Маттиас Наврат

Предприниматели

Тантал и вольфрам — вот от чего мы разбогатеем, говорит отец. Мы втроем сидим за столом в подвале, отец перебирает платы и процессоры. Сегодня нам повезло: притащили в прицепе небывалый улов из одной деревни в долине. Мы лучшие предприниматели в Западном полушарии, никому еще не удавалось так скоро откопать робастного[1] цвета антрацита. И ведь стоял же он у кого-то под письменным столом и гудел себе тихонько и жужжал, работал, как умел, делал свое дело. Мы с Берти соскабливаем чешуйчатую оболочку с контактов. Пока мать не позовет нас сверху ужинать, мы складываем в одну стопку вольфрамовую фольгу, в другую — кобальтовую. Кобальтовая лучше всего хрустит.

Позже на кухне мать целует меня в лоб со словами «Взрослая моя дочка». Мы едим мамину лазанью с тушеной морковью. Отец рассказывает, какая у нас будет ферма в Новой Зеландии. Овцы, говорит он, звери смирные, дождь предсказывать умеют, вам понравится.

Как овцы это делают, спрашивает Берти.

Этого никто не знает, отвечает отец.

Берти подсчитывает вслух, сколько у нас скоро будет «звонкой монеты» благодаря нашему предпринимательству, получается гораздо больше, чем было, а потому наш переезд уже близок. Мать гладит его по волосам, а потом объявляет: чистить зубы, поцеловать родителей и спать.

Но я совсем еще не устал, протестует Берти и снова направляется в подвал.

Спать пора, настаивает отец.

Рано утром мать везет нас к доктору Хагелю. Он светит фонариком в уши Берти, в горло — мне. Под столом у него жужжит робастный цвета антрацита, живой и здоровый. В Шёнау[2] в «Эдеке»[3] мать покупает нам булочки с изюмом, потом мы идем примерять сапоги и куртки на ближайшую зиму. На последнюю нашу зиму здесь, уверяет отец. Мать выкладывает перед кассиршей нашу «звонкую монету», у кассирши глаза лезут на лоб, мать улыбается.

Дома на дворе отец укладывает мотки проволоки в багажник нашего зеленого «мерседеса». «Мерседес» принадлежал прежде дедушке, это зеленый автомобиль, зеленый, как горы в Новой Зеландии.

А в Новой Зеландии горы по-другому зеленые, не как тут, спрашивает Берти.

Совсем по-другому, отвечает отец.

Дедушка сшил чехлы для сидений из овчины. Летом я на них ужасно потею, попа чешется, от овчины несет хлевом, и я самой себе кажусь толстой. Отец прикрепил передо мной на панельной доске списки.

Можно мне тоже уже наконец стать ассистентом, спрашивает Берти с заднего сиденья.

Ты у нас Специальный, отвечает отец, а твоя сестра — лучшая Ассистентка, какая у нас когда-либо была.

Дура она, а не Ассистентка, выкрикивает Берти. И вообще, у нее снизу иногда кровь течет, фу, свинство!

Женщина на бензоколонке в Шёнау интересуется, не мы ли дети Эльмара Рема из Утценфельда? И почему у Берти нет одной руки? И не должны ли мы сейчас быть в школе?

Руки нет, отвечает Берти, потому что предпринимательство требует жертв. А в школе не учат ничему, что пригодилось бы в настоящей жизни.

Потом мы отправляемся в «Рай» на окраине города. Мы разгружаем прицеп, и отец поднимается в контору, чтобы забрать нашу «звонкую монету». Потом он проводит для нас экскурсию, чтобы мы знали, какую пользу приносит наше предприятие. Здесь, в «Раю», рассказывает отец, рухнула русская ракета «Союз 19», можно видеть ее внутренности, электромагнитные катушки, наблюдать так называемую отпускную хрупкость легированной стали.

Отец ведет нас по проходам. Осторожно, смотрите под ноги. Кварцевое стекло может годами бродить по человеческому телу и однажды непременно попадет в сердце. Зачем здесь строят башни из старых холодильников, спрашивает Берти. Старые холодильники — превосходный строительный материал для возведения башен, отвечает отец. А в соединении с галогеновыми нитями накаливания и моторами от электронных микроскопов превращаются в космические корабли. Вот видите, мы творим будущее.

Человек с масляной тряпкой в руках открывает мне и Берти свою новую величайшую тайну. Пошли, говорит он и ведет нас по проходу между старыми стиральными машинами в большой ангар. Там стоит «Золтар»[4].

Ну, что скажете, спрашивает хозяин «Рая».

Это что, музей одного-единственного экспоната, недоумевает Берти.

«Золтар» сидит в витрине и глядит на нас. Над ним балдахин со сверкающими звездами. Какая у него острая черная борода и какие закрученные усы. На тюрбане — огромная золотая брошь, а из нее растет перо, очень красное. «Золтар» смотрит на меня и молчит, у него черные широкие и густые брови, глаза глубоко посажены. Он держит руки над стеклянным шаром, который стоит перед ним на столе и пока еще не светится. Я знаю, этот маг много бы мог нам сказать. О нашем предприятии, о Новой Зеландии и обо мне. Как красиво его стеклянное окошко увешено золотыми шнурами, и светильники у него за спиной покрыты плетеными абажурами.

Этот «Золтар», объявил замасленный хозяин, когда-то предсказывал будущее величайшим властителям. В будке на выходе из «Рая» он дарит нам подвески из кварцевого стекла, внутри подвески зеленовато мерцает капля молибдена.

По дороге домой вдоль берега Титизее[5] отец рассказывает о своей прежней работе: я даже обрадовался, говорит он, когда эти идиоты решили меня вышвырнуть. Куда лучше быть шефом собственного предприятия. Кроме того, вонь, как у дракона в желудке. И в этом желудке я в один прекрасный момент нашел кроссовку, диван, теннисную ракетку, велосипед и телевизор. Вы можете себе такое представить?

А люди выбрасывают вещи, спрашивает Берти, потому что знают, что мы их найдем и возьмем из них самое лучшее?

Эти вещи им больше не нужны, отвечает отец.

Даже телевизор, не верит Берти.

В первую очередь телевизор, дурачок ты мелкий, встреваю я.

Сама дурочка, обижается Берти. А Липа по ночам в своей комнате смотрит фильмы с голыми мужчинами!

Врешь ты все! Я оборачиваюсь и пихаю его в грудь, отчего он валится на свое сиденье.

Мы останавливаемся в ущелье реки Вутах и лежим на теплых камнях.

Вечно эта речка мелет всякий вздор, говорит Берти. Смотри, вон две стрекозы вместе летают в воздухе.

Бутерброды свои уплетайте, напоминает отец, доедает свою булку с колбасой, выкуривает отравленную[6] и свешивает ногу в воду.

Отчего Шварцвальд[7] такой высокий, интересуется Берти.

Крестьяне раньше носили шляпы, объясняет отец, чтобы Шварцвальд им сверху не заглядывал в головы и не мог читать их мысли.

А в Новой Зеландии есть Шварцвальд, спрашивает Берти.

Шварцвальд есть только здесь, отвечает отец.

Жалко, говорит Берти и грустно смотрит вверх, где над нами на склоне горы шумят кроны деревьев.

Вечером мы с отцом химичим в подвале, совершенно секретно. Очищать магнитные сердечники от оболочки нелегко. В серной кислоте, покрываясь пузырьками воздуха, отмокают медные катушки и металлические платы. Когда отец надевает маску с очками и в розовых перчатках достает эти гремелки и жужжалки и опускает в щелочь, она начинает бурлить и до потолка выбрасывает облако желтого дыма. Пахнет как в деревенском туалете, нос тут же закладывает, и он, как варежка, повисает над верхней губой. Но до чего же красиво они мерцают, когда заиграют синими и зелеными оттенками. И как здорово хрустят. Когда бурление стихает, Берти опускает в аквариум с щелочью сосновую иголку, она переворачивается и кружится в щелочи с легким чавкающим звуком и в конце концов с потрескиванием укладывается на стеклянное дно. Отец выкладывает масляные сердечники на противень и растапливает печь.

Мы ждем, пока печь разгорится, и пока играем в длинные слова. Смола-катионного-обмена-катализатора, предлагает Берти. Концентрат-оксида-молибдена, откликается отец. Гидрирование-гептамолибдата-аммония, парирую я! Три балла в мою пользу!

На другое утро отец сообщает Берти, что сегодня наконец снова «Специальный день». При этом отец покрывает маслом единственную руку Берти, чтобы хоть эта у него осталась. Нас окружает самая густая тьма старой фабрики «Фрей и Сыновья». Сверху из труб капает вода. Берти заслужил официальное рукопожатие предпринимателя, как знак поощрения его рвения на благо фирмы. Сегодня — день магнитных сердечников и медных проводов.

Отец одарил «звонкой монетой» полицейского охранника Штенгле и отослал его в кондитерскую лавку к Райссу на другую сторону улицы, чтобы нам никто не мешал работать. Легкое постукивание доносится из шахты, перед которой Берти стоит в стойке предпринимателя. Отец прикладывает ухо к ржавому покрытию и смотрит на меня, я тоже слышу, как где-то роторы толкают воздух. Давай, командует отец, и Берти, наш официальный представитель, по плечо засовывает свою единственную руку в шахту, один оборот, еще один, его рука появляется снова, а в руке — щупальце из медной проволоки дергается, как в предсмертных судорогах: Берти выловил сердечник, совершенно секретно. Отец подставляет пластиковый пакет, Берти бросает в него добычу, к другим дрожалкам, жужжалкам и гремелкам. Дальше давай, выкрикивает отец, и Берти с горящими глазами, закусив губу, уже погружает руку в следующую шахту, свою милую белую единственную ручку. Отец прислушивается к хлопкам под ржавой обшивкой, совершенно секретно, и кричит: давай! Берти дергается вперед, в сторону и выдирает новый сердечник.

А что, если сюда когда-нибудь снова вернутся рабочие и фабрика снова заработает, спрашиваю я, когда мы снова выходим на воздух. А это было бы вовсе не плохо, отвечает отец, глядя вверх на горы Шварцвальда. Горы, где поют птицы. И тяжелыми шагами идет к «мерседесу». Мне становится жаль нашего Берти.

У входа в ущелье Равенна-шлюхт ему, ценному сотруднику фирмы, добытчику, наливают горячего черного чая. У него со лба течет пот, он дышит прерывисто и судорожно, понемногу успокаивается, как спортсмен, только что преодолевший линию финиша. Мне полагается отодвинуть для него стул в кафе, передать ему носовой платок, с меня еще и аплодисменты.

Справился, говорит Берти, хотя не силач, не знаток и не опытный ловец, но ведь Исключительно-Специальный сотрудник!

А что у нас со сроками, напоминаю я и сую ему под нос списки. Что с разведыванием в долинах? Что с инвентаризацией резервов и привлечением клиентов?

Все это ничто, если нет ловкости, отвечает Берти. Ничто, если не умеешь видеть руками и не обладаешь горячим сердцем. Все ничто, если нет быстрой и проворной руки.

Ну, хватит уже, требует отец, вернувшись из туалета. Мы к тому времени уже едва не сцепились и не катаемся по гравию. Отец отрывает меня от брата, и каждый из нас в утешение получает чашку кофе с ликером. Но ни слова маме, предупреждает отец.

Предпринимательство, говорит отец, когда наш «мерседес» проезжает гостиницу «Виденер-Эк», предпринимательство — это работа в команде, работа для троих. Запомните: выпадает один из нас — всему делу конец.

Следующей весной мы будем уже в Новой Зеландии, откликается Берти.

Отец смотрит на дорогу и молчит. Целый мешок отборных плат, катушек, проволоки, маленьких, насекомообразных роторов и сердечников, жужжалок, дрожалок и гремелок. Мешок тихонько постукивает и позвякивает. Наша сегодняшняя добыча.

Что случилось с рукой, спрашивает рыжеволосая синеглазая продавщица в булочной в Шёнау на другое утро.

Я ловкач-добытчик, отвечает Берти, влюбленный в эту рыжую с синими глазами.

Берегите сердца, предупреждаю я, это ведь тоже механизмы, очень опасно.

Она выходит из-за прилавка и дотрагивается до увечного плеча Берти. Больно?

Мне на предплечье садятся колибри, заявляет он.

Нет никаких колибри, объясняю я.

Все, что говорит Берти, приходится переводить. Наш ловкач-добытчик немного того, не от мира сего, ему мерещатся какие-то птички, которых на самом деле нет. Особенно по ночам, он от этой своей птичьей боли вопит как резаный, даже отец вскакивает.

Рыжая с синими глазами опускается на корточки и целует Бертин обрубок, достает из-за прилавка булочку с орехами и отдает моему брату. И мой Берти улыбается, как будто к нему на его потерянную руку опустилась сразу стайка лазоревок, воробьев, зябликов, щеглов и еще одна колибри.

На другой день отца мучает головная боль. Он проводит день в спальне, не вставая с постели. Сегодня предприятие отдыхает. После завтрака мы с матерью спускаемся в деревню и в лавке покупаем огурцы и помидоры, монастырский сыр, телепрограмму для матери и тетрадки для моей инвентаризации. Однажды ты влюбишься, говорит мать, когда мы садимся под ивой у Горбатой часовни и делим пополам яблоко. Именно так все и происходит. Сначала снизу течет кровь. Это означает, что сердце твое уязвимо, ты знаешь?

Мать так красива в своем георгиновом платье. Все, решено, буду и я первой красавицей всего южного Шварцвальда.

Она так солнечно смеется. Я тоже так хочу. Она становится лучезарной королевой, когда смеется. В это время ветер играет березовыми ветвями, рассказывает нам с Берти о большом озере где-то далеко, за Шварцвальдом, где наша мать девочкой считала аистов или на лодке подплывала к зарослям камышей, чтобы вспугнуть камышовую выпь. Пока отец и Берти во дворе моют «мерседес», а мать смотрит телевизор, я подсаживаюсь к ней и считаю ее родинки. Еще одна появилась, говорю я, когда она через голову стягивает рубашку. Потом мне разрешается заплести ей косу. Она при этом глядит в окно.

Ты в детстве тоже была предпринимателем, спрашиваю я.

Она оборачивается и смотрит на меня. Потом целует мою ладонь.

У тебя такие умные глаза, говорит она. И такие красивые руки, смотри. У тебя пальцы твоей бабушки Сины, она играла на рояле, ты знаешь?

Однажды ночью мать сидела одна на кухне. Я проснулась и пришла к ней. Ты плачешь, спросила я. Но она была рада, что с Берти не случилось худшего, что он всего лишь застрял тогда в ржавых внутренностях заброшенного колосса.

На другой день мы спустились в долину, на равнину, в одну из опустевших брошенных деревень. Как мелодично свищет ветер здесь среди пустых домов. И снова дребезжат и звенят пластиковые мешки, прислоненные к стене дома. Берти взбирается на гору всякого добра, оставленного хозяевами. Он распутывает серебристую оплетку шланга от стиральной машины, шланг при этом воет, когда в него попадает ветер. Берти спускается снова, гора барахла сдвигается и сползает в моем направлении. Берти балансирует на обломках стены, спрыгивает на землю и забирается в один из домов, у которого из окна уже растут кусты. Берти просовывает голову в пролом стены, держа в руке открытку. Дорогая Гина, читает он вслух, я по тебе очень скучаю.

На следующий вечер приходят безработные, шатаются вдоль забора и свистят мне.

Чего вам, спрашиваю я.

Что, твой старик опять разжился новым холодильником, спрашивает красавчик Пий, я его так называю, когда думаю о нем перед сном, хотя вообще-то он красив только в моем воображении. Он на голову ниже меня, волосы как солома, и на плечах выступают синие жилы под кожей, как синие червяки.

У нас предприятие, объясняю я, и Пий кивает.

А новые телики и микроволновки у вас тоже есть, утверждает он и указывает куда-то за дом, где была когда-то скотобойня.

Мы команда, занимаемся торговлей, отвечаю я. Остальное — секрет.

Пошли с нами на пруд, предлагает белокурый Пий. Рядом с ним хихикает длинный с выдающимся носом, вообще-то его зовут Тимо, Пий пихает его в бок.

Я подумываю, не помечтать ли мне о красивом Пии во сне, но я еще не спросила маму. Он живет в новостройках, внизу, в деревне. Его родители по утрам уезжают из дома на двух серебристых автомобилях, над гаражом висит баскетбольная сетка, и у красавчика Пия есть хромированный велосипед, напоминающий космический корабль «Союз 19», совершенно секретно, новенький, усовершенствованный. Пий — фанат спорта, собирается стать профессиональным баскетболистом, чемпионом в США. Он любит потусоваться перед «Эдекой» с длинноносым Тимо и рыжим Циглером, они вечно донимают меня: пошли с нами на пруд, пошли с нами играть в баскетбол?

На пруду лягушки, объявляет длинноносый Тимо. Пошли поглядим на них, подхватывает красивый Пий. Ладно, что с них взять, улыбается он, и пусть себе улыбается, и не виноват он в своей безработности, и ничего он с ней не может поделать, поэтому я открываю калитку, следую за ними за угол, на холм мимо часовни и кладбища, и через рощу в долину. У пруда приходится дышать ртом, потому что эти трое вытащили сигареты и курят, а длинноносый Тимо протягивает одну и мне: на, держи!

Это отрава, отвечаю я, и Тимо с рыжим Циглером ржут, а Пий нет. А чем ты вообще занимаешься, интересуется он. Меня бросает в жар. Ассистентка я, говорю, мониторю ситуацию, а еще мультики люблю.

