем делать из меня идиота и по пять раз в году устраивать поминки? Не может быть такого, люди пытаются дальше жить! Лиза этим пользовалась — чуть что: «Я на поминки». Ну первые две даты я выдержал и не задавал вопросов, хотя они пропали на полдня будто бы на кладбище. Но когда спустя месяц они снова встретились, снова на полдня, меня это выбесило. Я нашел обеих и утащил Лизу прямо из кафе. И в ее телефоне нашел переписку с нефтяником, тому не терпелось ее трахнуть, и она ждала с минуты на минуту его приезда. Чтобы обслужить прямо в автомобиле, представляете?

— И вы это все терпели?

— Нет, после этого случая я с ней порвал. Но через неделю мы снова сошлись. У Лизы действительно дар — в постели она бесподобна. Это просто фурия. Таких женщин нужно иметь в поле зрения, чтобы было куда окунуться в особо тоскливые дни. Я сразу ей условия свои поставил: я не буду твоим парнем и жить со мной ты не будешь. И подарки тебе дарить не буду. Между нами может быть только секс, все. Она согласилась и с тех пор водила за нос своего цыгана.

— То есть вы встречались с Лизой, когда она была с Арсеном? — удивленно спросил Игорь.

— Да, мы с ней встречались последний раз, когда она была беременна уже. Только не думайте, что от меня. После первого случая с нефтяником я в Лизу только с защитой входил.

— Вы слышали, что произошло с ее семьей и самой Лизой?

— Какая-то беда, — кивнул Сергей, — вроде бы у нее похитили брата. Потом умер отец, и мать тоже похитили. Лиза звонила мне в ту ночь, когда похитили ее мать. Говорила, что ей страшно, но я был пьян и с девочкой в постели, и болтать мне было неудобно и неохота. Вы поймите, когда девушку воспринимаешь как для секса, тебе по фигу ее проблемы. Я бы напрягся, если бы это случилось в день нашей встречи, например, но нет. В тот вечер у меня были другие планы. Поэтому — по фигу, что там с ней.

— То есть вот так просто вы наплевали на ее звонок?

— И сделал это еще раз, когда она мне позвонила. Это было уже после того, как всем сообщили, что Лиза без вести пропала. Летом прошлого года, или в конце весны, что ли… Короче, она позвонила и сказала, что ей нужна помощь. Я ответил, чтобы рассчитывала на кого-то другого. Ну а что? — Он выказал искреннее удивление и объяснил: — Я с ней больше не трахаюсь, что я ей должен? Вот кто ее трахает, тот пусть и помогает. Мне-то что до ее проблем?

Игорь отпустил Сергея, пообещав ему позвонить в случае, если возникнут новые вопросы. Он не поверил ни единому его слову, даже несмотря на то, что Лизу практически не знал. Сергей самовлюбленный придурок, самый настоящий потребитель, который любое слово истолкует в свою пользу и еще пять — наврет. Но проверить его мобильный телефон на предмет звонков от Лизы в ночь похищения и после ее пропажи — стоит. Возможно, это какой-то след, конечно, если Сергей не наврал в очередной раз, чтобы выгоднее себя представить.

Игорь отправился в гостиницу. В семь вечера у него встреча с Мариной, и ему нужно подготовиться. Он хотел устроить романтический ужин, наверное, в первый раз в жизни. Во всяком случае, несмотря на то что возраст Христа он давно оставил за спиной, Игорь не помнил, чтобы устраивал романтические ужины для какой-нибудь другой девушки.

* * *

— Ты серьезно? Марина, ты говоришь серьезно сейчас? — Игорь не верил своим ушам.

Марина отвернулась. Лунный свет проникал в номер, и в комнате было практически так же светло, как и в белую ночь в Питере. Ее силуэт с опущенной головой означал многое — как минимум то, что есть один решенный вопрос, который решился без его участия.

Игорь снял большой двухместный номер в гостинице «Ангара» в центре Иркутска. Это был старый отель, стандартный «Интурист» региональных городков, Игорь побывал во многих и знал типы этих гостиниц. Они могли быть по-разному оформлены, иметь разный дизайн холла, но номера располагались вдоль длинного узкого коридора, без каких-либо поворотов, единственный лифт располагался посередине этажа.

В ресторане отеля он заказал ужин — два супа гаспачо, пасту карбонара, салат «Цезарь», бутылку красного вина «Киндзмараули». По гостиничным ценам вышло прилично, но Игорю было приятно. Он заказал красивую сервировку, уплатив специальный сбор, а сам сбегал в ближайший супермаркет за свечами и цветами.

Марина была поражена. Особенно когда увидела, что Игорь надел костюм, который очень хорошо сидел на его статной фигуре. Они ужинали под тихую, спокойную музыку, пили вино, разговаривали и дурачились. Марина вообразила, что она на приеме у графа Дракулы, а Игорь всячески старался поддержать легенду, хотя и обнаружил в себе полное отсутствие актерских талантов. Это было поводом для их общего веселья.

Ночь началась восхитительно. Таким счастливым и спокойным он не чувствовал себя никогда.

А потом все пошло не так, потому что Игорь задал вопрос:

— Когда ты познакомишь меня со своим отцом?

И получил ответ, который Марина дала без промедления:

— Никогда.

Негу как рукой сняло.

Игорь почувствовал сильную тяжесть в груди, в горле пересохло — практически моментально напала засуха, которой у него не было даже с очень большого похмелья. Это был удар под дых, которого он не ожидал. Он не ожидал, что Марина может что-то решить без него, что у нее есть свое мнение по поводу того, как именно будут развиваться их отношения дальше. Ведь знакомство с родителями, в какой бы то ни было форме, — это показатель серьезных намерений обеих сторон. А тут выходит, что Марина все для себя уже решила. И статус Игоря определен бескомпромиссно. Она не спросила, почему он хочет познакомиться с ее отцом, для каких целей, не предложила обсудить — хотя именно этого Игорь и добивался. Он хотел попробовать поговорить о своих проблемах с ней, с человеком, которому больше всего доверял. И оказалось, что она уже все для себя решила, словно он не имел права голоса. Это очень сильно ударило по Игорю.

Ему даже не приходило в голову, что Марина может так поступить. Неужели она не хочет знакомить Игоря со своим отцом, опасаясь, что Игорь волей-неволей оценит, сколько старику осталось быть для них преградой? Но почему? Неужели все гораздо сложнее, чем он представлял?

Игорь даже мысли не допускал, что, если он настоит, поставит Марину перед выбором, она выберет не его, а отца. Эгоистичный в своей истинной сути, он считал, что это по его позволению сейчас Марина выбрала отца, и не сомневался, что она по первому серьезному зову прибудет в Москву в полное его распоряжение.

Ошарашенный, он спросил:

— Марина? Ты ответишь мне?

— Игорь, ты сам знаешь все мои ответы. Зачем ты хочешь испортить такой чудесный вечер? Зачем? От того, что мы о чем-то поговорим, ничего не изменится.

— Что — ничего? Что — не изменится? Ты ведь даже не знаешь, о чем я хочу с тобой поговорить! Ты что-то решила там, у себя в голове, а я виноват?

— Никто не виноват, Игорь. И не возмущайся так сильно, то, что я себе что-то надумала, это нормально. У меня есть мнение и чувства.

Давящая боль в груди никак не отпускала и только усилилась с приходом злости.

— Видимо, твои чувства никак со мной не связаны.

— Игорь, послушай, — спокойно начала Марина, она явно не хотела ругаться. У нее был тихий, мягкий голос, но Игоря он сейчас раздражал очень сильно. — Если ты не видишь, что я страдаю, это не значит, что у меня нет чувств к тебе. Я всю голову сломала уже, но выхода просто не существует. Его нет, понимаешь? И я не говорю с тобой об этом, потому что уверена — ты тоже знаешь, что выхода нет. И найти его мы не сможем. Я не знаю тебя так хорошо, как хотела бы, но и того, что я о тебе знаю, достаточно, чтобы понять, что эту ситуацию нам не исправить.

— И поэтому, даже не дав мне никакого шанса, ты все решила?

— Ни к чему, кроме ссоры, наш разговор не приведет, — ответила она. — И я предлагаю закрыть эту тему и не поднимать ее больше.

— Марина, — сказал Игорь резче, чем собирался, но тон не сбавил: — Я не знаю, что ты там себе придумала, но безвыходных ситуаций не бывает. Мы можем найти компромисс, можем найти способ, который устроит всех, и все будут счастливы.

— Нет, Игореша, нет такого варианта. Я никогда не смогу сдать отца в дом престарелых. А это означает, что мы не будем вместе жить. Ни до его смерти, ни после.

— Что ты говоришь такое…

Марина встала с кровати и надела халат. Потом села обратно и проговорила:

— Потому что я никогда не смогу жить с человеком, который ждет смерти моего отца.

— Марина, я не жду его смерти!

— Игорь, можно бесконечно говорить об этом, но суть не меняется. Когда отец умрет, я не то чтобы видеть, я вспоминать о тебе не захочу. Ты не знаешь, кем для меня является мой отец. Он самый лучший человек на земле. Он был всю мою жизнь единственным человеком, который любил меня просто так. За то, что я есть. Если бы не его поддержка, я бы никогда не стала врачом. Я бы никогда не стала той, которая понравилась тебе. И я бы не была так счастлива жить на этом свете, если бы отец не любил меня так, как делал это всю свою жизнь. И лишь тот факт, что он сейчас не имеет сил быть необременительным, не означает, что я должна выбросить его на помойку. Не обижайся, но, когда есть взрослые дети, способные обеспечить уход своим престарелым родителям, сдавать их в дом престарелых все равно что выбросить на помойку. Я не так хотела это сказать, но… Мне кажется, я тебя люблю. Таким, какой ты есть. Эгоистичный, грубый, циничный, но… Да, я тебя люблю. Именно поэтому мне не больно, что ты ждешь смерти моего отца. Вернее, не так, мне больно и обидно это понимать, но я справляюсь. Но когда это случится, мне будет очень больно. И я никогда не смогу об этом забыть. Я понимаю, что с твоим характером ты можешь просто взять и… забыть тех людей, которые любят тебя больше себя. Но я не хочу этого. Понимаешь? Да, это сложно — и обеспечивать уход, и видеть… Это очень сложно, особенно когда понимаешь, что страшный день вот-вот наступит. Это ужасно страшно и больно. Но… Игорь, какое это счастье — приходить домой к папе, который немощный, больной, старый, но живой и рад тебя снова увидеть. Это же счастье. Ничего нет прекраснее в этом мире.

После этой своей речи Марина, плача, оделась и ушла.

А Игорь остался лежать в кровати с широко раскрытыми глазами.

* * *

Всю дорогу до дома Ларисы Дмитриевой Игорь думал о деле. Он боялся впустить в голову какие-то другие мысли, но они лезли все равно. С годами проще заставлять себя думать о том, о чем думать следует, и выкидывать за борт ненужные мысли. Но каким бы ни был опыт, эти мысли вернутся, как только голова будет свободна от работы — в ту же секунду влетят, завладев всем пространством, и начнут вариться в своем гнусном соку.

Но сейчас он думал о другом — не без труда.

Очень странная картина вырисовывается. Оказывается, Лиза Лаврова была не так проста, как казалась. Мало того что, по версии Ларисы, Лиза была чуть ли не жертвой тирании Сергея, а по словам Сергея, оказывается, девушка сама была виновата в таком поведении молодого человека. Это не оправдывает Сергея и его потребительское отношение к женщинам, но здравое зерно в его поступках есть: если он вел себя с Лизой неподобающим образом, то почему она его не бросила сразу? И вдруг правда, что она встречалась с Сергеем и после того, как в их отношения вмешался отец? Дело здесь не в любви, видимо, Лиза Лаврова действительно не такой уж и ангел.

Лариса Дмитриева встретила Игоря неохотно. Видимо, она поняла по его лицу, что следователю известно что-то нехорошее о ее подруге, что-то такое, о чем она не рассказала, хотя должна была. На этот раз ее муж был дома, и Лариса с Игорем заперлись на кухне, не впуская орущих детей и любопытствующего супруга в их беседу.

— Не будем терять время на вашу ложь, — сказал Игорь сразу, едва за ними закрылась дверь. — Говорите мне правду и всю правду. Лиза встречалась сразу с двумя мужчинами — с Арсеном и продолжала встречаться с Сергеем. И я не верю, что вы об этом не знали. Вы все знали. Это так?

— Я знала, что она встречается еще с кем-то, — уклонилась Лариса. — Но не знала, что это был Сергей. Я не вру вам, я правда не знала.

— Хорошо, это не столь важно. Важнее другое: когда похитили мать Лизы, куда уехала сама Лиза?

— Откуда я знаю? Я думала, их похитили вместе.

— Не несите ерунду! — отмахнулся Игорь. — Лиза спала с сыном Барона, она от него была беременна. Барон бы не позволил поместить ее в ту камеру, которую для нее отвели и показали всем как камеру мученицы Елизаветы Лавровой.

— Тогда это вообще не ко мне, — ответила Лариса. — То, что вы говорите, какая-то не моя реальность. Я не понимаю, о чем вы говорите. Лизу похитили вместе с матерью…

— Да-да, я это уже слышал, — сказал Игорь раздраженно. — И «если бы можно было выбраться из этой мясорубки, Лиза бы выбралась» — тоже помню, вы это уже говорили мне вчера. Только правды в ваших словах гораздо меньше, чем лжи. Вы мне лжете.

— Что вы хотите от меня услышать?

— Я знаю вот что. Лиза, скорее всего, была не самой верной девушкой. И в то время, когда встречалась с Сергеем, продолжала спать со своим бывшим любовником. После того как Сергей ее раскрыл, вы стали ее покрывать. После того как пара разошлась усилиями отца Лизы и Лиза начала встречаться с Арсеном, она восстановила свои отношения с Сергеем, и, возможно, с тем первым любовником тоже. И вы не могли не знать об этом — она прикрывалась вами.

— Что вы такое говорите?!

— И я продолжу, с вашего позволения. В тот день, когда была похищена ее мать, Лиза звонила Сергею и говорила, что ей страшно. Ну в первую очередь она бы позвонила вам, своей подруге и надежной опоре. И по вашим глазам я вижу, что звонила она и вам. Что она сказала?

Лариса молчала. В ее глазах стояли слезы. Она не могла так шикарно играть. На лице было слишком много противоречивых чувств — не только обида и унижение, но еще и страх и боль. Видимо, по каким-то причинам женщине было сложно вспоминать этот эпизод, но Игорю было важно знать. Он должен был знать.

— Лариса, говорите! Вы и так скрыли слишком много, хватит. Говорите!

— Она сказала… — Лариса зажала рот ладонью, сдерживая рыдания, справилась с собой и проговорила: — Лиза сказала, что ей страшно. Она сказала, что Сашу убьют, что ее родителей тоже убьют. И она ничего не может сделать, только подчиниться им и уехать навсегда. Она просила сохранить в тайне этот разговор, потому что, если об этом станет кому-то известно, ее начнут искать. И цыгане убьют ее сразу же, как только до них дойдет слух, что Лизу ищут.

— Лиза давным-давно не у цыган, — ответил Игорь. — Она ушла от них и живет своей жизнью. Она родила ребенка и сейчас в Америке. Вы храните тайны, которые никому не могут сделать плохо, только тормозите расследование.

— Я поклялась здоровьем своих детей.

— Лариса, это смешно, — отмахнулся Игорь.

— Если вы и так все знаете, зачем вы пришли?

— Потому что Лизе угрожает опасность.

— Но вы сказали, что вы знаете почему, но не знаете кто.

— Да. Скорее всего, это враждующий цыганский клан, который хочет завладеть деньгами и связями Барона, для этого им нужен ребенок Лизы. Сама Лиза, конечно же, не нужна, и, скорее всего, ее убьют, чтобы она не создавала проблем. Но сейчас, когда я выслушал вас и Сергея, я понимаю, что настоящая опасность кроется в чем-то другом.

— В чем?

— А вам это зачем? Хотите предупредить Лизу?

— У меня нет с ней связи.

— Будем считать, что я поверил.

Игорь покинул дом Ларисы Дмитриевой с ощущением, что узнал отнюдь не все, что мог. Как понять, что правда — то, что говорит Сергей о Лизиных отношениях с парнями, или слова Ларисы в защиту подруги? Сергей мог не так понять чужую переписку, сделать неверные выводы, а Лариса могла просто верить на слово подруге.

В общем и целом личная жизнь Лизы Лавровой не особенно важна. Ее любовные похождения, какими бы они ни были, закончились на этапах поздней беременности от Арсена. В этом направлении рыть нечего — разве что допросить нефтяника и узнать его версию событий… Возможно, и не было такого человека, его легко мог придумать Сергей, совокупив в одном человеке несколько историй из жизни Лизы и своих бывших девушек — такое случается сплошь и рядом. Люди слушают истории и забывают из них целые куски, а потом эти куски соединяются и вырастают в совершенно новые истории, которые не имеют под собой реальной почвы. Почему-то Игорь склонялся к мысли, что богатый нефтяник именно плод воображения Сергея — придумал себе, чем грозить девчонке, и играет одну и ту же песню, оправдывая свою жестокость и потребительское отношение.

Игорь чувствовал, что дело тут не в парнях. Совсем не в них. И Сергей, и нефтяник, и Арсен получали то, что хотели, и вместе с ними Лиза тоже получала все, что хотела, — секс, украшения, эмоции. Эта страница истории, какой бы на самом деле она ни была, может остаться только с Лизой.

А удостовериться следует в том, что конкуренты Барона не представляют опасности на самом деле. Может быть, они и опасны, но не настолько, насколько может быть опасно прошлое Лизы. Если им действительно нужен ребенок, значит, они совсем отчаялись. Других способов надавить на Барона масса. У него осталось множество родственников, почему вдруг внук, который даже не близок к Барону, стал иметь такую ценность? Нет, все дело не в этом, Игоря кто-то пытается ввести в заблуждение.

Скорее всего, между тем моментом, когда Лиза родила ребенка, и тем моментом, когда улетела в Америку, произошло еще что-то, куда более серьезное. И именно это заставило Лизу Лаврову покинуть страну в спешке. Она спасала свою жизнь.

Глава 6

Саша

Я подготовил наступление по всем фронтам. Первыми попали агенты ФБР, которых я раздавил своим отказом от сотрудничества в тот самый день, когда меня забрали от родителей (я настолько привык считать Харрисов родителями, что даже мысленно не называл их иначе). Агенты непонимающе хлопали глазами, а я молча писал заявление об отказе в сотрудничестве. Я знал, что должен буду возместить государственные убытки и всю остальную чепуху, которую на меня возжелают повесить, но мне было плевать.

— Что вы хотите? — услышал я наконец.

И я сказал, чего хочу. Я хотел защитить себя и свои права, хотел защитить своих друзей. Оказывается, этого не хочет больше никто. Все, что мне требовалось, — это хороший адвокат, который сумеет сделать то, что нужно.

И такого мне нашли буквально в течение трех часов. Мистер Уильямс меня впечатлил, несмотря на то что был очень молод. Высокий, плотный, со щетиной, причудливым рисунком охватывающей подбородок и щеки. В его глазах я увидел то, что меня убедило в его компетенции — безоговорочная уверенность в себе.

Мы подписали соглашение с адвокатом — 35 % от присужденного достанется ему, и он приступил к исполнению моего плана.

Я жил в отеле в Лос-Анджелесе, недалеко от здания суда. Из номера я не выходил, ожидая, когда наступит день икс. День моего свидетельствования в суде. Мой новый день рождения. Я общался только с мистером Уильямсом, который дал подписку о неразглашении и наносил мне визиты (телефонной связи и Интернета у меня по-прежнему не было).

Прокуратура подала ходатайство о вызове незапланированного свидетеля, и судья должен был рассмотреть это ходатайство завтра, 12 ноября. А сегодня адвокаты Наркобарона получили копию ходатайства, в котором указана моя фамилия.

Я сидел у телевизора в ожидании новостей.

Шестичасовой выпуск порадовал меня заголовком: «Перед судом предстанет покойник». Ну здорово. Я защелкал пультом. Более словоблудные телеканалы расщепились на два лагеря, и их анонсы выглядели примерно так: «Обвинение цепляется за робертинку» и «Опечатка или чудо?». Никто не верил, что перед судом предстанет мистер Джейсон МакКуин, но для меня их мнение ничего не значило. Меня волновали лишь четверо — Вася, Ника, Джо и Брэдли.

Что подумают они, увидев эти выпуски? Что они почувствуют? Наверняка не поверит Ника, а Васька определенно поверит. Он верит в чудеса, несчастный лопух. Брэдли… Не знаю даже. Будь я на его месте, наверное, бы не поверил. А вот Джо… С ним все совсем непросто. Я совершенно не знаю этого человека и даже представить себе не могу, во что он верит, кому он молится.

Этот вопрос меня волнует, и сильно, но, увы, раньше чем завтра я ничего не узнаю. Сначала должно пройти судебное заседание. Конечно, изведу себя, измучаю, но, черт возьми, уже завтра я все буду знать.

С этой мыслью я уснул.

А утром мистер Уильямс подписал у меня девять исков и повез их в суд, в машине рядом с ним ехал я. Я должен ждать в авто до тех пор, пока судья рассматривает ходатайство. Когда он его удовлетворит, я выйду из этого авто, прошествую в зал судебного заседания и покажу на Наркобарона. Я сделаю это с особой ненавистью и злобой. Я испепелю его взглядом, а может быть, накинусь на мерзкую тварь прямо в зале суда и порву его на мелких цыганят. Я его ненавидел за то, что он сделал с моей жизнью. Я ненавидел его за каждую минуту, проведенную в подземелье; за каждый из последних вздохов мамы; за растерзанного отца; за пропавшую Лизу — за все.

* * *

— Что пошло не так, я не понимаю… Как отказали? Как нам могли отказать?!

Агент что-то отвечала в трубку, а мое сердце сжималось и трепыхалось, как у ребенка, принесшего первую двойку по правописанию. Вот так просто — отказали, и все. Авто разворачивается и едет обратно в отель, я поднимаюсь в номер, раздеваюсь и жду. Тактичный стук в дверь. Привет, агент Томпкинс.

— Мне очень жаль, Джейсон, ситуация вышла из-под контроля. Судья запретил вызывать вас в качестве свидетеля.

— Почему?

— Это процессуальная ошибка. Мы должны были заявить вас в качестве свидетеля до начала процесса.

— И почему не сделали этого?

— Потому что вас бы убили еще до начала первого заседания.

— А что толку во всем этом, если я не могу дать показания?

— Мы что-нибудь придумаем.

Но мне надоело. Мне все это смертельно надоело. Их правила. Их ошибки. Страдаю я, страдают мои друзья. Моя семья убита, моя жизнь разрушена. А они «что-нибудь придумают». Я не уверен, что это справедливо. Нет, не так. Это несправедливо, черт возьми! Это ни хера не справедливо!

— Вы сделали достаточно, теперь действовать буду я. Верните мне мои документы и скажите, где я могу взять свои деньги.

— Не торопитесь, Джейсон, мы все уладим…

— Нет, агент Томпкинс, вы ничего не уладите.

— Но наши юристы уже работают над решением вопроса…

— Это не вопрос, черт побери! Это моя жизнь!

Агент опешила. Ее глаза сделались большими, того и гляди полопаются веки от напряжения, а яблоки с глухим «плюм» выплюнутся из глазниц.

Я надел туфли, накинул пиджак и взял из ее рук мои документы и конверт с деньгами. Вышел из номера под удивленными взглядами охраны и спустился на лифте на первый этаж. Из таксофона я позвонил мистеру Уильямсу и попросил его приехать в отель. Он ответил, что будет в течение трех минут.

Я жду. У мимо идущего парня стреляю сигаретку и глубоко затягиваюсь. Интересно, Ника придумала способ находить зажигалку?..

— Джейсон?!

Мистер Уильямс удивлен, да оно и понятно. Я один на улице, докуриваю сигарету. Мимо ходят люди. И никаких агентов поблизости.

— Да, мистер Уильямс, это я.

— Зовите меня Пол, садитесь в машину.

Я сажусь и рассказываю, что произошло. Он недолго думает, после чего говорит:

— Надо ехать к нам в офис, уголовные дела не моя стезя, но даже я вижу как минимум один выход из этой ситуации. Уверен, мои коллеги знают, что делать.

И правда, они знали. Не прошло и трех часов, как я подписал заявление о вступлении в дело в качестве потерпевшего, и курьер понесся в суд. В пять вечера он вернулся с отметкой о принятии канцелярией суда на копии заявления.

Камера, мотор, начали!

— Меня зовут Джейсон МакКуин, это мой псевдоним, и так написано в моих документах. Это вымышленное имя, придуманное для того, чтобы я мог участвовать в программе защиты свидетелей в Америке. Родился я в Иркутске, это Россия, Сибирь. При рождении меня звали Александр Лавров, однако после того, как Наркобарон убил моих родителей и сестру, меня поместили под российскую программу защиты свидетелей и присвоили имя Дмитрия Грановского. Так или иначе, я — тот человек, который видел Наркобарона в лицо и может его опознать. Я не говорю его имя, потому что не знаю его имени. У меня есть фото, вот, я его показываю — это он, на первой полосе газеты «Таймс Легал». Тут еще заголовок: «Адвокаты Наркобарона оказались умнее и не дали слова покойнику». Покойник молчать не будет. Сегодня, восьмое июня, я жив. Вполне возможно, что после моего заявления я не доживу до того дня, когда смогу выступить в суде и рассказать все, указать на Наркобарона. Поэтому мы записываем это видео. Человек на фото в газете убил моих родителей и мою сестру. Он держал меня в плену, в клетке, как животное. И это он нанял убийцу, чтобы снести мне голову на сцене во время концерта в Москве, но правительство США опередило его, инсценировав мою смерть. Я обращаюсь ко всем, кто меня сейчас смотрит: если я не смогу выступить на суде над Наркобароном, знайте — меня убили на самом деле. Спасибо за внимание.

Видео отправили в суд, напрямую судье, и в десять вечера я сидел напротив судьи в его кабинете.

— Вы понимаете, чем рискуете, раскрывая себя таким способом? — спросил судья. На нем не было мантии и парика. Он выглядел как обычный мужик предпенсионного возраста, уставший и совершенно не страшный.

— Нет, не понимаю. Я вообще больше ничего не понимаю. Я думал, что я все делаю правильно. Оказалось, что нет. Но тогда от меня мало что зависело, а я ненавижу находиться в зависимости от чьих-то ошибок и решений. Чаще ошибок, чем верных решений. Пусть это будут мои ошибки.

— Я понимаю ваше негодование. Честно говоря, я был сильно удивлен сегодня получить такое ходатайство. Это верх непрофессионализма не знать столь элементарных вещей. Вы понимаете, что такое состязательность сторон?

— Понимаю.

— Обязанность суда — обеспечить состязательность. И вызов незапланированного свидетеля — это прямое нарушение состязательности. Этого не будет в моем суде.

— Я рад, что интересы Наркобарона охраняются столь строго.

Я понял, что сказал лишнее. Но, на удивление, судья не обиделся.

— Еще раз подчеркиваю — я понимаю ваше негодование. Я понимаю это все, поэтому и пригласил вас сюда. Через час соберется весь состав суда, и мы заслушаем ваши показания. Это не совсем по правилам, но я лично уведомил всех о заседании, пусть только попробуют не явиться.

И меня прорвало. Сначала я икнул, не сводя глаз с судьи. Потом щеку щекотнула слезинка. Потом я всхлипнул и, сам того не ожидая, вдруг разрыдался в голос.

Я рыдал, а судья не торопил меня, делая вид, что чрезвычайно занят бумагами на столе.

* * *

— Судебное заседание объявляется открытым! — провозгласил судья.

В зале суда не было посторонних. Только участники процесса. Судья со своей свитой, команда прокурора в лице троих плюс мой адвокат — партнер мистера Уильямса Александр Корбан, шестеро адвокатов защиты, а подле них — напуганный Наркобарон. Я сидел в одиночестве за командой прокуроров, не сводя глаз с Наркобарона. Он не смотрел на меня вообще. Когда его завели в зал, ничего не понимающего и напуганного, он мазнул взглядом по моему лицу и остановился как вкопанный, уперев взгляд в затылок конвоира. Его подтолкнули и усадили на скамью возле адвокатов. Они в шесть ртов что-то ему интимно шептали, но он не реагировал совершенно.

— Итак, уважаемые участники процесса, уведомляю вас о вступлении в настоящее уголовное дело нового истца — мистера МакКуина, который предъявляет, от своего имени, обвинения к подсудимому. Он обвиняет подсудимого в убийстве его матери и отца, в похищении сестры, в похищении и незаконном лишении свободы, в насилии, в том числе сексуальном, и побоях. Преступления произошли на территории Российской Федерации, город Ангарск Иркутской области. Подсудимый, вы признаете вину в содеянном?

— Наш подзащитный вину не признает, — с резким криком вскочил адвокат. — Мы хотели бы заявить протест…

— Протест отклонен, — резко осадил его судья. — Я прошу вас сесть. Слово дается подсудимому. Подсудимый, я задал вам вопрос.

Наркобарон молчал.

— Не отвечать — ваше право. У гособвинителя есть что добавить?

— Да, ваша честь, мы просим объединить уголовные дела в связи с тождеством обвинений.

— Отказано, — ответил судья. — Свое дело вы доведете до конца самостоятельно, и посмотрим, что у вас выйдет. А мистер МакКуин вправе самостоятельно действовать, что, собственно, и делает. Всех заинтересованных лиц я уведомляю, что свидетельские показания мистера МакКуина находятся в распоряжении суда, их копию стороны могут получить завтра утром в судебной канцелярии. Личность истца подтверждена, никаких сомнений в дееспособности и идентификации этого молодого человека у меня нет, не будет их и у присяжных. Вполне возможно, мы освободим мистера МакКуина от присутствия в суде вообще, учитывая, что располагаем вполне подробными видеопоказаниями. На сегодня мы закончим. Всем спокойной ночи. Мистер МакКуин, несмотря на теплую погоду даже в ночное время, я бы рекомендовал вам одеться теплее и защищать… глаза от ветра.

Я надел солнцезащитные очки и ждал Александра. Адвокат вскоре подошел ко мне и улыбнулся.

— Все отлично! Идемте, машина на парковке у здания.

Но не успели мы выйти, как меня оглушили стрекот затворов фотокамер и громкие крики:

— Джейсон? Джейсон МакКуин, это правда вы?!

— Джейсон! Посмотрите в камеру!

— Джейсон, почему вы это сделали?

— Джейсон, вы будете комментировать?

«Идите все не хер», — говорю я мысленно и следую за Александром. Толпа журналистов (боже, их больше, чем когда-либо я видел!) следует за нами, не отступая и не затыкая ни своих ртов, ни затворов. Мы спускаемся к машине, и я останавливаюсь — журналисты вмиг встают передо мной, образуя полукруг, скрещивают свои микрофоны, как волшебные палочки.

— Доброй ночи, — говорю я. — Отвечу сразу на три вопроса. Нет, это была не моя идея. Я не хотел умирать, ни в шутку, ни на самом деле. Мне не оставили выбора. Да, это было ошибкой, как оказалось, но я ничего не мог поделать с этим. Никто не знал, что я жив, никто не мог этого знать. Да, я вернусь на сцену как можно скорее, вот только разберусь со своим лейблом. На этом все, спасибо.

Я огибаю полукруг из журналистов, сажусь в машину и уезжаю обратно в отель. По радио уже передают, что я жив и только что дал интервью местным телеканалам. Всех призывают зайти в Интернет и посмотреть эксклюзивные кадры этого интервью.

— Александр, могу я взять ваш телефон?

— Да, конечно, Джейсон.

Я беру телефон и набираю номер. Я знаю его наизусть.

Два гудка, и я слышу ответ.

— Привет, — говорю я.

Ника

— Привет, — отвечаю я хриплым голосом.

— Ты смотрела новости?

— Да.

— Ну так привет!

— Привет.

Это точно не сон. Это точно Дима — никаких сомнений.

Мне плохо. Мне по-настоящему жутко, так, как никогда не бывало. Я вся покрылась липким потом, у меня трясся подбородок. Я не знаю, о чем говорить с Димой. У меня нет сил даже глубоко вздохнуть, такое ощущение, что сердце обросло колючей проволокой, каждый вздох отзывался острой болью. Неудивительно, что люди перестают дышать, если дышать так больно…

Когда я прокручивала у себя в голове возможные варианты Диминой гибели и его чудесного спасения, я и не предполагала, что это может быть всерьез. Я даже мысли не допускала, что у меня состоится телефонный звонок с человеком, которого все, в том числе я, считают умершим. Это было настолько неприятно и жутко, что я не ощущала ничего, кроме могильного холода.

Наверное, я должна была ощутить прилив какой-то радости, очень удивиться, приятно удивиться, и испытать еще кучу положительных эмоций. Это ведь чудо, а на чудо реагируют именно так.

Я никак не ожидала, что вокруг все заволочет непроглядной тьмой.

— Ника, я понимаю, ты, наверное, в шоке, — услышала я. — В общем, я хотел позвонить и сказать тебе, что я жив.

— Спасибо, — только и смогла ответить я.

Меня затошнило, и я нажала отбой, чтобы Дима не услышал, как меня обильно вырвало прямо на шикарный ковер в отеле. Я в номере Брэдли одна. Брэдли ушел, я не знаю куда и не знаю, где все остальные.

После того как мы посмотрели видео, где Дима сказал, что он жив, мне срочно потребовалось переместиться в какой-нибудь номер, чтобы не рыдать на глазах у всех. Но не успели мы зайти в номер Брэдли, как меня зазнобило, будто температура враз поднялась до сорока градусов. Меня трясло так, что под одеяло я залезла при помощи двух мужиков — Джо и Брэдли — и сразу же впала в какое-то забытье. Помню, что Брэдли и Джо пытались меня чем-то напоить, но я отмахивалась от них, просила оставить в покое. И они все ушли.

И меня разбудил звонок Димы.

Сплюнув на пол противную жижу, я утерла рот простыней, нащупала на тумбочке сумку и отыскала сигареты. Мне срочно требовалось покурить. Но еще больше хотелось пить. Сигареты я нашла быстро, а зажигалку однозначно сперли, пока я спала. Я шурудила в темном чреве сумки здоровой лапкой, перебирая ненужные предметы, а сама думала, что же дальше будет?.. Пить хотелось нестерпимо, но пока я не прикурю, никакой воды. Да где эта чертова зажигалка, будь она трижды проклята?! Я вывалила из сумки все прямо на кровать и в куче фантиков и оберток (откуда у меня весь этот хлам?) нашла маленькую зажигалку. Чиркнул огонек, и я затянулась.

— А ведь обманывают, — сказала я вслух, — не успокаивают сигареты ни черта.

Я посидела, покурила и отправилась в ванную. Тщательно прополоскала рот, воспользовалась одноразовой зубной щеткой. Никакой тряпки в обозримом пространстве не наблюдалось, и рвоту пришлось убирать, используя туалетную бумагу и намоченное полотенце. Брэдли будет несказанно рад! Когда я закончила с уборкой, то решила принять горячую ванну. В баре обнаружилась бутылка вина за тысячу двести, к счастью, рублей, и я не раздумывая ее вскрыла — штопор лежал на подносе, около чайника и чайных пакетиков.

Брэдли вошел, когда я пела. Иногда я пою — и это лучше никому не слышать. Песни я выбираю самые непотребные, и людям это кажется очень странным. Например, в душе я всегда напеваю что-то из репертуара группы «Воровайки» или, на худой конец, «Поющие трусы». Но сегодня меня потянуло на музыку очень серьезную, на Любу Успенскую.

— Красивая мелодия, — сказал Брэдли.

— Чтоб тебя! — заорала я от испуга и тут же прикрыла груди и вся сжалась. — Закрой шторку немедленно!

Он смотрел нагло, я недоумевала, потом поняла, что Брэдли ни фига не понял, и повторила на английском. Он тут же сник, задернул шторку и сказал, что ждет меня в номере. Я ответила, что подождет, и поглубже зарылась в воду.

* * *

Спустя час мы сидели в ресторане и говорили. Я, Васька, Джо и Брэдли. Это был очень необычный разговор. Казалось, что с момента, когда мы собрались, чтобы обсудить выход посмертного альбома Джейсона МакКуина, и этой минутой прошло несколько месяцев, а на самом деле не прошло и пяти часов, из которых два я проспала.

Вася выглядел счастливым и смотрел на меня странно. Ему, видимо, было непонятно, отчего я сижу в трауре, когда нужно радоваться и веселиться. Объяснить толком я ничего не могла, но его настроения не разделяла. Зато его поддерживал Джо — он радовался и улыбался не переставая. Я догадывалась, что его эта улыбка связана не столько с тем обстоятельством, что Дима жив, а больше кое с чем другим, но точно я не знаю, поэтому говорить не буду. Брэдли был близок ко мне, он угрюмо молчал. А Васька с Джо болтали не затыкаясь.

— Блин, я представляю, что ему пришлось пережить. Ведь прошел год! — говорил Вася возбужденно.

— Это точно. Он заявил, что вернется на сцену, — энергично продолжал Джо. — Я думаю, он насобирал тучу материала за этот год. И это явно будут очень сильные вещи — с его-то эмоциональностью!

— Не сомневаюсь! Не могу дождаться, когда Дима приедет!

— Недолго осталось, он уже летит. Я думаю, завтра днем уже увидимся.

Я не ослышалась? Я положила вилку и нож на тарелку, салфеткой промокнула губы и спросила:

— Он летит в Россию?

— Да, — радостно ответил Вася и закивал для пущей убедительности.

— И чему ты радуешься? — спросила я. — Что тут произошло невероятного? И что, прилетит он, и что дальше? Что произойдет-то? Твои проблемы кончатся? Снова будешь бегать у него в помощниках, песенки писать развеселые?

Все это я говорила с лицом горгульи, прекрасно осознавая, что Васька ни при чем. Что его настроение совершенно не должно меня бесить. Но я бесилась! Видит Бог, я была готова взорваться. Меня бесило все. И сам факт, что Дима жив, и что он позвонил, и что он летит сюда, и что будет о чем-то говорить, и что они, Вася и Джо, дебилы, счастливы, словно увидели Деда Мороза, и что я сижу здесь и не могу понять, что происходит, и что Брэдли видел меня в ванной в неприглядной позе с выражением лица как у блаженной. Бесило все вокруг невероятно!

— Ника, ты чего? — спросил Джо.

Вася не помрачнел даже. У него немного сползла улыбка, но он не перенял мой тон и ответил спокойно:

— Ты вот уже выводов наделала. А ведь нужно его выслушать, поговорить с ним. И потом делать выводы.

— Мне не нужно ни с кем и ни о чем говорить, — ответила я, — с меня хватит.

— Утро вечера мудренее, — мягко проговорил Вася. — Вот увидишь, завтра утром все будет хорошо. Ты просто так восприняла эту новость. Это шок, это пройдет, Ника. Не дай себе сейчас раззадориться.

— Вася, отвали от меня, — грубо ответила я. — Мне не нужен ни психолог, ни друг, ни кто-либо другой. Я хочу забыть все и покончить с этим.

