Марк Хэддон

Крушение пирса (сборник)

Посвящается Фионе

Возьми и погаси его,

Как тот пожар, что стелется по потолочным балкам,

Изведав все оттенки синего, и начинается то в автомате

Для жарки пончиков, а то на пляже, под настилом

для прогулок,

Но всегда в тот мертвый час перед рассветом,

когда прилив бездумный

Выносит груды мусора на берег к песчаным дюнам,

темным от воды,

А черный дым, пером взвиваясь в воздух,

так поднимается высоко,

Что застит и чертоги облаков. Ты усмирил его?

Так огляди свою каморку

И скажи мне честно: разве ж ты не обладаешь властью?

Пол Фарли. Власть[1]

Порой с драконами ему приходится сражаться,

и с волками,

И с троллями лесными, что прячутся среди утесов,

С быками дикими, с медведями, и с кабанами,

И с орками, следящими за ним с вершин холмов

пустынных.

Сэр Гавейн и Зеленый Рыцарь

Крушение пирса

23 июля 1970 года, вторая половина дня. Холодный ветер со стороны Английского канала, над головой небо цвета макрели, а вдалеке столб солнечного света, упавший точно на крошечный траулер, — такое ощущение, словно именно это суденышко Господь выбрал, чтобы особым образом его благословить. На набережной многоэтажные здания отеля «Ридженси» высятся в первом ряду, нависая над яркими кофейнями, рыбными барами, закусочными и лавками, где под полосатыми маркизами предлагают все, что душе угодно, от мелочевки «по 99 пенсов» до вяленых морских коньков в целлофановых пакетиках. Названия отелей написаны несмываемыми красками, и в сумерках они светятся яркими неоновыми огнями. «Эксельсиор», «Кемден», «Ройял». В слове «Ройял» отсутствует буква «о».

Над берегом с криками кружат чайки. По променаду фланируют тысячи две человек; одни с купальными полотенцами и бутылочками «Тайзер»[2] направляются прямиком на пляж, другие останавливаются у телескопа, опустив шиллинг в прорезь для монет, или любуются морем, стоя у перил, на которых краска, некогда, видимо, фисташковая, за сотню лет пошла пузырями, а местами совершенно облезла от соленых морских ветров. Кто-то роняет вафельный стаканчик с мороженым, и чайка, мгновенно подхватив нежданную добычу, тут же взмывает ввысь.

На пляже некая дородная особа вбивает каблуком в песок колышки ветрозащитного экрана, рядом с ней двое веснушчатых близнецов строят крепость из песка и палочек от лоллипоп. Смотритель собирает плату за шезлонги, доставая мелочь на сдачу из кожаной сумки, висящей у него на поясе.

— Только по пояс, не глубже! — кричит чей-то отец. — Слышишь, Сьюзен? Не глубже, чем по пояс!

Воздух над пирсом пропитан запахами автомобильных выхлопов и жарящегося лука с хот-догов. Мальчишки, купив в будке билеты, садятся за руль детских бамперных машинок и с упоением наезжают друг на друга, стукаясь резиновыми бамперами, и сразу над головой у них в проволочной сетке ограды с треском вспыхивают огоньки контактов. Шарманка без конца наигрывает вальсы Штрауса.

Девять минут пятого. Запах озона, сверкающее море, лицензия на содержание парка аттракционов.

Вот тут-то все и начинается.

Сперва разваливается одна из тех восьми заклепок, которыми должны быть скреплены две несущие фермы на западной стороне пирса. Собственно, пять заклепок рассыпались еще зимой, во время тяжких январских штормов. Пирс слегка вздрагивает — кажется, будто рядом с тобой кто-то уронил чемодан или приставную лесенку. Но на это никто даже внимания не обращает. Итак, теперь огромный вес двух ферм держится всего на двух ржавых заклепках вместо восьми.

В прибрежном океанариуме кругами плавают дельфины, точно в голубой тюремной камере.

Через двенадцать с половиной минут выходит из строя еще одна заклепка, и секция пирса с глухим уханьем оседает на полдюйма, что вызывает у людей легкое удивление. Они вопросительно смотрят друг на друга — на мгновение все испытали примерно то же ощущение, что и в кабине лифта, поехавшей вниз. Но ведь каждому известно, что пирс всегда немного качается под воздействием ветра и приливных волн, и вскоре отдыхающие вновь с аппетитом возвращаются к оладьям с ананасом или бросают монетки в прорезь автомата с фруктами.

Но чуть погодя раздается такой жуткий треск и грохот, словно, ломая ветви, падает срубленная секвойя, — это под воздействием сильнейшего давления гнутся и ломаются мощные опоры пирса. Люди с изумлением смотрят себе под ноги, чувствуя, как стонет дерево и металл. Затем вдруг ненадолго воцаряется тишина, как если бы само море затаило дыхание перед новым рывком, и после этого краткого затишья раздается раскат поистине библейского грома — это подломились опоры под западной частью променада, и теперь вся она широким полукругом обваливается в море. Женщина и трое детей, стоявшие у перил, сразу падают в воду. Еще шесть человек сначала повисают на краю образовавшегося полукратера, цепляясь ногтями за осыпающийся, расколотый в щепы деревянный настил, но потом тоже падают вниз. Сквозь черные щели в уцелевших досках и балках видно, как три фигурки мечутся в темной воде, четвертая покачивается на поверхности лицом вниз, а пятое, безжизненное тело самым неестественным образом обвилось вокруг поросшего водорослями стояка. Остальные, наверное, так и остались под водой — то ли не сумели всплыть, то ли за что-то зацепились. Какой-то мужчина бросает с пирса вниз один за другим пять спасательных кругов. Но основная масса отдыхающих, побросав свои пожитки, стремится поскорее покинуть пирс — променад буквально усыпан бутылками, солнцезащитными очками и картонными коробками из-под чипсов. Чей-то кокер-спаниель бегает кругами, волоча за собой синий поводок.

Двое мужчин помогают пожилой даме выбраться наверх, когда настил снова проваливается прямо у них под ногами. Собственно, женщину успевает подхватить тот, что пониже ростом и с бородой; одной рукой он вцепляется в когтистую лапу чугунной скамьи и повисает, второй рукой держа женщину, пока какой-то храбрый юноша, наклонившись над провалом, не протягивает ему руку, а потом помогает бородачу и женщине взобраться на настил. А вот спутник бородача, тот, что повыше ростом, в штанах с подтяжками и в рубахе с закатанными рукавами, ни за что схватиться не успевает и соскальзывает по вспучившимся доскам настила вниз, однако острый обломок сломанных перил прерывает его полет, вонзившись ему в поясницу. Несчастный извивается, как рыба на крючке, но ни у кого не возникает желания спуститься вниз и помочь ему. До него слишком далеко, обрыв слишком крутой, а балки слишком ненадежны. Какой-то мужчина прикрывает рукой глаза своей маленькой дочери, не давая ей на это смотреть, и уводит ее.

Служители суетятся возле колеса обозрения, пытаясь вытащить людей из зависших гондол. Они вызволяют их из каждой гондолы по очереди, но те, что висят на самом верху, ждать не желают и постоянно вопят в испуге; а те, кому кажется, что они повисли достаточно низко, тоже не желают ждать и самостоятельно выпрыгивают из гондол; в итоге многие получают вывихи, а у одного явно сломано запястье.

На берегу уже собралась изрядная толпа; все смотрят на ужасающий провал, внезапно изменивший знакомый и приятный вид. На пирсе по-прежнему мигают веселые разноцветные огоньки, и оттуда все еще доносятся негромкие звуки «Императорского вальса» Штрауса. И лишь пятеро каких-то мужчин, на ходу сбрасывая обувь, рубашки и брюки, бросаются в волны прибоя и плывут на помощь утопающим.

Вдоль центральной линии пирса вытянулись вереницей семь разукрашенных бельведеров — этакий «хребет», перегораживающий его пополам. Однако край пирса, что расположен к западу от этого «хребта», теперь стал непроходимым, и все, кто в момент обвала оказались на дальнем конце променада, теперь устремляются к узкому бутылочному горлышку прохода с восточной стороны пирса, думая только о том, как бы добраться до турникетов и вылезти на набережную, обретя и спасение, и твердую почву под ногами. Естественно, в самой узкой части прохода начинается давка; одни, споткнувшись и утратив опору под ногами, падают, а другие, те, что сумели удержаться на ногах, вынуждены либо идти по телам упавших, либо остановиться, и тогда их, в свою очередь, затопчет напирающая толпа.

Прошло всего шестьдесят секунд, но уже как минимум семеро погибших; те трое, правда, все еще барахтаются в воде. Жив пока и бедолага в подтяжках и в рубашке с закатанными рукавами, но ему явно недолго осталось. Восемь человек — трое из них дети — затоптаны обезумевшей толпой.

Один из семи бельведеров сильно накренился, легкая металлическая конструкция до такой степени искорежена, что в его двадцати двух окнах одно за другим начинают взрываться стекла.

Старший менеджер открыл служебный проход позади турникета, и люди, сумевшие избежать страшной опасности, рекой изливаются на тротуар — растерзанные, окровавленные, с расширившимися от ужаса глазами. Какой-то мужчина выносит на руках сынишку. Девочка-подросток с открытым переломом правого бедра — осколки кости торчат, прорвав кожу, — потеряв сознание, повисла на плечах поддерживающих ее мужчин.

Движение автомобилей по набережной остановлено, толпа зрителей, выстроившихся вдоль парапета, на какое-то время притихает, и в наступившей тишине всем становится слышен страшный непрекращающийся треск.

Прошло две минуты двадцать секунд. Накренившийся бельведер падает первым, увлекая за собой и часть металлической конструкции пирса вместе с дощатым настилом. Сорок семь человек летят в жуткую пропасть, где, точно острые зубы, торчат обломки балок и опор. Только шестеро из них останутся в живых, в том числе шестилетний мальчик, которого родители, падая вниз, успевают буквально опутать собственными телами.

По всей длине пирса электрические провода искрят, как настоящий фейерверк, в тех местах, где порвалась прочная резиновая оплетка. На дальнем конце разом гаснут все огни. С жалобным стоном умолкает шарманка.

Тех мужчин, что с берега бросились на помощь, подхватывает маленькое цунами, возникшее из-за падения в воду значительной части пирса. Мощная волна, пройдя под пловцами, выносит их всех на пляж, и они кубарем откатываются к столбику с отметкой «высокая вода»; такое ощущение, будто и эта волна успела заразиться микробом разрушения от породившей ее беды.

Менеджер торговой галереи, находящейся на дальнем конце пирса, сидит в своем крошечном кабинетике, прижимая к уху трубку молчащего телефона. Ему всего двадцать пять, он даже в Лондоне никогда еще не был. И он понятия не имеет, что ему делать.

Пилот двухмоторного самолета «Сессна-76D» смотрит вниз и не может поверить собственным глазам. Он снижается, кружит над пирсом, пытаясь убедиться, что зрение его не обманывает, и лишь после этого связывается с диспетчерами Шорема.

Пирс теперь окончательно раскололся пополам — изломанные края обеих половин с изумлением смотрят друг на друга, а между ними вода, и в ней сорок пять тонн деревянных обломков и скрученного в узлы металла. Группка людей, застрявших на дальней части пирса, повисшей над морем, в отчаянии застыла на самом краю в надежде, что их увидит или услышит кто-нибудь, способный прийти на помощь. Остальные все же стараются держаться подальше от края, пытаясь оценить, насколько прочна уцелевшая часть пирса. Три пары угодили в ловушку, застряв в аттракционе «Поезд-призрак», и теперь вынуждены лишь прислушиваться к голосам и шумам, доносящимся снаружи; выбираться самостоятельно они боятся — им кажется, что тогда они станут свидетелями конца света.

На ближней к берегу части пирса, прямо на настиле, два человека лежат совершенно неподвижно, еще трое не могут двигаться из-за тяжелейших травм. Какая-то женщина яростно трясет своего бесчувственного супруга, словно тот проспал и опаздывает на работу; рядом с ней мужчина с покрытыми татуировкой руками извлекает оцепеневшего от страха кокер-спаниеля из огромной цифры восемь. А у той пожилой дамы случился инфаркт — она умерла, сидя на лавочке, чуть склонив голову набок, и со стороны выглядит, будто старушка просто задремала, да так и пропустила все самое интересное.

Из лабиринта городских улиц доносятся приглушенные вопли сирен.

Двое из тех пятерых пловцов решают остаться на берегу, опасаясь, что их может задеть обломками пирса, который продолжает разваливаться, но трое все же снова плывут туда, где на волнах колышется уже целый архипелаг тел и деревянных обломков. Темная громада искореженного пирса нависает над ними и кажется куда более зловещей и страшной, чем им представлялось, когда они стояли на берегу; теперь они уже слышат и стоны людей, и страшный треск опор, которые где-то в глубине, под ними, по-прежнему оседают и ломаются.

Они обнаруживают в воде насмерть перепуганную женщину, двух девушек, которые оказываются сестрами, и мужчину в очках, которые он, как ни странно, не потерял; мужчина плавает в бурлящей воде вертикально, точно тюлень, весьма смутно представляя, что вокруг него происходит. Женщина задыхается, судорожно хватая ртом воздух, и время от времени она пытается выпрыгнуть из воды, отчего пловцам сразу становится ясно: уйдя под воду, она за что-то зацепилась и до сих пор никак не может освободиться. Только сестры производят впечатление вполне compos mentis[3], и один из спасателей без особого труда сопровождает их на берег. Человек в очках спрашивает, что случилось, и, выслушав объяснение, сразу просит все повторить. Выпрыгивающая из воды женщина настолько охвачена паникой, что не позволяет никому к ней приблизиться, и спасателям приходится болтаться рядом, выжидая, когда у нее кончатся силы и она будет близка к тому, чтобы окончательно захлебнуться, и начнет тонуть; впрочем, ее, видимо, можно будет переправить на берег лишь в бессознательном состоянии.

А от дальнего края пирса в открытое море потихоньку отплывают пять пустых спасательных кругов.

Какой-то молодой человек на променаде машинально поднимает «лейку» и делает три снимка. Лишь на следующее утро, читая газету, он поймет, что́ именно ему удалось запечатлеть с помощью своего фотоаппарата; он сразу же вытащит пленку, чтобы засветить ее и уничтожить страшные кадры.

Вертолет морской поисково-спасательной службы поднимается из нарисованного желтым круга на аэродроме Шорем и, покачиваясь, встраивается в воздушный поток.

Прошло пять минут. Пятьдесят восемь погибших.

Несколько человек, успевших выбежать на променад в поисках спасения, теперь не могут отыскать своих близких — жен, мужей, детей, родителей. Управляющий уже закрыл ворота, но эти люди теперь рвутся обратно на пирс, они кричат и плачут. Полиция пока не прибыла, так что обеспечивать порядок некому, и управляющий, понимая, что удерживать этих людей против их воли, пожалуй, не менее опасно, чем пропустить на пирс, снова приоткрывает ворота; во всяком случае, нести за них ответственность он не желает. Двенадцать человек тут же протискиваются мимо него, словно он распахнул перед ними двери на январскую распродажу. Последней на пирс пытается проскользнуть девочка, которой никак не больше восьми, и управляющий успевает все же схватить ее за воротник. Она с плачем пытается вырваться, но он не отпускает.

Спасательная шлюпка переполнена до предела.

У восточной стороны пирса какой-то фермер пытается оторвать шестилетнего мальчика от родителей, закрывших его своими телами. Мальчик, конечно же, видит, что они мертвы. У его отца снесено полчерепа. А может, ребенок сейчас и не в состоянии понять, что его папа и мама не живые. Во всяком случае, он ни за что не хочет их отпускать, вцепился в них так, что фермер боится сломать ему руку, если потянет сильнее. Он пытается поговорить с мальчиком, спрашивает, как его зовут, но тот не отвечает. Этот ребенок уже пребывает в своем собственном аду, и окончательно выбраться оттуда ему никогда в жизни не удастся. Фермеру ничего не остается, кроме как развернуться и вплавь отбуксировать всех троих к берегу. И только там, попытавшись встать на ноги, он понимает, что у него сломана лодыжка.

А тот татуированный мужчина бегом мчится по пирсу к воротам, прижимая к груди своего кокер-спаниеля, и, как только он оказывается на променаде, толпа зрителей разражается радостными криками и улюлюканьем, празднуя эту, пусть крошечную, но все-таки победу.

Прошло восемь минут. Пятьдесят девять погибших.

В солнечном сиянии с запада приближается вертолет, и, услышав нарастающий рев винтов, все собравшиеся на променаде оборачиваются в его сторону.

Ни один из тех, кто успел снова прорваться на пирс в надежде отыскать своих близких, никого не обнаружил ни среди раненых, ни среди лежащих без сознания, и теперь все они, выстроившись на самом краю провала прямо над искореженными обломками балок, перекрикиваются с теми, кто остался по ту сторону пропасти. Не видел ли кто пожилой дамы в зеленой ветровке? А маленькой девочки с длинными рыжими волосами? Но людей на той стороне совершенно не интересует судьба дамы в ветровке и маленькой рыжеволосой девочки, потому что каждый из них тоже кого-то потерял, да к тому же они опасаются, что и уцелевшая часть пирса может в любую минуту обрушиться. Сейчас им хочется знать только одно: когда их наконец спасут.

Две машины «скорой помощи» вылетают на набережную, но трафик настолько плотный, что до пирса им никак не добраться; в итоге медики вылезают из машин и, прихватив с собой носилки и чемоданчики со всем необходимым, бегут к воротам. Пятеро остаются с пострадавшими на берегу, трое проходят дальше на пирс.

Трое полицейских пытаются оттеснить напирающую толпу любопытных, и некоторые очень недовольны тем, что их лишили удобной точки обзора. Еще никто толком не понимает, как много там погибло людей. Всем кажется, что вскоре все кончится и они будут рассказывать увлекательную историю о крушении пирса своим родным, друзьям и коллегам.

Медики на пирсе укладывают на специальные носилки женщину со сломанным позвоночником и делают укол морфина старику со сломанной ключицей.

Прошло четырнадцать минут. Шестьдесят погибших.

На променаде в это время кое-кто высказывает предположение, что это, возможно, взорвалась бомба ИРА. Никому не хочется верить, что время и климат могут оказаться не менее опасными, чем бомба; куда интереснее воображать себя потенциальной мишенью ирландских террористов — это даже возбуждает.

Когда вертолет спасателей зависает над дальним концом пирса, люди внизу, отталкивая друг друга, пытаются первыми ухватиться за того, кто спускается к ним на тросе, но мощный поток воздуха от вертолетного винта расшвыривает их в разные стороны. Спасатель оказывается в центре абсолютно пустого круга и первым делом выхватывает из рук какой-то женщины ее маленькую дочку, собираясь поднять малышку на борт вертолета, и лишь в этот момент обезумевшие люди со стыдом замечают, что девочка пристегнута к матери вожжами. Пока ее высвобождают и поднимают в вертолет, люди, опомнившись, принимаются собирать и готовить к подъему остальных детей, выстраивая их в очередь по возрасту.

А трое пловцов, что первыми бросились на помощь утопающим, уже выбираются на берег вместе со спасенными: двумя сестрами, слегка тронувшимся умом мужчиной в очках и обезумевшей от страха женщиной, что из последних сил пыталась выпрыгнуть из воды. Люди наперегонки бросаются к ним с полотенцами, точно соревнуясь друг с другом в том, чье полотенце выберут первым. Спасенная женщина падает на колени и зарывается руками в песок, словно давая обет в том, что никто и никогда не заставит ее вновь покинуть земную твердь.

Фермер, которому все-таки удалось не только отбуксировать шестилетнего мальчика и его мертвых родителей к берегу, но и вытащить их на мелководье, чувствует, как со скрежетом трутся один о другой края его сломанной малоберцовой кости, и понимает, что должен был бы испытывать сильнейшую боль, но отчего-то никакой боли он в данный момент не чувствует, ему лишь страшно хочется поскорее прилечь. И он, совершенно обессилев, скрючивается прямо на мелководье и смотрит в небо, на плывущие облака. К нему тут же бросаются люди и невольно замирают на месте, увидев доставленный им «груз». Потом вперед решительно выходит какая-то молодая женщина; это медсестра из Саутгемптона, она работает в травмпункте, и ей доводилось видеть и вещи похуже. На всем пляже она оказывается единственной чернокожей. Медсестра что-то тихо говорит мальчику, взяв его за плечи, и кто-то в толпе бормочет, что она, наверное, решила применить колдовство вуду. Но именно ровный и спокойный голос этой бесстрашной чернокожей женщины заставляет ребенка разжать ручонки и повернуться к ней. Он буквально падает в ее объятия. Для него, кстати, цвет ее кожи тоже играет свою положительную роль — он видит, как сильно она отличается от всех прочих людей, к числу которых, как чувствует, он больше не принадлежит. Медсестру зовут Рене. И в течение ближайших тридцати лет эти двое будут поддерживать друг с другом постоянную и тесную связь.

На борт вертолета поднимают четвертого ребенка, затем пятого…

Менеджер торговой галереи наконец решается покинуть свой крошечный кабинет — он понял, что если окажется последним, кого поднимут и спасут, то с чистой совестью сможет сказать: «Я до конца оставался на своем посту».

Последняя пара выбирается из «Поезда-призрака», муж пинком отшвыривает закрывающую проход фанеру с изображенным на ней монстром Франкенштейна.

Прошло двадцать пять минут. Шестьдесят один погибший.

Прибывает спасательный катер, и его команда начинает вытаскивать людей из воды. Одни спасенные от возбуждения говорят не переставая, другие, наоборот, не помнят себя от ужаса и плюхаются на палубу, как рыба из невода, — промокшие до костей, с остекленевшими глазами. Впрочем, какой-то мальчик лет тринадцати продолжает плавать в темном пространстве между двумя рухнувшими опорами и упорно отказывается покидать это место, а на призывы спасателей не отвечает. Когда один из них прыгает в воду и пытается подплыть к мальчику поближе, тот отступает, практически скрываясь в самой гуще жутких обломков, и спасатели вынуждены пока там его и оставить.

Вертолет, втянув трос, улетает со спасенными детьми на борту. У большинства родители так и остались на пирсе. А некоторые и вовсе не знают, живы ли их родители. Но всем детям грохот вертолетных винтов дарит покой и утешение, до такой степени заполняя их уши и головы, что не остается места для разных страшных мыслей; но страшные мысли все же вернутся, как только детям помогут спуститься на асфальтированную взлетную полосу, и они побегут, сопротивляясь вихрю, поднятому винтами вертолета, навстречу женщинам из бригады «Скорой помощи святого Иоанна»[4], которые ждут их у входа в маленькое здание терминала.

Какой-то мужчина в грязном белом фартуке проталкивается сквозь толпу на променаде; в руках у него поднос с хот-догами и сладким чаем. Его закусочная находится совсем рядом со взбесившимся пирсом, так что он, раздав все, убегает и снова возвращается, неся второй поднос.

К пирсу спешат и другие суда — моторный катер из Бристоля, алюминиевый баркас с надписью «Меркьюри», два «Хорнета» из фибергласа. Они болтаются среди мертвых тел и обломков крушения, но не в состоянии ни помочь, ни повернуть назад.

А тот тринадцатилетний мальчишка по-прежнему не желает выбираться из жуткого месива древесных обломков и тел, он знает, что где-то там его сестра, но никак не может ее отыскать. Он плавает уже полчаса, и его настигает гипотермия; сперва он — впервые за все это время — чувствует, что до смерти замерз, а потом, совершенно неожиданно, ему становится почти тепло. Но это отнюдь не кажется ему странным. Его вообще ничто больше не удивляет. Вот только очень хочется снять одежду, но сил на это у него уже не хватает; он и так с трудом держится на плаву. Где-то там, всего в нескольких метрах от него, продолжает существовать прежний мир — солнце, лодки, вертолет. Однако здесь он чувствует себя в безопасности. О сестре он больше не думает. Он не может даже вспомнить, была ли у него сестра. Сейчас он испытывает лишь одну глубокую потребность — оказаться в темноте, быть поглощенным ею, стать невидимым, но какой-то первобытный инстинкт самосохранения еще теплится в его душе, хотя мысли туманятся все сильней. Он уже пять раз с головой уходил под воду и неизменно заставлял себя вынырнуть на поверхность, отчаянно кашляя и отплевываясь; однако он прилагает все меньше усилий к своему спасению и все хуже сознает, чего только что избежал. Шестое погружение оказывается для него последним; и он, практически утратив способность мыслить, отпускает от себя последние воспоминания о жизни с той же легкостью, с какой ронял на пол книгу, засыпая в постели.

Какой-то журналист из «Аргуса» стоит в телефонной будке и зачитывает каракули, нацарапанные им на четырех страничках в перекидном блокнотике:

— Около пяти часов дня…

Один из тех, что угодили в ловушку на дальнем конце пирса, охвачен паникой: он боится лететь. На нем футболка с надписью «Лидс Юнайтед». Перспектива быть поднятым в вертолет на тросе представляется ему куда более страшной, чем полное обрушение пирса у него под ногами. Ему кажется, что единственный правильный выход — прыгнуть в море и доплыть до берега. Он хороший пловец, но до поверхности воды шестьдесят футов. И он никак не может выбрать, на что ему решиться. Эти две мысли — вертолет или прыжок в воду, вертолет или прыжок — мечутся у него в мозгу все быстрее и быстрее, и ему от этого уже буквально дурно. Его жену подняли в вертолет еще во время второго захода, и, поскольку ее нет с ним рядом, он паникует все сильней, и в голове у него полный сумбур, но он все же понимает, что так вполне можно и разума лишиться, а это будет похуже подъема на спасательном тросе или прыжка в воду с высоты шестиэтажного дома. Вдруг, увидев себя как бы со стороны, он бросается в сторону от собравшихся и бежит к перилам, испытывая весьма странное ощущение: он видит какого-то глупого типа, который явно собирается прыгнуть с пирса в море, и ему хочется крикнуть, чтобы тот сперва снял башмаки и штаны. О самом прыжке он ничего не помнит — помнит только, что был ужасно удивлен, когда, словно проснувшись, вдруг оказался под водой, совершенно не понимая, как и почему он там оказался. Изо всех сил работая руками и ногами, он выныривает на поверхность, делает несколько глубоких вдохов и с трудом сдирает с ног ботинки, шнурки которых завязаны двойным узлом. Теперь он уже в состоянии понять, что спрыгнул в море с дальнего конца пирса и плавает в его чудовищной тени. Повернувшись, он видит нависающую над ним полуразрушенную часть пирса и окончательно вспоминает, что здесь произошло. Затем разворачивается, изо всех сил плывет к берегу, но, проплыв сотню ярдов, снова оборачивается. Теперь пирс превратился в некую часть привычного пейзажа. Затем пловец смотрит в сторону городской набережной — там толпы людей, синие мигалки, яркие вывески отелей «Кемден» и «Ройял». Он еще не знает, что все видели, как он спрыгнул с пирса, и теперь ждут конца этого захватывающего драматического эпизода, в котором ему отведена поистине звездная роль. Но в душе он уже чувствует себя победителем, он доволен и, испытывая необычайный прилив сил, спокойными размеренными гребками приближается к берегу, где его приветствуют радостными криками и, закутав в красное одеяло, ведут к машине «скорой помощи». А вот его жене придется целых три часа провести в полном неведении о случившемся, и она будет уверена, что он погиб, а потом еще долго не сможет его за эти страшные три часа простить.

Итак, на дальнем конце пирса никого не осталось.

Последний человек умирает, запутавшись в чудовищном переплетении сломанных досок и балок. Ему пятнадцать лет. Когда началась суматоха, он помогал отцу собирать маты и поднимать людей по приставной лестнице на заднюю часть пирса. Он поднимался последним, когда какие-то ребятишки то ли испугались, то ли подрались, и он, не удержавшись, упал. После падения в сознание он так и не пришел.

Возвращается спасательный катер, и его команда вылавливает из воды пятнадцать тел.

Прошло полтора часа. Шестьдесят четыре погибших.

Настоятель баптистской церкви предлагает воспользоваться церковным залом. Выживших в сопровождении полиции и пожарных везут по Хоуп-стрит, сворачивают в ворота возле магазина «Уиланз марин сторз», и они оказываются в просторном теплом помещении с паркетным полом, где горят лампы дневного света, на кипящем чайнике уже подскакивает крышка, а две дамы быстро готовят сэндвичи в крохотной кухоньке. Люди буквально падают — кто на стул, а кто и прямо на пол. На них больше никто не смотрит с жадным любопытством. Здесь они среди тех, кто все понимает. И некоторые, не скрываясь, плачут, а многие просто сидят и тупо смотрят в пространство. Трое детей оказались здесь без родителей — двое мальчиков и девочка. Родителей младшего из мальчиков уже переправили на вертолете в Шорем. А двое других детей теперь сироты. Девочка видела, как погибли ее родители, все понимает и безутешна в своем горе. А мальчик сочинил целую историю и теперь уверенно рассказывает, что его родители упали в море и их подобрало рыболовецкое судно. Он рассказывает об этом так подробно и с такой искренней убежденностью, что пожилая женщина, которой он, собственно, все это и сообщает, верит ему, до тех пор пока он не говорит, что теперь его родители живут во Франции, и только тогда она догадывается: тут что-то не так.

Женщина-полицейский бесшумно обходит помещение, присаживается на корточки перед каждой группой и спрашивает:

— Вы кого-нибудь потеряли?

Спасательный катер возвращается в третий раз и привозит канаты и оранжевые буйки, чтобы оградить место происшествия от толпы любопытных и хулиганов.

Прошло три часа двадцать минут.

Шесть человек из городского департамента по трудоустройству устанавливают перед входом на пирс временную ограду из больших, 2 на 4 метра, фанерных листов.

В больнице большинству пострадавших уже успели вправить сломанные кости и вывихи; девочку с раздробленной берцовой костью уложили на вытяжку в хирургическом отделении. А у одной женщины извлекли из груди вонзившийся туда обломок дерева размером с большой кухонный нож.

Наступает вечер. Набережная перед пирсом неестественно пуста. Никому больше и смотреть не хочется на обрушившийся пирс. Люди где-то в другом месте угощаются скампи, смотрят фильм «Дети дороги»[5] или едут на автомобиле в ближайшее курортное местечко, чтобы погулять вечерком, любуясь видами, которыми, в сущности, спокойно можно и пренебречь. И все же разговор то и дело возвращается к случившемуся на пирсе, ведь каждому ясно, что хотя бы раз на минувшей неделе он тоже стоял или прогуливался там, где сейчас ничего нет. И каждый вдруг чувствует, что все его тело пронизывает озноб при мысли о том, как близко от него прошла Смерть со своей косой, и, стараясь прогнать эту мысль, вспоминает, какая ужасная судьба постигла тех бедолаг, что упали с пирса. Неужели там и впрямь была бомба? Неужели они стояли или сидели совсем рядом с человеком, державшим в руках радиоуправляемый механизм взрывателя?

* * *

Девять человек так и остались под грудой обломков. Властям уже известны данные о восьми, но девятая жертва — пятнадцатилетняя девочка — еще полгода назад убежала из родительского дома в Стокпорте, так что ее родителям даже в голову не приходит связать ее исчезновение с кошмарным крушением пирса, о котором трубят все газеты; и они до конца своих дней будут ждать, когда же наконец их блудная дочь вернется домой.

Осиротевших мальчика и девочку увозит к себе домой супружеская пара, сотрудничающая с местными социальными службами; дети останутся там, пока — по всей видимости, завтра — не приедут их дедушка с бабушкой. Мальчик все еще верит, что его родители сейчас живут во Франции.

Те же семьи, которым удалось воссоединиться, разъехались. Маленький церковный зал почти опустел. Сейчас там только те, кто все еще продолжает надеяться и ждать близких, которые, увы, никогда уже не придут.

Никому из выживших не удается нормально уснуть. Они в ужасе просыпаются, когда им снится, что пол буквально уходит у них из-под ног или что они угодили в ловушку — в этакую колыбель для кошки, но очень прочную, из железных и деревянных балок, — и им оттуда ни за что не выбраться, а волны прилива уже накрывают их с головой.

Два часа ночи. Небо ясное. Весь город виден как на ладони, залитый чудесным голубым светом луны; кажется, можно нагнуться и осторожно взять двумя пальцами — указательным и большим — любую стоящую на якоре яхту. Тишина и покой, лишь на берег набегают волны прилива, да какой-то одинокий пьяница что-то орет, глядя в море. Яркие огни на набережной пригасили из чувства уважения к чужой скорби, видна лишь россыпь желтых окон в жилых домах да ярко горят красные и зеленые буквы в неоновых названиях прибрежных отелей. «Эксельсиор», «Кемден», «Ройял».

Три часа ночи. Марс смутно виден над грядой меловых холмов Даунз, а над морем висит тонкий исчезающий серпик месяца. И вдруг раздается глухой грохот — это обрушивается дальний край той части пирса, что выходит на набережную, и вся конструкция с ворчанием содрогается, точно ворочающееся во сне чудовище.

В пять утра прибывает команда телевизионщиков. Они разбивают лагерь на променаде, возле полицейского участка; курят, рассказывают анекдоты, попивают сладкий кофе из прихваченных с собой термосов.

Занимается заря, и в ее свете искореженный пирс на несколько мгновений становится прекрасным, однако центр города уже успел сместиться к востоку, на дальний конец променада к дельфинарию и плавательному бассейну с морской водой. А пирс перестал притягивать любопытствующих, стал чем-то почти незначимым, и люди проходят мимо, практически его не замечая.

Люди получают в аптеке проявленные фотографии, сделанные ими в воскресенье. На некоторых в последний раз запечатлены те члены их семьи, которые теперь мертвы. На фотографиях они еще улыбаются, или подкрашивают глаза, или лакомятся чипсами, или обнимают большущих плюшевых медведей-переростков. А жить им осталось всего несколько минут. На одном совершенно сюрреалистическом снимке запечатлен какой-то подросток, летящий прямо в образовавшуюся пропасть с широко разинутым ртом, и кажется, будто он что-то поет в полете.

Хоронят погибших; начинается судебное расследование.

С опор пирса облезает краска; металл ржавеет. На заброшенных каруселях и бельведерах собираются чайки. Лопаются разноцветные лампочки. Выцветают яркие краски. На подгнившем дощатом настиле гнездятся кормораны. Верховой ветер раскачивает гондолы колеса обозрения, и они жалобно скрипят. «Поезд-призрак» постепенно оккупируют нетопыри и более крупные подковоносые летучие мыши; под водой среди изломанных и перекрученных балок и опор обретают убежище морские угри и осьминоги.

Через три года после случившегося человек, прогуливающий по берегу своего пса, наткнется на человеческий череп, выбеленный морем и выброшенный на песок штормами. Этот череп по всем правилам будет похоронен в том уголке кладбища при церкви Святого Варфоломея, где на каменной плите написано: «Царство Божие точно невод, заброшенный в море и поймавший каждой твари по паре».

Через десять лет после случившегося пирс разрушат до основания несколькими направленными контролируемыми взрывами, а потом еще несколько месяцев его обломки будет вытаскивать из воды плавучий подъемный кран и аккуратно складывать на волноломе. Человеческих останков больше найдено не будет.

Остров

Ей снятся сосны за окном ее спальни во дворце и то, как ночной ветерок превращает их в черные волны морские, и волны эти плещут и бьются о каменную стену под оконным проемом. Ей снятся те совершенно летние звуки, что раздаются там, наверху, на склоне горы, когда рубят деревья, — глухой стук топора, медленный треск падающего подрубленного ствола и самый последний тяжкий удар дерева о землю, когда во все стороны от него летят желтые, еще влажные, полные жизненных соков щепки, а в воздухе разливается запах свежей смолы, и в косых солнечных лучах пляшут, то поднимаясь, то опадая, рои мошкары…

Ей снится, как стволы деревьев распиливают на доски, как эти доски строгают, делая ровными, как их потом с помощью какого-то зубастого механизма укладывают на дно плоскодонки, и та, словно разрезая море пополам, везет их куда-то на другой берег. Ей снится то утро, когда она стояла на носу судна со своим будущим мужем, и мощные весла взбивали волны морские в пену, и надутые паруса хлопали на ветру, и на горизонте виднелся его родной город, где они должны были сыграть свадьбу, а ее дом, которого она больше никогда не увидит, остался где-то далеко за спиной…

Ей снится свадьба, язычки пламени, пляшущие в светильниках на стенах огромного зала и отражающиеся в сотнях золотых кубков и расписных блюд, на которых к праздничному столу подали жареное мясо, турецкий горошек, горы печенья — и айвовое, и шафрановое, и медовое…

Ей снится свадебная процессия, а потом — метель тонкого египетского полотна, которым застлана брачная постель. Гора подушек и ковер настолько тонкой работы, что ей кажется, будто она смотрит в окно. В центре ковра женщина; она плачет, стоя на берегу, а далеко в море, среди мелких сверкающих волн, созданных искусством ткача, виднеется одинокий корабль, который на всех парусах уплывает к границе того мира, что скрывается за пределами ковра.

И она во сне наклоняется чуть ближе к ковру, чтобы получше рассмотреть лицо плачущей женщины, и вздрагивает, как от удара в грудь: она видит перед собой свое собственное лицо.

Очнувшись ото сна, она отнюдь не сразу пришла в себя: у нее было ощущение, словно она тонула и лишь чудом сумела выбраться на поверхность воды, судорожно бултыхаясь и хватая ртом воздух. Яркий свет резал ей глаза, горло пересохло, и казалось, будто все вокруг затянуто туманной дымкой — то ли она выпила за праздничным столом слишком много вина, то ей в это вино подлили какое-то зелье, то ли она просто заболела.

Она перевернулась на спину и обнаружила, что постель рядом с ней пуста. Наверное, он уже встал и готовит корабль к отплытию, догадалась она и заставила себя подняться. В шатре ничего не было слышно, кроме крика чаек и гудения на ветру туго натянутых крепежных веревок. Слегка пошатываясь, она добралась до входного клапана, развязала четыре кожаных завязки, приподняла парусину, шагнула наружу и тут же обнаружила следы вчерашней стоянки — пять прямоугольников от палаток на примятой желтой траве, рыбьи кости, чью-то одинокую сандалю, выжженное округлое пятно кострища, а вдали, в колыханье сверкающих волн, одинокое судно.

Она попыталась крикнуть и не смогла — невероятная тяжесть в груди не давала наполнить воздухом легкие. Мысли ее лихорадочно метались, пытаясь найти происходящему хоть какое-то объяснение. Он скоро вернется, подумала она. Потом решила, что команда подняла мятеж и захватила его в заложники, а может, бросила где-то здесь, поблизости, связанного, избитого, мертвого… И тут, опустив глаза, она заметила у своих ног кувшин с водой и каравай хлеба, а на каравай он выложил то кольцо, которое она вчера надела ему на палец в знак их вечной любви. Все стало ясно: он ее бросил.

Ей показалось, что небо перевернулось у нее над головой, и ее вырвало на мокрую траву, а потом все вокруг померкло.

Через некоторое время, вновь ощутив бег времени, она стала поспешно спускаться на берег, оскальзываясь, цепляясь за камни на осыпи окровавленными руками, не чувствуя разбитых колен; затем, спотыкаясь, подошла к самой кромке воды и принялась швырять камешки в набегающую волну, что-то громко выкрикивая навстречу ветру. Ее крики эхом разносились по каменистым склонам холмов, а сердце отчаянно билось, словно угодившая в силки птица.

А судно все уменьшалось, уплывая за горизонт. Значит, она превратилась в ту женщину с ковра?

Значит, он, единственный мужчина, которого она в своей жизни любила, бросил ее, точно ненужную вещь? Нет, ей просто необходимо было найти еще какое-то объяснение происходящему, чтобы не чувствовать себя полной дурой, а его не считать безжалостным зверем. И все же любая мысль о нем была как нож, поворачивающийся в кровоточащей ране, нанесенной любовью. Как бы ей хотелось сейчас беззаботно катать через весь зал фигурные шары. Или попросту плакать, зная, что кто-нибудь обязательно придет и утешит ее. А еще лучше было бы отыскать такого человека, который сумеет выследить его и свернуть ему шею! Или, по крайней мере, заставит его понять, какую ошибку он совершил, и вернет его назад…

Она осмотрелась, пытаясь понять, в каком забытом богами месте оказалась. Папоротник-орляк, армерия, густые заросли райграса, вздрагивающие на ветру, базальтовые плиты, покрытые ржавыми пятнами лишайников. В луже валялась окровавленная голова тюленя; это те мужчины убили его прошлой ночью, а голову отрубили и сбросили вниз с утеса: им была нужна только туша. Невидящие глаза тюленя были подернуты белой пленкой.

Она присела на мокрые камни и, скорчившись, крепко обхватила себя руками. И ведь никто на свете не знает, что она здесь! Это известно только тем людям, что сейчас от нее уплывают, но им на нее плевать. А она даже названия этого острова не знает. Зато она знает совершенно точно, что здесь-то ей и придется встретить свой конец. Она оказалась за пределами ведомого ей мира, и стрелка ее внутреннего компаса, потеряв направление, так и будет крутиться без конца.

Несколько минут она просидела совершенно неподвижно, глядя, как набегают на берег волны, слегка шевеля гальку. Вокруг непрерывно пел свои песни ветер, да и холод уже начал пробирать ее до костей. И она встала и начала медленно подниматься наверх, к своему брачному ложу, которое ей никогда уже ни с кем не разделить.

Она родилась принцессой и за двадцать лет своей жизни никогда не оставалась в полном одиночестве, никогда не готовила себе пищу и никогда не мыла пол. Зато она каждое утро купалась в чистой теплой воде, и дважды в день ей на постель заботливо выкладывали только что выстиранную и выглаженную одежду. Так что теперь она представляла, как трудно ей придется. Впрочем, до сих пор она и значения слова «трудно» толком не понимала.

Войдя в шатер, она увидела на простыне отпечаток его тела и сразу же отвернулась. Потом съела кусок хлеба, выпила немного воды, легла и стала ждать легкой смерти — словно это было еще одной привилегией, которую могло обеспечить ей высокое происхождение и некие безымянные слуги.

Ей казалось, что ту боль, которая терзала сейчас ее душу, не способен вынести никто. И тогда она стала думать о пастухах, которые не могут уснуть от холода среди голубых снегов, кутаясь в свои меховые одеяла и ожидая очередного нападения волков, вооруженные только пращами. И о тех многочисленных воинах, которые после очередной летней кампании возвращаются домой без руки или без ноги, и эти страшные культи похожи на подтаявший воск. И о бедных женщинах, которым приходится рожать под протекающей крышей прямо на земляном полу жалких хижин, сложенных из грубого камня. И, думая о том, как трудно жить такой жизнью, она начала понимать, что беззаботное и благополучное существование во дворце лишило ее именно тех умений, которые были необходимы ей сейчас.

Начинало смеркаться; темнота, медленно сгущаясь, приобретала какой-то невиданный ею доселе оттенок. Затем прилетели белобрюхие буревестники — огромная стая, тысяч двести птиц, вернувшаяся после целого дня в открытом море, — и сразу бросили вызов устроившимся на ночлег крупным чернокрылым чайкам, так что внезапно ее шатер оказался в самом эпицентре птичьей свары. Вокруг стоял тот самый шум, который заставляет совсем молодых моряков думать, что их судно отнесло прямиком к вратам ада. Ей тоже стало страшно; она даже наружу выглянуть боялась, не зная, что именно может там увидеть. Заткнув уши и свернувшись калачиком в центре походного ложа, она ждала, что когти и зубы жуткого существа, испускающего столь оглушительные крики, прорвут тонкую парусину, а затем разорвут в клочья и ее собственное тело, точно тушу пойманного оленя. Она ждала, ждала своей погибели, и тут вдруг воцарилась тишина, но это оказалось еще хуже, потому что теперь у нее возникло ощущение полной незащищенности от окружающего жестокого мира, где каждое действие имеет свои последствия. Но винить в этом ей было некого, кроме самой себя. Она понимала, что все это послано ей в наказание. Ведь она сама помогла ему убить ее брата. Что ж, теперь ее очередь. И лишь когда ее кости будут дочиста обглоданы и выбелены ветром и морем, равновесие вновь будет восстановлено.

Надо было, конечно, слушаться советов служанок и гулять только поблизости от дворца, но там ей все надоело. Там она гуляла тысячу раз и в мельчайших подробностях знала каждый украшенный резьбой фонтан, каждый куст лаванды с висящим над ним облаком пчел, каждую тенистую беседку. А ей так хотелось окунуться в шумную суету набережных, в оглушающий гул толпы; хотелось полюбоваться корзинами с макрелью и угрями, пирамидами упаковочных клетей, тугими кольцами канатов; хотелось послушать, как скрипят и постукивают друг о друга просмоленные борта судов; хотелось вернуться к тем детским фантазиям, когда кажется, будто стоит ступить на корабельные сходни и, споткнувшись, упасть, проскользнув мимо подставленных рук волнолома, — и вдруг окажешься где-то в ином, наполненном белым светом мире за пределами той орбиты, по которой вращалась ее жизнь в отцовском доме.

Они прибывали в конце каждого лета — это было нечто вроде контрибуции, которую Афины платили во имя сохранения мира, — и их прибытие давно стало чем-то вроде очередного праздника в ежегодном списке наиболее интересных событий вроде прыжков через быка или фестиваля маков. Двенадцать молодых мужчин и женщин высаживали с корабля и загоняли в амбар над садом; затем копали глубокую яму рядом с такой же, прошлогодней, выводили пленников по одному, каждому перерезали глотку и сбрасывали в эту яму. Они, еще живые, падали друг на друга и умирали. К ним относились как к жертвенному скоту, и они это понимали, а потому выходили из амбара медленно, едва волоча ноги и низко опустив голову, уже наполовину мертвые. Она, впрочем, думала о них не больше, чем о тех врагах, которых ее отец и двоюродные братья сразили на поле брани.

Однако на этот раз она почему-то не сразу сумела отвести взгляд от одного молодого мужчины — он единственный шел с высоко поднятой головой; это заставило ее задуматься, и она вдруг поняла, что за пределами ее мира существует великое множество иных миров, а тот мирок, в котором обитает она сама и ее родные, на самом деле очень и очень мал.

В ту ночь она то и дело просыпалась: ей казалось, что тот молодой мужчина стоит рядом с нею или даже лежит в ее постели. Сначала она очень испугалась, но потом ее охватило непонятное разочарование. Впервые в жизни она почувствовала себя живой женщиной из плоти и крови. Никогда прежде она ничего подобного не испытывала. Холодные плиты пола, неумолчное стрекотание цикад, щербатая монетка луны в небе, ее собственная чудесная, точно светящаяся, кожа… Да она никогда и внимания на это не обращала.

Как только забрезжил рассвет, она встала и, тихонько проскользнув мимо служанок, спящих у ее дверей, прошла через сад к конюшням. Стражникам она заявила, что хотела бы поговорить с пленниками, и тем осталось только удовлетворить ее требование, поскольку никаких серьезных возражений они придумать не сумели. Серые рассветные лучи просачивались в узкие, не шире ладони, окна-щели и лужицами лежали на каменном полу, посыпанном песком. В полутьме слышалось дыхание людей. Похоже, ее появление потревожило спящих — они зашевелились, заворочались. Собственно, присутствие среди них никакой особой смелости не требовало, но у нее никогда прежде и не возникало необходимости проявлять смелость, и сейчас она была возбуждена тем, что должна быть смелой, должна подавить страх, возникший перед этими незнакомыми людьми.

Прямо перед ней вдруг возникло его лицо — оно словно материализовалось на фоне стены рядом с узким оконцем.

— Ты все-таки пришла!

Оказывается, она всю жизнь ждала этого мгновения, но никогда не понимала, чего именно ждет. Ей казалось, что нечто интересное, всякие истории, происходят только с мужчинами. Но теперь, похоже, начиналась ее собственная история.

— Я — сын царя и со временем тоже стану царем, — сказал он. — А ты будешь моей царицей, если спасешь нас.

Вот тогда-то она и подарила ему свое кольцо, а он научил ее, что нужно сделать. Она просунула руку сквозь прутья решетки, и он, крепко стиснув ее запястье, велел ей громко кричать и звать на помощь. Прибежавший стражник попытался высвободить ее руку, и, воспользовавшись этим, заморский царевич схватил его и одной рукой зажал ему рот, а второй стиснул шею и, упершись ногой в решетку, с такой силой потянул его на себя, словно вытаскивал из воды тяжелый невод. Стражник довольно долго брыкался, пытаясь вырваться, потом как-то сразу обмяк и сполз на пол. Она сняла у него с пояса ключи и отперла дверь. Ей никогда еще не доводилось видеть, как убивают по-настоящему; но оказалось, что это не слишком отличается от тех забав, которым предавались в детстве ее двоюродные братья.

А он снял с мертвого стражника меч и с этим мечом в руках встретил второго стражника, прибежавшего на шум. Воткнув меч прямо ему в живот, он еще и приподнял его, чтобы клинок вошел как можно глубже, а затем с силой швырнул стражника об пол и, поставив ему на грудь ногу в сапоге, резким движением выдернул меч, издавший какое-то жутковатое хлюпанье. За это время остальные пленники уже успели выбраться из конюшни, и мужчины поспешно вооружились тем, что нашли в амбаре, — дрекольем, вилами, железными перекладинами.

Он велел им отвести принцессу в гавань и обращаться с ней хорошо. На мгновение ей показалось, что теперь он, наверное, убьет ее родителей. Но он, словно прочитав ее мысли, легко погладил ее по щеке и сказал, что им ничего не грозит.

А затем, выбрав себе двух сопровождающих, бегом бросился в сторону дворца.

Говорили, что ее мать была изнасилована быком, а потом родила на свет чудовище, которое теперь, страшно рыча и скаля зубы, лежит, прикованное цепью, на загаженной соломе в самом центре того лабиринта, что находится под царским дворцом, и ждет очередной «свежатинки» — юношей и девушек, доставленных из Афин. Да пусть крестьяне сколько угодно плетут свои байки, говорил на это ее отец, что им, беднягам, еще остается. И прибавлял: ведь куда лучше и безопаснее, когда тебя боятся, а не жалеют.

Но кое-что в этих «байках» все же было правдой: ее брат и впрямь иной раз казался настоящим чудовищем, особенно когда его голова словно раздувалась от ярости и он бросался на людей, которые каждую неделю спускались в подземелье, чтобы обмыть его водой, принесенной в ведрах, вынести грязную, вонючую солому и наполнить его корыто теми кухонными отходами, которыми кормили свиней, — костями с остатками жира, прокисшим вином и всякими очистками.

Эти слуги считали, что разговаривать он не умеет, так что вопросов они ему никогда не задавали, ну а он и вовсе не произносил в их присутствии ни слова. Но ей-то все о нем было известно, ведь она почти каждый день спускалась в подземелье и подолгу сидела там с ним при свете одного-единственного факела, то и дело грозившем погаснуть. Она брала его за руку, а он клал голову ей на колени и рассказывал о том, что проделывали с ним люди развлечения ради. Она приносила ему фрукты и хлеб, спрятав их под юбкой, и, пока он ел, рассказывала ему о том мире, что находится за пределами лабиринта, о море, в котором очень много воды, похожей на ту, что у него в ведре, и там очень глубоко, так глубоко, что он, наверное, даже представить этого не может, а по морю плавают большие суда, похожие на плавучие дома. Она рассказывала ему о музыке — о звуках, которые облекают в особую форму, чтобы сделать человека счастливым или несчастным. Она рассказывала ему о соснах за окном ее спальни и о лесорубах, что всегда приходили летом рубить эти сосны.

Иногда он плакал, но о помощи никогда ее не просил. Хотя, когда он был моложе, а она — гораздо наивнее, она не раз предлагала ему попытаться бежать, но он попросту не понимал, о чем она толкует, потому что всю жизнь видел перед собой только эти покрытые вечной сыростью стены; ему казалось, что ее рассказы о море, о кораблях и о музыке — это просто приятная игра, которой она его забавляет, чтобы он мог вынести окружавшую его тьму. Отчасти он был, конечно же, прав. Вряд ли он смог бы выжить за пределами этих стен. А солнце сразу же ослепило бы его. И потом, его наверняка стали бы высмеивать, над ним стали бы издеваться, а может, и камнями бы забросали.

Ее мать, отец, как и все ее родные, давно постарались забыть о его существовании, но она забыть о нем никогда не могла и постоянно ощущала его присутствие, точно далекие раскаты грома. А когда он клал свою тяжелую безобразную голову к ней на колени, она принималась ласково разбирать и разглаживать его спутанные кудри, и в такие минуты доброта, исходившая от них обоих, окутывала их спасительным облаком, смягчая тревоги и волнения.

Когда ее привели в порт, она увидела, что первая группа афинян уже там, и они успели выкатить из трюма своего судна шесть небольших бочек смолы. Они поджигали смолу с помощью кремня и трута и зашвыривали бочонки на палубу соседних кораблей, чтобы стоявшие на вахте люди сразу бросились тушить быстро разгоравшийся пожар, не заботясь больше ни о чем, кроме спасения своего судна.

Глядя на это, она просто оцепенела от ужаса. Теперь она уже начинала понимать, что значит оказаться в центре «увлекательной истории» и почему ее всегда стремились от этого уберечь. Ей стало ясно, что она совершила ошибку, и именно минутная слабость явилась причиной страшной беды — точно так же, как одна-единственная искра, высеченная с помощью кремня, у нее на глазах расцветала гибельными цветами пожаров, которые окружали ее сейчас со всех сторон. Отовсюду слышался скрежет металла по металлу, треск палубных досок, а в воздух вздымались такие клубы дыма, что было трудно дышать.

И тут она увидела его. Он бежал к ней по причалу вместе со своими тремя приятелями, а в руках нес какой-то мешок. За ними гналась дворцовая стража, и ей вдруг показалось, что он — это спасительная рука, протянутая ей сверху; что именно он способен вытащить ее из жуткой пропасти, в которую она по собственной вине провалилась; что если эти четверо успеют вовремя добраться до афинского судна, то все они будут в безопасности, а она станет счастливой женой афинского царевича. Судно афинян уже отчалило от берега, но бегущие успели в прыжке преодолеть быстро расширявшуюся полосу воды, отделявшую корабль от пристани. Один из стражников, прыгнув следом за ними, тут же получил удар мечом в лицо и рухнул в воду, забрызгав кровью своего убийцу. Второй стражник тоже прыгнул и даже сумел уцепиться за нижний край поручней, но разжал пальцы, когда по ним безжалостно ударили каблуком сапога, и упал на труп своего товарища. А потом судно отошло уже слишком далеко от берега, и преследователи могли только гневно кричать, потрясая оружием, но крики их заглушал рев многочисленных пожаров.

А он повернулся, обнял ее за плечи и притянул к себе, так что она больше не могла видеть горящие суда и слышать гневные вопли стражников; некоторое время она ощущала лишь тепло его тела и вдыхала острый кисловатый запах его пота. Затем взгляд ее упал на палубу, и она увидела в развязавшемся мешке голову своего брата.

Ее разбудил жгучий холод и хлопанье крыльев двухсот тысяч птиц, разом взлетевших. Оказалось, что проснуться навстречу некой, пусть и ужасной определенности — это настоящее облегчение после неясных, бесконечно повторяющихся, пугающих снов. Она выглянула из шатра и увидела тех птиц, что ночью заставляли ее цепенеть от страха; сейчас они встряхивались, выползая из ямок на песке, и взлетали, точно хлопья золы над костром, — черные спинки, белые брюшки; а потом собрались в стаю, похожую на облако серых хлопьев, уплывающее вдаль, за море.

Когда стая чаек исчезла за горизонтом, воздух показался ей каким-то удивительно чистым и прозрачным, словно промытым, и она даже сумела на несколько минут как бы отдалить от себя события вчерашнего дня, вообразив, что все это случилось не с ней, а с кем-то другим, а если и с нею, то много-много лет назад. Но потом все снова вернулось, и эти воспоминания были столь реально ощутимы и болезненны, что ее внутренности вдруг скрутил мучительный спазм, и она, присев на корточки за валуном, опросталась. При виде собственных экскрементов ее чуть не вырвало, но главным образом потому, что их даже нечем было закопать — слой почвы оказался здесь слишком тонок, а жалкие горсти сухой травы, сорванной ею, сразу унес ветер; в итоге она просто взяла какую-то палку и затолкала отвратительную кучку под валун, чтобы хоть в глаза не бросалась.

В углублении на вершине большого валуна собралась лужица грязноватой дождевой воды. Она напилась, и ее тут же вывернуло наизнанку, но она заставила себя снова пить эту воду. Потом, завернувшись в коврик, лежавший в шатре под ногами, она обошла по периметру весь островок, который, как оказалось, имел форму восьмерки, а там, где находилась его тонкая «талия», были два каменистых пляжа. На обследование острова у нее ушло часа два. Здесь не было ни одного дерева, только отдельные купы низкорослых колючих кустарников, чуть ли не стелившихся по земле из-за постоянно дующих ветров. Среди кустарников попадались зеленые подушки армерии, папоротники, лихнис. Из-под ног взлетали гагарки, вспархивали бабочки. Берег представлял собой череду голых утесов, хотя кое-где сквозь трещины в камнях все же зелеными космами прорастала трава, а в нагромождении крупных валунов и каменных обломков чуть выше поверхности воды виднелась оранжевая корка засохших водорослей, зеленая борода которых пышно росла под водой. Краешком глаза она уловила какое-то движение, и на мгновение ей показалось, что она здесь не одна, но потом поняла, что это просто стая тюленей, разлегшихся на узком пляжике. Тюлени выглядели точно полурыбы-полусобаки, а их пятнистые мокрые шкуры блестели и переливались, как драгоценные камни. Единственными следами человеческого присутствия на острове были развалины какого-то древнего каменного круга, над которым словно висела некая особая, пугавшая ее аура.

Она вернулась к шатру, установленному в узкой седловине между двумя половинками острова-восьмерки, а потому укрытому от самых суровых ветров, и почувствовала, что страшно хочет есть. Вот только где ей найти пищу? И сколько времени она сможет продержаться без еды? О таких вещах она совершенно ничего не знала.

Он прижимал ее к себе, пока не стали утихать ее рыдания, затем вытер ей лицо и, заглянув в глаза, сказал: «Я должен командовать этими людьми. Им необходимо видеть во мне повелителя, обладающего такой властью и такой силой, каких сами они лишены. Им необходимо знать, что я способен убить любое чудовище. — Голос его звучал спокойно, в нем не слышалось гнева, да у него и не было никакой необходимости гневаться. — В течение десяти лет каждый год твой отец убивал двенадцать наших юношей и девушек. А ведь у каждого из них были братья и сестры, матери и отцы. И нам твой отец собирался перерезать глотку и сбросить наши тела в яму. Да, я всего лишь убил твоего брата, хотя мог сделать куда больше».

Собственно, выбора у нее не было. Она вынуждена была обнимать убийцу брата, выбросив из головы все мысли и о брате, и о своей прежней жизни. Всего несколько мгновений — и она стала совсем другим человеком. А не в этом ли заключен смысл выражения «полюбить кого-то всем сердцем»? — вдруг подумала она.

На второе утро голод разбудил ее еще до рассвета. Ноющая боль в пустом животе была такой, словно у нее сломаны кости. Ее тело бунтовало, не желая голодать.

Моросил холодный дождь, и вылезать из шатра не хотелось, но боль в животе стала почти нестерпимой, и по сравнению с этим перспектива промокнуть насквозь уже не так пугала. Снова спустившись по каменистой осыпи к морю, она долго стояла на галечном гребне, намытом волнами, и растерянно озиралась, пытаясь понять, можно ли здесь найти что-нибудь съедобное. До сих пор она ела лишь кем-то приготовленную и заботливо поданную ей пищу, весьма плохо представляя себе, каких усилий это кому-то стоило. А еще она очень любила фрукты — виноград, груши, айву; только на этом острове никаких фруктовых деревьев, похоже, не было. Слева по-прежнему валялась голова тюленьего детеныша, убитого афинянами, но она понимала, что даже эту ужасную голову нужно сперва как-то приготовить, а у нее и огня-то нет. И потом, она просто не могла спокойно смотреть на эту голову — тут же вспоминала убитого брата.

Она попыталась пожевать водоросли, отодрав их от камней, но они оказались грубыми, кожистыми, да к тому же их покрывал слой противной слизи. Ей удалось отыскать несколько ракушек, но они так крепко прилепились к поверхности камней, что отодрать их она так и не сумела. Она брела по мелководью, и студеная вода плескалась вокруг ее лодыжек, точно осколки льда. Она то и дело наклонялась и переворачивала небольшие камни на дне, раздвигая дрожащими от страха руками плети лохматых водорослей и испытывая страх при мысли о том, что может оказаться под ними. Осмелев, она зашла в воду чуть глубже. Все ее мысли и чувства, даже чувство опасности, заглушала теперь звериная потребностью хоть чем-то утолить голод.

Теперь ледяная вода была ей уже почти по пояс, и она с трудом могла разглядеть камни на дне, так что приходилось погружать в воду лицо, чтобы пошарить под ними. Вдруг ее пальцы наткнулись на нечто более острое, чем обычный камень, и с более четкими, почти геометрическими, очертаниями. Она потянула изо всех сил и вытащила на поверхность целую колонию ракушек, покрытых наростами окаменевшей извести. Когда она вышла из ледяной воды на берег, воздух показался ей куда более теплым, чем прежде. Она попыталась раскрыть одну раковину пальцами, но только сломала ноготь. Тогда, прихватив ракушки с собой, она подошла к большому плоскому камню и стала по очереди класть ракушки на этот камень, а другим камнем разбивать их. Внутри оказалось какое-то подобие мяса, и она, тщательно выбрав осколки ракушек, сунула моллюска в рот. Более всего это было похоже на солоноватый сгусток слизи, но она, выждав немного и подавив тошноту, все же сумела проглотить содержимое первой ракушки. Хорошо хоть не нужно это жевать, подумала она и съела второго моллюска. Затем третьего.

Воздух уже не казался ей теплым; ее начинала пробирать дрожь, и она, прихватив с собой оставшиеся пять ракушек, поднялась по каменистой осыпи к шатру, скрытому в заросшей травой седловине. Ей было необходимо обсохнуть и хоть немного согреться. Но оказалось, что дождь промочил шатер насквозь, и капли воды, просачиваясь сквозь крышу, попадали прямо на постель. Бороться с этим у нее уже не было сил, и она, сняв одежду, завернулась в одеяло из козьих шкур и устроилась на полу в сухой части шатра.

Сперва она плакала, потом ей удалось соскользнуть в некий полусон и немного успокоиться. Но вскоре у нее начались колики в животе. Внезапно подкатила тошнота, ее вырвало прямо на пол, но убирать мерзкую лужу она была не в состоянии и, чтобы ее не видеть, просто перекатилась на другой бок. Постепенно колики немного стихли.

Он приказал одной из афинянок принести с нижней палубы теплый плащ, закутал в него принцессу и усадил на скамью у одного из бортов, а сам вернулся к своим людям. Он велел им держать паруса по ветру и внимательно следить за скалами, а затем свернуть причальные концы, сесть на весла и грести что есть сил. Как только берег скрылся из вида, он приказал сменить курс, желая сбить с толку любых преследователей.

Прежде ей никогда не доводилось плавать на корабле. Она была поражена тем, какой холодный и чистый воздух вокруг, как красива водяная пыль, летящая из-под носа судна. Ее, правда, сперва пугала качка, и казалось, что она вот-вот упадет в воду, но потом она заметила, что все остальные на качку не обращают внимания, и постаралась убедить себя, что это просто детская игра, вроде раскачивания на канате; а еще она вспомнила, как когда-то давно отец подбрасывал ее высоко в воздух, а потом ловил…

Но наибольшее беспокойство вызывала у нее необъятность и глубина морских вод. Стоило ей представить, сколько воды под килем судна и насколько далеко дно, как подкатывала тошнота, а колени сами собой подгибались, словно она, взобравшись на вершину высоченной башни, перегнулась через перила и посмотрела вниз. А уж когда она начинала думать о том, что на плаву их удерживает всего лишь деревянная платформа размером не больше внутреннего дворика, а вокруг бескрайняя, как небо, гладь воды и вряд ли кто-то из них умеет плавать, а значит, все они буквально в нескольких шагах от гибели, то готова была считать всех моряков либо невероятными храбрецами, либо полнейшими глупцами.

Любая мысль о брате по-прежнему причиняла ей острую боль, и у нее тут же начинало мучительно тикать в висках. Она старалась как можно меньше двигаться, но очень внимательно следила за тем, что происходит вокруг, и прислушивалась к разговорам, пытаясь этим отвлечь себя от болезненных воспоминаний.

Наконец гребцы осушили весла, принесли откуда-то снизу корзину припасов — оливки, соленую рыбу, свежую воду и сухое печенье — она такого никогда прежде не пробовала. Он хоть и уселся с нею рядом, но прямо к ней обратился всего лишь дважды. Ей было приятно, что она так быстро оказалась включена в некий магический круг избранных, куда другие доступа не имели. Ну а то, что он вынужден всячески поддерживать свой авторитет, ей было тем более понятно. Льстило ей и предвкушение того, что вскоре они останутся наедине, и тогда этот человек будет принадлежать лишь ей одной.

Они встали на якорь возле этого острова незадолго до полуночи. Сначала на воду спустили на веревках маленькую лодку, на которой трое мужчин поплыли к берегу, чтобы разведать обстановку. Вернувшись, они сообщили, что остров необитаем, и принялись перевозить туда ящики и узлы; и лишь после того, как на поросшей травой каменистой гряде были установлены несколько шатров, на остров переправили ее и остальных женщин.