А кое-какие другие фильмы смотришь, спрашивает длинноносый Тимо и виляет взад и вперед бедрами, смотреть противно. Но сердиться я на него не могу, я знаю, у него в кармане есть коробочка из самого черного тантала с молибденом, прикольная такая штучка, и он умеет обращаться с этой штучкой.

Ну чё, пошли лягушек проведаем, предлагает смазливый Пий. Он оборачивается к рыжему Циглеру, тот возвращается с поля, что-то зажав в ладонях. Наклоняется к плоскому камню и разжимает руки. На камень плюхается лягушка, зеленая, как горы в Новой Зеландии, с желтой крапинкой на щеке. Лягушка тяжело дышит и пялится на нас, сидя на камне. Совсем дура, говорит длинноносый Тимо, не хватает мозгов даже чтобы слинять. Чё уставилась, орет он на лягушку.

Боится она, объясняет смазливый Пий. Двое его товарищей дружно ржут, а он нет, глядит на меня, а я ему мило улыбаюсь. Рыжий Циглер приносит с поля вторую лягушку. Длинноносый Тимо берет вторую лягушку, усаживает ее на спину к первой и пальцем нажимает на обеих несколько раз. Ты это уже делала, спрашивает он меня. Я отрицательно трясу головой.

Пошли к Веннингеру, побросаем мяч в корзину, предлагает Пий. Из пруда вдруг доносится клокотание, поляна начинает вибрировать. Это орут, перекрикивая друг друга, лягушки, это у них дискуссия такая, общее собрание, это они так обсуждают происходящее и возмущаются поведением длинноносого Тимо.

Есть еще один эксперимент, отвечает им Тимо. Лягушки только дышат и пялятся на него. Он поднимает над головой второй плоский камень. Оставь ты, вмешивается Пий, пошли забросим пару мячей. Поворачивается и уходит прочь вдоль пруда, поднимается на холм и исчезает между деревьев.

Лягушки-говнюшки, бросает рыжий Циглер и уходит вслед за Пием, и я остаюсь один на один с длинноносым Тимо. Он швыряет камень в траву, смотрит на меня и произносит, как приговор: ты точно уже это делала.

Он приближается ко мне, а лягушки спорят и орут во все горло, а пруд бурлит и клокочет, а длинноносый Тимо стискивает руками мою голову, наклоняется ко мне и целует меня в губы, да так, что мне остается только судорожно втянуть воздух носом. И тогда я чую запах длинноносого Тимо: металл, огурцы, соль. Между ног у меня что-то квакает и вспенивается. И я снова думаю о том, что Тимо умеет обращаться с той штучкой и с другими приборами, и мне там внизу становится щекотно, и хочется утащить его в поле. Но Тимо уже отлип от меня.

Ну, давай, покедова! И он уходит через поле вверх по холму и скрывается за деревьями. И лягушки тут же смолкают, и пруд утихает. Я сажусь в траву. Пруд безмолвствует. С поля доносится стрекотание. И я крепко зажимаю ладони между ног, чтобы перестало тянуть.

Уже в темноте возвращаюсь к нам на двор и захожу в дом. В подвале что-то хлопает. Мне обязательно утром выходить на работу, спрашиваю я мать на кухне. Она кладет тряпку рядом с мойкой и оборачивается ко мне. Что-то случилось? Она пристально смотрит на меня, и я убегаю к себе в комнату, пора спать, я закрываю дверь. Стук в дверь. Я уже сплю!

Утром отец просит, чтобы я не прислонялась лбом к стеклу в «мерседесе», иначе следы остаются. И что со мной сегодня такое? Со мной все в полном порядке, отвечаю. Я просто люблю розовое небо над горами.

На самом деле я не замечаю никакого розового неба, даже мелькающих мимо полей не вижу. Вижу перед собой только длинноносого Тимо, как он убирает со лба черные волосы и смотрит на меня.

А кто будет сверять списки, напомнил отец за завтраком. Мы проехали водопад Тоднау, внизу протекает река Зильберфлусс. В Новой Зеландии, говорит отец, много горных рек, очень бурных. И гигантских водопадов. И лесов без конца и края.

В Новой Зеландии мы будем ловить золотых жуков, огромных, как магнитные катушки, мечтает Берти на заднем сиденье и стучит мне по плечу. Я отворачиваюсь и прижимаюсь лицом к стеклу. Солнце встает над горами. Что нужно сделать, думаю я, чтобы холодное утро превратилось в теплый день? Отчего начинают пахнуть поля за озером Титизее, когда открывается кондитерская в Вайле и на улицу выносят столики? И как из всего этого получается обеденный перерыв, посещение «Рая», предвечернее время, и вершины гор становятся розовыми и бирюзовыми? И вечером потянет влажным запахом от пруда до самого нашего дома. А у пруда на траве будет ждать меня длинноносый Тимо. Точно будет.

Вечером никаких лягушек в пруду не слышно. Когда мы возвращаемся домой, я со двора еще слышу их споры, их дискуссии, но надо же выгрузить из багажника мотки кабеля и отнести их в подвал, а это требует времени, а предприятие не всегда означает только радость, приходится выполнять и не самую приятную работу, и пока тут провозишься, вот тебе и весь пруд, и все лягушки, и у них наступает выходной.

И теперь на поле только сверчки стрекочут, их, наверное, целый миллион. Я стою у пруда одна, небо становится новозеландского цвета — оранжевым и лиловым, вода в пруду темная и тихая. Из середины торчит щупальце каракатицы, она жила на дне пруда и давным-давно одеревенела, но все так же тянется к небу, тычет в него своей конечностью, как в тот момент, когда ее внезапно настигла смерть, вот уж был сюрприз так сюрприз, как все равно неожиданный подарок ко дню рождения. Тишина какая. Деревня внизу, там уже зажигают огни.

Наутро я делаю отцу заявку на так называемый отгул, нам об этом однажды рассказывали в «Раю», великое достижение, теперь уже утраченное.

Отгул? С какой стати?

Это значит время, свободное от предпринимательства, объясняю я, личное время, для себя самой. Совершенно секретно.

Сегодня «Специальный день», отвечает отец, а ты Ассистентка.

А не может ли один «Специальный день» хоть раз пройти без Ассистентки?

Очень даже может, восклицает Берти и выхватывает списки из рук отца. Но отец забирает у него списки назад. Разделение обязанностей и компетенций, напоминает он.

А если бы я заболела?

Ты здорова, отвечает отец.

Хотя сегодня ночью Липа сильно кашляла, я слышал, сообщает Берти.

Я всего-навсего хочу провести один день сама по себе!

Отец смотрит на меня таким взглядом, что мне приходится опустить глаза и уставиться на сучковатые ножки его деревянного стула. Он бросает взгляд на мать, что сидит с нами за столом. И снова на меня.

Ты что, не хочешь в Новую Зеландию, Липа?

Еще как хочу!

Ты полагаешь, мы можем позволить себе время, свободное от нашего предприятия?

Не знаю.

Ты думаешь, хозяин «Рая» обрадуется нашему простою?

Я смотрю на мать. Она опускает взгляд, отодвигает стул и встает из-за стола, встает к раковине, спиной к нам, включает воду.

Я просто хочу кое-что сделать сама по себе.

Не бывает никаких отгулов на предприятии, говорит отец, либо ты предприниматель, либо нет. Ты предприниматель?

Предприниматель.

Вот именно, говорит отец и встает. И ты Ассистентка. Он кладет передо мной на стол списки и выходит из кухни. Мать стоит у мойки спиной ко мне. Она трет губкой одно и то же место в раковине. Я сижу за столом. На кухне повисает тишина.

Либо ты предприниматель, либо нет, повторяет Берти. Ты предприниматель?

И он выходит на двор вслед за отцом.

Предпринимательство ужасно, думаю я, садясь в «мерседес». Первый пункт маршрута — новая фабрика «Фрей и Сыновья» за Вальдсхутом. Центр управления (мощность 1 Mp), отмечаю я в моей инвентарной тетрадке, предприятие требует предельной точности. Тип крана RB 2000, производство «Наунхоф — Лейпциг». Год производства 1970-й, фабричный номер II-B 1277. Впрочем, думаю я, может быть, и не надо всегда такой предельной точности. Обхожу зал с таким видом, будто сейчас каждую мелочь инвентаризирую.

Большое турбинное колесо, от потолка до самого подвала, вентили, клапаны, привинченные болтами величиной с Бертину голову. Раньше тут все крутилось, вертелось, ходило ходуном, вибрировало, но именно раньше, давно уже. Там, внизу, что-то еще гудит, еще какой-то гул. Здорово гудит, заслушаешься. Прямо подо мной гудит и во всем зале. Я спускаюсь по винтовой лестнице в подвал. Тележка для покупок валяется на боку, две заросшие грязью пластиковые бутылки и ободранный пружинный каркас двуспального матраса. Пол усеян осколками, они хрустят под ногами, из стены уже прорастают кусты. Природа пробивается через старые стены и карабкается наверх. Там наверху, на крыше, одинокое деревце качается на ветру, что дует из Франции.

После обеда на заправке у озера Титизее издалека на нас надвигается на колесах белая башня семейства Кёберляйн. Как поживает искусство, осведомляется сын старика Кёберляйна, когда мы останавливаемся рядом с ними у бензоколонки. Тот, что брюнет, в шляпе, спрашивает.

У папаши Кёберляйна и его троих сыновей тоже свое предприятие, но все трое парней уже бородатые и старые, может, они и не сыновья ему вовсе. Они вообще какие-то мутные, говорит о них отец, и дела они ведут нечисто, нанимают иногда на работу иностранцев из больших городов, платят гроши, могут завалить «Рай» товаром по самую крышу и не выносят, когда цена на товар ниже, чем им надо.

У искусства дела идут лучше некуда, отвечает отец брюнету.

Рад слышать, говорит сын Кёберляйна, сверкая золотозубой улыбкой, как цыган на ярмарке. Между нами жужжит бензоколонка, Кёберляйн лыбится во весь рот и кивает нам, как будто он нам друг. С чего он так лыбится и чему радуется — это отец разъяснил нам раз и навсегда. Все семейство Кёберляйнов отличается исключительным «кёберляйнством», и у каждого из них это их свойство написано на лбу, чем бы они ни занимались, даже когда просто заправляют бензином их белую башню на колесах.

Ну, тогда ариведерчи[8], сообщает сын Кёберляйна, расплатившись на кассе и юркнув за руль. Успешного промысла, желает он, опять лыбится во все свои зубищи, хлопает по рулю, отчего клаксон выдает мелодию «Кукарачи». Далее вся заправка содрогается, башня Кёберляйнов, покачиваясь, выруливает на дорогу, и скоро надпись на боку белой башни «Полон дом металлолома? Тогда мы идем к вам. Кёберляйн» исчезает за поворотом.

Черт их разберет, этих Кёберляйновых сыновей. Один носит рыбачью шляпу и, несмотря на бороду, разговаривает, как младенец. Есть, говорит он, пить. Он носит серую жилетку со множеством карманов, в каждом торчит плитка шоколада, во всех — разные, и вообще, он таскает на себе половину товаров из «Эдеки» в Шёнау. Другой сын носит очки, в которых, как в двух серебристых зеркалах, отражаюсь я, Берти, отец, наш «мерседес» и весь Шварцвальд. А есть еще и третий, тот, что носит лыжные перчатки, а на предплечье у него татуировка — портрет какой-то рыжеволосой женщины. Он курит, но выдыхает при этом только водяной пар, а кончик его сигареты светится, как контрольная лампочка у нашего «мерседеса», когда у нас выходит весь бензин. Встреча с братьями Кёберляйн — это всегда проблема и сплошной морок. Как встретишь рыжую на предплечье, рядом обязательно прозвучит «Есть! Пить!», и один из них начнет глодать шоколад. Если увидишь в солнечных очках отражение Шварцвальда, «мерседеса», бензоколонки, можешь быть уверен, что тебе в лицо сейчас выдохнут порцию водяного пара и ты непременно услышишь грязную брань вроде «сучий потрох» и «говна кусок, а не башня!» Каждый из Кёберляйнов всегда еще и какой-то другой Кёберляйн. Это потому, объяснил отец, что они все — это один и тот же человек. А на самом деле никто из них не является самим собой. Например, они все женаты на одной и той же женщине, она же им всем мать. И эта мать кроет их всех на чем свет стоит, она такая огромная, что каждый вечер пожирает всех Кёберляйнов, а на другое утро снова их выплевывает. Поэтому Кёберляйны — это один большой непрерывный семейный круговорот, конца которому нет. Сам себе равен только отец, но и он на их особенный кёберляйновский манер. Там, где его сыновья большие, он маленький. Там, где они толстые и громадные, как их не то мамаша, не то жена, там он узок, худ и жилист. А когда его отпрыски что-то мямлят, как младенцы, или матерятся, как матросы, он только кивает, смеется и выстукивает «Кукарачу». И точно так же хохочет иногда его башня на колесах, подпрыгивая на ухабах. Вообще-то эта башня — самый близкий родственник Кёберляйнов. Именно от нее происходят все Кёберляйны, и наоборот. Особенная сложная система родства, которая всегда ищет среди людей подобных своим отпрыскам. Преступный клан, эдакий суперспрут.

Нелегко быть предпринимателем, говорит отец по дороге домой. Я хотел раньше работать инженером. И мы с вашей матерью жили в Большом городе.

Он смотрит на меня, но я отворачиваюсь к окошку, смотрю на горы, которые вырастают вокруг из земли.

Ты строил гигантские фабрики и машины, спрашивает Берти.

Преимущественно, отвечает отец.

А ракеты?

И ракеты, отвечает отец. И произносит: человек в «Раю», который продает наши сердечники в Большой город, он с нами очень дружелюбен, но вы не обольщайтесь, он может в один миг стать настолько же злым. Предприниматель не может позволить себе ни минуты покоя.

Дома мы с Берти таскаем из подвала бочки, позеленевшие и уже обросшие ржавчиной, и вываливаем их содержимое в озеро у нас за домом. Из нашего озера торчит проволока и плавают уже дырявые бочки. А внизу в деревне на скамейке перед «Эдекой» я вижу длинноносого Тимо. Он сидит там вместе с красавчиком Пием, который уже совсем не так смазлив, и рыжим Циглером. Я вижу, как Тимо встает с лавки и оживленно жестикулирует перед носом у безработных. Двое других ржут. Тимо снова садится на скамейку, они продолжат разговаривать и смеются все вместе. Эх, мне бы сейчас туда к ним!

Ночью я дожидаюсь, пока отец и мать уйдут в свою спальню, спускаюсь вниз и выхожу на двор, в темноту. В поле стоит стрекот, надо мной черное небо и звезды. Я иду вдоль обрыва, мимо пруда, и мучаюсь, гадаю — быть или не быть, петушок или курочка. Курочка — это страх. Плюнуть и вернуться домой, засесть за списки. Завтра тяжелый день, «Специальный», новая фабрика «Фрей и Сыновья», маршрут, инвентаризация. Но нет, я выбираю петушка, а петушок значит, что я пойду к длинноносому Тимо. Пойду и вытащу его из дома, где он живет со своей бабулей, Курильщицей, выволоку его на улицу прямо из окна. И поэтому — вперед, мимо «Эдеки» на Гюлленхауфен, через улицу, будьте-очень-осторожны-улицу.

Длинноносый Тимо через свое родство с Курильщицей стал церковным жителем. Он живет с бабушкой, а она проживает в этом доме при церкви уже лет сто. Это дом для совсем крошечных людей. А раньше, рассказывает отец, маленькие люди, вроде Курильщицы, любили селиться при церкви, в крайнем случае через узенький переулок от церкви. Курильщица и ее муж держали корову, сенной сарай и хлев, но потом ее муж приказал долго жить и упокоился у Господа, а она осталась в доме, почти примыкающем к церкви, сидит за кухонным столом и ждет. Отравленные, говорит отец, в свое время объединяли многих влюбленных. Но вот почему Курильщица на всех ругается, когда в «Эдеке» толкает перед собой тележку по рядам между стеллажами, этого отец не знает. Мать утверждает, что прежде она всех и вся любила, а теперь никого и ничего.

Длинноносый Тимо открывает окно только после девятого камушка. Чё тебе?

Перелезай через гараж, шепчу я.

Мне в школу утром, отвечает он. Никого тут нет, кричит он бабушке. Позади бутылочно-зеленого стекла на входной двери я вижу ее тень. Она ходит туда-сюда, говорит что-то там, в глубине дома, у которого такие же кривые стены, как и у церкви через переулок, и покосились они в одну сторону.

Вылезай, есть разговор.

Чё еще за разговор, спрашивает Тимо.

О разных вещах, отвечаю.

Чё за вещи-то?

Интересные.

Например?

Пошли на пруд, шепчу я снаружи.

Длинноносый Тимо долго глядит на меня сверху, как я прячусь, присев на корточки, за мусорным баком.

Подожди, наконец отвечает он.

Его голова исчезает, окно закрывается, на потолке его комнаты пляшут тени, скачут по стенам, потом свет гаснет.

Но потом я вижу вспышку над вершиной горы. Вспышка освещает силуэт горы, потом красная точка пропадает за горой. А там кое-что есть, что может принести предприятию большую прибыль, как говорит отец. У меня уже покалывает ноги, но тут меня кто-то подталкивает сзади. Это длинноносый Тимо стоит у меня за спиной с рюкзаком и фонариком на лбу, он вышел из другого переулка.

Я прорвался, говорит он и разводит руками, как будто хочет обхватить всю деревню. Он в черных брюках и черной куртке, на плече висит бинокль марки «Союз 19». Он включает налобный фонарик и проходит вперед. На углу задерживается и прижимается к стене. Выглядывает из-за угла, достает коробочку из тантала и молибдена и нажимает на кнопки. Мутанты из Зоны, шепчет он мне. Детектор Холла для безопасности, говорит. И пригнувшись, переходит безлюдную улицу. Я следую за ним, также пригнувшись.