— Ника, послушай…

— Брэдли, а ты-то что вообще голос подал? — Я резко повернулась к нему и еле удержалась, чтобы не залепить ему пощечину.

— Ника, ты чего так злишься? — напрягшись, спросил Джо.

Джо грубить я не осмелилась, хотя очень хотелось. Вместо этого я встала из-за стола и сказала:

— Прошу меня извинить, но я покидаю этот сумасшедший дом, эту неправильно написанную пьесу. Мне более неинтересно участвовать во всем этом. Вася и все остальные тут собравшиеся, когда прилетит Дима, пожалуйста, не звоните мне и не пишите. Я не хочу его видеть. И вас всех тоже я видеть не хочу. Больше никогда. Надеюсь на ваше понимание. А ты, Брэдли, даже не поднимайся из-под своего плинтуса со своим этим удивленным лицом.

Лиза

В тот день она как обычно возвращалась домой в восьмом часу вечера, и настроение у нее было слегка приподнятое. Сегодня Лиза, наверное, поймала удачу за хвост — новая пациентка оказалась кладезем чувств. В этой женщине было столько любви и боли, что хватит на весь следующий сезон. Противоречивые чувства, которые в ней боролись за лидерство, были вызваны весьма драматичными событиями. Пока Лиза усвоила лишь одно: в жизни этой женщины одни гробы следовали за другими. Виноватых, казалось бы, нет. Но женщине почему-то было слишком просто пережить смерть родных и близких, ей зачем-то понадобилось отыскать в каждой смерти причину, которую вызвала она сама. Проблема здесь была глубже, чем просто убедить женщину, что она не виновата во всех этих смертях. Нужно было понять, почему она винит себя.

Лиза осторожно шла по тротуару, боясь поскользнуться и упасть. Несколько недель назад такое уже случилось, и она сильно подвернула ногу. Слава богу, ни вывиха, ни перелома не оказалось. Но было больно, и повторения ситуации Лиза не хотела. Поэтому она никуда не торопилась — Римма должна сидеть с Никиткой до девяти часов, они даже успеют поужинать перед ее уходом. А может быть, Римма решит не уходить сегодня и они вместе посмотрят «Фарго». Они обе любили этот телесериал.

Уже возле дома Лиза заметила странного человека, который ходил взад-вперед у ее подъезда. Уже достаточно стемнело, но фонари хорошо освещали его — высокий, очень худой, в красном пуховике, спортивных штанах и грязных кроссовках, зачерпывающих ледяную кашицу с нерасчищенного асфальта. Руки спрятаны в карманы, подбородок прижат к шее, шапки на нем не было. Парень был полностью лысый, и тяжелый снег оседал ему на голову водяными блямбами.

Лиза уже почти забыла, что такое бояться, но этот человек вызвал у нее панический страх. Ей захотелось развернуться и убежать куда глаза глядят. Но она не могла — дома были Никитка и Римма. Из подъезда вышел сосед — его звали Томас, он работал машинистом метро, был не женат и жил один. При встрече он вежливо здоровался с Лизой и всегда помогал отнести сумки, если они у нее были.

— Томас, — крикнула она.

Томас, пройдя мимо человека в красном пуховике, посмотрел в ее сторону и помахал рукой, остановившись.

— Добрый вечер, мисс Хадсон! Вы с работы?

— Да. Томас, могу я вас попросить проводить меня до лифта? Этот человек у входа меня пугает…

— Нет проблем. Идемте.

Вместе они зашли в подъезд, Лиза вызвала лифт и поблагодарила Томаса, пожелав ему легкой ночной смены. Он предложил проводить ее до квартиры, но Лиза отказалась, списав это все на неудобство, он ведь все же спешит на работу. Томас, видимо, и вправду спешил, потому что, едва двери лифта сомкнулись, Лиза услышала, как хлопнула входная дверь.

Возле порога валялась бита. Огромная, деревянная. Лиза хотела было ее поднять, но вдруг увидела на темном полированном дереве на той части, которой бьют по мячу, густую кровь, как будто ее немного высушили, прежде чем размазать. Она отпрянула, схватилась за дверную ручку. Дверь была не заперта. С колотящимся сердцем Лиза вбежала в квартиру. Свет был погашен.

Она включила свет в коридоре и кинулась в комнату к Никитке. Малыш лежал в кроватке, спокойной спал. Она потрогала сына, поцеловала его в лобик. Он был укрыт одеяльцем, которое Лиза купила в IKEA, но раньше на светло-бежевой ткани не было рисунков… Она отошла от света, чтобы разглядеть получше. Это тоже была, по всей видимости, кровь — огромное пятно густой крови, в самом центре — сгустки. Лиза в ужасе схватила одеяльце, отбросила на пол, осмотрела малыша — одежда у него была чистая, никаких следов повреждений. Она достала из шкафа чистое одеяльце, укрыла сына, вышла из комнаты и закрыла за собой дверь.

Если бы в квартире кто-то был, ее бы уже оглушили или еще что похуже. Наверное, прислужни Барона нашли ее и решили напугать. Но зачем? Они обо всем договорились же…

— Помогите… — донеслось из кухни.

Лиза осторожно заглянула в кухню.

— Римма?.. — спросила она тихо.

И тут увидела ее. Римма сидела за столом спиной к ней. Голову она положила на сложенные руки. Волосы были всклочены, блуза сзади пропитана кровью. Лиза включила свет, подбежала к Римме и закричала.

Голова женщины была разбита ровно посередине, тупым предметом — череп вдавлен в голову, отпечаток толстой части дубины был очень четкий. Лицо Риммы было багряным, оба глаза деформированы и навыкате. Она не могла моргать, шевелились на лице, судя по всему, лишь губы — еле-еле Римма шептала: «Помогите». На столе была размазана все та же густая, как кисель, кровь.

Лиза перестала кричать, достала телефон и набрала 911. А Римма вдруг встала и, не глядя на Лизу, пошла в комнату, высоко задрав подбородок, держась руками за стены.

— Римма, ты куда? Остановись! — закричала Лиза.

Римма словно не слышала. Но до комнаты она не дошла — упала посреди коридора и забилась в конвульсиях. Лиза подбежала к ней, села на корточки и заплакала — она не знала, что делать до приезда врачей. Она боялась даже смотреть на травму Риммы, не говоря уже о том, чтобы как-то помочь. Она попробовала придержать Римму, чтобы та не билась, но натуга мышц женщины была слишком сильной. Лиза подложила ей под голову свой пуховик и побежала успокоить проснувшегося от криков Никитку.

Когда врачи приехали, Римма уже не билась. Лиза боялась выйти из комнаты, боялась увидеть, что Римма умерла. Когда в квартиру позвонили, Лиза, не спуская ребенка с рук, осторожно обошла лежащую на полу неподвижно женщину и открыла дверь. Врачи влетели в квартиру и сразу заполнили собой все пространство. Они начали трогать Римму, поднимать ей голову, считать пульс, что-то делать еще. Лиза, захлебываясь слезами, стояла и гладила сына по голове, пока один из врачей не увел ее в другую комнату.

— Нужна срочная госпитализация, состояние критическое…

* * *

В госпитале Никитка уснул у нее на руках. Пока шла операция, Лизу разместили в комнате ожидания для родственников, где больше никого не было. Там была кроватка для ребенка, куда Лиза положила Никитку.

Около двух часов ночи в комнату вошел врач в синем халате. У него было красивое, мужественное, но очень усталое лицо. Он посмотрел на Лизу, ребенка в кроватке.

— Меня зовут Майкл Грант, я нейрохирург, — представился он. — Операция все еще идет, я вышел, чтобы сказать вам, что шансов очень мало, но мы будем бороться. Травма очень серьезная. Сейчас приедет полиция, вам придется ответить на их вопросы.

— Да, конечно.

— Это же не вы сделали с женщиной такое? — спросил врач.

— Нет! Конечно нет! Римма наша няня, она сидела с моим сыном, пока я была на работе. Я пришла, а она в таком состоянии… Возле двери валялась бита, а у подъезда был человек странный…

— Вот это все вы расскажите полиции. Мне нужно возвращаться.

Лиза села на скамейку и заплакала.

Приехала полиция, полицейские вели себя очень тактично и тихо. Никита не проснулся. У них было много вопросов, ответить на все у Лизы не получилось. Да, она знает Римму. Она работает няней. Нет, она не знает, кто сделал с ней такое. Нет, в последнее время Римма не говорила о врагах, недоброжелателях и прочих лицах, которые могут причинить ей вред. Потом Лиза описала человека, которого видела у подъезда, и рассказала Риммину историю с сыном.

— А вы знаете, как выглядит ее сын?

— Нет, я его никогда не видела.

Полицейские записали ее данные и обещали связаться с Лизой в течение следующего дня для уточнения информации. Они уже уходили, когда в комнату вошел нейрохирург.

— Ну что, доктор? — спросил один полицейский.

— Операция закончилась, пациентка в коме. Прогноз, увы, неутешительный. Мозг сильно пострадал, раздроблен череп, обширные гематомы… Мы сделали все, что могли, дальше только наблюдать.

Полицейские кивнули, попрощались и ушли. Врач подошел к Лизе.

— Вы как?

— Ужасно. Но у меня не проломлена голова.

— Езжайте домой, вы ничем не поможете. Вы оставили свой телефон в регистратуре?

— Да.

— Тогда езжайте.

— Хорошо.

— А где ваша сумка?

Лиза рассеянно огляделась. Она плохо помнила, как собиралась, кажется, кроме Никитки, она ничего и не взяла.

— Моя смена закончилась, я переоденусь и отвезу вас домой, — предложил врач. — Вы живете недалеко?

— На Семьдесят второй авеню.

— Дождитесь меня.

— Спасибо.

* * *

Ехали в тишине. Лиза боялась думать о том, что Римма может умереть. Она знала точно, что во всем виноват Барон и его цыгане. Еще одну смерть на душу принять готова, девочка моя?.. Она слышала эти слова так, как будто он говорил ей прямо в ухо.

— Я не хочу вас расстроить, но вам стоит подготовиться к худшему, — сказал Майкл, нарушив тишину.

— Она не выживет?

— Повреждения настолько сильные, что я не понимаю, как вы ее застали в сознании. Скорее всего, это было что-то между агонией и бредом. Не могу точно сказать, но такое бывает.

— Господи, какой кошмар! Римма такая хорошая женщина. Такая добрая, ответственная… У нее остался сын.

— Сын взрослый? — спросил Майкл.

— Он взрослый, но позаботиться о себе не может.

— Надо же… А что с ним? Инвалид?

— Нет, наркоман.

— Постойте, ее сын наркоман?

— Да.

— А вы сказали об этом полиции?

— Сказала. Вы думаете, он мог ее ударить?

Сказала и вздохнула. Ну до чего же прогнила ее черепушка, если, услышав эти слова от Майкла, она воспарила духом? Довольна, что, если Римма умрет, это будет не на ее совести?

— Понимаете, человек с тяжелой зависимостью способен на что угодно, лишь бы удовлетворить свое желание. Я повстречал очень много разбитых голов на своем рабочем месте, и большинство из них тем или иным образом связаны с наркотиками. Наркотики — это на самом деле очень большое зло. Вспомнить хотя бы историю этого артиста… Как его?.. Джейсона МакКуина. Помните?

— Почему вы заговорили о Джейсоне? — спросила Лиза, ее голос дрожал.

— Потому что парень пострадал из-за наркотиков. Потому что оказался не в том месте. Его отец в России был кем-то вроде детектива по расследованию преступлений по сбыту наркотиков, и на него нужно было нажать. Цыганский Наркобарон, если помните, взял в заложники всю его семью и убил всех, а парень смог сбежать. ФБР и российская полиция поместили его в программу защиты свидетелей, сделали из него артиста мирового уровня, чтобы спрятать. Хорошая идея, кстати. Хочешь что-то спрятать, спрячь на виду у всех. А потом кто-то слил информацию, и пришлось его убить, но это, оказывается, тоже была инсценировка. Но вы знаете что? Я реально поверил в то, что Джейсона убили тогда, на сцене в Москве…

Лиза тоже поверила. Когда услышала по новостям, что Джейсона МакКуина застрелили прямо на сцене спорткомплекса «Олимпийский», она закричала. Она кричала так долго, что у нее сел голос, а она продолжала выталкивать из своих легких воздух, загоняя его в себя быстрыми хриплыми вдохами. А потом лишилась чувств и проспала целые сутки. А когда очнулась, оказалось, что все правда. Сашу действительно убили.

Лиза видела по телевизору ту девушку, полную, с красивым лицом. Она была в белом платье и с белой накидкой на плечах. И хотя она была в помещении; накидка развевалась, трепыхалась, девушка слегка придерживала ее, словно позировала для всех этих фотографов, но это было неправдой. Репортеры сыпали вопросами, разрывали воздух вспышками камер, а она просто стояла и смотрела в сторону, не проронив ни слова. Она была в ступоре. А потом просто ушла куда-то и пропала навсегда. О ней Лиза больше не слышала. Как же ее звали? Вроде бы Вероника… Да, точно, Вероника. Только сокращенное имя, Ника, вот как.

Ее не удивили новости о том, что тело МакКуина никому не выдают. Наверняка его посчитали вещдоком или еще чем-то. Правоохранительные органы не менее беспощадны, чем Наркобароны, может быть, поэтому у них есть шанс когда-нибудь победить.

Но в тот день, когда убили Джейсона, Лиза поняла, что обречена. Если нашли его, найдут и ее и непременно убьют. И никто ее не защитит. Она должна была сбежать. Ей даже удалось поверить, что она и ее сын теперь в безопасности.

А сегодня, когда она нашла Римму, то вновь испугалась. Вспомнила, от чего бежала. Вновь вернулся страх, что ее выследили. Что в скором времени могут убить. А нейрохирург Майкл успокоил ее слабой надеждой, что, может быть, это все-таки Риммин сын-наркоман… Это ужасно, но Лиза надеялась, что это так. Она готова была молиться, лишь бы виновным в этом ужасном злодеянии был не Наркобарон, а сын Риммы. Если это ее сын, значит, Лизу не нашли. Значит, какое-то время она еще сможет пожить.

Машина остановилась возле подъезда. Лиза оглядела двор — никаких подозрительных лиц. Но идти домой было страшно. Вдруг тот человек ждет ее в подъезде? В квартире? Даже если это сын Риммы, он ведь может напасть и на нее…

— Это ваш дом?

— Да, мой, спасибо.

— Думаю, будет правильно, если я вас провожу до квартиры.

— Спасибо вам огромное, — улыбнулась Лиза от облегчения.

Майкл взял на руки Никитку. Лизу кольнуло неприятное чувство — Майкл был первым мужчиной после Арсена, который взял ее сына на руки. Но оно практически сразу ушло, потому что Майкл нес ее ребенка бережно и заботливо…

Если долго засыпать, может начаться что-то вроде сна наяву. Ты начинаешь видеть какие-то коридоры, по которым идешь быстро, ничего не боясь. Кто-то утверждает, что это ежедневный путь, который проходит наше сознание на пути в комнату, где хранятся сны. И от того, насколько мрачные будут эти коридоры, можно понять, сколько у человека неразрешенных проблем.

Ну так вот идешь ты себе, идешь, как вдруг — хоп! И оступился. Вроде бы пустяк, но все тело на мгновение сводит судорогой, ты вздрагиваешь и пытаешься проснуться, вернуться в явь, но тебя уже затягивает в эту комнату… Это и есть тот самый переход — комната найдена, добро пожаловать в сновидения. Иногда вход в сны легкий и простой — даже нет коридоров, просто какое-то движение — и все, начинается сон. А иногда блуждаешь по мрачным лабиринтам часами, пока, наконец, не набредешь на неожиданную дыру в половицах и не провалишься с застывшим криком на губах.

Примерно такое ощущение испытала Лиза, когда увидела, как ее ребенка несет Майкл. Вздрогнув, она перешла в ту комнату, где хранятся сны, дожидаясь своего часа. Только сейчас там был всего один сон, который промчался перед ее глазами за мгновение. Это был очень хороший сон, приятный, от которого внизу живота потеплело и захотелось жить.

Она видела этого мужчину — Майкла, он нес на руках маленькую девочку, совсем кроху. А возле него плелся обиженный Никитка, подросший, с растрепанными волосами. Вокруг пели птицы, смеялись дети, летали воздушные шары, пахло сладкой ватой, и все было залито солнечным светом. Где-то неподалеку крутилось «чертово колесо», на которое они не пошли, чтобы не напугать малышку, и поэтому Никитка был хмурый. Но они всегда везде ходят вместе, и, если мама с малышкой не пошли на «колесо», значит, не пошли и Никита с папой. Зато сейчас они все вместе купят сладкую вату и по бутылке газировки, это ведь хороший компромисс, Ник?..

Это было счастливое воскресенье, в котором они были семьей.

— Ох… Мне очень жаль, мисс Хадсон, но…

Лиза вырвалась из сна наяву. Они стояли у лифта, подъезд показался ей темным и мрачным, хотя таким не был, пахло могильной сыростью — прямо за домом рыли огромный котлован и морозный запах земли разносился на всю округу. Где-то вверху громыхал лифт, торопясь за ними. Майкл смотрел на нее. В руках он держал телефон, экран горел. На нем было сообщение, но Лизе не нужно было его читать. Она и так знала, что там.

Римма умерла.

— Она умерла?

— Мне жаль.

— Спасибо вам, вы старались. Спасибо. Давайте мне Ника, я дальше сама. Я и так задержала вас.

— Я уже тут, дело в трех минутах — я должен убедиться, что вы вошли в квартиру, заперлись и у вас все хорошо. Иначе не усну и буду переживать.

— Наверняка там полиция.

— Полиции там нет. Они все закончили и только потом приехали в клинику, они обычно так и поступают. Помните, они отдали вам ваши ключи.

Лиза этого не помнила. Но спорить не стала — ключи действительно были в кармане ее пальто, а значит, полиция ей их отдала. Только когда?..

Они зашли в лифт, сначала Лиза, а за ней — Майкл с Никиткой на руках. Она держала в себе слезы, не хотела плакать перед Майклом. От видения не осталось и следа — на нее снова нахлынула печаль. Как же было жалко Римму! Она была такой хорошей… Неужели ее и вправду убил сын? Так он отплатил матери за все, что она для него делала? Да ведь она даже не жила для себя, все только ради него…

Двери лифта открылись.

— Простите, не могли бы вы отойти, мне нужно выйти, — сказал Майкл кому-то в открытые двери.

Лиза выглянула. Лысая голова, красный пуховик.

— Это он! — закричала она.

Майкл молниеносно повернулся к Лизе, его глаза блеснули, он сунул ей Никитку, снова отвернулся и пинком отшвырнул мужчину. Тот взвыл:

— Где мама?!

Лиза выбежала следом за Майклом. Мужчины дрались, лысый орал, выпячивая глаза и широко открыв рот. Майкл ударил его кулаком по лицу, тот вцепился в его куртку и стал бить в живот своей лысой головой. Он не замолкал ни на минуту:

— Где моя мама? Где мама?!

— Ты убил ее! — заорала Лиза. Никитка заплакал. Лиза поставила его на пол, открыла дверь ключом, завела туда сына и выбежала обратно.

Сын Риммы держал Майкла за шею захватом руки, а другой рукой кулаком бил в бок. Лицо Майкла покраснело, на лбу вздулись вены.

У Лизы потемнело в глазах.

Она подлетела к дерущимся, впилась ногтями в лицо лысого и резко дернула вниз, точно так же она разодрала лицо Арсена. Лысый взвыл, ослабил хватку, Майкл осел на пол, а Лиза, не теряя ни минуты, начала пинать лысого в пах, царапать лицо. Он отклонялся, спрятав лицо в ладонях, она со всей силы толкнула его к перилам. Пока лысый пытался прийти в себя, Лиза со всего маха пнула его сначала в одно колено, оно подкосилось, потом — в другое. Парень упал на колени, плача жалобно, как ребенок. Она, разрываемая яростью, пнула его еще раз и пинала до тех пор, пока Майкл не остановил ее.

— Успокойся, все! Успокойся, он отключился! — сказал Майкл. Его лицо было багровым и в крови, он тяжело дышал.

Лиза села на пол и заплакала.

Захлопали двери — услышав, что все стихло, любопытные соседи вылезли из своих нор. Если бы не Майкл, то никто бы не помог. Риммин сын спокойно бы проломил им с Никитой головы, как поступил с матерью.

Одно хорошо — это не дело рук Барона.

Глава 7

Саша

Что я опять делаю не так?

В том, что я что-то делаю не так, я уверен на сто процентов. Почему? Да потому что все опять летит к чертям. Мне не нужны объективные люди рядом, которые скажут: чувак, у тебя беда. Нет, взгляда со стороны мне не надо, я и без этого знаю, что все идет не так, как надо. И, чувствуется мне, это только самое начало.

Не успел альбом выйти, как рухнул в продажах. Стремительно, как будто в него был заложен вектор самоуничтожения. Я даже опомниться не успел, а альбом уже вылетел из всех возможных чартов, и сижу я, одинокий дебил с провальным альбомом и рухнувшими надеждами. У меня не было ни ресурсов, ни связей, чтобы узнать, в чем конкретно проблема. Почему альбом, который ждали миллионы людей, не продается? Ребята из Supreme, лейбла наполовину принадлежащего Джо, били тревогу, писали письма и звонили ежедневно, требуя сделать хоть что-нибудь, но я был бессилен. Я просто не знал, что делать.

И на помощь пришел Джо. Я, как обычно, несчастный придурок, с кучей долгов и непродающимся альбомом, но как всегда горд и невозмутим, оказался в заложниках. У меня не было другого выбора, кроме как принять помощь Джо. Финансовую. Он не дал денег на рекламу, он не проспонсировал съемки клипа. Нет, он дал мне денег, чтобы я нанял менеджера. Реального менеджера, со связями и знающего свое дело. Из троих предложенных менеджеров я пригласил к сотрудничеству Уорена МакКэннохи, потому что он был единственным, кто знал о провале альбома еще до нашей с ним встречи, и сказал примерно следующее: «Это не проблема».

Это позже я понял, что один из методов работы МакКэннохи — убедить человека, что он знает, где выход и что нужно сделать, а потом, когда у него оказывался флаг в руках, он лихорадочно соображал, куда вести вслед идущих.

Правда, в моих делах он действительно смог найти решение.

Он сказал: первое, что должны сделать в Supreme, — отозвать продажи и заключить сделку с музыкальными магазинами о неразглашении тайны. А заключалась тайна в том, что альбом на самом деле не продавался. Его слили злоумышленники, мечтающие сбить продажи, и я понес убытки. Историю следовало раздуть как можно громче, чтобы люди просекли, что кто-то облажался и результаты его деятельности уже в Сети. И дабы добить злоумышленников и принести мне максимальные убытки, люди начнут скачивать альбом, а заодно расскажут о том, что они думают о песнях. Я сильно сомневался, что ажиотаж будет вызван, но две проплаченные статьи в журналах — и результат не заставил себя ждать.

Музыкальные порталы наперебой размещали эксклюзивные отрывки из треков (хотя что им мешало издать песни полностью — не понимаю), критики сыпали статьями, блогеры разбирали песни построчно. В результате мы получили шумиху, прессу, массу внимания и мнение людей об альбоме.

Мы выпустили sex revolution с пятнадцатью треками, девять из которых люди оценили как «песни низкого качества», а шесть — «хайп» — слишком раскрученные. Настало время для следующего этапа, а именно: рассказать о том, зачем это все.

Самое главное в работе — финансовая стабильность и социальная значимость. Удовольствие работа приносить не должна, но если случается — то повезло, но удовольствие — не самоцель. Если работать только в удовольствие, то вскоре деньги и социальная важность уходят на второй план, можно скатиться в глухое банкротство, зато абсолютно счастливым. Нет, всего нужно в меру, но главное правило состоит в том, что удовольствие от работы получать опасно. Именно поэтому Уорен заставил меня заняться тем, что было совершенно неинтересно и откровенно скучно: планированием деятельности.

Дни и ночи напролет мы думали о том, куда пойдем дальше, но никак не могли понять: а где взять на все денег? Требовалось снимать клипы, выступать на корпоративах и прочая, а денег не было. Не мог же я растратить все запасы Джо, тем более что отношения между нами складывались как нельзя хуже.

После того как появился Уорен, я совсем оторвался от жизни, никому не писал и не звонил, включая Джо, по отношению к которому мое поведение можно расценивать как откровенно хамское — взял деньги и свалил. Но контакты с ним вызывали бурю противоречивых эмоций — как будто смешали сгущенку с перцем и заставили съесть с наслаждением. Как обычно, я не знал, что делать с этим. Разбираться в себе у меня не было ни времени, ни желания. Это нужно сделать, я понимал, но не мог. И так же хорошо я понимал, что эта неразбериха будет заметать своим песком наши отношения, придавать им скрипучесть и недопонимание, но взять себя в руки и заставить наконец-то во всем разобраться — не было сил и времени. Передо мной стояли поистине глобальные задачи: продать альбом и спасти бизнес.

Джо, видимо, понял, что у меня не все в порядке с головой, и снова пришел на помощь. К тому времени я уже получил дом от правительства Штатов и устроил на первом этаже штаб-квартиру, в которой безвылазно сидел Уорен, ведя бесконечные телефонные переговоры с целью продать то, что продать было невозможно: меня. Джо приехал в гости. Он попросил Уорена оставить нас наедине и сам себе налил выпить, виски на два пальца, безо льда и колы. По его настроению и выбору напитка я понял, что дело плохо и сейчас будет разнос. Естественно, я боялся и его самого (ведь я не был честен с ним), и его решений (ведь они напрямую касались меня). Словно загнанный в угол зверь, я вжался в кресло, в котором сидел, и ждал, что скажет Джо. А он спокойно выпил свой виски и улыбнулся мне. Я был поражен и не смог выдавить ни слова.

— Проблемы? — тихо спросил он.

— Да, — признался я.

— Рассказывай.

И я рассказал — о том, что мы с Уореном дни и ночи напролет пытаемся продать хотя бы один концерт, ищем студию, чтобы перезаписать альбом, пытаемся найти спонсоров, но все без толку. Черт возьми, без толку! И я уже на грани отчаяния, ничего не получается, ничего не двигается и полный ноль.

— Уорен напрямую продает концерты?

— Нет, он звонит каким-то людям, хотя я не понимаю, почему бы не связаться напрямую с клубами, блин! Можно ведь предложить им выступление с дележкой кассы! То есть не за гонорар, а за процент со входного билета. Уже можно было бы попробовать и без денег выступить!

— И он не делает этого?

— Нет! Может, поменять менеджера?

— Погоди, а спонсоров он сам ищет?

— Нет! Ты понимаешь, что мы с ним работаем так же, как я бы работал один. Мы ищем людей и выходы, но сами не знаем, куда податься!

— А спрос?

— О каком спросе ты говоришь?! Даже Roberto уже никто не смотрит! Если у Уорена есть связи, то почему он их не использует?

— Потому что эта связь односторонняя, Дима, — ответил Джо. — И он все делает правильно. Давай-ка пригласим его и спросим, сделано ли самое главное?

Уорен вернулся в гостиную, с размахом кинул свое немаленькое тело на диван, отчего тот протяжно простонал.

— Сори, не рассчитал, — сказал он с виноватой улыбкой.

Джо улыбнулся и ему. Какой улыбчивый парень этот наш Джо. И что ему не сидится в Лондоне? Ну конечно, он зарабатывает деньги, чтобы я делал вид, что работаю. Круговая порука какая-то. И зачем ему это все?

— Уорен, как ты закинул удочку?

— Ну как обычно: сказал всем, что мы громыхнем вот-вот и поднимем ценник до нью-йоркской высотки.

— И как отклик?

— Нулевой.

— И что ты предпримешь дальше?

— Мы думаем.

— Мы?

— Ну да, я и Джейсон.

Видимо, в этот момент Уорен кое-что понял. Ну и я понял тоже. Я понял, кто в доме хозяин. Не скажу, что это было новостью — действительно, Джо спонсировал меня уже какой месяц, он вложился и в лейбл, и в компанию, которая сможет организовать турне, и покрыл все расходы на ближайшие месяцы. В общем, он сделал то, чего не делает никто. Но почему-то и я, и Уорен посчитали, что это в порядке вещей и наша цель — работать, а не достигать результатов. И если мне эта работа была неприятна и неинтересна, то Уорен кайфовал. Он рисовал схемы, продумывал стратегии, писал тезисы идей и занимался тем, чем заниматься нужно, но занятым людям некогда. Он планировал, а нужно было действовать.

В глазах Джо промелькнуло сразу несколько чувств, одно из которых я поймал для себя. Презрение. Это было чистое презрение, без примеси чего-то еще. Он меня презирал. В конце концов, я понимал, что эти деньги — это все, что у него есть. И помогает он мне не просто так. Все-таки что-то там точно есть, иначе все было бы по-другому. Он вложил свои деньги в эту отрасль не чтобы заработать, а чтобы помочь мне. А заработать — если получится. Но лучше бы, чтобы получилось. И самый минимум, который я обязан по совести и справедливости, — это показать, как сильно я стараюсь оправдать его ожидания. Этого может быть вполне достаточно, не говоря уже о том, что это реально может принести результат. А я тупо прожираю его деньги, занимаясь планированием.

Я опять все делал не так.

— Ну что я могу сделать для вас, дорогие мои… — сказал Джо так же тихо и спокойно. — Я позвоню одному человеку, который запустит слух о невозможности корпоратива. Вполне возможно, это не даст ровно никакого результата, а может быть, кто-то захочет, так скажем, запретный плод. Понятное дело, что нужно отказывать до предела, но, я думаю, Уорена этому учить не нужно.

— А у тебя есть такой человек?

— Держите меня, пожалуйста, в курсе.

И он ушел, не прощаясь и проигнорировав вопрос Уорена. Только кивнул мне, и мне показалось, что хотя теперь у него в лице не было ничего презрительного, но я был готов провалиться сквозь землю от стыда.

Иногда людям нужно знать, что они кого-то могут подвести, чтобы они этого не сделали. После ухода Джо я другими глазами посмотрел на Уорена, он уже не казался мне профессионалом. Если я буду работать вместе с ним в одном направлении, то зачем тогда он мне нужен? Ради связей, которые работают в одну сторону? Ну почему я не в состоянии дойти до таких простых истин сам, без помощи Джо или судьбоносного пинка? Ну что я за существо такое?

Уорена я уволил, а после сразу же позвонил Памеле и попросил ее о помощи: мне нужен был реальный человек, который будет работать. Который будет делать то, что я делать не могу. И не потому, что не хочу или не умею — я готов был освоить любое дело, — нет, просто я не мог быть своим директором.

Мои московские друзья на связь не выходили. Я знал, что там происходит какая-то трагедия, но дал им время все переварить. Я общался только с Васей, и то — по вопросам творчества. После того разговора с Никой я никому не звонил и не писал. Я не знал, что делать.

И Памела помогла, охотно и с радостью. Она дала мне номер телефона женщины по имени Моника, которой я позвонил не откладывая. Разговор с Моникой показался мне очень результативным.

— Я знаю, кто вы, мистер МакКуин, Памела меня предупредила. Я готова приехать к вам сегодня, после семи вечера, чтобы обсудить наше сотрудничество.

— Я буду вас ждать.

— Тогда до встречи.

И я кое-как дождался этой встречи! Нет, не нужно думать, что я ждал спасателя, который придет и заберет у меня из рук умирающего человека, чтобы взять ответственность за его жизнь на себя. Совершенно не так, я ждал опытного бойца, который подскажет мне, в каком направлении мы собираемся двигаться, а я решу — так все пойдет или нет.

Когда Моника приехала на огромном белом внедорожнике, я уже стоял у входа в дом, в нетерпении притопывая. Она погасила фары, долго собирала какие-то вещи и, наконец, вышла из машины. Огляделась. Увидела меня и помахала с легкой улыбкой. Между нами было метров двадцать, но даже на таком расстоянии я увидел схваченные артритом руки, натянутую шею и близорукую походку. Моника была в возрасте, причем далеко за пятьдесят. Но выглядела потрясающе — цвета слоновой кости деловой костюм, туфли на высоком каблуке, элегантная шляпка, руки в сетчатых белых перчатках держат элегантный клатч с небольшим логотипом ALLEGRO возле замочка.

— Рада с вами познакомиться, Джейсон, — сказала она и протянула руку.

Я побоялся крепко хватать и взял мягко, но ее рукопожатие меня сразило: такой мертвой хватки я не ожидал. Мои пальцы были прочно стиснуты в ладонях Моники.

— Внешность обманчива, не правда ли? — спросила Моника с улыбкой. — Ну что же, ведите в дом!

Мы прошли в дом, я предложил ей напитки, но Моника отказалась от всего. Она села в кресло и пригласила сесть меня. Она вела себя словно хозяйка дома. Мне было плевать, я не претендовал на собственность в этом участке, мне было нужно другое.

— Итак, я скажу вам, что знаю я. А вы скажите, так все было или нет. Первое, с чем вам не посчастливилось столкнуться после воскрешения, — это утечка в Сеть дебютного альбома. Конечно, это был не альбом, а демоверсии, но тем неприятнее, что в эту утечку были слиты и песни, в итоге вошедшие в финальную версию альбома. Очень жаль, но не критично. А вторая беда — это нечистоплотные лос-анджелесские организаторы, которые наобещали множеству компаний ваше выступление и организовать его не смогли, так как вы, как известно, на корпоративах не работаете, все верно?

Я был ошеломлен. Очень интересно получается: все мои неудачи и деятельность Уорена представлены как неуспешные попытки заработать на мне.

— Моника, я бы хотел прояснить несколько моментов…

— Джейсон, будем считать, что ваш ответ «да». Итак, что мы можем сделать дальше. Вариантов два. Первый — все, что я сказала, — чистая правда, и сейчас нам нужно что-то делать в рамках сложившихся условий. Людей обижать нельзя и, первое в первом: нужно выпустить новый сингл, совершенно не тот, который оказался в слитых песнях; второе в первом — на корпоративы, хотя бы на пяток, согласиться нужно. Таким образом мы покажем сразу несколько лояльностей: фанатам — что мы помним о них! — и людям, которые хотят видеть вас на своем мероприятии. Ну и третье в первом: надо бы уже сказать людям о предстоящем туре, я понимаю, что у вас все в тайне, но хотя бы в общих чертах мы осветить это должны — количество городов, название и примерный бюджет шоу, чтобы поклонники знали, чего ждут. А второй вариант — вы так же и по-прежнему будете делать то, что делаете, и делать так, как знаете. Но тут, увы, без меня.

Я был шокирован. Я должен выпустить сингл, который еще не написан и не продуман, короче, который «не» во всех его проявлениях. И не должен отказаться от корпоративов, на которые меня не звали. Должен рассказать о туре, который даже еще не придуман и не спланирован. А еще я должен снять клип на деньги, которых у меня нет. И все это — в ближайшее время при помощи любезной Моники.

— У меня только один вопрос, Моника. Как?

— Как?.. Простите, Джейсон, ради бога, это опять этот неугомонный Алекс. Я должна ответить, простите.

Я думал, она выйдет или попросит выйти меня, но нет. Она достала жужжащий телефон из своего клатча ALLEGRO и включила FaceTime.

— Привет, Алекс!

— Моника, дорогая, ну скажи мне, что все получилось! — взмолился кто-то на том конце, не видимый мне, но зато хорошо слышимый.

Моника округлила глаза и ответила почти с отчаянием в голосе:

— Алекс, дорогой, ты ведь знаешь, что я готова сделать для тебя многое! Но это — никак не могу! У Джейсона очень много дел, у нас съемки просто не прекращаются, идет подготовка к туру, а тут еще слили демки, черт их побери! Там целых шесть песен почти в оригинальной обработке! Мы все в шоке! Он никак, слышишь, никак не соглашается! Я вот прямо сейчас у него дома, пытаюсь его уговорить, но он просто без сил! Едва ли…

— Моника, прошу тебя, дай мне самому с ним поговорить!

— Алекс, ну я не могу… Хотя подожди, вот он пришел. Давай, может быть, ты сможешь убедить его? Джейсон, — она обратилась ко мне, не кладя телефона и не поворачивая его в мою сторону, — снова звонит Алекс, организатор того корпоратива, помнишь, я тебе рассказывала? Да что я говорю, конечно, помнишь, я талдычу тебе об этих классных ребятах каждый божий день! Очень просится с тобой поговорить, ты сможешь уделить ему минуту?

Я кивнул, не понимая вообще ничего. Но решил довериться ей. Моника нажала на экран, видимо поменяв камеру на внешнюю, и я услышал:

— Джейсон! Здравствуйте! Я Алекс! Вы прекрасно выглядите! Прошу вас, Джейсон, согласитесь на один концерт, всего полчаса. Они очень хотят видеть вас у себя на празднике! Эти ребята — единственные, кто делает настоящие вещи! Они творят поистине добрые дела и устраивают корпоративные мероприятия один раз в три года, а ежегодно жертвуют сэкономленные деньги в детские дома и благотворительные фонды. И в этом году, на двадцатилетие своей компании, они очень просили вас, всего на полчаса! Полчаса прекрасных песен — и все! Это действительно ценные люди — каждый из них! Я очень прошу вас сделать исключение ради них! Очень!

Мне даже не нужно было менять угол зрения, чтобы увидеть, как Моника машет головой из стороны в сторону.

— Алекс, спасибо вам за предложение, но я вынужден отказаться.

Моника снова нажала на экран и сказала:

— Алекс, прости, я сделала все…

— Я понимаю, — удрученно ответил он, — но у меня нет альтернатив. Они сказали — или Джейсон, или мы не устраиваем ничего…

— Алекс, прости. Хочешь, я попробую договориться на Леди Гагу?

— Нет, они не хотят никого. Ну что же… Всего вам хорошего! До свидания, Джейсон! Жду ваш альбом!

Моника отрубила связь.

— Что это было? — спросил я.

— Алекс очень талантливый организатор, он один из немногих, кто действительно может устроить любое мероприятие. Ему совершенно нельзя отказывать, потому что к нему всегда можно обратиться даже с самой дикой просьбой, и он это сделает. Это как естественная монополия: связи Алекса необозримы, возможности неисчерпаемые. Но почему я говорю, что он талантлив — он никогда ничего не берет силой. Перед ним просто невозможно устоять. Да и не хочется, ведь он всегда предлагает справедливые решения. За ваш концерт, Джейсон, корпорация Grow готова заплатить двести пятьдесят тысяч долларов. Я считаю, это очень хорошее предложение и на него стоит согласиться.

— Но как?!