С наступлением ночи к ней пришел страх. Дома свет горящего костра всегда выхватывал из тьмы какие-то знакомые предметы — кусок каменной стены, фрагмент росписи по штукатурке, резные деревянные подвески. Но ей еще никогда не доводилось видеть абсолютной тьмы, кажется, полностью поглотившей весь окружающий мир. В непроницаемой темноте она совершенно утрачивала способность ориентироваться и в пространстве, и во времени, и в голову тут же начинали лезть страшные истории, которые ей рассказывали в далеком детстве — как Хаос породил любовь и ад, как Хронос серпом кастрировал собственного отца, — и теперь все это представлялось ей столь же реальным, как и то, что ее двоюродный брат Главк чуть не утонул в бочке меда, а другой ее двоюродный брат Катрей, пытаясь покататься верхом на козле, упал и сломал себе руку.

На ужин была соленая рыба и сушеные фиги; фиги были спрессованы в толстенькие диски, очень похожие на маленькие мельничные колеса. Кто-то из мужчин нашел на берегу молодого тюленя и, отогнав от него мать, убил детеныша и освежевал его. А потом они принялись жарить на огне куски тюленьего мяса, но кое-кто из женщин, в том числе и она, сочли жаркое несъедобным. Она решила, что лучше уж поголодать пару дней, зато потом поесть нормальной пищи. Да и сладкое вино отчасти притупило у нее голод.

Все, что происходило вокруг, было настолько новым и удивительным для нее, что она совершенно забыла о том, что ждет ее под конец этого вечера. Когда он в последний раз осушил кубок вина, взял ее за руку и повел к своему шатру, она еще очень плохо представляла, что именно он собирается с ней сделать. О таких вещах мать почти ничего ей не рассказывала, а от двоюродных сестер удалось узнать и того меньше. Больше всего сведений об этой таинственной стороне жизни она сумела получить, подслушивая болтовню служанок; они, правда, отчего-то находили все это ужасно смешным, а вот ей то, о чем они упоминали, показалось пугающим и даже отталкивающим. Но, наверное, служанки имели в виду каких-то других мужчин, утешала она себя, а этот, чьей женой она вскоре станет, совсем не такой.

Он опустил полог шатра и поцеловал ее — на этот раз поцелуй был куда более долгим. Она с тревогой подумала, что вот сейчас он сделает ей больно, но он лишь сунул руку ей под одежду и стал тискать ее грудь. Ощущение было странное — неловкое и какое-то неправильное. Кроме того, она не знала, как ей полагается вести себя в такой ситуации и должна ли она что-то делать в ответ. Если раньше, днем, ей казалось, что ему можно довериться, что он всегда ее защитит, то теперь, похоже, ставки возросли, а правила стали куда более расплывчатыми. Она сознавала, что ее жизнь зависит от того, останется ли она внутри некоего созданного им магического круга, и для этого она обязана всячески ублажать своего будущего мужа. Сегодня утром она уже совершила роковой шаг, полностью изменив свою судьбу, так что теперь ей придется делать очередные шаги на новом пути. Она слегка отвернула лицо, уходя от его жадных губ, и спросила: «Что я могу для тебя сделать? Чего бы ты хотел?»

Он рассмеялся и, непристойно задрав на ней платье, повернул ее к себе задом и наклонил над постелью. Увы, служанки оказались правы. То, что он с ней делал, было отвратительно, пугающе, но действительно, как ни странно, довольно смешно. Она думала, что почувствует себя взрослой и умудренной опытом женщиной, однако происходящее скорее напоминало детскую возню — она словно вновь дралась со своими братьями, делала стойку на руках, катала в пыли колеса от повозок. Сперва это показалось ей унизительным и отталкивающим, но потом она поняла, как хорошо снова стать ребенком, не иметь никакой ответственности, забыть обо всем, что случилось сегодня, думать только о том, что происходит в настоящий момент.

Кончив, он рухнул на постель, натянул на них обоих одеяло из козьих шкур и уже через несколько минут спал мертвым сном, по-прежнему крепко прижимая ее к себе. Она не могла даже пошевелиться, опасаясь разбудить его, и лежала, прислушиваясь к доносившимся снаружи голосам, которые звучали все реже и тише. Наконец все улеглись спать, и мерцающий оранжевый свет костра постепенно угас. Время от времени ветер отгибал краешек полога у входа в шатер, и тогда ей был виден крошечный треугольник темного неба с тремя маленькими звездочками, а вокруг продолжалась и продолжалась бесконечная, беспросветная ночь.

Где-то после полудня дождь прекратился, боль у нее в животе тоже затихла, и она понемногу пришла в себя. Вылезла из шатра и развесила мокрую одежду на веревочных растяжках, чтобы она просохла на солнце. Затем вывесила на просушку и простыни, а полог, закрывающий вход в шатер, подвязала повыше, надеясь, что с помощью ветерка лужа, собравшаяся на земляном полу, испарится хотя бы частично. Сняв мокрую одежду, она так и ходила совершенно голая, занимаясь всеми этими делами. Затем руками собрала с пола палатки собственную блевотину, вынесла ее наружу, а руки старательно вытерла о траву. Она делала все это, ни о чем не думая, и лишь некоторое время спустя, на мгновение остановившись, вдруг посмотрела на себя как бы со стороны и поняла, какое далекое путешествие совершила ее душа за столь короткое время.

На вершине поросшей мохом скалы ей удалось отыскать крошечное озерцо солоноватой воды, собравшейся в углублении после дождя. Она с наслаждением напилась — вода была холодная, с ощутимым землистым привкусом, точно выдернутый из грядки овощ.

Ей впервые пришло в голову, что выжить здесь, пожалуй, все же можно, но для этого нужно стать похожей на лисицу: постоянно охотиться и никогда не задумываться о завтрашнем дне.

Затем, прикрыв наготу одеялом из шкур и сунув ноги в сандалии, она снова направилась в ту часть острова, где колючие кустарники росли наиболее густо; ей казалось, что там она видела какие-то ягоды. Что ж, память ее не подвела: на некоторых кустах и впрямь висели мелкие красные ягодки, но теперь она проявила куда большую осторожность, не желая повторить ошибку, совершенную утром, и сорвала всего одну ягодку, сунула ее в рот, разжевала и тут же выплюнула — ягода оказалась невыносимо кислой, почти горькой на вкус.

Тогда она решила спуститься по каменистой осыпи к воде и все же подобрать голову тюлененка, подавив всякие переживания по этому поводу. Но оказалось, что голова уже начала разлагаться. Запах от нее исходил просто чудовищный, и она, подойдя ближе, заметила, как внутри головы копошится что-то мерзкое.

Ей было ясно, что необходимо как-то разжечь костер. Если ей это удастся, тогда она, возможно, сумеет и ракушки запечь, сделав моллюсков относительно съедобными. Она не раз видела в детстве, как ее двоюродные браться разжигали огонь с помощью трутницы, украденной на кухне; правда, их обычно ловили за этим занятием и подвергали порке. Она помнила, что в трутнице было два камня и комок корпии. Корпии у нее, естественно, не имелось, а вот камней здесь было сколько угодно. И она принялась выбирать на сухой верхней части пляжа подходящие пары камешков, а потом, повернувшись спиной к ветру, ударять ими друг о друга в надежде высечь хотя бы крошечную искорку. Она потратила на это довольно много времени, но, увы, без малейшего успеха.

Лишь вновь поднявшись к шатру, на заросшую травой седловину, она поняла, насколько измучена. Одежда высохла, но у нее уже не хватило сил, чтобы одеться, и она лишь поплотнее завернулась в одеяло и прилегла у входа в шатер, следя за тенями облаков, скользящими по поверхности воды. Отчего-то это занятие и успокаивало, и утешало ее, но в то же время она отчетливо сознавала, что чем дольше будет голодать, тем труднее ей будет заставить себя отправиться на поиски пищи. И все же в данный момент она так и не смогла заставить себя встать. Как, впрочем, и подумать о том, чего сможет добиться, если все-таки встанет.

Он был прав. Ее отец делал вещи и похуже. Она вспомнила окровавленные тела во рву и подумала: а что, если кто-то из них был еще жив, когда их засыпали землей? И представила, как сама лежит там, во рву, и земля забивает ей рот, а тело придавливает невыносимая тяжесть.

У ее отца, разумеется, были совсем иные сведения об определенных событиях, да и понимание этих событий было совершенно иным, чем у нее, не знавшей практически ничего. Наверное, с его точки зрения, столь жестокие убийства были просто ценой, которую следовало уплатить за благополучие и безопасность его народа. Впрочем, она этого уже никогда не узнает.

Целых три дня она ни с кем не разговаривала и даже голоса человеческого ни разу не слышала. Мысли, став более ясными, теперь смущали ее. Концентрические круги родного дворца — царские покои, публичные помещения, сады, мощные стены, за которыми раскинулся город, — все это отсюда представлялось ей чем-то вроде улья, или муравейника, или еще какого-то сложного прихотливого строения, структура которого для чужаков должна навек оставаться тайной. И весь день перед ней возникал образ отца — как он стоял возле большого окна и смотрел куда-то вниз, в сторону гавани, а она сидела у его ног и играла с фигурками из слоновой кости. Лицо отца было освещено лучами солнца, встающего из-за моря. На нее, свою дочку, он даже не взглянул, но она чувствовала: он знает, что она играет с ним рядом. А ей было, должно быть, всего года три или четыре. Ну, может, пять. И рядом с отцом она чувствовала себя в безопасности.

А однажды, когда была уже чуть старше, она видела, как отец ударил ее мать, а потом, размахнувшись что есть силы, вдребезги разбил кулаком фаянсовую тарелку. Он был в таком гневе, что даже не заметил, что вся рука у него в крови. Еще она не раз видела, как отец одним взмахом руки отправлял людей на виселицу и равнодушно смотрел, как их, рыдающих, слуги выводят из зала.

Теперь она понимала, что ее отец тоже окружил себя неким магическим кругом, а она любила его не столько за то, что он ее отец и царь, сколько за то, что он позволил и ей находиться в этом магическом круге, тогда как многие, жаждавшие обрести туда доступ, оставались за его пределами.

Наутро она вновь принялась прочесывать пляж, подыскивая камешки, с помощью которых можно было бы высечь искру. На этот раз она подбирала по паре каждого вида камней и относила их в шатер — там было более сухо, да и морские брызги туда не долетали. Затем она стала пробовать каждую пару по очереди, ударяя одним камнем о другой, и сердце ее радостно встрепенулось, когда наконец между двумя камешками с треском проскочила долгожданная искра. Она поспешно оторвала кусочек ткани от подола своего платья и грязными ломаными ногтями принялась выщипывать из него нитки, и вскоре перед ней лежала уже целая кучка легких кремовых волокон.

Только тогда она вспомнила, что у нее нет дров, и почувствовала себя полной дурой. Ее даже испугало то, что она, похоже, утратила способность предвидеть последовательность даже самых простых своих действий. А уж при мысли о том, сколько усилий ей потребуется, чтобы найти топливо и принести его к шатру, у нее и вовсе полились слезы. Впрочем, плакать было бессмысленно, так что через несколько минут она заставила себя успокоиться, снова накинуть одеяло из козьих шкур и отправиться на поиски дров.

Деревьев на острове не было, и потому ей удалось собрать лишь охапку сухих веток кустарника. Она как раз тащила драгоценное топливо к шатру, когда заметила на море какое-то движение и остановилась. Вскоре она увидела, как из воды вылетели два дельфина, сделали в воздухе сальто, нырнули и снова взлетели в воздух — казалось, они катаются на ободе какого-то огромного невидимого колеса. Дельфины были так прекрасны, что у нее екнуло сердце; они были похожи на длинные гладкие серебристые бутыли или на бескрылых серых птиц.

Дельфины словно насмехались над ней, не умеющей плавать. Она бы сразу погибла там, в волнах морских, которые они разрезали с такой легкостью, совершая путешествия в десятки царств и возвращаясь обратно. На мгновение ее охватила мечта о том, чтобы стать такой же свободной, как эти дельфины, но она быстро поняла, как мало толку было бы ей от этой свободы. В Афинах она никому не нужна. Домой ей тоже возврата нет. Так что здесь, пожалуй, не хуже, чем где бы то ни было еще.

Дельфины уплыли, и она, поднявшись с охапкой топлива к шатру, опустила собранные ветки на старое кострище и выложила вокруг будущего костерка небольшой кружок из камней, подражая своим похитителям. Затем она взяла два «удачных» камня, положила рядом комок выщипанных ниток и принялась высекать огонь.

Но у нее ничего не получалось. Ей удавалось высечь искру максимум один раз на двадцать ударов, но поджечь этой искрой кучку корпии не получалось никак. Она ударяла камнем о камень сто раз, двести, триста… Руки у нее покрылись кровавыми ссадинами, мышцы заныли от усталости, но корпия загораться не желала.

Она слишком устала, чтобы продолжать бодрствовать, но странная тревога не давала ей уснуть, и она словно плавала между двумя состояниями, сном и бодрствованием, то невольно касаясь края очередного кошмара, то как бы отползая от него, но волоча за собой ощущение непонятного безымянного страха, и в результате окончательно просыпалась. В краткие мгновения кошмарного забытья ей чудилось, что она то упала за борт судна, то бежит вверх по бесконечному каменистому склону, преследуемая безымянным существом с мордой тюленя, которое, вполне возможно, было ее братом.

К тому времени, как наступил рассвет, она давно лежала без сна, прислушиваясь к звукам, которые издавала стая взлетавших белобрюхих буревестников; когда же наконец установилась тишина и стал слышен лишь приглушенный плеск набегавших на берег волн, она встала, спустилась на пляж и, обогнув прибрежные скалы, вышла на невысокий утес, под которым вода была значительно более глубока. Она села на край утеса, свесив ноги, и стала смотреть, как под ней в чистой глубокой воде проплывает большая медуза, похожая на светящийся шарик в белой корзинке с обугленными краями, за которым тянутся извивающиеся щупальца. Медуза словно пульсировала в медленном течении. Она, точно завороженная, долго смотрела на медузу. Ей было все равно, сколько минут или часов прошло — теперь она была просто не в состоянии как-то отсчитывать время.

Потом медуза куда-то уплыла. Полупрозрачные зеленые воды колыхались внизу, меняя цвет, точно языки пламени, пляшущие за решеткой очага.

Она заметила, что кожа на тыльной стороне ее левой руки покраснела, покрылась чешуйками и стала облезать. Она провела по ней пальцем и почувствовала легкую боль, но отчего-то ей казалось, что к ней эта боль никакого отношения не имеет.

Возвращаясь по насыпи к шатру, она услышала женские голоса и резкий звон металла — казалось, множество людей разом звенят маленькими колокольчиками. Она прибавила ходу, но, когда добралась до знакомой седловины, и голоса, и колокольчики смолкли, а вокруг никого не было.

Живот вдруг скрутила резкая боль. И она, даже не пытаясь укрыться среди камней, прямо тут присела на корточки. Из нее излилась дурно пахнущая оранжевая жижа, и потом ей пришлось несколько раз вытереться пучками сорванной травы.

Возвращаться в шатер ей не хотелось, и она без какой бы то ни было цели побрела к самой высокой точке острова. Смотреть на безбрежное море ей тоже не хотелось, и она шла, опустив голову и глядя на покрытую бороздками землю. Такие бороздки, взлетая, оставляли большие белобрюхие буревестники, словно выныривая из подземных нор. Она остановилась, топнула ногой и впервые обратила внимание на то, что здесь под землей явно есть некие пустоты; наверное, догадалась она, там все изрыто этими норками так, что стало похоже на подземные соты. Встав на четвереньки, она принялась разрывать землю руками, но оказалось, что там все переплетено бледными корнями растений; ей пришлось подыскать камень поострее и буквально прорубаться сквозь прочную сеть. Она усердно копала, все глубже погружаясь в подземную нору, и наконец почувствовала, как там кто-то царапается и хлопает крыльями, задевая кончики ее пальцев. Вынув две последние горсти земли, она обнаружила в норе двух толстых серых птенцов, хотя очень надеялась найти там яйца. Увы, период кладки яиц давно миновал. Она взяла в руки одного птенца — пушистый комок цвета голубиного крыла — и, когда он попытался клюнуть ее маленьким загнутым черным клювом, встала и раздавила ему голову каблуком сандалии. Затем разрубила острым камнем птичке грудку и, не обращая внимания на то, что руки у нее в крови и к ним прилипли крошечные перышки, жадно вгрызлась в теплые внутренности, пережевывая и глотая мясо вместе с хрящами и перьями. Правда, в горле все время стоял комок тошноты, но она продолжала жевать и глотать. Собственно, всего получилось три полных глотка, и с первым птенцом было покончено. Она тут же уставилась на второго, и он тоже смотрел на нее, разевая клюв и явно ожидая, что сейчас его покормят; глаза маленького буревестника сверкали в солнечных лучах, как черные драгоценные камни.

И она, вытерев рот краем одеяла из козьих шкур, пошла прочь.

Ей никак не удавалось вспомнить лицо матери. Она с легкостью представляла себе лица родного брата и двоюродных братьев, а также отцовское лицо. Она хорошо помнила лица многих людей — тех, что, бывало, сидели во дворце за столом совета, или тех четверых слуг, облеченных таким доверием, что их допускали даже в царские покои. Но вспомнить лицо родной матери она так и не смогла себя заставить.

А ведь эта женщина ее родила, эту женщину любил ее отец! И все же, пытаясь представить мать, она каждый раз видела лишь тех, к кому мать в тот или иной момент обращалась, — детей, с которыми играла, или служанок, которым отдавала распоряжения. И ей постепенно стало ясно, сколь мала на самом деле была роль ее матери в реальной жизни, сколь малое влияние она на нее оказывала, как редко она высказывала свое мнение, как все они, ее дети, вращаясь вокруг нее, точно вокруг центра вселенной, по-настоящему с ней не общались.

И как же в итоге они с матерью оказались похожи! Точно два больших белых листа бумаги, на которых мужчины пишут свои истории; именно благодаря этим листам написанные слова становятся реальностью, но сами листы не привносят в их слова никакого смысла.

Она вдруг поняла, что не может вспомнить и собственное лицо, и, поспешно выбравшись из шатра, направилась к мелкому озерцу на вершине скалы. Там она, повернувшись спиной к солнцу и приподняв одеяло из козьих шкур так, чтобы защитить поверхность воды от солнечного сияния, долго смотрела на свое отражение в воде и видела… сестру своего брата. Эта девушка глядела на нее оттуда, с поверхности воды, и было заметно, что волосы у нее растрепаны и свалялись, как и у него, и кожа такая же грязная, и щеки ввалились, и глаза потемнели, и между колтунами уже просвечивает кожа.

А ночью разразилась буря. Гром гремел так, словно рушились здания, и после каждого раската шатер заливал резкий голубой свет, еще несколько минут потом вспыхивавший у нее под ее сомкнутыми веками. Она просила, приказывала, чтобы молния ударила прямо в нее, чтобы в один миг все закончилось. Однако молния и не думала ударять в шатер, зато ветер яростно трепал парусину, трещали распорки. Через пару часов она была разбужена прикосновением к лицу грубой ткани — это шатер упал прямо на нее, ветер тут же надул парусину и потащил по земле. Сжавшись в комок, совершенно утратив чувство направления, она в ужасе ожидала, что ветер сбросит ее с утеса вместе с шатром. Нет, умирать ей не хотелось. Нет, только не сейчас, только не так! Ей не хотелось лежать на камнях внизу с раздробленными костями или быть утопленной в мешке, как собака! Но сил, чтобы высвободиться из опутавшей ее парусины, у нее не было, и она могла лишь умолять ветер хоть немного ослабить порывы. И ветер, словно услышав мольбы, вдруг вытряхнул ее из шатра на землю. Она больно ударилась о какой-то валун, шатер замер, и все кончилось. Она зажала руками уши, чтобы не слышать, как ревет ветер, как хлопает разорванная парусина, и притихла, стараясь не шевелиться и чувствуя сильную боль в боку.

К утру ветер стал постепенно стихать, и она, выбравшись из шатра, скатала то, что от него осталось, и спрятала сверток за валуном, который полночи не давал ей скатиться с обрыва. На том месте, где раньше стоял шатер, был виден лишь прямоугольник привядшей травы. Исчезли все колышки, кроме двух, так что снова поставить шатер она не могла. Выпив несколько глотков воды, она принялась перетаскивать останки шатра в тот конец пляжа, где была хоть какая-то защита от ветра; она надеялась, что там можно будет переночевать, завернувшись в порванную парусину.

Голова у нее теперь болела почти постоянно, а раздраженные кишки мучительно жгло, и она ничем не могла эту боль унять. Поскольку ночью ей уснуть не удалось, она прилегла, закрыла глаза и попыталась немного вздремнуть. Но, уже соскальзывая в сон, она вновь услышала женские голоса и отдаленный звон металла. Она открыла глаза, прислушалась, но услышала лишь шум прибоя и снова нырнула в пучину снов, ярких, прерывистых. Вот она опять стоит, одетая в свадебный наряд, перед брачной постелью и смотрит на ковер с отплывающим вдаль судном и женщиной, плачущей на берегу. Но на этот раз ей удается разглядеть на картине нечто такое, чего она раньше не замечала, — несколько фигур, явственно видимых на фоне зелени в нижнем левом углу большого тканого прямоугольника. Эти люди явно направляются в сторону плачущей женщины, но не ясно, то ли они намерены ей помочь, то ли охотятся на нее.

Во сне она попыталась подойти поближе и повнимательнее рассмотреть эти таинственные фигуры, но, разумеется, сразу проснулась.

Солнце стояло уже высоко, воздух снова прогрелся, и она решила использовать все оставшиеся у нее силы, чтобы отыскать какую-то пищу. Подобрав камень с острым краем, она взобралась на холм, где росли самые большие кусты. Ей казалось, в теле осталась только половина ее существа, а вторая его половина парит в воздухе, а потому ей в кои-то веки так легко идти и движения ее удивительно плавны. Она с наслаждением вдыхала аромат каких-то маленьких синих цветочков, следя за полетом двух чаек, паривших в воздушном потоке.

Выбрав самый большой куст, она ухватила наиболее прямую и прочную ветку, отломила ее и краем припасенного камня слегка заострила один конец. А потом решительно двинулась туда, где в первый раз видела тюленей. Она уже плохо представляла, сколько дней назад это было, и лишь надеялась, что тюлени все еще там. И они действительно оказались там — трое взрослых и один детеныш. Усевшись на поросший травой край утеса, она пыталась определить, далеко ли до них. Обрыв был высотой примерно в два человеческих роста, дальше простирался каменистый склон, полого спускавшийся к небольшому проливу, вдоль которого и расположились тюлени. Держа в зубах свое самодельное оружие, она сползла на животе с обрыва, повисела немного на руках, потом отпустила руки, и на мгновение ей показалось, что она парит в воздухе.

Однако приземлилась она крайне неудачно. Ее пронзила такая резкая боль, что она даже вздохнуть не могла и только раскачивалась, обхватив себя руками, и стонала, стиснув зубы, ожидая, пока боль хоть немного утихнет. Потом перевернулась на спину и осмотрела левую руку. Мизинец был отогнут назад под каким-то странным углом и ей совершенно не повиновался. Дотронуться до него было невозможно. Она вся взмокла от боли.

Она подняла глаза на тот поросший травой край утеса, с которого только что спрыгнула, и поняла, что вернуться назад сейчас точно не сумеет. Тогда она посмотрела вниз. Тюлени были все еще там. Похоже, им было совершенно безразлично ее присутствие. Она решила, что это хорошо, что они, наверное, непуганые и ей легко удастся то, за чем она сюда пришла.

Палка с заостренным концом, выскользнув у нее из рук, лежала внизу на камнях. Она с трудом встала, спустилась туда и подняла палку, но стоило ей выпрямиться, как перед глазами у нее словно замелькала стайка крошечных белых насекомых, упорно круживших возле самого лица и мешавших видеть. Пришлось снова сесть и подождать, пока «насекомые» исчезнут, а потом осторожно, почти ползком, опираясь только на здоровую руку, приблизиться к палке.

Вновь обретя свое оружие, она стала медленно продвигаться в сторону тюленьего лежбища. Два взрослых тюленя, приподнявшись, внимательно следили за ней. Теперь она находилась от них шагах в пятнадцати и уже успела понять, что эти звери гораздо крупнее, чем ей показалось сверху, а тела у них могучие, как у быков. Наконец один из взрослых тюленей носом подтолкнул детеныша к воде и сам нырнул за ним следом. Она была уже в десяти шагах от них и видела, какие это — при всей их кажущейся неуклюжести — сильные и мощные звери, как много они весят и как трудно и опасно будет ей осуществить задуманное. Она, правда, уже толком и вспомнить не могла, зачем ей все это понадобилось, но отказаться от своей затеи и придумать другой план было бы сейчас, как ей казалось, гораздо труднее. До тюленей оставалось всего пять шагов, когда один из них неуклюже бросился в ее сторону, встал на дыбы и рявкнул, разинув пасть. Звук был такой, словно кто-то провел металлическим скребком по днищу огромного котла. Однако этот зверь явно разговаривал с ней, а с ней так давно никто не разговаривал, что она уже почти готова была ему ответить. Почему-то теперь она была уверена: эти звери собираются ее спасти; и удивлялась, отчего же она раньше сюда не пришла. Ведь тогда все проблемы обрели бы куда более простое решение.

Опершись правой рукой о землю, она снова медленно поднялась на ноги. Голова все еще немного кружилась, но «звезды» перед глазами не мигали и «насекомые» не кружились. Тюлень снова встал на дыбы и залаял по-собачьи. Крепко сжимая палку, она сделала шаг вперед и направила острый конец своего «копья» прямо в мякоть тюленьей головы. Но противник каким-то удивительно быстрым и ловким движением перехватил палку и отшвырнул ее прочь. А потом, извернувшись, вонзил зубы ей в лодыжку, снова слегка мотнул головой, как бы выдергивая из-под нее ногу, и разжал зубы. Она кубарем отлетела в сторону и скатилась к проливу, тщетно пытаясь цепляться за камни обеими руками. Однако поверхность покрытых водорослями камней оказалась невероятно скользкой, как следует ухватиться ей не удалось, и она с шумом рухнула в воду, беспомощно размахивая руками и отчаянно пытаясь удержаться на поверхности, но сразу с головой ушла под воду. Рот мгновенно наполнился соленой морской водой, она невольно глотнула и мучительно закашлялась. Затем она все же смогла, ухватившись за два пучка водорослей, всплыть и высунуть голову из воды. Она испуганно озиралась, уверенная, что тюлень наверняка снова на нее нападет, но животных видно не было. Тогда она решила, что тюлени, возможно, кружат где-то под ней, неторопливо поджидая добычу, и посмотрела вниз, но не смогла разглядеть даже собственных ступней. Видна была только странная розовая пена и расплывающаяся в воде кровь, похожая на тающие облака тумана.

Крепко держась за водоросли и стараясь дышать поверхностно и как можно реже, она стала осторожно продвигаться вдоль берега к тому месту, где смогла наконец встать на ноги, и некоторое время просто постояла в воде. Там ей было примерно по пояс, но совсем выйти из воды она не решалась, хотя у нее болело все тело и ее била мучительная дрожь. На берегу она оказалась бы совсем без защиты; да и потом, нужно же было еще найти силы, чтобы выползти на покрытый водорослями каменистый шельф, хоть он и выступал из воды максимум на ладонь. Впрочем, в данный момент ей было трудно представить даже столь малое усилие.

Мир вокруг то исчезал, то вновь появлялся — видимо, на какие-то мгновения она теряла сознание. Чуть выше, на камнях, она разглядела свою палку, заостренный конец был расщеплен и красен от крови тюленя. Она вдруг вспомнила, как ела птенца. А когда, кстати, это было? Вчера или позавчера? Сейчас она уже не могла толком это представить. И почему, интересно, она тогда не достала из норы и не съела и второго детеныша? А вместо этого решила прийти сюда и попытаться убить животное, раз в десять превосходящее ее самое и весом, и размером? Но ответов на эти вопросы она, разумеется, не находила.

Внезапно совсем рядом с ней взлетел фонтан воды, и тюлень, вынырнув на поверхность всего в нескольких футах от нее, сразу же на нее бросился. Не помня себя от страха, она буквально вылетела из воды, моментально вскарабкалась вверх по каменистому склону и там упала ничком, задыхаясь и утратив последние силы. Когда же она немного пришла в себя и сумела привстать и оглянуться на море, то тюленя там не увидела. Зато увидела у себя на ноге глубокую рану, в которой что-то белело, возможно кость. Она невольно отвела глаза.

Однажды она спустилась к брату в подземный лабиринт и увидела, что голова у него вся в крови. Она спросила, что случилось, но он сначала ничего не хотел ей говорить, и она спрашивать перестала. Просто принесла в ведерке немного воды, промыла ему рану и перевязала ее, оторвав от своего подола кусок ткани. А потом обняла его и спросила, не сделал ли это кто-то из мужчин, что за ним ухаживают. Он покачал головой. Тогда, чуть отстранившись, она заглянула ему в глаза и попросила:

— Расскажи мне.

— Это я сам.

— Ты сам?!

— Да.

— Ты сам разбил себе голову?! Но как?

— Об стену. — Он мотнул головой в сторону одного из кирпичных сводов подвала, и она заметила на стене следы крови.

— Зачем же ты это сделал?

— Я хочу, чтобы все прекратилось.

— Что все?

— Все! Пусть все это наконец прекратится!

Она притворилась, будто не понимает. Но теперь-то ей было ясно, что тогда она проявила самую обыкновенную трусость. Если бы у нее хватило смелости и решительности, если бы она действительно любила брата, то сама должна была принести ему нож или даже, тихонько спустившись по темной лестнице, сама должна была вонзить ему нож прямо в сердце, а потом позволила бы ему умереть в ее объятьях.

Спустилась ночь, прилетели на ночлег буревестники. В окутавшей остров тьме ей то и дело слышались страшноватые звуки, не свойственные ни тюленям, ни птицам. Ей слышалось рычание львов, леопардов и волков. Ей слышался звон цепей. Ей слышались пьяные крики и треск костра. А еще она чувствовала, как кто-то огромный дышит ей почти в самое ухо, и слышала, как шумно он втягивает воздух своими широкими ноздрями. Она чувствовала вонь, исходившую из его пасти, полной желтых зубов, и жар его дыхания…

А потом наступил серый рассвет и принес пронизывающий холод. С неба сыпался мелкий дождик. Она попыталась встать и поняла, что не может пошевелить ни ногой, ни рукой. Мир для нее превратился в нечто яркое и такое крошечное, что, казалось, его можно заключить между двумя ладонями.

Она подняла глаза, увидела высоко над головой зеленую бахрому травы и поняла, что оттуда-то она сюда и попала. И где-то там у нее есть какая-никакая постель. Но увидеть отсюда, как можно туда подняться, она была не в состоянии. Оказалось, впрочем, что вторая нога вполне ее слушается, так что она вновь вернулась к мысли о том, что все же нужно встать и попробовать отыскать путь наверх. Но ведь и эта ямка в скале тоже своего рода ложе, и она снова вспомнила, что ее брачное ложе унесло ветром. Опустив голову, почувствовала, как отвратительно пахнет у нее изо рта, и внимательно осмотрела поврежденную руку. Один из пальцев имел какую-то явно неправильную форму и торчал куда-то не туда. Да и в целом рука выглядела точно неумелый рисунок маленького ребенка.

Ей снится, что она в саду, где бьют фонтаны и благоухают заросли лаванды, над которыми сердитыми гудящими облаками взлетают пчелы, потревоженные ее двоюродными братьями, и мальчишки начинают сбивать их палками, пока нянька не утаскивает их прочь. Как-то раз она наступила на пчелу, и ступня у нее так распухла, что стала в два раза толще. А еще в саду еще есть уютные беседки, где можно посидеть, спасаясь от палящего солнца. Из своей любимой беседки она часто смотрит вниз, где за стенами дворца раскинулась гавань, и корабли то причаливают к пристани, то уходят в далекое море. Ей нравится представлять страны, откуда приплыли эти корабли; о них часто рассказывают старики; они говорят, что там почти всюду один песок, а кожа у тамошних жителей черная и блестящая, как чернослив, и еще там водятся огромные водяные ящеры длиной с гребную шлюпку.

Она играет с обручем, сплетенным из очищенных от коры ивовых прутьев, которые соединены друг с другом маленькими спиральками лыка. Если ей никто не помешает, она может обежать весь сад по кругу, подгоняя свой обруч палочкой.

Это самый прекрасный сад в мире. И ей совсем не хочется его покидать. Никогда. Вот только бы вспомнить, где этот сад находится…

Ее разбудил поднявшийся верховой ветер, из-за которого море то и дело словно взрывалось, с ревом обрушиваясь на скалы. В небе сияла полная луна, и в ее свете набегавшие на берег волны казались ей черными горами, вершины которых покрыты голубоватым снегом. Волны вспухали и опадали, превращаясь в ледяные брызги, падавшие на нее, как дождь. А она думала о том, как, должно быть, спокойно там, в глубине, под этими волнами — в зеленоватом полумраке, где плавают дельфины и дрейфуют влекомые течением медузы, где целые леса водорослей раскачиваются взад-вперед, где гораздо лучше, чем здесь, на этих бесплодных камнях, где все причиняет боль…

Наступил рассвет. Горло и рот у нее настолько пересохли, что она не смогла собрать даже несколько капель слюны, чтобы смочить язык и глотку. Губы потрескались и кровоточили, а правый глаз практически ничего не видел: все перед ним застилал какой-то туман.

Чуть ниже на камнях она заметила большую стаю чаек, все они смотрели в одну сторону — в море — и дружно охорашивали серые крылья оранжевыми клювами. Их глаза были похожи на маленькие желтые камешки с черными дырочками посредине. Море, расстилавшееся перед ними, было цвета кованого серебра. Тюлени тоже вернулись на прежнее место.

До нее опять донеслись с ветром странные негромкие звуки то ли цимбал, то ли каких-то колокольчиков; этот далекий перезвон раздавался то громче, то тише, но слышен был вполне отчетливо. Неужели, подумала она, у меня просто в ушах звенит? Затем раздались какие-то новые звуки, которые она безошибочно узнала: это явно рычал какой-то большой зверь; но рычание было негромкое, казалось, кто-то лениво перекатывает по гальке тяжелый бочонок. Видимо, слышала все это не только она, но и чайки, которые тут же взмыли в воздух и разлетелись в разные стороны. Тюлени тоже нырнули в воду, оставляя на поверхности большие расходящиеся круги.

На несколько мгновений все вокруг словно застыло. Наступила полная тишина. А затем она его увидела. Это был очень крупный мужчина, абсолютно голый, если не считать драного плаща из красной ткани; и он был значительно выше всех, кого она помнила по плаванию на том корабле, и казался невероятно мощным, мускулистым. И голова у него была слишком деформирована, а лицо вымазано кровью. Рядом с ним, мягко ступая широкими лапами, шел леопард. А за ним следовала целая процессия из шести обнаженных мужчин и шести женщин, тоже обнаженных. Впрочем, некоторые украсили себя венками и поясами, сплетенными из вьюнков и зеленых веток. Кое у кого в руках были только что убитые животные — кролики, лисицы, фазаны.

А тот мускулистый великан, тяжело дыша, остановился прямо напротив нее. И она заметила, что его грудь и плечи покрыты курчавыми черными волосами, а на голове у него рога. Все ноги у него были перепачканы дерьмом, а внизу живота торчал здоровенный пенис. Он наклонился и приподнял ее с земли. От него пахло вином и гнилыми зубами. И он принялся ее облизывать, но она почему-то совсем не испугалась. Ей казалось, что она откуда-то его знает. И потом, думала она, теперь уже никто не сможет причинить мне боль, ведь от меня и так уже почти ничего не осталось.

Он перевернул ее на спину, опустил на землю и резким толчком вошел в нее. Странно, но его мощные движения у нее внутри были ей, пожалуй, даже приятны — они были похожи на удары волн о скалы; на прилет и отлет большой стаи птиц; на пульс дня и ночи; на смену времен года; на превращение лета в осень, осени в зиму, зимы в весну, а весны снова в лето; на толчки работающего сердца, то сжимающегося, то расслабляющегося; на пульсацию крови в жилах…

А потом они все разом набросились на нее — те обнаженные мужчины и женщины; они кусали ее, рвали зубами на куски, раздирали ей кожу, клочьями вырывали волосы, ломали пальцы, выкалывали глаза, ножами срезали с костей жир и мышцы, вытаскивали наружу серые трубки и кровавые мешки внутренностей, и она наконец полностью освободилась от своего тела. Приподнявшись, она спокойно смотрела на собственные останки, разбросанные по камням, на чаек, склевывавших с ее костей остатки мяса и жира. Она видела под собой траву, клонившуюся под ветром, и кромку не знающего отдыха прибоя, и весь этот остров, который вдруг как-то странно съежился, превратившись в жалкий комок тверди, затерянный в морском просторе. А потом она увидела, что и само море быстро съеживается в солнечном сиянии, превращаясь в лазурную каплю на поверхности земного шара, а сама она поднимается все выше и выше, уплывая в бескрайнюю черную пустоту космоса и обретая форму сомкнутого пряжкой круга из семи звезд — созвездия Corona Borealis, Северной Короны.

И она поняла, что отныне бессмертна.

Банни

Он любил батончики «Марс» и «Кит-Кат». Обожал «Дабл Деккерс», шоколадно-карамельные батончики «Гэлакси», а также ароматные арахисовые конфеты «Ризес Писес» и шоколадные яйца с кремом «Кэдбери». И запросто мог съесть сразу целую коробку шоколадного ассорти «Кволити-стрит»; кстати, довольно часто он именно так и поступал, даже не подыскивая для этого особого повода. А еще он очень любил белый шоколад; особенно ему нравились шоколадные шарики «Мальтизерс» и «Виспас», но и «хрустяшки» с кусочками арахиса «Кранчис», такие легкие и воздушные, он ел бы с удовольствием. В общем, он не отвернулся бы ни от одной из перечисленных сладостей, будь они ему предложены. Но всевозможные тянучки он не любил. А из печенья ему больше всего нравились «Ореос» и «Бурбон», шоколадные с кремовой начинкой, и еще кокосовые «макарунз», и еще шотландские пряники. Во всяком случае, сам бы он никогда не стал покупать какой-нибудь сухой, но очень полезный зерновой батончик, зато пышные сочные оладьи казались ему одним из самых лучших яств на земле.

На завтрак он любил есть плотную сладкую драчену с хлопьями «Фростис» или «Ветабикс», посыпав все это несколькими десертными ложками сахара. И толстые бруски сыра, даже не отрезанные, а отломанные от большого куска, лежащего в холодильнике; из сыров он предпочитал традиционный «Ред Лестер», но вполне годилась и дешевая, напоминающая резину моцарелла. Ему также нравился «Язу», «долгоиграющий» молочный напиток со вкусом банана, и всевозможный фастфуд, который обычно покупают на автозаправках, в гаражах и на станциях техобслуживания, — приземистые пластиковые баночки и бутылки, запечатанные фольгой или с грубыми навинчивающими крышками. Порой годилась и небольшая бутылочка йогурта, особенно если подсластить его коричневым сахаром или кленовым сиропом.

Он с удовольствием уплетал хот-доги и бургеры, особенно с кетчупом, в таких вкусных мягких булочках, густо намазанных маслом. Неплохо относился он и к жареному филе трески с солеными чипсами, но только без уксуса. И жареных цыплят он очень любил, и бекон, и стейки, и мороженое всех сортов — и с ромом, и с изюмом, и с крупной шоколадной стружкой, и с орехами. И тирамису ему тоже очень нравилось…

Во всяком случае, раньше он точно все это очень любил. А вот теперь любая трапеза превратилась для него в некий механический, абсолютно безрадостный процесс. Кроме того, он испытывал острую, чисто физиологическую потребность в сахаре и жирах, хотя в чистом виде удовольствия от них было, конечно, мало. Но от понимания этого потребность в данных продуктах ничуть не уменьшалась; наоборот, она становилась еще острее. Он ненавидел фразы типа «приятная и полезная пища» или «комфортное состояние после еды»; он-то уже очень давно никакого «комфортного состояния» не испытывал — разве что иногда во сне по-прежнему и бегал, и плавал; вот только после таких снов он всегда просыпался в слезах.

Его звали Банни, ему было двадцать восемь лет, и он весил тридцать семь стоунов[6].

У него сохранилась старая, выгоревшая на солнце фотография — он, девятилетний, стоит на лестничной площадке у дверей их квартиры в Бернсайде; на нем новенькая форма школы «Сент-Джуд». Это был самый первый день его школьных занятий, и в последнюю минуту мама побежала домой за фотоаппаратом, словно опасаясь, что теперь ее сын домой больше не вернется, так что ей просто необходимо иметь о нем хоть какую-то память, чтобы в случае чего можно было показать его изображение полиции. Он хорошо помнил свои серые фланелевые шорты и небесно-голубую рубашку «Аэртекс» из сетчатого трикотажа, а также противный влажный запах плесени, исходивший от коврика перед дверью, и то, как страстно ворковали, цокая лапками, голуби на подоконнике. Он уже и тогда казался себе чересчур толстым. И все же, когда он смотрел на свою детскую фотографию, ему сразу становилось ясно, что в те годы он был очень красивым мальчиком. Но со временем он почти перестал смотреть на себя тогдашнего, хотя разорвать и выбросить фотографию все же не решался, опасаясь, что это повлечет за собой некое ужасное колдовство: он знал, что это плохая примета. Он просто попросил одного из приходящих к нему социальных работников переставить фотографию на комод, откуда он не мог ее достать.

За три недели до того, как Банни исполнилось десять лет, его отец попросту взял и исчез — оказалось, что он теперь собирается жить в Рексеме, и не с ними, а с какой-то другой женщиной, имя которой мать так и не позволила сыну узнать. То есть за ужином отец был еще дома, а за завтраком его уже не было, и мать сразу же стала совсем другой: куда более нервной и не такой доброй. Банни был уверен, что мать именно его винит в том, что отец от них ушел. А что, ему казалось, такое вполне возможно. Ведь отец всегда был очень спортивным, играл в крикет, а в молодости даже выступал за честь Глостершира. Во всяком случае, такой толстый неуклюжий увалень, как Банни, ему в сыновья явно не годился.

Как ни странно, но в «Сент-Джуд» Банни не травили. В основном его просто игнорировали; возможно, одноклассники уже понимали, что подобная изоляция — это одновременно и самое жестокое, и самое легкое наказание, которое вполне в их силах. Даже его единственный друг Карл сказал: «Извини, но разговаривать с тобой я могу теперь только вне школы». Карл, свадебный фотограф, жил сейчас в Дерби.

За всю свою жизнь Банни поцеловал только трех девушек. Первая была абсолютно пьяна, вторая, как он узнал позже, целовалась с ним, потому что проиграла пари. А третья, ее звали Эмма Кален, даже позволила ему запустить руку ей в трусики. Он эту руку потом целую неделю не мыл. Эмма Кален была крепенькой, круглолицей и вызвала у него одновременно и крайнее возбуждение, и какое-то непонятное отвращение; при этом он полностью отдавал себе отчет в том, что с его стороны все это чистейшей воды лицемерие; в общем, в голове у него была какая-то жуткая путаница, и это, когда он оказывался с Эммой наедине, было куда более болезненно, чем терзавшее его страстное желание, которое не давало ему покоя, когда она была от него далеко. В итоге он вел себя с ней довольно неприветливо, и она ушла.

Он с трудом получил диплом CFE[7] и пять лет проработал помощником инспектора по жилищному строительству в совете графства, но потом располнел настолько, что утратил способность водить машину. Тогда-то лечащий врач и сказал ему: «Вы же себя медленно убиваете», словно ничего подобного до этого Банни в голову не приходило. Он перешел на работу в административный отдел университета и стал переводить «в цифру» рукописные архивы, но продолжал увеличиваться в размерах и все чаще болел. У него выявили в печени несколько желчных камней; два раза у него были острые приступы панкреатита, а затем ему удалили желчный пузырь. Его вес и толщина жировой прослойки на животе сделали в общем заурядную операцию весьма травматичной, да и выздоравливал он после нее гораздо медленней, чем следовало. Сидеть было неудобно, но стоило ему встать, как у него начинала кружиться голова, так что дома он в основном лежал, а когда прошло четыре недели, по закону положенных на восстановление, ему пришло письмо с уведомлением, что на работу он может не возвращаться. Его сестра Кейт утверждала, что уволили его незаконно, и, возможно, была права, но он испытывал такую общую усталость, так страдал от болей и чувствовал себя настолько уязвимым, когда оказывался вне дома, что решил плюнуть на работу и обратиться за пособием по утрате трудоспособности.

Сестра, желая помочь, давала ему множество дельных советов — к сожалению, в основном по телефону. Она жила в Джесмонде, так что лично они общались крайне редко. Кейт давно уже была замужем за владельцем красной «Ауди-RS3» и трех винных баров; у них было трое детей и безупречный дом, который Банни, впрочем, видел только на фотографиях.

Немногочисленные друзья Банни тоже постепенно начали исчезать из его жизни. Какое-то время его навещал только один из них — представитель местной баптистской церкви, чем-то похожий на медведя. Баптист был смешным и очаровательным, и они отлично ладили, пока ему не стало ясно, что никакого «вечного света» Банни видеть не собирается, и баптист тоже слинял.

Раньше — с тех пор, как уехал из дому, — Банни навещал мать каждые две недели, хотя она при этом всегда вела себя так, будто это она милостиво позволила ему прийти к ней в гости, из-за чего ей пришлось на какое-то время покинуть веселый круговорот собственной, весьма насыщенной, жизни, чтобы поболтать с сыном, приготовить ему чай и угостить его печеньем. Она работала в магазине «Мари Кюри» и имела в нем свою долю. В свои пятьдесят семь она научилась назначать свидания по интернету, пользуясь общественным терминалом в библиотеке, и с легкостью вставляла в разговор такое количество различных имен, что Банни никак не мог понять, то ли она потаскушка, то ли просто болтушка. На самом деле мужчины уже после второго свидания теряли к ней всякий интерес. И хотя жили мать с сыном на расстоянии максимум двух миль друг от друга, она в последние годы навещала Банни только в том случае, если он был серьезно болен и прикован к постели. Например, после тех трех госпитализаций. Зато теперь он просто избавиться от нее не мог. Она забирала себе его пособие по утрате трудоспособности и большую часть этих денег тратила на покупку таких продуктов, которые считала для него полезными и необходимыми. Продукты она закупала сразу на всю неделю и заставляла его есть цельнозерновой хлеб, и зеленую фасоль, и сардины, приговаривая при этом: «Этим я спасу тебе жизнь».

Раз в неделю, пользуясь ходунками, Банни совершал экспедицию в «Лондис», находившийся в конце улицы, и покупал пакет сахара и кусок сливочного масла. Оставив масло в тепле, чтобы совсем размягчилось, он смешивал его с сахаром, и получалось что-то вроде очень сладкой и жирной пасты, которую он съедал в три-четыре приема. Он бы каждый день так делал, если бы у него оставалось побольше денег и не нужно было так волноваться из-за того, что подумают о нем миссис Хан и ее сын.

Дед Банни со стороны отца до начала Второй мировой войны служил в полиции, а потом вступил в ряды 6-го танкового дивизиона и сгорел в своем танке «Матильда» во время наступательных действий в Тунисе в декабре 1942 года. У Банни имелась целая библиотека книг и куча DVD, посвященных Северо-Африканской кампании. Он читал биографии Александера и Окинлека, Роммеля и фон Арнима. Он создавал поразительно точные диорамы различных военных операций, для чего обменивался фотографиями, вырезками и опытом с другими такими же энтузиастами, разбросанными по всему свету; а во время интернет-форумов по военному моделированию они оживленно обсуждали друг с другом фильтры, промывку, контрастность, создание эффекта грязи при помощи спрея «Тамия»…

Иногда Банни смотрел порно, хотя ему не слишком нравились гладкие мускулистые мужчины с большими пенисами — это лишний раз заставляло его остро чувствовать собственные физические недостатки. Он предпочитал фотографии и видео одиноких женщин, занимающихся мастурбацией, и с удовольствием воображал, что смотрит на них сквозь маленькую дырочку, которую отыскал в стене душа или спальни.

Под нависавшим на бедра животом у него постоянно возникало на коже болезненное раздражение. И суставы часто болели, что вполне могло означать начальную стадию артрита. И щиколотки все время сильно отекали. Из-за диабета ему каждое утро приходилось принимать метформин, и, пожалуй, лишь одному Богу было известно, какое у него кровяное давление. Чтобы предотвратить запоры, он в течение дня регулярно принимал ренни. Переход из одной комнаты в другую заставлял его задыхаться. А однажды он так неудачно упал, поднимаясь по лестнице, что вывихнул колено и подставил себе под глазом здоровенный синяк, больно ударившись о столбик перил и чуть не сломав его. С тех пор Банни спал внизу, в комнате, которая раньше служила столовой, на большом раздвинутом диване, и пользовался тем туалетом, что находился возле кухни. Волонтеры из службы социальной помощи дважды в неделю обмывали его прямо в постели.

Иногда мальчишки из предместий швырялись в его окна камнями или бросали собачье дерьмо в щель почтового ящика на двери. А один из них, явно страдавший замедленным умственным развитием, в течение нескольких недель приходил к окнам Банни и стоял, прижавшись лицом к стеклу. Заметив его, Банни задергивал шторы, но, раздернув их через полчаса, убеждался, что мальчишка по-прежнему там.

Иногда Банни играл онлайн в «Рим: Тотальная война» и «Ореол»[8] или смотрел по телевизору дневные передачи — например, «Настоящие домохозяйки из Оранж-каунти», «Коджак» или «Дома под молотом»… А иногда просто подолгу смотрел в окно, хотя разглядеть там удавалось не так уж много — в основном задние стены домов на улице Эрскин-Клоуз и верхний угол соседней многоэтажной автостоянки «Кариока Моторхоум». И все же в ясные дни между домами Банни мог видеть треугольник пустоши и тени облаков, проплывавших по траве, по кустам, по вереску, и тогда ему представлялось, что он превратился в одного из канюков, которые иногда прилетали в город с холмов и парили над окраиной.

На каминной полке у него стояли фотографии детей его сестры Кейт. Рейлан и Дебби, племянник и племянница Банни, были очень светловолосые, почти альбиносы, и какие-то бесцветные. Их фотографии были вставлены в веселенькие серо-голубые картонные рамки с тонким золотым ободком и складывающейся опорой-подставкой сзади. Банни уже лет семь не видел племянников и отнюдь не ожидал, что в ближайшее время их увидит. Рядом с их фотографиями стоял маленький деревянный ослик с висящими по бокам хурджинами с искусственными апельсинчиками — этот сувенир служил ему напоминанием о том, как он однажды провел каникулы за границей, в Пуэрто-де-Сольер. Ему тогда было всего девятнадцать.

Большую часть времени он чувствовал себя усталым. Голод и разочарование способны принести не меньше страданий — по-своему, конечно, — чем приступы панкреатита, и Банни с радостью бы поменял первые на последние. И хотя его мать считала, что способна своими действиями спасти ему жизнь, сам он порой думал: а стоит ли так уж стараться, чтобы ее спасти?

И тут появилась Ли.

Предполагалось, что все это временно, что она поживет у отца, пока снова не встанет на ноги и не отложит в банке достаточно денег, чтобы чувствовать себя уверенно. Гевин буквально вышвырнул ее за дверь без ничего, даже без кошелька. А явившись в «Барклиз-Банк», она обнаружила, что их общий счет пуст. Ей было слишком стыдно звонить за счет вызываемого абонента, потому первую ночь она просто гуляла по центру Манчестера, а когда совсем уставала, присаживалась на скамью где-нибудь на автобусной остановке, но боялась даже задремать: ей казалось, что Гевин мог ее выследить. Утром она позвонила отцу, но тот чересчур долго возился с переводом денег, и ей лишь через сутки удалось их получить в каком-то строительном обществе[9] и купить билет на поезд. В общем, вторую ночь она была вынуждена провести в женском хостеле, куда ее направили из полиции. Это был малоприятный опыт, и ей совсем не хотелось его повторять.

Уехать из отцовского дома было первой частью ее великого плана. Но ведь никогда нельзя уехать из родных мест, во всяком случае по-настоящему. В памяти всегда что-то остается, некая крошечная частичка, куда бы ты ни направился; нечто неопрятное, надломленное, незащищенное. Она никогда не доверяла тем, кто был к ней добр. И вышла замуж за человека, который заставлял ее постоянно чувствовать собственную некрасивость, слабость, пугливость — в точности так когда-то поступала с ней и ее мать, и где-то в глубине души она испытывала даже некое удовлетворение от того, что ее мучители действуют совершенно одинаково, хорошо знакомыми ей способами. Два выкидыша показались ей почти благословением, потому что эти дети стали бы детьми Гевина точно так же, как и дом Гевина, машина Гевина, деньги Гевина… Нет, он, конечно, позволил бы ей взять на себя все трудности первых месяцев, но в один прекрасный день подкатил бы на своем авто к дому, вытащил детей из манежа и увез куда-нибудь навсегда, точно так же лишив ее детей, как и всего остального.

Вот она и осталась у отца — начала работать на ресепшене в стоматологической клинике. Каждый вечер она возвращалась в ту же самую гостиную, где провела детство; садилась на тот же диван, обитый серо-голубой искусственной кожей, которая в жаркую погоду отвратительно липла к заднице и ногам; и, как велел отец, всегда до отказа заполняла посудомоечную машину; и каждый день без четверти семь садилась пить чай; и очень старалась во время уборки не сдвинуть динамики с прямоугольных следов, что давно отпечатались на ковре, хотя ее отец теперь слушал исключительно R&B и соулы 60-х и 70-х, то есть музыку для танцев или для секса, а эта музыка была предназначена для тех, кому абсолютно безразлично, на верхнюю или на нижнюю решетку посудомоечной машины Ли сунула кофейные кружки. Она понимала, что отец примирился и с жизнью пенсионера, и с одиночеством, и с подступающей старостью точно так же, как раньше примирился с присутствием в его жизни матери Ли и со своим отцовством, — он тогда попросту отвернулся от них и стал смотреть в другую сторону, изо всех сил стараясь сосредоточиться на чем-то ином, пусть даже абсолютно неважном.

Ли познакомилась с Банни, когда рыскала по окрестностям в поисках газонокосилки. Отцовская газонокосилка сломалась, а домашние заботы, которые вынуждали ее покидать дом, все чаще становились ей в радость. Она дважды позвонила и осталась у дверей, потому что было слышно, как внутри работает телевизор, а значит, в доме кто-то был. Она обошла уже четыре десятка домов в поисках газонокосилки, которой так ни у кого и не оказалось. Видно, не судьба, решила она и уже побрела по тропинке в обратную сторону, когда дверь у нее за спиной вдруг открылась.

— Ли Кертис! — воскликнул человек на крыльце, но ее настолько потрясли его размеры и невероятная толщина, что она толком его не расслышала. Перед ней было нечто жидкое, как бы переливавшееся при ходьбе, а талия этого человека едва помещалась в дверном проеме. — Вы ведь тоже учились в «Сент-Джуд», верно? Впрочем, меня вы вряд ли помните.

Он был прав. Она его совершенно не помнила.

— У вас случайно нет газонокосилки?

— Войдите. — Он развернулся и, поворачиваясь из стороны в сторону, поплыл обратно в гостиную.

В прихожей отчего-то пахло то ли дрожжами, то ли немытым телом, и Ли на всякий случай оставила входную дверь открытой.

А он сперва упал на колени, а затем задом перекатился на огромный, горчично-желтого цвета диван-кровать. По телевизору шло реалити-шоу «Охотники за кладами». Выгоревшие потрепанные обои на стенах относились, наверное, году к 1975-му — психоделические побеги бамбука в красных и оранжевых тонах. На столике возле дивана было искусно воспроизведено некое сражение — солдаты, песчаные норки, бронеавтомобиль; рядом были аккуратно разложены какие-то цветные трубочки, всевозможные аэрозоли, кисточки, чистые тряпицы и даже скальпели, острые кончики которых были воткнуты в пробки.

— Я что-то совсем запыхался, — сказал он. — Посмотрите в кладовой. Или на кухне. Это по коридору и направо. Меня зовут Банни Уоллис. В школе я был всего на один класс вас старше.

В кладовой она обнаружила садовый стул, ларь со старой одеждой и сломанную лампу-ночник. Пожалуй, она его все-таки помнила. У него еще прозвище было Толстомордый Доносчик. Впрочем, за пять лет она ни разу с ним даже не заговорила. А что, если никакой он не доносчик? Что, если неким непонятным образом он стал таким уродливым по их вине? Заметив оранжевый провод, змеей выползавший из-под гладильной доски, она вытащила косилку и сказала, что занесет ее, как только приведет в порядок свою лужайку.

— Принесете, когда вам будет удобно. Я ведь практически всегда дома.

В благодарность она купила ему четыре бутылки эля «Блэк Шип». И лишь на пороге его дома сообразила, что вряд ли эль ему пойдет на пользу с медицинской точки зрения. Банни, впрочем, лишь улыбнулся и попросил:

— Матери не говорите.

— А она тоже здесь живет?

— Иногда мне кажется, что да. Не хотите ли чашку чая?

Она сказала, что хочет, и он тут же отправил ее этот чай готовить. Оказалось, он достаточно много о ней помнит — например, как она и Эбби сбежали в Шеффилд, как она сумела тогда подписать фотографию у Шейна Макгоуэна[10], — и ей это было приятно; в то же время все это были такие мелочи, что не возникло ни малейших подозрений, будто он просто пытается втереться ей в доверие. Он оказался таким хорошим собеседником, что она даже за молоком не уследила, готовя чай. Он подарил ей фигурку капитана-танкиста из Африканского корпуса и лупу, чтобы можно было как следует рассмотреть черты лица этого танкиста.

Ли хотела сказать Банни, что танкист наверняка очень понравится ее отцу — фигурка и впрямь была выполнена с невероятной точностью и аккуратностью, — но ей почему-то было неприятно думать о том, что у этих двух мужчин может быть нечто общее, ведь за последние полчаса Банни задал ей больше вопросов, чем отец за два минувших месяца.

Он сказал, что мать посадила его на какую-то жуткую диету и постоянно заставляет поститься, а он ничего не может с этим поделать, так что Ли, снова навестив его через несколько дней, принесла с собой большую коробку шоколада. Она понимала, что его лечащий врач вряд ли пришел бы от этого в восторг, но все же решила: небольшое разнообразие при постоянной диете в виде брокколи и брюссельской капусты ему не повредит.

Когда Ли было пять лет, мать взяла ее с собой на гравийный карьер; она намеревалась показать своей маленькой дочери, как будет топить котят, которых только что родила их кошка Бьюти. Идти было далеко, и Ли всю дорогу горько плакала, слушая, как жалобно мяукают котята, тщетно пытавшиеся выбраться из матерчатой материной сумки. Ничего, говорила ей мать, это тебя укрепит. А потом смеялась, когда опустила сумку с котятами в воду и долго ее так держала; смеялась она, правда, не то чтобы громко, скорее про себя, словно вспоминая некую веселую историю. Она явно хотела показать Ли, на что способна. И этот метод воздействия оказался куда более эффективным, чем порка. Во всяком случае, после истории с котятами Ли начинало подташнивать, стоило матери хоть на минутку зло прищуриться.

Если у них бывали гости, она всегда называла Ли «дорогая», так что вряд ли девочка смогла бы кому-то рассказать о том, какова ее мать на самом деле. И потом, считается ведь, что именно отцы бывают жестоки со своими детьми. А жестокие матери — это что-то из волшебных сказок.

Сначала Банни находил ее совсем непривлекательной. Она казалась ему какой-то странно бесформенной — вроде бы и худышка, а внутри у нее, на душе, невероятная тяжесть, что ли. У Ли были совершенно прямые волосы и несколько кислое выражение лица, особенно если ей казалось, что на нее никто не смотрит. Однако ей удалось разбудить в Банни нечто такое, что последние года два медленно умирало в его душе, готовясь вот-вот уснуть навсегда. Иной раз он даже представлял себе, как она, совершенно голая, ходит по его дому, присаживается на подлокотник его кресла, вытирается в ванной его полотенцем, чистит у раковины зубы… Эрекция у него больше не возникала, да и мастурбировать он, естественно, не мог, так что облегчения столь соблазнительные образы ему не приносили; наоборот, каждая подобная фантазия оставляла у него в душе маленький шрам. Но Ли была к нему добра, она приносила сладости и всякие вкусные вещи. А его вес они вообще никогда не обсуждали. К тому же она отлично знала по собственному опыту, что такое материнская тирания. Короче говоря, уже через пять минут после ее второго появления в его доме он понял, как сильно хочет, чтобы она продолжала сюда приходить.

Первым социальным работником, с которым Ли познакомилась у Банни, была некая на редкость замкнутая особа, полька, которая даже своего имени назвать не пожелала и вообще вела себя так, словно Ли там нет. С Банни эта полька обращалась как с непослушным ребенком, которому она против своей воли вынуждена уделить целых полчаса. Ли заметила, как Банни вздрагивает от боли, когда эта особа принялась мыть ему голову и сушить волосы феном. Второй была Деолинда, огромная женщина родом из Зимбабве. Она непрерывно что-то рассказывала ровным монотонным голосом — то содержание последних серий «Лучшего повара Америки», то историю своего несчастного дяди, замученного у нее на родине в полицейском участке, то сюжет об оползне в Тоттоне, который она увидела в новостной телепередаче… Затем появились двое других социальных работников — они вообще работали по очереди, сменяя друг друга; Ли обратила внимание, что Банни явно предпочитает менее приветливых и даже раздражительных людей с кислым выражением лица, лишь бы они хорошо ориентировались у него в доме, знали, где лежит шампунь, бережно обращались с его моделями военных сражений и без предварительных просьб приносили ему полную кружку сладкого чая.

Три раза в неделю ее отец уезжал по вечерам в Уэйнрайт, где выпивал маленькую кружку пива «Гиннес». А еще он любил слушать «The Blackbyrds»[11] и «The Contours»[12]. Одет он был обычно либо в зеленый, либо в красный джемпер с V-образным вырезом. Выкуривал по тридцать сигарет в день, стоя под небольшим навесом на заднем крыльце дома. И очень любил порядок — всегда ставил в буфете глубокие тарелки справа, а мелкие слева и требовал, чтобы ножи в кухонной корзинке для столовых приборов были непременно повернуты острием вниз. Он постоянно записывал на видео телевизионные программы о путешествиях в разные интересные места — к Великой Китайской стене, в пустыню Атакама, в болота Эверглейдз, — а потом смотрел их, когда ему было удобно.

В детстве Ли никакой ненависти к отцу не испытывала. Скорее уж она воспринимала его как своего старшего брата, который, как и она сама, всегда старался быть незаметным, причем по той же, что и у нее, причине. Но теперь, оглядываясь назад и вспоминая свое детство, она думала: разве можно просто взять и отвернуться от собственного ребенка? И как-то раз она даже сказала ему с обидой:

— Ты никогда не защищал меня перед мамой! Ни разу не попытался вмешаться!

— Твоя мать была слишком сложным и неуравновешенным человеком, — возразил он.

— Не в этом дело! — сказала она.

— По-моему, у нас с ней все разладилось сразу после того, как ты родилась.

— И не в этом тоже! — сказала она.

Он так ничего и не понял: ведь ей просто хотелось, чтобы он хотя бы теперь попросил у нее прощения. А впрочем, может, и понял, но не счел нужным извиняться. И потом, выпрошенное извинение все равно ничего не стоит.

Однажды утром мать Банни, присев в ногах его бескрайней постели, услышала, как там что-то шуршит, и вытащила на свет божий прозрачную корзиночку из-под двадцати мини-блинчиков с начинкой, купленных в универсаме «Теско»; должно быть, Ли вчера вечером забыла ее выкинуть.

— Господи, это еще что такое?

— У меня появился друг, — сказал Банни.

— А ты знаешь, сколько я трачу сил, пытаясь хоть как-то поддержать твое здоровье? — спросила мать и удалилась в туалет.

Затем, вымыв руки, она вернулась в гостиную и коротко уточнила:

— Кто?

Он промолчал. В кои-то веки рычаг воздействия был в его руках, и ему хотелось этим насладиться. Хотя бы недолго.

— Ну?

— Мы с ней когда-то вместе учились в школе.

— Как ее зовут?

Он был удивлен, до чего сильно мать расстроилась из-за каких-то блинчиков, и опасался, как бы она не пошла к Ли домой и не устроила ей сцену.

— Как часто она сюда приходит?

— Время от времени.

— Каждую неделю?

— Мама, я же сказал, что теперь у меня есть друг. Ну принесла она мне что-то вкусненькое. И что в этом такого? Зачем так расстраиваться?

Мать наказала его: не приходила целых пять дней, а когда пришла, то выяснилось, что в ее отсутствие Ли не только привела весь дом в порядок, но и, так сказать, пометила свою территорию: оставила на сушилке для посуды четыре смятых обертки от шоколадок «Кэдбери» с фруктами и орехами.

* * *

Ли понимала, что ей следовало еще тогда, сразу после колледжа, уехать в Лондон вместе с Эбби, Нишей и Сэмом. Теперь бы она жила в съемной квартире на Харрингей-стрит и ездила на метро по линии Пикадилли в центр, поскольку ее офис находился бы где-нибудь в самом центре Лондона, на Фаррингдон-роуд или на площади Бэнк. А вечером в пятницу угощалась бы в «Крипте» тандури-чикен или «бомбами» из пальмового сахара. Она могла бы выйти замуж за кого-нибудь из этих полулюдей. У нее могли бы родиться дети.