Мы молча поднимаемся по склону холма, молча сидим у пруда. Длинноносый Тимо зажигает свой налобный фонарик, светит в поле, опять гасит, а я его притягиваю к себе и целую, а он целует меня в ответ. И когда мы отлипаем друг от друга, я сообщаю ему, что у нас соблюден поцелуйный баланс.

Целуются идиоты, отвечает Тимо. Мы целуемся еще немного. Он снова зажигает свой фонарик и светит в кусты и на склон. Тихо, велит он мне. Он прислушивается, но в поле даже сверчки замолкли, а деревня словно вымерла. Поэтому мы продолжаем целоваться.

Мы еще не можем сделать этого, говорит Тимо, когда я провожаю его домой. Тебе сначала нужно познакомиться с моей комнатой. Вообще-то, ЭТО — это совершенно нормально, но очень важное, объясняет он. Так мы проходим мимо кухонного входа этого церковно-кривого домика. За этой дверью Курильщица поглощает одну отравленную за другой, застыв в ожидании воссоединения со своим благоверным. Мы входим в дом и поднимаемся по крутой лестнице, едва наступая на ступеньки, в комнату Тимо. Вот кровать, и он указывает на кровать. Потом указывает на письменный стол и на шкаф и говорит: это письменный стол, вот шкаф.

Тимо указывает еще на что-то и называет этот предмет, и ему так нравится представлять мне свою комнату, он радуется, что каждый из предметов на своем месте, и все здесь, а мне нравится, как он это делает, и я подхватываю: а это постер.

На постере женщина в шляпе, кожаных брюках и с пистолетом. Это одна выдающаяся личность из США, объясняет Тимо. Из-под пола раздается какой-то вздох или свист, как будто звук флейты. Мы сидим на его кровати, и Длинноносый Тимо показывает мне коллекцию своих танталово-молибденовых приборов в черной коробке, спрятанной под кроватью. Детекторы безопасности, говорит он. Я хочу его поцеловать, но он говорит: мы еще не можем этого делать. Теперь ты мне должна показать твою комнату.

Моя комната — это контора для секретной бухгалтерии, отвечаю я.

Этим можно заниматься, объясняет Тимо, только когда как следует познакомишься. Он сложил руки на груди, как будто отгородился от меня, целоваться теперь никак не получится.

Но хоть целоваться-то нам можно, спрашиваю.

Мы целуемся. Потом Тимо прикладывает палец к губам и серьезно смотрит на меня. Встает, подходит к двери, прислушивается, снова садится рядом со мной на кровать.

Достает из-под кровати рюкзак и говорит: я готовлюсь. Тимо никогда не выезжал из деревни дальше автобана, по которому с грохотом проносятся гигантские сдвоенные грузовые фуры, увозя сокровища из «Рая» на север. В рюкзаке Тимо хранит кое-что из найденного в брошенных деревнях в долине. Это книга, говорит он.

Книга топорщится и хрустит, как и все, что можно найти в брошенных деревнях. Но в ней можно разобрать: не существует больше того мира, какой мы знали. Существует только один большой город, разделенный на три круга. Во внешнем круге существуют умирающие, у которых кожа опасно старая. В круге среднем живут еще нестарые, но безработные. Им приходится жить в домах, сколоченных из досок, дверей, оконных ставней, автомобильных ветровых стекол и прочего хлама. А центральный круг охраняется, там стоят башни из стекла, а в них живут мужчины и женщины в костюмах, и они вершат судьбы мира. Они зарабатывают деньги, которые нельзя увидеть. Зарабатывают тем, что делают поставки в страну под названием Объединенная Азиатская Республика. А еще есть Зона. Зовут тебя Сет Карфанкл, читает Тимо, ты живешь тем, что нападаешь на бригады рабочих и деревни. Ты постоянно скрываешься в Зоне, и туда никто не суется, потому что там черт знает что творится. Никто не знает, чем там занимаются эти Мутанты из Зоны.

Что такое Зона?

Брошенная территория, отвечает Тимо. Одни руины, люди оттуда ушли. Там остались материалы и машины, но достать их оттуда невозможно, там хозяйничают Мутанты.

А кто такие Мутанты из Зоны?

Люди, которые уже и не люди, отвечает длинноносый. Им известно, что за Зоной снова начинаются леса, где живет множество зверей. А за лесами — бескрайние зеленые равнины с озерами, а в них полно рыбы. А за ними еще и синий океан с пляжами, где всегда тепло. Там не надо работать. Можно жить дарами суши и моря. Океан прокормит.

А почему тогда все не живут там?

Люди очень привыкли работать, отвечает Тимо. Они не представляют себе жизни без работы.

В книге есть картинки, правда, совсем выцветшие, руины, болотистый лес, тяжелый военный прибор, что-то из астрономии. Страницы прилипают одна к другой. Мир стал другим, говорит Тимо. Он листает книгу и показывает фото какого-то пейзажа, плоского, как сковородка. Там растет зеленая трава и стоит бревенчатый дом. Из каминной трубы поднимается дым. Перед домом стоит длинноносый Тимо в штанах из шкуры косули и в медвежьей шубе, он держит за руку меня, Липу, и мы оба улыбаемся.

Где это?

За автобаном, отвечает Тимо, и за горами Вогезами, и еще надо пересечь Зону. А для этого нужно снаряжение. Есть выбор различных облучателей Раймонда, приборов ночного видения, сканеров, сигнальных ракет, радиомаяков и электромагнитные датчики и детекторы Холла, карты всех (свободных зон) освобожденных Квадрантов[9], новейшие транспортные средства вроде «Холл-роверов» и «Шеннон-скутеров». Это поможет пересечь Зону. Ты готова отправиться в неизвестность?

Длинноносый Тимо глядит на меня. Прямо этим летом я ухожу, и он бросает взгляд за окно. И показывает мне еще из своего снаряжения: это компас, и он кладет компас на одеяло. Обеими руками ныряет в рюкзак и показывает: это нож.

У того ножа нет лезвия, только красная рукоятка, от которой Тимо отщелкивает какую-то прямоугольную штуку. И если внимательно присмотреться, и правда появляется и нож, и еще целая куча приборов, готовых к работе. Все они выскакивают из рукоятки сбоку. Этим и шить можно, говорит Тимо. Например, можно заштопать себе рану на плече. Или открыть консервную банку.

Он вынимает все лезвия и снова их складывает. Вот это да! Ну и штуковина! Длинноносый Тимо кивает и отвечает: это не моя заслуга. Мы снова целуемся, и Тимо говорит: скоро первая проба. Пошли со мной.

Мы еще Это должны сделать, напоминаю я, а он кивает и отвечает: чтобы лучше узнать друг друга, нужно вместе пройти испытание. Тогда можно и ЭТО. Но ему утром в школу. Ну, давай, пока.

Возвращаюсь я домой темным полем и думаю: как же жить хорошо на свете! Было ведь время, когда и отец с матерью друг друга совсем не знали. А теперь вон как они друг друга любят. Отец матери привозит каждый раз подарок из наших поездок. А в гостиной у нас висит на стене большая географическая карта, на ней Новая Зеландия — два острова. Острова два, а страна-то одна! Еще он привез ей голубое георгиновое платье на лето и меховую шубу на зиму. А раз в неделю — абрикос на закате. А каждую пятницу — семейный киновечер. Ты меня любишь, Фрэнки? Я люблю тебя, Джонни.

Мать любит отца именно за то, что он предприниматель. И когда она ему говорит «Найди себе другую работу!», она, конечно, так не думает. Ей нравится, что у нее муж предприниматель, а не раб. Когда мы возвращаемся, мать сидит у стола на кухне и думает. И говорит отцу: «Ты думаешь, мне нравится тут сидеть и ждать, пока что-нибудь не стрясется?» Летом мать поливает овощи в саду из корыта. Морковь и бобы, едва только покажутся из земли, кажутся крохотными старичками. А отец говорит: «В этом и есть все лучшее из Шварцвальда». Шварцвальд старый и морщинистый, оттого и морковки тоже здесь растут старые и морщинистые.

Иногда мать так шумит у себя в спальне за закрытой дверью, и тогда мы с Берти сидим на кухне и слушаем, как грохочут двери наверху. Пусть пошумит, иногда это полезно, она все равно это несерьезно. Она уедет и нас с собой заберет? Куда? Спрашивает отец. И тогда мать вынуждена признать, что он прав. Потому что откуда еще возьмется «звонкая монета», если не от предпринимательства?

За завтраком отец целует ее в губы и говорит: ты моя самая великая ценность, с тобой мы сила. Ты меня любишь, Фрэнки? Люблю, Джонни. А вечером на столе появляется жестяная коробка с письмами и открытками, все из заброшенной деревни в долине. Из коробки появляется кафе «Шперль» в Вене, люди сидят за столиками, курят и смеются, официант в рубашке и фартуке снует между столами, все в черно-белых тонах, потому что отец выхватил эту коробку у самой истории. И снова сцена с поцелуями и признаниями в любви. Мать на самом деле счастлива, что мы все вместе теперь владеем собственным предприятием, а не батрачим как рабы в «Раю». И я тоже предпринимательница, и у меня есть длинноносый Тимо, и это здорово.

На другое утро отец достает из шкафа в гостиной ружье. Нам запрещено его трогать, потому что оно живет своей механической жизнью. Я иду за отцом во двор. Там стоят двое мужчин в ковровых пальто. Ступайте своей дорогой, говорит им отец.

Мы только хотели спросить, произносит один из них, низенький, гораздо ниже другого.

Уже спросили, говорит отец, а теперь идите.

Всегда найдется что-нибудь, отвечает коротышка, улыбается голубыми зубами и обводит рукой наш двор. Пола его коврового пальто оттопыривается, на поясе чернеет пистолет. Отец предупреждающе передергивает затвор, ковровый коротышка отпрыгивает в сторону и воздевает руки. Ну что вы, говорит он, мы всего лишь хотели спросить. Затем кланяется, и оба уходят в ворота, молитвенно сложив руки перед грудью, как в церкви. А коротышка постоянно улыбается голубыми зубами, а отец не спускает с него дула ружья, пока оба закрывают за собой калитку. Коротенький синезубый прислоняется к забору снаружи и глядит на наш дом. Высокий грузит сумки на тележку и натягивает сверху брезент от грузовой фуры, и, помахав нам рукой, оба удаляются. Мы хотели только спросить, кричит маленький.

По дороге в «Рай» я спрашиваю отца, знает ли он ту книгу. Нет, отвечает он. Я рассказываю ему о лесах и озерах за Вогезами. И о том, что надо пересечь Зону, чтобы попасть в эти леса. За Вогезами все точно так же, как у нас тут в Шварцвальде, отвечает отец. Не может быть, чтобы все так же, думаю я. Но лучше промолчу, это только мои мысли.

По дороге в Шёнау я думаю, что теперь живу двойной жизнью и что виновата в этом, наверное, наша работа. Может быть, в этом вообще сущность труда: как бы ни была прекрасна наша работа, в нас просыпается некто другой, кто совсем не желает работать. И тогда речь идет совсем уже не о работе. Вот, например, доктор Хагель рассказывает, как он каждое утро радуется, что ему надо вставать и спускаться в деревню в свою практику. И в этом заключается, наверное, великое противоречие, потому что и у него внутри рано или поздно голос произнесет: «Не желаю сегодня спускаться в деревню ни в какую практику!» Почему бы и мне сегодня не пойти на пруд и не провести день с длинноносым Тимо? И не будет больше никакой работы. Вот за это я и люблю наше предприятие: у нас настоящая работа, и у нее всегда есть ощутимый результат, и в такие моменты я чувствую, что внутри меня есть вторая Липа, но ведь это и есть я сама. И в то же время не я. Не было бы у меня работы, я бы, скорее всего, и не узнала бы вообще, что во мне есть эта вторая личность.

После обеда отец говорит: сегодня еще более великий «Специальный день», чем обычно. И тут же у Берти ушки на макушке.

Большая космическая электростанция, ликует брат.

Мы едем в долину. Проезжаем под автобаном, над нами грохочут гигантские сдвоенные грузовые фуры, что держат путь на север. Потом я вижу аллею, и мы по мосту переезжаем Рейн, в первый раз. Потом долго едем мимо опустевших деревень, один круговой съезд за другим, горный серпантин. Во Франции много таких дорог, говорит отец. По обочинам дороги валяются кучи пластика и стоят брошенные автомобили без стекол и колес. Мы едем теперь по аллее из всякого старья. Отец говорит о большой космической электростанции, Берти пристает к нему с вопросами, а я просто с удовольствием глазею в окно. Там на горизонте на солнце прекрасно сверкают Вогезы. Дорога круто поворачивает, и мы двигаемся прямо на них. Но отец съезжает на проселочную дорогу, и перед нами вырастают два искусственных вулкана. Их построили, чтобы на небольшой территории проводить великие взрывы. Взрывы плазмы, из которой возникают звезды. Великое количество «звонкой монеты».

Печальное зрелище являет собой электростанция. Подъезжаем к забору, ворота болтаются на одной петле, проезжай, кто хочешь, хотя вокруг понатыканы таблички с предупреждением о смертельной опасности. Здешние кусты и трава — привилегированное сословие по сравнению с теми, что пробиваются сквозь асфальт и дырки в стене в какой-нибудь брошенной деревне. Этим повезло!

Отец останавливается перед ангаром, у которого на двери нарисована огромная белая цифра «3». Распределяем измерительные приборы, говорит отец, открывает багажник машины и достает черный ящик, который я прежде никогда не видела. Внутри на пенопластовых подушках лежат три коробочки из чёрного-пречёрного тантала и молибдена.

Это что, детекторы Холла?

Всякий раз во время освоения новой территории, отвечает отец, необходимо зондирование ресурсов, запомните! И поэтому он нажимает на оранжевую кнопку. Измерительные работы!

Коробочки начинают потрескивать, как фольга, в которую заворачивают подарки на день рождения. Отец переносит коробочку вправо, влево, треск то становится тише, то начинает походить на стрекот цикад и сверчков у нас на поле.

Это голос Вселенной, говорит отец и указывает на небо над нами. Вы научитесь его понимать.

Нам с Берти достается по одному прибору, что улавливают голос мироздания, команда разойтись в разные стороны и уловить самое содержательное из космических высказываний. Мой прибор еле слышно пощелкивает, когда я прохожу по железнодорожному полотну, через кусты, мимо опрокинутого вагона, поросшего ржавчиной, держась в направлении Вогезов и остерегаясь Мутантов из Зоны. Приборы щелкают громче, когда отец подводит нас к воротам ангара 3. Отец отодвигает в сторону створку ворот, и нам в лицо ударяет жаром, как из парника. Заходим внутрь. Отовсюду капает и сочится влага, пол скользкий, осторожно. Отец светит фонарем, чтобы мы с Берти не задели кабель, свисающий с потолка, или не свалились в шахту.

Мы стоим на берегу озера, каждое слово гулко отзывается от каменных сводов. Только в одном месте в куполе крыши дырка, солнце падает на поверхность воды, озеро блестит и отбрасывает цветные блики на стены. У отца в руках прибор стучит, как гравием по жести. Берти указывает на середину озера, где из воды поднимается бетонное здание.

Источник космического голоса, говорит брат и стягивает футболку через голову.

Стой, говорит отец, удерживая его за плечо, и протягивает детектор в сторону середины озера. Космический голос заходится в космическом треске. Берти почти выпрыгивает из штанов, но отец отпихивает его от озера.

Нельзя, говорит отец, здесь подстерегает великая опасность.

Свет больно ударяет по глазам, когда мы выходим из ангара. Берти пинает ногой ржавую рельсу. Обещали «Специальный день», ворчит он под нос, и что…

Будут еще другие «Специальные дни», обещает отец.

А я хочу «Специального дня» на космической электростанции, заявляет Берти. Мне тоже грустно, но я отвлекаюсь на вид Вогезов: где-то там находится Зона.

Можно же еще поискать здесь, говорю я, вон там, впереди.

Задний ход, командует отец.

Берти в сердцах топает ногой.

Всю следующую неделю мы возвращаемся домой раньше обычного. И длинноносый Тимо после баскетбола заглядывает ко мне. Мы прячемся в большом амбаре, и Тимо с приятелями украдкой с удовольствием потягивают отравленные.

Передай еще, просит красавчик Пий. Не глядя ни на меня, ни на Тимо. Тимо тоже смотрит мимо него. На следующий день я сижу с ними на скамейке возле «Эдеки».

А как именно надо курить, спрашиваю я.

Никак, отвечает рыжий Циглер, просто сиди и кури себе.

Так мы и сидим, киваем знакомым, которые выходят из супермаркета почти что с пустыми руками.

Ну, отоварились? Кричит Тимо, и мы все ржем.

И долго так сидеть?

Ночью мы с длинноносым Тимо встречаемся у пруда. И целуемся, и снова целуемся, и еще немного. И он рассказывает мне, что никогда не знал своих родителей: они рано умерли. А Курильщица часто грустит, хотя он и живет теперь с ней. У нее есть любимый шнур от старой лампы, и она любит его испробовать на длинноносом внуке. Он задирает свитер, и на спине его видна живопись и географические карты. На мое возмущение он отвечает, что полным ходом готовится сбежать. И он хлопает по рюкзаку, который принес с собой на пруд. Завтра суббота, первый день проверки, пошли со мной. Ты пойдешь? Я киваю. Я зайду за тобой, говорит он. Он встает и исчезает в темноте, я машу ему вслед.