— Достаточно просто. Grow занимается очень хорошим делом: они пишут программы для медицинского оборудования, при этом их босс — заядлый любитель бренда Allegro и ваш ярый поклонник со времен Roberto, хотя, увы, других времен еще и не было. Ну вот, на этой неделе была вечеринка в честь дня рождения этого самого босса, где почетная гостья Памела Аллегро заявила, немного обиженно, что вы отказались от участия в рекламной кампании новой коллекции из-за чрезвычайной занятости. Он тут же поинтересовался — а есть ли возможность пригласить вас на их мероприятие, которое состоится через две недели? Ведь вы, наверное, заняты концертами? На что Памела ответила категорическим отказом, так как знает: вы отказались выступить у нее самой на дне рождения и отказали ее подругам, несмотря на ваши теплые отношения. Мужчину это задело, он, видимо, подумал, что Памела приглашала вас бесплатно или маленькими деньгами, и он связался с Алексом и предложил сразу двести пятьдесят тысяч, что в вашем случае весьма неплохие деньги. А если взять за основу реальность — то просто баснословные. Алекс, понятное дело, позвонил Памеле с вопросом — а как вы нашли людей Джейсона? Ведь в «Коннор Дистрибьюшн» больше никто отношения к вам не имеет. И Памела дала мой номер. Мы с Алексом давно знакомы и верификацию проходить было не нужно. Хотя я знала, что, если не покажу вас ему, он через несколько дней появится у вас под дверью, чтобы лично убедиться в отказе. И получится шоу. Поэтому я приехала.

— А разве вы приехали не для того, чтобы обсудить условия нашего сотрудничества?

— Я думаю, у нас с вами нет никаких разногласий, верно?

— Ну да, я просто не понимаю, что делать дальше.

— Джейсон, все, что вам нужно делать дальше, — это организовать свою жизнь так, чтобы в ней было место для записи новой песни, съемки клипа и пяти выступлений. А все остальное предоставьте мне. Через два дня я приеду вновь и представлю вам график нашей работы, с которым вам придется согласиться. Но я обещаю вам, что, после того как мы минуем критичный момент, график будет составляться с учетом ваших пожеланий. А пока мы этого позволить себе не можем. Ведь это наша работа, а не развлечение, верно?

— Верно.

— Тогда на этом я вынуждена с вами попрощаться, увидимся через два дня. И пожалуйста, не пейте больше, выглядите не очень.

* * *

Моника позвонила ровно через два дня, в понедельник. Она назначила время встречи и спросила, как я живу. Я ответил, что живу хорошо, но мой ответ ее не устроил, поэтому она начала задавать уточняющие вопросы: что я сегодня ел, что пил, чем занимался. Не чувствуя никакого дискомфорта, я рассказал, что проснулся в половине одиннадцатого, принял душ, позавтракал овсяной кашей и до ее звонка читал роман Доны Тартт. Сейчас снова приму душ и буду ждать ее приезда. Она ответила лаконично: «Понятно» — и отсоединилась.

Приехала Моника в шестом часу вечера, элегантная и деловая. На ней был брючный костюм светло-бежевого цвета, воздушная блуза, скованная плотной жилеткой. На руках, как и в прошлый раз, перчатки в сеточку, но в цвет костюма и, кажется, немного короче, чем прошлый раз, — резинка перчаток едва доходила до запястий.

Мне было слегка некомфортно рядом с ней, и я даже хотел было надеть рубашку и брюки, понимая, что она опять приедет при полном параде, но решил, что поздно метать икру. Она видела и меня, и мою одежду, то есть понимает, как я привык одеваться. И если я внезапно сменю джинсы на брюки, а футболку на рубашку, это будет выглядеть глупо, как будто я хочу соответствовать ее стилю или подражать ему. Или это полная фигня? В общем, в голову лезли разные мысли, мало имеющие общего с тем, ради чего Моника приехала. И я выкинул их из головы.

Она вручила мне график, в котором было около двадцати пунктов. Я прочитал его. Сказать, что я был удивлен, явно мало — я снова был шокирован. В графике было восемь концертов, три сессии в студии звукозаписи и столько же в производственной студии с фотографом Ниром Стайлом. И четыре пункта с пометкой «ежедневно до начала тура» — занятия с Тимом Сноурдом, с 9:00 и до 13:00 и с Полиной Русовской, с 13:00 до 15:00.

— А что это за занятия с Тимом Сноурдом и Полиной Русовской? — спросил я.

— Это ваш фитнес-тренер и преподаватель вокала. На занятиях с Тимом вы будете работать в тренажерном зале, а с Полиной — возле фортепиано. Вам нужно снова прийти в форму как в плане физического состояния вашего тела, так и вокально. Работать придется очень много, потому что и Тим, и Полина согласились выполнить нашу задачу с учетом вот таких нагрузок, ежедневных. Я думаю, мы справимся.

Я кивнул, но не согласился. Что значит прийти в форму? Я в отличной форме как физически, так и вокально. У меня нет песен, в которых нужны супервокальные данные, мои песни может петь даже хор пьяненьких, в них все просто и легко. А физически… Да, я немного прибавил в весе, килограммов пять, но они легко уйдут с началом активности, это не критично. Тем более природа наделила меня красивым телом, лишний вес на котором выглядит не как на расплывающемся снимке, а в виде уплотнения и выделения рельефов.

Но спорить с Моникой я не стал.

— Первый корпоративный концерт у вас через две недели, мы на нем выступаем с балетом. Я созвонилась с мисс Тони, с которой вы уже работали, и мы договорились, что она выделит вам тот же состав танцоров, так что работать будете в прежнем режиме. И, кстати, если вам будет удобно работать с ними, мы можем заключить контракт с мисс Тони, она ни в коем разе не причастна к вашей травле в «Коннор Дистрибьюшн» и сейчас практически не имеет с ними контактов. Программа должна длиться ровно полчаса, и ни минутой меньше. Можно — больше, но меньше — никак.

— А что я буду петь?

— Это решать вам, Джейсон. Я могу только помочь советом.

— Это было бы весьма кстати.

— Я бы отказалась от каверов вообще и включила в программу несколько новых песен. Давайте посмотрим, что у вас есть, и выберем те песни, с которыми можно работать. Насколько я понимаю, концертные версии есть у всех песен?

— Нет, только «минусовки» есть у всех, а концертные — у Roberto, Cruel Love и This World[1].

— Так, а какие еще песни люди оценили как хиты?

— Roberto, Cruel Love, Better Than Love, This World, Berlin и Sexual Revolution[2].

— Ну, стало быть, можно исполнить их. Самую зажигательную песню на финал, а начать можно с Roberto, так как это баллада и лучше такими песнями не завершать. И нам нужно еще семь песен, я правильно понимаю? Из тех, новых, которые люди забраковали, можно выбрать несколько и переработать?

— Моника, вы так легко говорите. Взять и переработать! Да я не умею ничего из этого! Ни выбирать, ни перерабатывать!

— Джейсон, я ваш менеджер, а не продюсер. Вы сами выбираете свой жизненный путь и творческие инструменты. Я могу лишь посоветовать. Поэтому предлагаю следующее: сегодня у нас будет рабочая ночь, я еду домой и слушаю альбом, и вы делаете то же самое. А утром мы встречаемся и говорим друг другу, что нас задело, а что смело можно отложить в сторону. Такой вариант вас устроит?

— Договорились.

* * *

Моника приехала в семь утра. Ее звонок разбудил меня, я вскочил, как укушенный, и понесся открывать дверь. Я спал в гостиной, потому что всю ночь слушал альбом. Вокруг дивана валялись исписанные листки, я отмечал плюсы и минусы каждого прослушанного трека.

— Я вижу, ночь прошла плодотворно, — улыбнулась Моника, входя в дом и оглядывая мой беспорядок. — Я бы приехала после всех ваших занятий, но тогда у меня будет еще меньше времени, поэтому простите за столь ранний визит.

Вот черт! Сегодня же с девяти утра у меня занятия с Томом или Тимом, как там его правильно? А потом еще Полина… Черт возьми!

— Да, проходите, Моника, все в порядке. Мне нужна минута, располагайтесь… Хотите кофе?

— Да, я хочу кофе и приготовлю, пока вы будете заниматься собой. Позволите воспользоваться вашей кофемашиной?

— Конечно, чувствуйте себя как дома.

Я сделал все утренние дела, какие хотел сделать, и вернулся в гостиную, которая теперь выглядела чистой и аккуратной. Моника прибралась, собрав все исписанные листки, и теперь они, плотно прижатые друг к другу, лежали стопкой перед ней. Сама Моника, оттопырив мизинец, пила кофе.

— Джейсон, я просмотрела ваши записи, оказывается, у нас с вами практически схожи вкусы, это хорошо, значит, я не побоюсь выразить свое мнение.

Я сел на высокий стул около нее, Моника передала мне чашку кофе, едва в нее упала последняя капля из носика кофемашины, и приступила к разбору полетов. Она нещадно критиковала все, что было ниже песен-хитов, и в результате мы пришли к тому, что, кроме шести песен, у меня нет ни единой, заслуживающей внимание. К такому же выводу пришел и я, правда, дал слабую надежду песне Time to Kill[3], но Моника отвергла и ее.

— Эта песня с налетом безысходности, Джейсон, — пояснила она. — От нее пахнет нафталином… Или нет, знаете, этот страшный запах давно заброшенных и никому не нужных вещей? Вот что прорывается в нос, когда начинается эта мелодия.

— Хорошо, забросим эту песню в долгий ящик. Какие у нас есть варианты?

— У меня с собой несколько весьма неплохих текстов, и я бы хотела попросить вас с ними ознакомиться. Если вы не возражаете, конечно. Я понимаю, у вас есть свой автор, но сейчас нет времени обсуждать с ним идеи новых песен, а здесь, у меня в папке, все уже готово.

— Давайте ваши варианты.

Моника передала мне тексты в картонной папке, я тут же уткнулся в них. Всего текстов было пять — Police Voice, Black October, Simple Motion, Levitation и Someone against[4]. Мне не нравились ни названия, ни смысл, который авторы вложили в тексты. Мне не нравилось абсолютно все, это были чужие тексты, чужие мысли и все чужое. Но ничего другого у меня не было, а Моника права, это здесь и сейчас, и это куда лучше, чем вообще ничего.

— И к ним есть музыка?

— Ко всем, кроме Someone against. Но к этой песне есть мелодия, и автор записал ее на диктофон. Запись у меня есть, с собой.

— Включите, пожалуйста.

— Конечно.

Моника нашла запись на телефоне и включила ее. После нескольких секунд треска и шуршания раздался женский голос, который очень бодро и быстро стал начитывать куплет, не опираясь ни на какой аккомпанемент, только изредка, в моменты перерыва слышались удары пальцев по столешнице. Кусок перед припевом меня поразил — невероятно мелодичный, красивый и спокойный, как будто готовил нас к тому, чтобы окунуться в припев, судя по всему, динамичный. Но я ошибся, на припеве автор внезапно снизила темп, уделив много внимания растяжкам, паузам и вздохам. И перед вторым припевом женский голос красиво растягивал, словно заводя, а потом она резко снижала темп и медленно, словно во сне, она пела про то, что ей плевать, что кто-то против, ведь она любит — и это главное, самое важное и самое нужное, а остальное пустое, и пусть идут ко всем великим херам все те, кто против. Бридж был похож на какое-то сумасшествие, в нем сочетались резкие звуки, выкрики, бешеные отстуки по столу, мне показалось, что я услышал, как от всех «уфс-пуфс-чвакс» брызгала слюна. Когда это, наконец, окончилось, два удара пальцами, и я чуть не упал со стула — припев, знакомый, мелодичный, медленный, вдруг сделался невероятно быстрым, динамичным и повторился аж трижды, и каждый раз — все быстрее и быстрее. При этом внезапно возник хук — то, за что цепляется мозг каждого слушателя — sa-sa-someone against, он повторился бесчисленное количество раз, и я тут же представил, как под хорошую электрику все это прекрасно споется, как взорвется мозг слушателя, хук зацепится в нем и останется на очень долгое время.

— Я в восторге, — сказал я искренне. — Это похоже на хит.

— Мне тоже очень нравится песня, — ответила Моника с улыбкой. — А еще больше вам понравится то, что эта девочка совершенно никому не известная автор текстов и у нее настолько невелик запрос на песни, что мы можем купить штук сто подобных.

— Остальные тоже написала она?

— Нет, здесь разные песни, я хотела показать вам нескольких авторов.

— А что еще есть у нее?

— Она высылала мне на почту еще две работы, правда, без текстов, а в виде записанного на диктофон исполнения песни… Ага, вот они, первый трек Keep Dance[5].

— Включайте скорее!

— Есть, сэр!

В этом треке не было долгих тресков и оглушающих шуршаний, сразу голос, вещающий о том, как все вокруг рушится, проваливается в небытие. Мол, если взглянуть на наш мир и сегодняшний день непредвзято и объективно, то все, конечно, хреново. Социальная тема, очень неплохо — автор пела в весьма приятной манере, куплеты в виде речитатива, потом предприпев, мелодичный и легкий, а далее — припев, правда, в этот раз состоящий только из распевки букв «ооо». В предприпеве нотка оптимизма — даже когда все плохо, всегда найдутся люди, которые смогут просто танцевать под музыку, которая играет у них в голове. Дважды предприпев не предвещал ничего хорошего, так как толком припев не звучал, а вот после бриджа (где перечислялись все отвратительные события последнего времени — башни-близнецы, война в Ираке, антигомосексуальные законы и так далее), в финальном припеве вместо распевки «ооо» она взорвалась динамичным позитивным припевом.

Третий трек назывался Bring the Action[6] и являл собой полноценный клубный трек, суть которого сводилась к тому, что если уж ты зашел в клуб, то имей совесть и танцуй, а не пялься на людей, которые отдыхают на танцполе.

— Мне нравятся все три! — сказал я.

— Отлично. Сара будет довольна.

— Ее зовут Сара?

— Да, Сара Фил, молодая девчонка, живет в Чикаго, работает, кажется, в «Макдоналдсе». В общем, ничего общего с тем, чем она по-настоящему может заниматься.

— Ну да, судя по всему, в голове у нее настоящая лаборатория творчества.

— Я отдам тексты в мастеринг, и обсудим сегодня вечером то, что нам скажут, хорошо?

— Договорились.

— А вот и Тим уже подъезжает, — сказала Моника, выглянув в окно. Я последовал ее примеру и увидел, как у моего дома припарковывается красный кабриолет, за рулем которого сидит мускулистый парень в солнцезащитных очках. Как он выходит из авто, забирает с заднего сиденья огромную спортивную сумку и направляется к двери.

— И мне пора. — Моника встала, собрав бумаги со стола. — Созвонимся после ваших занятий, у меня уже будут новости из студии.

В целом занятиями я был доволен. Тим оказался парнем вежливым и прекрасно знал, с кем работает — с человеком, который до сего раза никогда не занимался фитнесом с определенной целью. В этом плане ему было бы легче работать с человеком с лишним весом, ведь тот имел цель увидеть результат и оценить его сам, а в занятиях со мной результат могли увидеть только люди, специально всматривающиеся в рельефы моего тела. Я же не понимал, к какому результату должен прийти. Мы делали приседания, отжимания, качали пресс, скакали через скакалку и танцевали странные танцы. К концу двухчасовой тренировки я едва мог двигать руками от бессилия. Тим не стоял надо мной истуканом, он выполнял все упражнения вместе со мной, в единый такт. Правда, он совсем не устал, видимо, эта нагрузка была для него несущественной.

Мисс Полина, которая просила называть ее просто Полей, имела русские корни в глубоком, то ли пятом, то ли шестом колене. Ее предок эмигрировал в Америку в начале 60-х годов позапрошлого века и завел традицию называть первую дочь в семье русским именем, так сестра Элизабет и Джоанны стала Полиной. Она никогда не бывала в России и языка не знала.

— Я знаю, что вы из России, и, если вы позволите, расскажу вам о некоторых особенностях исполнения песен здесь, в Америке, — сказала она в начале занятия.

Я, конечно же, позволил. По сути, Полина — первый человек, который разрешил мне прикоснуться к тайной, закулисной жизни шоу-бизнеса, в котором я уже вертелся.

— Самое главное отличие — это исполнение «вживую». Если при каких-либо обстоятельствах вам предложат исполнить песню под стопроцентный плюс, то есть просто раскрывать рот под фонограмму, знайте: вас хотят подставить. Вас хотят очень жестоко подставить и растоптать. Если вы согласитесь на такое, то не отмоетесь от позора никогда в жизни. Исполнять песни «вживую» нужно только «вживую». Допустимы: бэк-вокал в записи, усиливающие эффекты, механические голоса, в общем, все то, что никоим образом не вливается в ваш микрофон. Если вы последуете этому правилу, то у вас будет все в порядке. Однако выходить на сцену с нераспетым голосом — еще одна ошибка, которая присуща новичкам. Мы с вами разучим хорошенькую песенку, и вы будете петь ее перед каждым выступлением, независимо от того, присутствует ли в это время в вашем пространстве посторонний человек или нет. Это — ваша обязательная гимнастика, дань уважения зрителю.

Я внимательно ее слушал, а Полина продолжала:

— Второе правило, но не по значимости, а просто потому, что я вспомнила о нем во вторую очередь: никогда не исполнять последний припев так же, как исполнены первые два-три, в зависимости от того, сколько в песне припевов. В последнем припеве нужно и важно показать надлом, эмоцию, прорыв, что угодно! Главное, спеть иначе, чем пели до этого. Третье правило, опять-таки, не по значимости. Оно тоже очень важное — чем меньше схожесть мелодии припева со студийной записью, тем лучше. Студийную запись люди послушают дома, в Интернете, да когда им захочется. А вас они пришли не только посмотреть, но и послушать — вы должны показать им, во-первых, классный вокал, а во-вторых, нечто новое даже в том, в чем они этого и не ожидают, то есть в давно известном. Понимаете?

Да, это я как раз очень хорошо понимаю. Я, честно признаться, по своей глупости и наивности всегда считал, что артисты немного путаются и поэтому никогда не могут спеть точно так же, как в оригинальной записи. Или не путаются, а просто не могут — ведь это непросто! Далеко не всегда в музыке присутствует мелодия песни, чаще мелодия — это только голос. Больше того, если и мелодия и голос будут в одну мелодию, то получится хор из коровника. Запутаться в инструментальной версии песни куда проще, чем кажется. Да что говорить, достаточно включить любую инструментальную версию известного хита и попробовать хотя бы указать на момент, где начинается припев. Это очень сложно. Однако, когда я увидел, что и Мадонна, и Элтон Джон, и другие мастодонты не могут справиться с текстом и исполнить песню так же, как когда-то записали в студии, я догадался, что это не просто так, это намеренно! Да, это делается специально: это новое дыхание в давно известном. И это прекрасно!

Занятия с Полиной принесли мне массу удовольствия. Она мне чем-то напоминала Нику, и я был рад общаться с этой молодой женщиной, осталось ощущение, что я как будто встретился с дальним родственником близкого друга.

* * *

Студия, в которую меня привезла Моника, располагалась в подвальном помещении какого-то кинотеатра. Мимо сновали люди, и мне было весьма некомфортно пробираться по задворкам цивилизации в солнечных очках, несмотря на сумерки, но выхода иного не было: пока мы ехали, я имел неосторожность высунуться в окошко и получил с десяток визгов вроде «Это Джейсон!» и бегущих вслед за машиной людей.

Моника на своих каблуках довольно резво одолела железную лестницу высотой в добрых три метра и уже шагала по узенькой тропинке, распинывая увесистые листья подорожника. Я застрял на лестнице — мои огромные кроссовки не умещались на ступеньке, а габариты тела были явно великоваты для лазанья — бедная лестница содрогалась и стонала как истеричная. В листьях подорожника я запутался и чуть не рухнул в кусты, но меня спасла Моника, тонкой ручонкой крепко вцепившись в мое плечо и удержав от падения.

— Нашего мастера зовут Лари, и он не очень любит свет, а также терпеть не может разговаривать. Поэтому говорим поменьше, больше внимаем тому, что он показывает. Стесняться Лари не нужно, потому что это наш парень, но, еще раз повторюсь: говорить он не любит вообще, а уж тем более не по делу.

В студии, то есть в небольшом помещении, было темно, и только свет от лампочек на микшерах да свет от экранов трех мониторов освещали эту комнатку. Лари был просто необъятным. Он восседал в огромном кресле и, когда мы вошли, даже не повернулся от своего экрана и светящихся пультов. Моника усадила меня в кресло возле Лари, а сама привалилась к спинке моего кресла.

— Короче, материал я обработал, включаю, — сказал Лари удивительно красивым и глубоким голосом. — Это Someone against.

Когда он включил музыку, я понял это сразу. Мелодию, которую создала Сара, я узнал только лишь потому, что помимо слов она вплетала еще и элементы музыки, отчего верхний слой песни, который слышит ухо в первый раз, был узнаваем. Всегда на первом месте вокал, и крайне редко бывают вкрапления музыки прямо в тексте (за исключением проигрышей). Поэтому, если включить инструментальную версию, слух не распознает даже самый громкий хит, пока не услышит проигрыш или любое другое место, не перекрытое словами.

— Пишем? — поинтересовался Лари, когда трек закончился.

— Джейсон, вы готовы? — спросила Моника.

— Да, можем записать. Только у меня с собой текста нет, а я не помню наизусть.

— У меня все с собой, — успокоила Моника.

И правда, из сумочки появилась та самая папка, и у меня в руках оказался листочек с текстом песни Someone against. Я поозирался в поисках «аквариума», но не обнаружил его, а тем временем Лари что-то мучительно извлекал из-под стола. Когда я увидел, что именно, то нервно сглотнул.

Это был микрофон. Точно такой же, в который я записывал свои треки в студии «Коннор Дистрибьюшн».

— Начнем с куплетов, — сказал Лари, поставив микрофон передо мной и передавая мне наушники.

Я посмотрел на Монику, но та лишь развела руками.

Ну что же, о’кей, сделаем как вам угодно.

Я надел наушники и взял текст в руки. Сара пела свою песню весьма своеобразно, и как мне все это повторить? Мы с Васей всегда придумывали, как должна звучать песня, и повторять за другими я не умею. Да, научусь, но вот так — сходу?!

А между тем у Лари все было продумано. Мне в уши он включил уже знакомый треск и шорохи, а потом первый куплет, исполненный Сарой под музыку, сведенную Лари. Я попросил его включить еще раз, на что Лари мне ответил, что первый куплет будет на реверсе ровно десять раз, обычно этого хватает, чтобы запомнить. И занялся своими делами, а я принялся слушать.

Когда мы вышли из студии, я был в полном шоке. Мало того что мы записали песню Someone against, так сделали это невероятно быстро — не прошло и двух часов. Так я работать не пробовал ни разу. Лари сказал, что демоверсия трека будет готова уже к вечеру, а финальную версию после всех пожеланий и замечаний он подготовит в течение двух-трех суток. Он дал мне свою визитку и попросил все заметки бросать на электронную почту, обязательно в теме письма указывая название трека, к которому относится заметка.

— Ведь треков будет много, — пояснил он.

* * *

Второе занятие с Тимом было невыносимым. У меня болело все: руки не сгибались, ноги не шли, в шейных позвонках образовался песок, и при повороте головы, казалось, раздавался скрип. Я с ужасом представлял, как буду качать пресс, если даже сесть без стонов не могу!

Тим рассказал мне то, о чем я знал еще со времен работы с мисс Тони: это всего лишь молочная кислота, ее нужно разогнать — и все будет хорошо.

Как легкая разминка переросла в вакханалию, я не заметил. Но вот мы уже делаем третий подход приседаний, а впереди безумных сорок минут работы со скакалкой. Когда Тим, удовлетворенный моими стонами и пóтом, удалился, я принял душ и хотел было выпить кофе, но в дверь уже звонила Полина.

Мне нравилось работать с нотами, смотреть на их интересное расположение и извлекать из молчавших клавиш мелодию. А вот во второй части урока — застопорились. Видимо, вчерашняя запись давала о себе знать: я не мог выдавить из горла связанной мелодии, голос пропадал на первых трех секундах пения. Полина вооружилась длинными спицами, надела латексные перчатки и полезла мне в рот.

— Воспаление. Небольшое, но это вещь опасная. Вы вчера перетрудили связки?

— Да нет вроде, мы записывали песню…

— После распевки?

— Ну, это было сразу после того, как мы с вами позанимались, больше я не распевался.

— А песня вокально сложная?

— Я бы не сказал.

— Сколько времени вы работали?

— Часа два.

— Два часа?! Да вы что, угробить голос хотите?! Срочно анисовые ингаляции и голосовой покой! У вас так давно не было практики, что двухчасовые нагрузки нужно обязательно предварительно тренировать! В крайнем случае, использовать смазки… Я вам все потом расскажу. А сейчас нам нужно спасать голос.

Из недр ее сумочки появился пузырек с анисовым эфирным маслом, которое Полина развела в супнице кипятком и велела мне дышать парами.

— И так делать три раза в день, а также пить молоко с минеральной водой или содой, в общем, подойдет любая щелочь. Голосовой покой на три дня, через три дня увидимся, чтобы с вашим голосом все было хорошо, понятно? И убрать любые физические нагрузки.

Да уж, Моника такому положению дел не обрадуется. После ухода Полины я написал ей смс и спросил, что мы будем делать дальше. Ответа я ждал часа два, за которые успел проглотить два стакана теплого молока с минералкой и даже не блевануть. К слову сказать, ингаляция с анисом очень помогла — я почувствовал, как голос начал прорезаться. Но проверять не стал — голосовой покой!

В ответ на мое сообщение Моника привезла доктора. Молодую, но очень серьезную девушку.

— Джейсон, ну как вы? — обеспокоенно спросила Моника.

Я показал «ок», на что она ответила:

— Это доктор Мун, она вас посмотрит и выпишет лечение.

Доктор Мун вооружилась круглым зеркальцем, которое нацепила на лоб, и точно такими же спицами, как Полина, и также полезла ко мне в рот.

— Воспаление небольшое, гнойников нет, ангины тоже. Вы уже лечитесь? Чувствую запах аниса и молока.

Я кивнул.

— Продолжайте, пять-шесть ингаляций в день, теплое питье…

В общем, все то же, что и сказала Полина, только в увеличенных дозах. Моника проводила доктора Мун, а сама вернулась.

— Итак, нужно пересмотреть график. Принять участие в сессиях сможете? Нам нужны фотографии — обновить сайт, ваши аккаунты. Дальше, концерты отменяем?

Я замахал руками — ни в коем случае!

— Хорошо, — улыбнулась Моника. — Тогда на эту неделю назначим еще несколько встреч со спонсорами; обязательно нужно восстановить отношения с ALLEGRO, они нам нужны…

Дальше потекли рутинные речи, и я почти заснул, как внезапно понял, что я идиот. Как это в моем характере: стенать, что у меня ничего не получается, что все против меня, и сетовать на то, что вот бы мне помощника, вот бы волшебный пендель, а дальше я полечу!.. И что дальше? Вот он, пендель, сидит. В лице Моники, а что я? Свалил на нее все заботы и тихонько засыпаю при упоминании о бизнес-вопросах, которые, между прочим, очень важны!

Встрепенувшись, я взял блокнот и написал вопрос.

— Так, «с кем мы собираемся встречаться и по какому поводу?» — прочитала Моника мою запись. Она улыбнулась. — Хороший вопрос. Я проработала несколько важных моментов, которые ваши менеджеры упустили, именно поэтому у нас сложилась, в общем-то, весьма неудобная ситуация, верно? Нам нужны договоры о намерениях, то есть соглашения, которые гарантируют нам сотрудничество при определенных условиях. Объясню: мы собираемся в турне, и нам нужны серьезные деньги для того, чтобы организовать масштабное турне и грандиозное шоу. Но! Это будет никому не нужно, если не достичь определенных результатов, например, в продажах альбома, количествах корпоративов, поисковых запросов и просто обращений к нам с просьбой дать кассовый концерт. Но! Если мы достигнем этих результатов, положив на алтарь все силы и все время, то, когда все это у нас будет, нам придется потратить уйму времени, чтобы найти и договориться насчет денег. Для этого и существуют договоренности о намерениях — мы подписываем спонсорский контракт, согласно которому компания N оплатит семьдесят-восемьдесят процентов расходов на организацию тура, за что получит обычные в таком случае привилегии, но только при условии, что альбом возьмет платину в каждом городе, в который мы собираемся в турне. Это примерное условие, некоторые компании согласятся участвовать, если вы появитесь на пяти-восьми мировых обложках. Или продажи и ротация сингла будут настолько высоки, что это никому не потребуется доказывать. Понимаете, о чем речь? Естественно, если таких результатов мы не достигнем, то спонсор вправе отказаться от участия или потребовать изменить условия. А если результаты у нас будут, и он откажется, то нам полагается неустойка, которой мы покроем свои расходы и убытки на время поиска нового спонсора. В компаниях, которые интересны нам и которым интересны вы, есть специальные люди, отвечающие за спонсорские участия, и я назначу всем им встречу на ближайшие дни, чтобы провести переговоры. Лотов на эти торги у нас хватает — нам нужно снять видео, издать альбом, подготовить турне… Вот как минимум три спонсорских лота! Итак, с этим вопросом все понятно?

Я кивнул. Честно говоря, я считал, что все подобные расходы несет продюсер или компания-лейбл, но сейчас у меня не было ни лейбла, ни продюсера. Да, были ребята из Supreme, но в их силах только дистрибуция, а не полный цикл (во всяком случае, на физических носителях). Моника права, нам предстоят расходы на издание диска, его рекламу и продажу. И это может стоить очень дорого.

* * *

Мне очень нравилась Моника. Она хорошая женщина, приятная. И она профессионал. Я осознавал, как мне повезло, что она взялась за мои дела. Но мысли о том, как мы раньше работали с Никой и Брэдли, не давали мне покоя. Я скучал по ним.

Чтобы хоть как-то отвлечься от своих мыслей, я проверил почту и с удивлением обнаружил письмо от Сары Фил. Тема письма «Infection of Love»[7]. Это что, новая песня? Я открыл письмо.

Текст был небольшой — в каждом куплете по одному четверостишию, всего куплетов три, припев состоит из двух фраз: «Infection love is my gift to you / Infected or not — is up to you»[8].

Ну и что это значит? Я написал ей в ответ благодарность, а также просьбу исполнить куплет и припев в ее, авторском, стиле.

Пока я ждал ответа от Сары, пришло письмо от Лари. «Someone against (ver 1.0)». Дрожащими от нетерпения пальцами я отправил прикрепленный трек в облако, откуда открыл через приложение на телефоне. Не включая музыку, я поставил телефон в музыкальный приемник, погасил везде свет и включил песню уже через колонки. Громко.

Если вы хотите расслушать песню по-настоящему, ее нужно слушать, конечно же, на виниле. Мнение, что виниловые пластинки всего лишь блажь и любовь меломанов, — ошибочное. Винил — единственный физический носитель, который сохраняет аналоговое звучание. Иными словами, звуковая волна, которую музыканты извлекают из инструментов, а вокалист — из своего горла, преобразуется в электрический импульс, который, в свою очередь, рисует «дорожку» на виниловой глади. А потом сама пластинка с помощью головки звукоснимателя отдает аналогичный электроимпульс, который преобразовывается обратно в звуковую волну. В результате весь процесс нисколько не меняет природу музыки как непрерывной волны.

Когда музыка записывается на электронный носитель, то происходит нечеловеческая трансформация. На винил записывается непрерывная волна, ее лишь сворачивают бубликом, а на CD-диск эту волну разрезают на тысячи кусочков, чтобы потом считывающее устройство могло собрать все воедино и выпустить из колонок. По идее, человеческое ухо не должно чувствовать разницы, но мы ее чувствуем. Музыканты говорят, что слушать запись на CD — поклоняться покойникам. Музыка на электронном носителе мертвая, а на виниле — живая.

Но у меня возможности наслаждаться идеальным звуком нет, впрочем, трек не финальный, а всего лишь первая версия. Поэтому я слушал его через свою стереосистему.

Я прослушал песню не менее десяти раз и пришел к выводу: мне не нравится. Нет, в целом песня выглядела очень прилично, звучала интересно и музыка была шикарная (Лари все-таки не лыком шит). Но вот как я ее исполнил — мне не нравилось категорически. Голос пустой, безэмоциональный. Таким голосом дикторы объявляют станции метро (и даже у них бывают наполненные чувствами шедевры), у меня же получилась песня, которую может спеть человек, не знающий языка и не понимающий, о чем поет.

Было не слишком поздно, и я позвонил Полине. Она негодовала по поводу моего звонка, тем более что говорил я с ней не языком жестов или посредством текстовых сообщений, а своим голосом. Я спросил у нее, как долго я должен находиться в состоянии покоя, и она ответила, что, судя по голосу, дня три как минимум.

— Включая сегодняшний? — на всякий случай уточнил я.

— Нет, начиная с завтрашнего, — безжалостно ответила Полина.

Вот черт возьми! Я не могу сидеть сложа руки, когда вокруг меня творятся такие безумства! Я уже знал, как могу записать эту песню так, чтобы она понравилась мне. Чтобы в ней был не голос диктора, а исполнитель! Черт! Ну почему всегда так — когда не надо, с голосом все в порядке, а вот когда надо и позарез — голосовой покой! Черт! Черт! Черт!

* * *

Видит бог, как тяжело мне дались эти три дня. Несмотря даже на то, что Моника умудрилась занять все время работой, мне не терпелось вернуться в студию. Позируя перед фотографом, я думал о том, где и как я спою, как выжму из себя последние силы, но выложу в запись максимум из того, что вообще могу. Сидя на переговорах со спонсорами, я только и видел их недовольные лица, когда они услышат трек таким, какой он был сейчас. Нет, я не допущу, чтобы эту песню услышал хоть кто-нибудь, пока я не сделаю все, что смогу. И когда мои силы закончатся, когда я скажу — да, это все, что я мог сделать на сегодня, вот тогда я спокойно предоставлю этот трек всем, кто желает его прослушать.

Фотосессию устраивала Памела и ее дизайнеры. Несмотря на то что переговоры о сотрудничестве были назначены на конец недели, Памела, ни минуты не думая, согласилась предоставить и одежду, и фотографа для проведения фотосета. Больше того, она дала распоряжение фотографу сделать несколько снимков в одежде из новой летней коллекции, которую, судя по всему, буду рекламировать я.

Обычно у фотографов существует незыблемое правило: сессия должна иметь ключевые эпизоды. То есть конкретные задачи, которые должны быть на выходе. Определенный результат работы в трех фотосессиях, в которых я принял участие, был только один: получить хорошие фото, которые впоследствии мы сможем использовать для промо новых синглов, альбома, поместить на сайт и дать в прессу; плюс задача от Памелы. Однако никаких детальных рассуждений по поводу природы фотографий, их сути и посыла не было. Я не знаю, что получится в результате, но во время съемки мне не нравилось ни то, что фотограф просил меня сделать, ни как это получалось в результате (судя по фотографиям, которые он показал в финале).

— Мне нравится в вас, Джейсон, эта черта, — сказала мне Моника по дороге домой. Это был предпоследний день моего голосового покоя, поэтому Моника, не дожидаясь очевидного вопроса, ответила сама: — То, что вы не можете сосредоточиться на другом деле, пока не сделаете так, как считаете нужным, в уже начатом. Это очень хорошее качество, и я люблю таких людей.

Ага, абсолютно придурошных людей, которые не могут заниматься ничем, пока не вымоют дома полы. Да, я знаю таких — таким является Вася, который до утра будет сидеть и корпеть над абзацем текста, забросив всю остальную работу, и, не вставая с кресла, будет править до тех пор, пока одному ему видимое дерьмо не будет вычищено. Не хотелось бы мне становиться таким, потому что мне кажется, что в моем деле многозадачность важнее всего. Как я буду ездить в турне и писать альбомы одновременно? Или что, не приступлю к записи альбома, пока не окончу турне? Ну бред же! Все музыканты летают по гастролям в самолетах, оборудованных минимальными инструментами, на которых можно работать и создавать песни. Да, это демки и черновики, которые потом привозят в студию и за пару дней обрабатывают, потому что все остальное уже сделано: мелодия придумана, спета, голос настроен, настроение выбрано, темпы изучены и расположены по текстовому полотну, осталось только записать на хорошей аппаратуре и без рева реактивного двигателя.

— Насколько я знаю, завтра вы возобновляете занятия с Тимом, а послезавтра — с Полиной, верно?

Я кивнул. Да, черт возьми, не могу дождаться, когда наконец я смогу вернуться к работе над песней. За время, пока я находился в покое, я умудрился переделать кучу дел. Самое первое, мы отлично поболтали с Сарой Фил по «Фейсбуку» и рассказали друг другу все, что считали нужным. Она поняла, какие песни нужны мне, а я понял, в каком жанре она работает и чего вообще от нее ждать. Последнюю песню, которую она прислала, я отправил Лари, но получил отказ — он не захотел работать с этим треком, мотивировав свое решение следующим образом: «Я предпочитаю работать с более содержательными текстами». И я в целом был с ним согласен.

Я написал длинное письмо Васе и сразу же вышел из аккаунта, чтобы не получить ответ прямо сейчас, моментально. Я был не готов к его ответу, потому что в своем письме я сказал слишком много того, что должен был сказать, но не хотел.

«Вася, привет! Пишу тебе, а не звоню, потому что воспалены связки и врач крайне рекомендовал всю неделю молчать. Общаюсь только невербально. Прости, что так долго не писал тебе ничего, совершенно замотался. а если честно: совершенно не знал, что делать, был в жуткой депрессии.

Ты, наверное, знаешь, что альбом провалился в продажах. Мы выпустили его слишком быстро, без подготовки. Там много ошибок было сделано, о большинстве я и не знаю, так что могу вновь их повторить. Так или иначе, народ услышал песни и сделал свои выводы. Шесть песен они оценили, а остальные слили в унитаз со словами „говно“, и это я еще мягонько сказал. Я был убит и раздавлен, потому что мне нравится каждая из наших работ, мы вложились в них по максимуму, сделали все, что хотели. Народ не оценил. Сейчас политика такова: альбом не продавался, а был слит нелегально, бла-бла-бла говно в цветочек. Короче, все заново. Джоуи помог с деньгами (я не знаю даже, как с ним рассчитываться!) и с новым менеджером. Сейчас я пытаюсь понять, что буду делать дальше, и вроде бы как понял: мы записываем 5–6 новых песен, выпускаем сингл и альбом.

Моника, мой новый менеджер, сделала несколько удивительных вещей, и внимание публики потихоньку возвращается, но я не знаю, насколько это крепко и стабильно. Боюсь загадывать. Сейчас у меня есть три новые песни молодой девочки, весьма и весьма неплохие, я отправлю тебе первое демо (при записи которого я и сорвал голос), очень жду твоего мнения. А еще я хотел спросить тебя: ты будешь писать песни для меня? И скажи, пожалуйста, как ты там? Как Ника?

Обнимаю, Дима».

Вася, подлец, видимо, поставил оповещение на телефон и получил мое сообщение практически в момент отправки. Потому что его ответ, такой же немаленький, последовал буквально через десять минут — ровно столько требуется любому человеку, чтобы собраться с мыслями и написать текст. У меня на телефоне высветилась иконка, сообщающая, что пришло новое сообщение от Василия Ковалева.

Я открыл письмо.