В фейсбуке царило ликование, когда Ли призналась, что ее замужество потерпело полный крах. Пожалуй, подобного ликования она вовсе не ожидала. Впрочем, в подробности она вдаваться не стала. А Ниша тогда сказала ей: «Да приподними ты, наконец, свою задницу и двигай сюда. Ты же там с тоски сдохнешь».

Почему же она сразу не собрала чемодан и не уехала? Неужели она уже тогда успела сдохнуть с тоски? Неужели воспоминания об их дружной четверке, о том, какими они были в школьные годы, успели совсем померкнуть? Или ей показалось, что, как только у нее возникла реальная возможность присоединиться к школьным друзьям, с их былых отношений словно сдернули розовый флер? А может, все дело в Банни? В таком смешном, таком добром, таком благодарном? Впервые в жизни у Ли появился кто-то, кому она была по-настоящему нужна, и она даже представить не могла, что будет сидеть на берегу пруда с лодочками в Алли-Палли[13] или гулять по Шафтсбери-авеню[14], зная, что бросила Банни на произвол судьбы, по воле которой его мирок сжался практически до размеров одной-единственной комнаты, а она от него теперь на расстоянии четырехсот миль.

* * *

Банни любил, когда она вслух читала ему газету. Он с удовольствием обыгрывал ее в шахматы и с не меньшим удовольствием проигрывал ей в «Монополию». Они вместе смотрели DVD, которые она брала на обменной полке в «Блокбастере». Довольно часто Ли приносила с собой какой-нибудь кекс и, отрезав себе маленький ломтик, спокойно смотрела, как он уничтожает остальное, но никак это не комментировала. Иногда она выходила на задний двор покурить, а когда минут через десять возвращалась, от нее сильно пахло сигаретами, и Банни страстно мечтал, чтобы она сама наклонилась над ним и засунула ему в рот свой пахнущий никотином язык. Но можно ли попросить о чем-то подобном? Хотя бы в качестве простой услуги? Он в этом сомневался, однако мысль о том, что его никогда никто больше не поцелует по-настоящему, терзала его душу, была точно открытая рана.

Однажды вечером, когда они смотрели документальный фильм о Блечли-парке[15], в дом вошла мать Банни. Она, как обычно, громко поздоровалась и, повесив пальто, прошла в гостиную и сказала, словно это оказалось для нее каким-то приятным сюрпризом:

— Ну вот, наконец мы и встретились. Правда, вряд ли Банни когда-либо называл мне ваше имя.

— Ли, — представилась Ли, но руки не протянула.

Еще пару минут они обе сыпали банальными любезностями, а потом мать Банни сказала:

— Это ведь вы приносите ему печенье и кексы?

— Да, иногда, — согласилась Ли.

— А вы понимаете, что убиваете его этим?

— Но ведь это просто печенье.

— Я уже почти тридцать лет неустанно забочусь о сыне…

— Вам ведь просто не нравится, что я сюда прихожу? — прервала ее Ли. — Ну конечно, вы хотите, чтобы он принадлежал только вам одной.

Мать Банни гордо выпрямила спину.

— Нет, я просто не хочу, чтобы он тратил время на такую, как вы.

Банни понимал, что ему следует вмешаться, но он не привык говорить ни матери, ни Ли, что им следует или не следует делать; и потом, если честно, ему даже льстило то, что они, оказывается, способны из-за него сражаться.

— На такую, как я? — переспросила Ли. — Поясните, пожалуйста, что конкретно вы имеете в виду?

Банни много раз воображал нечто подобное и всегда хотел, чтобы в этом споре победила Ли. Но в данный конкретный момент, когда спор уже разгорелся, его вдруг одолели мысли о том, что мать, возможно, права. Ведь Ли ему не жена, не подружка, не родственница. Что, если она возьмет и завтра же его бросит?

А мать, подойдя к Ли почти вплотную, тихо сказала:

— Ах ты, маленькая сучка. Учти, я знаю твой номер телефона.

На столике возле дивана пять крошечных солдатиков в британской форме окружили сбитый «Мессершмитт», в кабине которого сидел, склонившись над штурвалом, мертвый пилот. Банни возился с моделью этого сражения целых пять недель. Но мать одним взмахом руки смела фигурки со стола и, хлопнув дверью, вышла из дома.

Лето близилось к концу, но вместо обычных злобных ветров и дождей над городом повисла плотная серая облачная пелена; было ни тепло, ни холодно, и казалось, что в воздухе совсем нет кислорода, словно его один раз уже использовали. В конце улицы, где жил Банни, полицейская машина, преследовавшая украденный грузовик, насмерть сбила двоих детей. Их звали Назир Икбал и Джейд Барроуз. Заднюю часть автомобиля занесло на повороте, и он, вылетев на тротуар, пробил кирпичную стену, за которой мальчики играли в крикет. Банни узнал их имена только потому, что теперь их большими белыми буквами то и дело писали прямо на асфальте. Тех полицейских — водителя и его коллегу — постарались потихоньку куда-то увезти, прежде чем родители мальчишек и их соседи успели как следует осознать случившееся. Однако следующую группу полицейских, прибывших на место преступления, встретил град камней и стеклянных бутылок; одну из полицейских машин даже перевернули.

Недели две каждый вечер на их улице вспыхивали беспорядки, и Банни, скрываясь за занавесками, видел синие мигалки полицейских машин, слышал яростные крики и какие-то взрывы, и все это было, с его точки зрения, больше похоже на празднование некой победы, чем на скорбь по поводу некой утраты.

Для себя он решил, что из дома ему пока лучше вообще не выходить. Ему вовсе не хотелось оказаться в центре разъяренной толпы, для которой он стал бы слишком удобной мишенью. Но и потом, когда на улице снова воцарились мир и покой, ему все еще было страшно. Он, правда, все время твердил себе, что нужно непременно собраться с силами и выйти из дома, но при этом прекрасно понимал, что сам себя обманывает.

Однажды — это было в среду — Ли вернулась с работы и увидела, что ее отец сидит за обеденным столом, аккуратно положив ладони на плетеную салфетку, словно на спиритическом сеансе для одного человека. На нем был красный джемпер с V-образной горловиной. Он посмотрел прямо на Ли и сказал:

— Беда у меня.

— Что у тебя? — не поняла Ли.

— С ногой беда, — невнятно пояснил он.

Она сперва решила, что отец пьян, но, подойдя ближе, увидела, что вся левая сторона лица у него как-то странно обвисла. Она попыталась поднять его и помочь ему добраться до дивана, где он мог бы прилечь, но его не держали ноги, так что ей пришлось втащить его обратно на стул. Он не мог даже толком сказать, сколько времени назад с ним это случилось.

«Скорая помощь» приехала через двадцать пять минут, но отец Ли, казалось, был ничуть не обеспокоен серьезностью ситуации. Фельдшер ловко ввел иглу в вену на локтевом сгибе, подсоединил капельницу и прикрепил иглу толстым крестом из белого пластыря. Пока они на бешеной скорости мчались в больницу под непрерывный вой сирены, Ли все думала, как все это кошмарно не соответствует тому стерильному покою, который царит внутри автомобиля.

Когда они наконец оказались в больнице, отец Ли уже почти утратил способность видеть и внятно произносить большую часть слов. В том числе ее имя. Дело в том, сказал ей врач, что он, скорее всего, слишком долго просидел за столом. По всей видимости, значительно больше часа, тогда как медики считают «золотым часом» лишь самый первый час после инсульта, а в последующие часы любые усилия уже могут оказаться напрасными. Ли очень хотелось знать, понимает ли отец, что судьба предлагает ему простой, опрятный и не связанный с особыми осложнениями выход из этого положения? Что, если он уже решил для себя принять этот «дар», надеясь, что Господь не допустит, чтобы он оказался до конца дней своих прикован к постели, страдая недержанием мочи и нуждаясь в том, чтобы его, как младенца, кормили с ложки?

Второй удар случился у него сразу после полуночи.

Ли сидела в «комнате для родственников», освещенной жестким светом больничных ламп, и тупо смотрела на убогую картину, висевшую на стене: море, маяк и рыбачья лодка. Больней всего было ощущение несправедливости, то, как трусость отца в итоге сыграла ему на руку, подарив возможность так никогда и не испытать настоящих страданий.

Домой из больницы она поехала на такси, потому что очень устала, но уснуть не смогла; она все время соскальзывала в сон и тут же просыпалась, как от толчка, совершенно уверенная, что рядом с ней в комнате находится ее мать.

Утром она чувствовала себя настолько отвратительно, что позвонила на работу и сказала, что не придет, а сама направилась прямо к Банни. Вряд ли он до конца понял ее сбивчивые, перемежавшиеся рыданиями объяснения, но он с такой нежностью обнимал ее, что ей вполне этого хватило. Она рассказала ему об утопленных котятах. И о том, как мать называла ее «своей ошибкой» и «великим разочарованием». И о том, как мать делала шарики, обмакивая горошины в жир, и зимой подвешивала их на леске за окном столовой для зябликов, черных синиц и малиновок. А потом она ему рассказала, как быстро у матери развивалась болезнь, как ей, Ли, несколько последних месяцев не разрешали входить к матери в спальню и как, когда мать уже умерла, она все время забывала об этом, потому что в доме у них ничего не переменилось.

— Я ненавижу своего отца, — сказал ей Банни. — Я не видел его целых двадцать лет и понятия не имею, как он выглядит. Но каждый раз, когда по телевизору показывают толпу, я невольно начинаю всматриваться в лица, надеясь его увидеть.

Она сказала, что совсем не может нормально спать, и он предложил ей, если она, конечно, хочет, пока перебраться к нему и устроиться наверху. Ему стоило немалых усилий не показать, как он доволен тем, что она это предложение приняла.

Она устроилась в той комнате, где раньше спал Банни. Сам он уже очень давно наверх не поднимался. В ванной комнате кран с горячей водой заржавел настолько, что его невозможно было повернуть, а на подоконнике в углах выросла зеленая бархатистая плесень. Подоконник был покрыт толстым слоем пыли, и на нем все еще валялись ржавые кусачки для ногтей, мятая, полуразвалившаяся коробка с пластырями и маленькая коричневая баночка диазепама с полинявшей от сырости этикеткой.

В первую ночь Ли выпила теплого молока с виски, чтобы уснуть, но через пару часов была разбужена жутким храпом Банни и долго лежала в полутьме, не шевелясь и прислушиваясь к звукам, доносившимся снизу. Банни то мучительно всхрапывал, то надолго затихал, и эти периоды тишины становились все длиннее. Ли догадалась: с ним явно что-то не так. Она быстро спустилась вниз и рывком отворила дверь в гостиную. Теперь Банни спал на специальной регулируемой кровати, а не на том желтом диване. Пахло в комнате отвратительно, воздух был спертый, и Ли поспешила раздвинуть шторы и открыть маленькое боковое окно.

Банни лежал на спине, и его кожа как-то неестественно белела в полумраке, а руки двигались так, словно он плыл под водой, изо всех сил стараясь вынырнуть на поверхность. На три, четыре, пять секунд он вдруг совершенно переставал дышать, затем дыхание возобновлялось, но с трудом, словно запустили старый мотор. Может, надо как-то ему помочь? — подумала Ли, когда он снова перестал дышать. Но вскоре он опять задышал. И опять остановился. А потом вдруг проснулся, широко открыл глаза и стал хватать воздух ртом, явно не в силах сделать вдох как следует.

— Банни, это я, Ли, — сказала она и взяла его за руку, — я здесь, с тобой.

Вызвали врача, и он сказал, что виноват тот слой жира, что окутал горло Банни и мешает ему нормально дышать; а также, разумеется, ему мешает тот жир, что у него на груди, да и ослабевшие мускулы попросту не способны приподнимать и поддерживать такой огромный вес. Спать на спине ему ни в коем случае больше нельзя, сказал врач, иначе он может попросту задохнуться. И теперь, видимо, он будет вынужден двадцать четыре часа в сутки находиться в полусидячем положении.

К концу второй недели Ли, вернувшись с работы, обнаружила, что Банни обделался. В то утро никто из социальных работников к нему не пришел, и он просто не смог дольше терпеть. Запах она, разумеется, почувствовала сразу, как только вошла, и уже подумывала, не закрыть ли ей потихоньку дверь и не вернуться ли в отцовский дом, но тут Банни окликнул ее:

— Ли?

И она прошла дальше, в гостиную.

— Извини, мне так неловко, — пробормотал он.

Она налила в пластмассовый тазик горячей воды, прихватила из ванной мыло, мягкие салфетки, рулон туалетной бумаги и полотенце. Затем помогла Банни перевернуться на бок. Кожа на заду и на бедрах у него была воспаленной, покрытой пятнами и большими темно-красными прыщами. Какое-то количество кала попало на простыню, остальное застряло у него между ягодицами, и Ли, чтобы убрать все это, пришлось извести невероятное количество туалетной бумаги, сминая ее в комок и смачивая водой из тазика. Затем она отстегнула углы простыни и синтетической клеенки, подложенной под нее, чтобы защитить матрас, вытащила все это из-под Банни и сухими краями простыни постаралась вытереть его дочиста. Простыню она потом сунула в стиральную машину, а клеенку — в двойной полиэтиленовый пакет.

Но в целом все оказалось не так страшно, как она ожидала. В общем, примерно то же самое она делала бы для своих детей, если бы ее жизнь повернулась иначе.

Смачивая фланелевые салфетки в мыльной воде, Ли тщательно протерла Банни все тело, стараясь приподнять и промыть каждую складку, после чего досуха вытерла его полотенцем и оставила лежать на боку голым, чтоб немного проветрился. Фланелевые салфетки и полотенце она тоже сунула в стиральную машину; затем тщательно вымыла пластмассовый тазик и застелила постель чистой простыней, а под простыню подложила новую клеенку, которую нашла в буфете на кухне. Тело Банни она щедро посыпала специальной присыпкой от прыщей и пролежней и только после этого разрешила ему перевернуться и поудобнее устроиться в привычной полусидячей позе.

— Ты самый добрый человек из всех, кого я когда-либо знал! — с благодарностью выдохнул он.

Навестив отцовский дом, Ли обнаружила на коврике перед дверью письмо из городского совета, в котором сообщалось, что в связи со смертью ее отца завершается и срок аренды дома, который, если не будет подано соответствующее заявление, к концу месяца придется освободить.

Она отнесла отцовские пластинки в местное представительство общества «Оксфам»[16]. Higher and Higher Джеки Уилсона, Up, Up, and Away группы The Fifth Dimension, Nothing Can Stop Me Джина Чандлера…[17] Вернувшись, она взяла небольшую картонную коробку из кооперативного магазина и сложила туда те немногочисленные вещи, которые ей вроде бы хотелось сохранить, потому что она помнила их с детства: сову из желтого стекла, коробочку с почерневшими серебряными чайными ложечками, лежащими на поблекшем пурпурном плюше, декоративную тарелку с видом залива Робин Гуда. Затем Ли заперла дверь и бросила ключи в почтовую щель на двери. А картонную коробку она, вернувшись в дом Банни, засунула под кровать.

* * *

Однажды в пятницу после работы Ли зашла в аптеку «Бутс» и уже направлялась к автобусной остановке, когда, проходя мимо кафе «Кеньонз», заметила двух женщин, сидевших за столиком у окна. Ей сразу стало ясно, что они не из этого городка — уж больно независимо они держались, словно весь мир принадлежал им. Женщина, сидевшая лицом к Ли, подняла темные очки вверх, к коротко остриженным рыжеватым волосам; на ней было открытое платье канареечно-желтого цвета, демонстрирующее ее красивые загорелые плечи. Глядя на нее, Ли ощутила легкий укол странной зависти и обиды, и та женщина, видимо перехватив ее взгляд, тоже внимательно на нее посмотрела. Ли смутилась и поспешила прочь, но не прошла и пяти шагов, как до нее дошло, что это были Эбби и Ниша. Она хотела тут же удрать, но Ниша, внезапно вынырнув из дверей ресторана, успела преградить ей путь. Театрально откинув назад голову, она оглядела Ли с головы до ног и воскликнула:

— Господи, девушка, что с тобой такое, черт побери?

Ли совсем забыла грубоватую манеру перебрасываться колкостями и веселыми непристойностями, которая крепко связывала их компанию, а прочих помогала держать на расстоянии. И растерянно пробормотала, опустив глаза на свои серые трикотажные штаны и потрепанные кроссовки:

— Я только что с работы…

— Заходи, — повелительно сказала Ниша, мотнув головой в сторону ресторанной двери, словно это была тюремная камера, в которую Ли обязана была вернуться.

Оказалось, они приехали сюда по случаю свадьбы брата Эбби.

— У него это уже супруга Номер Четыре. Я даже имя ее запомнить никак не могу. Какая-то албанка, а может, словенка… И вид у нее как на тех газетных снимках, что помещают перед статьями о женщинах, убивших собственных детей. — Эбби сообщила, что она и ее муж Винс живут теперь в Масуэлл-Хилл, то есть среди Великих Белых Гор, что Сэм уже во второй раз беременна, хотя с начала первой беременности всего десять месяцев прошло, а все потому, что муж ее практически изнасиловал прямо в родильном доме, когда с новорожденным встречал…

Откуда-то неслышно материализовался официант. Ли попыталась пробормотать извинения и уйти, но Эбби, глядя ей прямо в глаза, заявила:

— Не знаю, что ты там планировала на сегодняшний вечер, но совершенно уверена: все твои планы — полное дерьмо по сравнению с этим.

И Ли пришлось есть и тунца на гриле, и салат из нежнейшей фасоли, и слегка поджаренные красные перцы, и оливки, и анчоусы, и лимонные пирожные со взбитыми сливками. Они выпили две бутылки «Монтепульчано д’Абруццо». В общем, счет получился на сто десять фунтов, да еще они оставили пятнадцать фунтов чаевых. Потом они курили в маленьком садике за рестораном рядом с выносным обогревателем, и Ниша спросила:

— Как поживает твой отец?

— Он умер, — сказала Ли.

Ниша долго и внимательно на нее смотрела. Молча. Никаких слов сочувствия, никаких утешений.

— Знаешь, у нас есть свободный диван-кровать. Если до конца месяца не сумеешь найти подходящей работы и снять с кем-нибудь на паях домик с отдельной комнатой, то встретимся здесь, сядем на автобус и поедем прямо ко мне.

— Извини, — сказала Ли, — но я не смогу отсюда уехать.

Ниша только плечами пожала:

— Ну это твое дело. Сама себя хоронишь.

У Банни на левой ноге почернели два пальца, и запах от них исходил такой, что приходилось целыми днями держать окна открытыми. Сделать ничего нельзя, сказал врач и велел Ли потуже их бинтовать, пока сами не отвалятся, а потом дважды в день промывать ранки соленой водой до полного заживления. Через десять дней, когда Банни спал, пальцы отвалились. Ли нашла их у него в постели и стряхнула на газетку, точно мертвых пчел, потом вынесла на улицу и выбросила в помойный бак.

С холмов то и дело набегали мелкие моросящие дожди. Улица совершенно опустела. Лишь по-прежнему у тротуара стояла побитая коричневая «хонда» с отвалившимся и повисшим на одной петле боковым зеркалом, да на асфальте все еще можно было прочесть имена двух погибших мальчиков. Сквозь трещины прямо у ног Ли прорастала трава, и она вдруг подумала: а сколько времени потребовалось бы лесу, чтобы снова захватить все эти улицы, если бы люди вдруг их покинули? Корни деревьев и вьющиеся растения постепенно, кусок за куском, обрушили бы стены домов, а среди развалин стали бы бегать волки…

И Ли заплакала, толком не понимая, чью судьбу оплакивает — свою или Банни.

Банни было ясно: что-то не так, хотя Ли по-прежнему старалась быть с ним приветливой, внимательной и терпеливой. Впрочем, он всегда знал, что рано или поздно все это кончится. И если бы он был храбрее, он бы сам ее отпустил. Ведь она уже подарила ему больше счастья, чем он вообще мог надеяться получить. Вот только храбрым он никогда не был. А еще он просто не мог хотя бы на один день лишить себя ее общества.

Мало того, он просто глаз не мог от нее отвести. Теперь, когда он понимал, что ее вот-вот у него отнимут, она казалась ему поистине прекрасной. И он наконец понял, о чем пелось в любовных песнях; понял, какова и сладость любви, и приносимая ею боль, и та высокая цена, которую приходится за любовь платить. Ничего, в следующий раз он будет мудрее. Жаль только, что никакого следующего раза не будет.

Ли сходила в супермаркет «Сэйнсбери» и купила курицу джалфрези с карри, чили, помидорами и со сладким перцем, потом еще рис-пилау, королевские креветки в соусе «масала» и немного запеченного в духовке картофеля. А также две банки паточного пудинга, две банки консервированной драчены с ванилью «Почувствуйте разницу» и бутылку сухого розового вина «Шираз».

Увидев, как она вваливается в дом с тремя пакетами, Банни спросил:

— Ты что, весь супермаркет скупила?

— Я собираюсь приготовить тебе роскошный ужин.

— С чего бы это? — удивился Банни. — Но я, разумеется, не против.

— Есть один важный повод, — сказала Ли.

— И какой же?

В его голосе явственно послышалась тревога, и Ли, положив пакеты на кухонный стол, вновь сунула голову в дверь гостиной и сказала:

— Повод отличный. Можешь мне поверить. — Затем она ушла на кухню, включила там духовку, а ему налила бокал вина и, поцеловав в лоб, шепнула: — Ты же знаешь, я бы никогда не сделала тебе ничего плохого.

Пока готовилась еда, Ли зажгла две свечи и пригасила в доме свет. Затем осторожно, стараясь не повредить его даже случайно, сняла со стола макет очередного сражения и принесла из столовой стул, чтобы сидеть за ужином рядом с Банни. Всевозможные ножи и прочие рабочие инструменты она тоже убрала в сторонку и подала Банни чистое кухонное полотенчико в зеленую клетку, чтобы он мог использовать его в качестве салфетки. После чего она одно за другим стала вносить в гостиную блюда с кушаньями: креветки в соусе «масала», цыпленка, печеный картофель, рис. Затем она наконец присела к столу, налила себе вина и подняла бокал.

— Твое здоровье!

— Я все понял, — сказал он ей. — Ты собралась от меня уходить и просто хочешь сделать это по-хорошему.

— Я никуда уходить не собираюсь.

— Правда? — Он сказал это так тихо и осторожно, словно ее решение было неким карточным домиком, готовым в любую минуту рассыпаться даже от его дыхания.

— Правда. — Она отпила глоток розового вина. Вино показалось ей тепловатым, и она пожалела, что не поставила его в холодильник хотя бы минут на десять.

— Уфф! — выдохнул он и откинулся на подушки, изо всех сил стараясь не заплакать. — А я так боялся!

— Ешь, а то остынет, — сказала она.

Но он все еще не был полностью уверен.

— Но что же мы тогда празднуем?

— Сперва поешь. А потом я все тебе расскажу.

Банни осторожно подцепил вилкой изрядный кусок цыпленка, сунул в рот и принялся сосредоточенно жевать. Было заметно, что его напряжение понемногу угасает. Он прожевал, проглотил, снова глубоко вздохнул и, комедийно обмахиваясь руками, признался:

— Что-то я совсем от подобных вещей отвык. Все это слишком сильно на меня действует.

— Можешь не извиняться. — И она снова наполнила его бокал.

Некоторое время оба молча ели, и вскоре он прикончил и цыпленка, и рис, и половину блюда с картошкой.

— Вот спасибо! Это просто фантастика, — восхищался он.

— Еще будет пудинг с патокой.

— Ого! Гуляем вовсю!

Она поставила свой бокал.

— Но прежде…

— Продолжай. — На лице у него снова появилось напряженное выражение.

— Банни Уоллис… — Ли сделала эффектную паузу. — Скажи, ты на мне женишься?

Он молчал, но глаз с нее не сводил.

— Мне что, нужно повторить свой вопрос?

— Да, — сказал Банни. — Мне действительно нужно, чтобы ты свой вопрос повторила.

— Ты на мне женишься? — Она выждала немного и сказала: — Знаешь, в третий раз ты меня повторять не заставишь, я тогда попросту аннулирую это предложение.

— Но почему? — вырвалось у Банни. — Почему ты захотела выйти за меня замуж?

— Потому что я тебя люблю.

— Это просто невероятно! Это вообще самый невероятный день в моей жизни!

— И что это означает? «Да» или «нет»?

Он глубоко вздохнул.

— Ну конечно, «да».

— Вот и хорошо. — Ли наклонилась к нему, поцеловала его в губы, затем снова уселась и в третий раз наполнила его бокал. — Тогда за нас.

— За нас! — Он чокнулся с ней и выпил. Глаза его были полны слез, готовых вот-вот пролиться. — Я никогда не был так счастлив, — сказал он. — Никогда.

Ли встала.

— Мне кажется, сейчас самое время для паточного пудинга.

Когда она вернулась из кухни, Банни лежал с закрытыми глазами. Она поставила формочки с пудингом на стол, погладила Банни по руке и ласково окликнула.

— Я просто… — Он тут же очнулся и потряс головой, точно пес, вылезший из пруда. — Ох, мне так неудобно перед тобой! Ты попросила меня на тебе жениться, а я взял и уснул.

— Ты просто устал, только и всего. — Она подала ему пудинг.

Он щурился, потому что глаза у него сами собой закрывались, потом снова начинал таращиться, явно пытаясь сосредоточиться. Он набрал полную ложку пудинга с драченой, поднес ко рту, но потом, словно передумав, снова сунул ее в формочку и сказал:

— Ты не могла бы?.. — Он протянул ей пудинг, но, убирая руку, случайно задел ложку, и она вместе с пудингом упала на постель. — Вот черт! — рассердился он на себя. — Извини, пожалуйста!

— Ничего, ерунда.

Банни откинулся на подушки и снова закрыл глаза. А Ли, облизав ложку, соскребла с простыни упавший пудинг, затем обмакнула краешек чайного полотенца в свой стакан с водой и аккуратно стерла пятно. Нежно пожав ему руку, она спросила:

— Ну как ты? — И почувствовала его ответное пожатие.

Затем его пальцы постепенно расслабились, и она, высвободив руку, отнесла оставшийся пудинг на кухню и вытряхнула его в мусорное ведро. Грязную посуду она сложила в раковину и вернулась в гостиную. Некоторое время она просто смотрела на Бани, потом предложила:

— Давай-ка ляжем поудобнее.

Подсунув ему под шею руку, она ловким движением вытащила у него из-под головы самую верхнюю подушку. Он немного повозился, устраиваясь, и затих. Она выждала полминуты, потом снова его приподняла и вытащила вторую подушку. Третью, последнюю, вытащить оказалось труднее всего. Ли потихоньку тянула ее то в одну сторону, то в другую, стараясь не разбудить Банни, и наконец подушка вывалилась из-под него сама.

Теперь Банни лежал на спине практически ровно. И дыхание его почти сразу на несколько секунд остановилось, потом он снова задышал, и руки его принялись без устали кружить в воздухе, словно пытаясь добраться до невидимой цели, находившейся прямо над кроватью. Затем руки вдруг упали и пару минут лежали неподвижно. Через некоторое время все повторилось снова, но Банни так ни разу и не проснулся.

— Банни! — тихонько окликнула его Ли, но он не ответил.

Она посмотрела на часы. Было четверть девятого, и она решила подождать еще пятнадцать минут. Периоды, когда Банни совсем переставал дышать, становились все продолжительнее, но все же внутри у него каждый раз словно срабатывал автоматический включатель, и дыхание возобновлялось. Неужели она неправильно рассчитала? Было уже без двадцати девять. Она осторожно коснулась рукой его плеча:

— Ну же, Банни. Помоги мне.

Без четверти девять Банни перестал размахивать в воздухе руками, хотя все еще слабо шевелил ими, но это был лишь некий призрак прежних энергичных движений. И вообще он выглядел так, словно был сокрушен долгой битвой с куда более сильным, чем он сам, противником.

— Все хорошо, Банни. Теперь ты можешь себя отпустить.

Ей уже трудно было заметить, приподнимается ли при дыхании его грудь. Да и самого дыхания она почти не слышала — точнее, слышала некое слабое, какое-то надорванное шипение, то прерывавшееся, то возобновлявшееся. К девяти часам даже это шипение совсем стихло.

Ли выждала еще пять минут, желая окончательно убедиться в том, что все получилось, потом наклонилась и поцеловала его. Если вдуматься, это было почти так же легко, как свет погасить в комнате. Только что человек был здесь — и вот его больше нет.

Она достала из кармана маленькую коричневую бутылочку, открутила крышку и аккуратно уронила бутылочку и крышку на ковер с той стороны кровати, что была ближе к стене. Затем вылила из его бокала на стол остатки вина, а бокал положила рядом. Свой бокал она вынесла на кухню. Там она тщательно все перемыла — вилки, ножи, тарелки, стаканы — и сложила на сушилку. Затем собрала в двойной пакет все упаковки от принесенных из магазина продуктов и все остатки еды и выбросила в мусорный бак за дверью. Затем вымыла и вытерла руки, вышла в садик и закурила.

Она обнаружит его утром, когда спустится сверху. Бокал будет лежать на прежнем месте, а вот таблетки диазепама она найти так и не сможет. На всякий случай она проверит его пульс и дыхание, но и с первого взгляда ей будет ясно, что он давно уже мертв. Она, разумеется, вызовет «скорую помощь» и будет ждать приезда медиков на крыльце. Затем она позвонит матери Банни. И его сестре. И скажет: «Он казался таким счастливым». Поднявшись наверх, она завернет в газету сову, серебряные ложки и декоративную тарелку, положит все это на дно чемодана и соберет остальные свои вещи. Но из города уедет только после его похорон. Мысль о том, как его тело станут вытаскивать через окно с раздвинутыми занавесками, а рядом не будет ни единого друга, оказалась для нее почти невыносимой.

Колдовство

В канун Рождества, когда день уже клонился к вечеру, наконец пошел обещанный снежок, и вытянутый атмосферный фронт с белыми снеговыми зубами, накрыв все Северное море до берегов Балтики, сомкнулся на так называемом огузке — округлом выступе на востоке Англии, где расположены Келмарш, Клипстон и Сиббертофт, — красный песчаник, округлые зеленые холмы, крытые тростником крыши, скотные дворы и крепенькие саксонские церкви. Сначала падали лишь отдельные крупные хлопья, казавшиеся ослепительно-белыми на фоне темнеющего неба; затем все вокруг окутала волшебная, как в детстве, тишина, и в чистом морозном воздухе стал слышен звон церковных колоколов да отдаленный грохот поездов.

Мэдлин Купер готовила киш с копченой лососиной, карамелизованной морковью и брокколи. Киш оставалось только сунуть в духовку, когда начали прибывать гости — трое ее детей со своими семьями. В холодильнике у Мэдлин стояла заранее приготовленная «павлова»[18] с шоколадом и малиной.

Ее муж Мартин уже завершил порученное ему довольно несложное дело по установке стола и теперь сидел у себя в кабинете, слушая «Страсти по Матфею» (запись 2001 года в исполнении Николауса Харнонкурта) и читая «Морские империи: Последняя битва за Средиземноморье, 1521–1580» Роджера Кроули. Стол он накрыл неправильно — поставил девять тарелок вместо десяти, но спектакль на тему его рассеянности они разыгрывали так часто, что это вошло в привычку; хотя притворная невнимательность Мартина всегда, разумеется, вызывала притворное возмущение Мэдлин («Неужели ты не способен даже правильно сосчитать членов собственной семьи?»), и эта легкая перепалка дарила ей ощущение собственной значимости и оправдывала его неумение оказать жене должную помощь по хозяйству. Мартин вышел на пенсию два года назад, тридцать шесть лет проработав нейрохирургом в нескольких больницах — Святого Георгия в Тутинге, затем Френчей в Бристоле и напоследок в Королевской больнице в Лестере. Мэдлин боялась, что он растеряется, даже падет духом, как часто случалось, например, с прославленными ветеранами, вернувшимися из Вьетнама; ведь теперь Мартину уже не нужно было отвечать за жизнь пациентов, тянувшихся к нему бесконечной чередой, но он справился вполне успешно, обратившись к книгам, музыке и гольфу. Он вспомнил даже, что когда-то в музыкальной школе у него была отличная оценка по классу фортепиано, и теперь упражнялся за роялем с тем же несентиментальным рвением, с каким прежде относился к лейкотомии, аневризме и аденоме гипофиза.

Впрочем, Мэдлин вообще было свойственно о чем-нибудь тревожиться. Большую часть своей взрослой жизни она постоянно испытывала тревогу по тому или иному поводу, хотя редко обсуждала это с другими. Надо сказать, всем вокруг это и так представлялось очевидным, в том числе и Мартину, который считал, что в психике его жены имеется некий исходный изъян, который с течением времени в определенной степени усугубился, поскольку она слишком мало в жизни рисковала и слишком много времени проводила в одиночестве. И раз уж он, Мартин, что-либо изменить был не в силах, то не видел особого смысла в обсуждении этой темы.

В начале пятого приехала их старшая дочь Сара с мужем Робертом. Сара занимала должность главы департамента по развитию бизнеса в совете графства Хэмпшир, и если раньше ее работа была связана со строительством детских домов, развитием широкополосных сетей, привлечением социальных работников в хирургические отделения больниц общей практики, то теперь она все чаще имела дело с проблемами увольнения служащих, закрытием проектов и повсеместной экономией денежных средств. Роберт был финансовым директором небольшой компании «Аппалачи», занимавшейся финансовыми делами богатых людей; эту компанию Роберт основал три года назад вместе с двумя «беглецами» из «Дойче Банк», которые, собственно, и осуществляли управление компанией из их официального офиса в Ридинге, а сам Роберт приезжал туда из Винчестера три раза в неделю.

Единственная дочь Сары и Роберта, подросток Элли, решила провести Рождество в семье своего бойфренда в Винчестере, заявив родителям, что у них с Дэниелом все еще продолжается «медовый месяц», а его родители «относятся к этому куда спокойнее, чем вы». Это, видимо, должно было означать, что в присутствии своих матери и отца еще ни разу не удалось «как следует расслабиться».

Сара отличалась чудовищным трудоголизмом, этот диагноз давно и решительно поставил ей отец. Во всяком случае, в отличие от матери, она была абсолютно уверена, что любая нормальная женщина должна иметь работу и собственное мнение по любому вопросу, причем очень часто мнение Сары отнюдь не совпадало с мнением отца.

Роберту нравилось в жене и умение спорить, и наличие собственного мнения, и он, надо сказать, по большей части ее мнение разделял, так что споры она вела главным образом с другими людьми; но ездить в гости к ее родителям он не любил: там Сара иной раз настолько распускалась, что превращалась в ту девчонку-подростка, какой, как не без оснований предполагал Роберт, была когда-то. В таких случаях Сара очень напоминала свою собственную дочь, когда та пребывала в наименее приятном для окружающих расположении духа. Этот вопрос он как-то раз даже попытался обсудить с Сарой, но быстро понял, что больше подобных попыток предпринимать не стоит. Роберту, впрочем, было хорошо известно, что у тестя в Рукери всегда имеется изрядный запас спиртного, и он воспринимал это как лекарственное средство вроде капель морфина при бессоннце.

— Здравствуй, дорогая. — Мэдлин радостно обняла дочь.

Роберт, как всегда, несколько скованно расцеловался с тещей. Затем из кабинета донеслись звуки хорала («…Ich will dir mein Herze schenken…» — «…я хочу подарить тебе свое сердце…»), и в дверях появился Мартин. Он обменялся с Робертом традиционным, как в гольф-клубе, рукопожатием, в очередной раз удивив зятя тем, какие, оказывается, сильные мускулистые руки у человека, много лет копавшегося в мозгу живых людей. Мартин взмахнул зажатой в руке телефонной трубкой и сообщил:

— Звонили Лео и Софи. Будут через двадцать минут.

— А где же Гевин? — спросила Сара.

— Пока неизвестно, — сказал Мартин.

— Ну-ну, — хмыкнула Сара. — Если продолжится такой снегопад…

— Успокойся, — остановила ее Мэдлин, — не начинай, ведь он даже еще не приехал.

— В прошлом году он вел себя как последняя задница, — ничуть не смущаясь, заявила Сара, — и в этом году, уверена, будет вести себя точно так же.

Мартин, бросив быстрый взгляд на Роберта, потер руки и предложил:

— Выпьем?

Вскоре небо совсем почернело. Снег все продолжал идти, и в укромных уголках, куда не добирался ветер, его слой становился все толще, а с наветренной стороны даже образовались красивые, пушистые, как в рождественском календаре, сугробы. Снег, точно сахарная глазурь на сливовом пудинге, делал расплывчатыми очертания предметов, и в нем словно таяли зеленые изгороди, телеграфные провода, автомобили, почтовые ящики, мусорные баки. Мир постепенно терял острые углы, и, если посмотреть наверх, казалось, что это звезды падают на тебя с небес и, как ни удивительно, оказываются вовсе не огромными яростно крутящимися шарами, а крошечными кристалликами льда, тут же тающими на ладони.

Мартин велел Мэдлин перестать наконец суетиться и заверил ее, что с Гевином и Эмми все будет в порядке. Одним из основных принципов Мартина было то, что в итоге все всегда складывается хорошо, за исключением редких случаев, а стало быть, следует беречь силы, чтобы иметь возможность справиться с любыми непредвиденными обстоятельствами. Однако мысленно он все же, никому не признаваясь, решал непростую задачку: что стал бы делать сам, если бы ночью при таком снегопаде его машина застряла в пути. Интересно, думал он, как долго, например, двигатель может работать «на нейтрале», хоть как-то поддерживая систему отопления? Хотя, конечно, слой снега — тоже своего рода изоляция… Но надо помнить, что в закрытой машине всегда существует опасность отравления выхлопными газами…

Зеленый «фольксваген-туран» свернул с основного шоссе, и два конуса галогенового света, мерцая, уперлись в стену медленно падающих снежных хлопьев. Автомобиль слегка занесло, но вскоре он снова отыскал нужную колею, и под колесами заскрипел снег, уже успевший стать довольно плотным. Время от времени машина все же начинала «плыть», и сидевший за рулем Лео, младший сын Мартина и Мэдлин, старался побыстрее его выровнять. Рядом с Лео сидела его жена Софи, а дети, Дэвид (11 лет) и Аня (10 лет), устроились на заднем сиденье. В конце концов Лео решил, что не имеет смысла пытаться протиснуться сквозь «бутылочное горлышко» между каменными столбами ворот, ибо это грозило вполне вероятным ущербом автомобилю, и оставил свой «фольксваген» на дороге, припарковавшись довольно неудачно и ударившись о скрытый снегом бордюрный камень. От огорчения он даже голову на руль опустил, думая: «О господи! Я, кажется, здорово стукнулся!»

Лео был преподавателем истории в Дареме. В детстве его часто мучила мысль о том, что он не родной ребенок в семье, а его усыновили. Эти подозрения иногда мучили его и во взрослом возрасте. Любые семейные сборища в восприятии Лео имели некий очистительный характер, и после них у него всегда возникало страстное желание провести следующий праздник в полном одиночестве, в пеших прогулках по какому-нибудь удаленному уголку земного шара. На самом деле Лео был очень похож на свою мать, а точнее, на того человека, каким его мать могла бы стать, если бы ее жизнь не исковеркала мощная деформирующая сила притяжения, которым обладал ее муж, заставлявший Мэдлин вечно вращаться вокруг него по строго заданной орбите. Лео больше любил слушать других, чем говорить сам. И практически в любом доме сразу определял, какая там царит атмосфера и какие чувства испытывают другие люди. Если кому-то из них было явно не по себе, Лео тут же невольно и сам разделял это настроение. Так что семейное празднование Рождества было для него, можно сказать, гарантированным поводом в очередной раз почувствовать себя не в своей тарелке.

Софи работала переводчиком — переводила деловые документы с исландского языка и со своего родного датского. Правда, в последние года два ей стали перепадать и материалы криминального характера. Она чувствовала себя в семье Лео столь же чужой, как и он сам, и старалась всегда держаться как бы на расстоянии, во-первых, пользуясь тем, что она иностранка, а во-вторых, притворяясь женщиной куда менее умной, чем была на самом деле. Так, она неправильно использовала те или иные слова или делала вид, что ее ставят в тупик некоторые причудливые местные обычаи, а потом испытывала одновременно и облегчение, и обиду, ибо никто из родственников Лео никогда даже не догадывался, что скрывалось за ее ужасными увертками.

Аня в данный момент пребывала в стадии свирепого конформизма, и ее родители находили это весьма удручающим (видеоигра «Симс», мультфильм «Холодное сердце», группа One Direction[19]). Впрочем, куда сильнее огорчали Лео и Софи весьма странные, а порой и отвратительные склонности Дэвида. Лео порой всерьез опасался, что это, возможно, сказываются те же разрушительные гены, которые заставляли дядю Софи в течение всей его взрослой жизни то и дело ложиться в психиатрическую лечебницу в Аугустенборге. Из всего множества книг, которые Лео прочел на эту тему, он уяснил лишь, что подобный психоз у мальчиков окончательно поднимает свою отвратительную голову только годам к двадцати, и это все же внушало родителям Дэвида некую надежду. Однако им было крайне сложно сдержать гнев и отвращение при виде очередной «коллекции» мертвых животных или насекомых, собранной сыном, — трупики вороны, мыши, жука-оленя, жабы мальчик бережно хранил, завернув в папиросную бумагу и уложив каждый в картонную коробочку. Таких коробочек, похожих на маленькие гробики, выстроившихся в ряд на полках в его комнате, было уже великое множество. И потом, как могли его родители не раздражаться, если временами он сам с собой разговаривал на каком-то непонятном языке, утверждая, что это тагалог, или тагальский язык, и говорят на нем на Филиппинах, но когда Лео это проверил, оказалось, что никакой это не тагальский.

Лео и Софи вытащили из багажника вещи — желто-черно-белый рюкзак Ани, как у одного из подручных главного героя мультфильма «Гадкий я», и древний кожаный ранец Дэвида, подаренный ему датским дедом; Дэвид ранец обожал, регулярно смазывал его жиром и носил постоянно, хотя при этом становился похож на маленького клирика времен Ренессанса.

Лео немного постоял, оглядывая расстилавшееся вокруг кристально-чистое, сине-черное темное пространство и прислушиваясь к… да ни к чему он не прислушивался, если не считать голосов сына и дочери — они спорили, кто именно швырнул сумку со свернутым спальным мешком в снег. Вокруг стояла полная тишина — Лео каждый год забывал, до чего здесь бывает тихо зимой, пока эту тишину не нарушит какая-нибудь мелочь: хрустнет стекло разбитой елочной игрушки, тонкое, как яичная скорлупа, или духовой оркестр Армии Спасения вдруг заиграет «Я видел три корабля», или вдруг повалит густой снег… Он забывал, каким необычным, чудесным казалось ему когда-то Рождество, каким необычным было все, что следовало за празднованием Нового года, и это следовало пережить, принять или выстрадать. Но теперь?.. Не жизнь, а сплошное каботажное плаванье, чередующееся с простоями, словно у него неисчерпаемый запас времени, словно эти секунды, часы и дни можно запросто смахнуть со стола, точно крупинки рассыпанной соли…

— Я понимаю, ты готов хоть всю ночь тут простоять, — коснулась его плеча Софи, — но, ей-богу, ужасно холодно.

И они потащились по подъездной дорожке, освещенной лучами навязчиво мощного прожектора, к дому. Оказалось, Сара уже распахнула перед ними двустворчатые двери с витражами из цветного стекла — пастух на левой створке, три овцы на правой.

— Эй, маленький братец! — Она всегда так называла Лео, когда они встречались, — и вроде бы ласково, и как бы каждый раз подтверждая свое первенство и более высокое положение старшей сестры. Она также неизменно первой бросалась всех их целовать, причем с такой неподдельной теплотой, что любое недовольство со стороны Лео выглядело бы грубостью.

Лео глубоко вздохнул. Итак, десять секунд долой, но впереди еще тридцать шесть часов.

— А Гевина, конечно, еще нет? — спросил он. — Я что-то его машины не заметил.

— Думаю, они, если повезет, будут встречать Рождество в кемпинге на шоссе М1[20], — в тон ему ответила Сара.

Софи принялась сбивать с сапожек снег, а Сара обменялась с племянниками насмешливо-торжественными рукопожатиями.

— Рада приветствовать вас, Аня… Дэвид…

— И я приветствую тебя от имени всех семи королевств, — церемонно поклонился ей Дэвид, — хоть у меня и были опасения, что через горы нам не перебраться.

И тут Софи, глядя куда-то поверх головы сына, сказала:

— Вы все слишком поспешили со своими предположениями.

Они дружно обернулись и увидели, что по подъездной дорожке к ним приближаются Гевин и Эмми; даже в темноте было заметно, как устала Эмми; нетрудно было догадаться, что машину им пришлось оставить довольно далеко от дома.

— Всем привет! — крикнул Гевин. — Надеюсь, в гостиной уже вовсю пылает толстенное полено, а большие бокалы уже наполнены виски?

Гевин был человеком удивительно одаренным, но ему всегда не хватало критического отношения к себе, что в сочетании с поистине чудовищным эго проявлялось в полнейшем отсутствии у него сколь-нибудь страстного увлечения чем бы то ни было. А ведь именно заинтересованность каким-то делом могла бы придать его разнообразным талантам вполне конкретную направленность и помочь ему достигнуть определенной цели, а, как известно, движение к цели куда важнее, чем ее достижение.

У Лео имелась на сей счет теория, согласно которой невероятно быстрое физическое и умственное развитие Гевина, стремительно начавшееся в двенадцать лет, совпало с проявлением его природного магнетизма, из-за чего он всегда невольно становился центром любой группы людей, которые стремились непременно находиться с ним рядом и постоянно производили шум, окутывавший его со всех сторон и мешавший ему слышать то, что происходит в его собственной душе и мыслях. Впрочем, самого Гевина это окружение не слишком раздражало, и он отнюдь не утруждал себя попытками разобраться в том, что его на самом деле интересует.

Глубоко в душе Гевин был абсолютно убежден, что быть главой семьи теперь следовало бы именно ему — гендерная принадлежность Сары, с его точки зрения, столь сильно принижала ее роль в их маленьком семейном мирке, что ему никогда в голову не приходило воспринимать ее как старшую сестру и достойного соперника. И его откровенно возмущало, что отец до сих пор не только не сдает своих позиций, не только не умирает, но даже не думает ослаблять свое психологическое давление на них, своих подданных. Даже тот простой факт, что каждое Рождество он, Гевин, обязан садиться за руль автомобиля и ехать в родительский дом, он воспринимал как некий акт вынужденного подчинения и находил это унизительным; ну а мерзкая погода только усиливала его раздражение.

Восемнадцать лет назад Гевин был членом сборной команды регби Кембриджского университета, потом недолго играл за лондонский регбийный клуб «Арлекины»; во время седьмой игры ему вывихнули челюсть, и он, лежа в больнице Святого Фомы, пережил редкий момент просветления и понял, что играть за сборную ему не придется никогда, а стало быть, надо принять предложение о работе, которое ему было сделано еще четыре месяца назад. Он снова связался с потенциальными работодателями и, будучи человеком, который привык, что очень многое буквально само падает с небес ему в руки, воспринял как нечто совершенно естественное сообщение о том, что женщина, занимавшая предлагаемую ему ныне должность (эта должность, кстати, Гевина сперва совсем не заинтересовала), всего неделю назад погибла в Намибии, на Берегу Скелетов, где их легкий самолет потерпел аварию. К счастью, будущий начальник Гевина оказался фанатом регби и даже не подумал ворчать по поводу его первоначального отказа.

Компания, в которой Гевин начал работать, уже построила Китайский национальный аквацентр для Олимпийских игр, а также новое здание терминала номер 5 в международном аэропорту имени Джона Кеннеди. Гевина направили на строительство шоссе А8 Белфаст — Ларне, он сразу активно впрягся в работу, быстро преуспел и уже начинал скучать, но тут благосклонная судьба устроила ему встречу с давним приятелем из Питерхауса[21], и тот предложил ему писать комментарии для «Скай». Вскоре Гевину уже поручали брать интервью. Язык был у него подвешен хорошо, он был сообразителен и абсолютно свободно держался перед камерой, даже когда знал, что на него, возможно, смотрят три миллиона человек. Он существенно расширил спектр спортивных репортажей с регби до атлетики и велосипедного спорта, но вскоре снова заскучал — сама природа данного занятия перестала соответствовать его амбициям, ему хотелось чего-то более престижного.

Как раз в этот момент благосклонная судьба в третий раз пришла Гевину на помощь: его назначили — фактически прямо в мужском туалете после церемонии вручения лауреатам премий «Королевского телевизионного общества» — главным выпускающим телепрограмм Би-би-си-4, после чего несколько странным, пьяноватым и петляющим путем он стал ведущим политического шоу, где руководил жаркими спорами о достоинствах благополучной и активно развивающейся итальянской фирмы «Брюнель» или о недостатках буквально изживающего себя железнодорожного транспорта. И наконец, преодолев не менее извилистый, но уже не настолько пропитанный алкоголем отрезок жизненного пути, Гевин стал продюсером десяти телевизионных серий о выдающихся достижениях британской инженерной мысли (гоночном автомобиле «Thrust SSC», фуникулере «Ист-Хилл» в Гастингсе, поршневой ветряной мельнице и т. п.). На эту тему Гевин — причем совершенно самостоятельно, без помощи литературных «негров» — написал неплохую книгу, а также стал регулярно вести колонку в «Таймс» об основных достижениях науки и техники, где рассказывал об абсолютных новинках, которые еще не упоминались ни в прессе, ни с телевизионных экранов, ни в интернете.

Он умел весьма ловко устраивать всевозможные полезные встречи и заводить полезные знакомства. На съемках одной из своих серий, посвященной знаменитым мостам, он познакомился с Кёрстин Гомес и женился на ней. Она, надо честно это признать, была отнюдь не самой умной женщиной на свете, иначе вряд ли ей пришло бы в голову выйти за Гевина. Зато у нее была на редкость сексапильная внешность этакой красотки из мультфильма, а кроме того, она оказалась одной из тех немногих, кто осмеливался не только грубо разговаривать с Гевином, но даже хамить ему. Они купили дом в Ричмонде, у них родился сын Том, которому теперь уже исполнилось одиннадцать лет. Гевин оказался на удивление хорошим мужем и отцом — во всяком случае, значительно лучше многих своих знакомых, которые весьма пессимистично предсказывали, что выйдет из этой «затеи с браком». Но, увы, Гевин опять заскучал. Ему стало казаться, что работа, которой он, честно говоря, занимался лишь изредка, да к тому же неполный день, — это просто рутина, да и Том с матерью жили теперь в десяти тысячах миль от него, и из их дома был виден тот самый мост, 503-метровая арка которого и явилась причиной знакомства Кёрстин и Гевина.

Гевин посоветовался с юристами по поводу своей семейной ситуации, которую один чрезмерно экзальтированный молодой человек из адвокатской конторы «Дагмар — Престелл» совершенно неуместно охарактеризовал как «похищение ребенка у родного отца». Но в итоге, разобравшись в своих чувствах, Гевин все же пришел к выводу, что вряд ли хочет заключать с женой соглашение, согласно которому большую часть года сын будет жить у него. Ведь разлука с Томом отнюдь не причиняла ему тех страданий, какие могла бы причинить человеку, не обладающему столь глубокими, поистине геологическими, напластованиями неколебимой веры в себя, какими обладал Гевин. Однако был в его памяти потайной уголок, куда он и сам старался пореже заглядывать, ну а другие могли лишь догадываться, что в его душе существует столь уязвимое местечко. Этот уголок в душе Гевина был подобен запертому подвалу большого старинного особняка, откуда порой в самый глухой час ночи доносятся необъяснимые звуки и шумы, но определить их точную природу нет ни малейшей возможности, ибо дверь в подвал крепко заперта; да если б и можно было раздобыть ключ, то лишь непроходимый глупец решился бы спуститься в недра подвала по очень опасной, узкой, поросшей плесенью лесенке.

Новая жена Гевина, Эмми, была актрисой, и очень неплохой актрисой (Национальная премия, премия театра «Донмар»[22], съемки на ТВ и несколько небольших ролей в кино, но все же ее главной и страстной привязанностью оставались театральные подмостки). Эмми обладала именно теми чертами характера, которых недоставало Гевину, — преданностью делу, которое считала важнее собственной персоны. Однако ей не хватало того, чем в избытке обладал он, — незыблемого ощущения самости, собственной значимости, и отсутствие у нее этого ощущения приводило к тому, что она как бы терялась среди выдуманных персонажей, которых изображала на сцене. Гевину очень нравилось, что внешность Эмми неизменно приковывает внимание окружающих, — «этакая пособница негодяя Бонда», как не слишком любезно охарактеризовала ее Сара, — ему приятна была слава жены, связанная как с ее внешностью, так и с ее талантом; но самой главной причиной того, что они вот уже целых три года жили вместе и любили друг друга, были их бесконечные отлучки. Вот и сейчас получилось так, что благодаря ролям в пьесах Хенрика Ибсена и графику работы Гевина это был лишь четвертый вечер с начала ноября, который они провели вместе.

Теперь же они сидели в уютной родительской кухне и пили горячий чай — одну кружку за другой, — завернувшись в теплые махровые полотенца, поскольку их насквозь промокшие джинсы и свитеры крутились, точно акробаты, в сушильном барабане. Настроение у Гевина было веселое. Его даже обрадовало небольшое приключение в пути (он, кстати, как раз предпринимал попытку продать Би-би-си документальный сериал, в котором сам пешком преодолевает знаменитый Шелковый путь), и ему казалось, что он с удовольствием прошел бы и расстояние в пять раз длиннее даже по куда более глубокому снегу. А Эмми если и не испытывала особого восторга от этой прогулки, то сейчас ей по крайней мере было тепло, и она с огромным облегчением думала о том, что ей удалось выжить после поездки в автомобиле со своим чересчур самоуверенным, в том числе и в плане водительских навыков, мужем.

Хорошее настроение сохранялось за столом на протяжении всей праздничной трапезы, и отчасти, разумеется, этому способствовало еще и исключительное качество киша и «павловой». Веселили собравшихся и шутки Гевина. Всех приятно удивило сообщение Эмми о том, что она недавно получила небольшую роль во второй части нашумевшего фильма об экзотическом отеле — «Отель «Мэриголд»: Заселение продолжается». Заодно она поведала собравшимся скандальную сплетню об одном знаменитом актере, который ни за что не желает стареть, и все окончательно развеселились, в том числе и Мартин, который вечно делал вид, будто парит на олимпийской высоте, недоступной простым смертным с их вульгарной болтовней.

Когда ужин подходил к концу, Сара настояла на том, чтобы мать посидела и отдохнула, а она с помощью Эмми и Софи уберет со стола. Это тоже было здесь негласной традицией — соответствовать старомодному «гендерному стереотипу», устраивая из возни с грязной посудой этакую пантомиму и всячески демонстрируя всем, что у себя-то дома они, разумеется, ведут себя иначе. Впрочем, они моментально успели и чайник поставить, и выкинуть остатки еды с тарелок в зеленое мусорное ведро под раковиной, и до отказа заполнить посудомоечную машину, и включить ее; а вскоре внесли в столовую большой кофейник и два чайника с мятным чаем, коробочку которого Софи специально прихватила из Дарема. На всякий случай, если мужчинам все же захочется продолжить обжорство, они поставили в центр стола еще и сырную тарелку.

Затем молодые женщины извлекли из горки другие винные бокалы, поменьше, и расставили на столе. Из напитков имелись бренди, сотерн и бутылка «Шато Сюдюиро» за девяносто фунтов, привезенная, разумеется, Гевином, который испытывал несколько извращенное удовольствие от того, что никто, кроме его отца, не сумеет должным образом оценить степень его щедрости. Огромная коробка мятных шоколадных помадок «После восьми» за три фунта, была специально привезена Сарой, чтобы чуть сбить цену очередного шикарного жеста брата, который тот — она в этом совершенно не сомневалась — непременно сделает.

Затем Мартин предложил немного развлечься. Эти «развлечения» давно стали традицией, и в них обязательно принимал участие каждый, играя в этом маленьком спектакле ту или иную роль; эта обязательная церемония также подчеркивала доминирующее положение Мартина среди представителей его маленького двора. Чтение отрывка из книги считалось более или менее приемлемым номером, но не самым удачным. Чтение стихов наизусть воспринималось гораздо лучше. Еще выше ценилось представление, поставленное кем-нибудь из присутствующих, если, конечно, постановка выдерживала цензуру Мартина. Не участвовать в «развлечении» разрешалось только Софи, но на том условии, что она сделает карандашные наброски тех членов семьи, которые в представлении участвовать будут. Кое-какие из прошлогодних ее набросков, вставленные в рамочки, теперь украшали стены холла и коридора, ведущего к нижней туалетной комнате. А вот Эмми вообще никогда в представлениях не участвовала — она была слишком хорошей актрисой, а Мартин никому не позволил бы украсть у него успех шоу. Зато Эмми умела показывать простенькие фокусы — этому она научилась в Экспериментальном театре Эдинбурга много лет назад, участвуя в весьма нестандартной постановке «Бури» Шекспира. (Дэвид и Аня с увлечением рассказывали, например, о том, как банкнота в двадцать фунтов сперва исчезла, а потом появилась в сладком пирожке, который ел дедушка.) Несколько лет назад, когда дипломатические отношения в семье пребывали на весьма низком уровне, Сара продекламировала стихотворение Шэрон Оулдз[23], в котором встречалось слово «пизда», но Мартин сумел отбить поданный дочерью мяч и ловко направил его сперва в центральную часть поля, а затем прямиком в ее «калитку», заявив, что он в восторге и это просто фантастика, но теперь следует дать возможность выступить следующему участнику.

Но нынешний период был отмечен явным ослаблением напряжения в семейном полку, так что затея с развлечениями обещала пройти гладко. Аня захватила с собой скрипку и хотела сыграть, правда без сопровождения, пьесу Леклера[24], которую разучивала к экзамену за четвертый класс, а ее дед был намерен исполнить allegretto con moto — меланхоличное аллегретто — из первого альбома «Миниатюрных пасторалей» Фрэнка Бриджа[25]. Обещаны были также стихи Теннисона[26] и Кэрол Энн Даффи[27], а Эмми собиралась продемонстрировать искусство телепатии.

— Итак, — спросил Мартин, — кто первым продолжит наш веселый вечер?

— Срань господня! — воскликнула вдруг Сара, и это было определенно не то выражение, которое кому бы то ни было дозволялось произносить в этих стенах.

А потому все одновременно повернулись сначала к ней, а потом в сторону французского окна, за которым вдруг вспыхнул свет электрического фонарика, высветив нежданного гостя — высокого чернокожего человека в черной шерстяной шапке и с торчащей, словно выставленной напоказ, густой окладистой бородой с сильной проседью. Незнакомец был одет в длинное черное пальто, из-под которого выглядывали камуфляжные штаны и здоровенные черные ботинки. Он смотрел на сидевших в комнате людей с таким любопытством, с каким дети смотрят на зверей в зоопарке. А может, это они на него так смотрели?

— Господи, а это кто такой? — вырвалось у Гевина.

— Не имею ни малейшего понятия, — спокойно ответил Мартин. В голосе его слышалась, пожалуй, скорее заинтересованность, чем удивление.

— Это что, ваш сосед? — спросила Софи.

— Какой там, к черту, сосед? Нет, конечно! — рявкнул Гевин.

— Разве я задала такой уж глупый вопрос? — обиделась Софи.

И Лео, желая утешить жену, погладил ее по спине. Он уже не раз пытался выступить в защиту Софи, когда его брат позволял себе всякие грубые выходки и высказывания, и никогда ничем хорошим это не кончалось.

— Неужели кто-нибудь собирается впустить его в дом? — спросил Лео.

— Вряд ли, — промолвила Мэдлин. — Мне кажется, он не относится к тому типу людей, которых я хотела бы видеть у себя дома.

Незнакомец дважды постучал по стеклу — неторопливо, но настойчиво.

— А также, — прибавил Мартин, — он вряд ли относится к тому типу людей, которых ты хотела бы видеть у себя в саду. — Этот человек был ему явно не знаком, хотя в свое время ему доводилось иметь дело со многими весьма эксцентричными и непредсказуемыми людьми, обладавшими чрезвычайно сложным характером; одни были его пациентами, а другие — членами семьи того или иного пациента. Случалось даже, что ему открыто угрожали. Нейрохирургия — занятие рискованное, а пребывающие в отчаянии люди почему-то не слишком хорошо воспринимают данные статистики.

— Вообще-то, немного страшно, да? — Над подобной формой вопроса Аня трудилась несколько последних месяцев, не желая показаться ни чересчур самоуверенной, ни беззащитной.

— Ничего страшного, все хорошо. — Софи погладила девочку по голове. — Этот человек, наверное, просто замерз и хочет есть.

— А дедушка собирается его прикончить, — заявил Дэвид таким тоном, словно подобное намерение было всем очевидно и комментариев не требовало. Кстати, именно такие высказывания Дэвида вызывали у Лео серьезные опасения в том, что его сын значительную часть своей взрослой жизни будет вынужден провести в учреждениях для душевно— больных.

— Давайте все-таки выясним, чего он хочет, — сказал Мартин и поднялся.

— Только сюда его не впускай, — быстро предупредила мужа Мэдлин, но он возразил:

— А разве лучше просто сидеть и смотреть на него? Сколько мы так просидим?

— Тогда, может, стоит вызвать полицейских? — предложила Мэдлин.

— И что мы им скажем? — повернулся к ней Гевин. — Что какой-то чернокожий проник в наш сад, подошел к окну и постучал?

— Ну что ж, поскольку ни одной стоящей идеи так и не появилось… — И Мартин, повернув ключ в замке, рывком распахнул дверь настежь. Внутрь тут же ворвался ледяной снежный вихрь, и с каминной полки с легким стуком прямо в дровяную корзину свалилось несколько фотографий в рамках.

— Итак, сэр, чем мы можем вам помочь?

— А вы не хотите сперва пригласить меня войти? — слегка задыхаясь, тенором спросил бородатый мужчина. Все члены семейства были уверены, что услышат тринидадский акцент или говор «хакни», но у незнакомца акцент был совсем иной, причем абсолютно неясного происхождения.

— Вообще-то, я этого делать не собирался.

— Но погода уж больно гнусная, да и пришел я издалека.

— Мне совсем неинтересно знать, откуда вы пришли, — возразил Мартин. — А вот узнать, что вы делаете в моем саду, я бы хотел.

— Не очень-то вы гостеприимны в такую холодную ночь.

— По-моему, при сложившихся обстоятельствах я и так проявил достаточное гостеприимство, — пожал плечами Мартин.

— Нет, это становится даже интересно! — пробормотала Сара.

— Да все лучше, чем слушать, как Лео снова начнет читать своего Шеймаса Хини[28], черт бы его побрал, — сказал Гевин достаточно громко, чтобы Лео непременно услышал.

— Вам что, деньги нужны? — спросил Мартин у незнакомца.

— Я просто надеялся на обыкновенное гостеприимство.

— Да впусти ты этого парня! — сказал отцу Гевин.

— Гевин, ради бога! — в ужасе прошептала Мэдлин, но Гевин продолжил:

— Налей ему бренди и угости сладким пирожком — пусть немного согреется, а потом пусть чешет отсюда и веселится где-нибудь еще. В духе, так сказать, рождественской ночи.

— Гевин, — попытался остановить его Лео, — я совсем не уверен, что это хорошая идея…

А его дочь Аня тут же придвинула свой стул поближе к матери и белочкой свернулась у нее под боком, обретя надежную защиту.

— Ладно, на пять минут, — сказал Мартин и впустил незнакомца.

Тот вошел, вытер ноги так же неторопливо и уверенно, как стучал в окно. Обычно именно так взрослые показывают детям, еще не умеющим как следует вытирать ноги, как это нужно делать. Мартин закрыл дверь, а незнакомец стащил с головы свою шерстяную шапку и сунул ее в карман.

Теперь они уже почувствовали и его запах — это скорее был запах крестьянина, чем бездомного бродяги. От него пахло кожами, навозом, древесным дымом. В этом запахе было что-то очень древнее. Монгольские лошади на высоком утесе. Юрты. Парящие в небе орлы. Длинное пальто незнакомца чем-то напоминало шинель времен Наполеона: потертое, с обтерханным подолом, из не слишком плотной черной шерстяной ткани и с самыми настоящими латунными пуговицами. На плечах у него таял снег.

— С Рождеством вас. — Гевин подал незнакомцу обещанное угощение. — Моя мать сама эти пирожки пекла, своими собственными прекрасными руками. Качество — пять звезд. В начинке столько фруктов.

— Пожалуйста, Гевин, перестань, — тихо сказал Лео. — Совершенно необязательно так гнусно себя вести.

Незнакомец сделал маленький глоток бренди, словно пробуя его на вкус, откусил кусочек пирожка и стал жевать, прикрыв глаза. Со стороны могло показаться, что вся семья напряженно ждет результата, считая до десяти.

А Мартин все копался в памяти, пытаясь вспомнить этого человека. Вот если бы у него волосы были покороче и не было бороды…

Наконец незнакомец удовлетворенно кивнул: пирожок ему явно пришелся по вкусу. И все в комнате с облегчением вздохнули. Незнакомец сделал еще глоток бренди и, шагнув к столу, поставил на него свой бокал. Эмми и Софи тут же немного отодвинулись вместе со стульями, чтобы он, не дай бог, к ним не прикоснулся. И все же влажным подолом долгополого пальто незнакомец нечаянно задел колено Эмми. Затем он вышел в центр комнаты, и стало видно, что в его густой бороде застряли крошки пирога.