Утром в субботу я требую от отца предоставить мне отгул. Время для самой себя. Мне есть чем заняться. У меня намечен поход в долину.

У предпринимателей не бывает отгулов, отвечает отец.

Сейчас же лето, да к тому же суббота!

Берти уже выхватывает списки у отца из руки, но отец забирает их обратно.

Липа же сотрудник месяца, она заслужила отгул.

Отец смотрит на мать. Та не встает и не отходит к мойке и не поворачивается к нам спиной. Она смотрит на него в ответ.

Всего два выходных, прошу я.

Я заглядываю отцу в глаза, опухшие и красные. Отец переводит взгляд с меня на мать и обратно, тяжело дышит и закрывает глаза. В кухне надолго становится тихо. Ладно, говорит он наконец, ты знаешь что делаешь.

Он отдает Берти списки и выходит прочь из кухни на двор. Берти машет бумагами у меня под носом: некогда болтать, надо план выполнять! У него вдруг становится исключительно взрослый и серьезный взгляд, он просматривает списки с видом специалиста. Он выходит на двор, пока я сижу за кухонным столом, бормочет себе под нос какие-то инвентарные номера и прочие важные вещи, и ему нельзя теперь мешать. Но мне сегодня все равно. Мать улыбается мне. Я улыбаюсь ей в ответ.

Двор выглядит совсем по-другому этим утром, после того, как уехал «мерседес». Мать на огороде за сенным сараем поливает картошку и морковь, зимой мы будем уплетать их за обе щеки, какой бы старой и сморщенной ни была у них кожура. Белый свет заливает долину, еще ничем не пахнет. Тихо, только ручей журчит.

Сегодня самый великий день в году. Длинноносый Тимо забирает меня у калитки, на спине у него — его приготовительный рюкзак. Мы пешком по тропинке поднимаемся на холмы к Виденер-Эк, проходим мимо шахты «Темная впадина», мимо горняцкого поселка, где окончили свои дни глубоко в горе шахтеры. У этой горы, рассказываю я Тимо, раньше было много глаз, и они горели зеленым и синим огнем. Глаза эти глядели внутрь горы, и горняки, что здесь работали в своих спецкуртках и с налобными фонариками, были важными людьми. Но нет больше в горе никаких глаз, оттого-то теперь стало важным наше предприятие.

После полудня мы приходим в Бад-Крозинген, где ярко светит солнце. Отсюда, говорит длинноносый Тимо, рукой подать до Зоны. Никогда я здесь раньше не бывала, теперь вот с Тимо в первый раз здесь. Жители оставили Бад-Крозингер много лет назад. Здесь остались одни вещи. Горы пустых бутылок и сушилки для белья поросли белыми цветами. Вот дерево. Вот дом. Табличка: «Курортный центр». Через стекло видны ванны. Стекло изнутри покрыто мхом. В глубоком бассейне стоит трехколесный велосипед. А это сауна, объясняет Тимо. Мы садимся на одну из замшелых скамеек.

На центральной площади перед нами появляется человек. Я наступил на улитку, говорит он, она, должно быть, ползла домой. Человек карабкается вниз с кучи всякого брошенного имущества, подходит к нам, совсем близко, облизывает губы. Вкусно, произносит он.

Он проходит дальше и делает нам знак следовать за ним. Длинноносый Тимо со своим детектором Холла заявляет, что это один из Мутантов из Зоны. Мне приходится тащить Тимо за собой. Перед церковью человек останавливается, оборачивается к нам и улыбается.

Мы разведываем Зону, сообщаю я.

Человек тихо, но долго смеется, и смех его как будто прилетел из-за угла или вырвался у него из живота или из-за спины. Я раньше был бегуном, говорит незнакомец, мне пришлось оставить там позади моего сына, он лежит под кроватью, отдыхает, есть он больше не захотел.

Человек приплясывает вокруг меня, целует мне руку, трогает мою куртку, снова встает на ступеньки церкви. Останьтесь хоть ненадолго. У него слезы наворачиваются на глаза.

Всего хорошего, отвечает Тимо и тащит меня прочь через площадь, так что я спотыкаюсь.

Вы еще не видели мой дом, кричит нам человек с лестницы.

Настоящий Мутант из Зоны, ворчит Тимо, толкая меня за угол. Он прислоняется к стене и складывает пальцы пистолетом, заглядывает за угол. Мужчина на паперти все еще говорит сам с собой о чем-то непонятном. Для таких случаев и нужен облучатель Раймонда, шепчет Тимо.

Уже в сумерках мы через Виденер-Эк возвращаемся в нашу долину и спускаемся с горы. Мы сидим в комнате Тимо, под нами слышится шарканье и шварканье стульев по кафельному полу в кухне, свист флейты. Я ложусь на спину и притягиваю к себе длинноносого Тимо, но он снова садится. Мы должны еще получше узнать друг друга, говорит он.

Куда уж лучше, мы же вместе совершили пробную вылазку.

Только если пара вместе уходит далеко, переселяется, тогда они готовы, отвечает он.

Я не могу никуда уйти.

Ты должна.

Я не могу оставить брата одного, говорю я. И отец с матерью у меня есть, но этого я лучше произносить вслух не буду. Тимо поднимает майку и показывает мне произведения искусства у него на спине. Я не могу, отвечаю я и целую его в плечо, хотя он собирался поцеловать меня в губы. Потом я выхожу из комнаты и спускаюсь по лестнице.

Иду темным полем и вдыхаю его запах. Одинокая каракатица простирает свое щупальце из пруда в небо.

На другое утро после моего отгула Берти является к завтраку в белой рубашке и при галстуке. Последний раз он так наряжался на похороны дедушки. Из кармана достает тетрадку и кладет на стол рядом с тарелкой.

Это что?

Ах, это, отвечает Берти, да так, ничего. И он убирает тетрадь обратно в карман. Обрубок руки довольно нелепо болтается в пустом рукаве.

Днем в «Раю», пока мы с отцом выгружаем товар, Берти вдруг пристает с вопросами к промасленному хозяину. Каков оборот в секторе стиральных машин? Цены на процессоры и платы нынче падают или растут? Остались ли у хозяина еще внутренности от русской ракеты «Союз 19»? Ответы записывает в тетрадь.

Инвентаризацию надо делать совсем по-другому, сообщает он, когда наш «мерседес» выезжает на улицу. Неэффективное планирование. Нет ничего проще, чем деятельность ассистента. Выявление резервов, составление инвентарного плана. В зеркало я вижу, как брат на заднем сиденье поправляет галстук, выпятив грудь вперед.

По приезде в подвале на стол выкладываются три сердечника. Лучшего качества, заявляет Берти. Величайший ассистентский рекорд! Отец уже отвинтил катушки, шурша кобальтовой фольгой. Берти тычет мне под нос новые списки. Нужно обладать талантом Специального! Нужна плановая работа!

Я включаю печи и открываю аквариум. Отец опускает на стеклянное дно первый сердечник. Берти является перед аквариумом со стеклянным цилиндром, полным небесно-голубой жидкости, а это вообще-то моя работа. Я вырываю у него цилиндр из рук и отпихиваю его от аквариума.

Вот твое занятие! Я втискиваю ему в руку сосновые иголки. Отвали! Берти пихает меня в ответ, тянет на себя колбу, синяя жидкость уже шипит на столе, а у меня щиплет в горле.

Эй! Кричит отец.

Пусти ты, говорю я Берти.

За ужином Берти отказывается от десерта и придвигает свой стул к очагу. Он что-то записывает в своей тетради, которую он большими буквами подписал: «Инвентаризация», а сзади отметил «Новая».

Ну все, хватит! Я встаю и выхватываю у него тетрадь из руки. Берти орет как оглашенный, прыгает вокруг меня, колотит меня по плечам и груди, мне приходится защищаться от него одной рукой. В это время я открываю тетрадь и читаю вслух отцу и матери: Холодильник. Робастный цвета антрацита. Инвентаризация из «Рая».

Я показываю матери и отцу таблицу с числами от одного до десяти. И карту: гора, лес и дом с забором, неловко раскрашенные цветными карандашами. Берти наконец перестает орать и стихает. И опускается на корточки перед огнем. Мне его тут же становится жаль, и я, по совету отца, отправляюсь в свою комнату. Пусть Берти думает, что меня наказали. На самом деле, это отца следует наказать, я так думаю.

Наутро Берти вдруг становится таким добрым и дружелюбным. Хорошо ли я спала? Судя по виду, отдохнула. Не подержать ли ему для меня дверь «мерседеса», а то я, чего доброго, зазеваюсь и уроню в лужу наши списки? По дороге в долину Визенталь он спрашивает отца, не объявить ли меня в этом месяце снова сотрудником месяца? Ну и пусть, что второй раз подряд. Я ведь лучшая Ассистентка.

Пока мы с отцом в «Раю» разгружаем багажник, Берти куда-то исчезает. Потом объявляется в секторе с газовыми плитами. Он стоит и пинает ногой стеклянную бутылку, и она крутится и отлетает в направлении сектора ванн. Берти шныряет дальше, не отрывая глаз от земли. Он сворачивает в сектор колесных дисков и является снова, когда мы с отцом поднимаемся в контору, и сверху я вижу, что он продолжает свои металлические наблюдения. Берти сидит в секторе кухонных приборов и кидает камешки в стекло духовки, разговаривает сам с собой и, наверное, опять начал говорить задом наперед, как тогда. Когда вернулся из больницы.

В кафе я предлагаю ему мой кофе с ликером, но Берти отказывается и, наоборот, придвигает ко мне свою чашку со словами «Кое-что для Ассистентки». Он-то сам, видите ли, всего лишь Специальный и совсем не важный. Да и вообще, чем он таким отличился? Ну, оставил руку в недрах машины. Без него предприятие ничего не стоит, уверяет отец. Ах, нет, отвечает Берти, он так, расходный материал, заменяемая деталь, а великие планы составляют другие.

Потом встает и просит его извинить. Шныряет между столами, повесив голову и даже не бросив на нас взгляда, лишь иногда смотрит на горы, которые обрамляют небо у нас над головой.

Наша профессия, говорит отец по дороге домой, означает много боли. Но мы должны переносить эту боль. Таков закон предпринимательства.

А мы не можем переселиться за Вогезы, а не в Новую Зеландию, спрашиваю я за ужином. Что! Вопит Берти и вскакивает. Он носится туда-сюда по кухне и хватает ртом воздух, как рыба. В Новой Зеландии лучшие пляжи, кричит он и жестикулирует единственной рукой.

За Вогезами они тоже есть, отвечаю я. И туда можно отправиться немедленно.

Отправиться немедленно? Берти смотрит на отца и смеется. Весной мы уедем в Новую Зеландию! С какой стати нам еще куда-то отправляться?

Сядь и ешь, командует отец. Берти садится и тычет ложкой в свой томатный суп.

В Новую Зеландию каждый из вас может взять с собой кого захочет, говорит отец. И ты тоже, обращается он ко мне. А до тех пор у каждого своя работа.

Я хочу ему сказать, что мне больше хочется пересечь Зону и попасть за Вогезы, чем в Новую Зеландию. Но отец не расположен к разговорам. А после ужина я всем говорю «Доброй ночи» и «Сладких снов» и ухожу в свою комнату.

Ночью в стекло стучат камешки. Под моим окном стоит длинноносый Тимо.

Пошли со мной, шепчет он. У него подготовительный рюкзак и налобный фонарь. Он поднимает свитер и светит лампой себе на ребра. Они покрыты новой живописью, которая затмевает всю предыдущую, это целая карта обоих полушарий.

У пруда я беру его за руку. А он опускает голову мне на колени. Решение принято: бежим вместе. Еще пару дней, прошу я. Мне надо собрать свой собственный приготовительный рюкзак.

Длинноносый Тимо глядит в черное небо. Потом встает и забрасывает за спину свой багаж.

Значит, встречаемся через три ночи у шахты «Темная впадина», он кладет мне руку на плечо. Потом уходит в поле и пропадает.

В поле теперь совсем тихо. Одна только каракатица указывает щупальцем в небо. Я решилась, я последую за длинноносым Тимо, и еще думаю, а ведь мы с ним так похожи, и мне становится внутри так здорово. А вон там дерево, а тут пруд. А из пруда торчит деревянная коряга.

Мне будет так не хватать нашей долины и этого пруда. И Берти. И матери и отца. Ну, да что там грустить. Нечего печалиться, я буду с длинноносым Тимо, и у нас есть будущее, оно нас ждет.

Утром в «Раю» отец разговаривает с хозяином на повышенных тонах. Хлопает дверью, и металлическая лестница гудит под его сапогами. Он садится в «мерседес» так, что машина ходит ходуном, и заводит мотор. И молча выруливает на улицу.

Этот из «Рая» утверждает, что не я определяю цены, возмущается отец. Мы в очередной раз отгрузили ему целый прицеп металла, а он называет это мелкой поставкой!

Будут ему крупные поставки! Отец намекнул хозяину «Рая», что будут новые знатные отгрузки, хозяин кивнул. Улыбнулся мне и Берти и сказал: есть ведь и другие предприятия, я только это имел в виду. И у него в каждой руке из-под паромасляной тряпки, как из шляпы фокусника, появляются два каких-то лакомства в пастельно-зеленой обертке — для меня и Берти. От нового конечного получателя товара, говорит он. Прошу, обращается он к отцу, указывая на лестницу в его контору, и отец следует за ним наверх.

Чего молчим, спрашиваю я отца, когда мы уже почти проехали Титизее. Отец, вцепившись в руль, не отрывается от дороги. Когда проезжаем Виденер-Эк, он произносит наконец: мы никогда больше не поедем в «Рай». Он паркует автомобиль, выходит и смотрит на долину, облокотившись на капот. Потом обходит машину и достает из багажника ружье. Он подходит к самому краю долины и — бабах! И еще раз — бабах! Бабах! Трижды отец стреляет в небо, грохот прокатывается по горным вершинам, спускается в долину и проваливается справа и слева в ущелья Шварцвальда.

Отец убирает ружье обратно в багажник и снова садится в машину. Едем дальше. Когда цены падают, говорит он, приходится изворачиваться. Надо осваивать новые рынки. Способность приспосабливаться — вот что! А в рабство к этому типу из «Рая» мы никогда не пойдем!

Уже в сумерках приезжаем домой. Относим вещи в подвал. У калитки стоит длинноносый Тимо и подзывает меня к забору. Не могу сейчас, говорю.

Готовишься? — спрашивает он.

Еще как, отвечаю.

Он протягивает мне записку — список того, что необходимо для Зоны.

Мне надо идти, говорю я, машу ему рукой и возвращаюсь домой.

Значит, через два дня, кричит он мне вслед.

Через два дня, подтверждаю я.

Складываю список вещей, необходимый для Зоны, и прячу в карман брюк.

Ночью подвожу баланс, свожу расходы с доходами. Я еще молодая, ночная смена для меня — пустяк. Голова работает, дел полно, а усталость — удел безработных. А предприятие должно уметь реагировать на потребности рынка. Еще раз, в последний, подведу баланс, оставлю им дела в порядке — матери, отцу и Берти. Предприятие требует жертв, личных жертв, и Берти тому лучший пример. А наш баланс ни в чем не позволяет что-то сэкономить. Единственный выход — еще увеличивать рабочее время.

На другое утро отец объявляет: планы меняются! Едем в Большой город. Он надевает свою официальную рубашку специально для Большого города, белую, со множеством пуговиц, на рукавах даже по две кряду. Нет! Берти протестует. Его можно понять: один день в Большом городе — это «Специальный день», но только не для Берти, потому что ему придется торчать в «мерседесе» и сторожить машину, пока мы с отцом будем говорить с человеком с большими возможностями. Это «Специальный день» для Ассистентки, день, когда пускают в ход инвентарные тетради, таблицы и финансовый баланс.

Беру больничный, заявляет Берти. Не выйдет, отвечает отец, отклоняется. Берти просто пытается уклониться от своих обязанностей при посещении Большого города, где ни на шаг нельзя отходить от автомобиля. В Большом городе воруют все подряд, а наш «мерседес» новозеландски-зеленый, неужели Берти хочет, чтобы у нас украли нашу машину?

Больничный, настаивает Берти. Недомогание. И он орет как резаный якобы от боли, сначала в кухне, потом наверх, в сторону второго этажа, где мать убирает кровати. А я говорю отцу: давай отложим поездку в Большой город. Но отец отвечает: нет, не пойдет. Больничный отклонен. И он толкает Берти к выходу.

Мы едем мимо Виденер-Эк, через долину Мюнстерталь, через Штауфен, выруливаем на автобан. Это автобан, говорит отец, обращаясь к Берти на заднем сиденье, когда мы разгоняемся по шоссе. Берти молчит. Замок доктора Фауста, говорит отец и кивает в окно. Сдвоенная грузовая фура, комментирует отец, пока мы медленно проезжаем мимо бесконечно длинного белого брезентового фургона.

Эти фуры — самое скучное на свете, ворчит Берти.

Уже виднеются высотные дома, съезжаем с автобана, заканчивается лес, проезжаем под мостами, слева река, за ней — поля, и все тянется наш Шварцвальд. Вокруг нас со всех сторон столько машин, что не видно дороги. Того и гляди столкнемся с другим автомобилем. Хороший день для Большого города, говорит отец, и он прав, небо сегодня очень синее, и настроение должно бы быть самое радужное, настоящее настроение-для-Большого-города.

Мы едем по улицам мимо каких-то лавок и магазинов, где окна заколочены досками. Парковка перед самым большим из магазинов пуста, а само здание стоит без окон. Мы переезжаем по мосту и двигаемся вдоль железной дороги по берегу реки. На площади перед вокзалом на расстеленных газетах лежат люди в спальных мешках. Я оборачиваюсь к Берти, когда мы проезжаем мимо черной башни из стекла. Берти насупился и обхватил себя своей единственной рукой.