«Привет, Дима! Я рад тебя видеть. Начну с ответов на вопросы, чтобы уже покончить с неприятностями, ведь я знаю, что ты спросил про Нику, потому что должен был, но не хотел. Я бы тоже не хотел ввязываться в ваши отношения, но от себя скажу по этому поводу только одно: мне за тебя стыдно. Да, Ника была не права, может быть, совсем не права. Но ее можно понять. Она, во-первых, девочка и имеет право быть неправой. Во-вторых, как же ты не понимаешь, что в ее этом неприятии и в этой ее обиде кроется самая настоящая, искренняя любовь. Она была так обижена и обескуражена, что ты не сообщил ей, понимаешь, ЕЙ, вопреки всему и вся… Я тоже был обижен, и я также зол, но я все понимаю. И я мальчик, у меня нет права просто взять и обидеться. А у Ники есть. И вместо того чтобы как мужчине взять в свои руки эту ситуацию и разрешить ее, взяв всю вину на себя, ты обвинил Нику. Ну вот получай теперь: она в тяжеленной депрессии. Ее депрессию невозможно измерить хоть чем-то, но я знаю очень хорошо — это все кончится плохо. Перед самым твоим объявлением нам удалось вытянуть ее, она начала заниматься спортом, начала интересоваться жизнью, стала выходить из квартиры и была готова лететь в Лондон работать над альбомом. Да, в этом много эгоизма, я сам это слышу. Но, Дима, послушай, она и так страдает от этого всего и дальше будет страдать. Тебе этого не видно, тебе не слышно. А что будет, когда все закончится? Кому будет плохо? Точно не ей.

Песню я послушал. Мне нравится и текст и музыка, но, прости, мне не нравится исполнение. Я надеюсь, ты нормально отнесешься к моим словам и не посчитаешь, что я хочу тебя обидеть. Нет, Дим, не хочу. Я выражаю свое субъективное мнение максимально объективно, ведь именно для этого ты отправил мне песню со словами, что это „демо“. Я говорю как есть: в твоем исполнении нет чувственности. Я бы перепел ее, добавив чувств и эмоций в текст, особенно — в припев, он совсем пресный.

По поводу новых текстов: я с удовольствием. Ты же знаешь, как я люблю писать. Я вышлю тебе скопом на электронку все, что написал за эти месяцы, а ты уже смотри сам, подходит тебе что-то или нет.

Я живу хорошо. Работаю. С Кристиной расстался, пока у меня временный ассистент, но я питаю надежду, что Ника согласится занять эту должность. Спасибо, что спросил и написал. Я буду ждать твоих писем.

И Ника их ждет. Я знаю точно, Дим, знаю.

Обнимаю».

* * *

Первая встреча с компанией по производству мерчендайзинга прошла очень плохо. Нам откровенно хамили, это было неприятно, но Моника держалась молодцом, делая вид, что слова Доны, главного менеджера по проектам, ее совсем не трогают. Только когда мы вышли и сели в машину, она сказала:

— Джейсон, я прошу прощения за то, что вам пришлось быть свидетелем этой неприятной сцены в Trinity.

— Это не ваша вина, Моника. Просто Дона не верит, что мы можем сделать все, что пообещали.

— Ну что вы, Джейсон, не выдумывайте. Или вы напрашиваетесь на комплименты? Нет, Дона сделала то, что сделала, но по совершенно другой причине. Она хочет гарантий, которых я ей не дала. Больше того, я поставила такие опции сотрудничества, при которых ни одна адекватная компания не осмелится просить гарантий.

— Что вы имеете в виду?

— Trinity торгует своим барахлом абсолютно спокойно, а знаете почему? Менеджмент артистов гарантирует, что Trinity продадут определенный объем товаров в интернет-магазине и на прилавках во время концертов, а если нет, то остатки выкупит сам менеджмент. Но эти гарантии даются тогда, когда им запрещают выбирать ассортимент, запрещают торговать где-то помимо интернет-сайта и концертов, когда они сами доставляют товары до площадок. В этих случаях они спокойно штампуют свое барахло и развозят его по концертам, особо не заморачиваясь насчет продаж. Продажи будут, а если не будет — менеджмент до старости будет носить футболки и кошельки с символикой. Понимаете?

— Может быть, нам тоже стоит дать такие гарантии?

— Ни в коем случае, Джейсон, я на это не поведусь! — сказала Моника строго. — Я не работаю с непрофессионалами. Моя задача сделать так, чтобы вы записали успешный альбом. Следующая моя задача — продать альбом и организовать вам турне. Я не хочу заботиться о том, чтобы Дона Робертс продала свои чертовы кошельки и сумки на концерте. Нет, сэр, это не моя задача.

— И что же мы будем делать?

— Мы плюнем на мерч вообще, они сами приползут, на коленях. И тогда я буду неумолима. А перед вами, Джейсон, я еще раз прошу прощения, это крайне непрофессионально с моей стороны было идти на поводу у Доны и приглашать вас принимать участие в таких низкопробных торгах. Я, честно говоря, не ожидала, но должна была.

— Моника, что вы! Там все были с артистами!

— Нет, Джейсон, там были только артисты средней популярности. Настоящих звезд там не было, они никогда не пойдут на такие переговоры, где сотрудничество будет обсуждаться прилюдно. Нам нужно было уйти, но я… Я не знаю, растерялась, я хотела было уже тихонько встать и увести вас, но она увидела меня и поздоровалась. Я думала, она пригласит нас вне очереди, вы же видели, как она смотрела тепло на нас после каждого отказа? Я полагала, что этим самым она дает понять, что мы будем чуть ли не единственными из всех… Она просто провела меня, — сказала Моника, и в ее глазах заблестели слезы. — Я не переношу поражений, Джейсон, тем более вызванных моими провалами. Вы простите меня?

Она посмотрела на меня серьезно. Я сомневаюсь, что она видела меня, ее глаза были устланы толстой пленкой слез. Мне стало ее жаль.

— Конечно, Моника!

— А зря, — сказала она твердо. — Невозможно даже предсказать, чем обернется моя сегодняшняя оплошность для нашего дела.

— Да абсолютно ничем, Моника! Не переживайте вы так. Ну, подумаешь, Дона Робертс. Кто она и кто вы?

Губы Моники дрогнули в чуть заметной улыбке, в уголках глаз собрались теплые лучики. В ее глазах все еще стояли слезы обиды, но было видно, что ей приятно слышать мои слова. Это меня вдохновило, и я решился на более теплый шаг. Не знаю зачем. Может быть, потому, что Моника мне нравилась как человек, и в этот самый момент мне было жаль ее, такую непоколебимую и деловую, и такую униженную перед своим клиентом.

Я придвинулся ближе и обнял ее.

Она очень вкусно пахла. Это духи Givenchy. Их любила мама.

* * *

В этот же день у нас была назначена встреча с главой маркетинговой службы концерна GHR, который занимается дистрибьюцией алкогольных напитков на территории США. Встреча проходила в кабинете главы отдела, тоже женщины, и без присутствия посторонних лиц. Моника и я прибыли с небольшим опозданием и вежливо извинились.

Главного маркетолога звали Айн Уильямс, она была темнокожей и весьма серьезной дамой. На ней был строгий деловой костюм, намного строже, чем у Моники, но каблуки у дам были примерно одинаковыми. Насколько я научился читать деловой стиль у женщин, длина шпильки в мужском эквиваленте равняется проценту стали в яйцах.

Перед встречей я попросил Монику завезти меня в магазин, и мы зарулили в один из салонов, где я купил новую футболку, а в примерочной тщательно промокнул подмышки старой и протер влажными салфетками на спиртовой основе. На пару часов хватит, а потом, конечно, я развоняюсь.

Айн сразу извинилась за то, что не сможет уделить много времени для детального обсуждения сделки, и сказала:

— Мне бы хотелось достичь определенного понимания того, что мы собираемся друг другу предложить, и на этом завершить все обсуждения. Детали мы можем проработать позже, предпочтительно в письменной форме. Как вы смотрите на такой план?

— Поддерживаю, — ответила Моника.

От меня ничего, кроме присутствия, не требовалось. Поэтому я улыбался.

— Итак, Моника, GHR занимается дистрибьюцией алкоголя. Мы не производим напитки, поэтому мы не можем предложить вам спонсорский пакет, какую-либо эксклюзивную марку. Наши рекламные бюджеты не позволяют нам планировать рекламу определенной торговой марки на годы вперед, поэтому у нас есть определенный бюджет на маркетинг, который мы тратим на те бренды, которые в настоящую минуту больше всего нуждаются в поддержке.

— Да, я понимаю вашу специфику.

— Что вы можете нам предложить?

— Product Placement[9] в нашем следующем видео, на наш второй сингл, и Product Placement на протяжении года в мировом турне в casual.

Глаза Айн округлились.

— Вы согласны на casual?

Я кивнул. Да, мы только что согласились на то, что я буду пить только спиртные напитки, которыми торгует GHR. Естественно, на публике. Мы будем делать «случайные» фото, где я пью или собираюсь пить, и всегда будут стоять определенные бутылки.

— О какой сумме мы ведем речь? — спросила Айн.

Моника передала Айн листок бумаги, на котором была составлена предварительная смета расходов, напротив были пустые колонки.

— Айн, вы знаете, как я к вам отношусь, поэтому вы первая, к кому мы пришли с нашим предложением. За Product Placement в клипе поставьте, пожалуйста, галочку в счет подтверждения, что, когда мы принесем вам готовую песню и сюжет клипа, вы оплатите расходы по его производству. А за casual вы вольны выбрать любую другую статью расхода, которую посчитаете возможным закрыть. Сразу же после объявления дат тура, конечно.

Айн недолго смотрела на листок, улыбнулась и сказала:

— Мистер МакКуин, я надеюсь, вы любите текилу.

— Люблю. Но джин я люблю больше.

Айн удивленно вскинула брови. Наверное, с моей стороны это звучало нагло. Но я так обезоруживающе улыбался, демонстрируя, что я тупой одуванчик, а не хамло, что ей не осталось ничего другого, кроме как занести ручку над листком и поставить галочку напротив статьи, в которую мы с Моникой включили все наши расходы на подготовку тура.

Это были очень серьезные деньги. И GHR обещает дать их.

— Пусть будет джин, мистер МакКуин. Я могу рассчитывать на эксклюзивное прослушивание вашего нового хита?

Я заверил Айн, что она получит трек в течение десяти минут после того, как закончится сведение финальной версии, и Айн расцвела. Они обсудили с Моникой еще одну деталь, которая меня, признаться честно, огорчила.

— Есть небольшой нюанс. Скорее всего, мы будем вынуждены застраховать тур. Страховая компания очень критично относится к алкоголю, поэтому в бутылках будет просто вода. Вы не возражаете?

— Ну что вы, конечно нет. Главное, чтобы это было в строгой тайне. Чтобы не дай бог не пошли слухи, что мы в бутылки наливаем воду вместо джина.

* * *

Утром меня разбудил звонок Тима. Он сообщил, что ненадолго задержится, но занятия сегодня состоятся. Я соскочил с кровати и забегал в поисках спортивной одежды, стараясь не забыть, что сегодня в шесть вечера у меня репетиция с балетом мисс Тони, а в десять меня ждет Лари в ночную смену. Сегодня денек будет непростым, и утренние занятия я должен выдержать с максимальной сохранностью двигательных функций. Голос выправился полностью, я тренировал его полночи, попивая теплое вино, и результатом был вполне доволен. Правда, это не означает, что результатом будет довольна Полина, но с ней мы увидимся только вечером, в подвале у Лари.

Тим приехал на час позже и сообщил две новости. Во-первых, мой чек из банка ему вернули, а во-вторых, Моника просила передать, что сегодня отменяется репетиция с мисс Тони.

— Это две странные вещи, Тим, — сказал я. — Что с банком не так? Они написали причину?

— Пишут, что ваш счет заблокирован.

— Заблокирован?

— Да, посмотрите сами.

Он подал мне чек, который я выписал неделю назад. Это был мой чек на восемьсот долларов, оплата за первую неделю тренировок. Поперек всего чека стояла печать «Отказано», а ниже приписано ручкой: «Счет заблокирован банком». Я взял портмоне и отсчитал Тиму восемьсот долларов, на которых мои наличные, собственно, закончились. Насколько я знаю, у меня в банке лежит еще десять тысяч, но счет заблокирован. Как так?

— А Моника почему отменила репетицию с мисс Тони?

— Я не знаю, она просто просила передать…

— Странно, почему она сама не позвонила?

— Она вроде как уехала на сегодня, что-то типа того.

— Ты подождешь минутку?

— Конечно, я пока разогреюсь.

Я ушел в гостиную, подальше от комнаты, где мы с Тимом устроили спортивный зал, и позвонил Монике. Абонент недоступен, перезвоните позднее. Я отправил ей смс: «Что происходит? Перезвони мне, волнуюсь». И тут же набрал Джо.

— Привет, — ответил Джо через два гудка. — Что-то стряслось?

— Привет! Что-то с моим счетом в банке, его заблокировали. Ты не знаешь, что тому причиной может быть? А еще Моника пропала… У нас сегодня должна была состояться репетиция, а она ее отменила, причем мне об этом сообщила через фитнес-тренера.

— А ты ей звонил?

— Недоступна!

— Странно. А что со счетом? В банк звонил?

— Нет, это я просто так тебе сказал, для полноты картины. С этим я сам разберусь.

— Я попробую найти Монику и перезвоню тебе.

— Спасибо, Джо.

Я достал из портмоне карту American express и позвонил по телефону, указанному на карте. Оператор ответила мне довольно быстро, я даже не успел обойти комнату.

— Ваш счет заблокирован, это верная информация, — сказала девушка. — Причина: финансовые претензии со стороны налогового органа.

— Какие претензии?

— Удержание подоходного налога, сумма очень большая, не могу, увы, сказать вам точную сумму, для доступа к этой информации я должна убедиться в достоверности вашей личности.

— Но у меня нет никаких проблем с декларациями… — начал я и осекся. Черт возьми, они правы!

После того как Наркобарон был осужден, я подал несколько исков — к ФБР, к прокуратуре, службе федеральных маршалов и правительству США, а также — к самому Наркобарону. Величины исков были просто запредельными, только с ФБР я требовал уплатить десять миллионов долларов за халатное отношение к делу и несправедливые условия помещения под программу защиты свидетелей, за непредоставленный выбор и финальную халатность, которая выразилась в том, что мое злоключение не принесло никакого эффекта: в суде мои показания применить оказалось невозможным! Федеральные маршалы получили иск за необоснованные травмы во время помещения под программу защиты (по правде говоря, этот иск был надуманным). Прокуратура — за фиаско в суде. Правительство — за то, что все так получилось. Все понимали, что главный иск — к ФБР — я выиграю и присяжные встанут на мою сторону. Конечно, если они узнают, что их вердикт автоматически удовлетворит мои иски и к правительству Штатов, и к федмаршалам, и к прокуратуре, они могут засомневаться: а можно ли давать столько денег бедному русскому пареньку? Но тогда мы пойдем вразнос, затребуем полноценного разбирательства за пределами Штатов, и заваруха эта вытреплет нервы всем…

В результате, сплотившись, ФБР, прокуратура и федмаршалы скинулись и купили мне дом, а правительство предоставило налоговые льготы на мои доходы в течение пяти лет и решение вопроса с гражданством (мне его дали). Помимо этого, ФБР лично возместило мне упущенную выгоду из расчета сто тысяч долларов в год и содержание первых полгода в размере еще пятидесяти тысяч. Я думал недолго и на сделку согласился, чем расстроил своего адвоката, который планировал сорвать с этого дела славу и десять процентов присужденного. Он мне, конечно же, помог, поэтому я включил в условия сделки еще и гонорар юристу в размере ста пятидесяти тысяч, и правительство согласилось его выплатить, но опять-таки взаимозачетом в виде налоговых льгот на всю сумму налогов. Вроде бы все закончено хорошо, но тут есть одно «но».

Об отзыве моих исков в обмен на дом, отступные, гражданство и льготы мы договаривались на единых переговорах в присутствии судьи, принявшего иски к рассмотрению. И условия сделки были обсуждены всеми и приняты. Но когда дело дошло до подписания бумаг, выяснилось, что оформить все разом не получится. А все из-за каких-то бюрократических извилин. В результате ФБР, федеральные маршалы и прокуратура выступали единым блоком, представляли их ребята из Министерства юстиции, а финансовые расчеты велись через Министерство финансов. Правительство же Штатов вопрос решало через своего персонального представителя, уполномоченного на разрешение конфликтных ситуаций, и ноги у этого представителя росли из налоговых структур. Налоговая в Штатах практически такая же, как и в России (только зарабатывают в США побольше), а суть не меняется — это тягомотина. Заставить их сделать что-то быстро — изначально невыполнимая задача.

В итоге вышло так, что первое соглашение было подписано и исполнено практически день в день, а второе затянулось. Дом был оформлен до того момента, как я подписал соглашение с правительством по поводу налоговых льгот! И он подлежал налогообложению, несмотря на то что был получен в рамках того же мирового соглашения. Эту оплошность не заметил мой адвокат, но увидел Джо, и мы направили письмо в налоговую инспекцию с просьбой разъяснить, что мы должны предпринять. В письме мой новый адвокат написал, что, конечно же, несмотря на разницу в датах, налоговая льгота — это часть сделки, и без нее я бы не пошел на отзыв исков. У нас были хорошие шансы убедить присяжных в том, что от игры в кошки-мышки между правительством, ФБР и Наркобароном на протяжении полутора лет страдал я, моя семья; я потерял очень много денег, которые заработал бы, и так далее… На что из налоговой пришел ответ: юридически налоговые претензии на полученное абсолютно законны, как решено в соглашении, налоговые льготы распространяются на период, начиная от даты его подписания и до истечения начисленной суммы к зачету, но дом оформлен раньше, поэтому подлежит налогообложению. Адвокат обещал этот вопрос решить, и я забыл о нем, ведь мне предстояло решать другие, более насущные вопросы. И я упустил это из виду.

Вот черт! Что делать?

— Джейсон? Уже полчаса прошло.

— Прости, Тим, иду! — опомнился я.

Занимался я кое-как. Из головы не шли мысли по поводу неуплаченных налогов и того, где теперь брать деньги. Ведь у меня были только те деньги, которые лежали на счете в банке! Хорошо, мне переведут в следующем месяце мои восемь тысяч долларов, которые не должны облагаться налогом. И не будут, все верно, вот только их спишут в счет погашения долга! Черт! Надо срочно решить вопрос с датой этого чертового соглашения!

— Джейсон, вы сегодня какой-то вялый. Вы нормально себя чувствуете?

— А? Да, Тим, нормально. Просто мысли всякие в голову лезут.

— Постарайтесь сосредоточиться, я прошу вас внимательно повторять движения. Это все-таки растяжка, и опасно для связок.

— Хорошо, я постараюсь.

Но у меня не вышло, и Тим, бросив эту затею, сделал упор на упражнениях на пресс, которые я мог выполнять, думая о своем. А потом мы сорок минут прыгали на скакалке, и все наконец-то закончилось. Я поблагодарил Тима, выпроводил его и позвонил Джо.

— Вот черт! Адвокат что, не решил этот вопрос?

— Видимо, нет!

— Блин!

— Черт, Джо! У меня заморожены все деньги! Я опять все прошляпил! Черт! Да что это такое! Почему у меня все так?

— Не паникуй. Я помогу тебе, не паникуй, главное! Ты сейчас что планировал делать?

— Репетиция, но ее отменили. Буду пытаться дозвониться до Моники. Может быть, Лари тоже отменен?

— Будь готов к трем часам. Мы поедем решать эту проблему с фискалами.

— Сами?!

— Сами.

* * *

Джо заехал ко мне в половине третьего, но я весь извелся в нетерпении. Я прыгнул к нему в машину, и мы поехали в офис налоговой инспекции. У меня с собой были копии документов — соглашение запроса и их ответа. Всю дорогу Джо успокаивал меня, говорил, что все уладим и все будет хорошо, а я не находил себе места. В этот момент я был почти уверен, что меня обманули. С самого начала ни одна из сторон этой сделки не признавала своих ошибок, и никто не хотел, чтобы я получил то, что получил, и в итоге они сделали так, что я остался ни с чем, да еще и должен. Джо уверял, что у меня есть сильное преимущество: я известен и могу рассказать, как меня нагрели, но я не верил в это. Слишком хорошо мне известно, как правительство решает свои проблемы.

В налоговой нас встретили радушно и даже предложили кофе, пока мы ждали начальника по урегулированию задолженности. Это был мужчина средних лет с обильной сединой в волосах. Он принял нас в своем кабинете, сразу потребовав перейти к делу в связи с полным отсутствием лишнего времени.

— Я прочитал ваш запрос и ответ, которые подготовили специалисты нашего офиса, — сказал он. — И я абсолютно согласен с ними: юридически претензии по налогам абсолютно обоснованны.

— Но это ошибка, — возразил я. — Вы не можете забрать у меня то, что сами же дали.

— Мистер МакКуин, я ничего у вас не забираю, я выполняю свою работу. У нас была проведена проверка, плановая, и мы установили, что вы получили налогооблагаемый доход, с которого вами не уплачены налоги. Дом вы купили не на зарплату, а на компенсацию, и она подлежит уменьшению на величину налогов, если иного в соглашении не указано. А иного и не указано. Что я могу сделать?

— Помочь мне разобраться в ситуации!

Начальник как-то странно посмотрел на меня. Мне его взгляд не понравился. В нем было столько презрения и неодобрения, что я сразу понял: здесь мне не помогут. Его слова лишь подтвердили мою догадку:

— Мистер МакКуин, вам пора повзрослеть, вы уже не маленький мальчик, чтобы все о вас заботились и все вам помогали. В моих обязанностях не предусмотрено оказание помощи неплательщикам налогов, и ваша ситуация совершенно не экстраординарная. Уверяю вас, не вы первый, не вы последний, кто попадает в такую ситуацию. Надо внимательнее относиться к сделкам, которые вы совершаете. Но ведь не все так делают, верно? Глаза замыливаются от одной только мысли о деньгах, и отказаться от такой сделки очень сложно. Поэтому вы идете на все, лишь бы получить деньги, не думая, что существуют законы и требования, которым вы обязаны соответствовать. Такой подход не приводит ни к чему приятному.

Все внутри меня было не согласно с налоговиком, этим самоуверенным чиновником, который завидовал обвалившемуся на меня счастью. Конечно, из газет он читал, за что я получил дом и выплаты, но своими глазами он не видел всех тех кошмаров, которые видел я. Это ведь не его держали на берегу Байкала в промозглой хибаре, не его избивали и насиловали цыгане, это не он слышал, как умирает мать и как плачет сестра. Не ему перекромсали лицо и заставили жить в новой жизни и не у него отобрали целый год и этой жизни. Это не на него взвалили непомерные долги за решения, которые он не принимал. Он ничего этого не знает, и он не обязан мне помогать, он прав. И юридически прав: соглашение о налоговых льготах на дом не распространяется, и заключено оно позже, чем дом перешел в мою собственность, и все налоговые претензии имеют место. Все кругом правы, не прав только я.

Мы уехали из налоговой ни с чем.

— Куда теперь? — спросил я уныло.

— Я хочу познакомить тебя с одним человеком.

Самое время для новых знакомств, Джо! Хотел язвительно сказать я, но не сказал. Не в моей ситуации критиковать и выражать претензии, черт возьми. Но я был зол как тысяча чертей. Сейчас, когда я начал вкатывать в гору камень, с горы стали сходить лавины. Я этого никак не ожидал.

Мы приехали в Сити, в деловой квартал. Это не так далеко от моего дома, можно даже дойти пешком, часов за пять. Я не выдержал и выкурил две сигареты подряд, пока Джо парковался. Ну не получается у человека парковаться, особенно задом. Тюк-тюк — и все тут.

— Давай я выйду и припаркую тебя? — спросил я, вложив в свои слова максимум деликатности.

— Я знаю, что паркуюсь как мудак, но по-другому не умею. Ты вообще никак не умеешь, так что терпи. И хватит курить! Курение убивает.

— Без тебя знаю, — беззлобно огрызнулся я.

Когда все наконец было завершено и мы вышли из машины, Джо повел меня в сторону небольшого особнячка, втиснутого между двумя высотками — обычное дело в Лос-Анджелесе. На особнячке в том же стиле, что дом ведьм из сериала «Зачарованные», была табличка «Shirley & Goldblood».

— Ширли и Голдблат? Серьезно? Это агентство стриптизерш?

Джо улыбнулся:

— Эти двое — профессионалы своего дела, но стоят дорого. Я полагаю, нам нужны теперь только они.

— А кто они?

— Я уже сказал: профессионалы своего дела.

Внутри особняк соответствовал наружности — все было оформлено в старом стиле. Ковры, мягкие кресла, пуфы и огромные картины в тяжелых рамах. Все выглядело так, словно это был жилой дом — сразу от входа начиналась гостиная, с удобным диваном, креслами и камином. Нас встретила приветливая девушка в туфельках без каблуков, с длинными светлыми волосами. Она с любезной улыбкой уточнила цель нашего визита, Джо отдал ей свою визитку и попросил встречи с мистером Ширли.

— Банни сегодня в суде весь день, — ответила девушка. — Однако я могу устроить вам встречу с Сидни Голдблатом.

— Мы с радостью, — ответил Джо.

Нас проводили в гостиную, усадили на диван и предложили прохладительные напитки. Я попросил воды, а Джо согласился на апельсиновый сок. Когда девушка удалилась, я положил папку с документами на стол и спросил у Джо:

— Это адвокаты?

— Это юридическая фирма, но их специализация — аудит. Они настолько умело могут извратить любую сделку, что апогей их профессионализма — составить сделку так, чтобы даже они сами не смогли к ней придраться. Нам нужно проанализировать твою сделку и решить вопрос. Плюс я бы хотел заключить с ними договор на обслуживание наших интересов по твоему проекту.

— Какое обслуживание?

— Юридическое. Я хочу, чтобы они делали экспертизу каждого твоего договора. Не начинай даже про то, что ты сам юрист.

Я и не собирался. Да, я юрист. Но юрист российского права, и то — недоученный. И все, что знаю, — это основы. Я знаю, какие отрасли существуют, что они регулируют и какая логика в них заложена. Но детали и нюансы я не смогу выяснить, для этого нужно знать право материальное, а в Америке с этим сложно. Очень сложно — здесь правит прецедент, то есть судьи вершат закон в конкретных делах. И если в России достаточно посмотреть в закон или, в крайнем случае, в обзор судебной практики, то тут нужно вылистывать конкретные судебные решения, собирать по крупицам голоса разума и мастерить из них хор в свою защиту.

Сидни Голдблат являл собой прекраснейшее из человеческих существ. Максимум тридцати пяти лет от роду, идеальный тон загара, белейшие зубы, потрясающие волосы аккуратно уложены и изумительный костюм — изумрудный, без пиджака, под жилетку. Стройная фигура, бицепсы, гордо выпрямленная спина — этот парень знал себе цену и нисколько не старался даже скрыть, кем является.

— Добро пожаловать в «Ширли и Голдблат», мистер Морган и мистер МакКуин, — сказал он, встав в проеме двери. — Я Сидни Голдблат.

Мы встали и по очереди представились. Сидни разместился в одном из кресел, и тут только я сообразил, что обычно юристы принимают посетителей вдвоем — кресло напротив давало идеальный обзор клиентов второму адвокату, Банни Ширли, но он сейчас отсутствовал.

— Как правило, мы принимаем посетителей вдвоем с моим партнером, — сказал Сидни, заметив мой взгляд. — Но, как я понимаю, ситуация у вас неординарная и срочная. Верно?

Абсурдная ситуация. Вместо того чтобы начать обсуждать проблему, я, как маленький мальчик, пришедший с папой, молчал. Джо не дал мне уйти мыслями глубоко, сказал:

— Ситуация шокирующая, но я здесь как моральная поддержка. Джейсон, может быть, ты обрисуешь свою проблему мистеру Голдблату?

— Прошу, называйте меня Сидни.

— О’кей, — опомнился я, стряхнул с себя мысли, которые вообще были не к месту и не ко времени, взял свою папку и вытряс бумажки на стеклянный столик. На изложение истории у меня ушло примерно минут двадцать, Джо не вмешивался, только изредка кивал.

Еще полчаса ушло у Сидни на изучение документов. После этого он сказал:

— Ваша ситуация мне ясна. Я ее разрешу самостоятельно, здесь даже не нужно привлекать Банни. Скажу лишь, что тут не обойдется без судебного заседания, но оно нужно скорее для того, чтобы представители власти захотели говорить с нами на нашем языке. Сейчас они думают, что поступают правильно, но это не так, это очевидно любому более или менее здравомыслящему судье.

* * *

Судья Тимоти Барилл принимал нас в своем кабинете. Он был старый, как профессор Дамблдор из «Гарри Поттера», и с седой бородой, но покороче, чем у директора школы чародейства и волшебства. Мне было некомфортно снова оказаться в суде, тем более без подготовки. Но теперь все выглядело по-другому, это было что-то вроде приватного диалога в кабинете судьи. Никаких церемоний, зрителей и присяжных. Судья изучил документы, представил стороны друг другу. Мы с Джо сидели позади Сидни, который по случаю явки в суд надел пиджак и утихомирил свою очаровательную улыбку. Представитель офиса прокурора, обсыпанный перхотью старичок, сидел с непонимающими глазами, но с ним была моложавая дама с обильно напомаженным красным ртом и цепким ехидным взглядом — из управления по налогам и сборам.

Сидни в красках расписал ситуацию, сделав акцент на том, что правительство своими действиями снова начало творить то, за что его пытался наказать Джейсон и в чем оно созналось, и удовлетворило просьбы пострадавшего без суда. Но, видимо, зря Джейсон не пошел до конца. Надо было наказать всех и вытрясти из казны побольше, чтобы неповадно было.

— Ваша честь, — начала дама из управления по налогам. — Я понимаю, о чем говорит истец через своего адвоката. Но, увы, мы имеем дело с фактами. Неужели суд постановит идти против фактов?.. Есть бумаги, и они четко говорят…

— Хватит, мисс Тейлор, — оборвал ее судья. — Я знаю, что вы скажете. Налоговое управление не в первый раз творит такое. Вы не выполняете условия сделки так, как об этом стороны договаривались, и это плохо. У мистера МакКуина нет и не может быть претензий ни лично к вам, ни к вашему ведомству. Вместе с тем вы и ваше ведомство — руки, в которые вложили топор. И это вам приказали снести голову этому человеку. Что ожидают ваши приказчики? Они ожидают предсмертного крика и проклятий сотен тысяч людей, поклонников мистера МакКуина, которые узнают о вашем действии? Но все это будет обращено на вас. Ведь вы — непосредственный исполнитель этих решений. Когда я говорю «вы» — я понимаю ваше ведомство, которое облагает доход каждого человека. Если общественность узнает в ходе судебного процесса такие нюансы, как вы считаете, они вас простят?

— Ваша честь, я не понимаю, что и как мы можем сделать, чтобы улучшить участь мистера МакКуина…

— Для начала поймите, — снова прервал ее судья, — что участь в этом деле будет не у мистера МакКуина. А во-вторых, подготовьте до сегодняшнего вечера дополнительное соглашение к вашему договору о компенсациях, добавив в него ретроактивную ссылку, распространив его действие на несколько недель назад, тогда, когда оно должно было состояться. Если, конечно, я все услышал и увидел полно со всех сторон и у вас нет иных доводов, которые должны стать предметом рассмотрения беспристрастного суда с участием присяжных заседателей.

Мисс Тейлор бросила злой взгляд на меня и Джо и сказала:

— Да, ваша честь, мы подготовим соответствующее дополнение. Иск отозван?

— Черта с два, — усмехнулся Сидни. — Мы отзовем иск только тогда, когда соглашение будет корректно действовать. Через два часа вы получите список разногласий, который также нужно подправить в соглашении. Составляли его в спешке и многое упустили. Мы не хотели бы больше иметь таких неприятностей.

— Что у вас за разногласия? — огрызнулась мисс Тейлор, стрельнув осторожным взглядом в сторону судьи.

— Несколько пунктов. Например, такой не предусмотрен: в случае, если правительство чинит препятствия и не исполняет соглашение добровольно, оно возмещает мистеру МакКуину расходы на представителей даже тогда, когда сторонами дело не передавалось в суд. Надеюсь, что это как раз такой случай. Мы ведь не хотим публичных слушаний, мисс Тейлор?

— Что еще?

— Еще величина компенсации…

— А что с ней? Сумма была утверждена!

— Да, — улыбнулся Сидни. — Но мы собираемся подписать новое соглашение, которое немного усилит позицию мистера МакКуина и обновит дату достижения окончательных договоренностей. Напомнить вам, сколько времени прошло? Инфляция не стоит на месте. Если бы нам не пришлось обновлять соглашение, то и сумма осталась бы прежней — на уровне инфляции того дня, когда стороны подписали соглашение. Сейчас инфляции другая. И коль уж мы вернулись к этому вопросу вновь по вашей инициативе, полагаю справедливым пересмотреть сумму… И увеличить ее на коэффициент инфляции.

— Хорошо, — процедила мисс Тейлор.

— И самое последнее: в соглашение не были включены расходы мистера МакКуина на перелет в Москву и обратно и проживание там для того, чтобы восстановить связи с теми людьми, с которыми правительство США его рассорило. Наверняка это случилось по оплошности, ошибке прежнего адвоката мистера МакКуина, но это реальные убытки. Мистер МакКуин не понес бы их, если бы не случилось того, что случилось.

— Сколько?

— Две тысячи долларов США.

— Ваша честь, это грабеж!

— Вы вправе отклонить предложение истцов и начать судебное разбирательство. Вероятнее всего, суд встанет на вашу сторону в этом вопросе — ведь истец не заявлял об этих убытках и даже не рассматривал их вероятность. Но в других вопросах есть сомнения.

Мисс Тейлор скрипнула зубами и кивнула. Сидни расцвел.

Мы уехали из суда. Вечером того же дня я подписал соглашение, на котором Сидни поставил свою визу, и мои счета разблокировали.

Моника так и не объявилась.

Глава 8

Игорь

Сразу несколько неожиданных событий перевернули с ног на голову всю жизнь Игоря. Он надеялся, что все это временно. Так иногда бывает — ты планируешь свою жизнь, думаешь, что у тебя все под контролем, все идет ровно так, как ты задумал, а потом бац — и все рушится.

А все потому, что, выдрав сорняки, Игорь не стал копать глубже, не выдрал все с корнями, и теперь все обратно проросло. Он уже собирался начать новую жизнь, собирался принять какое-то важное решение. Но не получилось, сначала нужно избавить от прошлых ошибок, очистить это поле и засеять его по-новому. В общем, плохо он поработал ковырялкой, сейчас придется делать все заново.

Во-первых, жив Саша Лавров. Его поместили в какую-то хитрую систему защиты свидетелей, отобрали все и полностью подчинили себе. И парень не выдержал. Ну у кого хватит сил терпеть, когда твоей жизнью играют другие люди, причем исключительно в своих интересах? Никому. Игорь прекрасно понимал Сашу и сочувствовал ему. И, конечно же, он восхитился его храбростью — дать показания в суде против одного из самых влиятельных наркодилеров. Молодец, стальные яйца. Вот только что дальше? Будет жить в этой своей новой шкуре? Ответа Игорь не знал.

Во-вторых, Лиза Лаврова вышла с ним на связь. Игорь распечатал электронное письмо от Лизы и взял с собой в самолет, чтобы прочитать еще раз. Он не сомневался, что автор — Лиза Лаврова, она раскрыла несколько деталей тех событий, о которых никто, кроме нее, не мог знать. О них не знал даже Игорь, но зато теперь ему все стало понятно.

В-третьих, Марина его бросила. В тот самый вечер, когда сказала ему, что не сможет жить с человеком, который ждал смерти ее отца. Больше не приходила. На звонки не отвечала, а когда он подловил ее после работы, сухо сказала: «Все кончено, прости».

Получив три пинка под зад, Игорь собрал вещи и улетел в Москву, где получил четвертый — босс закрыл дело. Он скептически отнесся к тому, что Саша Лавров жив. Для него это дело было закрыто со смертью Джеймса МакКуина на сцене спорткомплекса «Олимпийский», поскольку он-то на самом деле знал, что убийства никакого не было. Несколько уголовных дел, возбужденных в России, в том числе к организаторам мероприятий в связи с нарушением техники безопасности, были закрыты после официального объявления властей США о том, что певец МакКуин жив-здоров. Но даже когда эти дела были не закрыты, движения по ним шли медленно-медленно, словно это было никому не нужно. На стадионе в тот день был аншлаг, а в качестве свидетелей опросили всего десять человек, и их показания написаны как под копирку. Протоколы следственных действий в материалах уголовных дел лежали в сыром виде, а заключения экспертов готовились практически год. Делами никто не занимался.

— И мы не можем дальше заниматься этой историей, — сказал босс прямо. — Липовое убийство наша юрисдикция, но дело закрыто. А розыскное дело Лизы Лавровой хоть и открыто, но это совершенно не наше дело, и мы не можем просто взять и начать расследование. Это вызовет массу вопросов.

— Но вы ведь понимаете, что за этими бюрократическими нестыковками абсолютно реальная история? — спросил Игорь. — И Лиза и Саша живы, и если Саше, возможно, и не угрожает больше ничего, то Лиза Лаврова в большой опасности. Я опросил несколько людей в Иркутске и понял, что о том, что она жива, некоторые знают. А значит, узнает и тот, кому это действительно нужно. Мне потребовалось ничтожно мало времени, чтобы выяснить этот факт. Но я так и не понял, почему Лиза уехала из России, это может быть связано с желанием скрыться от табора, порвать с Арсеном и все в этом духе. А может быть, связано еще с чем-то, о чем мы не знаем, и это очень плохо. Она не в розыске в Штатах, о ней там никто не знает, она живет под чужой личностью. И ее там никто не защитит. Она не может рассказать свою историю в полиции и не обратится туда, потому что, скорее всего, считает себя виноватой в смерти родителей. Лиза будет пытаться защититься самостоятельно. Но если за ней и ее ребенком охотятся конкуренты Наркобарона, то ей это не удастся.

— Что ты предлагаешь? Попросить помощи у агента Томпкинс?

— Я не думаю, что она заинтересуется этой историей. Все-таки здесь дело больше в Лизе, чем в Саше. Лиза им совершенно неинтересна. Если вы помните, агенту Томпкинс и всей их славной бригаде было абсолютно плевать на Сашу Лаврова и его жизнь. Им важно было, чтобы он просто остался жив биологически и мог дать показания в суде. Говорящий рот. А Лиза… Она вообще ничего им предложить не может. Она просто девушка в беде. Но я не считаю, что мы не имеем права оставить ее с этой бедой один на один.

— У нас нет оснований, — ответил босс. — Нет никаких оснований вести расследование. Нет заявления от пострадавшей стороны, нет заявлений об угрозах жизни, нет даже потерпевшей. К которой, кстати, и у российской стороны могут быть вопросы. Ты не считаешь, что в ее действиях есть соучастие в преступлении?

— Нет, не считаю, — решительно проговорил Игорь. — Но мое мнение тут необъективное. Всех обстоятельств мы не знаем. Их знают только Арсен и Лиза.

— Ты можешь найти этого Арсена?

— Думаю, да.

— А Лизу?

— Это будет сложнее. Но, скорее всего, смогу.

— Тогда действуй. Но неофициально. Ты понимаешь?

— Да.

— Ты же понимаешь, что тебе неоткуда ждать помощи?

— Да.

— И что я могу прикрыть эту твою частную практику, только если будут установлены действительно важные обстоятельства, которые необходимо расследовать?

— Да. Но у меня есть к вам вопрос.

— Давай.

— Почему вы помогаете?