— Кто из вас хочет сыграть со мной в одну игру? — спросил он.

— Никто из нас ни во что с вами играть не хочет, — решительно заявил Мартин. — Мы хотим продолжать наслаждаться приятным вечером, как и до вашего появления.

Незнакомец, однако, не обращая на его слова внимания или, может, просто не желая слышать отчетливо прозвучавшее в них раздражение, тут же свое предложение повторил.

— Конечно же, кто-то из вас захочет сыграть со мной.

— Послушайте, — все больше раздражаясь, сказал Мартин, — вас угостили бренди. Вам дали закусить. И теперь, по-моему, было бы неплохо, если бы вы снова отправились куда шли.

— Но я шел именно сюда, — возразил незнакомец.

Некоторое время все молчали, переваривая его заявление, потом Гевин взорвался:

— Может, хватит нам голову морочить, а?!

— Гевин, — предостерегающе прошипела Сара, — смотри! Боже мой…

Незнакомец распахнул свое пальто, и стал виден специальный внутренний карман, явно отвисший под тяжестью оружия, которое тут же и было извлечено и оказалось дробовиком с укороченным стволом. Увидев обрез, Аня судорожно, словно икая, с силой втянула в себя воздух, зато Дэвид восторженно воскликнул: «Ух ты!» Вытащив обрез, незнакомец резко отодвинул в сторону коробку с конфетами «После восьми» и сырную тарелку, разостлал на освободившемся пространстве плетеную салфетку и осторожно положил на нее ружье, стараясь не поцарапать полированную ореховую столешницу.

— Боже мой! — вслед за дочерью прошептала Мэдлин.

У Лео от изумления буквально отвисла челюсть.

Аня заплакала.

— А это ружье настоящее? — спросил Дэвид.

— Пожалуй, следует допустить, что это так, — ответил ему Мартин.

Впрочем, вопрос Дэвида был, безусловно, вполне уместен, поскольку ружье и впрямь казалось каким-то странным, допотопным, так что могло быть и театральной бутафорией, хотя его тяжесть, когда незнакомец клал обрез на стол, смогли оценить все.

— Боже мой, — снова прошептала Мэдлин, задыхаясь, — боже мой…

— И все-таки кому-то действительно следует позвонить в полицию, — сказала Софи.

— Мы с вами раньше не встречались? — спросил у незнакомца Мартин, придя к выводу, что проблема эта, безусловно, медицинская, а значит, ему стоит снова взять на себя роль, которую ему довольно давно уже играть не доводилось, однако сейчас именно эта роль казалась ему и на редкость подходящей, и весьма комфортной.

— И все-таки одному из вас наверняка захочется сыграть со мной в эту игру, — снова сказал незнакомец.

Эмми встала, и незнакомец тут же произнес:

— Останьтесь с нами.

Она послушно села, и Гевин ободряюще похлопал ее по руке.

— Боюсь, вам придется немедленно уйти из нашего дома, — решительно сказал незнакомцу Мартин. — Немедленно!

— Вы что же, в заложники нас взять намерены? — поинтересовался Гевин. — Нет, мне просто интересно!

— Неужели ни у одного из вас не хватает смелости, чтобы сыграть в мою игру? — не отвечая Гевину, спросил незнакомец.

— Да при чем здесь смелость, черт побери! — взорвался Гевин. — Речь идет о том, что вы вторглись в чужой дом, нарушили наш милый семейный праздник, помешали нам спокойно ужинать, а теперь еще и настаиваете на том, чтобы мы непременно приняли участие в какой-то безумной пантомиме, режиссером которой вы же и являетесь!

— Гевин, — тихонько окликнул его отец, говоря взглядом: «Сейчас я уберу отсюда эту штуковину», и повернулся к незнакомцу: — Боюсь, вам все-таки пора уходить.

Тот улыбнулся и медленно обвел глазами комнату, словно оценивая каждого из присутствующих.

Софи, стиснув руку Ани, прошептала:

— Все будет хорошо, дорогая.

— Ну все! — сердито поддержал ее Гевин и встал. Его разозлило не столько вторжение этого типа в их дом, сколько спокойное и уверенное поведение отца, которое как бы вынудило его, Гевина, вновь оказаться в положении подчиненного.

— Гевин! — не то прошептала, не то прорычала Сара.

Но он уже схватил обрез.

— Нет, — быстро сказала Эмми, — нет, Гевин, пожалуйста!

Однако Гевин двинулся навстречу незнакомцу, опрокинув свой стул, и Лео в ужасе воскликнул, закрывая руками лицо:

— Охренеть!

Впрочем, Гевин еще и сам толком не знал, как ему поступить с ружьем, но он понимал одно: в данный момент именно он здесь главный источник силы, именно у него в руках скипетр, именно он сейчас на троне… Но чем дольше он держал в руках обрез, тем скорее утрачивал былую уверенность. Может, лучше вернуть оружие этому типу и еще раз приказать ему убираться вон? А может, наоборот, конфисковать обрез и пригрозить наглецу полицией?

— Боюсь, вам все же пора, — снова повторил Мартин, совершая непростительную ошибку: он не учел, что сейчас самым опасным человеком в комнате стал его старший сын. Он этого никак не ожидал и понятия не имел, что теперь делать. Семья всегда казалась ему чем-то куда более сложным, чем работа нейрохирурга.

А незнакомец улыбнулся:

— Значит, вы хотите сыграть в мою игру?

— Но вы же так и не объяснили, в чем эта ваша игра заключается и почему настаиваете, чтобы мы непременно в нее сыграли? — Гевину очень не хотелось задавать этому типу вопросы, он предпочел бы ему приказывать, но в данный момент он явно проигрывал.

— Застрелите меня, — сказал незнакомец.

Мэдлин дико вскрикнула и захлебнулась собственным криком, как если бы упала на лестнице и что-то себе сломала.

Но Гевин рассмеялся:

— О, это я вряд ли сделаю! — Как все-таки странно, думал он, держать в руках оружие, но при этом совершенно не владеть ситуацией.

— Гевин, — осторожно сказал ему отец, — ты бы лучше положил ружье на стол.

Гевин был в общем согласен с отцом и действительно с удовольствием положил бы обрез, но ему очень не хотелось, чтобы этот тип увидел, как он, Гевин, подчиняется отцу.

А незнакомец начал очень медленно подходить к нему, ничуть, похоже, не беспокоясь насчет ружья. И это, пожалуй, казалось наиболее опасным действием с момента его появления здесь.

— Эй, — сказал Гевин, — эй, вы! А ну остановитесь! Да-да, вон там. — К сожалению, голос у него почему-то звучал недостаточно уверенно и спокойно.

Незнакомец остановился в паре метров от Гевина. Они выглядели как два магнита одинаковой полярности, сдвинутые предельно близко. Казалось, можно даже увидеть в воздухе между ними изогнутые силовые линии.

— Ближе не подходите, — предупредил незнакомца Гевин.

— Гевин, осторожней, — тихо сказал ему отец, — осторожней, пожалуйста.

— Ерунда! — рявкнул Гевин.

От этих слов они оба, и Мартин, и Гевин, словно стали меньше ростом.

Незнакомец сделал какое-то еле уловимое движение, возможно, всего лишь перенес свой вес с одной ноги на другую, но Гевин отреагировал мгновенно: вскинул ружье и прицелился прямо в этого типа. Вряд ли он сознавал, на что решился, но чувствовал, что все уже случилось и теперь ничего изменить нельзя.

— Твою мать… — вырвалось у Сары. — Твою мать!..

А Гевин все целился в грудь другого человека. Раньше он иногда воображал себе нечто подобное, но ему никогда и в голову не приходило, с каким нервным напряжением и всеобъемлющей тревогой это может быть связано для него самого.

Аня вскочила и опрометью бросилась вон из комнаты. Но за ней никто не пошел: всем было страшно еще хоть чем-то нарушить столь хрупкое равновесие, от которого сейчас, похоже, зависели абсолютно все. А вот Дэвид уходить не собирался. Наоборот, он был в восторге от происходящего и не чувствовал ни малейшей опасности. Ему даже пришла в голову мысль, что все это — просто экстравагантная рождественская затея дедушки. Ну а незнакомец, вполне возможно, — один из приятелей Эмми. И он решил, что позже непременно поднимется в свою комнату, отыщет телефон и отправит эсэмэску Райану и Яхье с рассказом об этом удивительном событии.

— Итак, прямо сейчас вы разворачиваетесь и уходите отсюда, — приказал Гевин незнакомцу.

Но всем в комнате было ясно, что никуда незнакомец не уйдет.

Лео тихо отодвинул свой стул и чуть привстал, протягивая к Гевину руки и явно намереваясь направить дуло ружья вниз, на ковер. Но Гевин быстро повернулся и прицелился уже в Лео, даже не думая о том, как его движение могут истолковать присутствующие. Собственно, понять его можно было только так: «Я ведь и тебя запросто могу пристрелить». И Лео снова сел.

А Мартин никак не мог придумать, как бы ему половчее вмешаться в эту ситуацию. Конечно, лучше бы, думал он, чтобы Дэвида, Софи, Сары, Эмми и Мэдлин сейчас здесь не было, но, в принципе, это все даже забавно. Его, как ни странно, даже развлекало это нелепое происшествие.

— Потяните за спусковой крючок, — велел незнакомец Гевину.

— Да этот человек просто болен! — воскликнул Лео. — Гевин, послушай меня, он же просто болен.

— И ружье это, по-моему, ненастоящее, — сказал Гевин. — Именно поэтому он так спокоен. — Но, говоря так, Гевин не верил себе до конца. На ощупь обрез был самым настоящим. Но хоть что-то сказать ему сейчас было просто необходимо. Он надеялся, что если будет продолжать говорить, то, возможно, сумеет найти способ вновь овладеть ситуацией.

Незнакомец же не произнес ни слова и не сделал ни одного движения.

— Да опусти ты это гребаное ружье, Гевин! — заорала Сара. — И немедленно прекрати идиотскую игру в охотников, ладно?

— К сожалению, криком тут не поможешь, — тихо промолвила Эмми.

— Но и мягкие уговоры тоже что-то не очень помогли, — огрызнулась Сара.

Гевин сделал еще шаг вперед и ткнул незнакомцу в грудь дулом обреза.

— Блеск! Совсем заигрался, — прошипела Сара.

Лицо у Мэдлин стало совершенно белым. Софи в ужасе прижала пальцы к губам.

— Нет-нет-нет, — тихо пробормотал Мартин, поднимая вверх указательный палец, точно школьный учитель, который хочет, чтобы ученик минутку помолчал, и тогда можно было бы перенаправить его ответ в правильное русло. — Это очень плохая затея, Гевин.

— Гевин, ты меня просто пугаешь. По-настоящему пугаешь, — сказала Эмми. — Ты всех нас пугаешь своим поведением.

Мартин протянул к сыну руки. Тут-то все и произошло, поскольку на несколько мгновений внимание всех было отвлечено движением Мартина. Правда, Дэвид, которому действия дедушки были совершенно не интересны, глаз не сводил с ружья, так что лишь он и Гевин смотрели прямо на незнакомца, когда тому прямо в грудь угодил выстрел сразу из обоих стволов. Звука выстрела Дэвид то ли не запомнил, то ли вообще не услышал — уж больно невероятным, прямо-таки завораживающим, было зрелище. Ему показалось, что между двумя мужчинами словно взорвалась огромная невидимая кислородная подушка, и взрывом их приподняло и отшвырнуло друг от друга; при этом торс незнакомца резко и странно дернулся от выстрела назад, а торс Гевина почти так же резко дернулся назад от отдачи. Дэвид понял, что Гевина сильно ударило прикладом по ребрам, он ведь не раз видел подобное в боевиках. Но никогда, ни в одном фильме ему не доводилось видеть, как вылетевшие из стволов дробины мгновенно проходят сквозь грудь живого человека, вдребезги разнося и уничтожая то, что было внутри, а потом расплескивают страшные брызги по шторам, по бабушкиным часам, по раскрашенной вручную карте Бедфордшира, а сам насквозь прошитый дробью человек — в данном случае незнакомец — словно повисает в воздухе на пару секунд, потом тяжело падает на пол и больше не шевелится.

При падении незнакомец тяжело ударился головой об основание напольных часов, и они еще долго после этого раскачивались, а он неподвижно лежал на спине, и его долгополое пальто было распахнуто, напоминая крылья огромной летучей мыши. Гевин, точно отражение убитого, лежал по другую сторону ковра, и тоже на спине, и тоже раскинув в стороны руки, и тоже не шевелился. Он был без сознания, однако глаза его и рот были открыты, и казалось, он удивленно смотрит на потолок, где только что заметил некий поразительный рисунок, созданный каплями крови. Густой сернисто-серый дым, извиваясь струйкой в форме буквы S, медленно рассеивался в воздухе над обоими лежащими мужчинами.

Мэдлин дико вскрикнула, резко оборвала крик, словно желая перевести дыхание, и снова закричала, словно соревнуясь с кем-то в громкости.

— Гевин?.. — прошептала Эмми, не решаясь к нему подойти. — Гевин?..

Весь диван был забрызган кровью. И торшер. И под телом незнакомца расплывалась огромная лужа липкой тягучей крови цвета хорошего порто. Округлые края лужи уже успели застыть и напоминали толстый ободок. Три обеденных стула тоже были все в крови. Кровь свернулась тонкой петлей на обеденном столе, пройдя точно посредине сырной тарелки. Небольшой мраморный шарик застывшей крови очень медленно опускался на дно в бокале с сотерном. В волосах у Софи тоже виднелись брызги крови, и она непрерывно, точно робот, вытирала волосы салфеткой, не сводя глаз с выключателя света на дальней стене.

Вдруг в дверях появилась Аня. Она, видимо, услышала крики бабушки. И сразу же увидела и двух мужчин, лежащих на полу, и целое море крови. Крови было прямо-таки невероятное количество, и Ане показалось, что незнакомец убивает здесь всех подряд. Она мгновенно развернулась и бегом, стараясь двигаться совершенно бесшумно, бросилась назад, в гостевую ванную комнату на втором этаже. Она ведь и раньше много раз воображала нечто подобное. Ей вообще довольно часто приходили в голову всякие ужасы — автомобильные аварии, взрывающиеся в поезде бомбы, цунами, извержения вулканов, нападения боевиков ИГИЛ, «Боко харам» и тому подобное. Стоило девочке оказаться в новом месте или просто в незнакомом здании, и она сразу начинала продумывать пути к спасению, искать укромные места, где можно было бы спрятаться. Она успокаивалась, когда воображала, как по доскам пола у нее над головой ступают чьи-то грубые армейские ботинки, а вдали слышатся испуганные крики глупых детей, которые не сумели заранее придумать, где укрыться от внезапно появившегося врага. Но сейчас ситуация была вполне реальной, и ей трудно было успокоиться, хотя она и чувствовала себя подготовленной. В той ванной комнате была панель, которую нетрудно было подцепить ногтями за край, слегка отодвинуть, а потом протиснуться в узкую щель, расположенную как раз над спальней бабушки и дедушки; затем следовало лишь подвинуть панель на прежнее место, и укрытие было готово. Тесное треугольное пространство между резервуаром для воды и крышей, в котором скорчилась Аня, все заросло паутиной, и там оказалось ужасно холодно. Прежде Аня забиралась сюда лишь однажды, два года назад в разгар лета; здесь она прочитала при свете карманного фонарика всю «Трейси Бикер»[29] и почему-то решила, что температура в ее убежище круглый год одна и та же. Увы, эта чердачная щель была как раз над тем слоем изоляционного материала, который и был призван сохранять во всем доме тепло. Теперь-то Аня понимала, что надо было, конечно, прихватить с собой куртку или свитер, но было уже слишком поздно думать об этом, и она покрепче обхватила себя руками, чувствуя, как ее начинает бить дрожь.

А внизу Мартин, положив руку жене на плечо, приказал:

— Немедленно прекрати это. Ступай на кухню и прими пару таблеток против стресса.

Мэдлин показалось, что она слышит не мужа, а какого-то врача. А потому она послушно умолкла, встала и поплелась на кухню. Там она сняла с полки жестянку из-под печенья, стоявшую за банкой с чатни, вытащила оттуда пакетик из фольги и, вытряхнув на ладонь три таблетки по 2 миллиграмма, проглотила их, запив стаканом молока. А что, если это был просто на редкость яркий кошмарный сон? — подумала она вдруг. А теперь, после пробуждения, нужно просто подождать, пока кто-нибудь зайдет сюда и объяснит, что там в действительности происходит.

Гевин по-прежнему лежал на ковре в гостиной, но уже понемногу начинал приходить в себя. Он застонал, осторожно перекатился на бок и свернулся в позу эмбриона, стараясь не задевать то место, где сидела острая боль — впоследствии окажется, что у него были сломаны два ребра. Эмми опустилась рядом с ним на колени и принялась растирать ему ушибленное отдачей плечо; ее душу терзали противоречивые чувства: с одной стороны, она испытывала облегчение от того, что ее муж остался жив, а с другой — была в ужасе от того, что он кого-то застрелил.

— Папа, — Лео носком правого ботинка отшвырнул брошенное ружье к плинтусу, — ты же врач, сделай что-нибудь!

Мартин сверху вниз посмотрел на своего старшего сына, который только что кого-то убил.

— Не для Гевина, — торопливо пояснил Лео, — а для него. — Он показал на мертвого незнакомца, но сам старался прямо на убитого не смотреть.

Мартин подошел к тому, что осталось от этого человека, и некоторое время задумчиво постоял, сунув руки в карманы своего зеленого кардигана. Грудная клетка несчастного была буквально разворочена выстрелом и представляла собой жутковатый клубок красной плоти, рваных жил и острых осколков разнесенных вдребезги костей. Мартин не видел ничего подобного с тех пор, как работал в хирургии младшим врачом, а может, и тогда такого ему видеть не доводилось. Ему, правда, вспомнился один мотоциклист, угодивший под грузовик, но у того был всего лишь перелом таза да ногу оторвало. Какой смысл во врачебном осмотре, когда человек — да нет, труп! — в таком состоянии? — думал Мартин и вдруг услышал вопрос Лео:

— Ты можешь сделать ему массаж сердца и искусственное дыхание?

— У него не осталось ни сердца, ни легких, — машинально пояснил Мартин, — а значит, массаж и искусственное дыхание невозможны.

После этих слов Эмми вывернуло наизнанку, она едва успела подставить ладони. Лео подал ей салфетку, и она бегом бросилась в туалет.

Гевин медленно приподнялся, опершись ладонью о пол, и с трудом сел. Потом протер глаза большим и указательным пальцами свободной руки. Он казался рассеянным, и вид у него был болезненный — примерно так выглядит человек, проснувшийся в состоянии тяжелого похмелья. Некоторое время он рассматривал тело незнакомца, потом сказал:

— Оно само выстрелило.

— Нет, это ты его убил, — возразила Сара. — Это ты, черт тебя подери, его прикончил!

— Хватит, теперь ваша ругань никому не поможет, — попытался остановить дочь Мартин.

— А я и не собираюсь никому помогать, — заявила Сара. — Единственный человек, которому тут нужна помощь, — это гребаный покойник. Я же просто пытаюсь облегчить душу, утверждая, что мой гребаный братец вел себя как последний высокомерный ублюдок, что ему, впрочем, вообще свойственно. Вот только на этот раз все кончилось куда печальнее: он убил человека.

Роберт осторожно коснулся ее плеча:

— Эй, эй, успокойся.

— Не тронь меня! Убери свои лапы к чертовой матери! — рявкнула Сара. — Ведь я же права! И братец мой знает, что я права. И все вы это знаете. Так что даже не пытайся заткнуть мне рот!

Роберт привычным движением поднял руки, показывая, что сдается, и сел на прежнее место.

Софи попыталась увести Дэвида, но он уходить не желал и упрямо стряхивал материну руку со своего плеча. Теперь он уже вполне уверился в том, что тот человек никаким приятелем Эмми не был, и хотя ему было очень страшно, его даже подташнивало от страха, он все же хотел найти в себе силы и гордо заявить: «Моя сестра испугалась и убежала, а я нет!»

— Во-первых, он вторгся в наш дом, — медленно произнес Гевин. — Во-вторых, у него было ружье. И во время нашего с ним противостояния это ружье взяло и выстрелило.

— Заткни свою гребаную пасть, Гевин, — велела ему Сара. — Ты же первый за ружье схватился, хотя тебе говорили: положи его на место. Но ты не только отказался это сделать, ты еще и прицелился бедолаге прямо в грудь. Это ты его застрелил!

— Это вышло случайно, — попытался оправдаться Гевин.

— О, если случайно, тогда, конечно, все в порядке, — язвительно заметила Сара.

Мартин сел и устало потер руками лицо. В данный момент он бы, пожалуй, предпочел оказаться в своей машине, на целые сутки похороненной в глубоком снегу.

Эмми снова появилась в дверях, вытирая пепельно-бледное лицо крошечным пурпурным полотенчиком, ранее висевшим на перекладине у раковины; в комнату, впрочем, она так и не вошла — казалось, ей мешает некая невидимая лента, какой полицейские обычно отгораживают сцену преступления от толпы любопытствующих.

А наверху, в узкой щели между крышей и потолком спальни деда и бабушки, все сильнее дрожала от невыносимого холода бедная Аня. Ей уже не было страшно. Понимание того, что все члены семьи сейчас, возможно, уже мертвы, отчего-то породило в ее душе странное пугающее спокойствие. Девочка, разумеется, не сознавала, что спокойствие это вызвано медленным, но неуклонным понижением температуры ее тела.

Мать Ани отнюдь не была встревожена отсутствием дочери. Ей и в голову не приходило, где девочка может сейчас находиться. Она, собственно, и не вспоминала о ней. В данный момент для нее внешний мир, то есть тот, что находился за пределами этой комнаты, просто перестал существовать.

— Я вызываю полицию, — решительно заявила Сара и двинулась к двери. Эмми чуть отступила в сторону, давая ей пройти.

— Погоди! — крикнул Мартин ей вслед, и она резко остановилась.

Как раз подобные вещи больше всего и злили ее в отношении отца; казалось, в мозгу у нее есть некое особое устройство, вроде прямой правительственной связи, которое позволяет отцу мгновенно добраться до самых потаенных и примитивных уголков ее души. Порой Саре лишь с огромным трудом удавалось подавить свою вынужденную, до слабости в коленях, потребность ему подчиниться.

— Я думаю, что ты, весьма возможно, права, — осторожно начал Мартин, ибо и ему, в свою очередь, приходилось подавлять собственный темперамент, тут же естественно откликавшийся на любую вспышку бешеного нрава его дочери, — но сначала, пожалуй, стоило бы в своем кругу обдумать последствия подобных необратимых действий.

— Ты что, всерьез предлагаешь обойтись без вызова полиции? — изумилась Сара, возмущенно тряхнула головой и фыркнула, словно у нее не хватало слов, чтобы выразить чувства. — Да его внутренности у нас по всему гребаному потолку размазаны!

Мартин хорошо помнил, что, когда он в последний раз велел дочери успокоиться, она швырнула в него обеденной тарелкой, а потому сказал совершенно спокойно:

— Дай мне две минуты.

— Одну, — тут же заявила Сара.

— Но твой брат может сесть в тюрьму. И весьма надолго.

Гевин энергично помотал головой:

— Нет, этого уж точно не будет!

Однако сестра не дала ему говорить:

— А ты заткнись, черт бы тебя побрал! Не желаю больше ни слова из твоей гребаной пасти слышать!

И Гевин, стиснув зубы и прижимая руку к сломанным ребрам, был вынужден промолчать, но мысленно все пытался оправдать собственную неспособность дать сестрице должный отпор.

А Сара между тем повернулась к отцу:

— Пятьдесят секунд!

— Он вторгся в наш дом…

— Нет, его пригласили войти. Он был нашим гостем.

— Ну да, гостем с ружьем в руках!

— Ружья у него в руках тогда не было.

Если бы Мартин был юристом, он, возможно, сумел найти выход из этих непролазных дебрей, но одному лишь Богу известно, каким мог бы этот выход оказаться.

А Дэвид между тем судорожно пытался придумать, как бы ему по-тихому вытащить телефон и сфотографировать труп. Он не был уверен, что взрослые не сочтут его действия чем-то особенно безнравственным — все-таки незнакомец был мертв, — но все же очень надеялся, что необычность сложившейся ситуации позволит ему незаметно осуществить задуманное.

— Значит, ты хочешь, чтобы мы, все девять человек, дружно солгали? — спросила у отца Сара. — И потом до конца жизни повторяли эту ложь в самых мельчайших подробностях? Неужели ты думаешь, что такое и в самом деле возможно?

Дочери, думал Мартин, следовало бы быть юристом. А сыну суждено сесть в тюрьму. Какой скандал! Какое ужасное, непредвиденное развитие событий! И Мартин решил, что обязан хотя бы свести до минимума воздействие всего этого на Мэдлин, что будет и весьма сложно, и весьма неприятно. Ладно, сказал он себе, для начала он опечатает эту комнату, затем прикажет убрать здесь как следует, а через некоторое время полностью сменит обстановку…

Между тем Сара, медленно поворачиваясь по кругу и по очереди заглядывая каждому в глаза, спрашивала:

— Ну что, у кого еще есть возражения?

Возражений не было; все понимали, что Сара права. И даже, пожалуй, в какой-то степени испытывали определенное облегчение от того, что именно она взяла все на себя и собирается совершить неизбежное. Но позвонить в полицию Сара так и не успела, потому что царившую в комнате тишину внезапно нарушило громкое бульканье и клокотанье, исходившее из тела незнакомца. Услышав эти жуткие звуки, Эмми пронзительно вскрикнула и, странным образом размахивая руками и как бы отгоняя что-то от себя, исполнила на месте нечто вроде маленького танца, который в любой другой ситуации мог бы показаться очень смешным.

— Эмми… — бросился к ней Мартин. — Что с тобой, Эмми? — Он подождал, пока его невестка немного успокоится, и пояснил: — Это же просто выходят скопившиеся у него внутри газы. — Он счел необязательным добавлять такие пикантные подробности, как непроизвольное опорожнение кишечника у покойного. Сейчас Мартина больше всего волновало состояние Мэдлин. Как она там, на кухне? — думал он. Надо бы поскорее пойти туда, посмотреть… И тут вдруг покойник сел и открыл глаза.

Эмми буквально рухнула на стул, потом бессильно обмякла и, боднув лбом кофейную чашку, сползла со стула на пол. Все это произошло так быстро, что Роберт даже подхватить ее не успел. Гевин издал какой-то странный звук, более всего напоминавший собачье поскуливание. Дэвид в очередной раз пришел в восторг от происходящего: это было в тысячу раз удивительнее всего, что он когда-либо видел. И все же он немного сомневался: а вдруг это какой-нибудь невероятный фокус?

А незнакомец, хотя ему явно не хватало большей части внутренних органов, чувствовал себя, похоже, гораздо лучше Гевина. Он тщательно пригладил свою окровавленную бороду, придав ей прежнюю форму, и встал на ноги с таким видом, словно просто споткнулся на улице. Затем он прошел через всю комнату, и было отчетливо слышно, как при этом подошвы его башмаков то прилипают, то отлипают от залитого кровью пола, поднял свой обрез и снова сунул его во внутренний карман пальто. Когда он подошел к Гевину и остановился, глядя на него сверху вниз, жалкий скулеж Гевина превратился в еле слышный плач. Незнакомец улыбнулся. У него вообще был довольный вид человека, который только что уплел отличный обед в хорошей компании.

Гевин, понимая, что это последние мгновения его жизни, очень хотел бы держаться более достойно и вести себя по-мужски, но боль в сломанных ребрах и резкие перепады в настроении присутствующих настолько его измучили, что у него хватило сил лишь покорно закрыть глаза и ждать, когда наступит вечная темнота.

Но темнота не наступала, и он услышал, как незнакомец говорит: «Мы с вами непременно увидимся на следующее Рождество». Затем, тщательно застегнув все пуговицы своего пальто и скрыв под полой обрез, а также свою развороченную грудную клетку, он прибавил: «Но тогда уже будет моя очередь». После чего он спокойно выпрямился, повернулся так, чтобы его прощальные слова расслышал каждый, и сказал: «А теперь я желаю всем вам доброй ночи и веселого Рождества».

Затем он широкими шагами подошел к тому же французскому окну, распахнул его и шагнул наружу. Его мгновенно окутал целый вихрь снежинок, и он исчез в темноте.

Гевин сидел, уронив голову на руки, и тупо изучал древесные волокна на кухонной столешнице, выжидая, когда подействует выданный матерью кодеин. Сара заварила чай в большом чайнике и выставила на стол тарелку с печеньем; да и все остальные тоже, казалось, в определенной степени успокоились. Во всяком случае, печенье с кремом и драченой и чашка горячего чая, обхватив которую можно погреть руки, очень этому способствовали. Только теперь стало заметно, что на виске у Эмми кровавая ссадина.

Дэвид наконец-то осознал полнейшую невероятность всей этой ситуации и некоторое время едва не звенел от возбуждения — еще бы, ведь он только что успешно прошел, можно сказать, настоящую инициацию! Его мужество было подвергнуто такому испытанию, какое его друзьям вряд ли когда-либо доведется пережить! Его, правда, очень огорчало, что он так и не сумел сфотографировать мертвеца, однако проскользнуть в столовую со своим телефоном он все же ухитрился, хотя дед закрыл туда доступ абсолютно для всех. Но сами по себе кровавые пятна на потолке и на стенах показались Дэвиду не слишком впечатляющими; впрочем, он надеялся, что фотографии получатся достаточно страшными и смогут дать представление о том, как выглядела сцена убийства. Впервые произошедшее показалось Дэвиду не просто печальным, но ужасным и глубоко отвратительным, и до него только сейчас стало доходить, что он был свидетелем того, как его родной дядя убил человека. И этот жуткий факт не стал для него более приемлемым, даже когда он собственными глазами увидел, как убитый сам поднялся с пола и объявил, что на следующее Рождество убьет его дядю.

А Софи наверху металась из комнаты в комнату, окликая свою дочь и тщетно пытаясь ее найти. Ее все сильнее охватывала паника. Возможно, Аня так испугалась, что выскочила из дома и бросилась бежать в неизвестном направлении? — с ужасом думала Софи, продолжая звать дочь. Но Аня уже не могла услышать призывы матери: она давно была без сознания и лежала, скорчившись, в тесном ледяном убежище под крышей.

Софи вернулась на кухню и сообщила всем, что никак не может найти Аню.

— Но куда она могла тут уйти? — попытался успокоить ее Лео.

Но Софи продолжала волноваться:

— Послушайте, в доме Ани точно нет, я в этом уверена.

Не все сразу осознали смысл ее слов, и кто-то даже возразил:

— Да она просто из той комнаты выбежала и теперь где-то отсиживается.

— Нет, она выбежала из дома! — стояла на своем Софи.

— Твою мать! — Лео вскочил и обратился к отцу: — Пап, где твой фонарик?

Лео и Роберт обыскали весь сад. Заглянули в сарай и за высокие деревянные шпалеры для роз. И даже в компостную яму. Потом взяли бамбуковые подпорки для растений, стоявшие за кухонной дверью, и принялись тыкать ими в сугробы. Лео старался не думать о том, что, если и отыщет таким методом свою дочь, она наверняка будет уже мертва.

Прошло, наверное, минут десять, и вдруг Дэвид, сидя на кухне, как бы между прочим заявил:

— А я знаю одно укромное место, где она могла спрятаться. Наверху в ванной комнате в стене есть что-то вроде ниши…

Софи сломя голову ринулась туда. Через пару лет, когда их отношения достигнут самого дна, она, вспоминая этот случай, с размаху влепит сыну пощечину и назовет его «злобным маленьким дерьмецом», потому что он с самого начала все знал и молчал. А когда распадется ее брак с Лео, она в глубине души будет уверена: в этом тоже виноват ее сын, который оказался способен спокойно сидеть на кухне и есть печенье, ничуть не обеспокоенный ни отсутствием сестры, ни тем, что она, вполне возможно, умирает наверху, в своей ледяной щели.

Софи ногой распахнула дверь ванной комнаты, отодрала от стены панель и вытащила девочку из щели. Холодное и чуть влажное тело Ани казалось абсолютно безжизненным, ее руки и ноги бессильно болтались. Софи отнесла дочь в спальню, и Мартин, вспомнив наконец, что он врач, начал действовать. Вдвоем они раздели Аню, натянули на нее ее сухую и теплую ночнушку с кроликами и уложили под стеганое одеяло. Саре велели принести фен для волос, включить его на полную мощность и непрерывно направлять горячую струю воздуха на сотрясаемую страшным ознобом девочку. Эмми принесла теплую вязаную шапку.

— Ее нужно отвезти в больницу, — настаивала Софи.

— Для этого ее снова придется вытащить на холод, — возражал Мартин. — И потом, в больнице с ней будут делать абсолютно то же самое, что делаем и мы.

— Но она поправится? — дрожащим голосом спросила Софи, и Мартин честно признался:

— Не знаю. — Именно эти его слова Софи будет помнить до конца своих дней, а вовсе не то, что именно свекор сумел спасти ее дочь. Ее потрясло, как спокойно Мартин принял тот факт, что ему, возможно, не удастся вернуть Аню к жизни.

Мэдлин налила горячего сладкого чая в детский поильник с носиком, который на всякий случай приберегала с тех пор, как ее внуки были младенцами, и принесла Софи. Та осторожно втиснула носик кружки между губами Ани.

— Попей, дорогая, попей.

Лео и Роберта позвали из сада. Сначала Лео испытал невероятное облегчение от того, что его дочь нашлась и жива, но его тут же охватил ужас — он увидел, что девочка ни на что не реагирует, а ее неподвижный взгляд устремлен куда-то вдаль. Он наклонился к ней, поцеловал и бодро окликнул:

— Эй, малышка!

В небольшую спальню постепенно набилось столько народу, что Мартин рассердился и велел всем уйти — все равно им там делать было нечего. Сара и Эмми послушно спустились на кухню и принялись мыть посуду, а Роберт попытался навести в столовой хотя бы относительный порядок. Он смел осколки разбитых часов, скатал и засунул в полиэтиленовый мешок пропитанный кровью ковер, а затем вынес его в сад; снял со стены и вынул из забрызганной кровью рамы карту Бедфордшира и аккуратно убрал ее в ящик комода. Затем он дочиста вымыл с мылом раму и оконное стекло; соскреб с обоев засохшие кровавые ошметки; снял с окон шторы, сунул их в ведро с мыльным раствором и оставил отмокать. Проделав все это, Роберт выключил в комнате свет, закрыл туда дверь и символически подпер ее стулом.

Все это время Гевин просидел за кухонным столом, не произнеся практически ни слова. От боли он особенно не страдал. Собственно, в нем всегда было нечто от мальчишки-сорванца, который привык к грубым развлечениям, болезненным падениям и царапинам, полученным в результате лазанья по деревьям, так что физический дискомфорт был для него делом обычным и не таким уж неприятным. Не слишком встревожен он был и тем, что случилось с Аней, а также возможным исходом ее долгого пребывания в ледяном убежище. Гевин вообще обладал способностью полностью игнорировать все, в данный момент к нему самому отношения не имевшее. Больше всего его беспокоило то, что он никак не может повернуть все эти события себе во благо — в такой ситуации он никогда еще не оказывался.

Эмми где-то поблизости возилась со сковородками и сотейниками. Ей хотелось бы немедленно вернуться в Лондон и снова каждый вечер, забыв о своем светском образе, входить в гостиную на сцене, где на заднике изображен залитый дождем фьорд, и приветствовать пастора Мандерса: «Как хорошо, что вы так рано пришли. Значит, мы еще до ужина успеем покончить со всеми делами…» Ведь к Гевину ее привлекла именно его поразительная неуязвимость, являвшаяся как бы противовесом его избыточной самоуверенности и полному отсутствию чувствительности. Но теперь, когда ей стало ясно, что и Гевина можно сломить, она никак не могла избавиться от неприятных подозрений, что когда-то забралась не в ту спасательную шлюпку.

Той ночью спала одна Мэдлин, но и ей, даже под воздействием успокоительного, удалось проспать только до четырех утра, а потом сквозь рассеивающийся туман снотворного перед ней вновь стали явственно проступать кровавые картины минувшего вечера. Лео все уговаривал Софи прилечь и немного отдохнуть, но она отказывалась, утверждая, что ни о каком отдыхе и речи быть не может, пока она не увидит, что Аня способна встать с постели и нормально держится на ногах; впрочем, если честно, и сам Лео испытывал примерно те же чувства. Сара была слишком разгневана, чтобы спокойно уснуть, и Роберту, как всегда, тоже приходилось бодрствовать на тот случай, если ему придется поглотить и растворить в себе или хотя бы отвести от других безудержный гнев жены, чтобы не усложнять и без того непростое положение вещей.

Что же касается Мартина, то ему не давало уснуть воскрешение незнакомца из мертвых. Этот человек, безусловно, был мертв, но затем он, как ни удивительно, ожил. Скорее всего, все они стали жертвами какого-то невероятно хитроумного трюка, думал он. Но как был проделан этот трюк? И кем? И с какой целью?

Дэвид не мог спать, потому что, когда он пошел наверх проверить, как там Аня, мать злобно зашипела на него и приказала держаться подальше от сестренки, и он отчетливо уловил в ее голосе ненависть. Потом отец, правда, вышел в коридор и сказал ему, что мама просто очень волнуется и устала, но ведь всем известно, что, когда один человек извиняется за другого, это не совсем настоящие извинения.

Он ведь тогда просто забыл о потайном месте, которое так нравилось сестре. А потом вспомнил. Но его почему-то никто за это не похвалил, не сказал, что он молодец, раз все-таки вспомнил. И объяснение этому, разумеется, было таким же, как и всегда: Аня родилась слабенькой, недоношенной, она лишь чудом вошла в наш мир, благослови ее Господь, и так далее… В общем, иногда Дэвиду даже хотелось, чтобы она умерла, потому что тогда, возможно, все перестали бы твердить ему: будь хорошим мальчиком, научись сам о себе заботиться, не шуми, не безобразничай и всегда помни, как тебе повезло, что мама и папа сейчас хорошо зарабатывают… Ну и что? Он начинал вести себя хорошо, следил за собой, не шумел и не безобразничал, но в награду получал лишь полнейшее равнодушие.

Порой Дэвид думал: хорошо бы заболеть какой-нибудь ужасной болезнью или попасть под машину и остаться изуродованным. А иногда он нарочно чересчур сильно высовывался из окна и специально наклонялся вниз. Бывало и так, что он, воткнув острый кончик перочинного ножа себе в запястье, нажимал на него до тех пор, пока не потечет кровь. Порой же он просто до изнеможения сидел в интернете.

И вот теперь все повторяется вновь: он стоит в кулисах и смотрит, как на сцене идет очередная серия «Аня-шоу».

Гевин лег в постель и, укрывшись теплым одеялом, провалялся всю вторую половину ночи, надеясь если не поспать, то хотя бы немного отдохнуть. С рассветом его былая вера в себя в значительной степени восстановилась, и в результате события минувшего дня обрели несколько потусторонний оттенок, что позволило ему как-то к ним приспособиться и даже отчасти нейтрализовать их воздействие. Гевин попросил Эмми принести ему еще таблетку от кашля и кофе покрепче и тост, а когда болеутоляющее подействовало, он медленно и осторожно встал с постели, принял душ, спустился вниз и предложил всем устроить перед обедом семейную прогулку.

Сара просто дар речи потеряла. Как такое возможно?! Неужели ее братцу абсолютно безразлично, что он вчера натворил в соседней комнате? И почему все остальные, словно сговорившись, тоже притворяются, изображая полнейшую амнезию? Нет, она была намерена немедленно это выяснить и обсудить. Ей хотелось, чтобы наконец восторжествовала справедливость. Или уж — как минимум — чтобы ее братец признал: он совершил нечто ужасное.

Между прочим, именно поэтому многим нравился Гевин, а Сару почти все находили слишком сложной в общении; именно поэтому, вопреки всякой справедливости, мир так часто бывал к Гевину благосклонен, а у Сары на пути возникало множество препятствий. Гевин был воплощением движущей силы и уверенности. Его влекло все новое и интересное, а от старого и чересчур сложного он быстро уставал и начинал скучать. А еще он всегда ухитрялся сделать так, что любой его выбор казался всем и правильным, и благородным.

У Мэдлин все еще побаливало бедро, и Софи осталась дома, чтобы помочь ей с ланчем. Аня уже вполне пришла в себя и встала с постели, хотя из дома выходить ей было по-прежнему страшновато; но она решила пересилить себя и сочла, что в данном случае будет безопаснее, если она отправится на прогулку в большой компании. Все натянули резиновые сапоги и двинулись к церкви, отвечая на приветствия соседей, выглядывавших из-за сугробов точно братья-эскимосы. Чей-то золотистый ретривер наслаждался глубоким снегом — нырял в него, а потом неожиданно выпрыгивал на тропинку и был похож на покрытого шерстью желтого дельфина.

Роберт заметил, что Дэвид тащится сзади, и ему показалось, что мальчишка немного не в себе, — возможно, в Роберте отозвалось эхо его собственного детства, когда его таскали из одной международной школы в другую, где царил бессмысленный гламур и ученики, говорившие на четырнадцати различных языках, были беспредельно одиноки.

— Как дела, дружок? — улыбнулся Роберт Дэвиду, но тот лишь посмотрел на него с нескрываемым презрением юности, и перед мысленным взором первого возник некий странный образ — ребенок, упавший в колодец; любой разговор, который взрослые пытаются завести с ним, совершенно не имеет смысла, потому что колодец глубок, а лестницы у них нет. Этот мгновенно возникший образ будет преследовать Роберта в течение всех последующих лет, когда до него периодически будут доходить сведения о том, что Дэвид неуклонно и «весьма успешно» продолжает свое долгое падение вниз. А вид глубоких снегов всегда будет служить непременным фоном, когда перед глазами Роберта станет возникать маленькое мрачное личико племянника и замкнутые лица его родителей, которые так и не поняли, кому из их детей на самом деле грозила бо́льшая опасность.

После прогулки все, взбодренные свежим воздухом, сняли резиновые сапоги и устроились вокруг кухонного стола на обычный рождественский ланч, состоявший из остатков вчерашнего пиршества, а потому вполне соответствовавший совсем не праздничному настроению присутствующих. Дети и наиболее проворные взрослые успели занять высокие табуреты, а кое-кому пришлось устроиться даже на посудомоечной машине. Но все, держа тарелки на коленях, с аппетитом принялись за еду. Индюк был очень вкусный, и только Мартин пожаловался, что к индюшатине не хватает брюквы и брюссельской капусты. Тартинки с фруктовой начинкой и печенье с драченой вообще пошли «на ура». Все с затаенным наслаждением насыщались, в кои-то веки не чувствуя себя обожравшимися, и пока ни у кого не возникло желания искушать судьбу, хотя бы косвенно упомянув причину, по которой праздничная трапеза проходит в столь необычной обстановке. Наоборот, было негласно решено, что этот рождественский ланч на кухне прошел очень даже мило.

И Гевин, подняв бокал красного «Мальбека», провозгласил:

— Да благословит вас Господь, всех и каждого!

После ланча все принялись дарить друг другу подарки, но и эта обычно довольно напряженная церемония на сей раз прошла без сучка без задоринки (в прошлом году, когда Гевин преподнес отцу в подарок палки для скандинавской ходьбы, это сочли не просто неуместным, но и оскорбительным). Дэвид получил последнее издание справочника ФИФА. Мартин — большую коробку с набором пластинок: все сонаты Бетховена для фортепиано и скрипки в исполнении Изабель Фауст и Александра Мельникова. Сара, правда, в очередной раз предприняла безнадежную попытку расширить культурные горизонты матери и купила ей роман какой-то современной писательницы, который та, разумеется, так и не прочтет и вскоре поставит на полку рядом с граммофоном и ранее подаренными ей книгами, которые Гевин называл «подборкой произведений черных лесбиянок». Лео и Софи, словно в противовес интеллектуальному подарку Сары, привезли множество банок с вареньем из черной смородины, собранной у них в саду. Эти банки с изящно надписанными рукой Ани наклейками хоть и показались в столь торжественный день даром несколько скуповатым, зато их содержимое поедалось с невероятным энтузиазмом. Во всяком случае, подарок Лео и Софи был встречен куда более радостно, чем все прочие подношения (Мартин, например, ни разу даже из коробки бетховенский диск № 4 не вытащил!).

После того как была убрана оберточная бумага и всякие ленточки, на стол подали пирог. Сложись обстоятельства иначе, они могли бы посмотреть по телевизору очередной фильм про Джеймса Бонда «007: Координаты «Скайфолл», но телевизионная антенна имелась только в столовой, а туда доступ был закрыт. В итоге в связи с отсутствием достойных отвлекающих моментов, вновь начали всплывать на поверхность события вчерашнего вечера. Когда часть членов семьи уселась играть в «Монополию», Лео и Роберт решили сходить за чемоданом Эмми и Гевина и обнаружили, что их машина, вчера кое-как припаркованная на заснеженной дороге, полностью очищена от снега, да и сама дорога чудесным образом расчищена и хорошо утрамбована. Так что уже через час «Монополия» была заброшена, а Гевин с Эмми ехали по шоссе М1 Лондон — Йоркшир; Эмми вела машину, а Гевин в полубессознательном состоянии развалился на пассажирском сиденье.

После отъезда брата Сара так громко и долго выражала свое негодование, что отец даже спросил, почему она упорно приберегала свой гнев и в итоге обрушила его на тех, кто этого совершенно не заслуживает. Разумеется, замечание отца вызвало у Сары новую вспышку гнева, и вскоре она, глубоко возмущенная, тоже отбыла, прихватив с собой Роберта, так что к восьми вечера единственными гостями в доме оказались Лео и Софи со своими детьми; но, поскольку Аня заявила, что уснуть здесь она не сможет, ее родители тут же ухватились за эту возможность и с плохо скрываемым облегчением на ночь глядя уехали к себе в Дарем.

К десяти часам Мартин и Мэдлин остались одни, понимая, что им предстоит пережить крайне неприятную и тревожную ночь. Так что следующие семь дней и ночей они провели в своем уже успевшем отсыреть дачном домике в Шропшире, и Мартин оттуда договаривался с поляком-строителем Анджеем, которому однажды пришлось буквально восстанавливать этот домик после того, как на крышу рухнула ольха, чтобы он привел в порядок их столовую, нынешнее состояние которой Мартин объяснил тем, что «один из его бывших пациентов, пребывая в расстроенных чувствах, вломился к ним и попытался покончить с собой».

Гевин и Эмми провели рождественский вечер на жестких пластиковых стульях в приемном покое отделения «Скорой помощи» больницы Западного Мидлсекса, ожидая результатов рентгена. Песню «Last Christmas» в исполнении «Wham»! они прослушали раз семь, а потом Гевин перестал считать.

В «день подарков», на второй день Рождества, он попросил своего приятеля с Би-би-си нарыть любую информацию относительно слухов о стрельбе в деревне, где живут его родители, и тот сообщил, что никаких сведений об этом не имеется. После чего Гевин решил выбросить из головы все воспоминания о случившемся.

А вот Эмми еще несколько недель преследовали страшные воспоминания (дорожка липкой застывшей крови на сырной тарелке, жуткие булькающие звуки, которые издавал оживший мертвец…), однако она видела, что Гевина случившееся, похоже, ничуть не тревожит, и понемногу тоже стала успокаиваться. Иногда ей, правда, хотелось спросить, действительно ли все было именно так, но она чувствовала, что и сама уже в этом не уверена, — явный признак того, что неприятное происшествие постепенно откатывалось в самый дальний уголок ее памяти.

Но как-то ночью в конце января Гевина разбудил выстрел из ружья, и он, открыв глаза, увидел на потолке, прямо над кроватью, свежее кровавое пятно с неровными краями — крупные капли крови одна за другой медленно падали на простыню и застывали, превращаясь в маленькие красные сталактиты. Гевин провел рукой по груди и в ужасе ощутил под пальцами… абсолютную пустоту: его легкие, сердце, желудок — все исчезло. Краем глаза он заметил какое-то движение и увидел, что в дверях стоит тот незнакомец и на нем те же камуфляжные штаны и долгополое пальто с нелепыми латунными пуговицами, на его лице сияет та же дерзкая улыбка, а в руках дымится обрез. А над головой у них на ветру, дующем с гор, плавно парит орел. И в воздухе пахнет дымом и дерьмом.

— Гевин! — Эмми изо всех сил трясла его за плечи. — Проснись! Здесь ты в полной безопасности. Пожалуйста, перестань кричать.

Вот так и началось распутывание тайны незнакомца.

Больше Гевин спать не мог и принялся читать уже начатую им книгу «Шелковый путь: новая история» Валери Хансен. В интернете он нашел подробную карту окрестностей Кашгара. И уволил графического дизайнера, который не сумел должным образом собрать и представить материалы, необходимые кинокомпании, которую Гевин создал вместе со своим другом Тони Вейцем. Утром Гевин поехал в туннель Стендедж рядом с Хаддерсфилдом, где они с Тони снимали второй сезон «Королевства Изамбарда», и ухитрился не вспоминать о своих ночных кошмарах вплоть до середины дня, пока Энни, его режиссер, не присела рядом и не заметила как ни в чем не бывало: «Слушай, что-то вид у тебя больно измученный. В объектив камеры это особенно заметно. Нехорошо». Гевин вообще считал, что Энни ведет себя слишком развязно; он бы, пожалуй, легко принял подобные отношения с мужчиной, но излишняя фамильярность в женщине его раздражала. Энни, что вполне возможно, была лесбиянкой, но они никогда не обсуждали столь интимные темы. И потом, эта особа оказалась абсолютно невосприимчивой к обаянию Гевина, что его и озадачивало, и раздражало. Чтобы не сорваться, он про себя сосчитал до трех, как ему советовал Тони, и сухо объяснил:

— Я себе на Рождество два ребра сломал. И боли у меня до сих пор довольно сильные. Так что прошлой ночью я почти не спал.

Не смог он спать и всю следующую ночь, проведенную в гостинице, хотя посмотрел какую-то серию «Хеллбоя», принял две таблетки обезболивающего и выпил три порции виски из мини-бара. Он лежал, глядя в зернистую монохромную темноту номера, слушал негромкое пощелкивание реле обогревателя и был не в состоянии отпустить от себя этот убогий мирок, понимая, что, если уснет, тот незнакомец снова может войти в комнату и убить его. Это было нечто большее, чем обыкновенный страх. Это вынырнуло откуда-то из подсознания, хотя Гевин никогда как-то не задумывался о том, что тоже обладает подсознанием. Он вообще почти никогда не заглядывал в себя, а в те редкие мгновения, когда это все же случалось, ему мало что удавалось разглядеть. Он любил бизнес, деловые отношения, веселые компании; любил решать поставленные перед ним задачи; он вообще был человеком действия. Но с недавних пор обнаружил, что где-то у него внутри, в мозгу или в душе, имеется некий жизненно важный механизм, который очень легко вывести из строя, и тогда он станет неправильно функционировать, а добраться до него и снова его наладить будет очень и очень нелегко. Гевину уже исполнился сорок один год, но он только сейчас начал понимать, что столкнулся с одной из таких проблем, какие его менее уверенные в себе ровесники пытались преодолеть еще в начальной школе Святого Алоизия, сражаясь друг с другом на краю открытой всем ветрам игровой площадки.

На следующий день Вероника, исполнительный директор «Паломар», вдруг остановилась возле Гевина и принялась вежливо расспрашивать о том, как он себя чувствует. А он, забыв мысленно сосчитать до трех, не выдержал и употребил выражение «этот ваш гребаный матриархат». И она посоветовала ему взять четыре дня отгула и передохнуть, пока его команда будет снимать фоновые кадры в Манчестере и Эдинбурге.

— Йога, секс, таблетки, что там еще. В общем, отдохни немного. Ты выглядишь как живой труп.

Совет Тони о том, что нужно сначала сосчитать до трех, а уж потом действовать, был, собственно, дан исключительно для рабочих ситуаций, но, когда Эмми посоветовала Гевину обратиться к врачу, он опять об этом гениальном совете забыл, и в итоге оскорбленная Эмми на неделю перебралась в дом пастора Мандерса в Чизуике, устроившись там в гостевой комнате, ибо хотела «убедиться, что двум нашим поездам и впрямь в одном туннеле не разойтись». Теперь Гевин имел полную возможность подпирать изнутри стулом ручку на двери спальни, не выключать на ночь свет и позволять «Радио-4» бормотать до раннего утра.

Через четыре дня он вернулся в Хаддерсфилд и как-то ухитрился дотянуть до конца съемок, хотя явно был уже не так остер на язык и энергичен, как прежде. Во всяком случае, Энни ничего не говорила, а самому Гевину казалось, что нет ничего на свете важнее, чем стать собственным спасителем.

Однако неделя, которую его жена Эмми собиралась провести в чужом доме, чтобы иметь возможность каждый вечер появляться на сцене выспавшейся и свежей, превратилась сначала в две недели, а затем и в четыре. Когда пошла шестая неделя ее пребывания в доме пастора Мандерса, начали наконец показывать долгожданный сериал «Туман», низкобюджетный фильмец Майка Сингера, снятый прошлой весной на северном побережье Норфолка. В этом фильме Эмми играла мать некоего весьма неуравновешенного мальчика, вроде бы одержимого дьяволом. Технически фильм был сделан в стиле хоррор, многие эпизоды были весьма эффектны, а уж отзывы о талантливой игре Эмми и вовсе носили восторженный характер. На десятой неделе Эмми предложили одну из главных женских ролей в новом семичастном сериале «Локдаун» для канала ITV, где вместе с ней должны были сниматься Джемма Артертон и Мэтт Смит.

Когда на следующий день Эмми встретилась с Гевином за ланчем в «Хани и компания» на Уоррен-стрит, ей показалось, что на него эти новости не произвели ни малейшего впечатления. При иных обстоятельствах она непременно обиделась бы, но сейчас ей было ясно: его равнодушие — лишь часть куда более серьезной проблемы, которую он в данный момент тщетно пытается решить. Во всяком случае, если бы только он захотел попросить ее о помощи — пусть даже самым невероятным образом закодировав просьбу, — Эмми, конечно, сочла бы невозможным отказать ему. Но он так ни о чем ее и не попросил; а она — уж это она прекрасно усвоила за три года их не совсем совместного проживания, — очень хорошо понимала: ему ни в коем случае нельзя предлагать ничего, что хотя бы отдаленно намекало на его собственную слабость. Так что Эмми просто встала и ушла, так и не доев свое замечательное пирожное с каштанами и ромом. На прощание она поцеловала Гевина в щеку, понимая в этот момент, что это и есть несколько неожиданная минорная каденция, завершающая их семейные отношения.

Через некоторое время Гевин получил от Сары имейл, и ее финальная фраза — «Отныне я предпочла бы больше не иметь с тобой никаких контактов» — ударила его куда больней, чем известие о том, что отец, спеша на встречу с каким-то журналистом, поскользнулся на обледеневшем тротуаре и сломал головку правого бедра. Конечно, Гевину следовало немедленно поехать в Лестер, но он никогда не мог заставить себя подчиняться чьим-то требованиям. Тем более требованиям сестры. Так что он просто позвонил матери, сказал, что очень занят на съемках, и попросил передать отцу привет и пожелания скорейшего выздоровления.

Тони пребывал в затруднении: он никак не мог найти диктора для сериала о Шелковом пути. Он знал: ходят слухи о том, что Гевин в последнее время стал крайне вспыльчив, но для Тони это особого значения не имело. Рейтинги «Королевства Изамбарда» были неизменно высоки, а комиссионеров крайне редко заботят межличностные трения на съемочной площадке, разумеется, если все это остается вне поля зрения газетчиков. Однако двое из них были новичками и, естественно, жаждали самоутвердиться и четко определить сферу своих интересов, а потому им не очень-то хотелось вкладывать средства в проекты, с которыми уже поиграли предшественники.

— Эта часть получилась неудачно, — убеждал Гевина Тони. — Пойми, мы оказались в ужасном положении, и займись наконец делом. Через двенадцать месяцев при определенном перераспределении средств…

— И это все, что ты можешь предложить? — вяло спросил Гевин. — Именно так ты им ответишь?

Тони помолчал, а потом, собравшись с духом, заявил:

— Значит так, Гевин. Других ты можешь сколько угодно посылать к чертям собачьим — до определенного момента, конечно. Но раз ты посылаешь меня, нашим общим делам конец. Все. Занавес.

Даже тогда полный крах еще можно было предотвратить. Можно было все обратить вспять, если бы Гевин потуже затянул пояс, принял предложения, связанные с его публичными выступлениями, написал заказанный ему текст для детской книги «Самые необычные здания мира», публикацию которой финансировала картинная галерея Уокера, и отснял хотя бы несколько рекламных клипов, в высшей степени примитивных, но принесших бы весьма существенный доход, которые подкинул его агент. Но Гевин вместо этого стал совершать глупости, смысл которых он так никогда и не смог объяснить ни себе самому, ни кому бы то ни было еще.

Он был членом «Хоспитал-клаб» в Ковент-Гардене, что стоило немалых денег, и от этого членства, пожалуй, ему стоило бы отказаться хотя бы до тех пор, пока у него вновь не будет стабильного дохода. Однако он этого не только не сделал, но и продолжал целыми днями просиживать там, прямо в баре пытаясь писать заказанную ему галереей Уокера детскую книгу, потому что не любил надолго оставаться в одиночестве. Это, кстати, было одной из главных причин его нежелания отказываться от членства в клубе. Пил он немного — лишь для того, чтобы снять излишнее напряжение. И вот однажды, где-то около трех часов дня, его окликнули:

— Гевин?

Он поднял голову и увидел, что на него с улыбкой смотрит стоящий рядом Эдвард Коул, он же пастор Мандерс, он же хозяин дома, куда сбежала Эмми, когда решила Гевина бросить. В присутствии этого человека Гевину всегда становилось не по себе. Он вообще чувствовал себя неловко в обществе геев. Во-первых, по чисто физиологическим причинам, а во-вторых, у него каждый раз возникало неприятное ощущение, что над ним подшучивают, пользуясь при этом неким особым языком, который хоть и звучит похоже на английский, но ему, Гевину, толком не понятен.

— Как поживаешь?

— Что? Ах да, хорошо поживаю. У меня все хорошо, Эдвард. Твое здоровье.

— Эмми говорит, что твое состояние очень ее тревожит.

На следующий день Тони скажет ему: «Черт побери, Гевин, ты же публичная фигура!», хотя куда важнее было то, что публичной фигурой являлась Эмми, и Гевин будет просто вне себя, когда чуть ли не в каждом газетном материале, посвященном его стычке с пастором Мандесом в клубе, его, Гевина, будут называть «бывшим мужем» или «супругом в отставке»…

— Иди ты со своим гребаным сочувствием знаешь куда, — сказал он Эдварду Коулу.

— Боже мой. — Эдвард удивленно приподнял бровь. — Теперь я понимаю, что она имела в виду.

— Нет, уж ты-то точно, черт побери, не имеешь ни малейшего понятия о том, что она имела в виду!

— Знаешь, что я тебе посоветую, — сказал Эдвард, потому что, если кто-то сломал протянутую тобой ветвь оливы, ты, безусловно, имеешь полное право больно пырнуть этого человека ее острым обломком, — побольше налегай не на спиртное, а на чай «Эрл Грей», пока солнце за нок-реей не скрылось.

На газетных снимках будет очень хорошо видно, куда именно угодил кулак Гевина, и это, собственно, станет одной из причин, по которой его все же не стали преследовать в судебном порядке за нанесение тяжких телесных. Впрочем, через несколько месяцев в его жизни возникнут такие обстоятельства, что тюремное заключение станет казаться ему даже более предпочтительным.

А ту ночь Гевину пришлось провести в камере Центрального полицейского участка Уэст-Энда, и лишь на следующий день его выпустили под залог. Он позвонил Тони, еще не до конца понимая, в какую глубокую яму с дерьмом ухитрился угодить; до него дошло это, только когда Тони швырнул ему на колени газету «Дейли мейл». Так что их с Тони отношения — и личные, и деловые — завершились еще до того, как они добрались до Ричмонда. Последние две мили до дома Гевин прошел пешком. И, пока он шел, какой-то мальчик лет девяти-десяти остановил его и попросил сделать с ним селфи. Гевин ни с того ни с сего разъярился и послал мальчишку куда подальше, и тот разревелся от обиды. Лишь после этого Гевин понял, что ребенок ничего не знает о том, что с ним, Гевином, случилось накануне. А отец мальчика возмущенно заметил: «Да что это с вами такое?»

Консультант по финансовым вопросам, разумеется, оказался «занят с другими клиентами», и Гевину предложили подождать, причем в одной из самых маленьких приемных компании «Крейс и Лонер», где какой-то прыщавый юнец, явно мелкая сошка, настырно советовал ему «подтянуть» бюджет, отказаться от кое-каких инвестиций, затем сдать в аренду дом и переехать в небольшую съемную квартиру. Тон у прыщавого юнца был безошибочно узнаваемым, с тем же успехом он мог прямо сказать: «Мы более не испытываем особого желания видеть вас в числе наших клиентов».

Мартин вышел из больницы с металлическими штифтами в бедре. Ходил он теперь очень медленно и только с ходунками, которыми обязан был пользоваться ближайшие несколько недель. Мэдлин считала, что постоянные боли и прием анальгетиков так сильно на него подействовали, что он стал выглядеть непривычно инертным и неадекватно воспринимал окружающую действительность. Однако вскоре дозу лекарств значительно снизили, да и ходить Мартин начал сам, без ходунков, но особых изменений в его мировосприятии не произошло, и Мэдлин стало ясно: травма оказалась не только физической, но и душевной, и теперь самоуверенность Мартина и железная хватка, помогавшая ему держать «в тонусе» и себя, и всю семью, и окружающих, остались в прошлом, ибо поддерживались исключительно за счет некоего пролонгированного усилия воли, демонстрировать которую у него больше нет ни сил, ни желания.

А Дэвид у себя дома, в Дареме, надел на голову полиэтиленовый пакет и затянул его поплотнее, собрав края на затылке, точно конский хвост. Он был уверен, что если сумеет подавить безусловный рефлекс и не позволит себе дышать ни ртом, ни носом, то ему, возможно, удастся проникнуть в царство великого покоя. Но, как только он начинал терять сознание, его пальцы сами собой разжимались, пакет раскрывался, и он снова начинал дышать. Подобные манипуляции Дэвид проделывал довольно часто. И каждый раз представлял, как родители найдут его мертвым на полу спальни. Или какой-нибудь человек, гуляющий с собакой, обнаружит его тело на ближайшем пустыре, когда после тщетных недельных поисков оно уже все распухнет и начнет разлагаться. А иногда он думал о том, что после таких экспериментов можно навсегда превратиться в безмозглый овощ. Подобные мысли действовали на него успокаивающе, хотя и по-разному.

В течение трех месяцев Гевин большую часть времени был постоянно пьян; нет, разум он не терял, не шатался и не спотыкался на каждом шагу, но уже за завтраком выпивал стаканчик виски и потом весь день продолжал умеренно, но непрерывно прикладываться к бутылке — каким-то иным способом удержать мир хотя бы на расстоянии двух-трех шагов от себя ему не удавалось.

Когда его исключили из «Хоспитал-клаб», он, не изменив новой привычке, стал целыми днями просиживать в других, еще менее благотворно влияющих на состояние, питейных заведениях Ковент-Гардена и Сохо, перебираясь на новое место всякий раз, как получал очередной дружеский совет относительно здоровья и благополучия.

Электронную почту он не проверял. На телефонные звонки не отвечал. Впрочем, имейл от Кёрстин из Сиднея он все-таки прочел. Она писала: «Ты забыл о дне рождения Тома. Я тебе напоминала, но ты все-таки забыл. Если я продолжу с тобой переписку, то постоянно буду на тебя злиться, а я устала злиться. Так что, пожалуйста, больше нам не пиши и не звони. У Тома теперь новый отец. Добрый, щедрый и надежный человек. А ты ничего хорошего нашему сыну дать не сможешь».

После этого всю неделю Гевину снился тот незнакомец. Он держал Тома за шкирку, прижимая к виску мальчика дуло обреза, а Гевин все пытался до них добраться, но, как часто бывает во сне, воздух отчего-то становился невероятно плотным и не давал ему к ним подойти, и, пока он боролся с этим непреодолимым препятствием, незнакомец успевал выстрелить, и голова Тома словно взрывалась, превращаясь в облачко мелких кровяных брызг.

В тот раз он сидел в заведении «Мэм-Сааб» на Стукли-стрит и притворялся, будто ест шашлык из курятины. Эту цену приходилось платить за возможность провести несколько часов в благодатном тепле средь гула людских голосов, потихоньку приканчивая очередные четыре бутылки «Кобры». У него, правда, был с собой блокнот с пружинным корешком и большой альбом по архитектуре издательства «Фейдон пресс», но лишь исключительно для того, чтобы выглядеть достойно и чувствовать себя так, словно он и впрямь занят делом.

Появление на его горизонте такой особы, как Эмбер — впрочем, вполне возможно, что звали ее вовсе не Эмбер, — еще месяца три назад пробудило бы в его душе тревогу: эта вызывающая, почти граничащая с болезненной, самоуверенность, этот неряшливый, какой-то потрепанный «гламур», эта нечеткая татуировка в виде ласточки под левым ухом… Однако его застигло врасплох то, что она, однажды усевшись за стол напротив него, заявила: «Сама я скорее поклонница Людвига Мисс ван дер Роэ[30]. Чистые линии, белое пространство. Хочешь быть современным? Так будь им, а не уползай с дороги, пьяный в стельку».