На парковке перед белым зданием целиком из стекла с белыми жалюзи на окнах Берти спрашивает, нельзя ли ему тоже выйти из машины? Или поупражняться в вождении?

Пять метров туда и обратно, отвечает отец и отдает ему ключ от машины. Отец смотрит в зеркало, поправляет себе волосы, а мне воротник и заправляет мне прядь волос за ухо. Ну, говорит он.

И мы идем через стеклянные двери, которые сами собой перед нами раздвигаются. Отец здоровается, и женщина за письменным столом кивает куда-то назад, и мы проходим мимо рядов письменных столов в коридор, куда выходит множество дверей, и все с одной стороны, другая сторона вся стеклянная, а за ней — круглый сад, где растет, правда, одно-единственное дерево.

Мужчина в костюме сидит за робастным цвета антрацита. Рад видеть его снова, говорит отец, протягивает мужчине руку и при этом много раз кланяется. Как его дела, осведомляется отец, как дети, что в школе? Давно не виделись, а между тем почти друзья, можно сказать. Отец говорит в манере, принятой среди людей в костюмах в Большом городе, он мне сам это объяснял.

Превосходно, отвечает мужчина в костюме и кликает мышкой, у которой нет хвоста, зато она оставляет красное свечение на столе. Это красное свечение втягивает в свою орбиту миллионы и заставляет их, даже не касаясь их, вращаться вокруг Земли. Ну и? Мужчина в костюме смотрит на меня.

Вот, отвечаю я и выкладываю перед ним на стол мои записи с таблицами. Человек улыбается, блестя очками в золоченой оправе, очень тонкой, но золоченой.

Аккуратно? спрашивает он.

Аккуратно, отвечаю я.

От А до Я? Даты, затраты, прибыль? Подвижные экономические показатели?

Точно так.

Варианты прибыли?

Все подсчитано.

Человек снова улыбается. Привет маме, говорит он мне. Они вместе учились в школе, знаю ли я об этом? Это было давно. Тогда в маму все были влюблены, в том числе и он сам. И теперь еще, спрашиваю я. Мужчина смеется и бросает взгляд на отца. И вот они с отцом обсуждают ситуацию. Положение очень тяжелое, сообщает человек. Именно в таком положении важно хоть немного помочь друг другу, отвечает отец. Но отец ведь один, отвечает человек и барабанит пальцами по тетрадке, много ли он может в одиночку? Он-то сам находит наши идеи весьма убедительными. Особенно в нынешней ситуации. Но ты же знаешь, Эльмар, каково оно теперь, говорит человек и кликает мышкой. Есть еще одно другое предприятие, оно предложило схожую концепцию, только еще больше. Как раз вчера. Мужчина смеется. Поэтому обещать ничего не могу. Как Тереза?

Речь идет о совсем маленькой поддержке, отвечает отец.

Обещать ничего не могу, но шанс есть всегда, завтра совещание, шанс есть. Терезе хорошо там в горах? Она ведь никогда не собиралась жить в деревне.

Шанс, повторяет отец, наваливаясь грудью на стол собеседника, вы же знаете, моя модель ориентирована на будущее.

Именно, отвечает человек, будущее. Обещать ничего не буду, Эльмар.

И он опять улыбается мне. Передашь от меня привет маме? Что-нибудь придумаем. Знаю ли я, что они с мамой были друзьями? Даже близкими друзьями?

Мама — самая красивая на свете, отвечаю я. И самая умная.

Согласен, отвечает мужчина в костюме и смотрит на отца.

По дороге домой отец молчит. Молчим и мы с Берти. Мы останавливаемся у горы Шауинсланд, но я не бегу с Берти наперегонки на вершину стальной башни, я остаюсь с отцом. Он курит отравленную и говорит: он представит нашу концепцию завтра. Это добрая весть.

Возле Виденер-Эк на горном серпантине навстречу нам подпрыгивает под свою «Кукарачу» белая башня на колесах. Она проезжает мимо нас и скрывается в долине Мюнстерталь.

Откуда они всегда знают, что мы делаем, спрашивает Берти и стучит кулаком по спинке моего сиденья.

Случай, отвечает отец. Кёберляйны полные дураки, все проблемы решают при помощи динамита. Если что-то не получается, сразу динамит. Бабах, и готово! Никогда еще не было на свете такого грубого, топорного предприятия, как у Кёберляйнов. Грубо работают, ни малейшей утонченности.

Что значит утонченность, спрашивает Берти.

Утонченность означает, что и без динамита можно добывать самые крупные сердечники.

На следующее утро отец долго говорит по телефону в коридоре и повторяет одно и то же: да, понимаю, да.

На кухне он улыбается и сообщает нам: только после выходных.

Всю субботу отец и мать громко разговаривают за закрытой дверью. Мы с Берти моем «мерседес», я составляю каталог холодильников в нашем сарае, бывшей скотобойне. Берти на дворе изображает нищего: он расстелил четыре газеты и улегся на них в спальном мешке.

На втором этаже хлопают двери, мать уходит в ванную, отец спускается в подвал, оттуда слышится стук. Вечером в доме царит молчание, молчит отец, молчит мать, молчим и мы. Мы семья, мы предприятие, молчим все вместе, все вместе, это самое ценное.

И как мне теперь собирать мой рюкзак?

Берти спрашивает: а почему наш дом принадлежит тому человеку?

Наш дом не принадлежит тому человеку, отвечаю я, у него просто хранятся документы на наш дом.

А почему их нельзя хранить у себя, не унимается Берти, у нас что, ненадежно?

Ты же знаешь, как скверно ведут себя Кёберляйны, как они любят пользоваться динамитом. Представь, что они захотят захватить наш дом, потому что им покажется, что у нас тут есть источник сырья?

А тот человек, он построит нам новый дом, если Кёберляйны его взорвут?

Имущество, объясняю я, по большей части вообще нематериально, это просто мысли. И если тот человек думает за нас эти мысли, тогда вообще все равно, что случится с нашим домом в реальности.

Значит, в борьбе против Кёберляйнов тот человек на нашей стороне?

Тот человек, отвечаю я, — гарант успеха нашего предприятия.

А если он захочет оставить наши документы себе?

Не захочет, отвечаю я, это обеспечено успехом нашей ежедневной работы.

Значит, все зависит от нашей ежедневной успешной работы?

А успех, в свою очередь, зависит от нас самих. Это круговорот успеха, и мы нашей работой поддерживаем этот круговорот в действии.

В воскресенье я бросаю камешки в окно длинноносого Тимо, и у него в комнате он спрашивает, отчего я не пришла к шахте? Приготовления идут труднее, чем я думала, отвечаю я. Приходится много всего продумать, например в каких ботинках я пойду.

В надежных, отвечает длинноносый Тимо.

А что нам делать без излучателя Раймонда?

У нас есть детектор Холла, говорит Тимо.

Мы не можем идти в Зону без излучателя Раймонда, говорю я. Там же эти, Мутанты.

Пора выдвигаться, настаивает Тимо.

Не так-то это просто, отвечаю я.

Просто, говорит он, совсем просто.

Ты не понимаешь, я же Ассистентка, я лучше разбираюсь в планировании, а ты безработный.

Надо просто свалить, и все. И он хочет меня поцеловать. Я отвечаю ему на поцелуй, но мне совсем не хочется его целовать, я его отталкиваю.

Безработность — это на самом деле болезнь, говорю я. Из-за нее и начинает казаться, что все в жизни просто.

Длинноносый Тимо вытягивает из-под кровати рюкзак и достает из него книгу, открывает ее и протягивает мне. Но я не хочу туда смотреть. Я встаю. Мне пора домой.

Я подожду еще немного, говорит Тимо. Я выхожу из комнаты. Значит, до завтра, произносит он мне вслед. Или до послезавтра. Но я не отвечаю. И не машу ему на прощание рукой. Я прохожу мимо кухни и ее вздохов, выхожу на двор, иду полем, мимо пруда. Длинноносый не имеет никакого понятия, каково жить на свете. Как можно быть таким безработным вообще!

Утро понедельника. Возьми меня сегодня с собой, я тебе пригожусь. Но отец качает головой и гладит меня по щеке. Он уезжает один, а я машу ему вслед нашими списками. Может, около Виденер-Эк он передумает и вернется за мной. Я усаживаюсь в саду под грушей за сараем и представляю, как отцу предстоит сегодня разговаривать свои деловые разговоры. Налог с оборота, скажет отец, свести расходы и доходы. Затраты на производство, дополнительные налоги, предоплата. Я представляю, как он говорит все это человеку с большими возможностями. И я выдвигаю всесокрушающие убедительные доводы, и теперь я заслужила дополнительную порцию кофе с ликером.

Отец возвращается, когда горные вершины уже становятся розовыми и бирюзовыми. У «мерседеса» такой вид, будто он трое суток мчался по автобану среди сдвоенных грузовых фур. Отец держится за виски и еле-еле проходит через двор. Не улыбается в нашу сторону. Матери адресован один поцелуй, но никакого ценного подарка. Отец без ужина поднимается к себе наверх.

У папы болит голова, объясняет мать за ужином. Едим молча. Берти потирает свой обрубок. Сегодня ночью ему снова будут мерещиться птицы и мучить фантомные боли.

Наутро я, дождавшись, когда Берти выйдет из кухни, требую у отца устроить самый великий «Специальный день».

А что такое самый великий «Специальный день», по-твоему, спрашивает отец.

Космическая электростанция, отвечаю я, наш новый великий маршрут.

Нет, отец качает головой, нельзя, слишком опасно.

Но это же лучшая возможность!

Там все залито водой, отвечает отец, вода в озере светится зеленым светом, до того она ядовита. И вообще, все в аварийном состоянии, того гляди рухнет.

Но там, на космической электростанции, настаиваю я, там нас ждет великая «звонкая монета». Предприятие должно уметь рисковать. Отец закрывает глаза, потом смотрит через окно в долину.

Может быть, нам с Берти поехать самим, предлагаю я.

Отец думает над моим предложением весь день, потом наконец выдает официальное заявление: величайшая прибыль всех времен! Последнее усилие перед исходом в Новую Зеландию!

И он смотрит при этом на Берти.

Космическая электростанция, кричит Берти в экстазе, прижимая руку к груди.

И мы выезжаем на подвиги, хотя в долине уже вечереет. И Берти разрешается впервые сидеть впереди. Я успела между тем собрать мой приготовительный рюкзак, все по списку, что необходимо для пересечения Зоны. Сбегала к длинноносому Тимо и договорилась, что мы с ним выдвигаемся через три дня.

Как я буду скучать, как мне будет не хватать Виденер-Эк, наших долин и ручьев. Как здорово теперь ехать мимо Мюнстерталь, Штауфена, замка доктора Фауста, по автобану, где нас обгоняют с грохотом фуры. Над Вогезами на горизонте уже небо горит розовым, переливается в лиловое, потом в оранжевое и гаснет за вершинами. И вырастают перед нами два вулкана космической электростанции. В зеркало заднего вида я вижу в темноте, как с самого автобана за нами следуют два огня. Кто бы это мог быть? Мы между тем уже въезжаем в ворота.

Паркуемся перед ангаром 3. Отец ведет нас в здание. У нас еще никогда не было такого «Специального дня», говорит Берти. Отец останавливает его и заходит в ангар с молибденовым трескучим ящиком в руках, потом оглядывается, выдыхает и кивает нам.

Теперь не поскользнуться бы на влажном полу, здесь везде капает, везде сырость. Мы пересекаем множество коридоров и проходов. Отец зажигает голубоватый светильник, и мы можем все осмотреть. Под огромным куполом, под сводом которого отдается каждое слово, луна светит в дырку в крыше купола, вода мерцает и отбрасывает блики на стены. Перед нами озеро. Посередине — бетонный куб.

Берти плавает, как рыбка, даром что однорукий. В воде он становится юрким, как червячок.

Инструктаж по погружению, заявляет Берти, стоя на берегу озера.

Максимальная физическая производительность, говорит отец и показывает, как задерживать дыхание. Берти включает водоустойчивый налобный фонарь и намеренно светит нам в глаза, чтобы никто не увидел, как ему страшно погружаться в незнакомое озеро брошенной электростанции.

У Специального сегодня великий день, говорю я. Самый великий из тех, что он до сих пор переживал.

Будь осторожен, напоминает отец.

Перед вами стоит всезнающий пловец всех самых темных озер Западного полушария, заявляет Берти.

Все равно будь осторожен, настаивает отец.

Берти уже по пояс в воде, вдыхает глубоко, и вот уже он ушел под воду, только тихий всплеск. Темная вода освещается изнутри, мерцает зеленоватым цветом. Силуэт Берти движется в зеленоватой жидкости, как в стекле, купол освещается новыми бликами в виде цветов и теней. Берти, как водяная змейка, свивается всем телом и продвигается вперед, и в этот момент он — повелитель амазонской мангровой ночи.

Жарко здесь, приходится расстегнуть куртку. Берти подплывает к середине озера, выныривает у самой стены бетонного строения и исчезает в его недрах через узкий черный вход. Остаемся в темноте. Молчим. Время ожидания — время для собственных мыслей. Я, например, думаю о том, что Берти уже проник в самое сердце бетонной колоды, сейчас вылезет из воды, вынет из рюкзака приемник сигнала, и мы сможем понять каждое слово, сказанное Вселенной. Сейчас он даже сможет найти источник этих слов, которые долетели до нашей Земли давным-давно, когда нас еще не было на свете, задолго до нас. Мы услышим мысли звезд ясно и четко здесь, на берегу озера. Отец включает свою черную коробочку. Должно быть, у Берти там внутри стоит ужасный стук и гулко отдается от стен строения. А ведь он, наверное, изменится после этого своего поступка, а? Когда он вернется и выйдет на берег, он по-прежнему будет моим братом?

Самое время для рождения планет. Пора для великого взрыва. Что ж так долго, нервничает отец и ходит туда и сюда по берегу. Берти добрался до первозданности, до первого мига творения, говорю я. Ему пора вернуться, но от момента зарождения Вселенной так трудно оторваться.

Озеро неподвижно. Луна снова плавает на поверхности воды. Но вот, наконец, снова зеленоватое стеклянное свечение, и змееобразные движения однорукого тельца под водой. Это космический корабль возвращается из путешествия к исходной точке истории. Тени пляшут по стенам купола, снова всплеск, над водой появляется голова с прилипшими волосами и единственная рука высоко поднимает серебряный стержень.

Там такие сокровища, сообщает Берти, тяжело дыша на берегу. На целую неделю специальной работы. Каждый день понемногу, отвечает отец, каждый день новая прибыль! Берти протягивает мне рюкзак, я его забираю. Это все тот же наш Берти. На тебе полотенце, и на тебе аплодисменты.

Наше будущее теперь обеспечено, я могу со спокойной совестью отвалить, и мы возвращаемся сегодня на нашем «мерседесе», как астронавты из космоса на Землю. Отец обнимает нас и говорит: это был великий день. В отцовских руках под луной красиво блестит серебряный стержень.

Там наверху существуют цивилизации гораздо умнее нашей, рассказывает отец в «мерседесе». Это знание не должно попасть в дурные руки. Это совершенно секретно. И не к добру тут у ворот в свете фар мелькают чьи-то тени. Кто-то стоит на обочине дороги под деревьями и ждет. И какая-то башня чернеет, которой тут раньше не было. Но, впрочем, это просто у страха глаза велики, это от великой радости сразу же начинаешь чего-то тоскливо бояться. Так можно и радость любую порушить.

Сумерки. Мы все еще сидим в подвале. Отец кладет перед нами на стол серебряный стержень. Там все мысли Вселенной, спрашивает Берти.

Представьте себе Вселенную, отвечает отец, как будто это слой пены в ванне, только без ванны. Великий первобытный взрыв породил эту пену, и теперь там высоко каждую секунду взрываются и рождаются тысячи звезд, и то же самое происходит и внутри этого стержня, только среди атомов.

И нам ничего не будет от этих взрывов, спрашивает Берти, и лицо у него становится такое, какое бывает, когда он не хочет оставаться один ночью в своей комнате.

Да ты хоть представляешь, какой он крошечный, этот атом, ты, дурачок, спрашиваю я.

Эти взрывы можно усилить, отвечает отец, и даже запереть внутри бомбы страшной разрушительной силы.

А мы построим такую бомбу, спрашивает Берти.

Мы предприниматели, напоминает отец, а не правительство одного из этих так называемых бандитских государств, представляющих для всех опасность.

Отец достает из шкафа серебристый кофр и открывает его, внутри кофр выстлан пенопластом. Отец укладывает туда нашу находку и запирает на замок.

На другое утро отец сумел продать новый товар по лучшей цене, поэтому мать надевает свое синее георгиновое платье, сегодня на обед спагетти с лангустами. Отец целует мать в губы и называет своим самым большим сокровищем. Мать, однако, отворачивается, и отец объясняет ей, что на космической электростанции нет больше никакой опасности, там не действует больше ни один механизм. А у нас, в конце концов, есть измерительные приборы. Итак, мы отправляемся в Большой город, в ресторан «Новая Зеландия», который на самом деле зовется «Редвицхаус», едем, даже несмотря на то что мать не в настроении.

Лангусты свежие, интересуется Берти у господина официанта, который провожает нас к столику в углу зала. Стол уже накрыт, приборы блещут, бокалы сверкают, никогда таких не видела.

Нам каждое утро доставляют свежих, отчитывается официант.

Лангусты надо есть совсем свежими, сообщает Берти.