— Потому что я тоже считаю, что без нашей помощи Лиза Лаврова не жилец. Обратиться за помощью ей некуда. Так что помочь ей, кроме тебя, некому. У тебя, кажется, был запрос на обучение? Вот идеальный вариант обучения — поедешь перенимать опыт коллег из аналогичного подразделения полиции Штатов.

* * *

После разговора с боссом Игорь оформил командировку на неделю и взял билеты до Нью-Йорка на тот же вечер. В отделе кадров на него смотрели с очень большим подозрением — все-таки командировка в Америку событие незаурядное. Но Игорю было плевать. Перед отлетом он позвонил той женщине, которая дала ему информацию о Лизе, и попросил о встрече.

Встретились они там же спустя несколько часов — на Красной площади. Как и в прошлый раз, невероятно элегантная, в легком деловом костюме сливочного цвета, цыганка приветливо улыбнулась Игорю и даже не подала виду, что ее как-то задело отсутствие ответной улыбки.

— Где сейчас Лиза Лаврова? — спросил Игорь сходу.

— В Нью-Йорке, вы же сами знаете, она написала вам письмо.

— Откуда вы знаете?

— Мне она тоже написала письмо, в котором сказала, что попросит вашей помощи.

— Я должен посмотреть на это письмо.

— С собой у меня его нет, вам сказать на словах?

— Не нужно, я все равно не поверю.

— Я так и думала. Что-то еще?

— Мне необходимо поговорить с Арсеном.

— Это невозможно.

— Почему?

— У Арсена случился инсульт. Он сейчас в клинике в Израиле, проходит интенсивный курс восстановления. Скорее всего, он навсегда останется парализованным. Он практически полностью обездвижен, говорить не может, с памятью проблемы.

«Очень удобно, — подумал Игорь, — просто молодцы. Спрятали его подальше, чтобы не оставлять следов».

— Вы понимаете, что Арсен был единственным человеком, который мог подтвердить слова Лизы? Сейчас у Лизы практически никаких шансов выйти сухой из воды. Скорее всего, она будет обвинена в соучастии в преступлении.

— В каком?

— В убийстве своего отца, матери, в незаконном лишении человека свободы — своего брата Саши.

— Она не могла ничего сделать.

— Это трогательная история подойдет для фильма, — ответил Игорь. — В реальной жизни на это никто не поведется. Она могла позвонить в полицию и предупредить, если знала о готовящемся преступлении.

— Нет, она не могла. У нее не было выбора.

— Отчего же?

— Если бы она сказала хоть кому-нибудь, Сашу бы сразу убили.

— Сашу не могли убить, он был нужен для давления на отца. А давить можно только живым человеком, мертвый никому не интересен.

— Вы заблуждаетесь, — сказала цыганка. — Вы не знаете всех обстоятельств. Если бы Лиза предупредила полицию, Сашу бы убили и на его место поместили ее саму. Конечно, на самом деле этого бы никто не сделал, поскольку у нее в утробе был ребенок Арсена, но ведь в полиции об этом никто не знал, верно? Мы бы отправили тело Саши в полицию и положили бы на него фотографию Лизы. Рокировка. Лиза не смогла придумать иного выхода, кроме как сделать все так, как просил ее Арсен. И все бы получилось и обошлось бы без жертв, если бы все строго выполняли свое назначение…

— Как легко вам говорить, — зло сказал Игорь. — Волнуетесь только за свой чертов интерес. Главное, чтобы не изъяли это дерьмо, которым вы пичкаете людей! Волнуетесь только за свои деньги!

— Это не просто дерьмо, — улыбнулась женщина, — это востребованное дерьмо. И до тех пор, пока им кормится огромная часть населения, всегда будут на верхах те, кто сосет доходы. Вам ли не знать? Не нужно обвинять винтик в том, что он хорошо делает свою работу. Обратите внимание на саму машину — она куда более опасна.

* * *

В самолете Игорь несколько раз перечитал короткое письмо от Лизы Лавровой и сделал несколько выводов, которые ему совсем не понравились. Письмо он получил на электронную почту со странного адреса. Его коллеги из аналитического отдела сказали, что отследить почтовый сервер невозможно, он надежно защищен и письмо несколько миллионов раз было переброшено с одного на другой.

«Добрый день. Мне сказали, что вы меня искали. Я понимаю, зачем вам это нужно, и, возможно, я сама хочу, чтобы вы меня нашли. Я виновата, я могла их всех спасти. Если бы я не успокоила маму, то даже все эти вооруженные люди, которые пришли за нами по приказу Барона, не смогли бы увести нас. Мама бы нажала тревожную кнопку. Я не дала ей этого сделать. Но я очень боялась за Сашину жизнь. Я осознала, что натворила, когда было уже слишком поздно.

Когда все узнали, что Саша жив, Арсен хотел сделать так, чтобы он замолчал навсегда. Я избила его в тот вечер, сильно избила, мне кажется, я покалечила его. Я бы не покинула страну, если бы не тот человек, который мне угрожал. Он вообще никак не связан с нашей историей, но я очень боюсь его. В России он может найти меня и убить — это единственное, что ему нужно. А здесь, в Америке, он меня не достанет. Но здесь меня могут убить конкуренты Барона и забрать моего сына. Я не знаю, что мне делать, я не понимаю, как я могу из всего этого выбраться — и вернуться не могу, и остаться невозможно. И вы, вероятнее всего, не защитить меня хотите, а призвать к ответу за мои поступки. Я это понимаю и хочу этого. Но не могу. Я должна заботиться о своем сыне. Лиза Лаврова».

Она ведь действительно в тупике. Но кто тот человек, которого она боится? Что она еще натворила? Не тот ли это нефтяник, к которому так сильно ревновал ее Сергей? Нет, скорее всего, нет. Скорее всего, этот человек появился в ее жизни после бегства с Арсеном, иначе Арсен бы сообщил о нем через свою доверенную. Лиза пишет, что этот человек никак не связан с историей Барона, поэтому замалчивать про него Арсену незачем.

Лиза чувствует свою вину в убийстве отца и матери, и у Игоря нет возражений. Да, она виновата. Действительно, она могла подумать, могла просчитать. Могла хотя бы испугаться. Но она верила… Можно ли считать, что верить — это слишком опасно, слишком неосмотрительно? Конечно, можно. Конечно, ее вина в случившемся есть. И в похищении матери Лиза — явный соучастник, ведь без ее помощи Барону бы не удалось провернуть историю с похищением. Игоря расстроил тот факт, что Лиза помогла похитить мать, но хотя бы теперь ясно, почему в доме Лавровых не сработала сигнализация и тревожная кнопка. Лиза просто не позволила матери ее нажать.

А вот могла ли Лиза предположить, что это похищение закончится смертью матери? Могла и должна была. Лиза виновна в смерти матери. И в похищении Саши тоже виновна.

Знала ли она, что Барон подготовил теракт, где была запланирована смерть ее отца? Игорь ответа на этот вопрос не знал, но надеялся, что нет. У нее и так две смерти на сердце, третьей и не нужно.

И как ему с ней поступить? Ведь он должен арестовать ее, привлечь к ответственности. Он должен, он обязан, это его долг. Но почему внутри все противится? Почему внутри головы, в той самой черепушке, откуда он черпает все ответы на сложные вопросы, нет однозначного понимания, что Лиза Лаврова должна ответить за соучастие в убийстве родителей и похищении брата? Почему?

Может быть, потому что сейчас, с появлением Марины, уверенность Игоря в том, что все в этом мире поровну делится лишь на черное и белое, померкла? Может быть, потому что у него нет и не было никакого права судить, могла ли Лиза адекватно оценить риск и понять, что все происходящее вокруг приведет к трагедии?.. И он опять не знал ответа на свои вопросы. Но что-то подсказывало Игорю, что он сможет это понять. Осталось самое малое — найти Лизу и посмотреть ей в глаза. Только в ее глазах кроются все ответы.

Ее нужно найти, и как можно скорее. Ответ на ее письмо не дал ничего — письмо Игоря возвратилось с отчетом об ошибке.

Босс прав, ФБР и полиция Штатов не станут ее искать, Лиза для них бесполезна, и даже заявления о розыске в США нет. Как найти Лизу, не имея в руках ни единого ресурса для этого?

Сложный, сложный вопрос, но Игорь знал, как на него ответить.

Саша

Моника не объявлялась еще три дня, которые я прожил почти в агонии. У меня не было понимания того, что будет дальше. В силе ли договоренности насчет концертов? Сможем ли мы организовать выпуск сингла в эфир? Получится ли подготовить тур? Что вообще мне делать?

Тим требовал сконцентрироваться, но я только кивал, не вникая и не понимая, чего от меня требуют. Я просто тупо выполнял все упражнения, что он говорил и показывал, но все шло мимо мозга. Хорошо, что при занятиях спортом с тренером не обязательно включать мозги. Хотя несколько раз я был в этом разубежден, к примеру, когда машинально кивнул Тиму, что готов к растяжке, а на самом деле даже не понял, что он у меня спрашивает, и, когда он усадил меня на шпагат, заверещал от боли.

Занятия с Полиной проходили более или менее конструктивно, там я хотя бы понимал цель и двигался к ней с неумолимым вниманием, но все же без особого энтузиазма.

— Джейсон? С вами все хорошо? — спросила Полина на одном из занятий.

Как меня все заколебали с этим вопросом, кто бы знал! Да кому какое дело до того, хорошо со мной все или нет? Какое значение это имеет?! Поняв, что я разозлился, я попросил Полину вернуться к занятиям, и остаток урока мы провели в тишине, вернее, не болтали попусту.

Стоит сказать, что занятия с Полиной принесли пользу — я не чувствовал напряжения голосовых связок, когда пел, и спокойно мог работать с высокими партиями, правда, я и не считал это необходимым. В моих песнях таких партий отродясь не было. Но, может быть, еще будут?

Звонок Моники раздался рано утром в субботу, в мой выходной. Мы договорились с Полиной и Тимом, что один день в неделю я буду отдыхать, и они не возражали.

— Джейсон, у вас все в порядке?

— Моника! Куда вы пропали?!

— Я никуда не пропала. Я была в командировке в Лондоне, я же говорила.

— Нет, не говорила! В Лондоне не было телефона?! Вы даже позвонить не могли? Я уже думал, что вы решили больше со мной не работать. А тут еще эти карты заблокировали… Я подумал, что это все.

— А что с вашими картами?

— Претензии от налоговой… Но мы с Джо разобрались и держим на контроле этот вопрос.

— Хорошо, я уточню у Джо. Вы переживали по поводу моего отсутствия?

— Конечно!

— А вы в Интернет не заходили, что ли? Ни разу за эти дни?

— Нет, все эти дни я только занимался и спал, — ответил я. — А что?

— Ну вот зайдите и почитайте новости. Там про вас очень много всего интересного. Я прилетела ночью, но сегодня буду работать. Подъехать к вам?

— Конечно! У меня сегодня выходной.

— Да, кстати, с концертами все поменялось. Вообще все, но я приеду и все подробненько расскажу.

— Все отменили?..

— В январе — да. Но февраль у нас будет очень жаркий. Учитывая, что у нас все еще нет концертного директора, ездить мы будем с вами.

Вот так. Этого стоило ожидать. Снимай, дурак, повязку, она тебе не нужна, мы больше не играем в эту игру. Ну конечно, кому я на фиг нужен?! Неужели я всерьез решил, что кому-то действительно интересен я и мои песни? Неужели это все было просто профанацией? Розыгрыш? Неужели Монике тоже нужно было от меня что-то? Деньги, которые мы не заработаем, а которые я уже заработал?

Сердце ухнуло так быстро и так низко, что у меня перехватило дыхание и вмиг высохли губы. Как будто влаги в них не было никогда. С трудом разлепив их, я спросил:

— Наступит февраль, и концерты отменятся?

— Поговорим, когда я приеду. Почитайте пока новости.

* * *

Результаты работы Моники были налицо. По первому же запросу с моим именем Google выдал несколько страниц со свежими результатами. Судя по всему, направлений работы Supreme и Моники было три: развить интерес к новому синглу, альбому и туру. И если в первом они преуспели, то второе и третье провисло. Люди хотели обсудить предстоящий тур, но информации было слишком мало и созданные заявлениями дискуссии через некоторое время обрывались. Если бы у меня уже был сложившийся образ, если бы я уже ездил в тур и люди знали бы планку, которую я могу установить, то тех крох информации, что внесла работа Моники, было бы достаточно для полного всплеска. Но люди не знали, чего ждать от альбома и от тура, они знали лишь то, что у меня есть суперуспешный сингл Roberto и есть слитый альбом с демками, из которых непонятно, какого уровня будет «настоящий» альбом.

Одна статья привлекла мое внимание. На удивление, автором выступил русский парень, и статья была размещена на русском музыкальном портале, где обычно выкладывают рецензии на изданные вещи. Называлась статья «Восставший из ада».

«Наш соотечественник Дима Грановский известен миру под именем Джейсон МакКуин. Эта история облетела весь мир и сделала известным парня, который бы никогда в жизни не добился бы успеха со своим в общем-то слабым треком Roberto. Но судьба распорядилась таким образом, что зажечь звезду МакКуина было нужно правительству США, а они, как известно, на звезд денег не жалеют. И в результате мы получили переоцененный продукт, который даже слиться полноценно не может. И все бы ничего, и поник бы этот парень, если бы не три причины, которые заставили написать меня этот пост.

Первая: анонс нового сингла, который сделала британская Supreme. Честно говоря, я не ожидал такой подставы от ребят, выпускающих электронные альбомы всех мировых звезд, и они же продают все права на саундтреки. Увидев это, я подумал: а может быть, не все потеряно? Но потом отпустило, и я почти уже даже забыл об этом.

Но никто на этом успокаиваться и не собирался. Незадолго до первого анонса Supreme произошло это непонятное „слитие“ альбома. Можете верить мне или нет, но я своими глазами видел продажи альбома в iTunes. А потом альбом оттуда исчез. Что стало с теми файлами, которые закачали люди, я не знаю. Кто-то говорит, что они сохранились и выложены в Сеть, но это может быть и творчество фанатов. Так или иначе, альбом оказался слит и достиг моих ушей. Я не стану пробегаться по каждой песне в отдельности, скажу лишь то, что пришло в голову, когда я закончил слушать: это офигенно. Нет, это правда так! Ни в какое сравнение с Roberto! Новые песни сильнее, и вокально и музыкально! Это настоящее искусство! Когда я стал читать отзывы пипла, то наткнулся на обсер песен, которые я оценил для себя очень высоко. Народу „против“ проголосовало очень много, и я был уверен, что из альбома эти песни изымут. Но нет! Второй анонс Supreme четко и ясно дал понять: альбом выйдет на электронном носителе и на CD. И вот как раз на обычных дисках выйдет делюкс-версия альбома, в которой будут добавлены все те треки, которые оказались слиты!

„В Сети не финальная версия альбома и не финальные версии треков, исключая, пожалуй, Roberto“, — написано в релизе Supreme.

Тут я почувствовал, как жжет меня желание написать этот пост, но из спортивного интереса я решил подождать, что же будет еще. И третье событие оторвало мне голову.

„Сегодня достигнута предварительная договоренность с труппой цирка Дю Солей, которые примут участие в первом мировом турне Джейсона МакКуина“, — гласил новостной пост на сайте Supreme. Этого я уже выдержать не смог. Я написал в Supreme: второй сингл потенциально коммерчески выгоден? И получил ответ практически мгновенно: „Конечно. Это бомба“.

В общем, людям стоит ждать второй сингл МакКуина, а я буду ждать делюкс-издание его альбома. Я буду ждать его шоу. Видимо, чему-то этот парень у правительства США все-таки научился, если уж я-то буду всего этого ждать».

Помимо этого поста в рунете оказалось довольно много заметок и отзывов. Оценивали клип, слитые демки и даже планировали то, что будет в новом альбоме. И практически все ссылались на информацию, полученную из статьи «Восставший из ада».

На страницах в социальных сетях активно муссировался слух о предстоящем туре, люди писали, что ход с цирком Дю Солей — одна из самых интересных идей, которая могла бы прийти в голову артисту. Но переживали, что цены на билеты, наверное, будут неподъемные, и едва ли я заявлюсь с этим шоу в Россию, где артисты выступают за бешеные гонорары, считая страну очень богатой.

Зная свои возможности в фантазировании, я решил не думать обо всем, что прочитал, а дождаться Монику и все у нее расспросить. Но в голову мысли все равно лезли: вопрос с альбомом решен, он выходит в двух вариантах, и делюкс-издание будет содержать слитые треки. Ну что ж. А тур? С чего они взяли, что я хочу работать с циркачами и что это вообще нужно для шоу? Как им вообще в голову такое пришло?

Ладно, я допускаю, что такая мысль может прийти в голову, но ведь для того чтобы все решить, этот вопрос нужно обсудить со мной. Почему Моника не позвонила и не спросила: а как я отношусь к тому, чтобы в шоу привлечь циркачей? Видимо, я настолько бесполезный инструмент, что со мной даже обговаривать эти вопросы никто не собирался!

И это ее «поговорим, когда приеду»… Неужели она не понимает, как сильно я заведусь к моменту, когда она приедет? Никогда не понимал людей, которые готовы взять и отпустить ситуацию на некоторое время, не предприняв никаких решений, даже временных, даже предварительных!.. Как будто ничего страшного не произойдет. Как будто ничего не взорвется!

В пылу своей обиды я начал наводить порядок в доме. По первому этажу были разбросаны джинсы, футболки, носки и даже трусы — вперемешку, сваленные кучками по углам. Я отобрал грязные вещи и запихнул их в стиральную машину, а чистые развесил по плечикам в шкаф. Пропылесосил, протер пыль. Решил, что диван у меня стоит неправильно, лучше будет, если поставить его лицом к панорамному окну, через которое ночью превосходный вид на город. Я даже не заметил, как перевернул его и перетащил ближе к окну. Сварил кофе и овсяную кашу. Каша исчезла так же быстро и была запита чашкой крепкого кофе, но тряска в руках никак не проходила, и я взялся за скакалку.

В общем, к приходу Моники я был уже порядком разогретый.

* * *

Видимо, мое настроение распространялось на территорию куда больше зоны видимости. В мой дом Моника вошла подготовленная. На ней был твидовый брючный костюм, который я никогда не видел, цвета мокрого камня, туфли на высоком каблуке на босую ногу. Даже в своем взвинченном состоянии я не мог не признать, что она выглядит эффектно, если не сказать — сексуально.

Я встретил ее в сидячем положении на диване, скрестив руки, всем своим видом давая понять, что не настроен принимать никаких объяснений, но все же жду их.

— Добрый вечер, Джейсон.

— Здравствуйте, Моника.

Она прошла в комнату и села в кресло, которое я также развернул к окну. Мы сидели в одну линию, но Моника полубоком ко мне лицом. Я же не поворачивал даже головы. Она что-то искала в сумке, а когда наконец нашла, то подала мне какие-то бумаги, которые я слишком резко взял и начал читать, не задавая вопросов.

Это был список концертов. 12 концертов, шесть из которых должны были состояться на территории Штатов (пять в Лос-Анджелесе и один в Сан-Франциско), шесть в Европе: один в Лондоне, по два в Париже и Берлине и один — в Москве. Все частные концерты, напротив каждого стояла цифра — от 80 000 до 400 000.

— Что это?

— Это график частных концертов, которые вы дадите до начала мирового турне, до выпуска альбома.

— Правда?

— Слишком плотное расписание? Я думала, вам, наоборот, хочется покончить с этим вопросом быстрее, чтобы начать турне.

— Моника, а вы не думали, что я не хочу давать эти концерты?

— А у вас есть выбор?

— Ну вы могли бы хотя бы согласовать их со мной?

— Джейсон, в чем дело?

— Я ничего не знаю, вот в чем дело! — взорвался я. — Оказывается, вопрос с выпуском альбома уже решен! Оказывается, в электронном виде он будет выпущен без слитых демо, а вот на физическом носителе будет расширенная делюкс-версия, в которую войдут и слитые песни также! А еще в мировом турне со мной будет выступать цирк!

— Давайте по порядку, Джейсон.

— Моника! Я так не хочу работать!

— Я все же настаиваю на обсуждении всех вопросов в порядке очередности. Если смешать все, то ничего, кроме кучи-малы, вы не получите. Поэтому, пожалуйста, успокойтесь, и давайте поговорим. Никто и ничего не делал вне рамок ваших интересов.

Она говорила спокойно, и это убивало меня еще сильнее. Я привык к таким, как Ника. К крику, шуму, гаму! Такой разговор, я считал, выражает все мысли, чувства! А то, как холодна и даже равнодушна Моника в этот момент, — немыслимо! Как можно решить конфликт в такой тишине? Как можно договориться о чем-то, если не вскрыть все нарывы? Не орать?! Как?!

— По поводу графика приватных выступлений, — спокойно продолжала тем временем Моника, как будто не замечая моего красного от гнева лица. — Я говорила вам с самого начала, что с этим графиком вам придется согласиться. Ни я, ни вы не являемся профессиональными продавцами шоу, мы не умеем работать с такой плеядой менеджеров, которые занимаются организацией корпоративных мероприятий. Мне приходилось полагаться на профессионализм тех людей, которых я знаю и которым доверяю, до тех пор, пока у нас не появится свой собственный концертный директор. В этом бизнесе работать по-другому не получится. Мы должны будем акцептировать все, что нам предложат, и тогда, когда это нужно. На таких условиях я согласовала эти двенадцать концертов, а вы подтвердили мне, что будете на них. Разве не так?

Мне пришлось согласиться. Да, действительно так. График, с которым я буду вынужден согласиться, — звучал, и я дал согласие на это. Теперь ничего не попишешь.

— А эти цифры?

— Это гонорар. Грязными деньгами, то есть из них я заплатила комиссию посредникам. Налоги, увы, платить не стала. У нас этого дохода нет. Я не совсем поняла, как разрешилась ваша проблема с налоговыми органами, Джо, видимо, был занят — на заднем плане звучала музыка и чьи-то голоса, наверняка он где-то работает, он толком мне не объяснил. Но насколько я поняла, все ваши официальные деньги попадут в необъятное жерло правительственной казны, поэтому деньги я привезла наличными, а не загрузила на ваш счет.

— Что?

— Не поняла вопроса?

— Вы привезли деньги? То есть это не заказы? Это подтвержденные концерты?

— Да, это подтвержденные и оплаченные концерты, — повторила Моника. — Поэтому я и ездила в Лондон — встречалась с промоутерами и получала от них деньги. Светить их денежным переводом все равно что красной тряпкой перед носом налоговиков трясти.

— Когда вы уезжали, мои карты еще не были блокированы.

— Да, я узнала об этом от вас, но это лишь подтвердило мою уверенность в том, что деньги переводить на счет не нужно. Не в нашей ситуации платить налоги. И я не думаю, что здравомыслящие артисты платят налоги с частных мероприятий.

— Вы шутите?

— Я опять не понимаю вас, Джейсон!

Она достала из сумки две перетянутые резинкой пачки со стодолларовыми купюрами.

— Здесь восемьсот тридцать тысяч наличными. Оставшаяся сумма у меня, я оплачу все подготовительные работы этими деньгами. Всего я собрала три миллиона долларов. Мисс Тони озвучила гонорар в сумме трехсот тысяч долларов за участие ее ребят в двенадцати концертах, сюда же входят все расходы по подготовке шоу-программы. Мы должны денег Лари, сумма двести тысяч долларов. Кроме того, по двадцать восемь тысяч долларов, то есть всего пятьдесят шесть тысяч, мы должны заплатить Саре Фил и Василию Ковалеву, чтобы не иметь проблем с авторским правом. В Supreme мы договорились о компенсации в сто тысяч долларов на производство и продвижение диска. Шестьсот тысяч долларов я заплатила посредникам, у них самый высокий процент — двадцать. Предварительный расчет съемок клипа, продакшна и промоушна составит пятьсот пятьдесят тысяч, мы ведь должны начать масштабно. Из этих денег мы оплачиваем все расходы. Оставшиеся деньги я привезла вам, вот они.

Вид денег отрезвил меня.

— Во сколько вы оценили свою работу? — спросил я, уловив, что в своих расчетах Моника упустила свой гонорар. Я даже повернулся к ней всем корпусом, чтобы услышать цифру. Я ожидал подвоха везде. Она не передала мне деньги, стало быть, может озвучить цифру ровно такую, которая позволит ей оставить все деньги при себе. И получится весьма забавная история, при которой деньги получат все, кроме меня.

— Я не претендую на сумму большую, чем десять процентов, — неожиданно ответила Моника.

— Триста тысяч долларов? — на всякий случай уточнил я.

Она кивнула и продолжила:

— Девятьсот тысяч долларов остается у вас в чистом доходе, при этом мы оплачиваем все расходы, связанные с записью сингла, съемками видео и продвижением на радио и музыкальных каналах. Кроме того, мы оплачиваем запись, выпуск и продакшн альбома. Это очень хороший результат.

— Я согласен.

— Это хорошо.

— Когда начнутся репетиции?

— Такой подход мне нравится, — с улыбкой сказала Моника. — Но прежде я хотела бы рассказать вам, как появился на нашем горизонте цирк Дю Солей. Вы же знаете, что это корпорация? Они постоянно в поисках проектов и крайне заинтересованы в популяризации своего продукта, несмотря на то что о них и так все знают. Когда Supreme сделали заявление о предстоящем сингле и альбоме, они вышли на них практически моментально, я как раз была там. И мы встретились. Они пообещали взять на себя полностью все вопросы с оплатой постановки, закупкой декораций и оплатой логистических расходов. В труппу к вашему шоу они готовы выделить пятьдесят артистов, к которым мы присоединим десять своих. Шестьдесят человек на сцене — это уже очень хороший уровень. Кроме того, они сами позаботятся об аренде оборудования и их концертные специалисты будут сопровождать шоу, они же будут следить за звуком. Я посчитала, что такой вариант нам выгоден, и дала предварительное согласие, что их не устроило. Они требовали ответа незамедлительно, я сказала «нет». Вы знаете Робин Райс?

— Нет, не знаю.

— Она совладелица Supreme и агентства Supreme Live Show, которые будут обслуживать наш тур в Америке. Во всех компаниях определенная доля принадлежит Джо Моргану, это ведь вам известно?

— Да, — ответил я, — теперь я понял! Да, я знаю, о ком идет речь, Робин Райс — партнер Джо по Supreme.

Моника кивнула и продолжила:

— Робин попросила оставить нас наедине и рассказала дивную историю. Оказывается, Supreme Live Show сейчас в таком запущенном виде, что едва ли они будут готовы к обслуживанию серьезного тура в ближайшие месяцы. Джо об этом знает, собственно, частично по его вине и произошли эти незапланированные срывы в организации. Он опоздал с оплатой доли и, по идее, мог получить уведомление о прекращении сделки, но Робин Райс не из таких людей.

Я покраснел. Я знал, в чем причина в опоздании Джо с деньгами. Это я. Это мои финансовые затраты, которые взял на себя Джо.

— В общем, Робин крайне рекомендовала согласиться с предложением цирка. Все остальные вопросы они возьмут на себя — организация бытовой части тура затрачивает максимум десять человек из бэк-офиса, основной объем, конечно, это логисты и технический персонал. Поэтому в данном вопросе я была поставлена в тупик и собиралась звонить вам, но Робин меня опередила и позвонила Джо. Он говорил с нами по скайпу и, выслушав предложение от цирка, согласился с ним, сказав, что с вами решит этот вопрос самостоятельно, убедит вас в том, что именно так поступить и нужно.

— И вы решили сделать так, как попросил вас Джо?

— Да, и объясню почему. Мне совершенно не хочется во все это влезать, а звонить и перезваниваться в тот момент было очень демонстративно, а это недопустимо. Вам самому нужно было разобраться в отношениях с Джо Морганом, не валите это на меня.

— И что сейчас? Мы не можем отказаться от цирка?

Моника глубоко вздохнула. Деньги она все еще держала в руках. Она положила их на диван и пододвинула ко мне. Я их не взял. Казалось, она совершенно не удивлена моему вопросу, но в выражении ее лица я не сомневался: это была грустная улыбка. Она знала аргумент, который повалит меня на лопатки, и знала, что я ничего с этим поделать не смогу. Она дала мне еще несколько мгновений одуматься, после чего проговорила:

— Мы можем вернуть всем деньги, отказаться от цирка и сделать так, как считаете нужным. Но результат гарантировать в таком случае должны вы.

Что мне оставалось?

— Я вас понял, — сказал я. — А почему вы решили включить в расширенную версию слитые демо? Мы же планировали отказаться от них совсем.

— Здесь тоже вышла целая история. Вы читали отзывы в Интернете? Так вот, Supreme получили множество писем, в которых люди писали о тех треках, что были встречены негативно. Люди писали, что если альбом будет стопроцентно ориентированным на коммерческий успех, в нем будет нечего слушать. И Supreme выдвинули предложение — сделать делюкс со слитыми песнями, но продавать его только на основании предварительного заказа. Они провели опрос и получили результат — по крайней мере тридцать тысяч человек подумают насчет приобретения расширенной версии альбома, а порядка восьмидесяти тысяч решили это твердо, и только пять тысяч человек отказались бы от покупки такого альбома. Учитывая, что права на песни принадлежат Джо и Supreme, в том же разговоре по скайпу Джо принял решение издавать и делюкс-версию тоже. Как вы знаете, обычный диск на CD выпущен не будет, и если кто-то захочет взять к себе в коллекцию диск с вашим лицом на обложке, ему придется купить делюкс. Это дополнительный стимул к продажам. А учитывая, что разница между версиями составит практически три недели, электронную версию приобретут восемьдесят пять процентов от тех, кто купит делюкс.

— Вы в это верите?

— Я это знаю, это коммерческий расчет, составленный специалистами. И оснований не доверять им у меня нет. Так что мы будем делать, Джейсон? Насколько я поняла, Джо с вами не созванивался и своих решений с вами не утверждал? И как я понимаю, ни одного из них вы не поддерживаете? Только не говорите мне, что мы должны все отменить!

Я чувствовал себя странно. С одной стороны, я был рад тому, что решения нашлись. Действительно, вот они, деньги, лежат на диване. Помимо этих есть еще деньги, которые оплатят все расходы. Все сделано, все сделано неплохо. Но с другой стороны, я ничего из этого не решал. Ни для кого это не оказалось важным — услышать мое мнение. Никому не захотелось узнать у меня — а хочу ли я все сделать именно так или у меня есть другие предложения?

А что Моника? Моника — человек деловой, ей важен результат и уровень его достижения. Она не шла по головам, но и не делала того, что сделал бы любой человек. Выше моих интересов стоят только интересы дела. Нельзя взять и все измерить, даже навскидку, я понимал, что Моника поступила правильно. Она и сама была согласна с предложением Supreme о делюкс-версии альбома, и с предложением цирка, и получила подтверждение от Джо, человека, который платил за все. Результат позволил оплатить все расходы по организации тура и сделать все на достойном уровне. Да, все сделано правильно.

Проблема в том, что я был никому не нужен и мое мнение никому не нужно.

И хотя Моника кидает мне спасательный жилет — «Только не говорите мне, что мы должны все отменить!», создавая иллюзию как будто бы финальное решение за мной, я понимаю — скажи я сейчас «Все отменить», она тут же позвонит Джо, он приедет, надавит на меня и все будет так, как решили они. А если я спущу сейчас это все так, как того хочет Моника, соглашусь с их решениями, то дальше все так и продолжится. Я не буду решать вообще ничего, все будут решать за меня. Я буду только послушной куклой в руках Джо и Моники, буду зарабатывать деньги, но жить по чужой указке.

— Нет, Моника, ничего отменять не нужно. Вы проделали отличную работу, спасибо вам. Спасибо, что справились без меня, позволив мне работать над собой и материалом, я очень это ценю. Я немного вспылил, правда, за что прошу прощения.

Я сделаю вид, как будто все так и должно быть. В конце концов, с Джо я должен разобраться сам. Моника права, не следовало затягивать этот момент. Я очень многим обязан Джо, но это вовсе не значит, что теперь он во всем главный. Так недалеко дойти и до ситуации, когда я окажусь во власти человека, который уже не знает, что бы такого со мной сделать, чтобы не было скучно.

За этой дверью я уже был и возвращаться туда не хочу.

* * *

Какой все-таки странный человек Игорь Романов. Я помню его, это следователь, который приходил ко мне в больницу, где мне делали операцию по изменению внешности. Вернее, операции, их было несколько, и в результате получился тот человек, который смотрит на меня в зеркале. Но я уже давно привык к своему отражению и даже узнаю в нем себя. Но не суть.

Звонок Игоря Романова раздался в девять утра, когда я пытался уснуть после ночи, проведенной в репетиционном зале. Мы готовимся к запуску сингла, и ситуация не из простых. Сроки настолько сжаты, что на подготовку номеров для промо-выступлений осталось не больше недели. Я постоянно загружен и всегда на взводе. Журналисты не отстают ни на минуту, поклонники одолевают в социальных сетях с глупыми вопросами, денег категорически не хватает, а все только торопят.

В ту ночь я был раздражен сильнее обычного, у нас ничего не получалось совершенно. Мне было непонятно, отчего меня никто не слышит и никто не понимает, что наш танец напоминает номер из капустника. Мы боролись всю ночь, но так и не смогли сделать танец таким, каким я хотел его видеть, — новым, интересным, захватывающим и цепляющим. Я приехал в свою нью-йоркскую квартиру около восьми утра, принял душ, выпил чаю и улегся поспать, поставив будильник на двенадцать дня. Но как только начал проваливаться в сон, позвонил этот странный человек Игорь Романов.

— Здравствуйте, Александр, это Игорь Романов. Мы с вами знакомы, встречались в больнице, вы дали мне ориентировку на Наркобарона. Помните меня?

Сначала я подумал, что это сон. Какой-то дурной сон, в который я провалился и теперь придется играть по его правилам. Но нет, мое молчание в трубку телефона было встречено с неожиданной нервозностью:

— Алло, Александр! Не молчите, это Игорь Романов, следователь из России. Отвечайте!

— Да, доброе утро, слушаю вас, — ответил я.

Во рту сразу образовался привкус затхлой свеклы, которой меня кормил садист в камере, когда я был в первом заключении. На меня нахлынули воспоминания, каждое из которых связано с болью и страхом. Перед глазами сразу пролетели события тех дней, образ отца, мамы, Лизы… Навернулись слезы, и стало трудно дышать. Проблемы прошедшей ночи как будто ушли на второй план, стали такими несущественными и легкими, словно были выдуманными кем-то для меня.

Ведь у меня есть не только проблемы, у меня есть моя жизнь. А у них — мамы, отца и Лизы — нет ничего, только могила. Да и то неполноценная…

— Мне важно срочно встретиться с вами, — сказал Игорь. — Вы можете в течение часа?

— Я в Нью-Йорке, — ответил я. — А вы в Москве. Разве что по скайпу…

— Нет, никакого скайпа. Я тоже здесь, в Нью-Йорке.

— Хорошо… Давайте в кафе…

— Нет, если у вас нет места, где мы могли бы поговорить, приезжайте ко мне в отель.

— Ээээ… Вы можете приехать ко мне, это будет быстрее. Я живу…

Я продиктовал адрес, и Игорь, сверившись с навигатором у таксиста, сказал, что будет в течение двадцати минут. Этого времени мне оказалось достаточно, чтобы привести себя в порядок, собрать вещи, разбросанные по полу и всем поверхностям, и включить кофеварку.

Игорь вошел с недовольным видом. Я сразу его узнал — да, точно, тот самый мужик. Только тогда он казался мне очень высоким, крупным и громкоголосым. Сейчас я видел человека среднего роста, среднего телосложения, в простых джинсах и футболке. Вообще он был какой-то весь средненький, непримечательный и тихий. Говорил спокойным голосом, но раздраженно. Его нервозность пробудила во мне нервозность еще более жгучую. Я знал, что его приход не принесет мне ничего хорошего, даже если он просто хочет поговорить о событиях минувших дней, ведь эти воспоминания для меня как минимум болезненны.

— Александр…

— Называйте меня Димой, пожалуйста, — перебил я.

— Хорошо, Дмитрий, у меня для вас есть новость, но я не знаю, как вы на нее отреагируете, поэтому я вам сейчас ее не скажу. А начну с просьбы. Мне нужно, чтобы вы задействовали свои ресурсы для поиска человека.

— Что? Какие ресурсы? Какого человека?

— Я не могу воспользоваться помощью коллег из Штатов, чтобы разыскать одну женщину. Но она очень сильно нуждается в помощи.

— Если она нуждается в помощи, то ей следует обратиться в полицию, — ответил я. — Какими ресурсами поиска располагаю я, которыми не располагает полиция?

— Еще раз говорю — разыскать ее я не могу.

— А зачем? Если она не обращается, значит, помощь ей не нужна.

— Она боится. Она боится быть обвиненной в преступлении.

— Так вы с моей помощью хотите найти преступницу?

— Но не для того, чтобы арестовать, — ответил Игорь. — Чтобы защитить от опасности, которую она недооценивает.

— Игорь, говорите прямо, что вам нужно?

— Нужно, чтобы вы разместили в своих социальных сетях ее фото и попросили фанатов ее опознать. Если они укажут, где она, и будут следовать за ней, я найду ее.

— Что за ерунду вы несете?

— Дима, эта женщина — ваша сестра, Лиза. И ей нужна ваша помощь. Ее хотят убить те люди, которые претендуют на империю Наркобарона. Дело в том, что Лиза Лаврова родила ребенка от сына Наркобарона и теперь этот ребенок, ваш племянник, станет мишенью в борьбе за передел власти.

Мне показалось, я оглох. Что он сейчас сказал? Лиза? Ребенок? Я сел на пол. Глаза ничего не видели — второй раз за день я ослеп слезами. Я не понимал, как такое может быть и почему я узнал об этом только сейчас. И что вообще дальше делать? И как такое могло получиться? Что вообще происходит? Почему-почему-почему? Почему Лиза ни разу не дала о себе знать? Ведь она по-любому в курсе, как складывалась моя жизнь, об этом не знает только ленивый. После моего возвращения и показаний против Наркобарона я не слезал с телеэкранов, а до этого весь мир облетели новости о «моей смерти». Почему, зная, кто я и где я, Лиза не вышла на связь? Почему? И почему мне никто не сказал, что она жива?!

— Лиза написала мне письмо, в котором есть очень тревожный сигнал. Она понимает, что конкуренты Наркобарона за ней охотятся. Это значит, что она не просто начеку, это значит, что она подозревает. Либо это слежка, которую она увидела, либо просто чувствует, что за ней следят… Это неважно, главное, что если догадалась она, значит, времени совсем мало. Это значит, что они уже очень близко.

— Где Лиза?

— Здесь, в Нью-Йорке. Но под каким она именем и где ее искать — я не знаю.

— Почему нельзя обратиться в полицию?

— Потому что им нет дела до нее. У вас есть фото сестры?

— Да.

— Сможете разместить фотографию в Сети с просьбой сообщить, где ее видели?

— Кто вам сказал, что Лиза жива? Может быть, вам врут? Пытаются вынудить к чему-то? Расскажите мне все!