Она не задавала лишних вопросов и не критиковала его. Но когда она говорила: «Жизнь — сука», совершенно точно имея в виду своего отца, умершего, когда ей было пять лет, то так смотрела Гевину прямо в глаза, что он не сомневался: она понимает — ему в последнее время нелегко пришлось. Пожалуй, его должна была бы встревожить эта чересчур быстро и легко возникшая между ними близость, но он чувствовал себя куда более одиноким, чем осмеливался признаться даже себе самому.

Эмбер была студенткой, изучала искусствоведение и архитектуру, но ни тот ни другой факультет так и не закончила. Она подолгу жила в Барселоне, Дублине, Норидже и Копенгагене. У нее имелись права на вождение самолета, она знала, как построить каменную стену, используя сухую кладку, а шведские поэмы, которые она во множестве читала наизусть, звучали для нетренированного уха Гевина вполне убедительно. Она всегда очень быстро перескакивала с одной истории на другую, меняя сюжеты, и, видимо, не очень-то хотела, чтобы рассказанное ею подвергали слишком тщательному анализу, но в ней была бездна природного обаяния, и когда, исчезнув на пару минут в туалете, она возвращалась оттуда, хлюпая носом, и начинала говорить чересчур быстро и нервно, Гевин отнюдь не ощущал превосходства над ней и не испытывал ни малейшего намерения ее прогнать, хотя раньше именно так, скорее всего, и поступил бы.

В общем, они взяли такси и приехали в Ричмонд. Войдя в его дом, она тут же сбросила туфли, сняла носки, расстегнула джинсы и заявила: «А теперь, я полагаю, ты захочешь меня трахнуть». При этом куда-то улетучилась ее прежняя самоуверенность, и она вдруг показалась Гевину на десять лет моложе. Но он никак не мог понять, то ли это тоже часть игры, то ли она просто смирилась с неизбежным, предлагая ему воспользоваться ее телом в обмен на нечто такое, о чем пока не сказала ни слова. Он выпил, пожалуй, несколько больше положенного даже по самой приблизительной оценке, а она стояла перед ним обнаженная, и при худенькой хрупкой фигуре грудь у нее была пышная, аппетитная. Пожалуй, она не так уж сильно отличалась от Эмми или даже Кёрстин — в годы их молодости, конечно, и при том условии, что обеим никогда не приходилось вести столь непростую, а порой и суровую жизнь. На левом бедре у Эмбер виднелся здоровенный синяк.

Короче, Гевин выбрал путь наименьшего сопротивления и тут же, прямо на диване, ее трахнул. Впрочем, это продолжалось самое большее минуту, и презерватив он не надел, и у него даже мысли не возникло о том, чтобы и ей доставить удовольствие. А потом она завернулась в нежно-голубой кашемировый плед, который Гевин подарил Эмми в день рождения, и закурила. У него в доме никто никогда не курил, но он не сказал Эмбер ни слова, и, пожалуй, из всех событий того весьма насыщенного событиями дня именно это послужило точкой отсчета, после которой он окончательно сдался и начал падение.

Он откупорил бутылку красного сухого вина «Шато Пуи-Бланке», затем они посмотрели «Остров проклятых» Скорсезе, при этом практически не разговаривали, и он никак не мог понять, то ли им обоим стыдно, то ли между ними возникла некая особая, не требующая слов связь. Они вели себя словно заговорщики, которым не требуется ни задавать вопросы, ни давать на них ответы.

Однако среди ночи Эмбер вдруг взяла руку Гевина, сунула ее себе между ногами и стала тереться о его пальцы, пока не кончила. Она плакала при этом, так что ему пришлось притвориться, будто он все еще спит, чтобы не спрашивать у нее, в чем дело. Впрочем, вскоре он действительно снова заснул, и ему приснился очень живой и яркий сон: его сынишка играл и весело подпрыгивал в волнах залива Хаф-Мун, а Кёрстин испекла на его седьмой день рождения пирог в виде хищного двуногого ящера велоцераптора, и они вместе читали фантастическую книжку «Осборн и маленький Загазу» и еще «Мы идем охотиться на медведей» Майкла Розена. Впервые за много лет он так много думал о сыне. Вспоминал то «кричальное» соревнование, которое они однажды устроили в Малверн-Хиллз, после чего оба два дня вообще не могли говорить. Гевин считал, что все еще, наверное, спит, и был уверен, что, как только проснется, его вновь охватит прежнее душераздирающее чувство полного одиночества. Но разве можно навсегда остаться внутри сна?

И вдруг он понял, что глаза его открыты, а снизу доносится запах сигаретного дыма и громкая музыка.

Когда Лео прочел в газете о случившемся с Гевином, его охватило чувство, которое обычно именуют shadenfreude[31]. Он все еще винил брата в том, что произошло с Аней на Рождество, — из-за этого ей на какое-то время даже пришлось прервать школьные занятия, поскольку ее мучили головные боли и боли в животе, а также постоянная усталость. Что же касается аргументов, то их у него и Софи было более чем достаточно. И все же Лео попытался выйти с Гевином на связь — исключительно ради того, чтобы успокоить мать, — но ни на свои электронные послания, ни на телефонные звонки ответа так и не получил. Вот тогда он и начал по-настоящему волноваться.

Он связался с Кёрстин, с Эмми и с Тони, но узнал лишь, что в последний раз Гевина видели недель семь назад. Теперь Лео встревожился не на шутку; его преследовало жуткое видение: Гевин извивается в петле поставленной на него ловушки, а все стоят вокруг и смотрят на это, самодовольно усмехаясь, уверенные, что он получил по заслугам. Вообще-то, конечно, Лео следовало бы попросить Сару съездить к Гевину в Лондон — она и жила гораздо ближе, и была более обеспеченной, чем он, Лео, но ему помешало вечное чувство соперничества, хотя он всегда старательно делал вид, что выше подобных «детских счетов». В итоге Лео пошел на немыслимые траты и в первых числах мая предпринял пятичасовую поездку в Лондон, сев на самый ранний субботний поезд.

Когда он снова постучался в дверь дома Гевина, ему никто не ответил, и он решил, что, наверное, еще слишком рано. Просидев на крыльце час и успев прочитать целых четыре главы из «Предатели Господа» Джесси Чайлдз[32], Лео снова постучал. Ответа по-прежнему не было, и он обозлился на себя за то, что оказался столь непредусмотрителен. Ведь его братец мог сейчас находиться где угодно, например на Бали, даже не подумав известить об этом родных. Лео прогулялся пешком до Кью-Гарденс[33] и обратно, размышляя о бесчисленных обидах и оскорблениях, как затаенных, так и высказанных вслух, которые отравили все его детство, проведенное как бы в тени Гевина, «золотого мальчика». Он вспоминал шерстяное пальтишко, которое ему пришлось донашивать после брата, и день, когда Гевин вытолкнул его из домика на дереве, и полки, которые отец своими руками смастерил исключительно для Гевина, хотя они в итоге и оказались слишком хлипкими и не годились для книг и игрушек. Вернувшись к дому Гевина, Лео в третий раз постучал и, не дождавшись ответа, решил, что больше стучать не будет. Перебравшись через колючую, предназначенную для защиты от воров, зеленую изгородь, он заглянул в боковое окошко. Ему казалось — он даже отчасти на это надеялся, — что сейчас он увидит если не тело мертвого брата, то по крайней мере жуткую грязь и запустение. Но вместо этого он увидел неизвестную женщину, которая смотрела прямо на него. Ей было, наверное, около тридцати, на ней была футболка с надписью «Столкновение», явно слишком для нее просторная; она что-то пила из ярко-зеленой кружки и курила сигарету. Волосы у нее были светлые, но какие-то грязноватые, и всю ее окутывала некая зыбкая аура, как человека, попавшего в автомобильную аварию. В общем, она принадлежала к тому типу людей, каких Лео видел только в фильмах и телерепортажах. На его внезапное появление за окном она никак не отреагировала, хотя вроде бы и продолжала смотреть прямо на него. И только тут Лео догадался, что смотрит она не на него, а на свое собственное отражение в оконном стекле. Он медленно попятился и на обратном пути к железнодорожной станции все уговаривал себя, что его брат, по всей видимости, потерпел окончательный крах, но в то же время он никак не мог подавить предательскую мыслишку о том, что Гевин, возможно, просто воплощает сейчас в жизнь некую сексуальную фантазию. Подобные поступки никогда не станут уделом самого Лео, куда менее смелого и предприимчивого из двух братьев.

Гевин встал с постели и направился вниз, в гостиную, с твердым намерением сказать Эмбер, что она должна уйти, но так и не смог заставить себя это сделать. Хотя музыка его раздражала, и ему был противен запах сигаретного дыма, и он отлично понимал, что появление в его жизни этой особы лишь ускорит его падение навстречу некой, пока еще неясной катастрофе, но одного присутствия Эмбер в его в доме было достаточно, чтобы он чувствовал себя почти комфортно или, во всяком случае, гораздо лучше, чем в пустом доме, где с угрожающей скоростью росла груда нераспечатанных писем и без конца звонил телефон. Звонил и умолкал, звонил и умолкал. И где находились те самые фотографии в рамках, которые он давно спрятал в ящик буфета.

Они оба уходили и приходили когда хотели, и через пару дней Гевин обнаружил, что у Эмбер уже имеется собственный набор ключей от его дома, хотя он не помнил, чтобы она спрашивала у него на это разрешение. Но теперь он вообще плохо помнил недавние события — его память все сильней окутывал туман опьянения, сменявшийся туманом похмелья, а он, по-прежнему тщетно надеясь разогнать этот туман с помощью болеутоляющих таблеток и силы воли, без конца давал себе обещания бросить пить, но обещания эти, конечно же, не выполнял.

Эмбер прожила у него примерно неделю, когда однажды, вернувшись в полдень домой из универсама «Теско», Гевин увидел ее на кухне с каким-то мускулистым, но довольно худым мужчиной в спортивном костюме. Они ожесточенно о чем-то спорили. Гевин, отчетливо чувствуя и запах пота незнакомца, и запах его дезодоранта, который был явно не в силах победить первый «аромат», строго спросил:

— Что вы делаете в моем доме?

— Мы с Эмбер беседуем, — ответил незнакомец, даже не обернувшись.

— Эмбер?..

— Мне очень жаль, Гевин, — тут же откликнулась она.

— Да ни фига ей не жаль! — засмеялся мужчина. — Ведь тебе, черт побери, никогда не бывает жаль, верно, детка?

Гевин сказал себе, что должен защитить честь Эмбер, но на самом деле гнев, вызванный этой ситуацией, не имел, пожалуй, никакой конкретной цели и был всеобъемлющим. Собственно, основным желанием Гевина было искоренить чувство стыда, которое он испытывал, позволив всему этому с ним случиться.

Он был крупным мужчиной и все еще достаточно сильным, хотя последние три месяца почти не занимался своим здоровьем, но и противник у него оказался не промах — он хоть и был меньше Гевина ростом, зато явно не раз участвовал в драках. Они ненадолго сцепились, затем оба споткнулись о кресло, упали на него, и оно под их тяжестью развалилось на куски. Незнакомец, извернувшись, ухитрился боднуть Гевина снизу и сломал ему нос. Боль была так сильна, что Гевин на мгновение ослабил хватку, и противник вывернулся, вскочил, изо всех сил дал ему пинка под зад и, схватив в охапку Эмбер, поспешил убраться из дома. Гевина дальнейшая судьба Эмбер абсолютно не интересовала, ему было все равно, что с ней будет. Его даже сломанный нос и разбитая физиономия не особенно заботили. Больше всего его страшило то, что в доме он теперь останется совершенно один.

Он обратился в местное отделение «Скорой помощи» и был огорчен и одновременно обрадован тем, что там его никто не узнал. Домой он вернулся лишь часов через пять с повязкой на носу и обнаружил, что украдены его айфон, бумажник, который он забыл на столике в холле, телевизор, музыкальный центр, ноутбук и паспорт. Он тут же позвонил в банк, чтобы заблокировать карту, но оказалось, что его текущий счет уже успел уменьшиться на три тысячи фунтов. Затем Гевин позвонил слесарю, чтобы сменить замки, но тут же отменил вызов, вспомнив, что ему абсолютно нечем расплатиться. Выпив полбутылки виски, он лег на диван и потерял сознание; очнулся он примерно через час, мордой в собственной блевотине.

На следующий день Гевин отправился в банк, поскольку ему необходимы были наличные. Его терзало чудовищное похмелье, пол-лица было скрыто повязкой, никаких документов у него не имелось, и доказать, что это именно он, ему не удалось — подвела еще и слабая выдержка. В общем, он поспешил уйти до приезда полиции и, вернувшись домой, обнаружил, что замки в двери уже сменили — но сделал это совсем другой слесарь, вызванный судебными приставами, предъявившими на дом свои права. Под дверь был подсунут конверт в целлофане с письмом, в котором объяснялось, каким образом Гевин может вернуть имущество. Он попытался разбить переднее окно, швырнув в него синий мусорный бачок, но оконный проем был слишком узким, а отдельные стеклянные панели слишком малы, так что высадить окно ему не удалось, только стекло разлетелось вдребезги. К тому же крышка бачка открылась, и к ногам Гевина посыпался мусор и всевозможные бутылки, причем одни разбились, а другие просто измочили ему брюки остатками вина и пива.

На депозитном счету у Гевина имелось пять с половиной тысяч фунтов, а в кармане — всего шесть фунтов сорок три цента. Ему очень хотелось выпить чего-нибудь покрепче, он был голоден, а еще ему нужно было купить хоть что-нибудь болеутоляющее. Но в данный момент он мог себе позволить выполнить только одно из трех желаний. В итоге он купил в аптеке пачку паракодола, но потом снова туда вернулся и был вынужден попросить стакан воды, чтобы проглотить таблетки. Без воды он сделать это не сумел, настолько у него пересохло во рту и в горле. Затем он три часа подряд просидел в библиотеке, читая газету и глядя в пространство.

Возможность выйти на связь с кем-то из тех, кого Гевин последние несколько лет называл своими друзьями, он даже не рассматривал. Для него слово «друг» означало нечто совершенно иное, и он, честно говоря, считал, что если и они относились к нему примерно так же, то с его стороны просить о помощи в данном случае означало навязываться. Более всего его сейчас заботило, чтобы другие не узнали о его нынешнем положении.

Когда библиотека закрылась, он направился в сторону паба «Стар энд Гартер», к парку. Ему было просто необходимо как можно дольше бродить по аллеям, чтобы хоть немного заглушить сосущее чувство голода. «Я не бездомный, — думал он, — просто в настоящий момент у меня нет дома. Я наделал ошибок, но их еще можно исправить». Размышляя так, Гевин упорно расхаживал по дорожкам часов пять подряд, а на ночь забрался подальше, в лесопарк, носящий название «Плантации Изабеллы». Временами он засыпал ненадолго, но почти сразу же просыпался, как от толчка, то из-за того, что ему снова снился тот незнакомец, убитый и волшебным образом воскресший, то из-за вполне реальных живых существ, которые с шуршанием и треском сновали с ним рядом в кустах и в траве.

На следующее утро он снова пришел в банк, но уже в куда более мирном расположении духа. Служащая спросила: «Вы ведь мистер Купер, не так ли?», но, получив отрицательный ответ, почему-то на несколько секунд пришла в страшное возбуждение, потом вдруг сразу успокоилась, и Гевина препроводили в кабинет для личных бесед. Там он долго объяснял какому-то человеку в дешевом костюме, что его квартиру обокрали. Он назвал девичью фамилию своей матери, свой пин-код и три своих последних адреса и в результате вышел из комнаты с конвертом, в котором лежали две тысячи фунтов. Сорвав с лица повязку, он швырнул ее в урну.

Затем Гевин позвонил судебным приставам, и они сообщили, что вернуть собственность он сможет, только заплатив семьдесят фунтов. Выслушав это требование, он мысленно сосчитал до трех и положил трубку.

Он понимал, что если всю следующую неделю ему придется жить в гостинице, то деньги у него быстро кончатся и он снова окажется там, откуда начал. Значит, нужно было разумно распределить имеющиеся средства, чтобы как-то преодолеть период финансовой турбулентности.

В магазине «Милитс» в Эпсоме Гевин купил спальный мешок, дешевую одноместную палатку и водонепроницаемый плащ. Затем в универсаме «Сейнсбери» — в том отделе, где продаются товары по сниженным ценам, — приобрел две упаковки сэндвичей и две пластиковые бутылочки воды, которые впоследствии можно было бы снова использовать. Люди то и дело удивленно на него пялились — то ли из-за сломанного носа, то ли потому, что узнавали. Точно сказать было невозможно, так что, если они пялились слишком долго и откровенно, он тоже начинал на них пялиться. А если и это на них не действовало, попросту посылал их к такой-то матери. В аптеке он приобрел еще упаковку паракодола. Пойти в Бюро консультации граждан ему и в голову не приходило. Искать какой-нибудь дешевый хостел он даже не собирался. Как, впрочем, и бесплатные столовые или «центры временного проживания» — ночлежки. Гевин не желал иметь ничего общего ни с бездомными, ни с теми, кто официально о бездомных заботится.

На вторую ночь он поставил палатку в густых зарослях у озера в самом дальнем краю парка «Пен Пондз», но рано утром его разбудили полицейские, которые, правда, были очень вежливы. Он быстренько свернул палатку и сделал вид, что направляется в сторону ворот Робин Гуда, а потом нырнул в небольшую, но густую рощицу, где полицейские его видеть не могли. Но на следующую ночь, уже под утро, они его снова разбудили и были уже не столь вежливы.

И Гевин двинулся вверх по течению реки — мимо острова Иил-Пай, мимо Хэмлендз, Кингстона и Хэмптон-Корта. На острове Дезборо он перелез через ограду и поставил палатку неподалеку от водопроводной станции. А следующую ночь провел под Чертси-бридж и добрых два часа любовался тем, как мощный летний ливень бороздит поверхность Темзы. Остались позади Лейлем и Стейнс. Пройдя под трассой М25, Гевин оказался за пределами Лондона. Над ним с аэродрома Хитроу один за другим взлетали самолеты и растворялись в небесной вышине. Рейзбери, Виндзор…

Дни стояли теплые и длинные, народу на тропе, тянущейся вдоль берега, попадалось довольно много, так что ставить палатку приходилось лишь после наступления темноты, а уже на рассвете сниматься с места. Однажды Гевин заночевал в маленькой рощице возле шоссе А332. А в другой раз — в лесу неподалеку от Кливдена.

Август еще не кончился, но какой теперь день, Гевин не знал. Примерно год назад в это время он нырял с аквалангом на Мальдивах, отдыхая там вместе с Эмми; он плавал под водой вместе с огромными мантами и чернохвостыми барракудами; тогда он вообще вел такую жизнь, которая теперь казалась ему вымыслом, а люди, которые вместе с ним в этой жизни участвовали, представлялись столь же лощеными и пустыми, как персонажи телевизионных рекламных роликов.

Гевина очень смущал собственный неприглядный внешний вид — грязная одежда, запах давно не мытого тела, — но чем более грязным и оборванным он становился, тем меньше внимания привлекал, и это приносило некоторое облегчение. Большую часть дня он практически ничем не занимался — просто сидел на берегу реки или неторопливо прогуливался. Он раньше почти не замечал того мира, который не является миром людей. В Кембридже он, правда, целых два семестра занимался греблей и много времени проводил на реке, но воспринимал ее как некий фон. А теперь он замечал то ласку, то нутрию, а то с удовольствием наблюдал, как кружат среди тростников синие стрекозы, крылья которых переливались на солнце всеми цветами радуги. А однажды увидел блестящую черную черепаху с красными глазами, сидевшую на мокром камне. Больше всего Гевин любил смотреть на реку ранним утром, когда вода была гладкой, как зеркало, и на ней в полосках тающего тумана спали целые флотилии гусей и уток.

Август сменился сентябрем. Наступала осень. Паракодол, раньше позволявший Гевину спать до четырех утра, теперь почти не действовал, а увеличивать дозу он не решался, опасаясь повредить печень и почки.

Как-то раз он разговорился с незнакомцем, уже поставившим свою потрепанную палатку в том леске, где и сам Гевин предполагал остановиться на ночлег. Оказалось, что раньше Терри был и библиотекарем, и поваром, и садовником. А сейчас он читал потрепанную книгу Примо Леви «Периодическая система»[34].

Они обсудили судьбу речных раков, которых поймал Терри и собирался готовить на ужин. Потом переключились на Корнелиуса Дреббеля, который на глазах у Якова I в 1621 году проплыл на подводной лодке десять миль от Вестминстера до Гринвича. Гевин спросил у Терри, почему тот ведет полную лишений жизнь, ночуя в палатке, и Терри признался, что за ним охотятся секретные службы, поскольку он знает, кто является настоящим отцом принца Гарри. Он даже слезу пустил, а потом долго за это извинялся. «Я давно в бегах, — сообщил он, — и мне все трудней сохранять бодрость духа и хорошее настроение». Гевин пожелал ему удачи, а сам предпочел продолжить путь и устроиться на ночлег в другом месте.

Вскоре он заметил, что в волосах у него завелись какие-то маленькие насекомые, а правое плечо и вся верхняя часть руки покрыты сыпью. Он предположил, что это, возможно, чесотка. Кроме того, он постоянно страдал от какой-то не слишком сильной простуды.

В Пангборне он обнаружил, что сотрудники кооперативного магазина под конец рабочего дня выбрасывают продукты с просроченной датой в большой бак на задах магазина.

А однажды утром Гевин увидел, как по мосту идет какой-то мальчик, и ему показалось, что это Том. Да нет, он был уверен, что это Том! Торопясь изо всех сил, он стал подниматься по крутому обрывистому берегу, с огромным трудом продрался сквозь зеленую изгородь, выбрался на дорогу, но… никого там не обнаружил. Он и потом несколько раз видел этого мальчика, но всегда только со спины; лица его он никогда толком разглядеть не мог. Мальчик сразу же исчезал, стоило Гевину начать на него охоту.

На смену сентябрю пришел октябрь. Позади остались Горинг, Маулсфорд, Норт-Сток. Как-то раз Гевин заметил, как по реке мимо проплывает дохлая собака и лапы ее торчат вверх, точно все происходит не на самом деле, а в мультфильме. Еду покупать он совсем перестал, приберегая последние деньги на паракодол. Ему все-таки пришлось сначала удвоить первоначальную дозу, а затем и утроить. Однажды, когда Гевин рылся в мусорных баках на задах магазина «Теско» в Уоллингфорде, его засек охранник и набросился на него с невероятной злобой, толкнул на землю и несколько раз пнул ногой, приговаривая: «Ах ты, ворюга, гниль гребаная!»

Теперь Гевин понимал, что самому лишить себя жизни — это, скорее всего, отнюдь не слабость. Он уже преодолел очень долгий путь. И вокруг была совсем иная страна, и все здесь выглядело по-другому. Так что это лишь вопрос выбора — продолжать жить или прямо здесь и завершить свое существование. Ответ пока был для него не очевиден. Набить камнями карманы и броситься в реку — что ж, возможно, это вполне достойный выход из столь жалкой ситуации.

Наступил ноябрь. Если светило солнце, то Гевин мог часами лежать на спине и смотреть в небо, на облака, непрерывно движущиеся и меняющие форму, но солнце на небе бывало редко. Гораздо чаще небо скрывали низкие серые тучи. Потом начались дожди и две недели шли почти каждый день, причем довольно сильные. Гевин несколько раз оказывался застигнут врасплох, не сумев вовремя найти убежище, так что его одежда теперь почти постоянно была влажная.

Оксфорд, Эйншем, Баблок-Хайт, Ньюбридж… Теперь люди встречались ему совсем редко. И порой он мечтал превратиться в зверя, чтобы можно было просто охотиться, поедать добычу, спать в норе и не предаваться раздумьям о прошлом и тревогам о будущем.

Денег у него не осталось. И запасы паракодола подошли к концу. Он постоянно испытывал страх, хотя и не смог бы сказать, связано это с прекращением приема препарата с кодеином или с неуклонным ухудшением его физического состояния. Спать по ночам стало слишком холодно, и Гевин старался ненадолго прикорнуть где-нибудь в течение дня. А с наступлением ночи пытался подыскать какую-нибудь стену, привалившись к которой мог некоторое время посидеть, не слишком опасаясь, что на него нападут сзади.

Его постоянно лихорадило — видимо, держалась небольшая температура. Болели суставы, а в голове противно тикало. У него не осталось ни сил, ни смекалки, чтобы отыскивать чистую воду для питья, и он пил прямо из реки. В итоге у него как-то ночью начались сильные боли в животе, а за ними последовал длительный понос.

Палатки он лишился. И даже вспомнить не мог, как это произошло. Возможно, ее украли. Но он понятия не имел, кто это сделал. И левый глаз у него теперь совсем ничего не видел.

Утопиться Гевин не мог. Он понимал, что как живое существо, имеющее душу, он до последнего будет бороться со смертью, стараясь не погибнуть, и выберется из воды через сотню метров ниже по течению, после чего будет чувствовать себя совсем больным и насквозь продрогшим. В конце концов Гевин развернулся и снова взял курс на Оксфорд. Вскоре он вышел на затопленный водой луг, на противоположном краю которого всего несколько дней назад видел поезд, шедший на север.

Дойдя до женского монастыря в Годстоу, Гевин повернул в сторону от реки, прошел через деревню и лишь после этого вернулся на тот луг. Там мирно паслись коровы и косматые лошади. Оказалось, что железнодорожные пути отгорожены от пастбища высокой металлической оградой, но перебраться через нее у него уже не было сил, и он просто пошел вдоль ограды на юг, пока она не кончилась, сменившись густыми кустами. Продравшись сквозь довольно-таки колючие заросли и высоченную траву, он наткнулся на старый деревянный забор, через который с легкостью перелез.

Выбравшись на железнодорожную насыпь, Гевин уселся, скрытый небольшими деревцами, выросшими рядом с путями. Мимо прошел поезд, а через десять минут второй, в противоположном направлении. Гевин сидел и думал об отце. И о Томе. Оба казались ему очень далекими. Потом прошел третий поезд.

Еще когда он шел к железной дороге через луг, ему пришло в голову, что у него, к сожалению, нет ни глотка алкоголя, ни пары таблеток паракодола, чтобы он придал себе храбрости. Впрочем, теперь Гевин не ощущал в этом особой потребности. С каждым проходящим мимо поездом он словно все больше лишался покоя, ему все сильнее хотелось встать и приблизиться к той невидимой двери, находившейся от него всего в каких-то десяти метрах, пройдя через которую он наконец окажется там, где нет ни боли, ни проблем, где ни о чем не нужно будет задумываться и ничего не нужно будет решать.

Гевин подождал, пока мимо пройдут еще три поезда. И вот, когда седьмой по счету поезд оказался примерно в двухстах метрах от него, он быстро встал на ноги и спустился по невысокой насыпи на рельсы, уложенные поверх гравиевой подушки. Перешагнув через рельс, он уселся посредине пути, крепко упершись ногами в толстую черную шпалу, и немного наклонился вперед, упершись руками в колени, чтобы поезд сразу вдребезги разнес ему голову и уж точно не осталось ни малейшего шанса на то, что его отбросит в сторону и он все-таки останется жив, хотя и будет сильно покалечен.

Оставалось метров сто пятьдесят. Машинист отчаянно сигналил, послышался скрежет металла о металл. Еще сто метров, и через несколько секунд все будет кончено…

Краем глаза Гевин успел заметить среди крошечных деревьев, где до этого сидел, какое-то движение. Неужели это снова Том? Нет, ни смотреть туда, ни оборачиваться нельзя! И Гевин заставил себя упереться взглядом в грязный щебень между пальцами ног. Поезд уже не просто гудел, он визжал. Двадцать метров… Десять…

Чья-то рука схватила Гевина за плечо и грубо отшвырнула в сторону. Он подумал, что это поезд его туда отбросил. В голове у него словно гром грохотал — били по наковальне тяжелые металлические молоты, и все это сопровождалось яркими вспышками. Странно, мелькнула у него мысль, почему я все еще способен думать? Но оказалось, что он способен не только думать, но и чувствовать собственные руки и ноги. Значит, он никак не может быть мертвым? Гром в голове вдруг затих. Гевин открыл глаза и увидел небо. Лицо ему лизала собака. Черный ретривер. Над ним стоял какой-то человек и смотрел на него.

— Давайте скорей руку, — сказал этот человек, — а то сейчас прибудет полиция. Нам лучше побыстрей отсюда убраться.

Гевин был слишком потрясен, чтобы возражать. Сейчас он мог только повиноваться. Незнакомец оказался удивительно сильным. Он одним рывком поставил Гевина на ноги, и они куда-то пошли. У Гевина страшно кружилась голова, и он все старался взять себя в руки и двигаться самостоятельно, но, сделав шага три, почувствовал, что колени подгибаются и он падает ничком, не найдя в себе сил даже для того, чтобы защитить руками лицо от удара о гравий. А потом он потерял сознание.

Комната была теплой, чистой, не загроможденной вещами — этакий куб с тремя белыми стенами, белым потолком и огромным окном, занимавшим бо́льшую часть четвертой стены; за окном виднелась цепочка деревьев на фоне абсолютно безликого белесого неба. У Гевина даже мелькнула мысль, уж не лаборатория ли это, куда тебя возвращают для подведения итогов эксперимента, который именуется твоей жизнью? Слабо чувствовались те запахи, которые он помнил с детства, — лавандового кондиционера для стирки и антисептика.

Как ни странно, его левый глаз вновь обрел способность видеть! Пока, правда, не очень четко, но цвета и очертания предметов уже вполне различал. А вот его руки выглядели так, словно принадлежали человеку чуть ли не преклонного возраста. Их явно тщательно отмыли, но под ногтями еще виднелась въевшаяся грязь, как и в глубоких трещинах на коже. Запястья покрывала сыпь, точнее сухие красные струпья, которые, видимо, были и выше, но там их скрывали рукава зеленой хлопковой пижамы. Гевин вдруг вспомнил, что дома у него теперь нет и что он пытался покончить с собой. Он почувствовал, как на глаза навернулись слезы, но, пожалуй, не смог бы с уверенностью сказать — были это слезы облегчения или досады, что ему так и не удалось совершить задуманное.

Он повернулся на бок и осторожно спустил с кровати ноги, коснувшись ступнями голого деревянного пола, натертого воском. Тело его онемело от долгой неподвижности и слушалось плохо. Он понятия не имел, сколько времени провалялся здесь без сознания. Похоже, несколько дней. Гевин медленно встал и, с трудом переставляя ноги, подошел к окну. Он думал, что вместо деревьев, верхушки которых он видел с кровати, перед ним появятся крыши с каминными и вентиляционными трубами, но оказалось, что за окном расстилается самое настоящее поле, явно принадлежащее ферме. Такие фермы он помнил с детства: слева — густой дубовый и березовый лес, справа — пашня, начинающаяся от каменной ограды и уходящая вдаль, вздымаясь волнами, точно море на японских гравюрах, а дальше — опушка леса, холм, тоже поросший лесом, и вдалеке — шпиль церкви. Старомодный уют, вызывающий почти забытое ощущение клаустрофобии. Именно неброская красота, что задевала в глубине его души таинственные струны и заставляла их петь.

Гевин отвернулся от окна и увидел в противоположной стене белую дверь. Интересно, а что там, за дверью? Но никаких проблем ему больше не хотелось. Он и так уже истратил последние силы, подойдя к окну. Потому он снова лег на кровать, закрыл глаза и погрузился в темное забытье.

Когда Гевин вновь очнулся, возле него на простом стуле из светлого дерева сидела женщина, и он вспомнил, что, когда в прошлый раз просыпался, ни женщины, ни стула там не было. Скорее всего, сегодняшний день еще не кончился, просто он проспал несколько часов, и уже скоро вечер. А может, это вчера он вставал и подходил к окну? Каштановые волосы женщины были коротко и красиво подстрижены. Она была в джинсах и кремовом шерстяном пончо. А ноги босые. Гевин вроде бы и узнавал ее, и в то же время был совершенно уверен, что они никогда раньше не встречались. В груди у него всколыхнулась паника. А что, если он здесь уже долгие годы? Что, если он уже сотни раз с ней встречался и сразу же об этом забывал?

Женщина, видимо, сидела возле него уже давно, но, казалось, не испытывала никакого дискомфорта. Она молчала, и Гевин тоже молчал, опасаясь, что хрупкий мыльный пузырь покоя и благополучия лопнет и он вновь окажется на берегу реки. Женщина еще немного помолчала, потом взглянула на него и сказала: «Ты бы встал и хоть что-нибудь съел». И лишь тогда Гевин понял, что ноющая боль в животе — это терзающий его голод. Женщина решительно направилась к двери и, повернувшись к нему, прибавила: «Дорогу наверняка и сам найдешь», — а потом вышла, но дверь оставила открытой.

И за этой дверью Гевин увидел лес, яркий свет, белую краску на стене и часть еще одного, тоже очень большого окна, за которым также виднелись деревья. А еще он почувствовал запах древесного дыма, как от открытого огня. Ему казалось, что если он покинет эту комнату, то ему придется иметь дело с такими вещами, на которые у него попросту нет сил. Однако обидеть хозяев, кем бы они ни оказались, он боялся. Потому Гевин все же встал и направился к двери, но почти сразу был вынужден остановиться и минутку помедлить, ухватившись за дверной косяк, чтобы перевести дыхание и утишить бешено бьющееся сердце.

Его комната оказалась одной из семи на втором этаже дома, и все они выходили на веранду, которая с трех сторон опоясывала аккуратный залитый светом внутренний дворик. Гевин наклонился над перилами и увидел, что прямо под ним — центральная часть дома, видимо гостиная, с тремя низкими диванами и камином, в котором еще горели поленья. А напротив него была высоченная, в два этажа, стеклянная стена, как бы разделенная на большие квадраты, и открывавшийся за ней вид на продолговатую лужайку и небольшое озеро, окруженное деревьями, выглядел как кадр из видеофильма. Такого красивого дома Гевину, пожалуй, никогда не доводилось видеть; о таком доме он мечтал в юности, когда жил с родителями, чей дом в Рукери был во всех отношениях полной противоположностью этому. В родительском доме были низкие потолки, толстые стены и множество темных углов, и там буквально каждая поверхность была чем-нибудь «украшена», а из каждой щели торчала какая-нибудь «старинная» вещь.

Гевин очень медленно спустился по пологой лестнице с деревянными ступенями, с удовольствием ступая босыми ногами по их теплой поверхности. Из атриума, как ему теперь стало ясно, можно было пройти прямо в просторную кухню-столовую — одна часть побольше, вторая поменьше, но обе залиты светом. Та женщина стояла у плиты и ложкой накладывала овсяную кашу из маленькой черной кастрюльки в фаянсовую мисочку.

— Садись. — Снова та же фамильярность и то же расслабляющее ощущение, что она уже не раз кормила его на этой кухне, что это некий ритуал, который они не впервые отправляют вместе, ведь раньше Гевин и представить не мог, что согласится есть овсянку, а сейчас, стоило женщине поставить перед ним миску, он понял, что именно овсянки ему больше всего и хочется. Усевшись за стол, он принялся за еду, а она спросила: — Кофе?

Гевин молча кивнул. Говорить ему не хотелось. Ему казалось, что он участвует в игре, правил которой не понимает, но чувствовал, что ставки в ней могут быть очень и очень высоки.

Засвистел закипевший чайник, и женщина, выключив плиту, налила кипяток в кофейник. Над головой у нее поднялся столб пара, когда она опустила фильтр с кофе в стеклянный кувшин и поставила кувшин на стол. Прежде чем тоже сесть за стол напротив Гевина, она бережно и аккуратно двумя пальцами приподняла рукав его пижамы и осмотрела сыпь у него на запястье. Затем с удовлетворением кивнула как бы самой себе, вытащила из кармана маленький бело-голубой тюбик геля перметрин и подала ему.

— Я уже смазала твои руки, но тебе, пожалуй, еще пару раз придется этим воспользоваться.

— Спасибо. — Голос его звучал так хрипло, что ему пришлось откашляться и повторить: — Спасибо большое.

— Ешь.

Овсянка оказалась действительно вкусной, в ней было куда больше молока, чем воды. Кофе тоже был отличный. Гевин медленно насыщался, разглядывая почти абстрактный пейзаж на стене справа от него. Пожалуй, пейзаж был создан в сороковые или пятидесятые годы прошлого века и представлял собой этакое лоскутное одеяло из зеленых, синих и серых плоскостей, а грубые черные линии на переднем плане вполне могли быть деревьями или людьми. Гевин был убежден, что раньше где-то видел эту картину (как и эту женщину, впрочем), но никак не мог вспомнить, где именно. Женщина взяла книгу и углубилась в чтение. Название на обложке Гевин не разглядел, а текст, похоже, был на иностранном языке, но с помощью одного здорового глаза ему не удалось толком разобрать, на каком именно.

Он доел овсянку, допил кофе и принялся изучать столешницу, сделанную из цельного куска дуба. Он с наслаждением водил рукой, ощущая шероховатость отполированных песком древесных волокон поверхности и время от времени озираясь. Ему никогда не доводилось жить в таком доме — здесь приятно было просто посидеть, наслаждаясь геометрией внутреннего пространства. Интересно, а если бы он навсегда остался здесь, померкло бы это ощущение или нет? Перестал бы он замечать очарование этой комнаты, как обычно происходит, когда видишь одно и то же помещение каждый день?

Гевин заметил, что женщина перестала читать и смотрит на него. У него возникло ощущение, будто прямо сейчас что-то случится, и действительно, свет за окном странно померк, словно наступило солнечное затмение. Он обернулся и увидел, что пошел снег. В доме было так тепло, и хлопчатобумажная пижама Гевина была такая уютная, что он совсем забыл, какое сейчас время года.

Женщина, похоже, догадалась, о чем он думает. А может, она просто была чрезвычайно проницательна, поскольку подсказала ему:

— Канун Рождества.

И в эту минуту в комнату вошел тот незнакомец.

Правда, сперва Гевин его не узнал. Бороды его больше не было, а голова была чисто выбрита. На нем был отличный, явно сшитый на заказ, темно-серый костюм, рыжевато-коричневые грубые ботинки и белая рубашка без галстука с расстегнутым воротом. Вместе с ним, мягко ступая мохнатыми лапами, вошел тот самый черный ретривер, которого Гевин видел тогда на железнодорожных путях, но вспомнил он об этом только сейчас. Гевин смотрел на мужчину и собаку, поражаясь, насколько они не соответствуют и этому дому, и окружающему пейзажу. Он вдруг вспомнил, что в школе у них был только один темнокожий мальчик — индиец Раджниш. Все остальные были белые. И в той деревне, где живут его родители, тоже все были белые.

Незнакомец сел, налил себе чашку кофе и сказал:

— Ну что ж, тебе здорово повезло. Удачливый ты.

И лишь когда незнакомец заговорил, Гевин вспомнил акцент, который ему и его близким в тот раз никак не удалось ни с какой страной соотнести. А что касалось его собственной удачливости, то в нее он, пожалуй, в данный момент совершенно не верил. Не раз за минувшие двенадцать месяцев Гевин вспоминал обещание, которое незнакомец дал им на прощанье и которое всем им тогда показалось пустым, но теперь он начал понимать: вероятнее всего, именно эти слова незнакомца и были тем самым стержнем, вокруг которого вращались события этого безумного года.

— Теперь ты меня застрелишь? — спросил Гевин и с удивлением понял, что голос его звучит абсолютно беспомощно, как у ребенка.

Незнакомец, казалось, задумался; может, действительно обдумывал слова Гевина, а может, просто притворялся. Потом он вдруг улыбнулся и сказал:

— По-моему, ты уже и так достаточно настрадался. — Снег за окном теперь валил вовсю, и крупные белые хлопья красиво выделялись на фоне зеленых деревьев, а снежинки, падавшие возле окон дома, были словно окрашены розовато-персиковым отблеском горящего в очаге огня и светом светильников, зажженных в комнатах. — Хотя полученный урок всегда легко забыть, если нет постоянного напоминания о нем. — Говоря это, незнакомец машинально почесывал за ухом собаку, сидевшую у его ног.

«Ну да, — думал Гевин, — я ведь выстрелил этому человеку прямо в грудь». Ему очень хотелось попросить у незнакомца прощения, но он понимал, что любые извинения теперь наверняка будут выглядеть оскорбительно жалкими. Возможно, именно это незнакомец и имел в виду.

— Пожалуй, не следует позволять тебе просто так забыть столь печальный опыт, ведь на твою долю выпали нелегкие испытания, — сказал незнакомец и, чуть наклонившись над столом, взял Гевина за оба запястья. Он не сжимал их, но держал крепко, и чувствовалось, насколько он силен. Выражение лица у него при этом было такое спокойное и доброе, какое бывает у отца, которому приходится крепко держать своего ребенка во время весьма болезненной медицинской процедуры, совершенно необходимой для его же благополучия.

Женщина встала, обошла кругом стойку, за которой готовила завтрак, и полезла в ящик буфета, где явно было слишком мало места, чтобы там уместился обрез, и Гевин решил, что сейчас она достанет большой кухонный нож. Однако, когда она вернулась к столу, в руках у нее оказались довольно мощные кусачки для металла, белое полотенце и аптечка первой помощи. Гевин попытался вырваться, но незнакомец его рук не выпустил, хотя, казалось, никаких усилий для этого не прилагал. Затем, глядя Гевину прямо в глаза, он сказал:

— Это должно произойти. И ты еще будешь мне за это благодарен.

Полотенце и аптечку женщина положила на стол и взяла в руки кусачки. Этот старый и довольно грязный инструмент явно выделялся на фоне прочих предметов в этом доме; поверхность кусачек в результате многолетнего использования была покрыта зазубринами и щербинами; в местах соединения отдельных частей и в трещинах виднелась черная смазка.

— Указательный палец на твоей правой руке, — кратко пояснил незнакомец.

И Гевин, понимая, что ничего поделать не сможет, покорно поджал остальные пальцы, стараясь покрепче втиснуть их в ладонь, а указательный поднял вверх, точно Иоанн Креститель на полотне эпохи Возрождения, и закрыл глаза. Он чувствовал холодную тяжесть металла, когда женщина пристраивала челюсти кусачек между косточкой на тыльной стороне ладони и первым суставом пальца, и понял, что сами по себе эти челюсти не острые, и все должно произойти исключительно за счет силы давления, когда она заставит челюсти кусачек сомкнуться.

— Я постараюсь сделать все как можно быстрее, — сказала она, и Гевин, не открывая глаз, понял, что она устраивается поудобнее и даже слегка раскачивается из стороны в сторону, как делают игроки в гольф, готовясь нанести удар клюшкой.

Затем она сделала резкий глубокий вдох и с силой сжала ручки кусачек. Их мощные челюсти легко прорезали кожу, но замерли, наткнувшись на кость. Видимо, задача оказалась труднее, чем ей казалось. Она слегка сменила позу, покрепче уперлась ногами в пол, а руки сместила к самым краям рукояток, чтобы увеличить давление. На сей раз она, похоже, вложила в действие всю свою силу, потому что раздался характерный хруст — металл дробил кость. Этот хруст показался Гевину удивительно громким, словно ему ломали не палец, а бедренную кость, и он открыл глаза.

Его отрубленный палец лежал на полотенчике, а из культи ручьем лилась кровь. Секунды две он не чувствовал боли, но потом боль его буквально ошеломила. Ничего подобного он в жизни не испытывал. Его просто тошнило от боли. Незнакомец, отпустив наконец левую руку Гевина, взял отрубленный палец и бросил собаке; та поймала его на лету и отбежала в уголок под заснеженное окошко.

Женщина, достав из аптечки бинт, умело, крест-накрест, перебинтовала изуродованную окровавленную руку Гевина и крепко завязала концы. Теперь в кровь Гевина так и хлынули эндорфины, и острая боль сменилась головокружением и новым приступом тошноты; все покачивалось у него перед глазами. А женщина сменила повязку: она сложила из марли мягкую подушечку, аккуратно приложила ее к тому месту, где прежде был палец и откуда лилась кровь. Она прикрепила подушечку пластырем к ладони Гевина, затем снова хорошенько перебинтовала руку и точно так же завязала концы бинта. Мужчина взял уже испачканное полотенце для рук, тщательно стер со стола капли крови, а само полотенце швырнул в мусорный бачок. Женщина убрала бинт и пластырь в аптечку и вместе с кусачками сунула в ящик буфета. Затем она подошла к Гевину и протянула ему на ладони две таблетки, в другой руке она держала маленькую чашечку кофе.

— Это парацетамол, — сказала она. — К сожалению, ничего лучше мы предложить не можем.

Гевин сунул таблетки в рот и запил их кофе.

— А теперь, — сказал мужчина, — нам пора уходить.

Гевин решил, что речь идет об их уходе, о том, что они уйдут и оставят его в этом прекрасном доме одного; но они и не думали вставать, и тут до него дошло, что незнакомец имел в виду его, Гевина.

— Куда же я пойду? — растерянно спросил он.

— Вставай. Уже и так поздно.

Они подали ему те самые ботинки, которые он носил все последние семь месяцев. И то самое пальто, которое он столько же времени почти не снимал. И ботинки, и пальто вычищены не были и пахли просто отвратительно. «Странно, — удивился Гевин, — как я раньше не замечал такого жуткого запаха? Наверное, просто притерпелся».

Его вывели из дома через парадную дверь и усадили на заднее сиденье черного «БМВ». Снегопад все продолжался, и теперь густой снег валил прямо-таки стеной. Боль в искалеченной руке опять начинала терзать Гевина, и он не сразу обратил внимание на то, что женщина в машину не села. Незнакомец занял место за рулем, и автомобиль уже отъехал от дома, когда Гевин осознал, что женщина с ними не едет, и почувствовал себя виноватым: ведь он с ней так и не попрощался, и теперь они, возможно, никогда не увидятся. Несмотря на то что она с ним сделала, ему вдруг стало ужасно грустно.

Понять, куда именно они едут, было совершенно невозможно. За ветровым стеклом в круговерти снежных хлопьев был виден лишь все расширявшийся световой туннель, да сбоку время от времени мелькали освещенные окна домов; иногда впереди возникал яркий свет встречных фар, но затем автомобиль вновь окутывала тьма, на фоне которой плясали в лучах дальнего света бесчисленные снежинки. Похоже, они миновали какое-то селение, потом еще одно, но Гевин уже почти ни на что внимания не обращал. Его вселенная была теперь ограничена пределами автомобильного салона. Эндорфины в кровь больше не поступали, видимо, запас их окончательно иссяк, а боль в изуродованной руке была столь оглушительна, что Гевин с трудом сдерживался, когда машина подпрыгивала и виляла из стороны в сторону на ухабистой проселочной дороге. Он старался держать руку в максимально удобном и щадящем положении, но все же не выдержал и заплакал. Раньше ему никогда не доводилось плакать от боли.

Ему было так плохо, что он оказался не в силах понять, сколько времени они провели в пути. Может, полчаса, а может, часа два или три. Наконец они все же остановились, и Гевин решил, что сейчас увидит ту самую железнодорожную насыпь, где его нашел незнакомец, но перед ним была улица, по обе стороны которой светились окна домов.

Незнакомец выключил двигатель, вылез из машины, обошел ее кругом и открыл заднюю дверцу.

— Ну вот мы и на месте.

Гевин вытер мокрые глаза тыльной стороной ладони и выбрался наружу. Ему было мучительно холодно. На земле лежал слой снега в три или четыре дюйма глубиной. Гевин удивился, что им удалось преодолеть весь путь на приличной скорости и без каких бы то ни было сложностей.

Незнакомец захлопнул у него за спиной дверцу автомобиля и приказал:

— Следуй за мной.

Видимо, отчасти из-за терзавшей его боли, а отчасти из-за кромешной тьмы и слепящего снега Гевин не сразу понял, где находится, пока не увидел знакомые ворота поместья Рукери. Он тут же испытал острое желание развернуться и уйти прочь. Ему не хотелось видеть никого из членов своей семьи. И еще меньше хотелось рассказывать им, что он пережил за минувший год. Впрочем, вполне возможно, они давным-давно считали его мертвым, подумал он и тут же понял, что развернуться и пойти прочь не сможет. Ему также стало ясно, что вернуться в машину незнакомец ему ни в коем случае не позволит, а если он в таком состоянии окажется под открытым небом, то этой ночи ему не пережить, если он немедленно не попросит кого-нибудь о помощи.

— Смотри, — велел ему незнакомец.

И он увидел, что они стоят на лужайке, а перед ними ярко освещенные французские окна, и шторы на них не задернуты. Наверное, подумал Гевин, родители свой дом продали, потому что он увидел за окном какого-то старика, передвигавшегося с помощью ходунков и явно направлявшегося туда, где у них раньше была столовая. Гевин невольно сделал пару шагов в сторону дома, и ужасная мысль вдруг пришла ему в голову: а что, если он пробыл у незнакомца и его жены какое-то невероятное количество лет, подобно герою одной волшебной сказки, и его родители давно уже мертвы? Но старик преспокойно уселся за стол лицом к окну, и Гевин понял, что смотрит на родного отца. Только с отцом явно что-то произошло; то ли на него так подействовал перелом бедра, который случился почти год назад, то ли что-то еще более серьезное. Гевину казалось, что отец за эти месяцы как бы усох, уменьшился раза в два и постарел лет на двадцать.

Он сделал еще шаг по направлению к дому и увидел, что теперь во главе стола сидит его мать — на том самом месте, которое всегда занимал отец. По одну сторону от нее сидел Лео, а по другую — Сара, которая выглядела какой-то непривычно покорной. Рядом с Сарой Гевин увидел девочку-подростка, тоненькую, гибкую, темноволосую, и догадался, что это, должно быть, Элли. В последний раз он видел ее два года назад. Софи и Аня тоже сидели за столом и о чем-то оживленно беседовали, а вот Дэвида что-то не было. Да и места за столом для него, похоже, не предусмотрели.

Снег продолжал идти, и снежная пелена мешала Гевину разглядеть, кто еще сидел за столом в их доме; холод и снег отвлекали его, напоминая, как сильно он замерз, какая мучительная боль в руке с отрубленным пальцем терзает его. Он обернулся к незнакомцу и с удивлением понял, что тот исчез, оставив его одного. Потом Гевин опустил глаза и увидел, что повязка у него на руке насквозь пропиталась кровью; красные капли крови падали на снег к его ногам, и он осознал, что ему нужно как можно скорее показаться врачу. А еще ему нужно в тепло. И помощь ему нужна, причем самая разнообразная…

Гевин снова повернулся лицом к родительскому дому. Очередной порыв ветра чуть не сбил его с ног, и он, глубоко вздохнув, шагнул на знакомую вымощенную плиткой дорожку, с обеих сторон окаймленную пышными кустами в горшках. В доме тут же вспыхнул яркий сигнальный свет, предупреждая о вторжении непрошеного гостя, и Гевин, подойдя к окну, дважды в него постучался. Все как один члены его семьи тут же повернулись и посмотрели на него.

Револьвер

Дэниел стоял между двумя высокими кирпичными стенами на узкой тропе, ведущей от жилых домов к игровой площадке. Это место называлось Воронка. В ветреные дни воздух со свистом как бы засасывало в этот узкий проход, а затем вихрем возносило вверх по спирали, и этот вихрь, кружа над прямоугольной площадкой, которую все называли лужайкой, расположенной между четырьмя домами, отрывал от земли все, что не было прибито. В общем, «Волшебник из страны Оз» в разноцветных бетонных декорациях. Над тропой и лужайкой в такие дни летало и выстиранное белье, и всевозможный мусор, и тучи пыли. Даже взрослых мужчин этот вихрь не раз сбивал с ног. А некоторое время назад была очень популярна история о чьем-то унесенном ветром коте.

Но тем утром никакого ветра не было. Его не было вот уже несколько дней, и стояла такая чудовищная влажная духота, что все время хотелось распахнуть окошко и вдохнуть хоть немного свежего воздуха, и только в этот момент ты понимал, что и так на улице. Уже и август подходил к концу, и целая неделя минула с тех пор, как Дэниел вместе с родителями вернулся из Магалуфа, где они отдыхали и где он научился плавать на спине и был ужален медузой. До начала школьных занятий оставалась еще неделя, и десятилетнему Дэниелу было ужасно скучно. Дома его старшая сестра и младший брат играли в учительницу и ученика. Элен было двенадцать лет, а Полу — семь. Элен что-то писала на доске разноцветными мелками — мелки у нее были восьми цветов, — а когда Пол ее не слушался, больно шлепала его по ноге. Мать Дэниела сидела за обеденным столом и складывала огромный пазл с видом Венеции, ожидая, пока нагреется бак с водой для еженедельной стирки.

Перед носом у Дэниела, то появляясь, то исчезая, мелькали белые носки какой-то девочки, качавшейся на качелях. На дворе стоял 1972 год — пик популярности хитов «Rocket Man»[35] и «Silver Machine»[36]. Дэниел не помнил другого дня, когда ему было бы так же скучно. Он ловко отогнал от лица назойливую осу и услышал, как где-то громко хлопнула дверца автомобиля, а потом, решительно шагнув в густой полумрак лестничного проема, стал подниматься к дверям квартиры Шона.

В жизни Дэниела будет еще три поистине экстраординарных события. Однажды он со своим восьмилетним сыном будет сидеть в сумерках на террасе арендованного дома близ Каора, и они увидят, как в амбар на противоположном конце долины попадет молния и он мгновенно вспыхнет. Им обоим покажется, что эта молния — трескучая белая вспышка света — словно вырвалась из-под земли, а не упала с небес.

Следующий невероятный случай произойдет во время встречи Дэниела с директором фабрики, находившейся близ Страуда и изготовлявшей на заказ различные металлические изделия. Три мастерские этой фабрики были как бы встроены в высокую железнодорожную насыпь. И вот во время встречи Дэниела с директором сквозь крышу мастерской провалится корова, и окажется, что это вовсе не так смешно, как можно было бы представить.

А утром в день пятидесятилетия Дэниела ему позвонит мать и скажет, что ей непременно нужно с ним увидеться. Она будет говорить абсолютно спокойно, но никак своего желания не объяснит, и Дэниел тут же сядет в машину и погонит в Лестер, несмотря на то что во второй половине дня был запланирован торжественный прием по случаю его юбилея. Однако, прибыв туда, он узнает, что «Скорая помощь» только что увезла ее тело. И лишь на следующий день из разговора с отцом Дэниел поймет: мать звонила ему через час после того, как скончалась в результате инсульта.

Сегодняшнее происшествие будет иным. Оно не просто потрясет Дэниела до глубины души, но и станет одним из поворотных моментов в его жизни — в такие моменты кажется, будто расщепляется само время, и человек, оглянувшись назад, осознает, что, если бы все случилось хоть капельку иначе, он избрал бы совершенно иной путь, а точнее — одну из тех многочисленных призрачных троп, что, случается, промелькнут перед твоим взором и тут же растают в темноте.

Шона он, в общем-то, своим другом не считал, но они часто играли вместе, поскольку учились в одном классе. Но семья Шона проживала на самом верхнем этаже многоэтажки под названием «Садовая башня», а семья Дэниела — в отдельном двухквартирном доме. Мать Дэниела считала, что на него плохо влияет и сам Шон, и его семейство; но мать также вечно твердила, что он испортит глаза, если будет сидеть так близко от телевизора, что он заболеет и умрет, если будет купаться в канале, и так далее. Самому Дэниелу очень нравилось большое семейство Шона; нравилась их откровенность, открытость, непредсказуемость, нравились фарфоровые гончие, стоявшие по обе стороны газовой плиты; нравился зеленый «БМВ» мистера Кобба, который он любовно полировал по утрам в субботу, заботливо замазывая каждую царапинку специальным карандашом «Ти-кат». Старший брат Шона, Дилан, работал штукатуром и плотником, а в квартире у них имелся балкон, выходивший на окружную дорогу, и оттуда был виден лес, и автостоянка, и радиомачта в Баргейве, и этот вид вызывал у Дэниела куда большее восхищение, чем все то, что он видел из иллюминатора самолета, летевшего от Лутона до Пальмы. И потом, у них на балконе никаких стекол не было, и если пониже наклониться над перилами, глядя вниз, то все тело охватывала пронзительная дрожь, а колени начинали дрожать.

Выходя из лифта, Дэниел столкнулся с матерью Шона, которая собиралась куда-то уходить. Подобное положение дел тоже вызывало у Дэниела зависть, потому что его мать, отправляясь, например, по магазинам, всегда заставляла их троих — его, Пола и Элен — тащиться вместе с ней. Постарайся, чтобы Шон не вляпался в очередную историю, сказала миссис Кобб, ласково взъерошила Дэниелу волосы и нырнула в кабину лифта. И прежде чем серебристые дверцы лифта закрылись за ней, он успел заметить, как она сунула в рот сигарету и закурила.

А за стеклянной узорчатой панелью входной двери тут же возник неясный силуэт Шона, дверь резко распахнулась, и Шон завопил: А что у меня есть! Счас покажу!

Что?

Шон почему-то потащил Дэниела в комнату Дилана, на ходу потребовав: Только никому не проговорись! Это секрет!

Дэниел никогда здесь раньше не бывал. Дилан очень четко дал мальчишкам понять, что запрещает им заходить в его комнату, а он, как известно, спокойно выжимал 180 фунтов из положения лежа. Так что Дэниел весьма осторожно перенес ногу с постланного в прихожей линолеума цвета авокадо на красный мохнатый ковер обители Дилана. Там пахло сигаретами и лосьоном после бритья «Брут». Отчего-то эта комната казалась Дэниелу похожей на комнату покойника из какого-то фильма, и каждый предмет в ней был отягощен неким особым смыслом. Постеры с физиономиями комиков из группы «Монти Пайтон» и портретом главного героя фильма «Французский связной», а также плакат с надписью «Джимми Дойл круче всех!». Под разобранный мотоциклетный цилиндр была подложена свернутая в несколько раз «Дейли экспресс», но машинное масло буквально пропитало газетную бумагу, сделав ее прозрачной, как воск. На прикроватном столике стоял переносной проигрыватель с откинутой крышкой из красного кожзаменителя, а внутри виднелась забытая пластинка, и пластиковое удилище звукоснимателя застыло точно над центром наклейки с надписью «Machine Head. Thick as a Brick. Ziggy Stardust»[37].

Обещай, что никому не скажешь, — снова потребовал Шон.

Обещаю.

Потому что это очень серьезно.

Я же сказал.

Шон потянул на себя сосновую ручку гардероба, и хлипкая дверца, несмотря на магнитную защелку, слегка хрустнула и отворилась. Поднявшись на цыпочки, Шон снял с верхней полки светло-синюю обувную коробку и бережно опустил ее на кровать, застланную одеялом цвета хаки. Потом осторожно приподнял крышку, и внутри оказался револьвер, завернутый в белую папиросную бумагу, оставшуюся, видимо, от некогда купленных новых туфель. Шон вынул револьвер из шуршащего бумажного гнезда, и Дэниел с удивлением понял, что он совсем не такой уж тяжелый. Металл цвета голубиного крыла выглядел немного потертым. Сбоку виднелись слова — «Ремингтон Рэнд». По обе стороны рукояти имелись изогнутые выступы, шоколадно-коричневые и чешуйчатые, как змеиная шкура, чтобы оружие удобней лежало в руке.

Шон поднял револьвер, вытянув руку перед собой, и стал медленно поворачиваться, целясь Дэниелу в лицо. Бах, — тихо сказал он, — бах.

Отец Дэниела работал в местном плавательном бассейне — иногда в качестве спасателя, но чаще ресепшиониста. Дэниел всегда гордился тем, что его отца знают все вокруг, но сейчас был, пожалуй, несколько смущен подобной известностью. Мать Дэниела неполный день трудилась секретарем в совете графства. Отец любил читать детективы, а мать — складывать сложные пазлы. Когда ей приходилось освобождать обеденный стол для очередной трапезы, она бережно переносила недосложенный пазл, зажав его между двумя листами фанеры. Как-то раз, уже будучи взрослым, Дэниел попытается описать своих родителей друзьям и знакомым, но так и не сумеет найти нужные слова. Его родители всегда стремились быть как все, быть самыми обычными, незаметными, ни в коем случае не производить слишком много шума и не занимать слишком много места. Они не любили споры и почти не интересовались окружающим миром. И хотя взрослому Дэниелу, регулярно посещавшему родителей, частенько становилось в их обществе скучно, он все же никогда не назвал бы их скучными, потому что искренне завидовал их редкостной способности получать истинное наслаждение от самых простых удовольствий и был безмерно им благодарен за полное отсутствие склонности к эксцентрическим и весьма дорогостоящим развлечениям, которым предавались многие стареющие пенсионеры, родители его друзей.

Мальчики прошли через гостиную, и Шон, повернув ключ в балконной двери, сдвинул в сторону широкую стеклянную створку. Один шаг — и они оказались на воле, сразу погрузившись в волны уличной жары и транспортного гула. Над городом висела легкая коричневатая дымка смога; казалось, небо давно следовало хорошенько промыть. Дэниел чувствовал, как по спине стекают щекотные струйки пота.

Шон прицелился сначала в «вольво», затем — в «альфа-ромео» и заявил, что они могли бы сейчас запросто кого-нибудь застрелить и никто никогда не догадался бы, кто это сделал. Но Дэниел возразил, что следователи по отверстию в ветровом стекле автомобиля и по входному отверстию от пули в теле водителя легко смогут определить, откуда был произведен выстрел. Элементарно, дорогой Ватсон, — насмешливо сказал Шон и предложил: — А давай пойдем в лес.

А револьвер заряжен? — спросил Дэниел.

Конечно, заряжен, — сказал Шон.

Лес высился стеной по ту сторону окружной дороги, он занимал полоску ничейной земли между собственностью города и собственностью деревни. Люди обычно парковали автомобили на площадке для пикников по ту сторону холма, возле Пеннингтона, и гуляли там с собаками в роще среди дубов, ясеней и рябин; а вот спускаться на эту, северную, сторону холма у гуляющих обычно желания не возникало, ибо там постоянно слышался рев идущего в обоих направлениях транспорта и повсюду валялись использованные шприцы, смятые консервные банки и пустые бутылки.

Мальчики ждали на заросшей травой обочине, и теплые волны вонючего воздуха от проносящихся мимо грузовиков обдавали их с ног до головы, впитываясь в одежду. Давай! — крикнул наконец Шон, и они рысью перебежали через разделительную полосу, перепрыгнули через шершавый барьер в форме буквы S, минутку постояли на полоске лысого газона, а затем бегом пересекли и вторую половину шоссе, снова оказавшись на песчаной обочине, где скопилась уже целая гряда обломков старой мебели и черных мешков с мусором, разорванных крысами и лисицами. На жарком солнце в мешках активно размножались всевозможные микробы и бактерии, так что вонь от них исходила сногсшибательная. Шон и Дэниел с некоторым трудом отперли скрипучую калитку, за которой начиналась старая дорога с глубокими колеями. Револьвер был спрятан в желтую сумку «Гола», висевшую у Шона на плече.

Они миновали склад металлолома, где высились груды ржавых железяк. Затем осторожно прошли мимо дома многочисленных Робертов Хейлсов, возле которого стояла платформа для перевозки лошадей. У платформы были спущены шины. А рядом на телеграфном столбе висел привязанный веревкой прожектор. Роберт Хейлс, Роберт Хейлс и Роберт Хейлс: все они — дед, отец и сын — носили одно имя и жили под одной крышей. Самый младший из Робертов Хейлсов учился в одной школе с Шоном и Дэниелом, только на два класса старше. От него всегда исходил сладковатый запах пота, чем-то похожий на запах печенья. Кости младшего Роберта Хейлса казались слишком крупными, словно с трудом умещались под кожей. Он часто приносил в школу всяких мелких животных в жестянке из-под печенья. То жука-оленя, то мышку, то птичку-крапивника. А один раз он принес ужа, и Донни Фарр сразу этого ужа сцапал и долго гонялся с ним по площадке для игр за другими детьми, а потом ему это надоело, и он размозжил ужу голову о столб футбольных ворот. Роберт жутко разозлился; пинком свалил Донни на землю, схватил за левую руку и стал отгибать его пальцы назад, пока два пальца не сломались.

Сейчас занавески на окнах дома, где жил Роберт, были задернуты, и поблизости не было видно их красного грузовичка, так что мальчики двинулись дальше, к месту, где тропа, сужаясь, сворачивала в лес. Тропу пересекали полосы пыльного солнечного света, в котором кружились пылинки. Казалось, кто-то аккуратно уложил эти солнечные полосы под одинаковым углом, как шпалы. Время от времени слышалось пенье черного дрозда. Пустой пакет из-под свиной нарезки был втоптан в пыльную землю, потрескавшуюся от жары. К счастью, любители портера и легкого пива не обладали достаточным запасом жизненных сил, чтобы забраться глубоко в лес, и уже минут через десять Дэниел заметил, что количество мусора значительно уменьшилось. Вообще-то, если бы не вонь выхлопных газов, можно было бы вообразить, что неумолчный гул, явственно доносившийся со всех сторон, — это вовсе не рев машин на окружной дороге, а, скажем, шум сильного ливня, обрушившегося в глубо-о-окий овраг где-то слева от них…

Мальчики довольно быстро отыскали поляну, где еще сохранились останки шалаша, который они соорудили в начале лета. Тогда они, закончив строить шалаш, забрались в него, с наслаждением выпили бутылку «Бейбишама»[38] и выкурили шесть ментоловых сигарет, а потом обоих ужасно тошнило. Они осмотрели поляну и решили, что это вполне подходящее местечко. Шон сразу нашел бревно, которое можно было использовать в качестве стойки, как в тире, а Дэниела отправил на поиски мишеней. Дэниел перелез через ограду, отмечавшую границу ничейной территории, и стал рыться в колючих кустах. Вскоре он отыскал две пустые бутылки из-под пива, помятую пластмассовую канистру из-под машинного масла и грязного плюшевого медвежонка с оторванными передними лапами. В зарослях было невыносимо жарко; Дэниел совсем ошалел и все старался представить, как хорошо было бы стоять на лужайке возле своего дома и, зажав большим пальцем конец садового шланга, брызгаться холодной водой, радуясь появлению множества маленьких радуг. Принесенные мишени он разложил по всей длине бревна на равном расстоянии друг от друга, но из головы у него не шел ребенок, которому когда-то принадлежал несчастный плюшевый медведь. В душе он даже пожалел, что принес этого медвежонка сюда, на расстрел, но вслух, разумеется, не сказал ни слова.