Мать молча и безо всякого восторга ковыряет вилкой лангуста на тарелке, а отец заказывает панна-котту с бананами.

Панна-котта что, невкусная, удивляется Берти, когда мать сразу отказывается от своей порции. Брат пробует десерт и кривится. Отец смеется.

Лучшее из лучших, говорит отец и доедает панна-котту из тарелки Берти. Тебе как, спрашивает он меня.

Вкуснее вкусного, отвечаю я и доедаю свою порцию.

Мать молчит всю дорогу домой. Берти приходит на кухню с огромной сумкой, которую едва волочит. Это он собрал для Новой Зеландии: зимнюю одежду, летний гардероб, но главное — набор необходимых вещей. Гамак, прибор для ловли золотых жуков. Берти называет жуков «вибрирующий гудящий приборчик в траве», взвешивает их на ладони, прикладывает к щеке и отпускает в небо, жуки урчат и улетают.

Мы долго еще сидим за столом, над нами качается лампа, как будто мы плывем на корабле в Новую Зеландию. Отец рассказывает нашу любимую историю: как мы появились на свет, как отец и мать были счастливы, потому что долго ждали нас. И теперь отец и мать снова близки, сидят рядом, держатся за руки. Мать обнимает Берти и гладит его по волосам. И целует его в макушку.

Ночью я пишу родителям и Берти официальное письмо. Я буду скучать, а они будут приезжать ко мне в гости в маленький деревянный дом за Вогезами, среди полей и лесов. И если им там, за Вогезами, понравится, то пусть вообще остаются у меня. Убираю письмо в ящик стола. Инвентарные тетрадки заворачиваю в алюминиевую фольгу и прячу туда же, для Берти. Пусть вспоминает меня добрым словом. Через два дня я все это выну из ящика и оставлю для них на кухонном столе.

Взрывы слышны, уже когда мы на другую ночь переезжаем через Рейн. Грохочет так, как будто Вогезы рушатся. Но на самом деле все гораздо хуже. Это мне подсказывает мое профессиональное чутье: дело дрянь. И когда мы въезжаем через перекошенные ворота, когда перед нами в темноте вырастают тени двух рукотворных вулканов, у меня внутри все сжимается, я нутром чую: быть беде. Как раз там впереди планета сотрясается от взрывов, там сверкают вспышки и встают огромные тени, вырастают одна над другой, как деды возвышаются над внуками. И вот пожалуйста, вот уже и в свете фар нашего «мерседеса» возникает эта белая на четырех колесах башня, торчит, как скала.

Отец паркует машину за деревьями, мы выходим и, прячась за кустами, двигаемся по направлению к трем фигурам. Они стоят группой, и один другому светит в лицо карманным фонарем. У всех троих — очки, как у летчиков. Уже пошло дело, слышится голос одного из троих. А другой спрашивает: что, долбанем еще раз?

Совсем сдурели?! Это орет Кёберляйн-отец, подходя к троим сбоку и отвешивая одному из них звонкий подзатыльник.

Приходится взрывать, иначе не пробраться, отвечает один из сыновей.

Простите, господин Кёберляйн, подает голос тот, кому досталась оплеуха, и голос у него и вправду звучит виновато.

Пошли, приказывает старший Кёберляйн, надо найти проход. От вас один хаос и никакого толку.

Они никогда не найдут единственного настоящего прохода, шепчет Берти.

Четыре фигуры с фонарями и с ними два Кёберляйна ныряют в черную дыру в стене ангара 3 нашей великой электростанции.

Во вселенной воцаряется тишина.

Взорвать бы их вместе с их башней, произносит Берти.

У нас связаны руки, отвечает отец и ложится в кустах на живот. Когда-нибудь и Кёберляйны сдадутся, откликается Берти и опускается на землю рядом с отцом. Они весь ангар порушат своим динамитом, их самих же там и завалит.

Лежим, ждем. Небо уже светлеет, птицы просыпаются, а Кёберляйны куда-то пропали. В ангаре что-то стучит и хлопает, еще раз один взрыв сотрясает весь мир, но совсем не так, как прежде, и вспышек больше не видно, и тени не вырастают над нами. Самым мудрым решением было бы обождать несколько дней, говорит отец. Кёберляйнов надолго не хватит, скоро выдохнутся, обломают на этой электростанции все свои зубы. И вот тогда вернемся мы и настанет день великого погружения для Специального.

Давайте еще немного подождем, уговариваю я.

Идиоты, выкрикивает Берти в сторону электростанции.

Нечего ждать, поехали, отвечает отец и встает.

Ни за что, кричит Берти. И вот он уже вскочил и исчез в кустах, только ветки захрустели. Один прыжок, и он уже у входа в ангар, исчез в дыре, тишина.

Недобрый знак, замечает отец, оставайся здесь. И следует за Берти. Но разве я могу бросить своих! Никогда! И я, вытянув вперед руки, продираюсь сквозь кусты, а они шлепают меня ветками по щекам.

В ангаре полный хаос. Отец обшаривает светом фонаря стены. Динамит Кёберляйнов разнес все в клочья. Обломки, куски, как выбитые зубы, валяются на земле. Берти! Отец зовет брата. Из разорванной трубы выстреливает струя пара, мы еле успеваем отскочить в сторону. Глухой гул из глубины, из-под обломков. Вода достает до щиколотки. Следую за отцом. Ноги мокрые, холодно. Из глубочайших подвалов истории в нос ударяет вонь. Эй, я не крыса, нечего меня травить!

Отец проводит меня через узкий проход, мы наклоняемся, пролезая под трубами, или перешагиваем через них. Со всех сторон какие-то голубоватые вспышки.

И тут снова содрогается вселенная от взрыва. Перерыв у Кёберляйнов закончился, снова взрывают, а мы попали в ловушку. Меня отшвыривает и прибивает к полу взрывной волной, левое колено мне прижигает раскаленный, как из печи, бетон. Отец хватает меня за руку и вздергивает снова на ноги. Лицо у него — зубы, борода, глаза — засыпано чем-то белым. Он рывком, едва не оставив меня без руки, тащит за собой. Я спотыкаюсь следом. Голоса со всех сторон, громче, громче, тени прыгают по потолку и стенам. Огромный купол из бетона, как цирк шапито, наполовину уже обвалился, и за ним черное небо и миллионы звезд, как песчинки.

Сейчас я его, орет кто-то. И другие голоса подхватывают, орут и визжат. Вдруг снова тишина, и отец четко командует мне: ложись! И всем своим весом, всем телом приминает меня к земле. И небо над нами взрывается миллионами цветов, теней, гор, океанов, пенными разливами, и замирает на мгновение, как в рассказах барона Мюнхгаузена, как праздничный фейерверк. И я вижу озеро, из него выныривает гладкая мокрая голова и снова скрывается под водой. Потом меня как будто разрывает изнутри, как будто у меня в животе взорвался воздушный шар, грохот в голове, барабанные перепонки почти лопаются. Все переворачивается, земля оказывается вверху, на меня что-то наваливается. Все. Темнота.

Я вижу сон, волшебный сон: я и длинноносый Тимо внутри книги. Зеленая долина за Вогезами, лес и наша деревянная хижина, перед ней — длинноносый Тимо в медвежьей шкуре, держит меня на руках. Из трубы идет дымок, топится камин. И «Золтар» здесь, предсказатель королей, а сразу за домом начинается берег моря. Тимо лежит рядом со мной и сыплет мне на голый живот песок тонкой струйкой. Мама прислонилась к пальме и улыбается нам. Берти ловит золотых жуков, на обеих руках у него надувные нарукавники для плавания. Отец наклоняется ко мне и повторяет: ты остаешься здесь! Конечно, я остаюсь здесь, куда же я отсюда!

Океан синий, теплая вода щекочет пальцы. Но все это сон, этого не может быть. Я снова что-то слышу, музыку какую-то, значит, это все сон. Опять у меня над головой бетонный купол, только теперь с громадными пробоинами, с голой арматурой, дым ест глаза. Теперь я могу встать, меня больше никто не придавливает к земле. Делаю несколько шагов. Когда в голове шумит, а в ушах играет музыка, идти легко. Все вокруг какое-то ватное.

Останавливаюсь на берегу зеленого озера. Только никакого озера больше нет. Голое дно, валяются синие пластиковые бочки и битый кирпич. А там впереди, где раньше посередине озера стоял бетонный блок, Бертин центр мироздания, куда он один умел добраться вплавь, куча бетонных плит, черный кратер, из него вырывается огонь, и черный дым столбом уходит в небо, где уже и звезд не видно.

Ни звука. Что происходит? Это кто там? Отец, что ли, разгребает завалы мусора? На другом берегу четыре фигуры стоят группой, три высоких, похожих друг на друга, мне знакомых, и одна пониже, с мокрой головой, которая блестит в свете пламени. Блестит как зеркало, так что другие в ней отражаются, и отражения похожи на пляшущих маленьких осьминогов.

Дно озера скользкое, ноги разъезжаются, не слушаются, как будто не мои. Но как же сияет Берти, когда я добираюсь до него и отца. Смеется, говорит что-то. Я ничего не слышу, только вижу, как он шевелит губами. А уютно он тут устроился, среди бетонных обломков, как в кроватке. Он протягивает что-то сверкающее. Серебряный стержень.

Отец оборачивается ко мне. Я вижу совсем близко его лицо. От серы и аммиака щиплет горло, слова отца долетают глухими ударами издалека. Он наклоняется к Берти и отбрасывает куски бетона и стальную арматуру. Берти, наш Специальный, держит вытянутой рукой свой бесценный трофей, триумф предпринимательства. Быть ему очередным сотрудником месяца, а то и всего года. Четыре придурка с того берега в жизни не видали такого исключительного Специального. Что там их башня, что их динамит! Лузеры! Настоящее предпринимательство идет от сердца! И требует мужества! Видимо, до них это только что дошло. Пусть валят отсюда через дыру в стене и топают в темноте к своей белой башне!

Без сильных людей, обращаюсь я к Берти, и мои слова гулко отдаются у меня в голове, без знатоков и специалистов никакого дела не бывает. Берти победоносно держит в руке серебряный стержень, сокровище вселенной. Берти — пример для всех последующих поколений предпринимателей. Отец тянет меня за руку вниз, я опускаюсь на корточки. Он только что отодвинул последнюю бетонную плиту, которая накрывала Берти до пояса. И теперь отец мне объясняет: надо взять его рубашку и укутать Берти ноги, пока он сам, отец, поднимает туловище брата от пола. Ноги, вернее то, что от них осталось: две обгорелые закругленные культи, черные от копоти, как будто отполированные огнем. С запахом сандалового дерева.

Нам с Берти запрещено в одиночку ходить в обойно-коверный город. Его жители, говорит отец, сами строят свои жилища и устанавливают свои правила, им никакой другой закон не писан. Они живут в домах, сколоченных из досок, дверей шкафов, вместо окон вставляют автомобильные стекла. Отец вообще не собирался туда с нами идти. Ему бы остаться дома, сказал он, устал он. И вот теперь он сидит на переднем пассажирском месте, тупо уставившись в стекло. Мать не сказала отцу ни слова, ни по дороге, ни дома, пока собирала большую сумку. В эту сумку она уложила Бертины подушки с медвежатами, его пижаму с космическим рисунком, зубную щетку, будильник, который когда-то, по легенде, принадлежал Человеку-пауку. Она положила туда и иллюстрированную книгу Берти о каком-то острове, с вулканом на обложке, возле которого корабль будущего ждет посетителей. И, разумеется, Бертину большую карту мира.

Теперь мать ведет «мерседес», и машина въезжает в деревянные ворота, сплошь увешанные и выстеленные коврами, и вот уже со всех сторон к автомобилю липнут безработные. Хлопают по капоту, льнут лицами к стеклам, оставляя следы и разводы. Матери приходится притормозить и пропустить корову, которая переходит улицу в толпе. Заберите отсюда вашу корову, кричит отец, но стекло не опускает.

Проезжаем группу музыкантов, они играют на скрипке и трубе и других инструментах, у моего окна оказывается человек с совершенно черными зубами и показывает мне свои фигурки, вырезанные из дерева. В носу — сладковатый запах, такой бывает, когда мы с отцом по осени в саду за домом сжигаем оплетку от кабеля, отчего в небо поднимается черный дым. Откуда-то слышно свиное хрюканье, и опять безработные с волосами, похожими на червяков, хлопают по капоту и стеклам. И повсюду ковры висят на стенах. Клетка с дятлом, кто-то сидит перед строением из досок и автомобильных стекол, на которых еще даже дворники остались, не удивлюсь, если работают. Перед лавкой сидит человек, посасывает какой-то шланг и выдыхает белый дым и смотрит мне прямо в глаза. Никогда еще «мерседес» не тащился так медленно. Но нельзя же просто передавить этих людей, сколько бы они ни загромождали дорогу своими коровами, тарелками и горшками, спаржей и еловыми ветками.

Наконец, мать повернула в переулок, где было слишком темно и пусто. Со всех сторон поблескивает жесть, сушится на веревках белье, и когда я выхожу из машины, я задеваю его головой. Под ногами чавкает, сыро, вдоль стены дома бежит ручей. Жители обойно-коверного города навострились по части канализации и систематической очистки улиц. Я запираю двери машины. В переулке холодно и темно.

Не поможем ли мы какой-нибудь малостью, обращается к нам с виду умирающий человечек с абрикосового цвета кожей с темными пятнами. У нас ничего нет, отвечает отец. Человек одним прыжком загораживает отцу дорогу, поднимает одну руку, а другой отвязывает платок на поясе. Может быть, совсем какую-нибудь малость, повторяет он, падает на колени в чавкающую лужу, пожалуйста. И под платком у него оказывается котенок, еще розовый и безволосый. Котенок один раз мяукает.

У нас ничего нет, повторяет отец и отталкивает человека. Тот не может удержаться, опирается рукой в грязь, потом опрокидывается на бок, котенок выкатывается из другой его руки, мяукает и перебирает розовыми лапками, выкарабкивается из лужи и залезает снова за пазуху к человеку. Отец между тем за руку тащит меня через дверь из гофрированной жести во двор, я слышу, как позади меня котенок третий раз мяукает, дверь закрывается, над головой у меня оказывается еще больше стираных простыней и голубое небо.

Палата Берти напоминает Тихий океан, так она залита голубым светом, который струится через синюю занавеску на окне. Берти лежит в кровати, кровать плавает в морской синеве, заполняющей всю комнату до потолка. Снаружи доносится только приглушенный плеск волн — это шумят базарные ряды и рыночные улицы обойно-коверного города, как будто это пляж в Новой Зеландии с пальмами и легким ветром, и Берти что-то тихо напевает, как напевают только после обеда, лежа в кровати и качаясь на волнах Тихого океана. Берти уже в Новой Зеландии, здороваться с ним нет смысла, он уже нас не слышит, он уже там, поэтому я просто глажу его по руке, а мать кладет ладонь ему на лоб, чтобы убрать назад волосы. Но они, легкие, как перышко, падают снова на лоб. Отец же говорит: я с ним после поздороваюсь. И он встает у окна и смотрит на улицу через голубую занавеску, на крыши лачуг, что расползаются во все стороны. Потом садится на стул и нервно качает ногой, он сегодня весь день так качает ногой.

Я вижу, Берти улыбается, не открывая глаз. Послеобеденный отдых на пляже его расслабляет, ему хорошо. Мать гладит Берти по щеке и просит меня принести воды.

Я принесу, откликается отец, вскакивает и убегает за дверь. Он возвращается с пластиковой бутылкой и подходит к Берти, не глядя на него. Мать забирает бутылку и капает себе в ладонь, потом смачивает Берти губы, сухие, как хлебная корка. Отец снова отходит к окну и садится на стул, переводит взгляд с окна на одеяло, смотрит на занавеску, наружу. И вновь то и дело болтает ногой.

В новозеландской палате у Берти есть стена из мелких-премелких камушков, они тихо позвякивают клик-клак, и я думаю, это единственная каменная стена во всем обойно-коверном городе. И как ладно они пригнаны один к другому, тонкая работа, такую следует ценить, такая работа требует уйму времени. Когда отец и мать в коридоре разговаривают с врачом, я сижу в изголовье Бертиного новозеландского ложа и разглядываю каждый камешек. Отец, помнится, рассказывал, что в этом мире все имеется в определенном количестве, и наша работа тому лучшее доказательство, и вот эти осколочки привезли сюда откуда-то издалека, бог знает откуда, сложили вместе, чтобы теперь они радовали моего брата. Сложили в необыкновенном, высшем порядке, душу в это вложили, и мне думается, что Берти у этой стены снится, наверное, городок Ротвайль[10], там когда-то стоял огромный замок, теперь его стены поросли плющом, корни растений, как змеи, обвивают старую кладку, в стенах не хватает камней, воет ветер, и маленькие пестрые птички, вроде колибри, свили гнезда. И кто знает, какой он — Шварцвальд, по которому путешествует Берти, и какие города он встречает, города, где прежде цвели сады, где жил так называемый Алеманн[11], у которого сады были полны прекрасных женщин, но потом пришли так называемые рыцари, и пришлось стрелять, и остались от городов одни руины. Но у Алеманна было много статуй и бюстов, и осталось много осколков, камешков, и рыцари сложили их в большие ящики и отвезли в другие города, и жители этих городов ликовали и стали ходить в музеи, потому что музеи — это места для изумления и познания мира. И все это, и больше того, еще и огромные звери с кожей ящерицы, например, и образцы вулканических пород. Или вот человек с молотом и складной линейкой, что возводит церковь в городе Хёлленталь. Или специалист по изготовлению разноцветных окон из цветных стекол, особенно из таких красивых — зеленого и синего. И кто-нибудь из них, прогуливаясь там наверху по строительным лесам, провел, наверное, рукой по гладкому камню, и мысли его, несмотря на голод и нужду, были с богом, как теперь мысли Курильщицы, и эта гладкая стена будет стоять теперь во веки веков, но из-под пальцев зодчего, должно быть, и выскользнул один камешек, который спустя столетия и попал сюда, в новозеландскую палату моего брата, и был вмонтирован в самую красивую стену, какую только приходилось мне и Берти видеть.