— У нас нет времени…

— Нет! Хватит! Или убирайтесь отсюда и не возвращайтесь без обязывающих документов, или говорите все. Я устал от ваших игр. Всем только и нужно, чтобы я что-то делал — скрывался, молчал, срезал лицо, пел, танцевал… Хватит! Я больше не делаю ничего, что было бы против моей воли. Расскажите мне все и объясните, в конце концов, что происходит. Или можете не рассчитывать на мою помощь и валить ко всем чертям!

— Не в ваших интересах…

— Не в ваших интересах сейчас пытаться убедить меня в обратном! — заорал я. — Говорите сейчас же!

И, как бы удивительно это ни было, Игорь рассказал. Он рассказал, как встретился с женщиной-цыганкой, которая поведала ему историю жизни Лизы. Что Лиза встречалась с парнем по имени Арсен, сыном Наркобарона, как забеременела от него и согласилась с тем, что Наркобарон похитит меня, чтобы надавить на отца, пока цыгане вывозят базу с наркотой. Рассказал, как она скрывалась с Арсеном после смерти отца и мамы, как родила ребенка и встретила страшного человека, от которого сбежала в Америку. Но до этого покалечила Арсена, который узнал, что я — Джейсон МакКуин — и есть тот самый Саша Лавров, сбежавший от них.

— Значит, эта женщина сказала вам, что Лиза в Нью-Йорке, и вы поверили?

— Нет, я проверил это. Я слетал в Иркутск и поговорил с Ларисой Дмитриевой, встретился с бывшим бойфрендом Лизы Сергеем и выслушал его историю. После я вернулся к Ларисе, и она подтвердила, что в ту ночь, когда схватили вашу маму и Лизу, Лиза ей позвонила, сказала, что натворила бед. Понимаете, после того как вашу мать и сестру похитили, по официальной версии, она бы не смогла позвонить. Значит, ее никто не похищал. И тела не было, если вы помните. Лиза жива. И, судя по всему, история, рассказанная цыганкой, правдива. Лиза действительно участвовала в вашем похищении и в похищении вашей матери.

— Нет… Нет! Но почему?!

— Я не могу вам ответить на этот вопрос, не знаю почему. Цыганка сказала, что Лиза в Нью-Йорке. Они беспокоятся, потому что потеряли ее из наблюдения. Она живет под другим именем, найти и защитить ее они не могут. И еще — я не знаю, почему она покинула Россию, но, кажется, это совсем не связано со всей этой вашей историей. Судя по всему, ее кто-то напугал, ей угрожают в России, и она не может там остаться.

— Почему вы считаете, что времени совсем нет?

— Потому что, когда жертва начинает подозревать слежку, это сразу становится понятно. И как только преследователи это поймут, Лизе останется жить считаные часы. Они просто ждут подходящий момент.

— Почему вы не попросите помощи у полиции Нью-Йорка? Не просите их расследовать?

— Вы не хотите помочь сестре?

— Я хочу. Но я не думаю, что это сработает. Здесь нужна квалифицированная помощь.

— Дима, разместите фото.

— Дайте мне то письмо.

Я несколько минут смотрел на письмо, написанное моей сестрой.

— Вы знаете, где она жила до отъезда?

— Нет.

Я вынул из рюкзака бумажник, в котором лежало фото Лизы. Сделал снимок на телефон и спросил у Игоря:

— Что писать?..

* * *

Как и следовало ожидать, социальные сети завалили сообщениями. Нам слали сотни фотографий девушек, похожих на Лизу, и в каждой третьей я ее узнавал. Романов сидел с моим ноутбуком и читал все сообщения, сохраняя фотографии наиболее похожих девушек, чтобы показать мне. Он присылал мне их на телефон, пока я был на репетиции, съемках, в дороге, поэтому мог смотреть только на бегу.

Вечером в моей квартире будет слишком много народу, чтобы можно было комфортно расположиться. Прилетают Джо, Вася, Брэдли и Ника. Последняя прилетает с таким огромным скрипом, что, кажется, она своим гневом посадит самолет посреди Атлантического океана и вплавь уйдет обратно.

Я не знаю, каким способом Брэдли удалось ее уговорить, но Ника не только ответила согласием на возвращение в Америку, но еще и подписала контракт, который я выслал. Мы все начинали заново, и мне нужны были мои люди в этом хаосе.

Мой ассистент Лион снял апартаменты в Нью-Йорке для всех, но первую ночь мы собирались провести вместе — за разговором и обсуждением плана действий. И присутствие Игоря Романова в моей квартире совершенно не шло на пользу дела. Однако дело, с которым он приехал, полностью завладело моими мыслями.

Лиза жива! Она жива! И она — мама. У меня есть племянник!

Я не знаю, почему Игорь сказал, что Лиза виновата в произошедшем. Что он там сказал по поводу ее участия? Соучаствовала в преступлении. Но как? Я не мог поверить, что она хотела нам зла — мне, родителям. Нет-нет, скорее всего, у нее не было другого выбора. Совершенно никакого, просто Игорю, как и любому человеку со стороны, плевать на фактические обстоятельства. Он просто не разобрался. А я разберусь, я обязательно дам ей возможность объясниться. Я не стану рубить сплеча и думать, что она совершила все те ужасные вещи, о которых говорит следователь. Этого просто не может быть, я не верю…

А если это действительно так? Что тогда?

Если Лиза действительно сделала это? Предала нас всех? Отправила маму на казнь, отправила меня в эти камеры? Но почему?.. Нет-нет-нет, я не готов делать какой-либо вывод, пока не поговорю с ней. Я должен сначала во всем разобраться и только потом пойму, что делать дальше.

Я слишком много сделал ошибок, повинуясь эмоциям и слушая других людей. Я больше никогда в жизни не стану этого делать.

Несмотря ни на что, Лиза единственный на этой планете мой родной человек, а если у нее действительно есть ребенок — то нас уже трое, и я сделаю все, чтобы мы снова были вместе.

Ника

У меня много вопросов. Их надо как-то систематизировать по блокам, потому что они повторяются. Я знаю, я не получу ответы на все вопросы, но, возможно, хотя бы на часть… Хотя бы для того, чтобы понимать, к чему все ведет.

Сейчас я в ступоре. Вместе с Брэдли я прилетела в Нью-Йорк, где нас ждет Дима. Я подписала контракт, согласно которому становлюсь частью команды Джейсона МакКуина, должность в нем указана — концертный директор, но оклад — нет. Обо всем этом мы договоримся лично, каждый, тет-а-тет с Димой. Это подход нового Димы, сказал нам Джо по телефону, высылая приглашение. Он все решает теперь сам, и только сам. Нет никаких продюсеров, лейблов и проектов. Теперь все решает только Дима, а все остальные либо сотрудничают с ним на его условиях, либо нет. Тех, кто отказался, до смешного мало.

Ему отказали три известных музыкальных лейбла, у которых есть все для успешных продаж, но он плевать на это все хотел. Его зрители найдут его даже тогда, когда он выпустит свои песни только на электронных площадках за свой счет. Сверхмассовая популярность ему больше не нужна, он готов работать только на свою аудиторию, и больше ни на кого. Такой подход мне нравится. Но не из-за этого я лечу в Нью-Йорк.

После моей пламенной речи в адрес всех собравшихся сильнее всего был оскорблен Брэдли. Но это не помешало ему выйти из отеля и обнаружить меня в курилке, где я безуспешно рылась в сумочке в поисках зажигалки. Я очень удивилась, когда перед моим носом образовался огонек, ведь Брэдли не курит.

— Ты закурил?

— Нет, но знаю, что у тебя проблемы с зажигалкой, вот и ношу с собой. Что с тобой?

— Со мной полная жопа, а еще полные ноги, грудь и все остальные части тела, — ответила я. — Такой ответ тебя устроит?

— Нет. Не такой реакции я ожидал от тебя на новость, что Дима жив.

— Брэдли, ты когда-нибудь любил?

— Что за вопрос? Конечно да.

— Тогда не придуривайся, что не понимаешь, каково чувствовать себя на последних ролях.

— Но мы здесь все. Он не сказал никому. У него не было выбора.

— Зато выбор есть у нас. Верить ему или нет. Я не верю. Я считаю, что Диме плевать было на нас. В частности, на меня, потому что ваши идеальные задницы меня не волнуют.

— И даже моя?

— Прекрати! — резко ответила я. — После того что я сегодня видела, никакая задница не поднимет тебя даже на уровень подростка. Ты вел себя как малолетний ребенок. А учитывая, сколько тебе лет, то это настолько несексуальный и немужественный каприз…

— Перестань.

— Что значит «перестань»? Что это, блин, вообще может значить?!

Я хотела еще сказать, что, наверное, не могу даже посмотреть ему в глаза, потому что мне стыдно, что у меня есть чувства к такому соплежую, как Брэдли. А еще хотела добавить, что нежные манерные мальчики не только не в моем вкусе, но и всех остальных девчонок раздражают.

Но ничего этого я не успела. Он меня поцеловал. Я даже попыталась отбиться, секунды две, как обычно, но он прижал мой затылок к себе и второй рукой сжал значительный кусок попы. Сигарета выпала у меня из рук, и на поцелуй я ответила.

— Мы будем вместе, — сказал он тихо.

* * *

— Мы будем вместе, — сказал Брэдли, и я поверила.

Я не в слова поверила, а в то, что действительно будем. Несмотря ни на что.

Да, у нас не было свиданий, не было понимания, как и что у нас с ним будет, но одного факта мне достаточно, чтобы почувствовать легкую дрожь от одного лишь намека на то, что мы сможем в самом деле быть вместе.

Самолет, тряхнув задом, сел. Я волновалась, но оно и понятно. Я прилетела в Америку, страну, которая сильно изменила мою жизнь, и не сказать бы, что в лучшую сторону. Я прилетела в Америку с мужчиной, который обещал, что мы будем вместе, и не сказать бы, что я испытывала по этому поводу дичайший восторг. Ощущения до боли странные — как будто собираешься нырнуть в холодную воду. И хочется, и страшно, и вроде бы как выхода нет. Я пыталась себе представить ситуацию, при которой я бы сказала Брэдли: «Нет, Брэдли, вместе мы не будем», но не смогла. Сегодня единственный мужчина, с которым я могу «быть вместе», — это Брэдли, и других вариантов нет.

Я прилетела в Америку работать с Димой, и я прилетела в Америку с мужчиной, который хочет быть со мной.

Дима. Дима-Дима-Дима. Я, правда, не знаю, что с ним делать. Я согласилась на все, согласилась снова работать с ним, согласилась снова стать частью его жизни. Но не уверена, что смогу. Я правда очень сильно обиделась. Джо спрашивал меня, пытался выяснить, в чем дело и почему я так сильно и так резко реагирую на все прошедшие события, но я не смогла объяснить ему. Не из-за языкового барьера, а из-за того, что не готова так сильно открыться этому человеку. Не готова откровенничать и с Васей, и с удивлением выяснила, что даже себе признаться не могу.

У меня нет романтических чувств к Диме, нет даже намека на это. Но… Я люблю его так, как любит своего сына мать, как любит сестра, — вот такой любовью. И я была абсолютно уверена, что, если бы он был жив, мне бы он сказал. Я думала, что он мертв, потому что если бы это было не так, я бы об этом знала. Если бы он чувствовал ко мне то же самое, он бы непременно нашел способ сообщить о себе, он бы пошел вопреки всего и вся, и я бы знала. Он бы не допустил, чтобы я переживала его смерть. А сейчас что? Сейчас я как в небытие, как будто случилось то, что случится в принципе не может, — он жив, он здоров, у него все будет хорошо. Но как в это поверить, как начать снова жить без той утраты, с которой я жила все это время?

Я зла на него за то, что он обманул мои чувства. Я была уверена, что они у нас одинаковые, что он чувствует то же самое, что и я. И при таких обстоятельствах я должна была быть с ним. Но, наверное, я не права. Не зря же все остальные не чувствуют такого, не зря у всех остальных Димин поступок вызывает уважение, пусть даже уважение принудительное. Наверное, потому, что у всех остальных жизнь не зависит от наличия или отсутствия Димы в ней, моя же была полностью посвящена ему. Возможно, мне стоит внимательнее прислушаться к себе. Возможно, стоит дать нашим отношениям еще один шанс. Я все-таки люблю его и хочу снова увидеть.

Америка. Брэдли. Дима.

Я специально не думала разделять эти условия, оно само получилось. Я даже не могу сформулировать так, чтобы мои отношения с Брэдли и моя работа с Димой были взаимосвязаны, да и незачем это. Мои отношения с Димой должны развиваться независимо от того, что у меня сложится или не сложится с Брэдли, и наоборот. Насколько это реально — вопрос второй.

А это, скорее всего, будет чрезвычайно сложно. Брэдли также работает с Димой, и мы будем вместе каждый день, а потом так же вместе возвращаться в наше с ним место, где время будет принадлежать только нам. Наверное, мы сойдем с ума. Сначала — от любви, а потом — от скуки. Мы, вероятнее всего, наскучим друг другу очень быстро, практически в первые полгода. Я буду страстно хотеть остаться наедине с собой, но у меня не получится отдохнуть от Брэдли даже на работе. Он будет везде. Ничего подобного раньше у меня не было — я никогда не жила вместе с мужчиной, тем более с мужчиной, с которым у меня не было традиционного старта, а так, сразу, совместное проживание. Собственно, совместного проживания у меня не было ни с кем, родители не в счет. Я даже с подругами не жила. Все мои бывшие интересовались только вечерними посещениями моего скромного жилища, редко кто оставался до позднего вечера, а уж «Доброе утро» я и вовсе ни с кем не встречала. Нет, вру, было разок, но это не в счет — как-то раз я осталась у парня на ночь, и утро было похоже на комедию про двух идиотов. Я стеснялась всего, начиная от запаха изо рта и заканчивая тем, что яркий солнечный свет обнажает все то, что я могу выгодно прятать вечером под платьем и аксессуарами. А он всеми силами пытался демонстрировать, что ему плевать на все это, но я видела, что не плевать. Потянувшись за поцелуем, он сильно закатывал глаза и неправдоподобно страстно целовал место паломничества миллионов кошек, нагадивших там за ночь. Долго выбирал место для шлепка по заднице, стараясь не угодить по жировым складкам, чтобы нам обоим не стало неудобно. Короче, кошмар! Я предпочитаю, чтобы меня утреннюю, совсем не свежую и не прекрасную, видела только я. Только я могу выдержать это без травмы для психики, но никак не Брэдли.

Об этом я вчера не думала. Об этом я не думала даже тогда, когда садилась в самолет. Об этом я подумала только что, пока Брэдли, положив голову на самолетную подушку, мирно посапывает. А ведь я-то не посапливаю во сне, я храплю, как носорог!

Катастрофа.

* * *

Первое, что я заметила, — его взгляд. Он больше не был затравленным. Дима, которого я помню, наверное, действительно умер. Это больше не напуганный и загнанный в угол мальчик. Это уверенный в себе мужчина, готовый погрызть любого, кто зайдет на его территорию без спроса.

Мы обнялись, но быстро отстранились. Все было странно. Рядом стоял Брэдли, с которым мы типа теперь вместе, в воздухе еще звучали отголоски моих криков про то, что Дима — эгоист и не заслуживает быть человеком, которого можно любить и уважать. Все было странно и непонятно. Поэтому наша встреча прошла прохладно.

И на сердце у меня была смута. Отчего-то в голове всплыло слово «предательство», но ведь этого не было. Комок чувств, которые я испытываю к Диме, был сложным, и разобраться с ним вот так, в два дня, просто не получится. Я должна как-то это пережить, разобраться в себе и в своих ощущениях, прежде чем снова окунусь в водоворот событий.

Кинуться в омут с головой просто так я не смогу. Я должна понимать, ради чего я все это делаю. Ради денег? Нет, явно не ради них. Ради Брэдли? Тоже нет, отношения с этим человеком — предмет отдельных бесед с собой. Я делаю это ради Димы и моих чувств к нему. Мне осталось понять — есть ли во мне что-то, ну хоть что-то, что может дать ростки, что может снова вырасти в ту настоящую, крепкую дружбу, ради которой мне захочется снова стать той Никой, на которую можно положиться. Стать той, ради которой Дима будет выходить на сцену без страха и без опасений, что его подстрелят.

Дима снял мне квартиру на две недели. Две недели — это срок переходного периода, в течение которого все должно определиться, все должны встать по своим местам и система должна начать функционировать. Не получилось отодвинуть дату релиза проекта до этого момента, поэтому все будет идти параллельно. Я с этим была согласна. Если удариться в выстраивание систем и отношений, до проекта можно не дойти — начнешь улучшать то, что есть, и не закончишь никогда.

Из аэропорта мы поехали в квартиру, которую Дима снял для себя в Нью-Йорке. Насколько я поняла, его переезд в Нью-Йорк на время решения всех вопросов с запуском новой эры состоялся стремительно и буквально на днях — Джо и Брэдли об этом узнали накануне вылета. Вернее, узнал Джо и сказал Брэдли, что в билетах действительно не ошибка, и Дима нас ждет не в Лос-Анджелесе, а в Нью-Йорке.

По непонятной мне причине Вася, который также подписал с Димой контракт, никуда не полетел. Он сказал, что у него есть дела в Москве, что он прилетит позже. Все такие интриганы, боже мой!

Себе Дима снял далеко не апартаменты, и находится его «однушка» далеко от центра, в Квинсе. Это была обычная блочная высотка, этажей двадцать (вечно сбиваюсь со счета этажей по балконам, а посмотреть, сколько кнопок в лифте, мне хватает ума, уже когда из него выхожу). Мы с трудом вместились в крохотный коридор, где разулись, разделись и по-деловому расселись по диванам в комнате, которая была совмещена с кухней, спальня была за дверью. Личных вещей Димы здесь почти не было — обычное наполнение квартиры: два диванчика, кресло, тумбочка, на кухне — стол, кухонный уголок с плитой и посудомоечной машиной, левее — дверь в ванную, которую я также обследовала, там всего лишь стиральная машина, душевая кабина, зеркало на тумбе и стакан с одной зубной щеткой.

Откровением для меня было наличие постороннего человека на кухне — он был хмурым и даже не поздоровался, словно мы для него вовсе не существовали. Смотрел в экран ноутбука и что-то быстро печатал время от времени.

«Наверное, один из менеджеров Димы, который занимается сверхважным делом, смысл которого нам сейчас объяснят», — подумала сначала я, но потом вспомнила хмурого мужчину. Это же тот самый следователь, который выражал нам свои соболезнования в ту ночь, когда Диму «убили» в «Олимпийском». Это точно он!

— Я начну с того, о чем вы не знаете, — сказал Дима, когда все уселись и напитки по запросу были разнесены. — Меня зовут не Дима, а Саша Лавров, и та история про убийство моей семьи — правда. Но только частично. Молодой человек, который сидит на кухне, следователь из России, и зовут его Игорь Романов. Он курировал мою программу защиты свидетелей, пока меня не передали американцам. Игорь приехал сюда с одной целью — отыскать мою сестру, которой угрожает опасность. Я разместил у себя в соцсетях призыв о помощи, и люди откликаются, нам высылают фотографии похожих девушек, и он отсматривает их.

Говорить Диме было сложно, голос то и дело становился сиплым, как будто он его надорвал. Я слушала внимательно, попутно вспоминая ту историю, о которой трубили все газеты и телеканалы.

— Я все это говорю вам потому, что, скорее всего, в ближайшее время мне придется уехать. Я не знаю, надолго ли, не знаю, что там будет. Мне нужно поставить точку в этой истории, но я не могу все бросить здесь. Вам придется действовать в одиночку. Ввожу вас в курс дела.

И с каждым его словом я офигевала. Он за те несколько дней, что провел в свободном плавании, смог добиться большего, чем мы все вместе за тот огромный период времени при старте. Во-первых, новый альбом почти записан и сейчас на стадии сведения, осталось несколько дней, и пластинка будет готова к продаже. Но релиз состоится не раньше чем через два месяца — должен пройти огромный этап пиар-кампании и продвижения, который Дима сейчас прорабатывает. Но все не просто разработано, проработано и установлено, все уже сделано: все фотографии, видео и даже слоганы и обложки. Новый альбом будет называться «Когда наступает конец света», первым синглом выходит песня под названием «Голос полиции», зажигательный трек с очень и очень навязчивой мелодией и простым текстом даже для тех, кто не может сказать Hello. Там больше распевок и междометий, чем текста. Видео планируется снять в Нью-Йорке, в Сентрал-парке. По сюжету Дима работает полицейским, который преследует целующиеся парочки, все это сопровождается танцами и спецэффектами. И персонаж Димы отлавливает таких преступников ровно до тех пор, пока сам не влюбляется в одиноко гуляющую девушку — когда голос полиции, или голос разума, затмевает любовь. Красивое получится видео, и посыл добрый.

Ровно через месяц после выхода сингла и видео (они выйдут одновременно) наступает этап баллады под названием «Двое под солнцем», и на него тоже готов сценарий видео. Это продолжение истории, начатой в «Голосе полиции», только действие переносится в непонятную страну, а вернее, на пляж. Все время влюбленные проводят вместе, а вокруг творится хаос — с неба сыплются бомбы, солнце и луна соперничают на небосводе, из океана вылезают страшные существа, но всем плевать на влюбленных. Весь мир живет в своих страхах и ужасах, как будто не замечая этих двоих. Не замечая до тех пор, пока возлюбленная нашего Димы не становится объектом желания страшного монстра, который утаскивает ее в воду.

И, наконец, спустя еще два месяца после выхода первого сингла наступает третий, заключительный этап — выход сингла «Когда наступает конец света», после которого всего через неделю стартуют продажи альбома и начинается мировое турне в его поддержку.

Первоочередные задачи сейчас: обеспечить своевременный и качественный выход синглов новой эры, а также организовать мировое турне плюс провести корпоративные концерты, которые стартуют меньше чем через две недели, целых двенадцать штук. В турне Джейсон МакКуин отправляется через десять месяцев, и этого времени катастрофически мало для подготовки. Но другого «слота» для выстрела артиста просто нет — его конкуренты будут колесить по миру одновременно с ним, и, если не успеть до них объявить о туре, можно замолчать еще на год-полтора, пока они не оттанцуют свое, ибо люди уже потратятся. А чтобы заявить, нужно все подготовить и подписать контракты. В общем, работы валом.

Разъехались мы за полночь. Я видела, что Дима хочет поговорить со мной, но сделала вид, что не поняла и засобиралась. Он не стал настаивать, тем более что его отвлек следователь, и мы с Брэдли под шумок ушли. Когда мы уходили, в квартиру Димы пришли еще два человека, мне они показались смутно знакомыми, но кто это, вспомнить я не смогла.

Моя квартира располагалась тут же, в Квинсе, она была почти такой же, как и Димина, только в ней не было зоны для приема гостей, своеобразной «гостиной», которая была у Димы. Ну оно и верно, у себя в квартире я не собираюсь принимать гостей. Собственно, и жить здесь я не собираюсь — за эти две переходные недели нужно определиться с жильем и понять, что я буду делать в Америке.

Брэдли должен был вернуться к Джо, который пригласил брата пожить у него в нью-йоркской квартире. Я не возражала, да меня и не спрашивали. Парни подвезли меня на такси до дома, показали, где что лежит, и сказали, что заедут за мной утром, в девять. К этому времени я обещалась быть готовой к труду и обороне.

— Хочешь, я останусь? — спросил Брэдли.

— Нет, — ответила я. — Давай мы обо всем поговорим и все обсудим в ближайшие дни? Слишком много перемен, я не готова так быстро все изменить.

— Хорошо, — улыбнулся Брэдли. — У нас еще очень много времени. Мы все успеем. Спокойной ночи.

И на прощание поцеловал меня. Я закрыла за ним дверь и подумала: «Если бы ты действительно хотел, ты бы остался. И не стал бы спрашивать, хочу я или нет».

Лиза

С Никиткой все было хорошо. Он уснул практически моментально, едва она положила его в кроватку.

Окровавленный Майкл сидел на кухне, пытаясь перевязать рану на плече. Свихнувшийся сын Риммы полоснул его ножом, который извлек практически на глазах приехавшей полиции. Хорошо, что Майкл был в куртке, и рана оказалась неглубокой, от госпитализации он отказался. Полицейские взяли у него и Лизы объяснения и вызвали завтра утром в участок для дачи показаний. Сына Риммы задержали, ему предъявили обвинение в убийстве матери и в покушении на убийство мисс Марты Хадсон, мистера Никиты Хадсон и мистера Майкла Гранта.

Помимо раны на плече, у Майкла была разбита губа, скула, под левым глазом наливался огромный синяк.

— Господи, Майкл, простите, что вы угодили в эту передрягу! Спасибо вам за то, что спасли наши жизни, — в который раз сказала Лиза.

— Ну, во-первых, жизнь нам всем спасли вы, — ответил Майкл. — Честно сказать, я не ожидал, что вы так хорошо владеете искусством раздирать плохих людей в клочья. А во-вторых, это очень даже хорошо, что я поднялся с вами. Преступника задержали живым.

Ему было больно говорить, больно улыбаться, но он все же улыбнулся. Лиза достала из холодильника лед в кубиках, положила в пакет и замотала в полотенце. Получившийся ком она приложила Майклу к глазу и еще раз сказала:

— Спасибо.

«Я не позволю себе думать, что гибель Риммы и нападение на Майкла — моя вина. Я просто не имею права позволить себе об этом думать всерьез. Нет, нет и нет! В нападении на Майкла виноват обезумевший сын Риммы. Сначала он убил мать, а потом пришел убить меня. Да, если бы не Майкл, пострадали бы я и Никитка, но в любом случае это не моя вина, не моя, нет-нет-нет! Моей вины до самой смерти не искупить, еще этого мне не хватало».

Но в голове почему-то засело, что во всем виновата опять она. Ведь это она подсказала Римме, что нужно отправить сына на лечение, именно она изменила давно сложившиеся отношения между сыном и матерью. Она действительно считала, что поступает правильно, что помогает Римме и даже ее сыну. Но вот к чему это все привело… Римма мертва, сейчас лежит одинокая, холодная и избитая в морге, и больше не будет в ее жизни ничего теплого или светлого. Только мрак и могильный холод. А если бы Лиза со своими советами не полезла к ней, возможно, женщина была бы жива. Да, несчастлива, но жива. Да и откуда Лизе знать, была ли Римма счастлива все это время?.. Может быть, она скучала по сыну, у нее болело за него сердце. Наверняка все так и было, но она держалась, потому что считала, что так правильно — не давать ему денег, не поощрять тягу к наркотикам…

И Майкл… Не выгляди она так беспомощно, не поехал бы он с ней и Никиткой сюда, его бы не побили, не поранили бы… Во всем она виновата. Это ее действия и их последствия, а страдают другие люди.

Укутавшись доверху этими мыслями, Лиза заплакала.

Майкл, не ожидавший ничего подобного, вскочил, поморщился от боли в ушибленных ребрах и обнял ее.

— Ну-ну, успокойся, все уже позади, — мягко проговорил он. — С поздним зажиганием, да?

— Я во всем виновата, — всхлипнула Лиза. — Только я.

— Да в чем же?

— Во всем, что произошло… Если бы я не сказала Римме отправить сына на лечение, он бы не сбежал из клиники, он бы не был так озлоблен. Он бы не убил ее. А так он считал, что, убив мать, избавится от проблемы… И убил! И я во всем виновата!

— Не из-за злобы он ее убил, — сказал Майкл, — а потому что у него от наркотиков расплавились мозги. И твоей вины в этом нет. Виноваты те, кто продает наркотики, виновато государство, которое не может защитить людей от наркоманов. Виноваты родственники наркоманов, за то, что поощряют их употребление, уважая их личную жизнь. Но никак не ты. Ты сделала для этой женщины больше, чем все общество и ее сын в частности. Не вини себя, ты не виновата.

— Если бы ты не поехал проводить меня, то он бы не напал на тебя!

— Но вот опять! Я бы не смог уснуть, если бы не проводил тебя. Во-первых, я знаю, как действует наша полиция. К сожалению, такие случаи я тоже знаю — когда привозят одну жертву, а буквально через несколько часов — вторую. И ничего не помогает, никакая статистика и звонки, полиция просто бездействует. Поэтому я поехал. И если надо — готов получить еще раз, если это поможет тебе и твоему сыну.

— Но я незнакомая тебе женщина, мать-одиночка, почему ты так добр ко мне?

Майкл посмотрел на нее одним глазом — второй совсем затек от синяка и практически ничего не видел. Но даже этого взгляда ей хватило, чтобы понять — у него на это есть свои причины.

— Однажды я упустил возможность помочь человеку, и его жизнь оборвалась. Этот человек был мне близок. И теперь его нет, и я никогда этого не забуду. Я просто не могу позволить себе взять на душу еще одну смерть. Я этого не выдержу. И если сможешь понять меня правильно, я счастлив, что оказался здесь.

Лиза поняла правильно. Но легче от этого не стало. Слезы все лились и никак не собирались останавливаться. Она вспомнила, что не зарядила телефон, а ведь стационарного телефона у нее нет, она осталась совсем без связи. Лиза поставила телефон на зарядку и открыла холодильник. Нужно было что-то приготовить и себе, и Майклу — в желудке было пусто, а он еще и с дежурства. Голодный, наверное, как зверь.

Она была не сильна в кулинарных изысках, в холодильнике лежали замороженные обеды, приготовленные еще Риммой. На завтра, в зеленом лотке, замороженная лазанья. Лиза поставила в микроволновку лоток, сняв с него пленку, и нажала на несколько кнопок, чтобы задать программу — сначала разморозить, потом разогреть.

— Ты не имеешь ничего против лазаньи? — спросила она.

— О, прости, нет, — ответил Майкл. — Я питаюсь раздельно. Если у тебя есть овощи, я бы был благодарен за помидор или огурец.

— Раздельно — это как?

— Углеводы отдельно, белки — отдельно. В лазанье все вместе.

— А, поняла, — кивнула Лиза. — Сейчас я что-нибудь придумаю.

— Не нужно беспокоиться, я поеду домой, там у меня есть что поесть.

— Нет-нет, я должна хоть как-то отблагодарить тебя за помощь. Позволь я тебя покормлю.

Она перерыла весь холодильник и нашла, что нужно. Фасоль зеленая, стручковая и замороженное филе индейки. Кинув в кипящую воду фасоль, она принялась нарезать мясо индейки в тонкую соломку, чтобы быстро разморозить и обжарить вместе с фасолью. Майкл с интересом наблюдал за ее действиями — по-прежнему, одним глазом.

— А что ты пьешь? — спросила Лиза. — У меня есть вино, есть соки, ну и кофе, чай. Что будешь?

— Что-нибудь, что не затруднит тебя.

— Я выжму тебе морковный сок. Сама его люблю. Могу добавить сельдерей.

— Я не вегетарианский эстет, — улыбнулся Майкл сквозь боль. — Сельдереем не увлекаюсь. А вот морковный сок с удовольствием. Чем тебе помочь?

— Сделай так, чтобы тебе больно не было?

— Понятно. Давай я хоть сок выжму!

— Нет, сиди, отдыхай, я сама.

Минут через пятнадцать поздний ужин был готов. Сама Лиза, голодная как тысяча солдат, уплела лазанью и запила соком. А Майкл ел долго, тщательно пережевывал и время от времени хвалил Лизину стряпню. Она вымыла посуду, переоделась в домашнее, а он все ел. Когда он поужинал, Лиза сварила кофе.

— Спасибо за вкусный ужин, — поблагодарил Майкл. — Теперь мне точно пора.

— Уже очень поздно. А у тебя болит рука, как ты поведешь машину? У меня в комнате есть диван, — сказала Лиза. — Если тебя не смущает, что на нем иногда спала Римма, то он в твоем распоряжении.

— Я врач, меня этим едва ли можно смутить, — сказал он. — Но я не хочу доставлять неудобств.

«Я не знаю почему, но хочу, чтобы он остался. Этот человек. С сильными руками и чувством долга перед человечеством. Скромный и красивый. И сейчас, такой несчастный и побитый, он нуждается в заботе. И эту заботу — просто теплый диван — я хочу ему дать».

— Оставайся, — попросила Лиза. — Ты мне не доставишь неудобств. С тобой я чувствую себя в безопасности, позволь побыть спокойной хотя бы эту ночь.

Майкл слабо улыбнулся.

И остался.

А Лиза вспомнила, что привиделось ей несколько часов назад, перед тем как они вошли в подъезд, — как этот мужчина стал ее спутником жизни и как хорошо, тепло и солнечно им там, в будущем. Настоящем будущем или нет, неизвестно, но там было так хорошо… И легкий аромат того невесомого дня ощущался в воздухе от одного лишь осознания, что эту ночь он будет рядом.

* * *

Лиза проснулась мгновенно. Как будто и не спала совсем. Просто открыла глаза, и сознание стало ясным, как будто и не находилось всего пару секунд назад в полнейшей отключке.

Она ведь ничего не знает о Майкле. Она не знает, кто он, не знает, действительно ли его зовут Майкл. Он может быть совершенно не тем человеком, за которого себя выдает. И в эту самую секунду он может быть уже далеко, вместе с ее ребенком.

Лиза открыла глаза. В комнате было темно. Лунный свет почти не пробивался сквозь плотные шторы, но все же тонкий луч едва выхватывал краешек детской простыни и две ступни, стоящие чуть поодаль — возле двери. Она напрягла зрение, пытаясь разглядеть силуэт ребенка в кровати, но не могла — было слишком темно.

Еще оставалась слабая надежда, что стоящий у двери человек сжимает в руках не ее ребенка, а большую куклу.

— Не вставай, — услышала она шепот.

— Что ты делаешь?

— Тихо, — еще тише прошептал он.

«Господи, да он сумасшедший! — подумала Лиза. — Он же полный псих. Он не спал, он дождался, когда я усну, вошел в комнату и забрал Никитку. Что у него на уме? Что он хочет? Убить нас? Нет, если бы он хотел убить нас, он бы уже это сделал. Боже мой, ну почему я такая тупая дура? Оставила чужого человека у себя в доме! Ведь он может быть даже не врач! Он мог просто подойти ко мне в больнице, и я бы никогда в жизни не подумала, что он псих! А ведь я и не подумала!»

Она осторожно высвободила руку из-под одеяла и привстала, чтобы сделать резкий рывок и выхватить Никитку из руки психа, но тут услышала отчетливый хруст.

На кухне.

Там кто-то был.

Беззвучно к ней приблизился Майкл и передал спящего Никиту.

— Не разбуди его, — велел он.

Лиза взяла ребенка и положила у стенки, а сама достала биту из-под кровати и подала Майклу. Он взял биту, кивнул ей и осторожно открыл дверь.

Лиза вспомнила про свой сотовый, который остался заряжаться на кухне. Майкл был в трусах, тоже без мобильного — судя по всему, его мобильный остался с одеждой в соседней комнате.

Он закрыл дверь и, прижавшись к ее уху губами, прошептал:

— Я услышал, как открывается входная дверь, сразу пришел сюда. Я видел троих. Мы не справимся с ними, у них оружие. Я взял ребенка, потому что он начал ворочаться.

В этот момент открылась дверь, и зажегся свет. На пороге стояли трое мужчин, двое чернокожих и один, посередине, выраженной кавказской наружности.

— Ладно, шпионы, вы нас разоблачили, — сказал по-русски кавказец. — Лиза, собирай ребенка, ты едешь с нами. Этого — убрать.

Глава 9

Игорь

Непростое дело — быть звездой шоу-бизнеса. Вставать нужно рано, около пяти утра, делать странные вещи, питаться непонятной ерундой, постоянно отвечать на сообщения и электронные письма. А телефон, привязанный к розетке, постоянно пиликает и раздражает ужасно.

Игорю, даже с его беспокойной работой, такой режим казался безумным. Это же ни сосредоточиться, ни подумать, ни передохнуть. Кошмар!

На вчерашнем собрании была эта странная девушка Ника, с которой они встретились еще в Москве после подставного убийства Саши Лаврова на сцене «Олимпийского». Она Игоря, видимо, не узнала, во всяком случае, вида не подала. Судя по всему, встреча с Сашей у нее происходила не впервые, поскольку бури эмоций не было. Или у них очень странные отношения. Честно говоря, когда Саша сказал, что сейчас приедет Ника и может быть всякое, Игорь ожидал слез, радостных вскриков и чего-то подобного. Но ничего не было. Они просто спокойно говорили о делах.

После того как гости уехали, явились журналисты, которые допрашивали Сашу добрых три с половиной часа. Они задавали вопросы, которые казались Игорю совершенно неуместными и глупыми.

Пока шло интервью, поток писем с фотографиями практически прекратился — люди легли спать. Чтобы не сидеть без дела, Игорь уловил пятиминутный перерыв и поговорил с Сашей.

— Активность людей спала, — ответил он. — Я могу уехать, если я вам мешаю.

— У меня нет возможности сейчас все бросить и следить за письмами, — ответил Саша. — Вы бы предупредили, что хотите уехать, я бы попросил остаться Брэдли, или Джо, или Нику…

— Судя по всему, Ника бы не осталась, — ответил Игорь. — Мне кажется, она на вас обижена.

— Как это относится к нашему делу?

— К нашему делу относится все.

— Нет, мои взаимоотношения с Никой не касаются ни вас, ни правительства России, ни правительства США. Это только наши с ней проблемы, которые мы решим без вашего участия.

— Ладно, не кипятитесь, я всего лишь поинтересовался.

— Мне позвонить им?

— Зачем? Я могу взять ваш ноутбук с собой…

— Не можете, этот компьютер будет только в этой квартире. И доступ к своим сетевым ресурсам я вам также не предоставлю, — ответил Саша. — Мы с вами сглупили. Нужно было в объявлении дать ваши контакты. Но сейчас уже поздно что-либо делать, так что подождите полчаса, сейчас вызову кого-нибудь из ребят.

— Нет, не нужно. Я могу остаться, я здесь по работе. Просто все равно сейчас тишина.

— Вы можете лечь спать в соседней комнате.

— Я пока не хочу спать. Если вы не возражаете, я просто послушаю ваше интервью. А когда все закончится, решим, что нам делать.

— Я не возражаю. Вам же не надо говорить, чтобы вы не писали куда-нибудь о том, что здесь услышите?

— Конечно, не надо.

— Вот и славно.

* * *

Три с половиной часа информация блуждала по каналам связи между Нью-Йорком, Лос-Анджелесом и пригородами, пытаясь понять, кому себя адресовать. Заинтересованное лицо — полицейский по имени Клифф — был человеком очень ответственным, да к тому же работал всего третий день. В полицейской академии равных ему не было, а уж если Клиффу что-то требовалось, то он этого всегда добивался. Он еще не зачерствел, и предписанное законом требование известить родственников собирался выполнить на совесть. Он пытался разыскать родственников Марты Хадсон, но везде натыкался на глухую стену — женщину не знал никто из тех людей, которые должны были.

Клиффу стало не просто интересно, он был заинтригован. Из родственников у Марты Хадсон оказалась только престарелая мать, живущая в Сан-Франциско. По телефону женщина сказала, что это ошибка и ее дочь мертва, и мертва очень давно, умерла от передозировки наркотиков больше трех лет назад. Полицейский наряд в Сан-Франциско, где родилась Марта, приехал к ее матери среди ночи, подняли с постели и потребовали показать фото. Фото тут же было переправлено в больницу Нью-Йорка, где после экстренной операции в связи с огнестрельным ранением в грудь отходил от наркоза Майкл Грант. Девушку он не опознал.