Шон поднял револьвер, для большей устойчивости расставил ноги пошире, и Дэниел заметил, как расплющился кончик указательного пальца Шона, которым тот потихоньку жал на спусковой крючок. Вокруг стояла глубокая, почти как в церкви, тишина. Даже трафик на окружной реветь перестал. Черный дрозд тоже умолк. И теперь Дэниел слышал только стук собственного сердца.

Сам выстрел он, похоже, пропустил — отреагировал, только когда птицы с разноголосым шумом бросились врассыпную, а Шона отбросило назад и швырнуло на землю. Казалось, на него напало какое-то большое животное и ударило прямо в солнечное сплетение. А мишени — канистра из-под машинного масла, пустые бутылки и медвежонок — так и остались на месте.

О господи! — пробормотал Шон, поднимаясь с земли. О господи! От восторга он даже начал приплясывать. Никогда в жизни ему не доводилось заниматься чем-то столь же увлекательным. О господи!

Над головой у них пролетел военный самолет. Дэниел испытывал одновременно и разочарование, и облегчение от того, что сделать второй выстрел Шон ему не предложил, явно намереваясь снова выстрелить сам. Глубоко, чуть театрально вздыхая, Шон нервно обхватил себя руками, краем футболки вытер пот со лба и снова поднял револьвер. На этот раз звук выстрела показался Дэниелу настолько громким, что у него перехватило дыхание. Он не сомневался, что этот выстрел услышали очень многие.

Что это вы делаете? — Это был младший из Робертов Хейлсов, и Шон с Дэниелом так и подскочили от неожиданности.

Впрочем, Шон быстро взял себя в руки и ответил вопросом на вопрос: А ты как думаешь?

Вы что, настоящий револьвер раздобыли? Несмотря на жару, Роберт был одет в поношенную оранжевую куртку с капюшоном.

Ну да.

Дадите и мне разок из него пульнуть?

Счас! — Шон явно не имел такого желания.

Дайте стрельнуть-то, — снова попросил Роберт и шагнул вперед. Было заметно, что он выше Шона на добрых шесть дюймов.

И в точности как тогда, в комнате Дилана, Шон поднял руку с револьвером и неторопливо направил дуло прямо Роберту в лицо. Это означало: ни за что.

Дэниел чувствовал, что Шон и впрямь может убить Роберта. И эта возможность страшно его возбуждала, ведь тогда он стал бы настоящим свидетелем преступления. И все уважали бы его за это и сочувствовали, что он пережил такое.

Роберт стоял не шевелясь. Секунд пять, а может, и десять. Как в вестерне «Хороший, плохой, злой». Дэниел не мог понять, боится Роберт или ему совсем не страшно. Но потом Роберт сказал: Ничего, я тебя еще прикончу. Однако прозвучало это зловеще, не так, как во время игры, когда ребята обещают друг другу: Ну, держись, счас я тебя убью! И не так, как говорят: Схожу-ка я в магазин. В общем, Роберт пообещал прикончить Шона и тут же, не оглядываясь, пошел прочь. А Шон все продолжал в него целиться, пока его спина не скрылась в гуще леса. Да и потом они с Дэниелом еще долго прислушивались, не хрустнет ли ветка, не зашуршат ли сухие листья под кроссовками Роберта. Ух ты, черт! Руку совсем свело! — прошипел Шон и наконец опустил револьвер. Потом вдруг подошел к плюшевому медвежонку и ткнул дулом револьвера ему в лоб. И Дэниел вдруг подумал, до чего они сейчас похожи — этот медвежонок и Роберт; особенно их взгляд — абсолютно равнодушный, устремленный прямо перед собой. Но тратить еще один патрон Шон явно не собирался и лишь раздраженно воскликнул: Вот ведь дерьмо какое! И Дэниел его понимал: неожиданное появление Роберта Хейлса словно заставило их спуститься с небес на землю, испортив все приключение. Шон швырнул револьвер в сумку, сказал Дэниелу: Пошли. И они двинулись через лес в обратном направлении, выбрав, правда, более длинную тропу, петлей огибавшую холм и выныривавшую из леса лишь на дальнем конце склада металлолома.

Таким образом, им удалось обогнуть дом Роберта и пройти довольно далеко от него. Но тащиться по этой тропе было еще менее приятно — слепни, вонь, жара, к тому же Дэниел нечаянно угодил левой ногой в собачье дерьмо, а как следует отчистить рифленую подошву не сумел.

У Элен, сестры Дэниела, была родовая травма: она чуть не задохнулась из-за того, что пуповина обвилась вокруг ее шейки в тот момент, когда она уже почти родилась — ее головка уже показалась на свет, — и некоторое время Элен была полностью лишена доступа кислорода. Дэниелу об этом не рассказывали, пока ему не исполнилось шестнадцать. Но он всегда знал, что в глазах Элен горит некий странный огонек, который иногда словно чуточку затухает, но потом разгорается снова. А еще он знал, что у сестры вечные затруднения с числами — она, например, не могла толком пересчитать предметы или ответить на вопрос «который час?».

В шестнадцать лет Элен бросит школу, не получив аттестата и не приобретя никакой специальности, и будет жить дома, устроившись на работу — сначала на большой мебельный склад, а затем в овощной магазин. Она будет без конца менять врачей и получать все более действенные лекарства. Постепенно мелкие недостатки ее поведения станут практически незаметны. Ее, правда, по-прежнему легко будет смутить, но она превратится в такую хорошенькую, пухленькую, светловолосую девушку, что люди станут инстинктивно к ней тянуться. С Гарри она познакомится в ночном клубе. К удивлению Дэниела, жених Элен окажется взрослым тридцатипятилетним мужчиной, довольно полным, зато имеющим собственный особняк и фирму такси — в общем, он считался в их маленьком мирке большим человеком. Элен и Гарри поженятся, и Дэниел далеко не сразу поймет, что история его сестры имела поистине счастливый конец.

Коротко прозвучавшее странное шипение было не громче шелеста потревоженной листвы. Что это было? Арбалет? Катапульта? Затем последовал второй выстрел. Это точно было какое-то древнее оружие. И, как ни странно, Дэниел готов был поклясться, что увидел его еще до того, как услышал шипение, и до того, как Шон крикнул, что в него попали. Чуть выше локтя у него на коже появилась ярко-розовая полоса, и он сердито крикнул кому-то: Ублюдок! И погрозил кулаком.

Они присели на корточки и довольно долго сидели так, поскольку сердца у обоих буквально выпрыгивали из груди. Шон, вывернув руку, осматривал рану. Собственно, там даже крови не было — просто очень яркий рубец, как если бы Шон случайно задел локтем край раскаленной сковороды. Роберт, должно быть, притаился чуть дальше, у подножия холма. Отверстие в ветровом стекле… Входное отверстие от пули в теле водителя… Все это слова, и теперь Дэниел ничего не мог сказать о том, где прячется их противник. Да он просто голову над землей приподнять боялся. Лучше всего было бы, думал он, поскорей отсюда удрать, только бежать следовало как можно быстрее, петляя между деревьями, чтобы Роберту труднее было целиться в две мечущиеся по лесу мишени. Но Шон, снова вытащив из сумки револьвер, вдруг заявил: Сейчас я до этого сукина сына доберусь!

Не глупи, — посоветовал Дэниел.

А что, у тебя есть идея получше?

Снова что-то прошипело, щелкнуло, стукнуло, и мальчики дружно пригнулись к самой земле. Пару секунд на лице Шона явственно читался испуг, но вскоре он снова взял себя в руки и принялся командовать: Ну хорошо! Тогда поступим так. И, нырнув в колючие заросли, он стал ловко по-пластунски пробираться туда, где виднелся просвет.

Дэниел последовал за ним только потому, что ни в коем случае не хотел оставаться один. Шон упорно полз вперед, не выпуская из рук револьвер, и Дэниел только и думал о том, что сейчас его приятель запросто может нечаянно нажать на спусковой крючок. К потной коже липла шелуха каких-то осыпавшихся на землю зерен, сухие листья, завитки отодранной коры. Порой мальчикам лишь с трудом удавалось протиснуться между кривыми, переплетенными друг с другом стволами. Впрочем, в этих местах они родились и выросли на таких вот заросших шиповником тропинках. Дэниел попытался представить, что они — герои какого-то фильма, но у него ничего не получилось.

Собственно, ползли они теперь как бы в обратную сторону, все больше удаляясь от склада металлолома, и в итоге оказались на задах дома Роберта, в саду. А ведь Роберту в этом лесу знаком каждый дюйм… Дэниел, подумав об этом, вздрогнул и тут же оцарапал щеку о колючий шип терна. Было так больно, что он крепко зажмурился, пережидая боль и изо всех сил стараясь сдержать крик. Коснувшись грязными пальцами лица, он увидел на них кровь.

Через некоторое время они оказались под большим деревом, под низко нависающими густыми ветвями которого как раз хватало места, чтобы лежать пластом. В таком убежище мог, например, отсыпаться после ночной охоты какой-нибудь зверь. Невероятно, но где-то вдали отчетливо слышалось звяканье тележки мороженщика.

Четвертого выстрела из неведомого оружия не последовало.

И что мы теперь будем делать? — спросил Дэниел.

Ждать будем, — буркнул Шон.

А чего ждать-то?

Пока не стемнеет.

Дэниел взглянул на часы. Ровно в шесть его мать позвонит в квартиру Шона, а в семь она позвонит уже в полицию. Он перекатился на спину и смежил веки, чтобы свет, падающий сквозь густую листву, стал как мерцание пересекающихся белых, желтых и лимонно-зеленых кругов. Запах собачьего дерьма, которым он испачкал подошвы кроссовок, то наплывал, то исчезал. Дэниел никак не мог понять: это безопасное убежище или западня? Ему было очень легко представить, как Роберт потихоньку подкрадывается и смотрит на них сверху сквозь нависающие ветви. Да уж, сейчас они прямо как рыбки в бочонке. И Дэниел вдруг вспомнил, как Донни плакал, когда Роберт с хрустом сломал ему пальцы.

Минут через двадцать напряжение начало спадать. Возможно, именно на это Роберт и рассчитывал — сперва напугать их до полусмерти, а потом преспокойно отправиться домой и вдоволь посмеяться, сидя перед телевизором. Они провели в своем убежище уже минут сорок, и Дэниел вспомнил, что ничего не пил с самого утра, когда завтракал. К тому же у него разболелась голова, а в уголках пересохших губ образовались противные липкие комки. Посовещавшись, они решили, что надо вылезти и сразу броситься бежать. Хотя им уже почти не верилось, что Роберт может до сих пор их поджидать. И все же бегство от возможной опасности смогло бы, наверное, вернуть то приятное возбуждение, которое они рассчитывали получить от приключения, а также — отчасти — восстановить достоинство, по которому был нанесен серьезный удар.

И как раз в этот момент они услышали шаги. Опять треснула ветка, затем вновь стало тихо, и опять раздался треск. Кто-то явно пробирался сквозь заросли, очень стараясь не шуметь. Сердце Дэниела билось с угрожающей скоростью, и каждый удар словно завинчивал в основание черепа крепкий шуруп. Шон снова взял в руки револьвер и, перевернувшись на живот, приподнялся, опираясь локтями о влажную землю. Еще раз треснула ветка, и Дэниел живо представил Роберта в роли туземного охотника. Колчан со стрелами, набедренная повязка, вложенная в лук стрела, и два согнутых пальца уже натягивают тетиву. Потрескиванье веток и шаги теперь слышались правее. Либо Роберт не мог понять, где они прячутся, либо специально их обходил, выбирая наиболее удобное направление для удара. Ну, давай же! — словно сам себе пробормотал Шон, медленно поворачиваясь и стараясь, чтобы дуло револьвера было постоянно направлено в ту сторону, откуда доносятся шаги. Давай!

Дэниелу очень хотелось, чтобы все произошло как можно скорее. Он не был уверен, что сможет выдержать достаточно долго, и опасался, что вскочит и закричит: Я здесь! — как часто делал маленький Пол, когда они играли в прятки. Затем снова все затихло. Не было слышно ни шагов, ни треска ломающихся под ногами веток. В воздухе спокойно плясала мошкара. Из оврага доносился негромкий гул резвого ручья. Однако теперь уже и Шон, пожалуй, выглядел по-настоящему испуганным.

Вдруг позади снова треснула ветка, и оба мальчика, тут же перевернувшись на спину, увидели прямо перед собой темный силуэт, на мгновение заслонивший слепящее солнце. Шон выстрелил, и выстрел прозвучал так близко от Дэниела, что он на несколько минут совершенно оглох; в ушах у него раздавалось лишь какое-то шипение, как в уличных проводах во время дождя.

Он сразу понял, что это вовсе не Роберт. Но потом кто-то с такой силой ударил его ногой в живот, что перед глазами у него все померкло, боль поглотила все его существо. Когда же ему удалось наконец, снова вздохнуть и выпрямиться, он открыл глаза и увидел склонившееся над ним лицо. Но лицо не человеческое. Это была морда косули, и она показалась Дэниелу на удивление большой. Он попытался отползти немного назад, но колючие ветки держали его крепко. Косуля лежала на боку, и ноги у нее подергивались, словно она куда-то бежала, а из глаз катились слезы. Она тщетно пыталась подняться с земли, и пахло от нее, как в верблюжьем загоне в зоопарке. Влажные черные глаза смотрели на Дэниела; челюсти без конца двигались, и казалось, косуля что-то жует, ее маленький язычок то высовывался, то снова прятался. А ее дыхание со странным бульканьем вырывалось прямо из страшного кровавого пятна на шее. И она все скребла копытами, все дергалась, пытаясь подняться, и смотреть на это было невыносимо, но заставить себя не смотреть Дэниел не мог. А как она на него смотрела! Ему казалось, что это человек, который, как в волшебной сказке, превратился в оленя и теперь из последних сил кричит, зовет на помощь и не может произнести ни слова.

Минуты через две-три косуля стала заметно слабеть, постепенно погружаясь в холодные черные воды, что простираются подо всеми нашими жизнями. Но в раненом животном еще жило отчаянное стремление хоть немного продлить свою жизнь, еще хоть несколько минут видеть свет. С тех самых пор Дэниел, услышав выражение «сражаться за свою жизнь», сразу будет представлять себе именно эту картину.

Шон очнулся первым. Перебросив ногу через тело косули, он сел ей на грудь, приставил револьвер к ее голове и несколько раз выстрелил. Бах… бах… бах… бах… Каждый выстрел заставлял тело косули коротко содрогнуться. Наконец патроны кончились. Несколько секунд стояла полная тишина, затем косуля вздрогнула в пятый раз и застыла. Вот это да… — вымолвил Шон и протяжно вздохнул. Вот это да! — прибавил он с таким видом, словно давным-давно мечтал о чем-то подобном.

Из-под головы косули уже стали выползать щупальца липкой крови. Дэниелу очень хотелось заплакать, но внутри у него словно что-то заклинило или сломалось.

Мы должны побыстрей унести ее отсюда, — сказал Шон.

Куда?

К нам домой.

Зачем?

Чтобы разделать ее и съесть.

Дэниел просто не знал, что на это сказать. В какой-то степени он все еще воспринимал убитую косулю как заколдованного человека. А где-то в глубине души у него шевелилось подозрение, что это был Роберт, необъяснимым образом превратившийся в оленя. Он согнал наглую муху, уже заинтересовавшуюся глазом мертвого животного.

Шон встал и принялся вытаптывать толстыми подошвами кроссовок траву и колючки вокруг тела косули. А потом сказал: Мы можем ее и освежевать.

Но потом он велел Дэниелу сходить к автостоянке, мимо которой они шли, и притащить оттуда тележку, которая валялась возле мешков с мусором. Дэниел пошел с удовольствием — ему очень хотелось хотя бы недолго побыть подальше от Шона и мертвой косули. Когда он проходил мимо склада металлолома и дома Роберта, ему даже хотелось попасться Роберту на глаза, он надеялся, что тот силой поволочет его назад, в предыдущее приключение. Но занавески на окнах дома были по-прежнему задернуты, а сам дом погружен в глубокое молчание. Дэниел, сняв петлю из зеленой веревки, открыл скрипучую калитку и вошел на стоянку. Там стоял чей-то коричневый «мерседес». Водитель внимательно смотрел на мальчика, но его лица за ветровым стеклом Дэниелу было не разглядеть. Он нашел тележку и перевернул ее. Это, собственно, была не тележка, а старая фанерная тачка с корытцем в форме шестигранника и ржавой, сильно погнутой ручкой. Темно-синее полотно, которым прикрывали груз сверху, было порвано в клочья; на двух колесах из трех не оказалось шин. Но Дэниел все же взял тачку и потащился с ней назад, в лес, через скрипучую калитку, которую аккуратно за собой закрыл.

Это, разумеется, игра света. Время вообще состоит сплошь из извилин и изломов. Мгновение — и ты сходишь с тротуара и подносишь зажигалку той самой женщине в красном платье, случайно заметив, что у нее в пальцах зажата нераскуренная сигарета. Ты берешь экзаменационный билет, переворачиваешь его и видишь, что там именно те вопросы, которые ты успел повторить, а может, наоборот — там нет ни одного из повторенных тобой вопросов. Каждое мгновение вылетает пуля, каждое мгновение упускается возможность. И огненный вихрь призрачных жизней уносится прочь во тьму.

Возможно, разница в том, что Дэниел все это заметит; что он станет изображать вещи именно в такой, несвойственной другим, манере; что он всегда будет помнить тот августовский день, когда ему было десять лет, и каждый раз, вспоминая этот день, будет испытывать примерно такое же головокружение, какое испытывает человек, случайно оставшийся невредимым после страшной автокатастрофы. А может, и не совсем невредимым. И в итоге Дэниел поймет, что в тот день часть его души то ли отшелушилась, то ли попросту отвалилась, улетела и теперь существует в некой параллельной вселенной, куда ему самому доступа нет.

Когда мальчики стали перетаскивать и укладывать косулю на тележку, из ее брюха неожиданно стали выходить кишечные газы вместе с дерьмом. И теперь от нее уже пахло гораздо хуже, чем в верблюжьем загоне. Дэниел не сомневался, что тащить тушу косули волоком было бы гораздо проще, но ничего говорить не стал. Немного легче катить проклятую тачку стало, только когда возле склада металлолома тропа понемногу выровнялась, а под вихляющиеся колеса перестали без конца попадать торчащие корни и твердые, как камень, комки земли.

Оказалось, тот тип из «мерседеса» все еще на стоянке; только теперь он сидел, удобно устроившись в тени и прислонившись к капоту своего автомобиля. Казалось, он приготовился с удовольствием посмотреть второй акт спектакля. У него были черные волосы до плеч, дешевый синий костюм и тяжелый золотой браслет. Шон закрыл за ними калитку и аккуратно надел на столбик петлю из зеленой веревки. Черноволосый тип, наблюдая за ними, закурив, проронил: Ну, парни, — и больше не прибавил ни слова, только чуть заметно кивнул. Не улыбнулся, не махнул им рукой. Этот человек потом долгие годы будет сниться Дэниелу, и в каждом сне он будет сидеть точно так же, словно на обочине некоего события, к нему самому отношения не имеющего. Во рту сигарета, на запястье толстый золотой браслет. И эти слова: Ну, парни.

Некоторое время им пришлось постоять на обочине, прежде чем смогли перебежать на ту сторону шоссе. В воздухе сильно пахло горячей пылью и горячим металлом. Дэниел заметил, что многие водители поглядывают на них, отводят глаза и снова смотрят. Три, два, один! — скомандовал Шон. Везти тележку на большой скорости оказалось гораздо труднее: на шоссе она постоянно вихляла и совсем не желала ехать по прямой. Пока они добирались до разделительной полосы, вокруг то и дело слышалось шипение тормозов и сердитые гудки, а какой-то грузовик затормозил в такой опасной близости от них, что вполне мог их и сбить.

Они неловко перевалили тележку с тушей косули через оградительный барьер. Это тоже отняло время, да и разделительная полоса, покрытая желтой травой, оказалась далеко не так широка. Полиция, — сказал Шон, и Дэниел, обернувшись, заметил белый «ровер» с оранжевой полосой, проскользнувший мимо них с включенными фарами и сигнализацией и мигом взлетевший на холм, где явно собирался развернуться и снова поехать вниз, но уже по встречной полосе движения. Таким образом, в лучшем случае у них была одна минута.

Давай! — заорал Шон, и они рванули через проезжую часть. Когда им удалось наконец перевалить через бордюрный камень и вновь оказаться по ту сторону окружной, на знакомой тропе, Дэниел испытал такое огромное облегчение, что у него даже вырвался радостный вопль. Они поволокли тележку в глубь парка, Шон, пыхтя, предупредил: Осторожней, там «кроличий садок», — и они рысью пронеслись мимо детской площадки, где на них уставилось несколько любопытных ребятишек, устроившихся на верхней ступеньке лесенки для лазанья, а потом они нырнули в паутину тропинок и проходов между домами на задах своего квартала. Возле облупленных красных стен тюрьмы мальчики немного помедлили, выжидая, но так и не услышали ни сигнальной сирены, ни скрипа тормозов. В висках у Дэниела болезненно пульсировала кровь. Больше всего ему хотелось сейчас полежать тихонько где-нибудь в темноте.

Изо всех сил подталкивая тележку, они миновали раскалившийся на солнце прямоугольник двора и направились к Садовой башне. Какая-то пожилая дама, увидев их, так и застыла от изумления. Она была в платье из полиэстера с цветочным узором, на голых ногах виднелись вздувшиеся варикозные вены. Шон насмешливо ей поклонился: Добрый день, миссис Дейли.

Двойные двери дома, вообще-то, открывались легко, однако им потребовалась немалая изворотливость, чтобы втащить тяжеленную тележку с тушей косули в лифт, после чего на зеркале, целиком занимавшем боковую стенку, остался довольно большой мазок крови. А Шон еще и обмакнул в кровь палец и большими буквами написал прямо на зеркале на уровне собственной головы: «УБИЙСТВО». Наконец кабинка лифта со стуком остановилась на нужном этаже, прозвучал мелодичный сигнал, и дверцы раздвинулись.

Когда впоследствии Дэниел будет рассказывать эту историю, слушатели окажутся просто не в состоянии понять, почему он сразу же не убежал? Ведь его дружок утащил из дома заряженный револьвер. И он каждый раз будет удивляться тому, как плохо люди помнят собственное детство, как упорно проецируют взрослое «я» на старые, выцветшие фотографии, на свои детские сандалики и маленькие стульчики. Словно выбирать, принимать решения, говорить «нет» легко можно научиться еще в детстве, как учатся завязывать шнурки или ездить на велосипеде. А ведь в течение жизни с тобой может случиться все что угодно. Если повезет, ты получишь образование. Если повезет, тебе не даст по шее парень, который всегда выигрывает в мини-футбол. Если повезет, ты в конце концов окажешься в таком месте, где с полным правом сможешь сказать: Я собираюсь изучать бухгалтерское дело… я бы хотел жить за городом… я хочу всю свою жизнь прожить с тобой.

А дальше все произошло очень быстро. Дверь открылась еще до того, как Шон успел вставить ключ в замочную скважину, и на пороге возник Дилан в грязном джинсовом комбинезоне и с телефоном, прижатым к уху. Он спокойно сказал кому-то по телефону: Отмени это, Майк. Я тебе позже перезвоню. Потом он положил трубку и, схватив Шона за волосы, рывком втащил в прихожую. Тот, поскользнувшись на линолеуме, налетел на телефонный столик, перевернул его и грохнулся на пол. А Дилан поставил ногу ему на грудь, сорвал с него сумку, так что лопнул ремешок, рывком ее раскрыл, вытащил револьвер, проверил барабан, вернул его в прежнее положение тыльной стороной руки и швырнул револьвер к себе на кровать через распахнутую дверь своей комнаты. Шон неловко сел и попытался отползти подальше, но Дилан успел схватить его за ворот футболки и рывком поставить на ноги, плотно прижав к стене. Дэниел так и замер, не шевелясь. Он очень надеялся, что если будет стоять абсолютно неподвижно, то Дилан, может быть, его не заметит. Дилан с размаху врезал Шону по физиономии и выпустил, тот грохнулся на пол, затем перевернулся, сел, скрючившись, и заревел. Дэниел заметил, что возле плинтуса валяется окровавленный зуб. Но на младшего брата Дилан больше даже не глянул; он повернулся, подошел к двери и раз пять или шесть ласково провел рукой по боку косули, словно это было не мертвое животное, а больной ребенок. Втаскивайте ее внутрь, — велел он мальчишкам.

Они вкатили тележку через гостиную на балкон. Дилан сунул Дэниелу ключи от своего грузовичка и сказал, чтобы он принес две простыни, которые лежат на заднем сиденье, и Дэниел, исполненный гордости, бросился выполнять столь важное поручение. Простыни оказались все заляпаны краской и потрескавшимися лепешками высохшей штукатурки. Когда он притащил простыни наверх, Дилан расстелил их на бетонном полу, в центр положил тушу косули, затем достал из кармана нож «Стенли», перевернул животное на спину и, с силой вонзив нож, располосовал тушу от горла до паха. Только хрящи захрустели. Затем он сделал второй разрез перпендикулярно первому, этакий крест через всю грудь, и ударил ножом в самом центре креста и немного под углом, чтобы подрезать шкуру вместе с шерстью. Содранная шкура выглядела как мокрый коврик возле дверей. Но больше всего Дэниела поразило отсутствие крови. Под шкурой виднелась какая-то мраморная пленка и еще толстый слой какого-то белого вещества, похожего на смолу и как бы прикреплявшего шкуру к мышцам. Дилан ножом соскреб эту «смолу» и потянул за край шкуры. Так он соскребал и тянул, соскребал и тянул, пока шкура совсем не отвалилась от туши.

Шон тоже вышел на балкон, как маской, закрыв лицо окровавленным кухонным полотенцем, и понять, какое у него выражение лица, Дэниел не мог. Обернувшись, он снова увидел песочного цвета полосу автостоянки, над которой дрожало жаркое марево от нагретого шоссе. Над лесом парил ястреб. В голове снова проснулась боль. А может, он просто снова начал ее замечать? Он потащился через всю квартиру на кухню, взял на сушилке для посуды большую пивную кружку, до краев наполнил ее холодной водой из-под крана и с наслаждением выпил, не отрывая губ от стеклянного края.

Щелкнул замок, дверь открылась и закрылась, и Дэниел услышал, как миссис Кобб сердито закричала: Что у вас тут, черт побери, происходит?

Он потихоньку вернулся в гостиную и уселся на коричневый кожаный диван, слушая, как на каминной полке тихо цокают часы в виде кареты с четверкой лошадей, и ожидая, когда боль в висках хоть немного утихнет. Рядом с часами стояли в рамочках школьные фотографии Шона и Дилана. На стене висела знакомая тарелка из Корнуолла, на которой был изображен маяк, отбрасывающий дугообразную полосу желтого света, и три чайки в виде черных «галочек». Дэниел чувствовал, что от его кроссовок все еще исходит слабый запах собачьего кала. По коридору прошел Шон с полным ведром чего-то, затем в туалете зашумела спущенная вода, и Шон с пустым ведром быстро прошел обратно на балкон.

А потом Дэниел задремал. Проспал он минут двадцать или, может, полчаса, и его разбудил звук пилы. Он не сразу вспомнил, где находится, но голова больше не болела, и было немного странно проснуться и обнаружить, что и в твое отсутствие день продолжался и все еще продолжается. Дэниел встал и вышел на балкон. Дилан распиливал тушу косули на куски. Ноги он уже отделил и распилил пополам — бабки с копытами в одну кучку, окорока в другую. Карл из соседней квартиры вышел на свой балкон и, опершись о перила, курил сигарету и давал советы насчет рубки мяса, предлагая отнести его в магазин на задах их дома, где есть огромный холодильник. Шон больше не прикрывал лицо кухонным полотенцем. Левый глаз у него совершенно заплыл от удара, а верхняя губа была порвана и сильно распухла.

Может, вынесете все это? — И Дилан указал на желтую пластмассовую детскую ванночку, наполненную внутренностями — кишки, легкие, еще какие-то блестящие пузыри пурпурного цвета.

Дэниел и Шон дружно взялись за ручки ванночки и понесли ее к выходу, а Дилан поднял изуродованную голову косули и спросил у Карла: Может, ее в камине сжечь, а? Ты как думаешь? Но гораздо страшнее выглядела эта ванночка, содержимое которой покачивалось и хлюпало в такт движению лифта, и слово «УБИЙСТВО» на зеркальной стене, написанное большими кровавыми буквами. Наверное, подумал Дэниел, и внутренности человека выглядели бы примерно так же. В голову ему пришла дикая мысль: а вдруг это все-таки был Роберт? И на мгновение ему показалось, что солнечный свет померк.

Ты как? — спросил он у Шона, просто чтобы что-то сказать.

Нормально, — ответил Шон.

Дэниел чувствовал, что между ними словно порвана некая связь, и в то же время ощущение было довольно приятное: казалось, что они наконец стали взрослыми и теперь общаются друг с другом по-взрослому.

Поставив ванночку на землю, они сняли крышку с одного из больших металлических баков, и оттуда вырвался рой мух. А следом за ним — тошнотворная вонь, словно запах сгнившей кожи. Мальчики с некоторым трудом приподняли ванночку на высоту груди, и как раз в это время рядом появились две девочки-подростка, тут же, разумеется, поспешившие прочь. Черт бы их побрал! Шон и Дэниел быстро сосчитали до трех — и одним рывком вывалили содержимое ванночки в бак. Темная масса с чавканьем сползла туда и гулко шлепнулась на дно.

Когда они снова поднялись наверх, плита на кухне была уже включена, а миссис Кобб засовывала в духовку противень с окровавленным окороком. Карл старательно ей помогал — чистил в уголке картошку, зажав в уголке рта неизменную сигарету. Дилан пил из банки пиво «Гиннесс», но, увидев Шона, сказал ему: Поди-ка сюда. Шон подошел, и Дилан, обняв его за плечи, пообещал: Если ты еще хоть раз сделаешь что-то подобное, я тебя попросту прикончу, идиот гребаный. Ясно тебе? И все-таки даже Дэниелу было ясно, что на самом деле Дилан пытался сказать: Я же люблю тебя, дурака. Потом Дилан протянул Шону недопитую банку «Гиннесса», а для себя открыл другую.

Твоя мама звонила, — сказала Дэниелу миссис Кобб. — Интересовалась, где ты.

Ага, я счас уже пойду, — машинально ответил он, не двигаясь с места.

Потому что в данный момент слова не имели никакого отношения к их приключению с револьвером. Правда ведь? Прямо сейчас для Дэниела наступил тот самый миг, когда он понял, что время состоит из извилин и изломов, делает неожиданные петли, и если сейчас он заговорит, если попросит разрешения остаться, то с этого момента все в его жизни будет иначе. Но он молчал, и миссис Кобб сказала ему: Беги скорей, а то твоя мама будет беспокоиться. И сколько бы раз потом Дэниел ни обдумывал эти ее слова, он так и не смог толком понять, чего в них было больше — заботы о его матери или жестокости по отношению к нему. Он не стал с ними прощаться. Не хотел рисковать, боясь услышать в их голосах полное равнодушие. Он просто потихоньку вышел за дверь, затворил ее за собой и пошел вниз по лестнице, не желая больше видеть в лифте ту кровавую надпись.

Через сорок лет Дэниел приедет на похороны матери. И после похорон, не желая показаться бессердечным, не поедет сразу в гостиницу, а останется ночевать дома, в своей старой комнате. Там он будет чувствовать себя крайне неуютно, и, когда утром отец скажет, что хотел бы как можно скорее вернуться к нормальной жизни, Дэниел воспримет намек с облегчением и вскоре уедет, предоставив отцу возможность утешаться привычными делами и заботами: утренней прогулкой, газетой «Дейли мейл» и жареными свиными ребрышками по средам.

Выехав из города, он увидит, что на шоссе идут дорожные работы, и будет вынужден объезжать этот участок по узкой дороге, проложенной в низине вдоль лесной опушки. Именно там воспоминания о далеком августовском дне вдруг обрушатся на него с такой силой, что он чуть не нажмет на педаль тормоза, когда ему покажется, что он видит перед собой двух мальчишек, бегущих через дорогу и толкающих тяжелую тележку. Ему придется даже сбросить скорость и, хрустя гравием, съехать на обочину. Рядом со своей машиной он увидит проржавевший масляный бак, наполовину заполненный дождевой водой, и старый розовый диван-развалюху, из-под обивки которого — особенно на подлокотниках и на спинке — будут торчать клоки грязного желтого синтетического волокна. Дэниел вылезет из машины и постоит на обочине, чувствуя, как временами его окутывают волны одуряющего жаркого воздуха от проносящихся мимо грузовиков — точно так, как тогда. Смешно, но на той калитке все еще сохранится зеленая веревочная петля, при виде которой Дэниелу станет немного страшно. Но он все же приподнимет веревочную петлю, откроет калитку, войдет в нее и аккуратно закроет ее за собой.

Склад металлолома будет на том же месте, как и дом Роберта. И занавески в его доме будут по-прежнему задернуты. Интересно, подумает Дэниел, неужели все эти годы они так и оставались задернутыми? Так, может, и все эти Роберты Хейлсы — дед, отец и внук — были просто одним и тем же человеком, который жил, старел, умирал и рождался вновь в вонючем полумраке своего домишки?

Дэниел вспомнит, какая почти церковная тишина стояла в лесу, пока Шон не сделал первый выстрел. Вспомнит жука-оленя. И пластины желтого, как масло, солнечного света, падавшего сквозь ветви деревьев.

Затем он наклонится и подберет обломок старого гудрона. А потом представит, что швырнул этот обломок в окно дома Роберта, отчего стекло разлетелось вдребезги. И тогда сразу загомонят вспугнутые птицы. А в дом потоком хлынет яркий дневной свет…

И тут он услышит за спиной треск сломанной ветки, но даже не обернется. Ему и так будет ясно, что это, конечно, снова пришел тот самый олень.

Но любопытство все же окажется сильнее, и Дэниел медленно повернется и увидит перед собой старика, очень похожего на Роберта Хейлса. Кто это? Отец Роберта? А может, сам Роберт? И вообще, какой сейчас год?

А старик спросит у него: Ты кто? И секунды три-четыре Дэниел совершенно не будет знать, как ему на этот вопрос ответить.

Дятел и волк[39]

Каждый раз, перед тем как окончательно проснуться и встать, она несколько секунд убеждала себя, что вот сейчас откроет глаза и перед ней окажется знакомый мобиль с деревянными зверюшками, который всегда висел у нее над кроваткой дома, в Глостере, где она провела первые семь лет своей жизни. К мобилю были подвешены крошечный гиппопотам, лев, обезьяна, змея и орел. Но, открыв глаза, она видела перед собой вентилятор, вращающиеся лопасти которого сливались в некий бежевый ореол, и четыре кабеля, тянувшиеся через весь потолок. Впрочем, Майкл из эстетических соображений отчасти замаскировал эти кабели, прикрепив их к панелям. Еле уловимо пахло потом и прочими выделениями человеческого тела, а также горячим пластиком. Было слышно, как в пространстве между стенами громко работают водяные насосы.

День 219-й. Клэр села и протерла глаза. Очень болела спина. Она потихоньку сползла с кровати и села на пол, оперлась о кровать спиной и вытянула перед собой ноги, раздвинув их на ширину плеч. Затем взялась левой рукой за правую ступню, потянула ее на себя и десять секунд держала в таком положении. То же самое она проделала и с левой ступней, удерживая ее правой рукой. Потом она некоторое время посидела, спокойно откинувшись назад и чувствуя, как понемногу расслабляются затекшие, точно завязанные узлом мышцы. Прислушавшись, она убедилась, что туалет не занят, и вышла в коридор. Вернувшись из туалета, она сняла штаны и куртку, протерла все тело с головы до ног влажной оранжевой салфеткой, снова оделась и принялась втирать в кожу на локтях и пятках крем «Эпадерм». Теперь ей осталось только принять тестостерон и почистить зубы. Натянув зеленый рабочий комбинезон, она застегнула молнию и направилась в отсек «Север-2», чтобы позавтракать.

Зуки и Арвинд уже сидели за столом, ели гранолу[40], молча пили кофе и смотрели на лежавшие перед ними таблетки. Арвинд первым поднял на нее глаза и сказал:

— Доброе утро, Клэр.

Арвинд никогда не казался ей привлекательным, но у него была такая гладкая, чистая, поистине безупречная кожа, похожая на замшу, что ей иногда хотелось протянуть руку и погладить его по шее под затылком. Она спросила у него, есть ли новости из дома.

— Девочка родилась! — И Арвинд быстро промотал на мониторе снимки, чтобы показать Клэр фотографию своей сестры, которая держала на руках крошечного мокрого человечка в вышитом желтеньком одеяльце. — Лейла.

— О, дядя Арвинд! Поздравляю!

— Спасибо, хотя я тут практически ни при чем. — Он с восхищением смотрел на племянницу. — Девять фунтов шесть унций!

— А это много?

— Понятия не имею.

— Это довольно приличный индюк к Дню благодарения, — пояснила Зуки, не поднимая глаз. Все члены команды отличались небольшим ростом, но Зуки была ниже всех. У нее были такие крохотные ножки и такая легкая походка, что иногда Клэр, заметив краешком глаза скользящую, как мыльный пузырек, Зуки, думала с легким испугом, что среди них случайно оказалась девочка-подросток. На самом деле Зуки была обладательницей черных поясов по дзюдо и карате. Клэр вдруг подумала, что она до сих пор не осилила и половины «Ангелов и демонов»[41].

— И вторая важная новость, — сообщил Арвинд, — в Гватемале государственный переворот. Да, и еще Брэд Питт умер.

— Ты серьезно?

— Абсолютно.

— Передозировка?

— Рак.

— Полагаю, этого и следовало ожидать?

— По-моему, мир не был к этому подготовлен, — пожал плечами Арвинд. — Впрочем, я не особенно слежу за сплетнями о всяких знаменитостях.

— Нам следует устроить вечер памяти, — сказала Зуки, по-прежнему не поднимая глаз. — Подойдут «Одиннадцать друзей Оушена», «Бойцовский клуб» и «Двенадцать обезьян».

— Тогда уж и «Делай ноги-2», — предложил Арвинд, продолжая смотреть на свою маленькую племянницу, которую никогда не сможет даже на руках подержать. Потом он вдруг поднес пальцы к губам, видимо стараясь проглотить застрявший в горле комок, и убрал фотографию Лейлы.

Зуки наконец подняла глаза, посмотрела на Клэр и спросила:

— Ты, между прочим, к Джону не заглядывала?

— Нет, я только что встала, — сказала Клэр. — А что, есть какие-то проблемы?

— Ему бы полежать надо. — И Зуки снова уткнулась в своего Дэна Брауна. — Я ему позже укол сделаю.

Клэр слегка полила горячей водой посыпанное сахарной пудрой яблоко и намазала ржаной крекер мягким сливочным сыром. Пережевывая завтрак, она смотрела сквозь исцарапанное стекло иллюминатора на расстилавшиеся перед ней пять тысяч акров розовой скальной породы и серовато-белесые, как оперение чайки, небеса. Вдали плясали пять или шесть пыльных смерчей высотой метров двадцать или тридцать и виднелся ударный кратер Эндьюранс и четырехугольный залив Маргариты. Каждый раз Клэр поражалась иронии судьбы: ведь они назвали это место так же, как корабль Шеклтона, покинутый командой и сокрушенный паковыми льдами в море Уэдделла[42].

На самом деле она уже соскучилась по долгому пути, во время которого была как бы запечатана внутри крошечной металлической бусины в самом длинном ожерелье на свете, сотрясаемой мощными волнами космической радиации при температуре минус двести градусов. Собственно, ради этого она здесь и оказалась; это было воплощением ее детских фантазий, когда она воображала, что плывет по морю вместе с Магелланом или Фробишером, охотится в северо-западном проходе, бросает якорь возле острова Сулавеси, прячется в трюме, когда палубу окатывают гигантские волны, а под килем сотни морских саженей[43] холодной воды и из «вороньего гнезда»[44] не видно ни зги. Все это заставляло ее чувствовать себя особенной, вошедшей в круг избранных, которые всегда сами по себе. Ей совсем не было страшно, когда у Зуки начался эпилептический припадок или когда на левом борту вылетел натяжной болт и им пришлось две недели вращаться вокруг собственной оси. Она понимала, что такова цена пересечения пределов любого познанного мира, и если ты не желаешь этого принять, то с какой стати ты вообще здесь оказался?

Честно говоря, если бы план полета разрабатывала она, то все они должны были бы погибнуть уже при посадке, когда стрелой, носом вперед, прошли сквозь слои атмосферы, а потом в клочья порвали парашют и треснулись о поверхность планеты при скорости сто или даже сто пятьдесят, но ни вспышки пламени, ни нехватки кислорода за этим не последовало. Бах! — и все разом кончилось. Но как поступить, если произошло нечто совершенно невообразимое, а ты все же остался жив? Да просто сжаться в комок и не жаловаться. В конце концов, именно потому их всех и отобрали для полета. Верно ведь? Их выбрали за способность все принять, все вынести и проявить максимум терпения.

Клэр вдруг вспомнила сад в Пейнкасле за год до того, как ее матери пришлось лечь в хоспис; каждый раз ей требовалось два часа провести в полной неподвижности и молчании после того, как она, взяв на руки мать, которая стала совсем легкой и крошечной, укладывала ее в кровать. Лишь после двух часов, проведенных в оцепенении, Клэр могла вернуться в свою комнату и немного поспать. Тогда была поздняя весна, и Орион был почти не виден, как и Кассиопея, зато можно было отлично разглядеть Юпитер с его маленькими, как булавочный укол, лунами. И Марс поднимался все выше на гигантском «колесе обозрения» эклиптики, и красная окись железа, составлявшая основу его почвы, была видна даже на таком расстоянии. Клэр казалось, что из темной космической бездны на землю буквально дождем льется важная информация. Она была охвачена желанием оказаться где-то еще, где-то в другом месте, и пока не знала, что нужно преодолеть очень далекий путь, чтобы понять: как бы далеко ты ни уехал, это твое желание никогда до конца удовлетворено не будет.

Клэр собрала утренние показания приборов, дважды спускаясь с данными вниз, а затем в отсеке «Юг-2» встретилась с Пером для традиционного обмена информацией.

— Привет, подруга. — Пер три или четыре секунды смотрел ей прямо в глаза. — Ну что, по-прежнему плохо спишь?

— Мне нужно подольше ходить на лыжах.

— Ну так и ходи подольше. — У Пера на шее было родимое пятно ровно в том месте, где у монстра Франкенштейна был бы крепежный болт. Его светлые волосы, которые он когда-то коротко стриг, отросли, превратившись в роскошный «конский хвост». Во время одного из первых тренировочных полетов на корабле случился пожар. Все сочли его настоящим, всем казалось, что их постигнет самая ужасная участь, и тогда Пер, чтобы остановить распространение паники, попросту запер Шону и Курта в модуле, потому что Шона, не скрываясь, рыдала в голос, уверенная, что все они вскоре погибнут. Уже к концу недели их обоих из команды убрали. Если и впрямь сложится дерьмовая ситуация, которая испортит им всю обедню, думала Клэр, то ей бы хотелось оказаться рядом с Пером, по одну сторону пневматически запирающейся перегородки между отсеками.

— Количество израсходованной воды? — начал привычную проверку Пер.

— Двести пять литров.

— Двигатели?

— Оба в полном порядке.

— Уровень стерилизации воздуха и жидкости?

— Норма. И ее, как оказалось, можно даже немного снизить.

— Слава богу, — вздохнул Пер, — а то запах хлора мне уже просто осточертел.

— Кислород 21,85 процента, азот 77,87 процента, углекислый газ 0,045 процента.

— Уровень внутренней радиации?

— Верхний 10,5 миллирада, нижний 9,5.

— Влажность?

— 23 процента, — сказала Клэр и прибавила: — Я на пару градусов понизила ночную температуру.

— Не хочешь, чтобы народ разбаловался в излишне комфортных условиях? А как там погодка снаружи?

— Температура — минус 12,2 градуса, и она постепенно повышается. Ветер 4–8 километров в час. Видимость от 18 до 20 километров.

— Похоже, ребята, нас ждет чудесный летний денек. — Пер откинулся на спинку кресла. — Наслаждайтесь полетом, господа пассажиры. И можете отстегнуть ремни безопасности. А для полного удовольствия послушайте немного классического рока в исполнении Брюса Спрингстина из его альбома 2007 года «Magic». У этой вещи очень подходящее название: «Radio Nowhere»[45].

Вторая команда, вылетевшая на корабле «Алкион», находилась в пути уже 408 дней. Но все они — Джо Деллер, Энни Чен, Анна-Мария Харпен, Тан Туй, Киис Ван Эс — пока казались Клэр не совсем реальными. Возможно, она старалась так думать просто из чувства самосохранения; а возможно, из-за разницы в восприятии с той и другой стороны каждого получаса светового времени; кроме того, сказались, конечно же, и две недели, когда была нарушена связь и молчало радио, поскольку они с «Алкионом» и Землей оказались как бы по разные стороны Солнца и радиосигналы к ним не проходили. Слово «дом» никто из них больше не произносил. Дом превратился для них в некое вымышленное место, несмотря на ежедневные приливы и отливы «домашней» информации. В общем, вторая пятерка сейчас тоже направлялась сюда, и о них, точно о героях волшебной сказки, вышедших из заколдованного леса, никто не смог бы сказать наверняка, какие они теперь — хорошие или плохие.

После свидания с Пером Клэр направилась к себе, в отсек «Запад-1»; она с наслаждением стащила с себя комбинезон и, оставшись в легких штанах и курточке, тщательно протерла крохотные наушники, вставила их в уши и, поискав в списке аудиозаписей, выбрала альбом «Impossible Princess» Кайли Миноуг. Затем нажала на «Воспроизведение» и увеличила сопротивление до 64.

Сила притяжения на этой планете была равна 0,4 Гал. Но после двух лет, проведенных на «Арго» в состоянии невесомости, Клэр сперва казалось, что ее расплющили о стену, как на ярмарочном аттракционе «Стена смерти». Теперь все уже было в порядке, и она перестала обращать внимание на то, что все они покачиваются при ходьбе, ноги у них стали странно худыми, а лица — странно пухлыми. Но все же изредка, когда она смотрела фильмы по DVD, ее удивляла скорость, с какой на экране движутся люди — словно в допотопных лентах Чарли Чаплина или в «Кейстоунских копах»[46]. Пару месяцев назад Суки сломала ногу, налетев на стул, и они до сих пор не были уверены, полностью ли восстановилась кость. В этом отношении они всегда чувствовали себя подопытными морскими свинками. Минут через пятнадцать — двадцать Клэр слегка смошенничала, понизив сопротивление. Фокус не в том, чтобы спрашивать себя, почему ты так поступаешь, а поступать так, как хочется тебе. Двадцать пять минут, тридцать. Мне и так должно было повезти. Пот уже лил с нее ручьем.

Арвинд, например, постоянно говорил, что больше всего соскучился по ванне, по тому наслаждению, которое испытываешь, погружаясь в непривычно горячую воду. А Клэр страдала, не имея возможности просто принять душ. Особенно часто она вспоминала, как они с Питером ездили в отпуск в Португалию — увы, она никак не могла припомнить ни названия этого курортного места, ни год, когда они там были; впрочем, ее плохая память относилась к числу тех недостатков, которые в нужном контексте превращаются в достоинства. А вот пляж того местечка она помнила очень хорошо, и деревянный настил, с которого ныряла в море, и медуз, похожих на викторианские абажуры, и Питера в зеленом спортивном костюме «Спидо». После пляжа они возвращались в гостиничный номер, и занавески на балконе колыхались от легкого ветерка, и так приятно было ступать босиком по прохладным терракотовым плиткам и чувствовать, как натянута просолившаяся, подгоревшая на жарком солнце кожа. А потом она вставала под душ, и сверху на ее обнаженное тело лились и лились струи чистой воды… Странно, думала она, почему именно эти мгновения под душем помнятся лучше всего?

После ланча Клэр отправилась на поиски Майкла. Ближе к вечеру им предстояла небольшая прогулка примерно в километр, хотя здесь такой поход именовался Дальним поиском; нести им нужно было лишь два титановых шеста и дрель для скальной породы, но в пути они могли сто раз погибнуть, причем по самым различным причинам. Например, во время первого выхода наружу у Клэр уже через сорок метров пути перестал поступать кислород. На полпути назад она потеряла сознание, и Пер буквально спас ей жизнь, из последних сил втащив в шлюз.

Теперь они составили проверочный список из 73 пунктов, который каждый раз тщательно прорабатывали, прежде чем позвать Пера или Джона, чтобы те помогли им облачиться в скафандры и специальные бутсы. Вытащив из шкафчиков шлемы и термобелье, они выложили их на стол, и Майкл сказал:

— Знаешь, Зуки мне говорила, что Джон не очень хорошо себя чувствует, так что если ты собралась устроить что-нибудь вроде сердечного приступа или инфаркта, то, пожалуй, было бы разумнее отложить это на завтра.

— Вообще-то инфаркт — очень неплохой способ, чтобы уйти, тебе не кажется? — в тон ему заметила Клэр.

— Не в ближайшем будущем, я надеюсь?

Пер и Зуки, с точки зрения Клэр, являлись настоящими психопатами, причем в самом лучшем из возможных значений этого слова. Они умудрились сохранить в памяти почти всю информации, какую когда-либо получали, и чисто внешне никогда не казались ни усталыми, ни напуганными, но Клэр не способна была догадаться, что творится у них в душе. У нее порой даже возникало подозрение, что в душе у них в течение довольно длительного времени вообще ничего не происходит, что они даже спят, как акулы, на автопилоте, просто на время как бы отключая половину мозга.

А вот Арвинд платил за свою невероятную жизнерадостность периодами весьма мрачного настроения, и в такие периоды сам старался держаться в стороне; поэтому Клэр предпочла с ним особенно не сближаться — боялась заразиться его нервозностью, ведь все они постоянно что-то цепляли друг у друга, и хорошее, и плохое. Джон, врач их отряда, был человеком на редкость позитивным и неизменно служил для них источником хорошего настроения. Клэр всегда с удовольствием играла с ним в трик-трак, с удовольствием помогала ему драить шваброй пол в одном из отсеков, но и она порой немного уставала от непреходящей потребности Джона в активных действиях, в постоянном шуме, в развлечениях. Зато с Майклом она могла часами сидеть в одной комнате, и его молчаливое присутствие было для нее столь же уютным и комфортным, как общество собак и лошадей, рядом с которыми она с детства удивительно хорошо себя чувствовала. Майкл отрастил совершенно пиратскую бороду, всегда стремился хотя бы чуточку отступить от любого правила, а свою прошлую жизнь воспринимал как неисчерпаемый источник всевозможных интересных историй. Иногда они с Клэр занимались сексом, хотя ей это занятие никогда особенно не нравилось, что, кстати, и явилось одной из причин ее разрыва с Питером. Впрочем, она и сейчас особого восторга от секса не испытывала, но тестостерон, который ей приходилось постоянно принимать, чтобы ее кости не превратились в порошок, вызывал у нее неприятные беспокойные сны, если она хотя бы время от времени не давала разрядку своему либидо. Труднее всего Клэр было лежать рядом с Майклом «после всего», когда он ласково ерошил ей волосы пальцами и когда три минувших года, как и три сотни тысяч километров, казалось, можно было бы откинуть, как занавес, преградивший путь, и просто пойти дальше.

Они выставили наружу свои бутсы, и Майкл сказал:

— Чуть ниже лесопилки у нас была березовая роща. Самое потрясающее место весной. С одной стороны желтая сурепка, а с другой — колокольчики, прорастающие сквозь палую листву. — Они визуально проверили друг у друга пневматические суставы-защелки на локтях, на коленях и на спине, по очереди поворачиваясь на 360 градусов. — Один раз в этой роще за мной гонялся лесник. Огромный такой. С ружьем. У меня просто дух захватывало от восторга.

Зуки возникла в дверном проеме, как всегда, абсолютно бесшумно. Но такого выражения лица Клэр у нее никогда раньше не видела.

— Вам надо пойти со мной, — тихо сказала Зуки.

— Значит, так: боль поднимается из живота в подвздошную область. — Говорить Джону явно было тяжело. — Аппетита нет, меня все время тошнит и несколько раз вырвало. Температура сорок один, и слабость накатывает просто чудовищная. По-моему, тут все совершенно очевидно и без подсчета уровня лейкоцитов.

— Антибиотики? — предложил Пер.

— Я их уже принимаю.

— Когда мы должны принять решение?

— Лучше бы прямо сейчас, — сказал Джон.

И все одновременно посмотрели на Клэр. Аппендикс ей никогда в жизни удалять не доводилось.

Пер снова повернулся к Джону:

— Ты уж поподробнее расскажи ей, как и что нужно делать. А ты, Зуки, — продолжал он, — надень синий хирургический костюм, простерилизуй отсек «Запад-2» и поставь там новые воздушные фильтры. Арвинд, подготовь, пожалуйста, необходимое оборудование. Майкл, раздобудь как можно больше необходимых для такой операции материалов — ну всякие описания, фотографии, характерные признаки, диаграммы. — И Пер снова посмотрел на Джона: — Морфин или кетамин?

Когда все бросились выполнять поручения Пера и Джон с Клэр остались одни, он сказал ей:

— Ну что ж, какое-никакое, а все-таки приключение.

Клэр прошла обучение на военных медицинских курсах во Флориде; там обычную четырехлетнюю программу колледжа ухитрялись впихнуть в полгода занятий. Естественно, на хирургию просто не оставалось времени. Клэр понимала, конечно, что через 403 дня должен прилететь «Алкион», а на нем и доктор Энни Чен. В конце концов, думала она, можно было бы выложить в ряд все имеющиеся аварийные запасы медицинских средств, расположив в порядке максимальной пригодности, и провести, так сказать, красную черту, за которой время, деньги и способности человеческого мозга окажутся полностью исчерпаны и останется лишь надеяться, что тебе не придется столкнуться с тем, что там, в самом конце.

«Софанавты» — они выдумали это слово, обозначающее людей, которые сами захотели, чтобы ими выстрелили в космос на этакой 700-тонной шутихе, а потом до конца жизни собирались играть в скрабл и мыть туалеты. Нужно было подобраться очень близко к диаграмме, выстроенной Венном[47], чтобы понять, где эти два жизненных круга могут пересечься.

В тот момент в жизни Клэр не было практически ничего, что могло как-то ограничить свободу ее действий. Ее родители уже умерли. А за три года совместной жизни с Питером она окончательно убедилась, что в плане секса совершенно бесталанна. Питер хотел ребенка, но последний — страшный — всплеск отцовского гнева давно поселил в душе Клэр серьезные опасения относительно возможности нормальных взаимоотношений между родителями и детьми.

У нее было два диплома по физике, но работала она всего лишь техником в лаборатории. Ей постоянно твердили, что надо быть более честолюбивой, но ей казалось, что подобное качество человек ни выработать, ни изменить в себе не способен. Те же, кто не слишком ей симпатизировал, утверждали, что она держится чересчур обособленно и, похоже, совершенно не заинтересована ни в работе, ни в карьере. Но потом она все же нашла свою нишу. Васко да Гама, Шеклтон, Гагарин. Неужели так глупо надеяться, что и твое имя кто-то, может быть, вспомнит через четыреста лет?

Джон лежал на спине, его правая рука была отведена в сторону и немного приподнята. В трахею ему ввели трубку, и Майкл вручную вентилировал ему легкие. Клэр встала справа от него, Суки — слева; обе были в масках и синих хирургических костюмах. Рядом, на столе, были выложены скальпели, шесть ранорасширителей, пара зажимов, электрокоагулятор, нить для сшивателей, иглы, физраствор и гель-антисептик. За столом с инструментами были включены два монитора. На одном — снимок кожи и мышц нижней части живота, на другом — записи, которые успела сделать Клэр, получив от Джона максимально подробные инструкции. Еще до того, как Джону дали наркоз, он сам наметил у себя на животе четырехсантиметровую диагональ, чтобы Клэр сразу поняла, где именно нужно сделать разрез. Она тщательно продезинфицировала этот участок и смазала зеленым гелем.

Над масками, закрывавшими лицо, Клэр видела только глаза Зуки и Майкла, но что-либо прочесть по их глазам сейчас было невозможно. За одним из иллюминаторов виднелись слоистые сланцевые склоны Маунт-Шарп и кусочек неба, лишенного каких бы то ни было типичных небесных признаков. Клэр на минутку опустила глаза, изо всех сил стараясь сосредоточиться. Надо успокоиться, твердила она себе. Делать паузу перед любым новым действием. И главное — надо быть особенно внимательной к деталям, к деталям, к деталям.

— У тебя все получится, — ободрил ее Майкл.

Она выбрала скальпель № 12 и сделала первый разрез. Сразу выступила кровь, и Зуки мигом прикрепила к нижнему краю разреза отводную трубку-дренаж. Клэр были ясно видны три слоя, из которых, собственно, и состоит плоть человека: внешний слой кожи, жировой слой, фасция Кемпера и фасция Скарпа[48]. С помощью электрокоагулятора Клэр прижгла наиболее крупные кровеносные сосуды, и кровотечение прекратилось. Запахло жарящимся беконом. Мерно чирикал кардиомонитор, показывая 78 ударов в минуту. Майкл методично сжимал и разжимал прозрачный пластмассовый шар, вентилируя Джону легкие. Клэр сделала второй разрез и посмотрела на диаграмму. Она уже добралась до верхнего слоя мышечной ткани живота. Параллельные волокна лежали наискосок — с северо-запада на юго-восток, — и вот тут-то и начиналось самое трудное. Она сделала разрез вдоль этих волокон, закрепила его двумя зажимами и вставила расширитель, чтобы разрез оставался открытым. Странно, думала она, приходится прилагать такую силу, делая разрезы, а мышца не рвется. В итоге у нее получилось шестиугольное отверстие, показавшееся ей невероятно маленьким.

Под мышечной тканью виднелась брюшина, и Клэр осторожно вскрыла ее с помощью ножниц Метценбаума, так что получилось отверстие еще меньшего размера. Майкл спросил, не нужна ли ей помощь. Она сказала, что не нужна, и удивилась, какой ломкий и неуверенный у нее голос. Пришлось немного помедлить и сделать три глубоких вдоха. Прошло уже двадцать четыре минуты, но Клэр понимала, что сделать все правильно куда важнее, чем сделать все быстро.

Она сверилась с записями, выведенными на монитор. Ей некоторое время пришлось искать восходящую ободочную кишку и продольные мышцы вокруг нее. Она несколько раз просмотрела иллюстрации, но, похоже, с реальной картиной ничто не совпадало, и она решила немного сдвинуть кишку в сторону с помощью зажимов, хоть и не была уверена, что эта блестящая пленка не разорвется даже при самом минимальном давлении. Очень осторожно она все же сдвинула кишку чуть влево, закрепляя ее зажимами — казалось, она вытягивает из воды тяжелый мокрый канат. Затем точно таким же образом чуть сдвинулась вправо и наконец, увидев толстую кишку, последовала за нее, вглубь, — и вот он оказался перед ней, проклятый воспаленный отросток. Теперь она видела его прекрасно.

В операционную в маске и синем костюме тихо вошел Арвинд и сменил Майкла.

Клэр с помощью закругленного конца металлического зажима постаралась аккуратно вывести аппендикс чуть вверх и как бы наружу. Затем поставила зажим в том месте, где аппендикс соединяется с толстой кишкой. Когда зажим защелкнулся, она некоторое время удерживала его в таком положении, а потом рядом поставила второй зажим. В этом узком соединительном перешейке плоти имелась артерия, вокруг которой Клэр и собиралась накладывать швы. Она на минутку распрямила руки и пошевелила пальцами, чтобы снять напряжение, и Зуки подала ей первый кусок кетгута. Клэр обвела нить вокруг отрезка плоти между зажимами, туго завязала рифовым узлом и отрезала свободные концы. Затем рядом наложила второй шов. А потом и третий — чтобы уж быть до конца уверенной. И только тогда медленно освободила зажим со стороны аппендикса.

Ей как-то не пришло в голову заранее спросить у Джона, что именно и сколько в аппендиксе содержится. Понятно, что там должен быть гной, но насколько жидкий и под каким давлением? Клэр попросила Зуки смочить несколько тампонов антисептическим гелем и закрыть ими разрез, чтобы защитить брюшину. Потом взяла новый скальпель, намереваясь перерезать зажатую зажимом плоть, но она оказалась более упругой и крепкой, чем Клэр предполагала. Когда ей все же удалось ее перерезать, случилось непредвиденное: она нечаянно проткнула скальпелем один из тампонов и повредила мышечную ткань.

— Черт!

Она выждала, стараясь успокоиться и делая глубокие вдохи. Потом внимательно осмотрела повреждение. Брюшину, по крайней мере, она точно не проткнула. Еще большей удачей было то, что раздувшийся аппендикс ей удалось отделить без перфораций и протечек. Она бросила его в кювету и электрокоагулятором прижгла край плоти, к которой аппендикс был присоединен.

Затем Клэр освободила второй зажим. Швы держали хорошо, но она все же решила выждать пять минут, чтобы быть абсолютно уверенной. В операционной стояла полная тишина, лишь вздыхал аппарат искусственного дыхания. Четыре минуты, четыре минуты тридцать секунд, пять минут. Клэр промыла рану физраствором и соединила зажимом края разреза, сделанного в брюшине. Зуки тут же вставила хирургическую нить в специальную изогнутую иглу и подала ей. Клэр наложила шов и удалила зажим, затем наложила еще один шов и удалила второй зажим. Закончив шить, она тщательно проверила состояние брюшины по обе стороны шва. Швы получились не очень аккуратными, но вполне держали. Клэр промыла их физраствором.

Затем она скрепила зажимами мышцу живота и наложила швы. Точно так же она скрепила и соединительную ткань, и кожу живота. Каждый новый шов она обрабатывала физраствором.

С начала операции прошло уже три с половиной часа.

Зуки сказала, что сама все уберет и присмотрит за Джоном.

Арвинд заявил, что это поистине выдающаяся работа.

Клэр вышла из операционной, сняла перчатки, спустила маску на шею. Майкл тут же подошел к ней и обнял, хотя рядом стоял Пер. Впервые Майкл решился открыто продемонстрировать, что Клэр именно его предпочла другим мужчинам.

— Ты просто настоящий герой! — сказал он восхищенно.

Джон умер на следующее утро. Зуки принесла ему на завтрак немного теплой овсянки и слабого кофе. Он самостоятельно приподнялся в постели и сел, чтобы было удобнее завтракать. Должно быть, как раз в этот момент у него и разошлись швы. Он тут же попросил совершенно растерявшуюся Зуки позвать Клэр.

Клэр он сказал, что сам во всем виноват и должен был раньше сказать, что у него не все в порядке. Простыня под ним была красной от крови. Он попросил дать ему морфин. Вскоре все собрались вокруг него. Арвинд, Майкл, Пер. Боль все усиливалась, туманя ему голову, но минут пять ясности у него еще оставалось.

Пер выступил вперед и, выпятив грудь, начал:

— Я хотел бы от имени всех нас…

— Ох, кончай ты эту гребаную поминальную речь! — оборвал его Джон.

Арвинд невольно хихикнул и сам же оборвал свой смех.

Джон лег на спину, закрыл глаза и попросил:

— Мне бы хотелось музыку послушать.

— Какую? — тут же спросил Майкл.

— Блюграсс[49].

Он был уже без сознания, когда Майкл вернулся. И все же музыку Майкл включил. Все были страшно растеряны, никто не знал, как поступить в такой ситуации. В Уставе об этом не было ни слова. Сразу выйти из комнаты было как-то неправильно, но и разговоры здесь тоже казались совершенно неуместными. Однако просто стоять молча, ничего не делая… Уж больно все это смахивало на досрочные похороны. Зуки взяла Джона за руку и не выпускала ее, но он на ее пожатие так и не ответил. Арвинд отвернулся, делая вид, будто смотрит в окно, — ему не хотелось, чтобы остальные видели его лицо. Джон умер, слушая «Мой Господь ведет запись» Карла Стори и его «Rambling Mountaineers»[50].

— Давайте пока сосредоточимся на мелочах, — предложил Пер.

Они раздели Джона и отключили его от аппаратуры. Тело завернули в ту же окровавленную простыню — повторное использование было здесь настолько аксиоматичным, что у Клэр невольно мелькнула мысль о том, насколько бессмысленным мог бы быть иной подход. Действительно, разве можно уничтожать объект, в котором содержится так много жидкости и калорий? Было решено до утра оставить тело Джона в вакуумной камере. Близилась ночь, так что выходить наружу никому не хотелось.