Берти, такой тихий, лежит в своей новозеландской кровати. И мне вдруг становится так грустно. Вот стоит сегодня здесь эта стена из камешков, и мы с Берти можем на нее смотреть. И у меня внутри поднимаются самые прекрасные и сердечные чувства, но заодно что-то там такое есть, какая-то слабость, грусть, отчего горло перехватывает. Наверное, думается мне, от великой красоты, что слагалась веками, всегда становится грустно. Вот бы Берти проснулся, сходили бы вдвоем погулять в обойно-ковровый город, и он бы мне сказал: я видел во сне маленькие городки, но теперь я проснулся, и мы снова можем приниматься за работу. И мама обнимет меня и Берти. И отец скажет: сегодня отдыхаем, а завтра «Специальный день». А Берти с этого момента — сотрудник года!

Но когда мать и отец возвращаются, становится ясно, что Берти остается, а мы уезжаем без него. Вечером за ужином молчание. Каждый думает о своем под кухонным абажуром. Иногда необходимо вот так посидеть в тишине и подумать, говорит мать. Потом меня отправляют спать, потому что отцу и матери нужно еще что-то обсудить. Я поднимаюсь наверх, грохоча дверьми в мою комнату и в ванную. Сажусь на лестницу. Ни слова не разобрать, что они там говорят, только шепот.

На другое утро отец принужден остаться в постели. Голова болит особенно сильно, сообщает мать. За дверью спальни я слышу ее шепот и стон отца. И кто-то плачет. Это отец плакал, объясняет мать, ему сейчас тяжело и грустно. И от этой грусти он немного устал.

И на следующий день отец не встает с постели. А у меня целый день свободен. Теперь можем наконец свалить, напоминает мне длинноносый Тимо у пруда.

Не могу сейчас, отвечаю, надо дождаться, когда брат вернется.

Но пора уходить, настаивает Тимо, скоро зима, к тому времени у нас должен быть уже дом за Вогезами.

Не могу, отвечаю, жду брата.

Длинноносый Тимо глядит на меня, потом встает и бросает в поле полную горсть земли. Ты просто не хочешь идти со мной, говорит Тимо, и мрачнеет и смотрит на меня злобно. Поворачивается и уходит в поле. Я бы окликнула его, я бы побежала за ним, но не окликаю и только смотрю ему вслед, пока он не скрывается в кустарнике.

Несколько дней я жду его и сижу на скамейке возле «Эдеки», он не приходит. Сердится. И долго еще будет сердиться.

А отец все не встает, не выходит из своей комнаты, его мучают головные боли и ни на минуту не отпускают. Не выходит к столу, хотя мать готовит свою лучшую лазанью. Иногда он медленно передвигается по дому, подолгу останавливается, тяжело дыша, и снова возвращается в кровать отдохнуть. Сколько же нам на это смотреть?

Надо работать, говорю я, стоя в дверях спальни, ты же предприниматель.

Я устал, отвечает отец, отпуск.

Что еще за отпуск?

Мне надо отдохнуть, отвечает отец. Я завязываю с предпринимательской деятельностью. А ты отправляешься в школу.

Не пойду в школу!

Шторы задернуты, отец не желает пускать дневной свет в спальню. Он пошутил, наверняка пошутил! Школа! Что школа! Это же место для безработных! Но шутка не смешная. Мне совсем не весело. Не отдернуть ли шторы? Лучше не надо, просит отец. Отчего он такой грустный? Не грустный, отвечает он, он даже рад. Чему же он рад? Потому что теперь все по-другому, отвечает отец. И закрывает глаза.

Школа находится в Шёнау, медвежий угол, полнейшая дыра, смешно, ей-богу! И школа эта больше похожа на вокзал, не пойми что, шумное сборище безработных. Изо всех окон доносится этот шум, а во дворе мать разговаривает с директрисой Германн, у которой глаза с крыльями. Там внутри, должно быть, от грохота и топота штукатурка сыплется с потолка. Кажется, что лестница на крыльце уходит в какую-то пасть, и эта пасть обещает меня поглотить вместе со всеми.

Тебе здесь понравится, обещает директриса Германн с крылатыми глазами. Мать склеила мне настоящий бумажный фонарь[12], а внутри — самые дорогие шоколадки. Ну и как мне теперь быть? Броситься в эту школьную стеклянную пасть? Мать уже собирается уезжать на нашем зеленом «мерседесе».

Давай немного посидим на лестнице, мам. Нельзя, урок уже начинается, отвечает мать. Уже давно прозвенел звонок, подхватывает крылоглазая директриса. Здесь как на фабрике, говорю я, к работе приступают по звонку. Я поднимаюсь по лестнице и оборачиваюсь, чтобы помахать матери, но она уже сидит в машине, почти не смотрит в мою сторону и уезжает. Пойдем, говорит директриса.

Темно, холодно и запах, как в подвале. Стеклянная дверь захлопывается у меня за спиной. И всего семнадцать ступеней по лестнице, а вот бы их было несколько сотен. У каждого класса свой кабинет, сообщает директриса, и вот кабинет твоего класса.

Торчу перед публикой. Безработные за партами. Учитель господин Гомбровиц. Здравствуй, Липа! Дети, поздоровайтесь с Липой! Доброе утро, Липа, в одну глотку рявкает сборище безработных. Ага, значит, у безработных один мозг на всех, ими легко управлять.

Как ты, Липа, интересуется господин Гомбровиц и улыбается так, как улыбаются продавщицы в «Эдеке» в Шёнау, когда мне на кассе не хватает на что-нибудь «звонкой монеты». У господина Гомбровица огромный лоб, нависающий над глазами и выпирающий куда-то в глубь класса, в сторону безработных за партами. В классе пахнет не только подвалом, но и платяным шкафом со старыми шубами.

Прекрасное утро, отвечаю я, как мать просила, со всей дружелюбностью, на какую я только способна.

Прекрасное, не правда ли, отвечает господин Гомбровиц.

Ну, тогда, успехов вам, откликается директриса, порхая ресницами, гладит меня по голове и закрывает за собой дверь кабинета.

Липа, мы очень рады, что ты теперь с нами, говорит господин Гомбровиц.

Интересно, откуда они все меня знают, стесняюсь спросить? Известно ли им, что я шесть раз подряд была сотрудником месяца? Ладно, не стану спрашивать. А я-то как рада, отвечаю.

Поскольку ты новенькая, говорит господин Гомбровиц, мне разрешается сесть в первый ряд за одну парту с Сабриной.

С этой бледной, как моль, что ли? Как она ловко убирает свои карандаши с моей половины парты к себе в пенал!

Тебе понравится у нас, Липа, обещает господин Гомбровиц. Сабрина, представляется Сабрина. А я Липа, Ассистентка. Тут, надо думать, у всех есть свои имена и всех придется запоминать, хотя все они безработные, но ведь и безработные должны же как-то зваться, даже если не числятся на рынке труда.

А я ученица, отвечает Сабрина. И кашляет.

Итак, продолжим, обращается господин Гомбровиц к нашему сообществу, и с первого ряда его лоб не кажется таким голодным и выпирающим, скорее, плоским и широким, как и все лицо.

Кто-нибудь, покажите Липе, на чем мы остановились, велит господин Гомбровиц, обращаясь к аудитории у меня за спиной.

Мы разбирали простые числа, отвечает из класса голос, как будто из ящика стола. На что господин Гомбровиц объясняет, что у простых чисел удивительная двойственная природа. С одной стороны, они существуют сами по себе. С другой, они — члены семьи и выстраиваются в ряд. И поскольку безработные записывают все это к себе в свои инвентарные тетрадки, записываю и я. Должна признаться, что так называемый урок тоже имеет удивительную двойственную природу. С одной стороны, здесь происходит подготовка к будущему трудоустройству, с другой, это уже и есть сама работа, только без видимой предпринимательской прибыли. Записываю объяснения господина Гомбровица и думаю: вот ведь артист, ей-богу! И еще какой артист! Лицедей! И эти тоже, безработные, артисты: делают вид, что работают, пишут, стараются, как будто правда трудятся, напрягаются!

Звонок. И так называемая перемена. На переменах вся орава вываливает во двор с топотом и воплями, торчит под деревом и смолит отравленные, которые раздают некоторые из учеников. Я отказываюсь, здоровье берегу.

Меня зовут Роберт, я Илька, мое имя Мартин — со всех сторон. Мне доверяют раздать карты с желтыми и красными числами и картинками. Сабрина протягивает мне хлеб с оранжевой пастой, завернутый в фольгу. Это я специально для тебя принесла, говорит она. А ты, спрашивает она, в какую школу раньше ходила? Ты жила в Большом городе? Да нет, я только что стала безработной, объясняю я, и все кивают.

В школьном дворе стоят еще два здания, но они пусты и с выбитыми стеклами. Прямо оздоровительный лагерь какой-то, курорт да и только. И Сабрина, Илька и Мартин снова кивают.

Ищу длинноносого Тимо, но рыжий Циглер, подпирающий вместе со своей компанией забор школьного садоубежища, утверждает, что Тимо болен, сидит дома и к нему нельзя.

После звонка толпа снова тащится в здание, наверх, не так шумно и резво, как на перемену, но все равно устремленно, на второй этаж, в кабинет. Основополагающие правила, по которым строятся отношения в трудовом мире, здесь, кажется, усвоены. Садимся. Господин Гомбровиц объявляет, что нам остались последние два урока на сегодня, а именно — уроки искусства. Объявляет таким тоном, как будто уже наступил выходной. И вот все устремляются к шкафам, достают оттуда необходимые принадлежности и инструменты. Берти, когда был маленьким, собирал для своих, как он их называл, живописных полотен, такие же штуки, пока отец не разъяснил ему бессмысленность и нецелесообразность этого вида деятельности. На мой выкрикнутый с места вопрос господин Гомбровиц объясняет, что я должна поднять руку и попросить слова, я поднимаю руку и прошу слова и спрашиваю: — Когда можно будет пойти домой?

В кабинете повисает тишина, возня стихает, все глаза устремляются на меня и на господина Гомбровица.

Сначала мы еще кое-чему поучимся, Липа, отвечает учитель.

Разве можно научиться чему-то, пока торчишь здесь, спрашиваю я.

И поскольку он мне не отвечает, а только глядит на меня и улыбается, как продавщицы в Шёнау, я поднимаю руку. Прошу слова и снова задаю вопрос.

Как раз пока сидишь здесь, чему-нибудь и учишься, Липа, отвечает господин Гомбровиц.

Работа, говорю я, обычно означает движение, действие. Работа — это когда ты находишь машину и вырываешь у нее ее сердце. При случае могу подробно рассказать.

Липа, отвечает господин Гомбровиц, сейчас наш предмет называется «изобразительное искусство». Может ли кто-нибудь объяснить Липе, что это означает?

Сабрина поднимает руку: мы в игровой форме учимся что-нибудь изображать.

И что же мы тут изображаем, уточняет господин Гомбровиц.

Сабрина снова поднимает руку: мы изображаем то, что нам хочется.

А что нам хочется изображать, спрашиваю я.

А это уже на твое усмотрение, Липа, отвечает учитель и улыбается.

Одним солнечным утром Берти выходит из «мерседеса» у нас во дворе.

Служебное донесение, важно заявляет он, выпятив грудь. У него новая прическа, волосы коротко острижены. Оттого глаза кажутся больше. Но это все тот же Берти. Вот он стоит около «мерседеса» и объявляет: вечер свободный, но завтра за работу, подъем рано утром.

Первый шаг Берти по двору на протезах. Он улыбается и вытягивает вперед ногу, из штанины появляется сверкающая хромом ходуля. Берти делает шаг вперед, полукругом подтягивает вторую ногу и так ковыляет вперед на своих протезах, сделанных из двух термосов, которые ему подарил человек из «Рая».

Следую за ним в дом, в кухню, в гостиную. Громыхая своими железками, Берти поднимается по лестнице в ванную. Наконец, открывает дверь в свою комнату. Осматривается. Все как всегда, говорит он. Просыпается отец, спускается в кухню, и мы собираемся за столом.

Когда начнем снова работать, спрашивает Берти.

Человек заслуживает отдых, когда добился определенных успехов, отвечает отец.

Отец оброс бородой. Он держит Берти за руку и уверяет, что теперь все будет по-другому. Лучше. Что теперь мы с Берти можем с гордостью оглянуться назад и расслабиться, что мы теперь будем пожинать плоды нашего предпринимательства, теперь у нас будет свободное время. Мы теперь можем пожить для себя.

Как это для себя, не понимает Берти.

Займитесь своими делами, предлагает отец, разными, проведите время в свое удовольствие.

А откуда возьмутся деньги, интересуюсь я.

Мне надо отдохнуть, отвечает отец.

У него темные круги под глазами, он очень похудел. Мать поддерживает его под руку и гладит по волосам. Голова болит, жалуется отец и всхлипывает. Встает и уходит в свою комнату.

Длинноносый Тимо не появляется в школе, приходится мне спускаться в деревню. Бросаю камешки в его стекло. Он открывает окно и объявляет, что ему сейчас со мной лучше не общаться, как бы я его ни упрашивала. Одна возвращаюсь домой, сижу недолго у пруда и слушаю, как стрекочут сверчки.

Отец, конечно, это несерьезно. Но вечером я спрашиваю мать. Раньше, отвечает она, в Шварцвальде можно было прожить, выращивая морковь и цукини. У нас хороший сад. Когда-нибудь отец поправится и что-нибудь придумает.

Что придумает?

Мать спрашивает, разве я не радуюсь, что теперь все по-другому?

Радоваться-то я радуюсь, отвечаю, но надо же где-то и «звонкую монету» доставать, на одной морковке из Шварцвальда нынче не проживешь!

Вот увидишь, у нас теперь будет совсем другая жизнь, обещает мать.

Когда выздоровеет отец?

Скоро, отвечает она.

Я лучше всех в классе провожу свободное время. В углу кабинета стоит глобус, в шкафу стоят ящики с красками и кистями. Рисуй, развивайся на здоровье, сколько влезет. Искусство — лучшее развитие. Или вот игра — географическая угадайка: Сабрина просит назвать столицу Индонезии.

Какие у нас имеются простые числа, спрашивает господин Гомбровиц.

Один, три, пять, отвечаю я.

А дальше, спрашивает учитель.

Семь, одиннадцать и тринадцать, отвечаю я.

Он все еще вопросительно смотрит на меня.

Есть и еще несколько, но я их не знаю, отвечаю я.

Следует выучить, улыбается господин Гомбровиц, простые числа могут очень пригодиться в жизни.

После урока я спрашиваю, не нужна ли я ему, чтобы запротоколировать присутствие и отсутствие учеников. Или по-новому организовать все в шкафу для уроков искусства, например. Или, может, разобрать и рассортировать географические карты в подвальном хранилище? Там же ничего не найти!

Спасибо, Липа, отвечает господин Гомбровиц, сойдет и так, но за предложение спасибо.

На переменке Сабрина приглашает меня к себе в сад прыгать на батуте.

А что надо делать?

Просто прыгать, отвечает она.

А зачем?

Это прикольно, объясняет Сабрина.

После обеда мы, съев по куску хлеба с оранжевой пастой, прыгаем на батуте, и Сабрина показывает мне, как делается сальто. От наших выкрутасов вся долина ходит ходуном. Я могу прыгать гораздо выше Сабрины. Но только что в том толку, как высоко ни прыгай, все равно упадешь вниз, и чем выше прыгнешь, тем ниже падать. С другой стороны, Сабрина всегда приземляется снова на батут, и тот подбрасывает ее снова, и она подлетает все выше и выше. Ну и что это за развлечение — вот так вот без конца взлетать над садом, чтобы опять плюхаться на батут.

Может, найдем себе другое занятие, предлагаю я. Например, научимся считать простые числа. Простые числа куда важнее, чем без толку скакать на батуте. Сабрина признается, что совсем не любит делать уроки. Ну и как же она собирается завязывать со своей безработностью? Так и будет, что ли, всю жизнь скакать на батуте?

Пошли в бассейн, предлагает Сабрина. Можно что-нибудь бросать в воду и снова вылавливать.

А зачем что-то бросать в воду, если ты все равно потом это будешь вылавливать? Это ведь то же самое, что тупо скакать на батуте, разве нет?

Совсем нет, возражает Сабрина, ты бросаешь что-нибудь в воду, а не прыгаешь по воде сверху.

Мне домой пора, говорю я.

Жаль, огорчается Сабрина. Но было здорово. Я рада, что ты теперь в нашем классе.

Дома я одна спускаюсь в подвал и останавливаюсь в дверях. Сердечники лежат на столе, как мертвые. В подвале царит темнота, магнитные катушки не дрожат, не трещат, не жужжат. В ряд стоят без дела печки, пустой аквариум на столе. Не могу на это смотреть, глаза б не глядели, я снова быстро возвращаюсь наверх, сажусь на крыльцо и смотрю на горы.