Перед миссис Хадсон извинились, но она попросила телефон женщины, живущей под именем ее покойной дочери.

— Зачем он вам? — удивился полицейский. — Она не имеет никакого отношения к вашей дочери. Наверняка она преступница.

Женщина смутилась, как будто ей стало стыдно, но все же сказала:

— Возможно, она знает, где могила моей Марты.

Полицейские уехали ни с чем.

А Клифф тем временем посетил квартиру похищенной самозванки и изъял записные книжки, телефоны и все остальные записи, которые там были. В нескольких блокнотах он нашел записи, выполненные на кириллице, и сделал вывод, что Марта владела славянским языком — не то русским, не то украинским или даже белорусским. Больше славянских языков он не знал. Он и перечисленные-то не знал, но мог предположить, что надписи сделаны на одном их этих языков.

Больше всего молодого полицейского заинтересовал блокнот с фото Красной площади на обложке, в нем он нашел несколько телефонных номеров, код страны был +7, и, судя по всему, это была Россия.

Русского Клифф совсем не знал, но надеялся, что на том конце провода будут хоть чуть-чуть знать английский.

Звонок в Россию Клифф сделал в половине третьего ночи, из офиса. Он не знал, что звонит в город Иркутск и там уже разгар дня.

Лариса Дмитриева подняла трубку и с удивлением услышала, что к ней обращаются по-английски. Человек представился именем Клифф, но ее английского было недостаточно, чтобы понять, что от нее требуется. Но судя по тому, что звонивший произносил ее имя, обращался он именно к ней, ошибки быть не могло. Почему-то у нее была только одна мысль — наверняка у нее погиб незнакомый дедушка и оставил ей миллионы долларов США, и это звонит американский нотариус, чтобы перевернуть ее жизнь! Звонок был с очень странного номера, в нем было очень много цифр, да в такой комбинации, в которой Лариса их никогда не видела. Но была уверена, что звонят из Америки.

Из американских фильмов она вспомнила фразу и сказала ее, надеясь, что помнила верно: «Плис колл ми лэйтер». Позвоните мне позже. А сама кинулась искать хоть кого-то, кто понимает язык. Благо в это время она была в детском саду — пришла на родительское собрание, и педагог, что занималась с детьми, прекрасно говорила по-английски. Видимо, не зря им приходится доплачивать, чтобы дети учились разговорному английскому.

Судя по всему, Лариса все сказала правильно, и через некоторое время ей перезвонили, она передала телефон Анастасии Павловне. Она говорила недолго, чаще кивала и, прервав разговор, обратилась к Ларисе:

— Вы знаете женщину по имени Марта Хадсон?

Лариса ощутила внутри почти неимоверный восторг! Вот оно, значит, не дедушка, но бабушка! Ну точно же, точно! Ее прадед работал в американском посольстве три года во время войны, наверняка он очаровал там американскую бабульку-мультимиллионершу, которая завещала его правнучке свои богатства. Думать трезво при звонке из Америки Лариса совсем не могла.

— Нет, я ее не знаю.

— Звонят из полиции Нью-Йорка, говорят, что похищена женщина по имена Марта Хадсон и ее ребенок. Ваш номер нашли у нее в блокноте с изображением Красной площади. Вы понимаете, о ком может идти речь?

Эйфория растаяла, потому что до Ларисы наконец-то дошло, о ком идет речь. Она со вздохом полезла в сумку, отыскала визитку следователя Игоря Романова и подала воспитательнице со словами:

— Пусть звонят по этому номеру.

Удача улыбнулась Клиффу — ему дали номер человека, который мог быть полезен в вопросе розыска заинтересованных в происшествии с Мартой Хадсон людей. Однако номер тоже был российский, но совсем уже не мобильный: +7495. Ему ответили коллеги из следственного управления в Москве, потребовалось некоторое время, чтобы нашелся человек, говорящий по-английски. Он принял информацию и записал номер телефона Клиффа.

Если бы англоговорящая воспитательница перевернула визитку, на обратной стороне которой был записан номер мобильного телефона Игоря, то к Игорю информация пришла бы к четырем часам утра. А пока российские коллеги Клиффа пытались понять, кому адресована информация из Америки, Саша Лавров уже проснулся и чистил зубы. Игорь слышал каждое его движение, хоть Саша и передвигался тише мыши.

Игорь лежал на удобном мягком диване и не спал уже минут сорок. У него было слишком много ненужных мыслей, которые провоцировали его на размышления. Толку от ночных бдений не было никакого, но он продолжал прокручивать в голове всякое разное, порой вообще не относящееся к делу.

Например, его родители, Марина и ее отец. Собственные родители Игоря, служащие сдерживающим фактором, раздирали в нем противоречия. Слова, сказанные Мариной, бередили новую ранку, которая могла разрастись до размеров огромной дыры, которая засосет его надолго. Он пытался отыскать выход, но никак не мог. С одной стороны — совесть и принципы, с другой — Марина. И Марина перевешивала, но в душе Игоря все было так сложно устроено, что он не мог принять решение, пока на чаше весов с другой стороны было хоть что-то.

С ужасом для себя он понял, что сможет быть с Мариной вместе только без балластов.

«Черт возьми, какой же ты отвратительный человек! — услышал он свой собственный голос в голове. — Ты желаешь смерти не просто людям, ты желаешь смерти своим родителям. И отцу Марины заодно. Они тебе мешают. Как ты вообще живешь, подонок ты такой? Как ты можешь вообще вставать с кровати и идти в мир, в котором ты сам лично хочешь, чтобы у тебя не было родителей? Зачем ты вообще живешь? Таким людям, как ты, нельзя жить, им нельзя быть счастливыми, им нельзя любить. Таким людям, как ты, нужно умирать в младенчестве. Ты слишком отвратителен, чтобы быть человеком. Таких людей не бывает, ты не человек, ты — монстр!»

Но Игорь не знал, как выпутаться из этой паутины. Он погряз слишком глубоко и не понимал, как избавиться от своих проблем, но при этом сделать так, чтобы решение его полностью устраивало. Идти на компромиссы он не мог. Забрать родителей из дома престарелых — признать ошибку, а ошибок Игорь Романов не совершал. Он ненавидел себя за это, но поделать ничего не мог. Неужели единственным выходом будет забыть Марину? Неужели он пойдет на это?

— Не спите?

В комнату вошел Саша Лавров. Сам он устроился на диване в большой гостиной, совмещенной с кухней, а Игорю уступил свою постель. Игорь сел.

— Нет, уже не сплю.

— О деле думаете? Или о чем-то своем?

— С чего вы взяли, что я вообще о чем-то думаю?

— Я здесь стою минуты три, и все это время вы меня не замечали.

Вот ведь!

— Я просто ждал, когда вы поздороваетесь.

— Не буду лезть в вашу жизнь, — пожал плечами Саша Лавров. — Зашел сказать вам, что должен ехать на встречу.

И Игорь вдруг сказал то, что было совершенно неправильно и непредсказуемо. Он вообще в принципе не говорил с людьми о своих проблемах, не говорил с людьми о личном. Он был удивлен, но дело уже было сделано: он сказал. Повисла пустота, которую Саша Лавров никак не разрывал своим ответом, а Игорь все никак не мог прийти в себя от удивления и даже шока — что с ним такое происходит? Как так? Почему он это сказал?

— Я ужасный человек. Я сдал своих родителей в дом престарелых и теперь не могу быть вместе с любимой девушкой, потому что у нее на руках лежачий отец. Если я привезу ее и ее отца к себе, то предам родителей. Если не сделаю этого, мы расстанемся. Я не знаю, как выбраться из этого всего. Отправить родителей в дом престарелых не было ошибкой, я не совершаю ошибок. Я все делаю, тщательно взвесив, это основа моей жизни. Вот такой я ужасный человек. Вот об этом я думал, пока вы смотрели на меня.

Саша Лавров молчал, Игорю, конечно же, было плевать на его мнение. Но отчего-то он ждал, что этот человек скажет ему что-то, что разведет все тучи над головой. Он ждал чуда. И, возможно, дождался.

— Не знаю, специально вы мне это сказали или нет. Не знаю, правду вы мне говорите или нет. Но коль сказали, я вам отвечу, что думаю по этому поводу. Вы говорите, что вы «ужасный человек», а это значит, вы уже поняли, что поступили неправильно, сбагрив родителей в богадельню, и даже вынесли себе приговор — назвав себя «ужасным человеком». Это действительно так, и общество вам скажет то же самое: вы ужасный человек. Но тут есть одно «но». Вы признались, и вы поняли, что поступили неправильно, а это значит, что еще не все потеряно. Еще можно все исправить и сделать так, как будет правильно. Тут вопрос ваших собственных ограничений. Если вы признались себе в совершенном плохом поступке, причем плохом для вас сегодняшнего, значит, можете признать, что ранее установленные правила могут быть неверны. Например, с чего вы взяли, что вы не можете совершать ошибки? Это заблуждение, это такая же ошибка, как сдать родителей в дом престарелых. Можете вы совершать ошибки, и совершили одну из них. Так же, как сделала это Лиза. И вы, и она в одном положении — в заложниках у своих ошибок. Настало время их исправить. И второе, что я хочу сказать: если вы думаете обо этом всем, значит, не такой уж вы ужасный человек. Примите правильное решение, вы уже знаете, что сделать. Перепишите свою историю, это не смертельно, я уже так делал — и не раз. И как видите, жив. У вас звонит телефон.

Его голос был тихий, без упрека и конфликта, и Игорь впитывал каждое слово. Последнюю фразу он услышал не так, как предполагал, поэтому не сразу сообразил, что свет рядом — это звонок беззвучного телефона. Он извинился перед Сашей и поднял трубку — звонил босс.

— Я слушаю, — ответил он.

— Игорь, привет. Нашли твою Лизу Лаврову. Нам звонили из полиции Нью-Йорка, Лизу Лаврову похитили с ребенком из ее квартиры и подстрелили ее друга. В Нью-Йорке она жила под именем покойной девушки, Марты Хадсон. Телефон полицейского я выслал тебе сообщением. Его зовут Клифф, толковый парень, обещал помочь. Он вышел на меня через Иркутск, так что имей его в виду — на такой подвиг способен не каждый. Но с девушкой мы опоздали, надеюсь, ее действительно только похитили, а не убили. Игорь, ты слышишь? Алло?

Вася

Я не полетел со всеми в Нью-Йорк, потому что Дима попросил меня сделать кое-что в России. Сделать не своими руками, но под своим четким контролем.

Довольно быстро я нашел Филиппа, беспринципного качка, который занимался улаживанием разных деликатных дел. Условиями работы Филиппа было: а) называть его Фил; б) если присутствие заказчика обязательно, то беспрекословное подчинение приказам Фила в любой ситуации; в) еда не входит в гонорар.

С условиями я согласился и дал ему задание.

Для начала — разыскать место, где Лиза Лаврова жила вместе с Арсеном. Это — точка отсчета ее российских бед, и это место нужно посетить.

— Я слишком хорошо знаю свою сестру, — сказал мне Дима. — Лиза бы никогда в жизни не убежала из места, которое считала домом, только из-за того, что ей некомфортно. Нет, она сильно чего-то испугалась, чего-то, с чем справиться не могла… Возможно, кто-то угрожал ей и ребенку, и это явно не Наркобарон, поскольку первым делом в Америке она встретилась с его братом… Мне сказал об этом Игорь Романов, следователь, что вел то дело, ему можно верить. Те же меры безопасности Лиза могла бы предпринять и в России, и раствориться в Москве без следа… Но нет, она уехала в США не столько из-за Наркобарона и его преследования, сколько из-за чего-то еще. Мне нужно понять почему? Иначе я ее не верну. Лиза никому не верит, и любая опасность, даже если она иллюзорна, будет гнать ее дальше. Я должен знать, чего она боится, и должен это нейтрализовать.

Это место Фил нашел довольно быстро — сестра Наркобарона Карма помогла, она выдала и город, и улицу. Она не видела никакой опасности в раскрытии этой информации, а большего нам и не нужно было.

В Жуковский мы прибыли на следующий день и разместились в гостинице. Я плохо себя чувствовал и поэтому разрешил Филу провести первую вылазку самостоятельно. Он осмотрел местность, где жила Лиза, и сделал первичный опрос соседей.

Только в одном микрорайоне города Жуковский Московской области есть частный сектор, десятка три коттеджей и несколько домов-сараюшек. В одном из таких домов жил человек по имени Алексей Амерханов, психически больной, одинокий.

Он терроризировал Жуковский уже много лет, однако правоохранительные органы ничего не могли с ним сделать.

От переезда до Жуковского у меня ужасно разболелась спина, и мне пришлось лежать, не вставая, пока Фил работал «в полях», а потом за моим ноутбуком. Он собирал досье на Амерханова, звонил своим коллегам, и через несколько часов мы знали об этом человеке все, всю информацию, необходимую для того, чтобы разобраться с ним. Осталось понять: он ли является тем человеком, который заставил Лизу покинуть Россию.

Алексей Амерханов родился в 1992 году в семье сельской учительницы и водителя. Его отец частенько пропадал в командировках, и ребенком занималась властная, своеобразная женщина, у которой было совершенно однозначное мнение о том, каким должен вырасти ее сын. Она презирала любые виды нежности, никогда не говорила мальчику добрых слов, а в качестве материнской любви предлагала ему только горячую еду и чистую одежду.

Они жили практически круглый год вдвоем. Отец, приезжая из командировок, успевал только выспаться, и снова уезжал в дорогу. Он погиб в 2002 году в аварии под Смоленском, когда Алексею было десять лет.

Мать Алексея больше замуж не вышла, ребенка поднимала сама, на учительскую зарплату и на доходы, получаемые от частных уроков математики. Алексей всегда был невзрачным парнем в дешевой, застиранной, хоть и опрятной одежде. Понятное дело, что девочки в классе и школе не хотели с ним дружить, а одноклассники над парнем издевались.

Но не все дети из небогатых семей решают свои проблемы, прибегая к насилию, а Алексей делал именно так. Впервые он разбил нос однокласснику лишь за то, что у того каждый год был новый рюкзак. Первые два года с момента обнаружения такой дикой несправедливости Алексей стоически держался, а на третий врезал Мише Косовалову кулаком в лицо, да с такой силой и ненавистью, что пятнадцатилетний парень упал. Алексей на этом не остановился и пнул одноклассника несколько раз. В записях, сделанных в детской комнате милиции, указано: психологическое обследование подростка выявило истерию. Этот же диагноз был поставлен Алексею еще трижды за время обучения в школе, причем в последний раз он избил девочку — Анну Полежаеву, которая ему нравилась (судя по показаниям свидетелей), но которая в грубой форме ему отказала. За это подросток был приговорен к шести месяцам в воспитательной колонии.

В колонии Алексей заматерел и стал еще более озлобленный. Он избивал налево и направо, пока его не освободили от греха подальше. Первым делом на свободе он нашел Анну Полежаеву и до такой степени напугал, что девушка несколько месяцев боялась выйти из дома. Однако никаких насильственных действий запротоколировано не было.

Мать Алексея скончалась от рака легких за несколько недель до совершеннолетия сына, и с тех пор он стал самой настоящей угрозой в городке. Он нигде не работал, но деньги у него всегда были. В полицейских записях есть информация, что парень получал деньги от некоторых жителей, для которых он решал проблемы и оказывал услуги, связанные с физической расправой над недоброжелателями.

На данный момент досье на Алексея было пухлым. На него писали заявления, просили полицию призвать его к ответу, наказать, заставить угомониться, но без толку. Формально Алексей не совершал преступлений, угрозы таковыми не считались, хотя потенциальные жертвы его действительно боялись. Те, с кем он расправлялся, почему-то заявлений в полицию не писали, видимо, у самих рыльца были в пушку.

Единственное уголовное дело, заведенное на Алексея Амерханова, было закрыто за отсутствием состава преступления. Женщина, написавшая заявление об изнасиловании, успешно вышла за него замуж спустя неделю после подачи заявления, и дело закрыли. Но спустя месяц женщина исчезла, и ни ее, ни ее тела никто так и не смог найти.

Фил собирался завтра с утра посетить родственников этой женщины, но я не считал это необходимым. Судя по всему, женщина либо скрылась, как Лиза, либо давным-давно мертва.

Однако у Фила было другое мнение — разговорить родственников и, возможно, раздобыть доказательства виновности Алексея, которые помогут упрятать его за решетку.

— Послушай, — сказал я, поморщившись, — неужели ты думаешь, что жители Жуковского, которые живут в страхе, не ходили к бедным родственникам? Наверняка там уже протоптана тропа. Наверняка все уже испытано, все способы испробованы. Увы, но других вариантов, кроме как исполнить наш с тобой план, я не вижу.

Фил покорно кивнул.

— Или ты решил дать заднюю? — спросил я с подозрительностью.

— Нет, — ответил Фил и снова погрузился в досье на Алексея.

Судя по всему, искать грозу микрорайона нужно было в его доме. Он жил там с самого рождения и по сей день. Какими способами он просачивается внутрь — неизвестно. Фил сказал, что у его соседей нет однозначного ответа, когда он приходит домой. Его не видели давно, однако дома он бывает: почтовый ящик не переполнен, а шторки на окнах были то раздвинуты, то задвинуты даже в течение того вечера, пока Фил там прогуливался.

— Он тебя срисовал, — сказал я. — И теперь знает, что за ним приехали. Нам надо быть оперативнее.

— Ты хочешь, чтобы мы ворвались к нему в дом?

— Я хочу, чтобы ты сказал мне, какой у нас план действий, — ответил я. — Но с учетом того, что Амерханов знает, что мы приехали.

Фил сказал мне, как собирается поступить, и я одобрил его план. Да, это выглядит реально, осталось только раздобыть инвалидную коляску.

* * *

Утром следующего дня я выкатился на проселочную дорогу в инвалидном кресле. Докатился до дома Амерханова и остановился. В доме, казалось, никого не было. За окном — тишь и темнота, но Амерханов был дома. Я покричал его, но ответа ожидаемо не последовало.

Тогда я поднял камень и зашвырнул его за ограду. Камень упал на землю, не издав никакого звука. Земля, кстати, у Амерханова была неухоженная. Дом напоминал сарай — вокруг какие-то железки, деревяшки, в общем, всякий хлам, который характеризует неряшливого хозяина. Дом покосился, краска давно облупилась до такого состояния, что даже и не подумаешь, что когда-то дом был выкрашен в коричневый цвет (судя по фотографиям из досье).

Второй камень полетел прямо в окно и с грохотом разбил стекло.

Зазвеневшая тишина после такого акта вандализма немного испугала меня. А что, если сейчас из дома появится разъяренный Алексей и убьет меня одним махом? Да, смелости во мне много, но веса — очень мало. Да и сил нет совсем.

Прошла минута. Затем вторая. Наконец, из дома вышел мужчина. Я сразу понял, отчего местные жители боятся его. Алексей Амерханов действительно внушал ужас. Очень высокий, широкий в плечах и с выражением лица человека, способного на все. В руках у него была огромная бита.

— Ты че, совсем охренел? — зарычал Амерханов.

— Здравствуйте, — вежливо сказал я. — Мне нужен Алексей Амерханов, подонок и бывший зэк. Вы ли это?

— Ты че?

Агрессия из него так и перла. В несколько шагов тот преодолел расстояние от крыльца до калитки и оказался прямо надо мной. Надо мной нависла гора мышц, которой управлял не совсем адекватный человек.

— Вы не ответили на мой вопрос: вы Алексей Амерханов?

— Ну я, и че?

— Ниче, — ответил я. — Разговор есть.

— Ты вообще кто?

— Я Василий, руки не подам, так запомнишь. У меня к тебе есть вопросы, и лучше бы тебе на них ответить.

— Ты охренел?

— Нет, охренел ты. Здесь поговорим или в твой сарай поможешь забраться?

Видимо, в голове Амерханова шел мыслительный процесс, по воспаленным извилинам текла жиденькая мысль: если двинуть этому инвалиду прямо здесь — могут быть свидетели. Затащить его в дом и избить там — также будут свидетели, которые скажут, что видели, как гора мышц затащила цыпленка в инвалидном кресле в дом и больше оттуда никто не показывался. В общем, двинуть мне хотелось, но было никак нельзя. Я вызвал агрессию, на нее нужно было отвечать, но как это сделать — Амерханов не знал.

— Иди отсюда, — сказал он, — пока живой.

— Я никуда не уйду, пока ты не ответишь на мои вопросы.

— На какие вопросы?

— Ты знаешь эту девушку?

Я достал из кармана фотографию Лизы Лавровой.

— Нет.

— Ты врешь.

— Я не знаю эту девку! Катись отсюда, пока я тебе ноги не доломал!

— За информацию о ней ты получишь десять тысяч долларов, — сказал я. — А если продолжишь делать вид, что ты ромашка, сядешь. Мой напарник снимает все на видео. И я выгляжу неспособным защитить себя, в отличие от тех парней, которым ты угрожаешь расправой. Мне поверят, что я испугался за свою жизнь, нарвавшись на тебя в поисках близкого мне человека.

Амерханов наклонился к моему лицу близко-близко. От него пахнуло перегаром и нечищеными зубами. Я поморщился.

— Я тебе в последний раз повторяю: я не знаю эту девку, вали отсюда сам и забирай своего напарника.

После чего развернулся и ушел в свой дом, громко хлопнув дверью. План «А» провалился, придется использовать план «Б».

* * *

— Дим, понимаешь, когда я сказал про деньги, он даже ухом не повел. Тут три варианта: либо для него это небольшая сумма, либо про Лизу он действительно ничего не знает, либо знает что-то такое, что грозит ему серьезными неприятностями и десять тысяч их не скрасят.

— Если бы сумма была для него небольшая, он бы начал торговаться, — ответил Дима. — Я знаю таких людей. Чем больше у них денег, тем больше они хотят. И ты предлагал ему не тысячу рублей, а десять тысяч долларов, это огромные деньги.

— Согласен, — вздохнул я.

— И если бы он ничего не знал про Лизу, то наврал бы с три короба, чтобы получить деньги, — продолжил Дима.

Связь по скайпу была нестабильная — Интернет в гостинице так себе. Хотя, если честно, у меня бывали проблемы с качеством звонка и при стабильном Интернете с двух сторон.

Дима куда-то шел, сзади суетились люди, картинка то и дело замирала, лица смешивались. Он был в гарнитуре и говорил очень тихо, но прямо в микрофон, я слышал его превосходно.

— Он бы наврал, если бы хватило мозгов, — сказал я. — Или, может быть, он считает, что десять тысяч — это настолько маленькая сумма даже для вранья? В общем, мне кажется, мы ходим вокруг да около и не хотим признать факт: это он. За деньги он ничего не расскажет, потому что это для него опасно. Значит, придется заставить его.

— Ты нашел надежного человека со связями для решения этой проблемы? — спросил Дима.

— Да, я нашел. Его зовут Филипп.

Я услышал, как Фил заворчал и крикнул ему:

— Я говорю это Диме, чтобы он знал, как тебя зовут! Если я скажу «Фил», он подумает, что ты подросток! — И уже спокойно пояснил Диме: — Этот чувак совсем чудак, требует, чтобы я называл его Фил.

— Ты уверен, что он справится?

— Абсолютно, верь мне.

— Вася, мне пора, не делай глупостей и не рискуй. Если поймешь, что не справляетесь, сразу сворачивайтесь. Хорошо?

— Да, договорились.

Я очень хотел помочь Диме справиться с этой проблемой, поэтому, даже если все пойдет не так, как запланировано, я доведу миссию до конца. Может быть, это единственное, чем я действительно могу помочь своему другу.

И да, я испытываю чувство гордости за то, что с этой деликатной просьбой Дима обратился именно ко мне. Значит, он считает меня не просто полноценным человеком, а человеком, который справится с проблемой. Это дорогого стоит.

— Фил, — позвал я наемника. — Давай обсудим детали нашего плана — и выдвигаемся.

На часах было уже десять вечера, и нам действительно следовало поторопиться. На улице стемнело, идеальное время для осуществления нашего плана. Я выпил обезболивающее — спина явно не хотела, чтобы я выходил из номера; выпил пригоршню таблеток — мой обычный, стандартный набор. Правда, после того как я встал с кресла, таблеток уменьшилось, доктора это связывают с активным образом жизни. Во всяком случае, давлением я больше не мучаюсь, хотя раньше оно шкалило, даже таблетки не помогали. Сейчас все проще, правильно говорят: движение — жизнь! Если хотите жить — двигайтесь, хотите умереть — лягте и не вставайте.

У меня с собой был цикорий в пакетиках, и я заварил себе чашечку перед выходом. Фил же высыпал в отельную чашку три пакетика черного кофе, четыре пакетика сахара и наполовину налил кипятка. Я представил этот горький сироп, и у меня свело желудок. Нет, все-таки до таких доз и консистенций я не дойду никогда.

— Дай попробовать, — неожиданно для себя попросил я.

Фил округлил глаза и протянул мне стаканчик. Я отхлебнул. Да уж, это не так противно, как казалось, но напитком для наслаждения точно не назовешь. Горелый кофе маслянистой от сахара консистенции не вызывал приятных ощущений, на языке осталась пригоршня угля. Я отдал ему чашку с этой бодягой и отпил своего цикория. Это будет получше.

— Ты готов? — спросил Фил.

Я кивнул.

— Ну тогда вперед.

Глава 10

Ника

— У нас теперь так всегда будет? — спросил Дима.

Можно было прикинуться дурой и спросить: «Как — так?» — но я не стала. Я прекрасно понимала, о чем он говорит. О холоде, который между нами, о недопонимании, которым насквозь пронизано каждое слово, о несказанном — что гложет каждого из нас изнутри. Во всяком случае, меня. Но если Дима спросил, значит, и его тоже.

— Я не знаю, — честно ответила я. — Я не понимаю, что вообще происходит вокруг.

— Вокруг жизнь, и надо как-то адаптироваться. Как нам изменить прошлое?

— А зачем его менять? Что сделано, то сделано.

— Мне мешает Брэдли, и не только в этом разговоре. Я не вижу его в своей компании, не понимаю, чем он может заниматься, — заявил Дима.

— Так уволь его, — ответила я. — Чего ты медлишь? Ты же теперь сам принимаешь решения. Волен решать, с кем тебе работать, а с кем расстаться.

— Вы теперь вместе?

— Типа того, но как это мешает тебе вышвырнуть его на улицу?

— Начнем с того, что я его и не нанимал. Не понимаю, чего он таскается за нами.

Мы говорили по-русски, и Брэдли было очень неуютно. Он услышал свое имя и удивленно посмотрел на меня. Я лишь пожала плечами. Почему-то мне захотелось сделать ему больно. Сделать так, чтобы рядом со мной ему было невыносимо. Я сама не понимала природы своего желания, но от меня мало что зависело. Вчера вечером я хотела, чтобы он остался со мной, но он не остался. А сегодня с утра я не хочу его видеть вообще. Это очень странные отношения, и очень странная любовь, если на то пошло.

— Я не понимаю, если честно, что между нами происходит, — сказала я. — В Москве он сказал мне, что мы будем вместе, и я поверила. Ты знаешь, действительно поверила. А вчера, вместо того чтобы остаться со мной, он послушался меня и уехал. Ну понятное же дело, если девушка просит уйти, значит, нужно остаться. Почему это понятно всем, кроме него?

— Наверное, он не хотел быть навязчивым, Ника, — ответил Дима. — Чего ты так сурово его судишь?

— Я не знаю, Дим. Я правда не знаю. Мне хочется кричать от злости и разрывать на куски всех, кого вижу. Тебя, Брэдли, всех людей вокруг. Я не понимаю, что происходит. Для климакса еще вроде рано.

Дима что-то писал в свое телефоне, попросив меня на несколько минут прерваться. Когда он закончил, то показал мне переписку. Это был Джо. Дима спросил его, нанимал ли Джо Брэдли на работу, на что тот ответил отрицательно, Дима спросил, может ли он его уволить. Джо сказал, что это решать Диме, поскольку команду он формирует самостоятельно.

Следующий разговор состоялся уже на английском языке, и он опустил Брэдли в моих глазах еще ниже. Я смотрела на него, такого невинного и растерянного, и не могла понять, чего во мне больше — жалости или ненависти.

— Брэдли, — сказал Дима. — Мне очень жаль признавать, но… Я правда пытался дать тебе шанс. Я позвал тебя, пригласил к себе в команду. Но ничего не меняется. Ты безрезультативен. Я понимаю, что ты имеешь полное право обижаться, но я не вижу тебя в команде Джейсона МакКуина. Я очень благодарен тебе, что ты заметил меня когда-то, что сделал все, что сделал, и я готов тебе за это заплатить. Ты можешь обсудить сумму своих отступных с моим адвокатом, вот, возьми визитку. Но в команде тебя не будет, извини.

— Но… Джейсон, мы ведь только начинаем все с нуля…

— Нет. Начинаю я и моя команда. Ты — в прошлом. Прощай.

— Ника…

— Брэдли, позвони мне сегодня вечером, поговорим, — ответила я быстро, пока он не разнылся. — А сейчас тебе действительно пора.

— Но что я буду делать?

— Брэдли, — вмешался Дима, — я не лезу в ваши отношения с Никой, вы разберетесь сами. И что ты будешь делать со своей жизнью — обсудите вместе с Никой вечером. А сейчас нам нужно работать, извини.

Машина остановилась. Брэдли еще некоторое время смотрел на нас непонимающим взглядом, а потом вышел из машины и пошел в обратную сторону.

— Как камень с плеч, — сказал Дима. — Но я в нем правда больше не нуждаюсь.

— И ты считаешь это правильным? Избавляться от людей, которые тебе больше не нужны?

— А что бы он с нами делал? Таскался бы сзади? Быть ассистентом ему не по крови, для него это унизительно и стыдно. Вести самостоятельно проекты я ему не доверю — он просто не справится, эта работа ему не по зубам. У него был не один шанс начать работать так, как было нужно, но нет… Привык жить на всем готовом, а теперь пусть привыкает осознавать, что когда-то это заканчивается. Если бы он остался, то ничего, кроме презрения, не заработал бы. Люди бы начали его презирать, потому что они-то работают, а он балду пинает. И что в итоге? Ничего хорошего. А так, может быть, он найдет себе применение. Или не найдет…

— Скорее всего, не найдет, — сказала я. — И мне жалко его.

— Жалость убивает, — жестко ответил Дима. — И может быть, потому, что я научился не жалеть себя, я выжил.

— А ты не жалел никого, — сказала я сухо. — Ни себя, ни меня, никого.

— А должен был? Пожалеть вас всех?

— Я не знаю.

— Сколько времени прошло, Ника? Вот с момента, когда вы все решили, что я мертв? Больше года. А ты до сих пор не знаешь точного ответа. А мне пришлось принимать это решение практически в несколько минут. Согласен или нет. Условия были только такие.

Я хотела возразить. У меня даже было что — целый набор аргументов, они как-то сами собой образовались с того самого момента, когда я узнала, что он жив. Неопровержимые, неоспоримые, твердые, как член восемнадцатилетнего парня.

Но вдруг поняла, что мне все надоело.

Надоело злиться, надоело реветь по ночам. Я вдруг поняла, что больше не хочу.

Я вдруг осознала, что лучше направлю свои силы на то, чтобы у нас все получилось. Чтобы вышел сингл, чтобы вышел альбом, чтобы Дима отправился в тур вместе со мной. Чтобы я стала счастливой. Чтобы исхудать, в конце концов, до костей.

И прислушалась к себе.

И с удивлением обнаружила, что внутри ничего и не оказалось. Ни обиды, ни злобы, ни боли. Как так? Неужели это все было лишь придуманным? Лишь фантомной болью?

И неужели один лишь эпизод расправы с ненужным для Димы хламом в виде Брэдли открыл мне глаза на то, что происходит на самом деле?

Наверное, это к лучшему — когда боль и обида проходят так, как будто и не было их вовсе. И проще отказаться от всего, что было придумано, надумано и спланировано. Ведь я с того самого момента, когда узнала, что Дима жив, хотела отпинать его, загрызть до смерти, никогда не видеть, не разговаривать и во всеуслышание орать, что он ненастоящий. Я хотела мести, заедала злобу, копила ненависть. Но все это прошло как-то незаметно.

Сейчас я видела перед собой его, такого же потерянного, такого же беззащитного и родного. Дима смотрел на меня умоляющими глазами, а сердце разрывалось от нежности.

— Я скучала по тебе, придурок ты этакий.

И мы обнялись.

* * *

Следователь Игорь Романов ехал на машине сзади нас. Он с кем-то неотрывно разговаривал, смотрел фотографии на ноуте и что-то постоянно записывал в блокнот. Автомобиль остановился возле Диминого дома, и мы минут пять ждали, когда он выйдет, но, так и не дождавшись, открыли дверь и вытянули его из машины, посыпались ручки, блокноты, записные книжки и прочий хлам.

— Соберите все, — велел он. — Мне некогда, мне срочно нужен нормальный Интернет.

Он выхватил у Димы ключи и вошел в дом, оставив нас у машины с разбросанными записками и всем тем, что вывалилось. Дима лишь пожал плечами. Мы быстро все собрали и последовали за Игорем. Дверь он не закрыл, ботинки не снял — сел за стол и снова уткнулся в ноут.

Мы с Димой быстро покидали вещи в чемодан — следовало срочно ехать обратно в Лос-Анджелес, самолет поздним вечером, но дел еще куча. Неосмотрительно забронированные квартиры риелтор сдаст обратно, но мне еще нужно забрать мои вещи.

— Клэр, Клэр, прием, — послышалось из кухни. — Ты слышишь меня? Ах, черт, это автоответчик… Это Игорь Романов, мне срочно нужна твоя помощь. Срочно! Перезвони мне, это сверхважно!

Не сговариваясь, мы побросали вещи и ринулись в кухню. Игорь говорил по телефону, раздавал поручения связаться с кем-то в Мексике, а на наш немой вопрос показал на экран ноутбука.

Я склонилась пониже и зажала рукой рот.

Во весь экран было фото, сделанное, судя по качеству, на телефон. На фото — большой кузов или что-то вроде него. На деревянном полу, покрытом соломой, сидит девушка, бледная и уставшая.

— Это Лиза, — сказал Дима не своим голосом.

Игорь закончил говорить по телефону.

— Это фото сделал ваш поклонник, он американец, работает на американо-мексиканской границе. Он узнал Лизу, но задержать их у парня не было никакой возможности. Документы — в идеальном порядке. Девушка сказала, что едет в Мексику по делам вместе со своим мужем. Поскольку мы не задействовали полицию, у вашего поклонника не было иного выхода, кроме как сделать фото, причем тайком, записать их маршрут следования и паспортные данные. Вероятнее всего, и маршрут они изменят, и паспорта выбросят. Но он все переслал мне, вернее, вам. Я его уже поблагодарил.

— Она солгала, потому что ребенок наверняка в другой машине, — сказал Дима. — И что теперь делать? Лиза в Мексике… Но она жива.

— Теперь мы знаем, под какими документами она жила, и вы можете заявить в полицию. Это нужно сделать как можно скорее… О, простите, это Томпкинс.

Он ушел в другую комнату, а Дима сел возле монитора и всмотрелся в лицо девушки. Я видела сходство — невозможно было не заметить. Лиза Лаврова была настоящей красавицей. Высокие скулы, чистая, гладкая кожа, прекрасная фигура. Волосы длинные, блондинка. Такие же губы, большие и чувственные; такой же гордый носик и такие же большие глаза, как у Димы. Да, Лизе Лавровой повезло с внешностью, ничего не скажешь… А вот с судьбой…

— Мы ее найдем, — сказала я. — Слышишь меня? Обязательно найдем!

Дима кивнул и заплакал. Я обняла его и прижала к себе.

Господи, сделай так, чтобы я не соврала. Очень тебя прошу — не для себя, для Димки.

Вася

Кто сказал, что ночь — не лучшее время для вторжения в чужое жилище? Самое оно. Ночь скрывает все следы, заглушает все. Конечно, если вы можете двигаться бесшумно и практически не касаясь предметов вокруг. У Фила это получалось отлично, а вот у меня — не очень.

На участке я дважды умудрился наступить на сухую ветку, создав такой треск, который легко можно перепутать с грохотом на лесоповале. А еще я чихнул в самый неподходящий момент — как в лучших американских триллерах. Мне было страшно, я готов был наложить в штаны в любую минуту. И сухие ветки хорошенько меня испытывали, черт возьми.

— Может быть, еще споете? — спросил Фил шепотом после моего чиха.

— Я сам знаю, что налажал, извини, — прошептал я в ответ.

Мы обошли дом, в котором жил Амерханов, и обнаружили, что дом имеет еще один вход — через подвал. На двери висел амбарный замок, но Фил расправился с ним легко и просто — попшикал на него какое-то средство и оторвал, практически без шума.

Дверцы распахивались наверх, предательски скрипнули. Первым в темноту полез Фил, за ним — я. Мою спину немного отпустило, но все равно чувствовалось, что она нездорова. То и дело возникали прострелы, то там тянуло, то здесь; я выпил успокоительное, чтобы не перегружать сердце, но тахикардия была — я слышал тикающее, как большие часы, сердце. Все же такие нагрузки не для меня, надо было послушать Диму и отправить Фила одного.

Лестница была невысокой, и скоро мы оказались на земляном полу. Фил закрыл дверцы в подвал, включил фонарик и пошарил по стенам. Мне казалось, что вот-вот луч выловит из темноты перекошенное от злости лицо Амерханова, но нет. Небольшое помещение было пустым, только деревянные стены, две двери и мягкий пол под ногами — землю ничем не покрыли, оставили как есть. Пахло свежей древесиной и сыростью.

Одна дверь явно вела в дом — та, что слева; а куда вела дверь справа? Я осторожно потрогал ручку. Конечно, она была заперта.

— Фил, — осторожно позвал я напарника.

Но он не отвечал.

— Фил, — повторил я громче.

И вдруг понял, что в подвале я один. Я не увидел это, скорее почувствовал. А потом и услышал — когда задержал дыхание. Я дышал один.

Я вытянул вперед руки скорее инстинктивно, чем для пользы дела. Руки у меня были слабые, как и все тело. Едва ли я смогу защитить себя от этого громилы. И чего я сюда поперся?!

— Его нет дома, — услышал я где-то рядом и заорал от ужаса.

Это был Фил. Он включил фонарик и показал на себя в проеме той самой двери, которая вела в дом. Оказывается, пока я дергал ручку — каких пять-семь секунд, — он уже успел не просто уйти, но и обследовать дом.

Или мне только казалось, что прошло так мало времени?

— Ты чего орешь?

— Я тебя потерял!

— Пошли, покажу кое-что интересное.

Он повел меня в дом. Сердце колотилось как бешеное и немного побаливало. Спина от испуга перестала болеть, но скоро опомнится и снова заноет. Кажется, самое время дать заднюю.

— А ты хорошо осмотрел дом? Почему ты уверен, что его там нет?

— Он собрал свои вещи и куда-то уехал. Видимо, ты его все же напугал.