Майкл и Клэр привели в порядок комнату Джона. Свернули его одежду и аккуратно сложили в сторонке, застелили постель, и Клэр, открыв «ковчег» Джона, вынула оттуда распятие, вырезанное из пальмового дерева, окаменелый трилобит и зеленый игрушечный автомобиль «феррари», у которого не хватало одного колеса. Все это она пристроила рядом с маленьким «зоопарком» Джона — зверюшками-оригами, которых он любил делать. На самом дне «ковчега» она обнаружила старую фотографию — выцветшую, с потрепанными углами. На ней была девушка лет восемнадцати-девятнадцати, темнокожая, с густыми растрепанными угольно-черными волосами и пышной грудью. Она, совершенно обнаженная, возлежала на кровати в весьма непринужденной позе, а рядом на ковре виднелась початая бутылка красного вина. На стене висел постер с рекламой какого-то фильма, но видна была лишь его нижняя часть, остальное закрывала спинка кровати. Клэр положила фотографию обратно в «ковчег», и они с Майклом опечатали комнату: энергию следовало беречь.

Утром они хоронили Джона. Никаких автоматических средств передвижения у них не было, так что Майклу и Арвинду пришлось нести его на плечах. Скафандры для «прогулок на свежем воздухе» делали людей неуклюжими, и особенно трудно давались им подъемы, так что Майкл и Арвинд двигались очень медленно, часто отдыхая. В общем, им потребовалось двадцать пять минут, чтобы преодолеть двести метров до площадки с южной стороны базы, которую все негласно называли «кладбищем». Доставив туда тело, они вернулись и принесли заступы, но, вопреки их надеждам, слой почвы на «кладбище» оказался совсем неглубоким. Они сумели выкопать лишь довольно мелкую траншею, куда и уложили тело Джона. Оказалось, что на все это у них ушло более двух часов, и Пер велел им немедленно возвращаться на базу, но они отказались. Им хотелось непременно закончить работу — собрать достаточно камней и сложить над могилой невысокую продолговатую пирамиду, чтобы ветер не разметал почву и тело не оказалось неприкрытым. В итоге они пробыли «на свежем воздухе» более пяти часов и, когда вернулись, были оба вконец измотаны.

— Я понимаю, — сердито выговаривал им Пер, — ситуация действительно сложная, но нельзя же до такой степени позволять эмоциям над вами властвовать! Мы здесь обязаны соблюдать дисциплину.

Майкл и Арвинд сняли скафандры, и все вместе наконец сели за стол и поели.

— Я бы хотел прочесть одно стихотворение, — сказал вдруг Арвинд.

— Давай, — кивнул Пер, — если никто не возражает, конечно.

Арвинд встал и начал декламировать что-то на некоем совершенно загадочном языке.

Зуки спросила, что это.

— Это Тагор[51], — пояснил Арвинд, но не предложил ни перевода, ни хотя бы названия, и Клэр показалось, что он немного играет, пытаясь показать, что переживает случившееся гораздо острее, чем все остальные.

А потом Майкл принялся рассказывать о Джоне всякие забавные истории: как он на «Арго» играл в крестики и нолики с помощью плавающих в воздухе решеток и ржаных крекеров, как сделал особый монитор, чтобы предсказывать эпилептические припадки у Зуки, как любил петь и пел, не имея ни голоса, ни слуха, хотя звучало это просто ужасно…

— По-моему, — сказал Пер, — было бы неплохо, если бы мы и впредь придерживались того же распорядка дня.

— У нас впереди годы, — возразила Зуки. — И, по-моему, каждый может сам решить, как ему лучше провести свободное от работы время.

Они отослали в Женеву многочисленные рапорты и видеосвидетельства. И были заранее предупреждены, что им запрещается обсуждать произошедшее друг с другом. Кроме того, им были присланы тексты, которые следовало выучить и использовать их при общении со средствами массовой информации. Им даже посоветовали самостоятельно эти тексты отредактировать, чтобы придать официальной форме более личный характер. Они также выполнили множество психологических тестов, специально созданных на случай смерти одного из членов команды.

Раньше, когда Клэр уставала от общества, она удалялась в свою комнату. И наоборот, когда чувствовала себя одинокой, сама стремилась поговорить с друзьями. Но сейчас ей хотелось чего-то еще, чего-то иного. Теперь она, сама того не желая, считалась у них в команде врачом, и это не давало ей покоя. Майклу она сразу сказала, что никакого секса не хочет. Тогда он робко спросил, можно ли ему просто ее обнять. И когда Майкл ее обнял, она вдруг подумала: а не потому ли их отношения с Питером потерпели крах, что она боялась слишком сильно полюбить его? И что это, собственно, такое — любить кого-то слишком сильно или, наоборот, недостаточно сильно? Неужели можно ошибиться, случайно приняв одно за другое?

Однажды вечером, когда Пер, рассеянно напевая себе под нос «Мой Господь ведет запись», готовил ужин, Арвинд довольно зло спросил у него:

— Какого хрена ты это распеваешь?

Клэр никогда раньше не слышала, чтобы Арвинд был с кем-нибудь груб. Пер миролюбиво пояснил, что и сам не знает, почему к нему так привязалась эта мелодия, тогда Арвинд обозвал его бесчувственным роботом. Тут уж и Пер слегка вышел из себя: он взял Арвинда за грудки — слава богу, хоть не за горло, — и мрачно заявил:

— Эта миссия куда важнее и тебя самого, и твоих «тонких» чувств.

— Все мы тоже горюем, только каждый по-своему, — попыталась успокоить их Клэр. — Люди вообще всегда по-разному выражают свое горе.

Немного помедлив, Пер все же выпустил Арвинда и быстро сказал, взглянув на Клэр:

— Да-да, ты, разумеется, права.

Клэр велела Арвинду принимать седативное — по 6 мг в день в виде медленно растворяющихся капсул — и заставила его в полтора раза увеличить физическую нагрузку. Кроме того, она старалась каждый вечер заглядывать к нему, чтобы понять, в каком он настроении. Ему также позволили отправлять и получать больше видеописем, чтобы он мог поддерживать связь со своей большой семьей, члены которой проживали в Нью-Хейвене и Ченнаи.

Пер попросил Клэр о встрече наедине и сказал, что, пожалуй, и ей пора познакомиться с содержанием «Кентского протокола». Она ответила, что непременно прочтет протокол, если и когда это станет необходимым, но сейчас в этом, как ей кажется, особой необходимости нет, и Арвинд вскоре непременно пойдет на поправку, это у него просто временная аберрация.

Итак, жизнь как бы вновь обрела равновесие. Пер, Майкл, Зуки и Арвинд по очереди отправлялись в Дальний поиск. Клэр было запрещено участвовать в этих потенциально опасных вылазках, поскольку она теперь исполняла обязанности врача. И она старалась: измеряла у своих товарищей кровяное давление и объем легких, считала пульс, определяла уровень мышечного тонуса и костной массы, а также остроту зрения. Она также без конца подсовывала им тесты на быстроту реакции и регулярно сканировала их внутренние органы на предмет выявления опухолей. А в свободное время с удовольствием читала Нила Геймана и Джорджа Р. Р. Мартина. Миновало Рождество. И вечеринка по этому поводу прошла вполне спокойно. Поскольку никто из них не являлся, так сказать, истовым христианином, атмосфере на вечеринке не дали сгуститься и стать совсем уж мрачной. Арвинд, завершив курс лечения, казался вполне стабильным.

А в начале февраля исчез «Алкион». Сперва в Женеве получили короткое аудиосообщение от Анны-Марии Харпен, в котором говорилось, что на корабле оказался повышен уровень кислорода и теперь они вынуждены прибегнуть к 95-процентной экономии электричества, пока не устранят причину. Больше «Алкион» на связь не выходил, и контакт с ним так и не сумели восстановить. А вскоре на базе получили из Женевы «черный ящик». Оказалось, что примерно через час после того, как Анна-Мария отправила сообщение, температура внутри корабля почти мгновенно поднялась до того уровня, при котором выжить абсолютно невозможно, и оставалась на этом уровне целых семнадцать минут. После чего на корабле больше никакой электрической активности зафиксировано не было. Если кому-то из членов экипажа и удалось неким волшебным образом выжить в отдельном, герметично закрытом отсеке, то и он наверняка предпочтет прибегнуть к крайнему средству — то есть примет моксин, чтобы избежать более долгой и мучительной смерти. Никаких изменений в траектории полета «Алкиона» отмечено не было; он по-прежнему летел в направлении базы, а значит, через девять месяцев, 4 или 5 сентября, должен был в расчетное время войти в атмосферу планеты, вспыхнуть и мгновенно сгореть у них на глазах, как падающая звезда.

Они вместе посмотрели присланное из Женевы и Флориды видео странной заупокойной службы, толком не имевшей отношения ни к одной из известных религий, затем осуществили свой собственный, куда более скромный, прощальный обряд. Во всяком случае, Тагора Арвинд больше не читал. Из Женевы им также прислали очередные, заранее подготовленные тексты, руководствуясь которыми они должны были общаться с представителями средств массовой информации.

Естественно, имелась и третья команда, готовая к вылету на корабле «Ястреб», но его пуск власти могли разрешить лишь после того, как будут установлены причины гибели «Алкиона», а все ошибки учтены и исправлены.

«Алкион» должен был доставить на базу дополнительные солнечные батареи, новые воздушные фильтры, огромное количество различных лекарств и медицинских приборов, 3D-принтер и полтонны антиблокировочных систем. И теперь им впятером предстояло составить максимально точный список всего, что оставалось в их распоряжении, и выработать нормы, согласно которым они впредь будут всем этим пользоваться. Пер и Зуки свели полученные данные воедино, и стало ясно, что никакого Дальнего поиска больше не будет, ежедневный рацион питания придется сократить на 10 процентов, а температуру внутри базы в целом понизить на 3 градуса. Отсек «Восток-2» пришлось законсервировать, а довольно просторную столовую в отсеке «Север-2» сильно сузить, чтобы выкроить место для гимнастических снарядов. Клэр теперь делила комнату с Зуки, а Пер — с Майклом.

Зато личного времени у них стало гораздо больше. Пер, например, по три часа в день упражнялся на различных снарядах. Приседания, подъем тяжестей, растяжка. Иногда он все еще продолжал «кататься на лыжах», пока остальные, буквально в паре метров от него, пытались спокойно поесть.

Зуки начала учить немецкий язык. Арвинд, семь лет проработавший в Штутгарте, с удовольствием ей помогал, и они придумывали различные диалоги от лица жителей некоего вымышленного Арвиндом немецкого городка, который он называл Штиле-на-Зимзее.

— Tut mir leid? Ich bin zu spät mein Fabrrad einen Platten hatte.

— Komm in mein Haus. Mein Vater wird es reparieren кönnen[52].

Майкл постоянно смотрел старые триллеры. «На север через северо-запад»[53], «Французский связной»[54], «Серпико»[55], устроившись где-нибудь в тихом уголке. С Клэр он был предельно внимателен и заботлив.

— У тебя все нормально? — то и дело спрашивал он. — Честно говоря, меня тревожит твое состояние.

Они узнали, что в результате наводнения в Бангладеш погибло не менее 10 000 человек, хотя истинное количество погибших могло быть и больше. Атомный реактор на Фукусиме наконец-то заключили в огромный бетонный кожух, половина которого возвышалась над землей, а половина уходила глубоко в землю. Однажды Клэр через плечо Арвинда прочла заголовок: «Судьба «Алкиона» по-прежнему остается тайной», и подумала о Фрэнке Уайлде[56] и его людях, которые прятались на ночь под перевернутыми лодками на острове Элефант[57] и питались мясом тюленей и пингвинов, пока Шеклтон метался в поисках помощи.

Однажды прозвучал сигнал тревоги. Оказалось, что внутри базы неожиданно упало давление. Все собрались в отсеке «Север-1», перекрыли доступ во все прочие помещения, а затем стали по очереди их открывать и обнаружили разгерметизацию в отсеке «Юг-2». Пер с Майклом, облачившись в скафандры, зашли туда, и им потребовалось три дня и пять длительных заходов, чтобы отыскать сломанный клапан в стенной панели и починить его.

— Ничего страшного, это еще не самый сложный случай, — сказал Арвинд, словно уговаривая себя, и Клэр показалось, что он опять начал утрачивать душевное равновесие.

— Арвинд… — Она ласково коснулась его плеча, но он прервал ее, заявив:

— Да это же все просто спектакль — чтобы мы не расслаблялись и были в тонусе!

Ничего подобного ей даже в голову не приходило, она собралась было сказать Арвинду, что он несет чушь, но промолчала. Да и как она могла доказать, что это и впрямь чушь?

Какая-то комиссия, собравшаяся в Гааге, долго обсуждала судьбу «Алкиона», выслушивая авторитетные свидетельства целой армии физиков, инженеров и системных аналитиков.

Неожиданно Клэр сама попросила Майкла заняться с ней сексом. А еще ей вдруг ужасно захотелось напиться. Или взять молоток и вдребезги разнести все вокруг. Это была странная мешанина чувств, в которой она никак не могла разобраться. Она даже застонала от наслаждения, почувствовав, как Майкл входит в нее, а он накрыл ей рот рукой, опасаясь, что их услышат остальные. И тогда она укусила его за руку, причем до крови. Она впервые в жизни испытала оргазм и потом еще несколько минут словно плыла в темноте, чувствуя себя абсолютно свободной, не стреноженной. А перед ее внутренним взором мелькали картины прошлой жизни: цветущее грушевое дерево в саду Пейкасла, вид Токио с высоты птичьего полета, аккуратная дорожка волос у Питера на животе, уходящая вниз…

Отказал один из передатчиков. Пришлось отменить любое личное аудио— и видеообщение с родными. Пока они не починят передатчик, им было разрешено передавать только текстовые послания.

Майкл посмотрел «Марафонца», «Ночь охотника», «Длинный уик-энд»[58].

— Es sind Sommerferien und ich bin sehr gelangweilt[59], — сказал Арвинд. Они с Зуки продолжали заниматься немецким.

— Morgen werde ich dich zum segeln auf dem See mitnehmen[60], — ответила Зуки.

И вдруг Арвинд заявил:

— Те письма от моей сестры… Помните? Они не настоящие.

— Ты что, Арвинд? — удивилась Клэр. — О чем ты?

— О том, что эти письма написаны теми же людьми, которые пишут нам тексты для общения с прессой. Это забавные, даже, пожалуй, смешные письма, а у моей сестрицы с чувством юмора всегда было плоховато. И эти новости — тоже… ненастоящие. Во всяком случае, я нахожу их все менее убедительными. А уж нам в этих новостях и вовсе никакой роли не отведено.

Клэр принялась уговаривать Арвинда, чтобы он Перу ни в коем случае ничего подобного не говорил. Он ласково погладил ее по руке, словно это у нее были какие-то проблемы, и пообещал:

— Не беспокойся, Клэр. У нас все хорошо, и дальше тоже, разумеется, все будет отлично.

Пер устроил для себя в отсеке «Север-1» нечто вроде Парижского марафона на тренажере, причем начал забег именно в то время, когда за 300 миллионов километров от их базы был дан сигнал к старту. Заданную дистанцию он пробежал за три часа сорок две минуты.

Клэр постоянно нездоровилось, и, хотя никаких специфических симптомов вроде бы не было, она чувствовала, что в ее теле что-то изменилось. Пройдя все мыслимые тесты и изучив анализы, она так ничего и не обнаружила. Тогда она решила проверить себя еще раз, самый последний, чтобы уж точно быть уверенной. И оказалось, что она беременна. А ведь она была абсолютно уверена: это совершенно невозможно при постоянном приеме такого количества гормональных средств. Майклу она ничего говорить не стала и аккуратно подделывала еженедельные отчеты о своем состоянии здоровья, которые отправляла в Женеву. Ей было ясно, что родить здесь ребенка невозможно, но и мысль о том, чтобы его убить, казалась кощунственной.

Пер снова попросил ее о приватной беседе. Когда он зашел к ней и уселся в изножье ее кровати, то сперва показался ей абсолютно спокойным, однако ему потребовалось несколько минут, прежде чем он обрел способность говорить.

— Я не понимаю, зачем все это делаю, — сказал он.

— Что именно? — не поняла Клэр.

— Зачем все это? — Он чуть наклонился вбок и как-то удивительно нежно коснулся стены ее комнаты. — Зачем нам честь, гордость, долг, любовь к родине и к своей семье, стремление сохранить о себе хорошую память? Мне перестало быть понятно, что все это означает.

— Но ведь электронные письма от наших родных самые настоящие. Ты же знаешь, Пер, что они не поддельные, — сказала Клэр.

Он долго молчал, и она заговорила снова:

— А новости? Разве они не настоящие?

— Комиссия распущена, — наконец промолвил он. — Они так и не поняли, почему погиб «Алкион». Так что никакого третьего полета не будет. Это слишком рискованно. — Пер прикрыл ладонью нос и рот; казалось, он дышит сквозь медицинскую маску. — Если верить газетам, мы пока на редкость успешно справляемся с ситуацией. И отдаем себе отчет в том, что средства, отпущенные на полеты, не безграничны, что технология пока несовершенна, что полную безопасность нам никто не гарантировал… ну и так далее. В общем, мы, сохраняя достоинство, движемся навстречу собственной смерти.

— Пожалуй, тебе уже пора показать мне этот твой «Кентский протокол», — сказала Клэр.

— О, теперь я совсем не уверен, что это так уж необходимо.

Они нашли его на следующее утро в отсеке «Юг-2». Он стоял на четвереньках, прижавшись щекой к полу, словно вовсе и не был мертв, а просто прислушивался к чему-то, происходившему внизу.

— Моксин. — Майкл подал Зуки пустой блистер, и за спиной у него тут же возник Арвинд.

— Ну вот! И не говорите, что я этого не предсказывал!

Клэр отвела всех в отсек «Юг-1», где прямо на контрольной панели Пер вечным маркером записал свой логин.

Это видео, присланное из Центра управления полетами, было записано четыре недели назад.

«Пойми, Пер, это не в моей власти. Мы постараемся поднажать и поторопить их, но для решительных действий, похоже, потребуется сменить правительство. Я, разумеется, не должен озвучивать высказанное ими мнение, но, если честно, вас попросту списали к чертовой матери. И вряд ли в этом здании осталось много людей, которые думают иначе».

Запрет на дальние вылазки теперь всем показался абсолютно бессмысленным, да и оставлять тело Пера внутри комплекса никому не хотелось, так что Майкл и Арвинд принялись надевать скафандры. Они, впрочем, решили не тащить тело на «кладбище» — оба никогда не испытывали к Перу тех теплых чувств, какие вся команда испытывала к Джону. Зуки попыталась было протестовать, но так и не сумела воспользоваться той властью, которую получила со смертью Пера. Тело они спрятали за «блохой», прыгающим зондом, так, чтобы увидеть его с базы было невозможно, а образцы волос и ногтей Пера положили в зонд.

Зуки отправила на Землю рапорт. Она сообщила, что Пер мертв и что им известно о решении комиссии бросить их на произвол судьбы. Ответ из Центра управления пришел со скоростью света плюс четыре часа.

Им сообщили: Центр управления освобождает их от обязанности следовать уставу и обещает, что постарается оказать им всю возможную помощь. Поскольку это сообщение было встречено гробовым молчанием, переговорщик, помявшись, прибавил:

— Боюсь, мы пока не можем сообщить о сложившейся ситуации членам ваших семей.

— Вашу мать… — процедил сквозь зубы Майкл.

А Клэр остановила запись.

— Господи, да члены наших семей наверняка и так уже обо всем догадались, — сказал Арвинд.

— Я не понимаю… — растерянно сказала Зуки.

— Неужели тебя так уж подбадривали эти совершенно неубедительные письма, якобы присланные «нашими родными»? — язвительным тоном спросил у нее Арвинд. — Я сильно сомневаюсь, что Центру управления полетами удастся своими фальшивками убедить наши семьи в том, что это мы им отсюда пишем.

— Я беременна, — сказала вдруг Клэр.

Все тут же умолкли и довольно долго молчали; потом Зуки спросила:

— Как же это случилось?

— Мне ужасно жаль, — сказал Майкл.

Они посмотрели «Двойную страховку»[61], «Плату за грехи» и «Паан Сингх Томар».

Майкл нарисовал график.

— Предположим, — объяснял он, — что никаких случайностей не возникнет. Предположим, что потребление кислорода и продуктов, а также амортизация оборудования будут происходить с такой же скоростью. Вот смотрите: это приблизительная дата, после которой нам не выжить. А это последний срок для вылета второй команды, если, конечно, вообще будет поставлена цель прийти нам на помощь.

Зуки пожаловалась на зубную боль. Оказалось, зуб у нее почти разрушился из-за кариеса, и Клэр удалила его под местной анестезией.

Центр управления снова начал снабжать их новостями о реальных событиях. О том, что лесные пожары в Калифорнии вышли из-под контроля. О том, что во всемирном конкурсе сериалов победила лента «Кардиналы». О том, что Эверест закрыли для иностранных альпинистов.

Клэр думала, что в связи с беременностью у нее полностью пропадет желание заниматься сексом, но оказалось наоборот. Она себя не узнавала. А как-то раз, когда Майкл заявил ей, что у него нет настроения, она даже влепила ему пощечину.

— Ты хочешь продолжать занятия немецким? — спросил Арвинд у Зуки, и она ответила:

— Когда мы вернемся домой, я непременно перееду жить в Штиллер-на-Зимзее. Куплю там маленькую квартирку. Буду есть штоллен с изюмом и цукатами, гулять в горах и читать детективные романы Фридриха Дюрренматта.

— Штиллера-на-Зимзее не существует, — остановил ее Арвинд.

— О, — удивилась Зуки, — значит, я неправильно тебя поняла.

— Ты не сумеешь родить, — твердил Майкл. — Мы не можем здесь завести ребенка. Это же полное безумие!

А Клэр тем временем почти перестало тошнить. Она сама с собой играла в «Древние свитки», а также с любым желающим — в трик-трак. Налетела песчаная буря. Пожалуй, самая свирепая из тех, которые им уже довелось здесь пережить. Снаружи доносился жуткий непрерывный вой; твердые канцерогенные кусочки скальной породы стучали по стенам. Связь с Женевой была очень плохая, то и дело прерывалась, а затем прервалась совсем. Найти поломку внутри им не удалось. А выйти наружу было невозможно, пока не утихнет вихрь и не уляжется опасная пыль.

— В 1883 году судно «Миньонетт» затонуло на пути в Сидней, — рассказывал Майкл. — Но четырем членам экипажа удалось спастись на шлюпке. Из еды у них было всего два бочонка с маринованной репой. А находились они в семи сотнях миль от берега. Они съели морскую черепаху; они пили собственную мочу, поскольку ни капли дождевой воды им собрать так и не удалось. Через три недели юнга Ричард Паркер впал в кому. Том Дадли и Эдвин Стивенс ударили его в шею перочинным ножом, а потом стали пить его кровь и есть его плоть.

— Зачем ты нам об этом рассказываешь? — спросил Арвинд.

Однажды Клэр проснулась от кошмара: ей приснился Джон; он молотил кулаками по стенам базы и просил впустить его, потому что снаружи ему холодно и одиноко. Об этом сне она, разумеется, никому рассказывать не стала.

Во время еженедельного медицинского осмотра Клэр заметила у Зуки на левой груди небольшую опухоль, и ей показалось, что это начальная стадия рака.

— Я люблю тебя, — то и дело повторял Майкл.

— По-моему, — отвечала Клэр, — тебе просто страшно.

— Да, мне страшно, и я люблю тебя.

— А мне нужно, чтобы ты ничего не боялся. — Теперь ее округлившийся живот был хорошо заметен.

Через шесть недель буквально в течение одного утра песчаная буря совсем стихла. Но воцарившаяся тишина, которую они все так ждали, отчего-то казалась тревожной, была словно некий безмолвный голос, Никому и Ничему не принадлежавший и прилетевший Ниоткуда. Восстановить связь с Женевой им так и не удалось. Майкл и Арвинд довольно долго обследовали станцию извне, но никаких неполадок с передатчиками так и не обнаружили. Подобные «прогулки» отнимали очень много сил. Каждая из них укорачивала оставшееся им время на восемь дней. Вот почему все проголосовали против следующего выхода наружу, хоть и понимали, что связи с Землей у них больше не будет, если только с неба вдруг не упадет какой-нибудь корабль-спасатель.

— Так ведь и Лос-Анджелес может сгореть, а мы даже не узнаем об этом, — задумчиво промолвил Майкл.

Зуки предложила уменьшить ежедневное потребление калорий — до тысячи для Арвинда и Майкла и до восьмисот для нее самой и для Клэр.

— Но Клэр беременна, — возразил Майкл.

— Значит, мы, по-твоему, должны кормить того, кто никогда не появится на свет? — спросила Зуки.

— А по-твоему, мы должны убить нерожденного ребенка, чтобы ты смогла прожить на месяц дольше? — рассердился Майкл.

Арвинд встал и молча вышел из комнаты. Клэр считала, что он затеял долгую игру и старается сберечь силы, а значит, скорее всего, продержится дольше других.

Все они уже чувствовали в дыхании друг друга запах аммиака.

Отключился сигнал общей тревоги. В отсеке «Север-2» что-то было явно повреждено — возможно, в связи с натиском песчаной бури. Но ни у кого не было сил тащиться туда и проводить ультразвуковую проверку, так что они решили просто законсервировать этот отсек и отключить в нем электричество.

Физкультурой никто из них больше не занимался. Зуки в очередной раз упала и сломала лодыжку. Клэр давала ей столько обезболивающего, сколько она просила.

Ребенок уже вовсю шевелился у Клэр в животе, она сама провела сканирование и установила, что это мальчик. Но дать своему будущему сыну имя не осмелилась.

Они посмотрели «Одиннадцать друзей Оушена», «Принцессу-невесту»[62] и «Мосты округа Мэдисон», но Клэр в просмотре не участвовала. Она уходила к себе и читала или во что-нибудь играла. Смотреть фильмы о Земле у нее не было сил.

— Мне ужасно хочется снова пройтись босиком по мокрой траве! — сказал как-то Арвинд.

— Арвинд, ради бога, заткнись! — велела ему Клэр.

Зуки приняла моксин. Они распечатали вход в отсек «Север-2», положили туда ее тело и снова все заперли.

А Клэр все чаще вспоминала их с Питером отпуск. И пятерых тощих, коричневых от загара мальчишек, которые целыми днями торчали на деревянной вышке для прыжков в воду. И то, как они с Питером ели ямайское блюдо — тушеную коровью голяшку с мелким горошком и овощами — в кафе на дальнем конце пляжа.

— Eu gostaria Orangina, por favor?[63]

На второй день ее ужалила медуза, и ей весь вечер пришлось держать пылающую ступню в ведерке со льдом. А Питер рассказывал ей об израильском селении Атлит-Ям близ Хайфы, еще в древности ушедшем под воду. Там находился старейший из мегалитических кругов, датируемый 7000 г. до н. э. Еще он рассказывал ей о каменных кругах в болотистом урочище Бодмин-Мур, кромлехе «Мерри мейденз» — «Веселые девы» в Корнуолле, о каменных кругах бронзового века «Девять леди» в Дербишире и о скоплении известняковых столбов под названием «Двенадцать апостолов» в австралийской провинции Виктория. Они весь день тогда провалялись голышом на постели, а сквозь шторы пробивались лучи жаркого солнца, в которых сверкали пылинки, слышался плеск волн и жестяная бразильская поп-музыка из дешевых динамиков. А потом Клэр позвонили из больницы и сообщили, что у ее матери случился инсульт.

У Майкла открылась чудовищная диарея. Клэр давала ему имодиум и диоралит, но это не помогало. Он был жутко обезвожен и страдал от сильных головных болей.

Убрать тело Майкла у них уже не было сил.

— О смерть, — продекламировал Арвинд, — ты для меня любовнице подобна с белейшей кожей цвета облаков, а волосы твои темны и тяжелы, как грозовая туча, а губы кроваво-красные, как лотос, на заре расцветший…

— Что это? — спросила Клэр.

— Тагор, — сказал Арвинд. — Помнишь, я читал его на бенгали? — Она подложила ему под затылок свою ладонь и еще долго сидела так, поглаживая кончиками пальцев чудесную «замшевую» кожу у него на шее, пока не почувствовала, что его кожа стала совсем холодной.

Она понятия не имела, давно ли у нее начались роды. Но каждый раз, стоило ей подумать, что, наверное, легче было бы умереть, чем терпеть такие муки, она вспоминала о ребенке и все-таки ухитрялась собраться с силами. Да и Джон все время сидел у противоположной стены. Лицо у него было совершенно серое. Но она думала, что он ведь все-таки врач, и это ее подбадривало. Она с огромным трудом дотащилась до медицинского шкафчика, отыскала пластмассовую бутылочку с жидким морфином и сделала глоток. Не слишком большой, иначе ребенок мог умереть у нее внутри, да там и сгнить. Вроде бы морфин действует именно так? А ведь когда-то она подобные вещи хорошо знала.

Схватка, еще одна и еще. Это же все равно что совать руку в огонь, вытаскивать и снова совать, подумала Клэр и принялась молиться. Но потом вспомнила, что молиться-то ей некому, что вокруг на сотни миллионов километров нет ни единой живой души, нет абсолютно никакой жизни. Эта мысль, точно порыв ветра, прокатилась по гулким пустым помещениям в ее голове, хлопая дверями и вдребезги разбивая незакрытые окна. Еще одна схватка. Если бы только она могла пустить все на самотек. Если б только она не была вынуждена тужиться…

Под ее сомкнутыми веками вспыхивали яркие огни — такие вспышки порой видишь ночью перед сном. Они были похожи на остаточные частицы сверхновой звезды, отдающие энергию сетчатке ее глаз. Затем она вдруг увидела на полу какое-то животное, оно было живое и шевелилось. Клэр из последних сил приподняла куртку, положила неведомое существо себе на грудь, и окружающий мир на какое-то время исчез, окутанный непроницаемой тьмой. Когда же она снова открыла глаза, ожидая увидеть фигурки гиппопотама, льва, обезьяны, змеи и орла, то поняла, что лежит в луже крови на полу в углу незнакомой комнаты со стенами из алюминия и пластмассы и прижимает к груди ребенка.

Оказалось, что думать о благополучии другого человеческого существа гораздо легче, чем о своем собственном. Клэр завернула новорожденного в полотенца. Он заплакал, и она принялась его утешать. В течение первых пяти дней она в два раза увеличила свой рацион и стала понемногу уменьшать его, только почувствовав, что силы начинают к ней возвращаться. Но заставить себя съесть собственную плаценту она все же не смогла и попросту ее заморозила. Впрочем, теперь запасов продовольствия у нее было больше, ведь все остальные члены команды уже умерли.

Тела Майкла и Арвинда разлагались, и Клэр пришлось вытащить их в коридор и запереть выходящую туда дверь. Теперь в ее распоряжении осталась одна-единственная маленькая комнатка.

Зато она уже могла смотреть документальные фильмы о природе Земли, больше не испытывая душевной боли, поскольку люди в таких фильмах практически не появляются. Землю она воспринимала как некую красивую планету, находящуюся очень далеко. Вот обезьяны гелада поедают траву в горах Эфиопии. А вот морские игуаны. А это львиный прайд загнал и убивает слониху. Когда ей не удавалось успокоить ребенка, она прижимала его к себе и расхаживала с ним кругами по комнате, пока он не заснет. А он смотрел ей в глаза, крепко держась за ее палец, и порой по его личику даже скользило подобие улыбки. Клэр вспомнила, что отец ее малыша — Майкл. И еще ей часто вспоминалось, что они будто бы бегут с ним по березовой роще, которая находится чуть ниже лесопилки, и вокруг сквозь опавшую листву пробивается прямо-таки невероятное количество колокольчиков. Ей казалось, что все это с ней было на самом деле, только очень-очень давно. Она отлично понимала, что долго им с малышом не протянуть. Если отключится электричество и перестанет поступать кислород, то ничего поделать она не сможет. И она заранее выложила на полочку блистер с моксином.

Загадочную гибель «Алкиона» разгадали двое аспирантов из Сиэтла. Это оказалось следствием неожиданно мощного порыва солнечного ветра, в результате чего на «Алкионе» вышибло все кислородные сенсоры. Аспиранты провели соответствующий эксперимент, потом еще несколько раз его повторили и заявили, что для подготовки необходимой космической защиты потребуется две недели, а через месяц можно и «Ястреба» готовить к вылету. При благоприятных условиях ему придется провести на орбите всего тридцать шесть часов, выжидая оптимальных условий для выхода в дальний космос. Сам полет, по их подсчетам, должен был продлиться четырнадцать месяцев.

Но отправка новой экспедиции состоялась только через два месяца после той злополучной песчаной бури, которая вывела из строя все передатчики на станции.

На борту «Ястреба» было шесть астронавтов — Мина Лаулер, Джин Джи, Джулия Ферретти, «Медведь» Джонсон, Мэри Ди Эверсли и Тейлор Пол. Они летели уже два месяца, по-прежнему не имея связи с предыдущей экспедицией, и предполагали, что на станции все погибли. Самым лучшим из возможных сценариев в таком случае представлялось следующее: станция не функционирует, лишившись источника энергии, так что им придется похоронить тела, вычистить все помещения и отремонтировать то, что еще можно. А вот согласно самому худшему сценарию, станция все это время продолжала функционировать и отапливаться, и там, внутри, целых пятнадцать месяцев разлагались тела неизвестно от чего погибших людей.

С особым вниманием и тревогой астронавты отслеживали солнечные бури, однако подобных гигантских волн больше не возникало. Не совсем удачно прошла лишь посадка, поскольку не раскрылся один из парашютов, и их здорово тряхнуло. Но, к счастью, посадочный механизм оказался не поврежден.

Они слегка промахнулись и приземлились в двенадцати сотнях метров от станции. Впрочем, это было не особенно важно. Да они и не торопились, зная, что им предстоят похороны шестерых членов предыдущей команды, и решили прежде всего подготовить необходимую аппаратуру и технику и осуществить несколько пробных «прогулок» по местности; лишь после этого они направились осматривать станцию.

Клэр разбудила странная вибрация, исходившая от той скалы, на которой их станция была установлена. Странно, подумала она, это что, проявление сейсмической активности или у нее начались галлюцинации? Но вибрация явно усиливалась, хотя Клэр по-прежнему не была уверена, связано это с некими явлениями снаружи или все происходит в ее воображении.

Утром сомнений у нее не осталось. За исцарапанным песчаной бурей иллюминатором она, несмотря на явно ухудшившееся зрение, сразу увидела и узнала знакомые очертания корабля. Она заглянула в лицо сынишке и прошептала: «Ну вот, теперь нас спасут». И заплакала. И никак не могла остановиться.

Но ни в первый, ни во второй, ни в третий день за ними никто не пришел. И Клэр стала думать, что, наверное, и на этом корабле произошло нечто ужасное, и теперь там никого нет в живых. Увы, у нее не было ни малейшего способа подать хоть какой-нибудь сигнал. Прошло десять дней. Клэр чувствовала, что она и сынишка все больше слабеют. Сначала малыш просто плакал, поскольку был голоден, а у нее почти не было молока, а потом он и вовсе умолк. Клэр все всматривалась в молочный, никак не желавший рассеиваться туман за стеклом иллюминатора, чувствуя, как страшно болит у нее каждый сустав.

Наконец из последних сил она собрала все оставшиеся сигнальные световые «указки», дождалась наступления темноты и выложила их на подоконник. Все. Больше она ничего не могла сделать. Она прижала к себе маленького Майкла и улеглась на матрас, с головой укрывшись одеялом.

А на «Ястребе» вновь и вновь прокручивали отснятую пленку. Может, это просто отражение от линз? Или в иллюминаторах станции блеснул случайный солнечный луч? Они выждали еще час, внимательно наблюдая. Нет, свет за двумя иллюминаторами по-прежнему горел и был виден довольно отчетливо. Джин Джи даже показалось, что там промелькнул чей-то силуэт, но теперь, когда близился рассвет, видно становилось все хуже. Они снова и снова фотографировали, усиливая контрастность, и вдруг Мина воскликнула: «Господь всемогущий!» На снимке были ясно видны слова «ПОМОГИТЕ МНЕ», как бы написанные на фоне треугольного иллюминатора светящимися сигнальными «указками». Все прекрасно знали, что световые «указки» горят максимум два дня. Значит, там, внутри, все-таки есть кто-то живой?

Тейлор попросил у Женевы разрешения нарушить Устав и совершить Дальний поиск. Первыми вызвались Медведь Джонсон и Мина Лаулер. На их подготовку ушло девять часов. Но перед выходом Медведь и Мина пару часов поспали. Джин Джи тоже приготовил скафандр — на случай непредвиденных обстоятельств. В запасе у них было три часа дневного освещения.

Поверхность планеты оказалась довольно гладкой, так что потребовалось всего тридцать минут, чтобы добраться до базы. Справа был каменистый холмик — могила доктора Джона Форрестера; слева титановые шесты недостроенной антенны дальнего приема блестели в косых лучах солнца, и они, старательно обогнув двойную систему соединений, похожую на неуклюжего паука, увидели за ней в небольшом углублении еще чье-то тело, точнее, кости, обглоданные песчаными бурями. Оставшиеся на корабле Тейлор, Джулия, Джин и Мэри тоже видели все это благодаря передатчикам в шлемах Медведя и Мины.

Большая часть территории базы была не освещена, и, судя по показателям температуры, все отсеки были давно законсервированы и обесточены. Но один отсек, похоже, еще использовался. За иллюминатором был виден неяркий свет; как раз там, на подоконнике, и лежали теперь уже погасшие «указки», но разглядеть, что творится внутри, было невозможно: те же песчаные бури, что дочиста обглодали труп возле антенны, до такой степени исцарапали стекло, что сквозь него почти ничего не было видно. Впрочем, в инфракрасных лучах то, что там было, тоже вполне могло оказаться либо мертвым телом, либо — как впоследствии признавались в своих подозрениях Медведь и Мина — и вовсе инопланетным существом. Они потом рассказывали, что в это мгновение у них обоих возникла некая абсолютно иррациональная убежденность, что там, внутри, отнюдь не один из шести членов команды.

Они вернулись к соседнему отсеку, на дверях которого для экстренных случаев имелся особый рычаг, открывающий двери снаружи, и для того, чтобы его повернуть, они специально захватили с собой железный прут. Но у них ничего не получалось, сколько они ни пробовали — сначала Медведь, а потом Мина. Кроме того, они боялись поскользнуться и упасть или, что еще хуже, порвать скафандр. Через двадцать минут, наблюдая за их мучениями, Тейлор не выдержал: «Да возьмите вы булыжник потяжелей и стукните по этой хреновине!» Медведь так и сделал, и вскоре послышался глухой перезвон: это включилось запирающее устройство. Медведь еще раз изо всех сил ударил по рычагу, и он стал понемногу поддаваться. После третьего удара Медведь бросил камень и ухватился за рычаг, затем они вместе с Миной смогли наконец его повернуть. Двери распахнулись, и они вошли.

И сразу на полу увидели совершенно мумифицировавшееся тело. Человек был явно очень маленького роста и худой, просто кожа да кости, но у него были роскошные густые черные волосы, и по этим волосам они догадались, что это, должно быть, Зуки Камино. Затем, герметично закрыв за собой двери отсека, они прошли дальше и включили подачу энергии. Свет над головой загорелся мгновенно, значит, генераторы были по-прежнему в рабочем состоянии. Они проверили уровень внутреннего давления, откачали излишки углекислого газа и впустили в этот отсек воздух из остальных помещений станции. Пока их вторжение на запертую станцию было в высшей степени эффектным, как в кино, вот только никто живой до сих пор так и не откликнулся. Значит, решили Мина и Медведь, даже если по ту сторону следующей двери и есть еще кто-то живой, то он либо без сознания, либо молчит сознательно. А что, если это ловушка?

Негромкий щелчок — и вторая дверь легко открылась.

На грязном матрасе лежала Клэр Хогг и новорожденное дитя. Ребенок не шевелился, да и Клэр, похоже, была без сознания. Это зрелище было, безусловно, реальным, однако ничего подобного не могло быть предусмотрено ни одним сценарием.

По интеркому члены экипажа услышали возглас Тейлора: «О господи!»

Потом Джулия умоляющим тоном попросила: «Ребята, сделайте же что-нибудь поскорее, а?»

Мина, не обращая внимания на негодующие вопли Тейлора, все-таки сняла шлем и тут же почувствовала, как сильно в воздухе пахнет мочой и еще чем-то густым, сладковатым, но этот запах ей показался незнакомым. Затем она сняла защитные перчатки и взяла младенца на руки. Его тельце, почти безжизненное, но все еще теплое, покрывала корка засохшего кала, а под ней на коже виднелись язвы и красная сыпь. Это был мальчик. Медведь, не снимая ни шлема, ни перчаток, осторожно перевернул Клэр на спину. Ее чудовищно спутанные волосы, местами свалявшиеся в колтуны, были стянуты на затылке в крысиный хвостик. Она, похоже, была не в состоянии ни ясно видеть, ни ясно воспринимать то, что ей говорят, ни что-либо рассказать сама. Она лишь судорожно шарила руками перед собой, явно пытаясь отыскать ребенка. Рядом с матрасом на полу лежала нераспечатанная упаковка с двумя блистерами моксина. Мина завернула ребенка в чистое одеяло и прижала к себе.

Медведь нашел немного сухого бананового порошка, развел его водой, которую принес с собой, и попытался накормить обоих этой жидкой кашицей. Женщина немного поела, но, чтобы накормить ребенка, Мине пришлось вытащить из шприца иглу и, набирая в шприц банановую кашицу, буквально вдавливать ее в крошечный ротик. Малыш сначала давился, задыхался, но потом все же проглотил еду и тут же ее срыгнул. Но Мина не отступалась. Она еще несколько раз повторила всю процедуру и сумела-таки добиться успеха.

Перетаскивать Клэр с ребенком на вездеход было и слишком сложно, и слишком опасно. Медведь проверил все системы базы — они функционировали нормально, за исключением внешней связи. Джин Джи не выдержал и, облачившись в скафандр, пешком преодолел тысячу двести метров, чтобы доставить на станцию сумку с необходимыми медицинскими средствами. К этому времени уже наступила ночь, и в течение последних десяти минут Джин Джи был совершенно не виден в темноте. Тем временем в одном из прилегающих отсеков Медведь нашел еще два трупа — это были Майкл Галкин и Арвинд Сангха. Судя по тому, насколько ребенок был похож на Майкла, последний, вероятно, и был его отцом. Джи поставил женщине и мальчику капельницы с глюкозой и физраствором.

Она звала их: «Майкл! Зуки! Пер!» — и все твердила, что ее ребенка кто-то унес. Ее успокаивали, говорили: «Да вот он, твой ребенок!» — спрашивали, как зовут мальчика, а она и не знала. Джин Джи отмыл малыша и смазал все его тельце эпадермом. А Клэр все просила разрешить ей выйти в сад, чтобы немного постоять там, подышать свежим воздухом и прийти в себя. Они пытались объяснить ей, что никакого сада здесь нет, и уверяли, что ей очень повезло, раз она сумела выжить и дождаться помощи. Потом спросили:

— Ты можешь рассказать нам, что здесь все-таки случилось?

— Мы гуляли в роще возле лесопилки, — сказала она. — Там еще такие чудесные колокольчики росли…

Ребенка она кормила сама и ни на минуту не выпускала его из рук. Ей принесли лапшу с кусочками говядины, кусок ржаного хлеба и яблочный сок. Она все съела и сказала:

— Я хочу поговорить с Майклом.

Ей объяснили, что пока это невозможно, они обо всем ей расскажут, как только она пойдет на поправку. Ее малыш наконец-то заплакал, и все обрадовались. И говорили, что это был хороший знак.

До вездехода Клэр дошла сама. Пожалуй, это была самая тяжелая работа, какую ей доводилось делать. Ребенок был примотан к ее груди под скафандром, а сам скафандр оказался ей велик размеров на пять. Джин Джи и Медведь шли с ней рядом, поддерживая с обеих сторон.

Теперь она вспомнила, что Майкл мертв. Вспомнила, как умирал Арвинд, лежа на полу, а она сидела рядом с ним на корточках, подложив ему под голову руку. Вспомнила, как умерли Пер, Джон и Зуки. Вспомнила, как они узнали о пожаре на «Алкионе». И все время слушала музыку — блюграсс, Кайли Миноуг, Моцарта. Ей принесли фотографию, на которой она была запечатлена со своим сынишкой. «Ты у нас теперь знаменитость», — сказал ей Тейлор.

Через три месяца Клэр и мальчик достаточно окрепли, чтобы их можно было отправить домой. Корабль для этого предназначался совсем крошечный и полностью автоматизированный, так что в полете ей самой не пришлось бы абсолютно ничего делать. Ей объяснили, что девятнадцать месяцев они с ребенком проведут в полной изоляции, но для нее это никакого значения не имело. Другие люди реальными ей пока не казались.

Выход на орбиту был очень трудным, и малыш отчаянно плакал, но, к счастью, длилось все это недолго. Неделю они крутились на орбите, пока звезды не выстроились в нужном порядке, а затем три рывка, три коротких вспышки пламени — и они начали свое долгое скольжение сквозь вселенскую тьму.

Клэр понимала, что ей нужно как-то поддерживать здоровье, укреплять себя физически. Она пристегнула ремень, чтобы не парить в невесомости, и встала на беговую дорожку. Двести метров, пятьсот, километр, два километра… Спали они с малышом в саркофаге, обеспечивавшем максимальную защиту от радиации, которая вполне могла повредить организму такого крохи. А во время бодрствования ее сынок плавал в воздухе и смеялся. Но Клэр не давала покоя мысль о том, сможет ли он ходить, когда они вернутся на Землю? Смогут ли его ножки стать для этого достаточно сильными? Из радиопередатчика то и дело доносились чьи-то голоса, но Клэр это было безразлично. Хотя собственное душевное состояние ее тревожило: она боялась, что ее мозгу нанесен необратимый ущерб, ведь она в течение длительного времени очень мало и плохо питалась. А мальчик вроде бы развивался нормально: смотрел на нее, когда она к нему обращалась, улыбался в ответ на ее улыбку, смеялся, если смеялась она, и всегда очень внимательно следил за проплывающими мимо него предметами. Клэр не вела отсчет времени. Вселенная сейчас была полностью предоставлена им одним, и созвездия стали их игрушками. Она перечисляла сыну названия созвездий: Эридан, Кефей, Дракон. Мальчик теперь спать стал гораздо меньше, научился есть твердую пищу и постоянно был занят изучением окружающей среды, так что за ним нужен был глаз да глаз. Клэр приходилось все время следить, чтобы он ничего не сломал, не разбил, не стащил и не спрятал. Он уже начинал говорить и называл ее «мама». Они лакомились и сушеными грушами, и штолленом, и рыбными палочками. Девятнадцать месяцев показались Клэр слишком коротким сроком. Жаль, думала она, что им двоим нельзя остаться в этом бескрайнем безмолвном океане навсегда.

Они приземлились в двадцати четырех километрах к северо-западу от Байконура. Посадочная капсула не была предназначена для такого маленького ребенка, и в последние двадцать минут спуска Клэр была вынуждена посадить сына на колени и буквально примотать себя и его к креслу с помощью изоляционной ленты. Он негодующе кричал и пытался вырваться. При столкновении с Землей им пришлось пережить перегрузку в 4 Гала, и это после более чем полутора лет, проведенных в состоянии невесомости. Чувствуя, каким тяжелым становится тело, Клэр остатком изоленты примотала голову ребенка к своей груди, чтобы при посадке у него не хрустнули шейные позвонки. Однако она ничем не могла смягчить воздействие удара о землю на головной мозг сына.

Перед самой посадкой шум и вибрация стали просто неописуемыми, и Клэр испугалась: а что, если вышел из строя посадочный механизм? Ей было как-то странно предполагать, что именно так все и должно происходить. Потом раздался какой-то двойной хруст, который она расслышала даже сквозь неумолчный рев двигателей, и корабль яростно подскочил, когда два защитных щита, раскалившиеся докрасна, отлетели от него, промелькнули мимо крошечного иллюминатора и улетели куда-то ввысь, сгорев там. Затем последовал жесткий удар. Клэр показалось, что она спрыгнула с крыши и со всего маху ударилась о бетон. Наверное, подумала она, они ударились о землю; на самом же деле это всего лишь открылся посадочный парашют. Буквально в последнюю секунду прямо из-под капсулы вылетели посадочные ракеты, призванные значительно смягчить посадку, но и это вызвало у Клэр ощущение удара о землю. И вот наконец они действительно ударились о землю и благополучно сели. Но Клэр уже потеряла сознание.

Когда она пришла в себя, то никак не могла понять, где находится. Она слышала детский плач и не понимала, почему ее руки столь тяжелы, что она даже поднять их не может. Потом вспомнила, что это плачет ее ребенок, что он примотан к ней изолентой, что ей нужно эту ленту разрезать, чтобы его освободить, ведь если она попытается ее размотать, то, пожалуй, все волосы у малыша из головенки вырвет. Вспомнив, что в кармане штанов у нее есть нож, она вывернула голову, пытаясь до него добраться, и тут же поняла, что у нее сломана шея. Тогда она очень осторожно вернула голову в исходное положение, понимая, что сейчас ей необходимо лежать совершенно неподвижно.

Ребенок орал как резаный, и Клэр оставалось только уговаривать его: «Извини, милый, потерпи. Скоро кто-нибудь придет и непременно нам поможет».

Но никто не приходил. Краешком глаза она видела за мутным стеклом иллюминатора треугольник бесцветного неба. Значит, они уже на Земле, и сейчас день. Но она понятия не имела, в какой именно стране они очутились. После всего, что ей довелось пережить — и выжить! — после стольких смертей, после преодоленных сотен миллионов километров ей казалось вполне реальным, что она может умереть, сделав самый последний шаг в этом невероятно долгом путешествии.

Ребенок явно слабел, его крики становились все тише. Возможно, именно он один и сумеет выжить. И если бы она могла отдать свою жизнь ради его спасения, то сделала бы это с радостью.

А потом помощь все-таки подоспела. Тишину разрезал громоподобный гул вертолетов, заворчали огромные грузовики-амфибии, оглушительно захлопали их дверцы, послышались шаги и глухие голоса людей, говоривших по-русски и по-английски, и кто-то окликнул Клэр по имени. Предполагалось, что она сама откроет изнутри задвижку на двери капсулы, но в сложившихся обстоятельствах дверь пришлось вскрывать с помощью резака. Клэр было видно, как за стеклом разлетаются искры от кислородно-ацетиленовой горелки.

Наконец дверь рухнула, и в капсулу мощной волной ворвались запахи пыли, травы, автомобильного выхлопа. Почувствовав эти запахи, Клэр расплакалась. Над ней тут же склонились чьи-то лица. Она едва успела предостерегающим жестом выставить перед собой руки. «Стоп. У меня шея сломана». И тут же ее шею легко обхватил пластмассовый воротник, сделанный точно по ее размеру — видимо, в предвидении подобной ситуации. Кто-то разрезал изоленту и высвободил ребенка. Затем за спинку ее кресла аккуратно опустилось некое подобие экскаваторного ковша, легко и осторожно приподняло ее вместе с креслом и вынуло из капсулы.

На Клэр буквально обрушились яркий свет, радостный людской гомон, шум механизмов, вспышки телекамер, треск радиоустройств. Размеры этого мира ее просто потрясли. И вокруг оказалось очень много людей. Ее куда-то несли, и малыша тоже несли рядом с ней. Она видела его обмякшее тельце, но он был жив и щурился от чересчур яркого света. Значит, подумала она, ему просто тяжело сражаться с земной силой притяжения.

Вокруг нее что-то происходило и то и дело менялось. Она ужасно себя чувствовала. Очень болела и кружилась голова. Потом ее вырвало, и кто-то заботливо вытер ей рот влажной салфеткой. Медики подняли ее по пандусу в ближайший грузовик-амфибию. Гигантский ковш убрали внутрь, заработал двигатель, и Клэр, протянув руку, ласково сжала ручонку сына.

Было так странно ползти с черепашьей скоростью по бугристой земной поверхности после столь длительного безостановочного и безмолвного скольжения в космосе. Люди о чем-то спрашивали Клэр, что-то ей говорили, но отвечать у нее не было сил. Наконец они выехали на проселочную дорогу, и тряска значительно уменьшилась, а чуть позже послышалось тихое пение огромных колес по асфальтовому покрытию шоссе. Голова Клэр была зафиксирована в одном положении, так что вид из окна был ей недоступен. Но собственный вес — вес языка, ступней, рук, ног и внутренностей — она ощущала очень отчетливо. Врач ввел ей в локтевой сгиб иглу и присоединил капельницу.

Через некоторое время грузовик, замедлив ход, свернул на космодром.

Сперва ей показалось, что это сон.

— Клэр?..

Но даже когда она открыла глаза и посмотрела на него, ей все-таки понадобилось некоторое время, чтобы поверить: перед ней именно он. Теперь у него была аккуратно подстриженная черная бородка, и он немного прибавил в весе, но это лишь придало ему солидности, которой он раньше был совершенно лишен.

— Питер, это ты? — Он в ответ ласково сжал ее руку. — Ты ждал меня?

Два дня Клэр пролежала пластом. Потом стала приходить в себя и уже понемногу ела куриный супчик и яичницу-болтунью. Тошнота постепенно отступала, а вскоре Клэр смогла даже сесть. Ее ребенка поместили с ней рядом в автомобильном кресле, со всех сторон обложив овечьими шкурами, чтобы уберечь от синяков и ссадин, связанных с новым для него земным притяжением. Клэр старалась как можно чаще приподнимать сына, вытаскивать его из кресла и, взяв под мышки, раскачивать над полом, стараясь, чтобы мальчик время от времени касался пола ножками. Но он, похоже, совершенно не понимал, что ему со своими ногами следует делать.

Питер жил рядом, в гостинице «Центральная» на космодроме Байконур. Душ в гостинице не работал, а ресторан был вечно закрыт.

Клэр старалась понемногу поднимать небольшие тяжести и ходить — хотя бы до противоположной стены и обратно. Она ела баранину с хлебом, запивая все стаканом вина. Потом стала выходить, чтобы посидеть на солнышке десять минут, а затем и двадцать. Земное небо казалось ей огромным, и его созерцание вызывало у нее приступы агорафобии. А вот ветер ей ужасно нравился. И дождь тоже. К ней довольно часто приходили журналисты, но им было разрешено задавать только определенные вопросы и ни в коем случае не задерживаться дольше пятнадцати минут. Ее без конца фотографировали с сыном. Ходить мальчик так и не начал. Клэр казалось, что при попытках встать на ноги он испытывает боль. Но он был жив, и они были вместе, на Земле, а ведь когда-то она не смела на это даже надеяться.

Питер приходил каждый день, и ему разрешалось пробыть у нее целый час. Он с удовольствием носил маленького Майкла на руках, и ему, похоже, было плевать на то, что не он отец этого ребенка. Клэр такое великодушие просто ошеломило. Ей казалось, она подобного отношения с его стороны не заслуживает.

Потом на военном самолете «Антонов» они полетели в Москву. В аэропорту на нее снова накинулась толпа интервьюеров. И она сказала: «Знаете, есть вещи, о которых я не могу и не хочу говорить. — Потом прибавила: — Но больше всего мне хочется, чтобы меня наконец оставили в покое. — И вдруг продекламировала: — О смерть, ты для меня любовнице подобна с белейшей кожей цвета облаков, а волосы твои темны и тяжелы, как грозовая туча…» И сопровождавшие ее люди тут же поспешили оттеснить журналистов, говоря им: «Поймите, мисс Хогг все еще очень слаба. Вам, пожалуй, лучше отложить интервью».

Клэр сделала себе короткую стрижку, покрасила волосы, превратившись в блондинку, и купила красивое летнее платье. Платьев она не носила практически с детства.

Они вылетели в Мюнхен. Ее сын по-прежнему не ходил, но ее уверяли, что все наладится, только нужно немного подождать. В Мюнхене они взяли в аренду серебристый «БМВ» и поехали на нем по магистрали Е52 к югу, в сторону Зальцбурга. Вскоре впереди завиднелись вершины Баварских Альп. Перебравшись на другой берег реки Инн, они свернули на север. Дорога все время шла вверх, и когда они наконец достигли вершины горы, перед ними внезапно открылось озеро — Клэр никак не ожидала увидеть здесь десять километров великолепной холодной сияющей синевы и на ней стайку парусов, склонившихся под одним углом.

Дорожный знак сообщил им: «Штиллер на Зимзее».

Они проехали через центр города. Улицы здесь были вымощенные булыжником, над окнами маркизы. Миновали гостиницу «Чайка над озером» и гостевой дом «Запад». У дверей лавки мясника висела целая свиная туша. Они миновали Раштхаусштрассе, спустились почти к самой воде и дальше поехали, точно следуя изгибу береговой линии. Наконец Питер остановил машину возле небольшого дома с апартаментами, окна которых были обращены к озеру. Белые стены, деревянные балконы шоколадного цвета и крыша, похожая на черную шляпу, размера на четыре больше, чем нужно.

Клэр вынула спящего сына из автомобильного креслица и пристроила его головенку к себе на плечо. Питер, на ходу вытаскивая из кармана ключ, пропустил их в холл, совершенно пустой, где она увидела шесть деревянных почтовых ящиков, вазу с бумажными тюльпанами и большую фотографию цвета сепии на стене в рамке. На снимке был запечатлен вид на озеро где-то в начале прошлого века.

Лестница у них под ногами отозвалась гулким эхом. Питер взял у Клэр ребенка, потому что преодолеть предстояло целых три пролета. И после каждого ей приходилось немного постоять, чтобы отдышаться.

Когда они вошли в квартиру, свет Питер почему-то зажигать не стал, и, как только он закрыл за ними дверь, вокруг воцарилась почти полная темнота. Воздух был прохладным, пахнущим пчелиным воском и ванилью.

— Встань там, — попросил он Клэр, и она услышала многоголосый скрип ржавых оконных ручек и петель, а потом ставни распахнулись настежь, и ей сразу стало ясно, что совершенно неважно, какая в этой комнате обстановка. Да и сама комната служила, собственно, лишь рамкой для поистине невероятного вида, открывавшегося оттуда.

Клэр вышла на балкон. Флотилия парусных суденышек теперь покрывала всю поверхность озера; белые паруса кружили, то и дело меняя курс, возле желтого буйка. И Клэр словно растворилась в этом извечном круговороте жизни, в этом озерном свете, в зелени этих лесов. Питер стоял с ней рядом, на руках у него спал ее сын. Она провела пальцами по зернистой поверхности деревянных перил, где каждая шероховатость была точно напоминание о некоем лете, одном из множества минувших лет. А на другом, гористом берегу озера виднелся лес, который начали вырубать еще пятьдесят, сто или двести лет назад.

Клэр чувствовала, что во всем этом есть некое странное несоответствие, нечто неправильное, но ткнуть пальцем и сказать, что именно неправильно, она бы не смогла.

— А завтра мы возьмем лодку и отправимся под парусом на прогулку по озеру, — услышала она голос Питера.

Дыши, дыши…

Кэрол вышла из института, по красной линии метро добралась до Дэвиса, а дальше пошла пешком. Войдя в квартиру, она довольно долго стояла, словно оцепенев и чувствуя, какая пустота вокруг, боролась с противным холодком, поднимавшимся откуда-то из самого низа живота и постепенно захватывавшим все ее существо. И вдруг отчетливо поняла: ее ничто здесь больше не держит; она может просто взять и уйти, оставив все как есть. Кэрол быстро сложила свои вещи в два чемодана, бросила ключи в почтовый ящик и взяла такси до Логана, где, к счастью, буквально в последнюю минуту обнаружилось одно свободное место в эконом-классе на ближайший рейс «Бритиш эйруэйз», да еще и со скидкой, буквально за гроши. Возможно, это был знак свыше, но Кэрол в такие вещи не очень-то верила.

Сидя в «Старбаксе» и лелея в руках чашечку эспрессо, она представляла, как та маленькая женщина из «Фернандес и Чарлз», у которой вечно кислое выражение лица, будет стоять посреди ее гостиной, пытаясь понять, какого хрена ей делать с огромным мягким мячом для специальной гимнастики, с куклой-марионеткой для театра теней, привезенной с острова Бали, и с креслами из «Крейт энд Баррел». За столиком справа от Кэрол сидели рядышком двое мормонов — рослые сильные парни, видимо фермеры, в черных костюмах, на которых болтались большие, словно таблички на офисных дверях, бейджики с их именами: Элдерс Торстед и Белл. А за столиком слева какой-то человек с кожей цвета эбенового дерева в искусно вышитой белой джеллабе читал книгу «Новый финансовый порядок». Телефон сообщил Кэрол, что получено четыре новых сообщения, и она, сняв с телефона заднюю крышку, ногтями подцепила сим-карту, вытащила ее, а потом небрежно уронила и «симку», и сам телефон в мусорный бачок.

Объявили рейс Кэрол, и она поднялась в самолет. Бокал шампанского от авиакомпании, неудобное кресло, в котором слишком тесно и невозможно вытянуть ноги, и наконец рев мощных двигателей — и она оторвалась от земли… А через час Кэрол уже с удовольствием ела нежного, выкормленного зерном цыпленка с соусом из лесных грибов и молодым фенхелем и смотрела, как за иллюминатором рекой течет темная ночь. Потом она уснула, причем довольно крепко, и ей снился не тот старый сон — как ее самолет терпит крушение и сгорает в воздухе, — а совершенно новый, в котором она была обречена на вечное скитание в пространстве среди волн космической радиации, ослепительного сияния и мертвящего холода; когда она проснулась, их самолет уже снижался, кружа над озерами Хартфордшира и собираясь садиться в Хитроу.

На лондонском вокзале Юстон она села на поезд, который, бодро постукивая колесами, помчался на север. Кэрол наслаждалась знакомыми звуками. Сидящие на цепи собаки в крошечных двориках, эстакады, сельские домики, нарядные, как на почтовой открытке, — все полученные когда-то ею уроки истории были запечатлены в этих пейзажах. Великопостная милостыня[64], «Розовый круг»[65]… Надо было заранее позвонить, подумала она, но решила, что без предварительного звонка ей по крайней мере удастся незаметно прокрасться к дому и посмотреть, что там творится. Если ей покажется, что все в порядке, она войдет, а если нет — развернется и сразу же уедет.

Она вылезла из такси на Грейс-роуд и немного постояла, глядя на противоположную сторону большого заросшего травой треугольника, обозначавшего центр квартала, — две стороны образованы многоэтажными домами, а вдоль третьей тянется ряд магазинов. В центре, естественно, предполагалась игровая площадка. В целом это место выглядело, должно быть, просто фантастически, но только в виде архитектурного проекта и еще до того, как все это было построено и заселено вполне реальными людьми.

Вон там местный магазин сети «Низа», а там — «Фраинг сквард», где торгуют жареной картошкой. Между ними консультационный центр Берни Кавелла. Двое мальчишек увлеченно показывали друг другу сложные трюки на маленьких велосипедах, устроившись в центре площадки на большом, выступающем из земли камне, которому они дали название «Метеорит». Кэрол свернула налево и прошла мимо Франклин-тауэр, где, как всегда, даже в холодном декабрьском воздухе, чувствовалась прогорклая вонь от мусорных баков.

Дом номер 17 по Уоттс-роуд. Перед ним дорожка, вымощенная старой, потрескавшейся сланцевой плиткой. Несмотря на то что давно уже перевалило за полдень, все шторы на грязных окнах были задернуты. Звонок не работал. Кэрол постучала, погремела крышкой почтового ящика, немного подождала и снова постучалась, но ей никто не открыл. И душу ее вдруг охватило то ли отчаяние, то ли облегчение — она и сама не была уверена в собственных чувствах. Присев на корточки, она заглянула в замочную скважину. В холле было темно и холодно, и оттуда тянуло каким-то странным запахом. Пожалуй, мочой.

— Мам!.. — позвала она, вмиг снова став девятилетней девочкой в зеленом шерстяном пальтишке и противных носках, которые вечно сползали и комком собирались под пятками в резиновых сапожках. Она снова постучала по почтовому ящику: — Эй, мам, привет!..

Оглядевшись — не видит ли ее кто-нибудь, — она локтем разбила стеклянную панель на двери, как делают грабители в фильмах, и просунула руку в щель, чувствуя, как по спине пробегает дрожь от страха, что тот, кто сейчас внутри, схватит ее за руку. Затем аккуратно сняла с двери цепочку и, приподняв щеколду, вошла.

В прихожей неприятный запах ощущался сильнее; кроме того, пахло сыростью и чем-то нечистым. На телефонном столике выросла целая пагода разнообразных почтовых конвертов, серая пыль перекатывалась клубками между ковром и плинтусом, скапливаясь в углу. Во многих местах обои отстали от влажной штукатурки и надулись пузырями. Ей показалось, что она слышит наверху чьи-то шаги. А может, просто у нее воображение разыгралось?

— Мам?..

В гостиной света тоже не было, лишь сквозь задернутые шторы проникал слабый тонкий лучик солнечного света. Кэрол остановилась на пороге, увидев, что на полу лежит чье-то тело. Слишком маленькое, чтобы быть телом ее матери. Да и одет был этот человек в какие-то лохмотья. Ей еще никогда в жизни не доводилось видеть труп так близко. Но, к ее собственному удивлению, она испытывала в этот миг в основном гнев из-за того, что кто-то незаконно поселился в материном доме, а ей теперь придется еще и со всем этим разбираться. Прикрывая рукавом нос и рот, Кэрол обошла тело вокруг и присела на корточки, чтобы рассмотреть его получше. Оказалось, это женщина, причем гораздо старше, чем ожидала Кэрол. Неизвестная старуха лежала на грязном, покрытом отвратительными пятнами матрасе, ее седые волосы совершенно свалялись, ногти на руках чудовищно грязные, а одета она в грязный синий кардиган и длинную юбку из плотного зеленого вельвета… Юбка показалась Кэрол странно знакомой, и, глядя на нее, она вдруг поняла, что смотрит на свою мать.