Отец не хочет выздоравливать. Уже ива за сенным сараем задумалась об осени. Мать вчера граблями разрыхлила грядки и накрыла пленкой. А во дворе школы безработных каштан стал краснеть и желтеть. Мы с матерью спустились в подвал, где все заготовлено на зиму. Морковь, у которой кожа, как на лицах стариков, и уже такая, что ее можно хоть пополам сложить. Картошка и лук с миленькими зелеными хвостами. Мать считала и качала головой, но потом посмотрела на меня и улыбнулась. Здесь много всего, сказала она. Потом она сложила стопкой на кухонном столе свои красивые платья, заодно и то, с георгинами. А телевизор отнесла в «мерседес». Можно продать пару вещей, которыми мы не пользуемся, сказала она и уехала.

Ты должен вернуться к работе, говорю я отцу в его комнате, скоро зима.

Я устал немного, отвечает отец. Мне надо немного поспать.

Не промаслить ли мне противни, спрашиваю. Не разобрать ли залежи микроволновок за сараем, не вывинтить ли из них сердечники, чтобы, когда отец поправится, мы бы отвезли их в «Рай» и сторговались бы по лучшей цене.

Отец на меня не смотрит, лежит, глаза закрыл. И прячет лицо под целой кучей одеял. Я устал немного, доносится из-под кучи. Голова болит. Спать хочу.

Берти теперь постоянно торчит после обеда в сенном сарае, бывшей скотобойне. Говорит, что планирует авиашоу, которое затмит все предыдущие. Летное шоу экстра-класса, это теперь его хобби. Тебе тоже надо завести хобби, советует он мне. У нас теперь перерыв в работе.

Нет у нас никакого перерыва, дурень! Но Берти только качает головой и отвечает: заслуженный почетный отдых. Он носит серую жилетку со множеством карманов и серую шляпу, а с недавних пор по утрам пьет теплое молоко. Он снова уходит в свой сарай, и оттуда разносится пение точильной машины, через весь двор гремит какая-то музыка, Берти включил магнитофон. Я зажимаю уши. Берти часто теперь ходит гулять, вместо ног приделывает свои два термоса, гуляет по опушке леса с палкой, а потом докладывает, каких он видел птиц и насекомых. Порой он усаживается на край одной из поливальных ванн, что стоят в саду, губы у него шевелятся, он глядит в долину или на пестрые кроны деревьев, бросает камешки в поле или жует соломинку.

Три дня назад отец побрился наголо, потому что волосы стали совсем седые, и вообще щетина ему мешает. Теперь я могу произвести инвентаризацию его ребер, пересчитать все его косточки, когда он по утрам моется в ванной. Глаза у него сделались огромным и круглыми, как были когда-то, а лицо стало совсем не его, такое узкое, вытянутое, и тело такое маленькое, тщедушное. Мать теперь часто обнимает отца и баюкает его. Головные боли у отца не проходят, говорит она. Он теперь вынужден беречь силы, оттого движения его стали медленными, он бродит по дому как тень, часто останавливается и смеется, тогда на лице оказываются как будто одни зубы.

Ты что, на диете, спрашивает его Берти. Отец скоро поправится, объясняю я, все-то ему надо объяснять.

Отец подолгу спит. Медленно говорит, забывает слова, долго вспоминает, что хотел сказать. Надо снова браться за работу, чтобы у Берти и матери снова появилась «звонкая монета». Но отец никогда больше не станет предпринимателем. Слишком рискованно. А с вами все будет хорошо, говорит он. На глаза ему наворачиваются слезы, и мать уводит его в кровать и поет колыбельную.

Семья есть инвестиционная компания, объединение капиталов, объяснял мне отец. Всякое вложение со временем принесет прибыль. И наоборот: не стоит рассчитывать на доход, если не принес пользу общему делу. Но ни в коем случае нельзя позволять, чтобы тобой пользовались.

Когда длинноносый Тимо жаловался, что Курильщица истязает его или следит во все глаза, как он делает уроки, я ему отвечала: Курильщица тебе наверняка добра желает, просто она слишком глубоко ушла в воспоминания о своей молодости и любимом муже. А когда длинноносый Тимо ликовал, что успешно написал контрольную по математике у господина Гомбровица, я радовалась вместе с ним. А вот теперь, когда самое бы время длинноносому Тимо меня пожалеть в моем нынешнем положении и отплатить добром за добро, он вызывает меня к пруду и заявляет, что он, видите ли, наконец сваливает отсюда. Я с ним или нет? Ну, я отвечаю, нет, вали один, я остаюсь, а лучше бы и тебе подождать. Тогда он показывает у себя на спине новейшую живопись, очередной свежий шедевр, из-за которого он долго не ходил в школу. И так я попрощалась с длинноносым Тимо. А он со мной. У тебя хоть облучатель Раймонда-то есть?

И без него не пропаду, отвечает.

Вскидывает рюкзак на спину и поднимает руку, потом выходит в поле, машет мне рукой в последний раз и скрывается в кустарнике. Тихо лежит пруд передо мной, и каракатица указывает в небо. И я возвращаюсь через поле домой. Кто знает, может Тимо скоро вернется назад. Что там такого может быть особенного за Вогезами, чего нет здесь у нас в Шварцвальде?

А что происходит со «вчера», спрашивает Берти, когда мы вдвоем сидим на крыльце.

Оно просто исчезает.

Но оно же еще все-таки здесь, возражает Берти, просто оно другое.

Тебе приснилось, отвечаю я.

Но «сегодня», оно же по-настоящему здесь, так ведь, переспрашивает Берти. Мы ведь сидим сейчас здесь на самом деле, а там под нами наша долина, правда же?

Да, говорю, но только прямо сейчас, теперь, сегодня, а завтра будут уже другие здесь и сейчас.

Через окно мы слышим, как отец дышит у себя в комнате.

А как же Новая Зеландия, спрашивает Берти. Мы когда-нибудь уже туда уедем?

Нам придется, отвечаю я, еще немного подождать.

На другой день рано утром я помыла «мерседес». Я поднимаюсь к отцу и объявляю, что его ждет сюрприз!

Что за сюрприз, спрашивает он.

Пока секрет, отвечаю. И когда он пытается зарыться обратно в свою гору одеял, вытягиваю его наружу за руку, усаживаю на стул и зашнуровываю ему ботинки. Тащить отца вниз по лестнице тяжело и неудобно, лестница слишком узкая, отец всем весом давит мне на плечи, приходится отдыхать на каждой ступеньке. Во дворе отец прислоняется к дверному косяку, ему надо отдышаться. Он щурится и ладонями защищает глаза от яркого света.

Голова пройдет, уверяю я, после первого же удачного улова. Надо только вернуться к работе.

Отец из-под руки смотрит на «мерседес», машина так и блестит на солнце.

Предприятию необходимо руководство, напоминаю я.

Устал я, говорит отец и возвращается к лестнице.

Шеф предприятия никогда не устает и не прекращает работать, говорю я.

Всякий когда-нибудь устает, отвечает отец, опускается на ступеньку и подпирает голову руками. И теперь мне приходится его трясти. И орать ему, что он предприниматель. Да что он вообще себе думает! Ему ли не знать, что для предприятия необходимо собраться, взять себя в руки, что предприятие требует жертв, в том числе и от него. Но отец молчит, и только голова его падает на колени, когда я хватаю его за руку. А когда я его слегка толкаю, он заваливается на перила, хватается за одну из распорок, повисает на ней обеими руками, а на меня не смотрит, пол в коридоре ему больше интересен, он разглядывает каждую трещинку. Как ему не стыдно, бросаю я и выхожу во двор, черт знает что делать с этим «мерседесом», будь он неладен! Опять колеса спускают! Я в сердцах пинаю ногой колесо. Да катись все к черту! Мне приходится щуриться и вытирать глаза рукавом, потому что солнце так яростно отражается в стеклах «мерседеса», что глазам больно, и слезы выступают, прям расплачусь сейчас.

И вот настала зима. В одну ночь. Озеро за домом покрылось бирюзовым сверкающим льдом, хоть сейчас на коньки. Пластиковые контейнеры примерзли и не двигаются, сколько бы Берти их ни тряс. В моей шубе я укутана до самого носа. Листья не успели облететь с деревьев и теперь заледенели, и деревья стоят в ледяных уборах. Берти носит одну перчатку без пальцев, куртку и материну шубу, которую отец ей привез как-то из одного пустого дома в долине. Берти спотыкается, путаясь в полах длинной шубы, да и вообще он катается по двору, как елочный шар, так что даже нос в снегу.

Я сама напрягаю все мускулы и стараюсь особенно не высовываться, чтобы меня не нашел ледяной ветер. Долина наша вся побелела, только жнивье чернеет. А небо очень синее и огромное, солнце маленькое, и на него можно смотреть, не щурясь. Я слышу собственное дыхание, оно отдается у меня в голове. И я вот думаю: зима подкралась незаметно, подлость какая! А еще думаю, что зима эта нас совсем не знает, она сама по себе, просто пришла и не имеет к нам никакого отношения.

По ночам мы укладываем наши матрасы в кухне вокруг печки. Мать рассказывает, как они жили еще до того, как они с отцом поженились. Тогда, говорит она, зимы не было, только дождь шел, так что нам повезло. Ваш отец любил кататься на санках, так что мы забирались на самые высокие горы Шварцвальда.

Правда? Берти, не верит. Но отец уже спит. Берти дрожит под своим одеялом, стуча зубами. Так ему легче уснуть, он говорит. Мать говорит, нельзя надевать носки, если спишь в спальном мешке, иначе утром отвалятся пальцы на ногах. Как здорово пахнет печным маслом, как уютно шумит и трещит в печке. Скажи спасибо, что шумит и трещит, пусть даже ты от холода не можешь уснуть, хотя твой спальник придвинут вплотную к печи.

Ты спишь, спрашиваю я мать.

Сплю, отвечает она, и ты спи.

Наутро мне и матери объявляют на любой заправке одно и то же: жидкое топливо для печи как раз в этом году сильно подорожало. Не знаю, что нам теперь делать, сокрушается мать.

Идем в деревню и побираемся у соседей: не одолжит ли кто-нибудь немного топлива. Соседи отвечают одно и то же: мол, у них нет, но вот у тех соседей, у них-то найдется. Но и у тех, других, соседей тоже ничего не найдется. И когда мать просит в Шёнау в «Эдеке» продать в долг, записать на наш счет, а «звонкую монету» мы принесем позже, ей отвечают, что вот это вот «запишите на мой счет» никак не работает, так что нет, в долг никак. В итоге мать в сердцах пинает полку с какими-то решетками, и они с грохотом разлетаются по всему магазину, а мать и не думает извиняться, когда по полу катятся огурцы, она просто выходит вон.

Я могла бы по дороге домой спросить мать, помнит ли она еще человека из Большого города. Я могла бы передать ей привет от него. Но с другой стороны, ей ни к чему вспоминать об этом мужчине и о его дружбе, потому что отца каждый день надо кормить супом, а матери необходимо шепотом поговорить с ним в его кровати, чтобы его головные боли отступили. Так что мы молча едем дальше, и мать смотрит только на дорогу.

На другое утро я одна спускаюсь в долину Визенталь, выбираясь из глубоких сугробов по обочинам дороги, опираясь на суковатую палку. Я продвигаюсь вдоль ручья и мимо пустой фабрики «Фрей и Сыновья» на окраину Шёнау, где находится «Рай». Я только осмотрюсь, говорю я замасленному человеку на проходной. Я иду по проходу между стиральными машинами позади ангара.

«Золтар» был цыганом, странствовал в кибитке, короли одаривали его дорогими перстнями и ожерельями, а он предсказывал несчастья и даже смерть, его боялись, а он единственный не подчинился механизмам рынка. «Золтар», чего он только не знает в своей великой мудрости. Один взгляд в стеклянный шар — и ему ведомы вселенские мысли. Ему ведомо бессмертие. Он существует в стеклянном кубе с золотыми звездами над головой. Но «Золтар» — он слуга, он отвечает на вопросы и берет за это «звонкую монету», для этого у него есть специальный проем.

Вот тебе, «Золтар», от меня монетка. За нее ты мне ответишь на мой вопрос. Великий момент, сейчас «Золтар» поделится со мной своей вековой мудростью, со мной, Липой, бывшей предпринимательницей. Мгновение, и вот она, монетка, катится в недра танталовой пирамиды куда-то под землю, гудение, гул, и монета, наконец, со стальным скрежетом добирается где-то там глубоко до источника мудрости. Один момент «Золтар» не сводит с меня цепких глаз. И тогда я задаю мой вопрос: Что теперь делать?

Внутри меня как будто подбрасывает, и я уже ощущаю, как стеклянная кабина «Золтара» получает сигнал из глубины веков, опять стальной грохот, стеклянный куб содрогается, вот сейчас «Золтар» вздрогнет, зажмурится, с огромным напряжением откроет глаза, направит на меня умный взгляд, глубоко вздохнет и, наконец, откроет мне мое будущее. И я, Липа, бывшая Ассистентка, готова услышать его ответ.

Но «Золтар» не вздрагивает, и кабина больше не трясется. Светильники у него за спиной гаснут. «Золтар» остается с закрытыми глазами, даже не приоткрывает их. И не реагирует, когда я стучу в стекло, толкаю кабину, напираю на нее плечом. Великое молчание царит в «Раю». «Золтар» сидит недвижно в своей цыганской палатке из стекла, и если прежде он верно служил королям и предпринимателям, то теперь молчит, как будто уснул. Великая усталость лежит на перекрестке двух коридоров — из холодильников и духовок № Икс-2, двух аллей из всевозможных внутренностей кухонных приборов. Обманул меня «Золтар», украл мою монетку.

Дурной был выбор — длинноносый Тимо, и в доказательство у меня теперь болит живот. И кровь опять идет, так что сердце у меня по-прежнему чувствительное и уязвимое, и открыто для уж-не-знаю-кого-то-там. Поэтому я снова распаковала рюкзак с моими ожиданиями и приготовлениями, поживем — увидим, а живы будем — не помрем.

Сегодня мне исполняется четырнадцать. Утром я заплетаю матери косу, пока она сидит перед окном в нашей гостиной и любуется нашей восхитительной белой долиной, потом отношу суп отцу. Во дворе я зову к себе Берти, который пробирается по склону горы вниз через снежные сугробы. Я привинтила к педалям «мерседеса» специальные крепления, чтобы Берти своими протезами не соскальзывал с педалей. Теперь пусть попробует. Давай, я сяду рядом на пассажирское сиденье.

Берти упражняется на «мерседесе» во дворе. Вперед — первая передача. Назад — задняя передача. Снег летит из-под колес до самого крыльца. Берти — чемпион по вождению «мерседеса» на короткие дистанции или на парковке перед «Раем». Научится и на дальние расстояния водить, ничего. Берти еще ребенок, он научился думать только на первой передаче, его пока хватает только от стены возле кухонного окна до двери сарая. Но все достигается упражнением, я так считаю, вопрос тренировки. Повзрослеет, научится ездить и в соседнюю долину, хоть весь Шварцвальд исколесит, где лучшие фабрики и самые большие жужжащие сердечники.

В школу сегодня не пошла и вообще больше в школу не пойду, нельзя допустить, чтобы долины Шварцвальда достались Кёберляйнам. Откуда нам брать «звонкую монету», если отец болен и постоянно плачет? А матери приходится все время его опекать, а потом она сидит у окна, смотрит на долину и вспоминает, как мы с Берти в детстве за сараем возились в ручье, а они с отцом глядели на нас и радовались.

Не знаю, боюсь, не справлюсь, признается Берти, у которого скоро начинают болеть культи. Он хочет отдохнуть. Ты же наш Специальный, напоминаю я. Предпринимательство для тех, кто умеет выносить боль.

Берти вздыхает. Потом заводит мотор, и мы снова двигаемся вперед.

1

Робастный — на языке героев антиутопии «Предприниматели» это означает «компьютер». (Здесь и далее примечания переводчика).

2

Шёнау (Schönau) — Шёнау-им-Шварцвальд (нем. Schönau im Schwarzwald) — город в Германии, в земле Баден-Вюртемберг, в регионе Шварцвальд.

3

«Эдека» — сеть немецких супермаркетов.

4

«Золтар» — игровой автомат, «механический гадатель» в виде восточного мага, сидящего в стеклянной будке под балдахином. Надо бросить монетку и загадать желание или попросить предсказать будущее.

5

Титизее — небольшое озеро посреди лесов Шварцвальда. Образовалось вследствие таяния ледника, располагается у подножия самой высокой точки Шварцвальда — горы Фельдберг.

6

Отравленными герои книги называют сигареты.

7

Шварцвальд — (нем. Schwarzwald — «черный лес») — горный массив в земле Баден-Вюртемберг на юго-западе Германии. Один из самых живописных регионов Германии. Простирается с севера на юг вдоль течения Рейна. Наивысшая точка — гора Фельдберг, 1493 м. Преимущественно покрыт густым хвойным или буковым лесом, содержит множество живописных горных озер. Часто встречаются минеральные источники, что обусловило наличие ряда курортов, таких как Баден-Баден или Баденвейлер. В Шварцвальде берет исток вторая по величине река Европы — Дунай.

8

До свидания (итал.).

9

Квадрант — вымышленная территориальная единица из фантастической саги «Звездный путь»: α, β, γ и δ квадранты делят Галактику на 4 части.

10

Ротвайль (нем. Rottweil) — маленький городок на территории Шварцвальда. Был основан на берегу реки Неккар в 73 году легионом Клавдия Августа для закрепления завоеванной Южной Германии. Около 260 года н. э. племена швабов вытеснили из этой местности римлян. Самый старый город в федеральной земле Баден-Вюртемберг и родина собак породы ротвейлер.

11

Алеманны, или аламанны, — древнегерманский союз племен.

12

По традиции немецкие школьники в первый учебный день первого учебного года идут в школу с большим бумажным свертком или кульком, похожим на большой фонарь и полным конфет.

Content

Маттиас Наврат
Предприниматели

1