Мы поднялись на второй этаж, и Фил проводил меня в спальню. Свет фонарика вырвал из темноты небрежно заброшенную одеялом кровать с несвежими простынями, вывороченный шкаф, валяющиеся на полу джинсы вперемешку со свитерами и свитшотами. В углу доверху набитая бельем корзина, от которой исходил запах застарелого пота. Комод с выдвинутыми ящиками, самый нижний выволочен на середину комнаты, абсолютно пустой. На дне ящика — масляные капли.

— Оружейная смазка, — сказал Фил, указывая на ящик. — Наш злодей при оружии. И он сбежал.

— Как ты думаешь, где он?

— Я не знаю, но времени у нас немного, скорее всего, он понял, что мы придем этой ночью, и сделал какую-то подставу. Так что осторожнее, ищи что-нибудь, что может нам помочь.

Сказал — и растворился в темноте.

Я постоял немного в темной комнате, потрогал комод. Что я могу тут найти, господи боже? Я ведь не сыщик, я поэт! В соседней комнате что-то загремело, я двинулся туда, практически на ощупь. Темень — хоть глаз выколи! А фонарик я взять не догадался.

— Может быть, мы включим свет? Все равно дома никого нет…

Плящущий свет фонарика сначала ввел меня в ступор, а потом я понял: что-то не так. Грохот повторился, и фонарик обрушился на пол с таким грохотом, с каким может упасть лишь большое человеческое тело.

Я заорал.

Из темноты вылетела большая, плотная птица и спикировала мне прямо в нос. Я пошатнулся назад, схватился за нос и рухнул навзничь. Перед глазами запорхали маленькие птички, без крылышек и клювиков, но очень яркие, пестрые, разноцветные.

Сознание отключилось буквально на несколько секунд, приглушив все звуки, а потом вернулось вновь невероятным ревом.

— Я вас всех убью!

— Мама! — нелепо заорал я, перекатился на бок, встал на четвереньки и пополз в сторону лестницы в надежде избежать новых ударов. Но Амерханов — или кто это был? — настиг меня очень быстро. Схватив за плечи, он опрокинул меня на спину и заорал прямо в лицо:

— Я говорил тебе убираться отсюда?! Теперь ты умрешь!

— Аааа! — орал я ему в лицо, закрывая ладонью его рот, потому что из него капала слюна! Мне на лицо! — Отпусти меня!

И — вот удивительно — он меня отпустил и лег рядом. Я вскочил на ноги, и спина и сердце сразу дали о себе знать. Спина начала стрелять, заставляя меня переминаться с ноги на ногу, сердце заныло, как побитая собака. Срочно, просто срочно нужно выпить валидол! А таблетки остались в номере.

Вспыхнул свет.

С огромным порезом на лице надо мной стоял Фил. Амерханов, это был точно он, лежал рядом на полу, без сознания. Значит, он не просто отпустил меня, Фил его вырубил. Ну что же, вполне объяснимо. Было бы необъяснимо, если бы Амерханов просто отпустил меня и лег рядом.

— Давай связывай его, чего стоишь? — спросил я Фила и, снова увидев рану, сказал: — Плохо выглядит, надо перевязать, наверное?

— Найди бинт где-нибудь, — попросил Фил. — Я пока его обездвижу.

Я хотел сказать Филу, что сам свяжу нашего пленного, а он пусть идет ищет бинт, но понял, что с этим боровом точно не справлюсь, и отправился на поиски аптечки. Если вам кажется, что американские фильмы четко дают инструкции по поводу места нахождения аптечки (в ванной за зеркальной дверцей над раковиной) — то вы ошибаетесь. В ванной у Амерханова была только зубная щетка и сама ванна с грязной донельзя занавеской. Даже если бы я обделался, то в такой грязище не стал бы мыться!

Аптечку я нашел в кухне, но никакого антисептика там не имелось, только бинт — огромная полоса марлевой повязки в стерильном пакете. Тут же нашлась бутылка дешевой водки, отпитая наполовину. Я понюхал пойло — спиртом воняло, значит, подойдет.

Фил обнаружился в комнате, которая, судя по всему, служила Амерханову гостиной. Бабушкин стиль — огромный выцветший ковер, стенка с сервизом за стеклом, протертая софа с накинутой на нее тряпицей. Посреди комнаты стоял стул, на котором дремал связанный Амерханов, весь залитый кровью. Фил стоял рядом, приложив к ране рукав. Я вскрыл пакет с марлей, полил на нее водки, не жалея, и протянул ему.

— Он еще не очухался, — сказал я. — Пойди помой рану и приложи повязку. Иначе будет заражение, где только твой рукав не побывал.

Фил кивнул и скрылся в ванной. Я включил телефон, примостил его на полку так, чтобы в кадр попадал весь Амерханов. Из заднего кармана достал свой специально приготовленный нож и стал ждать Фила. Он шипел в ванной.

Амерханов стал приходить в себя. Сначала зашевелились губы, прекратив поток слюней, потом он начал шевелить пальцами, руками, вращать связанными кистями, поднял голову и запрокинул ее назад. И очнулся. Сфокусировал взгляд на мне и на огромном ноже у меня в руках.

— Ты че? — пробормотал он и дернулся.

Но веревки держали крепко.

— Боишься? — спросил я тихо.

— Ты че? — тупо повторил Амерханов.

— У тебя есть три минуты до того, как я всажу этот нож в твой живот и проверну до щелчка, наматывая на него твои кишки, — сказал я так же тихо и сам себе удивился — вот где я такую фразу подцепил? Да я даже всадить-то, наверное, не смогу. Но сказать надо было.

А Амерханов испугался. Видимо, человек с такой внешностью, как у меня, действительно может сделать то, чего от него даже услышать неожиданно.

Из ванной вышел Фил, придерживая рукой марлю на щеке, оценил обстановку и кинулся «защищать» связанного.

— Эй-эй, не кипятись! Мы же просто поговорить с ним хотели!

— Я сам с ним проговорю, — процедил я. — Отойди.

— Дай мне пару минут, я попробую так с ним поговорить, — сказал Фил и подмигнул мне. Типа, подыграй.

Я кивнул, сосредоточенно глядя в переносицу Амерханову. Если бы я посмотрел ему в глаза, то он бы сразу понял, что я просто одуванчик и никогда не всажу в живого человека нож! Даже в ногу! Да даже мертвому не всажу в ногу! Но взгляд в переносицу всегда обманчив, кажется, что человек смотрит тебе в глаза не мигая.

Спектакль одного актера! И, увы, актер этот я. Хотя если вспомнить некоторые боевики, там тоже были хладнокровные, но щуплые убийцы.

— Парни, вы че? — снова спросил Амерханов, пытаясь взять в фокус сразу обоих, видимо, получалось с трудом. Он сухо сглотнул и сказал: — Дайте попить.

Фил, все так же держа марлю на щеке, сходил в ванную, набрал воды в стакан (надеюсь, из унитаза) и, вернувшись, выплеснул стакан прямо в лицо нашему пленнику. Я дернулся от неожиданности, пришлось как-то это замаскировать, поэтому я засмеялся. Господи боже, нас всех посадят!

Амерханов обиженно замычал, но все-таки проговорил:

— Ладно, понял, нормально разговаривать не будете. Говорите, что конкретно надо от меня.

— Некоторое время назад в Жуковском жила девушка, скорее всего, ее имя ты не знаешь. Ты должен рассказать мне, какие у вас с ней были отношения, иначе мой друг и вправду всадит в тебя нож, — сказал Фил.

— Да какая девушка, е-мое?! — взревел Амерханов.

— Та самая, которую ты до смерти напугал! — заорал я.

Амерханов сощурился сильно-сильно, вперив взгляд в меня. Потом посмотрел на Фила и захохотал. Он смеялся долго, а мы не мешали ему. Я переминался с ноги на ногу — сердце, если честно, ныло очень сильно. Мне бы прилечь, но тут такая игра.

Наконец, Амерханов перестал ржать и… заплакал.

Тут я сильно удивился, даже нож опустил.

Фил ударил его по лицу, но тот продолжал реветь белугой.

— Вы говорите про Лизу? Про Лизу, да? Она умерла, скажите? Она мертва? Да? Она мертва! Ну говорите, что вы молчите?! — кричал он, а мы недоумевали.

Что, черт возьми, происходит?..

Глава 11

Вася

Амерханов тыкал ножом мне в живот раз за разом, не уставая удивляться, как легко пластмассовое лезвие входит и выходит в рукоятку, имитируя погружение в плоть.

— То есть этим ты хотел напугать меня? — спросил он.

— Да, это должен был делать Фил, а не я. Ты сам видишь, какой я дохлый, из меня та еще угроза.

— Слушай, а прикольно!

— Ладно, Леша, хватит.

— Зови меня Алекс, — велел он. — Тут направо, Фил.

Я отобрал у Леши нож и спрятал его в кармашек переднего сиденья. Какие все привередливые с именами! Может быть, мне тоже просить всех, чтобы звали меня Васо, к примеру?

Фил повернул направо, и мы уткнулись в огромный забор.

— Дальше пешком, — сказал Алекс.

Мы вылезли из машины.

— Идти минут двадцать, так что задавайте свои вопросы, — разрешил Алекс, когда мы вышли на тропинку, уходящую в глубь леса.

Я задавал вопросы на ходу, один за другим. Мне было странно, что такая одиозная персона, как Амерханов, оказалась таким чутким человеком. И как надумана его мрачная слава.

Леша Амерханов действительно был в воспитательной колонии и действительно обвинялся в изнасиловании. Но было одно обстоятельство: они с той женщиной играли в секс с доминированием. А потом женщина решила подзаработать и подала заявление. Алекс заплатил ей — у него были деньги, он торговал своим телом, а именно: работал стриптизером в ночном клубе. Женщину он подцепил в одном из клубов, а играли они в номере отеля. Потом, спустя несколько мучительных допросов и взноса денег на расчетный счет «потерпевшей», они поженились, чтобы с Алекса окончательно сняли все обвинения. Зачем было жениться — мне непонятно, но, возможно, тут какие-то юридические уловки, так, во всяком случае, пояснил Алекс. Фиктивный брак был недолгим, и вскоре несостоявшаяся жена подала на развод и уехала в Москву, покорять столицу.

— Почему же в показаниях свидетелей указано, что она пропала без вести? — спросил я.

— Ну для людей она и пропала без вести. На самом же деле материалы отказные, если вы запросите постановления об отказе в возбуждении уголовного дела, то увидите протокол опроса этой самой дамы, она живет в Москве, причем припеваючи.

— А почему в материалах этих дел нет постановлений, о которых ты говоришь?

— Потому что участковый задолбался заводить дела, их миллион. Люди считают меня монстром и пишут эти заявления пачками, а участковый просто копирует это объяснение и прикладывает к каждому. Видимо, вы взяли дело, куда он еще не приготовил копию.

Я вспомнил, что заявление действительно было свежим. В нем было указано, что заявитель не в первый раз просит провести проверку и найти бедную женщину. Я посмотрел на Фила укоризненно — ведь это он собрал не все, что было.

— И именно поэтому мы подружились с Лизой, — сказал Алекс. — Ее тоже обвиняли в страшных грехах. И она была очень несчастна, очень…

Они познакомились при странных обстоятельствах. Лиза брела по ночному Жуковскому в легком пальто, хотя на улице было достаточно холодно. Алекс как раз возвращался со смены, на которой неплохо заработал — гулял банк, вызвали стриптизера и его щупали и лапали очень скромные девушки, потерявшие свою скромность три шота текилы назад. Щедры они были безгранично, и в раздевалке Алекс вынул из трусов несколько тысяч рублей, и даже одну пятитысячную, которую особо одаренная банковская служащая свернула в тугую трубочку и поместила аккурат под член.

В общем, настроение у него было хорошим. В общей сложности — почти десять тысяч наличными, плюс две тысячи смена, которую оплачивает клуб. Алекс увидел гуляющую вдоль дороги девушку и остановился возле нее.

— Вы ведь Лиза, верно? — спросил он через открытое окошко. — Я вас знаю, вы живете возле меня. Давайте я вас подвезу.

Лиза, ни слова не говоря, села к нему в машину, и едва он тронулся, заговорила. Она говорила очень долго — Алекс уже давно припарковался на парковке недалеко от дома, а она все говорила и говорила. Она рассказала ему о своих бывших мужчинах и о нынешнем муже, который обвинил ее в том, что в прошлом она была неразборчива в связях. Сказал ей, что его друзья случайно встретили ее бывшего, Сергея, который пожаловался им, что Лиза крутила несколько романов одновременно, и что у нее был любовник-нефтяник, с которым она спала ради дорогих украшений.

— Я совершила ошибку, — сказала Лиза. — Я была слишком молода, чтобы понять, что сексуальная жизнь двоих — она только среди этих двоих. И я разболтала одной своей подружке, которая знала Сережу, что… Что у него не все в порядке в сексуальном плане. Это случилось уже после того, как мы расстались, конечно, но все же… Подружка у меня болтливая, и она разнесла по всему городу. Сереже пришлось защищаться, и он придумал все эти параллельные романы, всю эту чепуху про нефтяника… Я не в обиде, но доказать мужу сейчас ничего не могу…

— Ну ладно тебе, не расстраивайся, — ответил Алекс. — Знала бы ты, какие слухи про меня ходят!

И он охотно поделился с ней всем, что говорят о нем в городе. Лизу это даже повеселило, и они еще долго проболтали в тот вечер, а после подружились и стали тесно общаться. Но так, чтобы не знал муж Лизы.

Лиза рассказывала ему о своей жизни, но не о прошлом. Она ни разу не упомянула о своих родителях, о том, где жила раньше. С большим удовольствием она слушала его рассказы о работе, они обсуждали новые песни, которые Алекс хотел взять в свою программу, и говорили обо всем, что происходило в мире. Так продолжалось недолго, пару месяцев, но за это время Алекс успел влюбиться.

Однажды Лиза пришла к нему среди ночи. Она была в слезах и долго не могла успокоиться. Алекс налил ей чаю, уложил на свой продавленный диван и просто гладил по голове. Она еще некоторое время побыла у него и ушла, ничего не объяснив.

На следующий день она пришла вновь и попросила помощи.

— Я не хочу умирать, — сказала она, — но чувствую, что это скоро случится.

Алекс пытался расспросить ее, но Лиза молчала. Она просила только одного: найти гадалку, колдунью, кого угодно, кто поможет ей скрыться от страшного человека. Что это за страшный человек, она так и не сказала.

И Алекс нашел такую женщину — она жила под Жуковским, у нее была огромная клиентура, в основном московская богема, которая очень часто вызывала к себе на дом стриптизера Алекса Амерханова.

— Мы поехали с Лизой к Дарье. По мне, так эта Дарья — обычная шарлатанка, но Лиза выбежала от нее в жутком испуге, сказала, что все получилось, и почти неделю не выходила из дома. Я перепугался не на шутку, пытался даже прийти в гости, но дома все время был муж… А поскольку у меня были чувства, я считал это неправильным… Ну, здороваться за руку с мужчиной, с которым спит Лиза. Короче, Лиза в машине по дороге домой мне сказала, что Дарья все увидела и говорит, что бежать бесполезно. Что этот человек найдет Лизу, где бы в России она ни была, по-любому найдет, и все закончится плохо. Мы почти пришли, вон ее дом. Да-да, такой огромный. Это вам не задницей перед тетками вертеть, вот такие хоромы, а мой дом вы видели сами…

Мы действительно немного опешили от увиденного. Это был особняк, если не сказать замок. За высоким забором несчетное количество башенок с золотыми куполами, три этажа с огромными окнами, затянутыми темно-бордовыми тяжелыми шторами. Территория освещенная, по ней разгуливают огромные ротвейлеры. У дома припаркованы два джипа, оба белоснежные, с блестящими покрышками.

— А она точно нас примет?

— Я сказал, что мы от Лизы, а Лиза очень хорошо заплатила, — сказал Алекс. — Поэтому не сомневайтесь, примет.

И нас действительно приняли. На посту — целое КПП небольшой воинской части! — охрана с улыбкой отозвала собак, нас проводили до самой входной двери, у которой уже ждала Дарья. Молодая, симпатичная девушка в длинном черном платье с платком на голове. У нее было очень симпатичное лицо, по которому и не скажешь, что она — ведьма. А уж улыбка — голливудские звезды отдыхают.

— Проходите, дорогие мои, — сказала хозяйка. — Алексей, рада вас видеть!

— Взаимно, Дарья, — ответил Алекс с улыбкой.

Фила мы оставили у ворот, чтобы не шокировать Дарью глубоким порезом на лице. Алекс, кстати, очень долго извинялся за это и даже предложил компенсацию. Но коль уж виноваты мы сами — напугали парня, заплачу Филу я.

И куда делось то быдло, которое я сегодня утром видел? Алекс был сама обходительность. Все же человеческая натура — вещь непонятная, что ни человек, то двойное дно. На моей памяти Алекс второй, кто своим поведением вызывает у меня абсолютно противоположные ассоциации, чем есть на самом деле.

— У нас не так много времени, Дарья, поэтому я с вашего позволения сразу приступлю к делу, — сказал я.

— Да, конечно. Алекс сказал вам о тарифе?

— Да, прием двести долларов. У меня с собой ровно в два раза больше, чтобы мы не теряли время попусту. Меня зовут Василий.

— Хорошо, оплата вперед.

«И чем она могла тебе помочь, Лиза? Она же действительно шарлатанка! Неужели ты не поняла? Неужели ты была в таком отчаянии, что повелась на ее сказки?»

Я заплатил четыреста долларов. Дима выслал мне пятнадцать тысяч на решение всех вопросов, и я истратил только три тысячи четыреста, из которых три тысячи я заплатил Филу наперед. Знал бы, что пытки будут не нужны, справился бы сам. Ну ладно теперь, чего скулить.

— К вам приходила девушка по имени Лиза, — сказал я и показал фото. — Мне нужно знать, кого она боялась. Своему другу, он сейчас со мной, это Алекс, она призналась, что боится одного человека, который найдет ее везде.

— Да, помню эту девушку и знаю об ее ситуации.

— Теперь Лиза сбежала. Она в беде, и мне нужно понимать, с чем эта беда связана: с этим человеком или еще с чем-то. Она уехала из России, теперь она в Америке, и я не знаю, как ей помочь. Помогите мне разобраться.

— Василий, откуда я могу знать, что это в интересах Лизы? Вы должны понять, все, что говорят мне мои клиенты, — строго конфиденциально… Хотя я чувствую, что вы действуете в ее интересах.

Не просто так она сказала свою последнюю фразу. Я потратил уже три тысячи пятьсот долларов, и последняя сотка из них легла на стол.

— Прежде чем я вам скажу, кого боялась Лиза, вы должны понять: она была не в себе. Этот человек настолько ее напугал, что она готова была покончить жизнь самоубийством, если бы не ее сын, Никитка.

Лиза

«Хоть бы с Никиткой все было хорошо, хоть бы его не напугали и не сделали больно».

Она могла думать лишь о Никитке. Малыша забрали сразу же, прямо из кроватки, после того как выстрелили в Майкла.

Лиза помнила глаза Майкла — удивленные и встревоженные. Он попытался отползти, пытался встать на ноги, пытался защитить их. Но Лиза знала, что все кончено. Ее заберут, и, если он вмешается, грянет еще один выстрел через глушитель, и тогда Майкл точно не выживет. Она сказала ему лежать и не двигаться, а сама быстро собрала вещи — ей позволили взять с собой теплые вещи и смену белья себе и ребенку и увезли.

Машина проехала по центральному Нью-Йорку, мимо гуляющей молодежи и туристов. Лизе все это казалось сюрреалистичным. Ну как такое может быть — ее похищают прямо в центре города, из ее собственной квартиры? А люди продолжают жить своей жизнью, вот, например, идет возле штаб-квартиры компании Apple чувак, явно русский. Фотографирует здание, себя на фоне здания, в шортах и футболке, хотя люди вокруг кутаются в куртки, все же ночью прохладно. А ему плевать — для него это жара, для него есть только Нью-Йорк. Лизе бы очень хотелось выйти из машины и пойти вместе с ним. Ну и пусть он толстый, пусть блондин (а она любит брюнетов), пусть у него сумка-почтальонка и какой-то нелепый шарф на шее, при том что он в шортах. Дичайший прикид, странные вкусы у современной молодежи. Зато он свободен и не убивал своих родных.

Ей объяснили, что, если машину остановят, вести себя надо тихо, и выдали документы, чтобы она ознакомилась. Пообещали, что, если кто-то что-то заподозрит, машина с Никиткой, следующая за ними, повернет в другую сторону и Лиза никогда больше не увидит сына. Она сказала, что все поняла, и погрузилась в какой-то сумрак. То ли от страха, то ли от безысходности…

Лиза не разбирала дороги, не понимала, когда к ней обращаются какие-то люди, больно ударилась головой о люк частного самолета и даже не поинтересовалась, куда летит. В самолете ей позволили побыть с Никиткой, и она плакала, прижимая ребенка к груди.

Самолет довольно быстро сел на землю, и их снова разделили — Никитку повезли в машине, а Лиза сначала ехала в микроавтобусе с мексиканскими номерами, а потом, когда он сломался, ее пересадили в грузовик, прямо в кузов, под тент. Жарко было нестерпимо, ей ужасно хотелось пить, есть, но она терпела. Ведь рано или поздно это кончится.

А еще она была благодарна Богу за то, что ее накажут. Возможно, ее убьют, и Лиза была готова к этому. Она должна заплатить за все грехи, которые совершила. А Никитка… Возможно, у него все будет хорошо. Новый Барон будет заботиться о нем, как о единственном оружии против родни Арсена. Но все может оказаться и хуже — Никитку могут убить, он может пострадать. При мысли о плохом исходе Лизу затошнило и вырвало на деревянный пол, покрытый соломой.

«Что я могу сделать? — думала она как-то отстраненно, словно во сне. — Как я могу спасти своего ребенка? Только во всем признаться и сесть в тюрьму, но тогда Никитку отдадут в детский дом, откуда его может забрать Новый Барон, и все случится ровно так же, как если он заберет его сейчас. Но здесь у меня хотя бы есть шанс спасти его, пусть даже ценой собственной жизни».

Сложно сказать, почему Лиза в тот момент не подумала о брате, который мог усыновить ее ребенка, забрать к себе и защитить. Наверное, подумай она об этом, то, когда грузовик остановился и показался пограничник американец, она бы сказала ему, что хочет сознаться в убийстве своих родителей, и ее бы арестовали и забрали бы вместе с Никиткой. Да, Никитку бы попытались увезти, но их бы поймали, точно бы поймали — поток на границе очень плотный, и автомобиль просто не смог бы уехать обратно, для этого должны подвинуться толпящиеся сзади автомобили. При таких обстоятельствах быстро «дать заднюю» не смог бы никто.

Но Лиза не подумала о брате, ее парализовал ужас, и когда американец спросил, все ли у нее в порядке, ответила — да, все хорошо, я еду со своим новым мужем в Мексику по делам. Когда вернусь в Америку, обязательно привезу вам такос. Американец зачем-то сфотографировал ее и сказал так, что услышала только она:

— Или скажите что-нибудь, чтобы я мог вас задержать, или он вас никогда не найдет.

— Мне нечего вам сказать, — ответила Лиза, даже не уточнив, что он имеет в виду.

— Тогда, возможно, я ошибся. Но если нет, и вас зовут Лиза, спрячьте это где-нибудь и не выключайте. Вас найдут.

И сунул ей мобильный телефон. Лиза положила телефон под себя, а когда машина тронулась, спрятала в бюстгальтер.

Игорь

— Клэр, у нас нет времени на всю эту бюрократию!

Агент Клэр Томпкинс, совсем не изменившаяся с их последней встречи больше года назад, уверенным шагом пересекла огромный холл Нью-Йоркской прокуратуры. У нее в портфеле лежали доказательства причастности Лизы Лавровой к преступлениям, совершенным на территории России, и это было единственное, что могло заставить ее сдвинуться с места.

Розыскное дело было заведено по заявлению Джейсона МакКуина, однако связь с Лизой уже была потеряна, она растворилась на территории Мексики.

Клэр сказала, что ее совершенно не интересует поиск пропавшей девушки, пусть даже там разбираются не два наркосиндиката, да хоть четыре, включая Чикагскую мафию. Однако, когда она узнала, что некоторые фигуранты ее дела оказались мертвы при пособничестве Лизы, ситуация резко изменилась.

Сейчас Клэр Томпкинс шла ставить в известность окружного прокурора о новом подозреваемом в деле Наркобарона, и следующая ее остановка — кабинет судьи, где она получит ордер на арест Елизаветы Лавровой.

Игорь пообещал Саше держать его в курсе, но не сообщил, каким способом заставил Клэр Томпкинс развести бурную деятельность. В России прокуратура уже извещена о том, что Лиза подозревается в соучастии преступлений Барона, и уже готовятся бумаги для экстрадиции. Ни один из исходов Сашу Лаврова бы не устроил, но Игорь работает не на него.

Если единственный шанс спасти Лизу — предать ее суду, то это будет российский суд, Игорь сделает все, чтобы так оно и было.

— И не вздумайте мне подложить тухлую индейку в виде запроса на экстрадицию, — предупредила Клэр, и Игорь заверил ее, что в России даже не знают, что он в Нью-Йорке преследует Лизу.

— Сомневаюсь, что это правда, — ответила Клэр. — Но времени разбираться нет.

И времени действительно не было. Памятуя о сорванной операции в России, Клэр поставила условия поиска Лизы на территории Мексики: Игорь Романов остается в Нью-Йорке, не вмешивается. Игорь согласился.

Ордер на арест Лизы Лавровой был получен около пяти часов вечера, когда смена того самого сознательного поклонника Джейсона МакКуина подошла к концу. Однако звонок из управления ФБР от агента Клэр Томпкинс застал его на рабочем месте, парень как раз отслеживал местоположение Лизы. Он был уверен, что это она, и не понимал, почему девушка не позволила ему помочь. Возможно, она была под наркотиками, потому что говорила медленно, соображала туго, но телефон забрала и спрятала. Или она не поняла, о чем речь, или сделала это сознательно.

Звонку из ФБР таможенник обрадовался и все доложил, как полагается: обрисовал ситуацию и сказал о внедренном телефоне. Агент записала номер телефона и поблагодарила парня.

Операция по вызволению Лизы Лавровой продолжалась всего два часа. В ходе перестрелки были убиты двое граждан США, предположительно, работающие на Нового Барона. Елизавета Лаврова и ее ребенок не пострадали.

Лизу задержали, предъявили обвинение и отправили в окружную тюрьму Нью-Йорка, где она будет ждать суда. Об аресте уведомили ее ближайшего родственника — Александра Лаврова, известного широкой общественности как Джейсон МакКуин.

Саша

— Игорь, что вы натворили?!

— Александр, у меня не было другого выхода. По-иному мы бы никогда ее не нашли! Я пробовал убедить ФБР в том, что Лиза в опасности, но они отправили меня в полицию, которая ничего не могла поделать! Лиза бы пропала без вести, и вы никогда бы ее не увидели.

— А чем лучше сейчас? Ей грозит суд, она может сесть пожизненно!

— Я жду документы из России, мы экстрадируем ее в Россию и там добьемся справедливого суда или сделки.

— Какое обвинение ей грозит там? Соучастие в двух убийствах? А если на Лизу повесят все убийства, совершенные Наркобароном в тот период? Вы не думали об этом? Ее там тоже посадят!

— Александр, послушайте, я спас вашу сестру. Вы можете хотя бы ее увидеть и поговорить с ней. Она жива, здорова и ждет вашей помощи. Вы можете забрать своего племянника и позаботиться о нем.

— Вы скажите это себе, — ответил я. — Вы тоже можете забрать своих родителей и позаботиться о них. Вы решили судьбу моей сестры сами, не посоветовавшись со мной. И теперь Лиза сядет пожизненно.

— Вы знаете, я и не надеялся услышать от вас благодарность. Будете в тюрьме, передавайте Лизе привет. И можете ей сказать, кто виноват в том, что ее жизнь спасена. А можете не говорить ничего.

Игорь ушел, хлопнув дверью.

Меня раздирала злоба. Ну почему так, почему всегда так? Почему нельзя доверять людям? Почему нельзя понадеяться на человека и ждать, что он сделает что-то хоть раз в жизни не в своих интересах?! Черт возьми! Лизу точно посадят, абсолютно точно…

Я бы углубился еще дальше в мрачные размышления, если бы не звонок Васи.

— Вася, привет! — сказал я.

Из кухни показалась Ника, услышав про Васю, она подсела на диван и тоже поздоровалась с ним.

— Дима, я возвращаюсь в Москву и завтра вылетаю в Нью-Йорк, — сказал Вася. На фоне было очень шумно, судя по всему, Вася ехал в машине. — Мы во всем разобрались. Тот парень, которого мы с Филом выследили, оказался ни при чем. Просто Лизин приятель. Мы встретились с одной шарлатанкой, Лиза у нее проходила сеансы лечения. И вроде как пыталась защититься от человека, того самого человека, который угрожает ей. Мы знаем, кто это, но, увы, помочь ей действительно никто не сможет.

— Что? О чем ты говоришь, Вася? Я не понимаю!

— Дим, этот человек — она сама. Лиза пыталась убежать от себя, от чувства вины, которое съедает ее. Она призналась этой шарлатанке Дарье, что знала, что все может обернуться плохо для тебя и твоей семьи, и все равно пошла на это, решила рискнуть, чтобы…

— Я понял, — сказал я. — Спасибо, Вася. Больше ничего не нужно объяснять.

— Ты в порядке?

— Да, возвращайся скорее. У нас много работы.

Лиза

Больше всего она боялась, что Саша не придет. Но он пришел.

Наверное, у него есть какие-то связи, потому что для встречи им выделили уединенную комнату. Ее привели в наручниках, но сняли их не в помещении, а рядом с дверью, чтобы она вошла в комнату свободной, хоть и в оранжевом комбинезоне, который ужасно натирал.

Здесь, в Америке, отношение к детям намного гуманнее, чем может казаться. Мать всегда приводят на свидание с ребенком без наручников.

— У вас есть два часа, — сказала ей надзиратель. — После этого вашим посетителям придется уйти.

— Я поняла, — ответила Лиза.

Она открыла дверь и вошла.

В уголке светлой комнаты сидел Саша с Никиткой на руках. Рядом стояла полная, но симпатичная девушка с большими сережками в форме редисок, в руках она держала сумку с детскими вещами. Та самая Ника, помощница Саши…

Когда Лизе снимали наручники, из комнаты слышался смех и разговоры, но, едва она вошла, все замолчали.

Никитка радостно закричал и потребовал, чтобы мама взяла его на руки. Лиза подбежала, подхватила сына и крепко-крепко прижала к себе, она целовала вкусно пахнущую макушку, мягкие щечки, и сердце ее разрывалось от боли и радости. Лиза разрыдалась.

Саша забрал у нее малыша, отдал Нике и кивнул, девушка вышла из комнаты.

— Они вернутся через десять минут. Не нужно плакать при Никитке, у него и так стресс, — сказал Саша, и Лиза кивнула. Она вытерла слезы и хотела найти место, где бы можно было сесть, смотреть в глаза брату она не смела.

Саша взял ее за руку и прижал к себе.

— Лиза, сестренка, ну почему ты мне ничего не сказала? Ну почему? Все бы было хорошо, мы бы со всем справились…

Лиза попыталась ответить хоть что-то, но ее горло сковал спазм. Она не могла выдавить из себя ни звука, только всхлипы раздавались в этой комнате с выкрашенными в светло-розовый стенами.

Брат и сестра стояли обнявшись, а за дверью улыбающаяся Ника Домбровская пыталась сообразить, как сделать так, чтобы ребенок перестал дергать ее за сережку-редиску.

Эпилог

Старикам нужен воздух, так решили Игорь и его жена Марина. Поэтому большая квартира Игоря была продана, недвижимость Марины в Иркутске — тоже, и они купили большой двухэтажный дом в Подмосковье, в котором жили все вместе.

Игорь, прилетев из Нью-Йорка, сразу же улетел снова — в Иркутск. Он больше не хотел ждать чего-то, думать о чем-то. Он вдруг понял, что на самом деле счастье — это когда есть люди, которым ты небезразличен. Если Саша Лавров простил сестру за то, что она была соучастницей преступлений, в результате которых погибли их родители, то Игорь уж тем более имеет право быть прощенным своими собственными родителями за то, что сдал их на помойку. И да, Марина была абсолютно права.

Из Иркутска они перебирались долго, почти две недели. Пока все продали, пока перевозили отца с медицинским сопровождением… Но все прошло удачно.

Большая трехкомнатная квартира Игоря на несколько месяцев превратилась в огромный дом престарелых — здесь были и родители Игоря, и отец Марины. И ни минуты в их доме не пахло лекарствами или старостью. Мать Игоря бросила все силы на то, чтобы Марине и ее отцу было комфортно пребывать в гостях до тех пор, пока новый дом не будет готов к заселению.

И прошло еще несколько месяцев, прежде чем они въехали в новый дом, и порог их дома переступил котенок по имени Чебурек, которого Марина подобрала, возвращаясь с работы. Марина плакала и умоляла Игоря оставить себе этого четвероногого лопуха, и он сдался, надо сказать, не без удовольствия.

Они поженились в декабре, а всего несколько месяцев спустя Марине пришлось уйти с работы из частной медицинской клиники недалеко от их подмосковного дома — в декретный отпуск.

* * *

Мировое турне Джейсона МакКуина завершалось грандиозным двухдневным шоу в Москве, на сцене спортивного комплекса «Олимпийский». Билетов в продаже не было уже за полгода до концерта.

Специально для выступления МакКуина в «Олимпийском» трансформировали сцену, поместив огромную арену в центр зала. Шестьдесят девять огромных фур с техникой были разгружены, почти двести пятьдесят человек в труппе — шоу МакКуина с цирком Дю Солей было по-настоящему грандиозным событием. Во всех городах шоу длилось ровно два часа, а в России было обещано — пять с половиной, с перерывом в сутки.

За три дня до концерта МакКуина в Москве в дом к Игорю и Марине Романовым пришел курьер, который принес два билета в ВИП-ложу. Вместе с билетами в конверте лежала открытка, на которой от руки было написано: «Спасибо Вам за все, Игорь. Приходите на шоу, я буду очень рад видеть Вас и Вашу жену. Саша Лавров».

Лиза Лаврова была экстрадирована в Россию и подписала с прокуратурой соглашение о досудебном урегулировании, в результате чего суда как такового не было, она согласилась с обвинением, и ей было назначено наказание в виде четырех лет лишения свободы. Но выйдет она условно-досрочно совсем скоро, меньше чем через год.

В блоге Ники Домбровской Игорь прочел:

«Иногда люди сами хотят заплатить за свои ошибки, пусть даже никто их не винит. Но если человеку так легче — значит, так тому и быть. Мы ждем тебя, Лиза! Возвращайся скорее к нам!»

Еще в блоге было несколько постов, по которым Игорь сделал вывод, что в личной жизни у Ники все складывается не очень хорошо. Она, в частности, писала: «Никогда бы не подумала, что так сложно бывает понять мужчин. Но если мужчина сам себя не понимает, чего он ждет от меня? Теперь ничего не понимаю я. Но я-то девушка, мне-то можно».

Но всего через пару месяцев лента запестрела фотографиями, на которых заметно похудевшая Ника в сопровождении симпатичного мужчины лет сорока пяти гуляет то в парке, то на берегу моря — и везде с ней Никита, сын Лизы Лавровой. Подписи под фото были такими: «Дети — это чудо! Никитка просто дамский сердцеед! Ну и Лукас, конечно, тоже что-то такое у меня отъел». «Никитка и я. И Лукас». «Лукас как-то странно смотрит на Никитку, скорее всего, хочет такого же карапуза».

Игорь сильно удивился, увидев эти фото: он искренне считал, что между Никой Домбровской и Сашей Лавровым что-то было, а оказывается, нет. Ведь если бы было, то что бы им помешало быть вместе? Ничего.

* * *

На шоу МакКуина Игорь с женой пошли. Марина, правда, сказала, что посещение концерта на девятом месяце — это слишком, но все же согласилась. Она много читала о шоу МакКуина, и Игорь с удивлением обнаружил у нее в плейлисте в телефоне все треки Саши-Джейсона.

— Ну да, мне нравятся его песни. Кстати, его этот хит… The Police Voice. Мне кажется, это немного про тебя…

— Перестань!

На концерте во второй день Марина пищала как ребенок. Она практически все шоу просидела с открытым ртом, наблюдая за эффектными номерами, где сплеталось цирковое и эстрадное, она подпевала практически каждой песне, а когда Джейсон заговорил, достала носовой платок.

— Честно сказать, я не знаю, есть ли в зале человек, ради которого я сейчас говорю. Вернее, не так, из-за которого я стою здесь, на этой сцене перед вами. Я надеюсь, этот человек пришел на мой концерт, потому что в последнюю нашу встречу я не поблагодарил его за помощь, потому что не готов был признать, что он сделал все правильно. Но сейчас, когда прошло время и все улеглось, я хочу сказать: спасибо вам, Игорь, за то, что вы сделали. Что не побоялись пойти наперекор всему и вся, что не предавали своих идеалов, но смогли признать свои ошибки. Если бы не вы, ничего бы здесь не происходило и меня бы на самом деле убили. И меня, и мою сестру, с которой мы совсем скоро снова будем вместе. Я благодарен вам за все, и простите, если чем обидел. И в знак благодарности я посвящаю вам свой суперхит The Police Voice. Вам и таким же, как вы, — честным и справедливым полицейским!

Игорь покраснел, а Марина, утирая слезы, поцеловала его в щеку и сказала:

— Я горжусь тобой и очень тебя люблю!

— А я люблю тебя.

— Знаешь что?

— Что?

— Я не разливала коктейль на пол. Просто совсем скоро ты станешь папой.

— Что?!

Примечания

1

«Роберто», «Жестокая любовь», «Этот мир» (англ.).

2

«Роберто», «Жестокая любовь», «Лучше, чем любовь», «Этот мир», «Берлин» и «Сексуальная революция».

3

«Время убивать» (англ.).

4

«Голос полиции», «Черный октябрь», «Простое движение», «Левитация», «Кто-то против» (англ.).

5

«Продолжайте танцевать» (англ.).

6

«Действуйте» (англ.).

7

«Инфекция любви» (англ.).

8

Инфекцию любви подарю я тебе. Заражен или нет — выбирай сам (англ.).

9

Product Placement — прием неявной (скрытой) рекламы, заключающийся в том, что реквизит, которым пользуются герои в фильмах, телевизионных передачах, компьютерных играх, музыкальных клипах, книгах, на иллюстрациях и картинах, имеет реальный коммерческий аналог.

Content

Федор Анич
Нет смысла без тебя

Глава 1

Ника

Игорь

Глава 2

Лиза

Ника

Игорь

Глава 3

Лиза

Ника

Глава 4

Саша

Игорь

Глава 5

Лиза

Игорь

Глава 6

Саша

Камера, мотор, начали!

Ника

Лиза

Глава 7

Саша

Глава 8

Игорь

Саша

Ника

Лиза

Глава 9

Игорь

Вася

Глава 10

Ника

Вася

Глава 11

Вася

Лиза

Игорь

Саша

Лиза

Эпилог

Примечания