— О господи!

Сначала ее охватило желание немедленно убежать отсюда, притвориться, что ее здесь никогда и не было, что ничего этого она не видела. Но потом она убедила себя, что необходимо сообщить в полицию. И позвонить сестре. Она снова присела на корточки, выжидая, когда утихнет сердцебиение и перестанет кружиться голова. Потом решительно встала, и тут глаза матери вдруг распахнулись, точно деревянные глазки марионетки.

— Боже-мой-черт-подери! — пробормотала Кэрол и, отшатнувшись, споткнулась о ковер и упала навзничь, больно стукнувшись головой о нижний угол каминной облицовки.

— Вы кто? — спросила ее мать, явно охваченная паникой, а ее глаза расширились от ужаса.

Однако ответить Кэрол была не в силах.

— У меня тут и красть-то нечего. — Мать помолчала, прищурилась и спросила: — Я вас знаю?

Надо было бы, конечно, вызвать «Скорую помощь», но в голове у Кэрол было так пусто, что она не могла даже вспомнить, по какому номеру в Объединенном Королевстве следует звонить в случае чрезвычайной ситуации.

— Ты ведь Кэрол, верно? — Мать, цепляясь за подлокотник дивана, медленно приподнялась и встала на колени. — Ты сменила цвет волос. — Затем, собравшись с силами, она выпрямилась в полный рост. — Но ведь ты должна сейчас быть в Америке.

— Ох, мам, я ведь подумала, что ты умерла!

— Я спала.

— На полу? — Затылок у Кэрол буквально свело от боли.

— Не на полу, а на матрасе.

— Сейчас, в разгар дня?

— Мне трудно подниматься по лестнице.

На всех горизонтальных поверхностях в гостиной толстым слоем лежала пыль. Постер в рамке — пейзаж Констебля — стоял, прислоненный к стене, прямо под прямоугольником невыгоревших обоев, где обычно висел; через все стекло тянулась трещина.

— Мне казалось, что ты нас ненавидишь, — сказала мать. — Мне казалось, теперь ты всегда будешь жить отдельно, вдали от нас.

Это была та самая комната, где они с Робин ели томатный суп и жареные «пальчики» и смотрели мультфильмы «Сорока-болтунья» и «Самая лучшая волшебная палочка». Здесь они играли в «мышеловку» и накрывали кофейный столик простыней, чтобы «сделать пещеру».

— Что случилось? — спросила Кэрол у матери.

— Я просто спала.

— Нет, что случилось с этим домом. С тобой.

— Твой отец умер.

— И что потом?

За задней стеной ограды росла большая липа и своими ветвями закрывала все боковое окно дома, а когда налетал ветер, листья липы шелестели и меняли цвет, точно косяк рыбы. Сейчас это окно было закрыто листом фанеры.

— Как тебе удалось войти? — спросила мать.

— Мам, ты когда в последний раз ванну принимала?

— Я целых сорок три года о твоем отце заботилась.

— Но от тебя же пахнет!

— Домашних дел всегда было столько, что на целую жизнь бы хватило.

— А Робин знает, что у тебя тут творится?

— Ну а потом уж делать его счастливым мне больше не требовалось. Хотя мне, пожалуй, никогда толком не удавалось сделать его счастливым.

— Робин никогда мне ничего не говорила.

— Я предпочитаю совсем не выходить на улицу. Там все такие толстые. И теперь там есть специальные электрические знаки, по которым можно понять, когда подойдет следующий автобус. Наверное, мне следовало бы хоть чаем тебя напоить. — И мать направилась на кухню, чтобы приготовить чай, а точнее, бог знает какое варево, где кишат микробы.

Кэрол взяла с подоконника старого жирафа из папье-маше, сдула с него пыль и словно вновь почувствовала, как сухие теплые руки мисс Кэллоуэй направляют ее пальцы, помогая формировать скелет жирафа с помощью красных плоскогубцев, и от мисс Кэллоуэй пахнет печеньем и кофе, который она пила во время перемены в учительской. «Ну, теперь нажимай сильнее!»

Кэрол спросила у кассирши в «Низе» номер телефона местной фирмы по вызову такси, позвонила туда из автомата и, усевшись на скамейку и поджидая такси, стала вспоминать уличный праздник, который они в 1981 году устроили по случаю свадьбы принца Чарльза и Дианы. Все тогда здорово напились и танцевали прямо на автобусной остановке под Ким Уайлд и «The Specials»[66], записи которых крутили на каком-то допотопном магнитофоне. «Этот город… возникает, как призрак…»

В центре Мейлард-роуд они расставили раскладные столы, но никакой торжественной части, в общем, не получилось, разве что спели «Боже, храни королеву», да член местного совета произнес не слишком искреннюю речь, которую, впрочем, быстро заглушили мяуканьем. Чем ближе к вечеру, тем сильнее разгоралось веселье, а когда с наступлением темноты люди постарше стали постепенно расходиться по домам, атмосфера празднества стала приобретать несколько зловещий характер. Кэрол вспомнила, как какая-то женщина сидела на траве и не скрываясь рыдала в голос, как этот ужасный, потрясающий тип, старший брат Ямин, прямо на карусели занимался сексом с Трейси Холливуд, а вокруг стояли его приятели и вопили, изо всех сил раскручивая карусель. А потом близнецы Шихан стали запускать горящие ракеты через футбольное поле и вдоль улицы, но приехали полицейские, и они удрали, но, как только полицейские уехали, снова принялись за свое. Даже несколько месяцев спустя в крапиве на краю футбольного поля еще валялись маленькие пластмассовые флажки «Юнион Джек», большие банки из-под пива и тарелки с изображением королевской четы; немало подобного мусора было засунуто и за сетку ограды возле булочной Лидбиттера.

Потом Кэрол вспомнила, как однажды на Рождество брат Хелен Веллер, вооружившись лишь простыней с изображением Спайдермена, спрыгнул с балкона на седьмом этаже Кавендиш-тауэр после того, как всласть угостился какими-то особыми грибочками. Она вспоминала обувь фирмы «Кашарель», клубничный «Несквик», группу «Бони М», поющую «Ра, Ра, Распутин». Вспоминала, как ее отец, стоя у окна и глядя на все это безобразие, приговаривал: «Взгляни на труды мои, Господь всемогущий, и приди в отчаянье». Лишь много лет спустя Кэрол поняла, что это были не его собственные слова, хотя она и до сих пор не знала, за кого он пытался себя выдать — за самого Шелли или за его Озимандия[67].

Робин достала из стиральной машины мокрое белье, сунула в сушилку, и она с грохотом начала крутиться. За приоткрытой дверью-гармошкой племянницы Кэрол смотрели мультсериал «Футурама». Фергал, Клэр и Либби. Она никогда не могла запомнить, кого из девочек как зовут. Стены были увешаны детскими карандашными рисунками в дешевых клееных паспарту. В прихожей висело пять теннисных ракеток, валялся хоппер — резиновый шар с ручками, на котором можно сидеть или прыгать, странное, абсолютно мертвое резиновое дерево и две вполне живые кошки. От противного дребезжанья барабана Кэрол уже просто тошнило.

— Господи, Робин, как ты могла допустить такое?

— Я ничего такого не допускала.

— Но ведь она наверняка под себя ходит!

— А ты, значит, раздела ее, выкупала в ванне и переодела во что-то чистое?

За это время Робин прибавила, по крайней мере, килограммов пятнадцать. Да и вообще вид у нее был весьма запущенный.

— Целых шесть лет! Черт побери, Кэрол! Почему ты даже не сообщила, что собираешься приехать?

— Но это ведь и моя мать тоже.

— Открытки на Рождество, дурацкие, никому не нужные имейлы. — Робин сердито захлопнула дверцу стиральной машины и водрузила корзину с бельем на стул.

— Слушай, давай не будем.

— Не будем что? Не будем обращать внимание на то, что ты тогда в темпе вальса удалилась в сторону заката?

— Почему ты мне не сообщила?

— А ты никогда и не спрашивала.

— О чем не спрашивала? Неужели я должна была спросить: «Не сошла ли наша мать с ума?»

— Во-первых, с ума она вовсе не сошла, а во-вторых, ты вообще никогда ни о чем не спрашивала.

Этот аргумент неожиданно подействовал на Кэрол весьма благоприятно — ей словно дали линейку, которую можно засунуть под гипс и почесать наконец зудящее немытое тело.

— Давай не будем считать, кто о чем не спросил и кто чего не сказал. Сейчас речь о том, что наша мать спит на полу и ее дом буквально весь в дерьме.

— Ты не приехала, даже когда папа умирал!

— Мы тогда находились в Миннесоте, в полной глуши. Я и посланий твоих не получала, пока мы снова в Бостон не вернулись. Ты же все это знаешь.

— И на его похороны ты не приехала!

Кэрол понимала, что должна перестать спорить, должна уступить Робин. Ее собственная жизнь была настолько содержательнее жизни сестры, настолько во многих отношениях превосходила убогую жизнь Робин, что стоило все же позволить ей одержать хотя бы эту маленькую моральную победу. Однако упреки сестры были слишком болезненны — ведь она, Кэрол, сказала чистую правду. Она и до сих пор хорошо помнила, как все было там, в Миннесоте. Помнила орлов, паривших над озером, и бурундуков, носившихся по крыше хижины, и запах кедра во всех помещениях, и красную лодку, привязанную к причалу внизу, на берегу озера. Ей казалось порой, что она и сейчас слышит плеск воды, бегущей за бортом, и мягкие шлепки озерных волн по алюминиевому корпусу лодки.

— Она из дома-то хоть иногда выходит?

— Я сама к ней забегаю по вторникам и четвергам после работы, а в субботу с утра хожу в «Сейнсбериз» и закупаю для нее продукты.

— Значит, сама она вообще нигде не бывает?

— Ну, по крайней мере, я забочусь о том, чтобы она хоть с голоду не умерла. — Робин довольно долго смотрела на сестру, потом спросила: — Как Айша, Кэрол?

Да что Робин в этом понимает? Смотрит на нее, словно рентгеном просвечивает, и считает, что Кэрол способна заглянуть домой разве что по слабости. Неужели быть матерью означает тратить свою жизнь исключительно на удовлетворение чужих потребностей?

— У Айши все отлично. Насколько я знаю.

Робин кивнула, но ни слова в утешение сестре не сказала. Зато вдруг сообщила:

— У отца нашли метастазы и в легких, и в костном мозге. Его попросту зашили и отправили в хоспис.

— Я знаю.

— Нет, Кэрол. Ничего ты не знаешь! — Робин вытащила из кучи белья три пары носков и развесила их на батарее под окном. — В туалете, со спущенными штанами, он упал и потерял сознание.

— Тебе совсем не обязательно так поступать со мной, Робин.

Но Робин было не остановить.

— Врач еще очень удивлялся, как это отцу удавалось так долго все скрывать. — Она умолкла, глубоко вздохнула и снова заговорила: — А я все представляла, как ты сидишь где-нибудь в уголке, на кухне, зажав уши руками, а телефон все звонит, звонит, звонит…

Кэрол посмотрела на обеденный стол, заваленный недоделанными рождественскими открытками, на которых поблескивали пятна клея; рядом валялись безопасные ножницы и картонки с изображением Санта-Клауса.

— Видишь ли, — продолжила Робин, немного помолчав, — иногда ты бываешь кому-то очень нужна. И даже если тебе это неудобно или неприятно, просто берешь и делаешь все что требуется.

Кэрол сняла номер в гостинице «Премьер» и съела весьма посредственную лазанью. Ее организм еще не перестроился, по-прежнему пребывая в восточном поясном времени, и она торчала в крошечном номере, пытаясь читать книжку Сары Уотерс[68], купленную в аэропорту. Но на самом деле она не столько читала, сколько думала об отце — о последних днях его жизни и о том, каким коротким и крутым оказался его путь от диагноза до смерти.

Озеро Тоба на Суматре когда-то было вулканом. И 70 000 лет назад, после извержения этого вулкана, на нашей планете на целых десять лет наступила зима, так что все человеческие существа едва не вымерли. А метеорит, погубивший динозавров, был всего шесть миль в диаметре. Эпидемия гриппа, разразившаяся под конец Первой мировой войны, уничтожила 5 процентов населения планеты. Некоторые отцы рассказывали маленьким дочерям о Златовласке, о Джеке и бобовом стебле, но что пользы было от этих сказок? Разве можно было сравнить их с реальными фактами? Мы лишь с трудом спаслись, едва остались в живых, и нам некуда было податься, несмотря на то, в чем нас пытались убедить герои «Звездных войн» или «Доктора Кто». Кэрол вдруг вспомнила, как во время разговора об этом Робин заплакала и выбежала из комнаты.

Отец бросил школу в шестнадцать, а потом тридцать лет строил и украшал чужие дома. Занимался перестройкой отсыревших подвалов и чердачных помещений, настилал какие-то особые деревянные полы. Ему нравились стихи, у которых есть рифма, и романы «с сюжетом», а также научно-популярные книги без всякой там математики. Он ненавидел политиков и никогда не смотрел телевизор. А Кэрол говорил насмешливо: «Твои мать и сестра уверены, что любую мировую проблему можно решить, просто оставаясь взаимно вежливыми».

Отец, разумеется, совсем не хотел, чтобы Кэрол уезжала. Его приводила в ужас мысль о том, что она может уехать настолько далеко, что, оглянувшись, сразу увидит, как он на самом деле мал и ничтожен — этакий задиристый философ из пивной, у которого не хватило смелости снова вернуться в колледж, поскольку он боялся, что там ему, возможно, придется вступить в спор с людьми, которые знают гораздо больше.

Рак поджелудочной железы в пятьдесят семь лет. «Во всем виноват гнев. Гнев всегда под конец оборачивается против тебя самого». Таков был посмертный диагноз, поставленный ему Айшей, и в кои-то веки Кэрол испытала искушение с этим согласиться, хотя обычно подобные «дерьмовые хиппоидные идеи» начисто отвергала.

Иногда, уже совсем засыпая, когда ей начинало казаться, будто мир перевернулся вверх тормашками, а время пошло вспять, Кэрол как бы проскальзывала в свою прошлую жизнь, возвращалась на сорок лет назад и вновь видела над камином знакомые настенные часы «под бронзу» в форме солнца, чувствовала тепло чистой хлопковой пижамы, только что взятой с полки в шкафу, который мать регулярно проветривала, и сердце ее счастливо замирало. Но потом она вспоминала вечный запах жареной еды, и эту мелочность, и свое отчаянное желание как можно скорее из родного дома убраться…

Она прижалась лбом к холодному оконному стеклу и посмотрела вниз, на гостиничную автостоянку; там, в конусах оранжевого света, отбрасываемого уличными фонарями, были отчетливо видны косые струи дождя. Дождь снова лил как из ведра, и это означало, что она опять вернулась в один из опорных пунктов некогда великой империи, в страну хулиганов, странных богов и истощившихся торговых путей.

Когда-то она покинула и свою мать, и тот ужасный дом. Теперь ей придется как-то это компенсировать.

Она снова забралась в постель и в течение восьми часов плыла в великой безбрежной тьме, которая время от времени взрывалась яркими короткими сновидениями, в которых Айша принимала невероятные, преувеличенные размеры. Ямочки у нее на пояснице по обе стороны позвоночника, луковый запах ее пота — этот запах Кэрол сначала ненавидела, потом находила возбуждающим, а затем снова возненавидела, — и то, как она сжимала запястья Кэрол, иногда чересчур сильно сжимала, когда они занимались любовью.

Они познакомились на встрече выпускников у активистки, занимавшейся сбором для каких-то фондов, но саму встречу Кэрол почти не помнила, зато очень хорошо помнила, как перед ней неожиданно материализовалась невысокая мускулистая женщина с четырьмя серебряными колечками по краю ушной раковины, одетая в тесную белую маечку и державшая в руках поднос с канапе. Женщина хмуро посмотрела на Кэрол, и после этого взгляда все прочие подробности данной вечеринки попросту растворились во времени.

У Айши был вид человека, хладнокровно повернувшегося спиной к месту взрыва и уходящему от него прочь, хотя там все еще качалось и падало, объятое пламенем. Краткий брак с алкоголиком Тайлером, теперь уже покойным, слава богу. Три года на американском военном корабле «Джон К. Стеннис» в качестве вольнонаемной по категории E-1, то есть повар-специалист, затем в высшей степени достойное увольнение. Мать Айши была кем-то вроде проповедника в баптистской церкви Оклахомы. Где-то на бэкграунде у Айши были и «Дорога слёз» индейцев чокто, и картофельный голод в Ирландии, и забитые рабами порты в Сенегамбии — во всяком случае, если верить ее рассказам о предках и их весьма сложном жизненном пути; и хотя верить этим рассказам, возможно, не стоило бы, но внешность Айши явно носила следы невероятного смешения расовых признаков; в общем, типичная «дворняжка», как определила тогда для себя Кэрол. С другой стороны, она понимала: если чувствуешь, что некие силы пытаются стереть из твоей памяти историю твоего происхождения, ты, возможно, должен самостоятельно ее переписать, ну хотя бы отчасти. Айша была самоучкой, но с энтузиазмом занималась самообразованием, хотя сосредоточенности ей явно не хватало. Вечерние лекции по философии и книги Дэна Брауна и Андреа Дворкин[69], которые особенно трогательно выглядели на полке рядом с томиками «Космоса» Карла Сагана[70].

Через два месяца они оказались в Париже, в Марэ, в «Отель-де-ла-Бретоннери», и это была первая поездка Айши за пределы США и первая возможность оказаться вне зоны, защищаемой американскими самолетами-истребителями. В Париже Айша вполне сходила за туземку и запросто выменивала у цыган сигареты «Мальборо», но все же предпочитала американскую диетическую колу. Однажды, когда они сидели на террасе маленького кафе неподалеку от музея Карнавале, Айша вдруг сказала:

— Спасибо тебе.

— Не за что, — откликнулась Кэрол.

— Эй, любимая! — Айша посмотрела ей прямо в глаза. — Ты мне эти штуки брось!

Утром Кэрол взяла в аренду «Рено Клио» и поехала к матери, по дороге заглянув в магазин «Би энд Кью» и супермаркет «Сейнсбериз». Мать не спала, но Кэрол она узнала не сразу, похоже, успела забыла, что вчера они виделись. Впрочем, это сейчас, пожалуй, было даже к лучшему. Кэрол втащила в холл чемоданы, включила отопление и спустила в радиаторах воздух, орудуя тем же маленьким бронзовым ключом, который и теперь, тридцать лет спустя, по-прежнему лежал в корзинке на холодильнике. По дому сразу разнеслась вонь застоялого воздуха, и в подставленный тазик со звоном закапала маслянистая влага, но потом в батареях забулькало, и постепенно стало теплее.

— Что это ты делаешь? — спросила мать.

— Хочу, чтобы тебе тут стало немного теплее.

Затем Кэрол позвонила стекольщику и попросила вставить стекло в разбитое окошко.

— Я передумала, — заявила ей мать. — Мне неприятно твое присутствие здесь.

— Мама, поверь, — Кэрол все никак не могла заставить себя прикоснуться к чудовищно грязному кардигану матери, — все у нас с тобой будет хорошо.

Из стенного шкафа в той комнате, где когда-то жили они с Робин, доносились неприятные звуки. Царапанье, воркованье — голуби! Кэрол заперла дверь на лестничную площадку, открыла окна и, вооружившись шваброй, повернула ручку дверцы шкафа. Голуби буквально ворвались в комнату, наполнив ее шумом крыльев, цоканьем когтей и треском, напоминавшим автоматные очереди. Кэрол закрыла лицо руками, но один голубь все же задел ее шею, и она в ярости принялась размахивать шваброй. «Так вашу мать!..» Голуби бились о грязное стекло. Наконец один нашел распахнутое окно, за ним последовал второй, а третьего Кэрол стукнула шваброй, и он упал на пол со сломанным крылом. Она бросила на бьющуюся птицу подушку и топтала ее ногами, пока голубь не перестал двигаться, а затем вышвырнула подушку и птицу в сад прямо из окна.

Она забила досками дыру в стене, через которую голуби пробирались в дом, нашла в шкафу двух мертвых птиц, выбросила их в мусорный бак и потом долго стояла в тишине, жадно вдыхая свежий воздух и выжидая, когда уляжется волна адреналина.

А в доме между тем и батареи стали горячими, и стены начали понемногу подсыхать, поскрипывая и пощелкивая, точно галеон, приспосабливающийся к новому направлению ветра. Но в воздухе по-прежнему висела сырость, и пахло почему-то дикими джунглями. Ну да, отсыревшая штукатурка, старая бумага, дерево, испарения, плесень…

— Это мой дом, — возмущалась ее мать. — Ты не можешь так со мной поступать!

— А иначе ты какую-нибудь заразу тут подхватишь, — уговаривала ее Кэрол. — Или заболеешь от переохлаждения. Упадешь и не встанешь. А мне совсем не хочется потом объяснять врачу, почему я ничего не сделала, чтобы это предотвратить.

Она сняла занавески и сунула их в стиральную машину. Отвратительный мокрый матрас выволокла на лужайку перед домом, с трудом спустив его по лестнице. Оказалось, что половина поперечных перекладин на кровати сломаны. Кэрол разобрала кровать, стащила вниз ее обломки и свалила их поверх матраса. Она испытывала неожиданный прилив энергии. Ковер у внешней стены спальни матери пророс зеленой плесенью, и Кэрол, постепенно подтягивая ковер к себе, ножницами, кстати довольно-таки тупыми, разрезала его на куски. То, что обнаружилось под ковром, было похоже то ли на пух, то ли на пудру и вызвало у нее мучительный кашель, а ее потные руки мгновенно покрылись плотной коричневой пленкой. Плинтус, державший ковер, она отодрала с помощью молотка с расщепом для вытаскивания гвоздей и вместе с кусками ковра тоже вынесла на лужайку, прибавив к растущей там куче. Она мела и мыла пол до тех пор, пока голые доски не стали совершенно чистыми; затем вытащила из стиральной машины занавески и развесила их на перилах лестницы, чтобы немного просохли.

После того как ей удалось практически дочиста отскрести поверхность обеденного стола, они с матерью смогли наконец сесть и по-человечески поесть вместе — на ланч у них был пышный пирог с мясом и разогретые в микроволновке овощи. Гнев матери постепенно растаял. По телевизору шел дневной блок новостей, и мать вдруг с раздражением сказала:

— Господи, как мне надоели дурацкие вопросы «Кому это нужно?» и «Как нам от этого избавиться?»! Мне осточертели эти женщины с пластмассовыми лицами, бесконечные террористы и педофилы! Раньше мы про таких говорили: «Он пристает к детям». Помнишь Фрэнка — он еще работал в обувном магазине «Эверлиз»? Он совершенно точно был из таких. — Мать умолкла, долго смотрела в свою тарелку, а потом сообщила: — У нас тут в прошлом месяце одна женщина в канале утопилась. Помнишь маленький мостик на Джерусалем-стрит? Джеки Болтон ее звали. В газете сообщение об этом тоже промелькнуло. Ты еще с ее дочкой в школе училась. Милли — так, по-моему, ее звали. — Но Кэрол совершенно не помнила никакой Милли. Мать продолжила: — Наверное, я бы почаще из дому выходила, если бы по-прежнему за городом жила. У нас был флагшток в центре деревни возле пруда. Его по случаю коронации поставили. А твой дядя Джек еще на него взобрался, на самую верхушку, да и свалился оттуда. Ключицу себе сломал.

Кэрол слышала эту историю, должно быть, раз двадцать, но рассказ, как ни странно, действовал на нее успокаивающе.

А мать вдруг наклонилась к ней, взяла ее за руку и сказала:

— Я ведь думала, что, скорей всего, больше тебя и не увижу.

Кожа у нее словно была покрыта липкой патиной, как старая заплесневелая кожаная перчатка, и Кэрол сказала:

— Надо мне тебя как следует выкупать. Давай-ка примем ванну, а?

Мать согласилась. Она вообще вдруг стала покладистой. Однако, преодолев половину лестницы, она увидела сквозь перила голые доски пола гостиной, остановилась и грустно констатировала:

— Значит, дом ты продаешь.

— Ну что за ерунда. — Кэрол заставила себя рассмеяться. — Дом не мой, как же я могу его продать? — Она не стала говорить, что за этот дом в его нынешнем состоянии, да еще и в такой близости от дороги и выручить-то удалось бы крайне мало.

— Потому Робин и ненавидит твои приезды.

— Боже мой, мама! — Кэрол даже удивилась, до чего ее разозлило это замечание матери. — Я могла бы сейчас преспокойно жить в Калифорнии и работать, а я торчу здесь, в дерьмовом, богом забытом квартале, и пытаюсь вернуть старому, отсыревшему, вонючему жилищу нормальный вид, пока вся эта гадость тебя не убила!

— Ты просто маленькая вороватая дрянь… — И мать свободной рукой дала Кэрол пощечину. От резкого движения она потеряла равновесие, упала навзничь и покатилась бы спиной вниз по лестнице, если бы Кэрол не успела ее подхватить. Она буквально на себе втащила мать наверх и выругалась:

— Вот дерьмо! — Сердце у нее стучало так, словно готово было выпрыгнуть из груди. Она уже успела представить, как мать, вся скрюченная и переломанная, лежит у входной двери. Слегка ослабив хватку на костлявом старческом запястье, она окликнула ее: — Мам, ты что?

Но мать не отвечала. Она вдруг снова стала не просто безмолвной, но и невероятно далекой. Кэрол понимала, что лучше было бы свести мать в гостиную, усадить на диван и ласково с ней поговорить, но она боялась, что тогда, возможно, уже не удастся вновь заставить ее подняться наверх, в ванную. Она бережно обняла мать за плечи и, слегка подталкивая, помогла ей преодолеть последние ступеньки.

В ванной она первым делом стащила с матери туфли и носки. Затем сняла с нее грязнущий синий кардиган и, расстегнув молнию, бросила на пол не менее грязную зеленую вельветовую юбку. Вся материна одежда была покрыта какими-то подозрительными пятнами и засохшей пищей. Кэрол сняла с нее блузку, расстегнула чудовищно заношенный бюстгальтер, ставший совершенно серым, и ногой отшвырнула все это подальше в угол. Тело матери было покрыто прыщами, пурпурными пятнами воспалений и множеством темных родинок; а кожа была истончившейся и полупрозрачной, как старый пергамент, и сквозь нее, особенно на шее, на груди и на локтях, отчетливо виднелось переплетение темных вен и выпуклых сухожилий. Запах от ее тела исходил такой, что у Кэрол даже немного голова закружилась. Она попыталась представить, что ей просто предстоит вымыть какое-то животное, и, сняв с матери нижнюю юбку и трусы, усадила ее на край ванны. Затем одну за другой приподняла ее ноги и перенесла их в ванну, помогла матери привстать и опустила ее в теплую пенистую воду. Вельветовой юбкой Кэрол прикрыла кучу мерзкой грязной одежды, чтобы не видеть жутких коричневых потеков на трусах матери, и сказала себе: ничего, потом можно все это вынести на помойку. Она на минутку присела на крышку унитаза, чтобы передохнуть, а потом бодро сказала матери:

— Ну что ж, с одним делом мы справились.

Мать не ответила. Но, помолчав, вдруг произнесла:

— Раз в неделю мама наполняла горячей водой жестяное корыто. И первым всегда мылся отец, затем Делия, а потом уже я. — Взгляд ее был устремлен куда-то вдаль, сквозь стену, облицованную грязной белой плиткой. — Обеденный стол покрывали вышитой скатертью, которую еще моя бабушка в девичестве вышивала. Там были вышиты такие слова: «Я видел, как ангел спустился с небес и в руке у него был ключ от бездонного колодца и длинная цепь». Тем ключом ангел запер в колодце на тысячу лет свирепого дракона. А через тысячу лет дракона следовало «ненадолго спустить с цепи». — Она лукаво посмотрела на Кэрол и вдруг улыбнулась — впервые с момента ее приезда. — А голову ты мне тоже помоешь?

Выкупав мать, Кэрол сварила кофе и налила им обеим по большой кружке. Теперь, когда мать, чистенькая, сидела перед ней, все вокруг показалось еще более грязным и запущенным. Старые поздравительные открытки, присланные когда-то ко дню рождения, фарфоровый бульдог с отбитой лапой, плесень во всех углах на потолке. Такие дома после смерти владельца обычно отчищают специальные рабочие в грязных комбинезонах и бумажных медицинских масках.

Обе дружно повернулись, услышав, как во входной двери поворачивается ключ. На пороге возникла Робин, которая тут же сообщила:

— Там, перед домом, целая гора вещей навалена.

— Я знаю.

Робин прошла в гостиную, огляделась и недовольно спросила:

— Какого черта, Кэрол? Что ты тут натворила?

— То, что тебе давным-давно следовало натворить.

— Но нельзя же все решать с наскоку, как гребаная кавалерия! — Слово «гребаная» Робин произнесла одними губами.

— О чем это вы? — спросила мать, переводя взгляд с одной на другую.

— Там, прямо в спальне, голуби завелись, — сказала Кэрол.

— Ты тут надолго? — ядовитым тоном осведомилась Робин. — На неделю? На две?

— Кэрол, — снова спросила мать, — о чем вы спорите?

— Господи, — сказала Робин, — если ты просрала собственную жизнь, это вовсе не означает, что тебе можно взять взамен чью-то чужую… — На этот раз она выругалась вполне отчетливо.

— Кэрол меня выкупала, — сообщила ей мать.

— Ты что, ее пинками в ванну загнала?

Глупый вопрос сестры Кэрол решила оставить без ответа.

— Мне Айша позвонила, — снова заговорила Робин. — Похоже, там после тебя тоже остались следы разрушений, как после цунами.

Сперва Кэрол показалось, что она просто не расслышала. Айша звонила Робин? Нет, это нечто невообразимое!

— Ей просто захотелось убедиться, что ты не совершила самоубийство и тебя не расчленил какой-нибудь маньяк. Это, собственно, самое главное. Все остальное ты, скорее всего, сочтешь полной ерундой и даже слушать не пожелаешь.

— Откуда у нее твой номер телефона? — спросила Кэрол.

— Ну, я полагаю, ты сама его ей дала на случай непредвиденных обстоятельств. Все-таки она твой давний партнер.

Слово «партнер» прозвучало язвительно, но в данный момент Кэрол не смогла бы с уверенностью сказать, кто или что вызвало у ее сестры желание поиздеваться.

— А что, мы бы и на свадьбу к вам с удовольствием приехали, — тем же тоном продолжала Робин. — Я свадьбы люблю. Да и в Америке побывать было бы приятно.

— О чем это вы толкуете? — спросила у них мать.

— Я говорю ей, мама, что мы с тобой собираемся пойти куда-нибудь пообедать, — сказала Кэрол, хотя до того, как она открыла рот, эта мысль ей даже в голову не приходила.

Робин встала, подошла к ней как можно ближе, чтобы мать не смогла ее услышать, и прошипела:

— Она не игрушка, Кэрол. Ты не можешь так с ней поступить. Этого просто нельзя делать.

Сказав это, она тут же ушла.

— Здесь слишком много суеты, — сказала мать.

Кэрол оглядела полупустой зал «Пицца-экспресс».

— И слишком шумно, — прибавила мать. — И слишком много народу.

На самом деле в зале слышался лишь тихий гул голосов да легкий звон посуды. Из динамика над головой доносился негромкий голос Рода Стюарта, который пел «Рубиновый вторник». Кэрол ласково потрепала мать по руке:

— Ну что ты? Я же с тобой, и здесь ты в полной безопасности. — А что, если, подумала она вдруг, преувеличенная забота Робин о маме скрывает под собой нечто зловещее? Что, если предполагаемый страх матери перед внешним миром — просто выдумка Робин, с помощью которой она пытается не выпускать ее из дома? Впрочем, Кэрол и сама заметила, что мать начинает все сильнее нервничать. А когда наконец принесли еду, она сказала:

— Знаешь, я что-то и впрямь неважно себя чувствую…

— Ну что ты, мам! Ты хотя бы попробуй. Такая замечательная паста! Выглядит просто фантастически. Ты когда в последний раз в ресторане обедала?

Но мать вдруг решительно встала, нечаянно столкнув со стола стакан с водой. Стакан, естественно, разбился. Кэрол схватила мать за руку, но не могла же она на ней повиснуть, не давая уйти? Пожалуй, тогда сцена выглядела бы совсем уж безобразной. Она поспешно положила на стол тридцать фунтов, бросилась к двери и увидела, что мать уже добралась до автобусной остановки, уселась там, плачет и приговаривает:

— Зачем ты меня сюда притащила? Я хочу домой!

Когда они сошли с автобуса, мать сказала:

— Я не хочу, чтобы ты ко мне в дом входила.

Кэрол, разумеется, могла бы подхватить свои чемоданы, швырнуть их в машину и уехать — в Лондон, в Эдинбург, да куда угодно! — и пусть мать продолжает вести свою тупую ограниченную жизнь в грязи, к которой она привыкла, как к наркотику. Но почему-то слова «куда угодно», произнесенные мысленно, вызвали у Кэрол тот же странный озноб, который то и дело охватывал ее с тех пор, как уехала Айша; и ей вдруг показалось, что все, абсолютно все на свете фальшивое, ненастоящее. Она с ужасом подумала, что, пожалуй, могла бы сейчас войти в любую из этих дверей и вдруг сразу оказаться на какой-то богом забытой пустоши, где уже сгущается ночная тьма, а значит, все эти квартиры, дома, да и весь мир — это всего лишь нагромождение фанерных декораций, которые обрушатся, стоит ей шагнуть за их пределы.

— Нет, я останусь, — сказала она матери. — Я не хочу оставлять тебя в одиночестве.

— Хорошо, но только на одну ночь.

Кэрол лежала в спальном мешке на надувном матрасе, глядя, как сквозь дешевые занавески просачивается оранжевый свет уличного фонаря. Вдали, как всегда, слышались автомобильные гудки. Прошло тридцать лет с тех пор, как она в последний раз спала в этой комнате. На какое-то мгновение минувшие годы показались ей лишь ярким сном наяву, сном о побеге, о спасении. Когда-то она уехала в Кембридж преподавать естественные науки, в равной степени движимая и преклонением перед этими науками, и отчаянным стремлением уехать как можно дальше от дома. Затем последовала докторантура в Имперском колледже Лондона, затем постдокторантура в Аделаиде, Гейдельберге, Стокгольме… Она медленно и упорно поднималась по лестнице, ведущей к званию университетского профессора. У нее было правило: в каждой стране проводить максимум четыре года. Отчасти ее гнало дальше нетерпение и чувство неустроенности, хоть она и старалась хорохориться и даже вела себя несколько заносчиво, ведь жить так было гораздо проще, особенно если все эти привычки оставляешь там, где ты больше жить не собираешься.

То, что она не командный игрок, ей твердили не один раз; причем говорили это обычно те мужчины, которые с удовольствием кого-нибудь ножом в спину пырнули бы — конечно, если потенциальная жертва не принадлежала к какому-нибудь невообразимому братству, членами которого являются и они сами. Однако группы, которые возглавляла Кэрол, всегда работали весьма успешно. На нее так и сыпались гранты, а миру, в конце концов, было абсолютно наплевать на несколько жалких синяков и ссадин, если он, скажем, мог обрести возможность управлять процессом старения, или лечить диабет, или досконально выяснить, как одна клетка поглощает другую, или даже полететь на Луну.

В Бостоне Кэрол в четвертый раз возглавила группу, и даже не просто группу, а целую лабораторию, исследовавшую воздействие на млекопитающих комплекса рапамицина. Через два года, однако, новым директором института стал Пол Бахман, и все стало как-то закисать. Получив чек на предъявителя от Халида бин Махфуза, Пол, вместо того чтобы поддерживать науку, стал разъезжать по заграницам, приглашать на факультетские собрания лондонскую группу «Голден Бойз» и лишь иногда, в качестве большого одолжения, слушал выступления всяких полузвездных заезжих академиков. У Пола Бахмана имелся дом в Бар-Харборе, яхта, носившая имя «Эммелин», и очень молодая, значительно моложе его самого, жена с таким низким ай-кью, что дух захватывало. Собственно, Кэрол вообще не было свойственно чувствовать себя своей среди чужих, но при новом распределении ролей она и вовсе почувствовала себя кем-то вроде младшего члена знаменитого гольф— клуба.

В иных обстоятельствах она бы потихоньку начала зондировать почву, одновременно давая коллегам, работавшим в других местах, понять, что очень хочет от Бахмана уйти, прямо-таки пятки чешутся. Но момент был неудачный: она только-только познакомилась с Айшей, и, к ее удивлению, их совместная жизнь началась вполне успешно. Так что она решила подчиниться обстоятельствам и пока примириться с отведенной ей в институте ролью «Золушки».

А через полтора года Айша ни с того ни с сего заявила, что хочет вступить с Кэрол в законный брак. Поскольку лишь законный брак, согласно ее мнению, и является истинным свидетельством взаимной любви. А это означало, что придется собрать со всех концов света родственников и друзей, должным образом одеться, публично принести клятву и получить официальное свидетельство о браке со всеми необходимыми подписями и печатями. Словно Айше было мало того, что крепость их отношений уже доказана долгим периодом взаимной привязанности и пренебрежения ко всем и всяческим сплетням и поношениям. В общем, Кэрол не понимала желания Айши. Если мир «правильных» семейных отношений в течение двух тысяч лет закрывает перед тобой все двери или чуть что вышвыривает тебя за порог, то твоя участь — если хотя бы одна из дверей все же чуточку приоткроется, — быстренько проскользнуть внутрь и свернуться у огня, подобно благодарному псу. И вообще, разве плохо быть аутсайдером? Откуда у Айши появилась отчаянная потребность все же приноровиться к миру, который ее отвергает?

Прошел еще год, но они с Айшей вместе уже не жили, потому что… Впрочем, если уж по правде, то Кэрол по-прежнему не была до конца уверена, правильно ли рассуждала сама. Для нее их отношения все еще представляли собой некую головоломку, пытаться решить которую, пожалуй, особого смысла не имело. Да ее, собственно, и не обязательно было решать, если ты каждые пять лет сбрасываешь, точно змея кожу, всю скопившуюся в твоей жизни людскую шелуху и «оптимизируешь» эту жизнь до минимальных размеров в виде двух-трех чемоданов, с которыми и начинаешь движение к новому горизонту, новой еде, новому языку и новым привычкам.

Два месяца Кэрол мучили приступы паники и клаустрофобии, но они разом прекратились, когда Дэниел Сегачян из Беркли бросил ей спасательный круг — предложил прийти к ним на факультет, выступить с докладом и у доски, с мелом в руке, представиться и познакомиться с сотрудниками. Едва сойдя с самолета в Калифорнии, Кэрол испытала огромное облегчение. Перед ней открылось залитое солнечным светом пространство и безграничные возможности. Правда, во время сессии «Вопрос-ответ» ее подвергли довольно сложному испытанию, но она восприняла это как проявление агрессивного уважения со стороны людей науки, которые почувствовали в ней достойного оппонента и искренне желали узнать, что же она в действительности собой представляет. Короче, уже дня через три она почувствовала, что ее положение вполне определилось.

И вот сейчас Кэрол вдруг пришла в голову мысль: а что, если вся эта затея с ее выступлением была просто ловушкой? Господи, неужели такое возможно? Или она и впрямь сама виновата, что проявила удивительную слепоту и пренебрегла поистине вассальными зависимостями, которые всегда существуют внутри научных группировок? Она даже не задумывалась тогда ни о наличии «верных людей», ни о самых невероятных, совершенно непредсказуемых связях внутри нового научного сообщества, а ведь все это для многих является фундаментом научной карьеры.

В первое же утро после возвращения Кэрол из Беркли в Бостон ее вызвал Пол и спросил, чем ей не угодил возглавляемый им институт. Он не объяснил, каким образом ему все так быстро стало о ней известно. И лишь значительно позже она поняла, что он и не собирался выяснять, не могут ли они как-то убедить ее остаться. На самом деле он просто предложил ей достаточно длинный кусок веревки, чтобы она могла повеситься. Он совершенно спокойно выслушал ее гневную диатрибу относительно практически полного прекращения научной работы. И если бы Кэрол не была столь сильно измотана трехдневным обдумыванием сложившейся ситуации, она бы, наверное, все же задала себе вопрос: а почему Пол после ее пылких обвинений выглядит, можно сказать, довольным? А Пол дождался, когда она выдохнется и умолкнет, затем вольготно откинулся на спинку кресла и сказал: «Ну что ж, Кэрол, нам будет вас не хватать». И лишь через некоторое время, уже выбегая из здания, она вдруг вспомнила очевидную ложь, сказанную им на прощанье, и поразилась, какие невидимые колеса, оказывается, вращались, сминая ее судьбу.

А через три дня ей позвонил Дэниел Сегачян и сказал, что у них возникли проблемы с финансированием ее проекта.

— Всего каких-то три минуты унижений, — уговаривала ее Сюзанна, в обеденный перерыв заглянув к ней в кабинет. — Неужели ты действительно не понимаешь? Три минуты, и все сразу поймут, что на самом деле ты никуда уходить не собиралась. И Пол сразу поймет, что ничего дурного ты в виду не имела. Или ты, черт побери, и впрямь собралась уйти? Да ладно тебе. Смирись. Преклони перед королем колена. Попроси прощения. Пол просто обожает подобную чушь.

Почему ей тогда казалось, что поступить так совершенно невозможно, недопустимо?

После разговора с Сюзанной Кэрол отправилась на регулярную встречу со своими тремя сотрудниками, проходившими постдокторантуру и вместе с ней работавшими над альфа-проектом, связанным с протеинкиназой С. Встреча проходила в комнате, за окном которой был маленький квадратный псевдояпонский садик. Минималистские бетонные скамьи, прямоугольный прудик, сирень и китайская груша с округлой кроной. Ветер чуть морщил поверхность воды в прудике. Кэрол чувствовала, как трудно ей сосредоточиться на предмете обсуждения. В голову почему-то лезли воспоминания о последней прогулке, которую они совершили по Провинстауну с Айшей. И о горбатых китах, что плавают близ заповедника Стеллваген-Бэнк. Три тысячи миль в год по морям, где на глубине в 40 морских саженей царит вечная ночь, проплывают эти киты, точно заградительные буйки над подводными хребтами…

Внезапно Кэрол показалось, что комната доверху заполнена водой. Толщу воды пронизывали полосы солнечного света, точно белые иглы, а ее поверхность была где-то далеко-далеко над головой Кэрол, и под ногами у нее была непроницаемая тьма. И вокруг тоже. Она слышала, что Айвен что-то говорит ей, но его голос она воспринимала как голос диктора далекого радио, таким он был жестяным, нереальным. «Дыши, — говорил ей Айвен. — Постарайся поглубже вдохнуть. Ну же, дыши, дыши…» Но дышать она не могла, потому что, если б только открыла рот, вода тут же хлынула бы ей прямо в легкие…

Несмотря на мучительные воспоминания, Кэрол все же удалось наконец забыться, хотя сон был неглубоким, поверхностным, и уже в начале четвертого она проснулась после очередного неприятного тревожного сна и отчетливо услышала, что в дом кто-то вошел. Естественно, спать она больше не могла — ей нужно было убедится, что внизу никого нет, и она, вскочив с постели, спустилась в гостиную. Но там никого не было, зато исчезла ее мать. Кэрол тут же выбежала на улицу, но там царил покой и безмолвие. Она вернулась в дом, обулась и быстро обежала весь сад, осматривая каждое дерево и треугольную площадку в центре квартала, взывая: «Мам!.. Мам!..» — словно потерявшуюся собаку звала.

Мимо нее проехали на велосипедах несколько мальчишек-подростков в одинаковых куртках с капюшонами; они чуть притормозили, разглядывая ее, а затем молча умчались. Кэрол добежала до перекрестка Эдгар-роуд и Грейс-роуд, где сорок восемь часов назад высадилась из такси, и остановилась. Многие окна в башнях-лабораториях Кавендиш и Франклин еще ярко светились и были точно открытые двери в двух черных адвентистких календарях. Над головой у Кэрол по грязноватому беззвездному небу медленно проплыл, вспыхивая, вишнево-красный сигнальный огонек на крыле самолета. Где-то лаяла собака. Было довольно холодно, всего на пару градусов выше нуля — в такую ночь старой женщине не годится бродить по улицам.

Кэрол вернулась домой и, уже вставляя в замочную скважину ключ, вдруг вспомнила историю матери о Джеки Болтон, утопившейся в канале. Она тут же снова сунула ключ в карман и бросилась бежать. Хэрроу-роуд, Элайза-роуд. Молочный паром гудел и звонил, причаливая к пристани на Гринер-Кресчент. Кэрол мчалась во весь дух, и поверхность ночного мира вокруг казалась ей гладкой, как поверхность мельничного пруда, когда все спят — и мельница, и мельник. Выбежавшая откуда-то лисица преспокойно смотрела на Кэрол, не выказывая ни малейшего желания спасаться бегством. Джерусалем-роуд. Кэрол остановилась на маленьком мостике и стала вглядываться во тьму, но видела только маслянистую гладь застойной воды.

— Черт, черт, черт! — бормотала она. А потом, спустившись по лесенке на посыпанный гравием бечевник, почти сразу увидела мать. Та стояла на противоположном берегу канала на узкой каменистой полоске, поросшей травой и заваленной мусором, и была очень похожа на привидение. Даже через разделявшую их полосу черной воды Кэрол видела, какие безнадежно пустые у матери глаза.

— Господи! Ты только не двигайся!

По бечевнику Кэрол добежала до полуразвалившегося подвесного моста, ранее бывшего пешеходным, и буквально повисла на массивной рукояти противовеса. Наконец противовес приподнялся, а пролет мостика с глухим стуком опустился на землю на противоположном берегу канала, который в этом месте был наиболее узким. Кэрол, осторожно ступая по заросшим мхом плитам, обогнула загородку из ржавого железа и пинком отшвырнула сердито зазвеневший клубок колючей проволоки.

Не подходя к матери вплотную, чтобы раньше времени ее не потревожить, она осторожно окликнула:

— Мам?..

Мать обернулась, прищурившись, посмотрела на нее и заявила:

— Ты всегда меня ненавидел!

— Мам, это же я, Кэрол.

— Я прекрасно понимаю, что это ты. — Кэрол никогда раньше не слышала, чтобы мать говорила таким голосом. — Но вот я смотрю на тебя, а вижу перед собой твоего отца.

Ее мать казалась крошечной и совсем замерзшей; ее теплая плотная юбка и тяжелый вязаный джемпер мгновенно пропитались бы водой. Сколько времени понадобилось бы, чтобы одежда утащила ее на дно? И кто смог бы догадаться, как все произошло? Эти жуткие мысли промелькнули у Кэрол в голове и тут же исчезли.

Несколько секунд мать почти вызывающе смотрела на нее сверкающими от гнева глазами, потом лицо ее исказилось, и она заплакала. Кэрол взяла ее за руку и ласково сказала:

— А теперь давай-ка пойдем домой.

В регистратуре больницы Кэрол сказали, что мать лучше оставить до утра, и она на всякий случай написала несколько слов Робин. Мать лежала в палате без сознания, и Кэрол спустилась в больничное кафе, где выпила чашку горького растворимого кофе и, чтобы немного отвлечься, принялась разгадывать кроссворд в «Таймс». Мрачные видения и мысли бродили у нее голове. Горбатые киты кружили в темной бездне на границе воображаемого и реального мира. Прямо у ног ее открывались бескрайние просторы океана. Падали на землю пылающие самолеты. Уходили на дно корабли, которые до скончания веков так и не будут найдены. Извилистые туннели вели в те глубины, где все когда-то и началось. Ей почему-то вдруг вспомнилась журнальная статья, прочитанная несколько лет назад, в которой рассказывалось о батискафе «Триест», затонувшем над Марианской впадиной и провалившемся на глубину шесть миль, где его стальная обшивка со стонами ломалась под воздействием невыносимого давления в несколько тонн на каждый квадратный сантиметр.

Она и не заметила, как напротив нее за стол присела Робин.

— Она взяла и прямо среди ночи ушла из дома, — сообщила ей Кэрол.

— Боже мой, Кэрол! А ведь ты всего два дня здесь!

Кэрол очень хотелось сказать: «Я же не виновата в том, что она ушла», но она промолчала, потому что в глубине души все-таки чувствовала себя виноватой. И теперь, пожалуй, даже понимала, в чем была ее вина.

— Ты в точности как папа. Всех, кроме себя, идиотами считаешь!

— Но с мамой все уже нормально, она скоро поправится.

— Да неужели?

— Это просто последствия нервного потрясения. И потом, она была совершенно измучена.

— Неужели ты не понимаешь, Кэрол, что нельзя просто взять и мгновенно все изменить, все переделать по-своему? В реальном мире так не бывает. — Робин говорила скорее раздраженно, чем сердито, словно втолковывая что-то упрямому надоедливому ребенку. — Есть люди, у которых слишком хрупкая душа.

Врач, пухленький, умненький, энергичный, больше напоминавший школьника-вундеркинда, чем профессионального медика, по очереди пожал обеим руки и представился:

— Доктор Ахлувалия. Я постараюсь все сделать быстро и безболезненно, — пообещал он, достал из кармана карандаш и спросил у их матери, знает ли она, что это такое.

Она с изумлением посмотрела на Кэрол и Робин — видимо, ей показалось, что доктор Ахлувалия не в своем уме.

— Ну, доставьте мне удовольствие, — улыбнулся врач.

— Это карандаш, — сказала она.

— Вот и отлично! — Доктор Ахлувалия сунул карандаш в карман и попросил: — Я сейчас скажу три слова, а вы постарайтесь их запомнить и повторить вслух.

— Хорошо.

— Яблоко. Автомобиль. Вилка.

— Яблоко. Автомобиль. Вилка.

— Семью девять?

— Господи, я никогда не была сильна в устном счете! — засмеялась она.

— Справедливо, — согласился доктор Ахлувалия и тоже засмеялся.

Кэрол почувствовала, что мать уже начинает относиться к этому человеку почти тепло, и вдруг ощутила беспокойство: а что, если она не сумеет разглядеть расставленную для нее ловушку? Мать между тем вполне успешно сообщила доктору сегодняшнее число, свой адрес и вполне разумно прибавила:

— А вот номер телефона вам придется спросить у моей дочери. Не могу сказать, чтобы я слишком часто сама себе звонила.

Доктор Ахлувалия спросил, сможет ли она повторить фразу: «Поступай с другими так, как хотел бы, чтобы поступали с тобой», и она улыбнулась ему так же, как улыбалась Кэрол, когда сидела в ванне, а та ее мыла.

— Ах, миссис Поступай-с-другими-так… Давненько я этого имени не слышала. — И она умолкла, погрузившись в воспоминания.

— Мам?.. — не выдержала Кэрол, и доктор Ахлувалия тут же с мягким упреком посмотрел на нее, чуть приподняв бровь.

— Миссис Поступай-с-другими-так… — сказала вдруг мать, — и миссис Пусть-с-тобой-поступят— так…

Доктор Ахлувалия спросил у нее, может ли она составить предложение «о чем угодно».

— Это из книжки «Дети воды»[71], — пояснила она. — Мы ее в школе читали. Там была девочка Элли из очень обеспеченной семьи и мальчик Том, который был трубочистом… — Она прикрыла глаза и процитировала: — «Между прочим, вот ты учишь уроки, и у тебя, слава богу, хватает чистой воды, чтобы запить проглоченные знания, и есть сколько угодно воды, чтобы дочиста вымыться, как подобает истинному англичанину». — И она счастливо улыбнулась — ну просто отличница, порадовавшая ответом любимого учителя.

— Отлично! — Доктор Ахлувалия достал из кармана блокнот и изобразил на листке пятиугольник. Затем вырвал листок и подал его пациентке. На каждой странице блокнота красовалась реклама: «Велбрутин — первосортное средство от депрессии». — Мне хотелось бы знать, сумеете ли вы скопировать эту фигуру.

Кэрол было ясно, что мать не сознает, до чего ее уродливая звезда не похожа на четкий рисунок доктора Ахлувалия, но тот по-прежнему веселым тоном воскликнул:

— Просто прелестно! — И попросил: — А теперь, пожалуйста, постарайтесь назвать мне те три предмета, названия которых я просил вас запомнить в самом начале нашей беседы.

И Кэрол услышала, как мать, снова прикрыв глаза, медленно и уверенно произнесла:

— Огонь… часы… свеча…

Пустой дом пугал Кэрол. Она пыталась читать, но глаза постоянно съезжали с книжной страницы куда-то в сторону. Она решила, что хорошо бы посмотреть по телевизору какое-нибудь милое старье и успокоиться. Но сидеть и смотреть телевизор в окружении такого количества хлама и грязных вещей она все же не смогла себя заставить, а потому опять принялась наводить в доме чистоту и порядок. Надо сказать, физический труд весьма положительно на нее действовал. Она связала в тюки старые газеты и сложила их у входной двери на крыльце. Матрас с дивана она выставила в холл и прислонила к радиатору, чтобы подсох и проветрился. Сняла наволочки с диванных подушек, сунула их в стиральную машину и включила регулятор на отметку «стирка шерсти». Затем она всюду вытерла пыль, все пропылесосила, вымыла окна, заново повесила на стену постер с пейзажем Констебля и вставила в торшер новую лампочку.

Она закончила работу, когда было уже далеко за полночь. После чего поднялась наверх, буквально рухнула на постель и заснула крепким сном без сновидений. Проснулась она лишь в десять утра от телефонного звонка. Звонила Робин, чтобы сообщить, что они с Джоном привезут мать из больницы домой сегодня в течение дня.

Кэрол откопала на дне своего чемодана кроссовки и надела спортивный костюм для утренней пробежки. Затем села в машину, доехала до Хеншелла, припарковалась возле Беллмейкерз-Армз, а потом побежала в сторону деревни по старой тропе через козье пастбище, куда отец иногда возил их, маленьких, запускать воздушных змеев. Так хорошо было оказаться на лугу, под широким бескрайним небом, в потоках чистого воздуха, вдали от городского, богом проклятого квартала! Физические усилия и ритм бега рассеивали неприятные мысли, отдаляя их, делая мелкими и незначительными. Минут через двадцать Кэрол оказалась в центре каменного круга и остановилась, отчаянно надеясь — как когда-то в детстве всегда надеялись они с Робин — получить знак свыше. И на этот раз кое-что действительно произошло. Возможно, это был лишь клочок тумана, на мгновение застлавший свет, но Кэрол внезапно почувствовала себя открытой взорам неких невидимых существ и на удивление беззащитной. Но ведь в действительности ничего такого быть не может, уговаривала она себя, это всего лишь след, оставленный тысячи лет назад и закодированный в геноме, память о состоянии жертвы, однако она тут же развернулась и побежала назад. И весь обратный путь до машины ее не покидало ощущение, что ее буквально по пятам преследует таинственное зло. Лишь сев за руль и включив радио, Кэрол почувствовала, что находится в относительной безопасности.

Она мерила шагами гостиную, чувствуя, как в низу живота все туже сворачивается болезненный узел. Ее ужасала перспектива, что мать вернется домой в таком состоянии, когда за ней будет нужен постоянный уход, а Робин преспокойно скажет: «Ну вот, дорогая, ты сама все это затеяла, так что сама и расхлебывай». Не меньше пугала Кэрол и возможность того, что мать, вернувшись домой в здравом уме и твердой памяти, прикажет ей немедленно убираться прочь. Потом ей стало страшно, что Робин с мужем вообще не смогли поехать за матерью. Полдень постепенно сменится вечером, а вечер — ночью… И вдруг времени, чтобы бояться и размышлять, больше не осталось — Кэрол увидела, что ее мать стоит в дверях и говорит:

— Это не мой дом.

— Ну что ты, посмотри… — И Кэрол показала ей старого жирафа из папье-маше.

— Нет, это совершенно определенно не мой дом, а чей-то еще. — Мать говорила как-то слишком спокойно для человека, оказавшегося в столь неприятной ситуации.

Робин вошла в дом следом за матерью, обогнула ее и воскликнула:

— Ох, Кэрол, что ты наделала!

— Всего лишь вымыла все, вычистила и прибрала.

— Но это же ее дом, черт тебя побери!

— Вы не можете заставить меня здесь остаться, — сказала мать, обращаясь к обеим и явно намереваясь уйти.

— Мам… — Кэрол преградила ей путь. — Посмотри на занавески. Ты же помнишь эти занавески, правда? Посмотри на наш буфет. Посмотри на нашу картину.

— Пропусти меня. — И мать, оттолкнув ее, бросилась бежать.

— Ну что, — спросила Робин, — довольна?

У Кэрол не нашлось слов, чтобы ей ответить. Теперь она окончательно утратила уверенность в правильности своих действий. Да, наверное, эта идея была ошибочной, она ошиблась, ошиблась… Ее вдруг словно поразил приступ морской болезни.

— Надеюсь, тебе все это еще привидится в кошмарных снах, — бросила напоследок Робин и тут же ушла.

Кэрол съездила в магазин, где спиртное продавалось навынос, и вернулась с бутылкой водки и полулитровой бутылкой тоника. Она смешала все это в высоком стакане и уселась перед телевизором, переключаясь с канала на канал в надежде отыскать передачи времен ее детства. И нашла — «Уолтонов» и «Пороховой дым». Часа два она пялилась в телевизор, потом все же позвонила сестре.

— У меня нет особого желания с тобой разговаривать, — сразу заявила Робин.

— Мне очень жаль, что так вышло.

— Ничего тебе не жаль, Кэрол! Ты вообще вряд ли понимаешь смысл этого слова.

Кэрол вдруг показалось, что на самом деле так оно и есть.

— Где мама? — спросила она.

— Снова в больнице. У них, слава богу, все еще было свободное место.

— И что с ней теперь будет?

— Ты хочешь спросить, что теперь мне с ней делать? После того как ты разнесла всю ее жизнь вдребезги?

Неужели и впрямь можно вдребезги разнести чью-то жизнь, если просто вымыть человека как следует и вывезти из его дома всю грязь? А что, если жизнь этого человека попросту скреплена этой грязью и беспорядком и они ему самому кажутся вполне разумными?

— Ты что, выпила? — помолчав, с подозрением спросила Робин.

Кэрол не сумела найти должный ответ. Наверное, она и впрямь была пьяна. Робин положила трубку.

Она вернулась к телевизору и сериалам «Друзья» и «Коломбо». За окном было уже совсем темно, а выпитый алкоголь почему-то не оказал анестезирующего эффекта, на который она так надеялась. Она посмотрела еще какой-то документальный фильм о джунглях Мадагаскара, то засыпая, то просыпаясь, и между двумя этими состояниями вдруг осознала, как все-таки сильно она любила Айшу, как сильно и сейчас ее любит и как пугает ее именно сила этого чувства. Затем она снова заснула, а когда проснулась, все это было для нее уже далеко не так очевидно.

Утром Кэрол разбудил кислый солнечный свет, с трудом просачивавшийся между не до конца задернутыми занавесками, и мучительная, все усиливавшаяся головная боль. Она пошарила в кухонных шкафчиках, отыскала древнюю упаковку болеутоляющего и приняла сразу две таблетки, запив их тоником. Потом вспомнила, как благотворно подействовало на нее вчера глобальное наведение порядка в доме, и принялась за работу. Собрала целую охапку дощечек от сломанной кровати, вынесла их и сложила в центре лужайки. Затем куском бордюрного камня сбила с двери сарая ржавый висячий замок и вошла. Там все было в точности так, как при отце: целое «концертино» из глиняных горшков, ряды всевозможных банок с гвоздями и болтами, клубки бечевок, конверты с семенами (особый сорт ранних вьющихся томатов, морковь сорта «Lisse de Meaux»…), вилы, заступ… В маленькой желтой канистрочке на верхней полке отец всегда держал бензин для зажигалки. Кэрол сняла канистру и слегка полила бензином пирамидку из сваленных на лужайке деревяшек. Потом подожгла, а когда костер разгорелся, вытащила из дома матрас и бросила его в огонь. Она заметила, что сквозь щель в заборе на нее с испугом смотрит крошечная женщина в розовых шароварах и длинной восточной рубахе, голова женщины была повязана шарфом. Но как только Кэрол перехватила ее взгляд, она тут же исчезла, будто растворившись в воздухе. Кэрол вспомнила, что когда-то здесь поблизости жили близнецы, два тощих мальчика, у которых имелись определенные проблемы развития. Донни и Кэмерон, кажется так. А их мать работала в кооперативе.

Матрас потихоньку занялся, и от него повалил густой черный дым с горьким химическим запахом. Кэрол вытащила из дома диванные подушки и тоже бросила в огонь. Затем — один за другим — в пылающий костер полетели стулья из столовой. С раннего детства Кэрол не доводилось так близко находиться от никем не охраняемого, жарко горящего огня. Она уж и забыла, до чего это волнующее зрелище. И вдруг, словно ниоткуда, возникло воспоминание о том единственном общественном мероприятии, в котором ее отец соглашался участвовать. Ему полагалось проследить, чтобы на день Гая Фокса у них в квартале непременно устроили большой костер, а потом присматривать за огнем. Возможно, именно то, что ее отец всегда был аутсайдером, и позволяло ему играть столь важную роль на этом празднике. Ее всегда играли всякие отщепенцы — паромщики, крысоловы, палачи, — своеобразные посредники между этим и тем миром. А может, ее отец просто осторожничал, старался не дать проказливым и своенравным ребятишкам запалить подготовленный костер еще в середине октября, плеснув туда бензина из припрятанной банки. Кэрол вспомнила также, что отец специально ездил в лес, за автостоянку, и привозил оттуда мешок земли, накопанной возле лисьей норы, высыпал ее горкой на месте будущего праздничного костра, а уж потом начинал выкладывать вокруг этой горки и сам костер. Так он заботился о том, чтобы лисий запах, отпугивая ежей, мышей и кошек, не давал им устроить норку внутри горы топлива. И в этой его заботе о зверюшках было столько нежности. Во всяком случае, Кэрол не смогла припомнить, чтобы отец когда-нибудь относился к кому-нибудь из людей с той же заботой.

Она снова вернулась в дом и услышала, как кто-то барабанит в дверь, а затем и в окно. За окном виднелась чья-то бритая голова и армейская рубашка.

— Да что ты творишь-то, полоумная, мать твою так! Я звоню в совет!

Кэрол сняла со стены и бросила в огонь постер с пейзажем Констебля, и стекло тут же вдребезги разлетелось от жара. Она вся взмокла. Давненько с ней такого не бывало, но ощущение было очень приятное. Она сожгла также все дурацкие безделушки и приготовленные пачки газет. Костер пылал, и она смотрела в самое его нутро, а небо между тем постепенно начинало темнеть.

Пошел дождь, и Кэрол вынуждена была уйти в дом. В гостиной она отпорола от ковра штрипки, удерживавшие его на месте, и точно так же, как сделала в спальне наверху, разрезала ковер на куски и один за другим выбросила их в сад. Вокруг костра уже образовался черный круг обгоревшей земли, исходивший дымом и паром. Выбросив ковер, Кэрол тщательно подмела голый пол. Вот и все. Теперь в комнате остались только телевизор и занавески.

Она чувствовала, что безумно устала, что сил у нее больше нет, но тишина в доме пугала ее, и она, снова наполнив высокий стакан водкой с тоником, уселась на пол, прислонилась к стене и принялась щелкать пультом, пока не отыскала канал с выступлением нойз-группы из середины 80-х. Она прибавила громкость, и комната наполнилась серым светом, проникавшим в окна, и «белым шумом». Кэрол легла на пол и закрыла глаза.

Сквозь забытье Кэрол услышала, как звонит телефон. Интересно, который час, подумала она, но не встала, продолжая лежать неподвижно и чувствуя, что находится на границе сна и яви, точно маленький зверек, спрятавшийся в высокой траве и выжидающий, когда кружащий над ним коршун оседлает очередной воздушный поток и переберется на новое место охоты. Телефон позвонил, позвонил и умолк.

Кэрол снилось, как она, еще маленькая девочка, стоит в кругу каменных менгиров. А потом ей приснилось, будто она летит над вершинами гор. А потом — будто заглядывает в глубокую яму, на дне которой сидит дракон. И сквозь сон она все время слышала, как кто-то без конца повторяет: «Огонь, часы и свеча», но не понимала, что означают эти слова.

— Кэрол?..

Она открыла глаза и увидела, что за окном занимается заря.

— Кэрол?..

У дальней стены комнаты шипел телевизор. Бедро и плечо у Кэрол болели от спанья на жестком деревянном полу. Но почему же, подумала она, тот, кто зовет ее по имени, не пройдет сюда, в гостиную, ведь она здесь? Кэрол медленно поднялась и потянулась, разминая затекшие суставы. Затем несколько раз присела, но у нее закружилась голова, и ей пришлось подождать, пока стены комнаты перестанут качаться.

— Кэрол?..

Может, лучше сбежать? — подумала она. Взять и незаметно выскользнуть через заднюю дверь? Но отчего-то ей казалось, что очень важно никуда не убегать. А что, если именно ее прошлый побег и повлек за собой столь ужасные последствия? Но что произошло в прошлый раз? И когда этот прошлый раз имел место? Этого Кэрол вспомнить так и не сумела. Опираясь рукой о стену, она встала и вышла в холл, но увидела перед собой в полумраке лишь два неясных квадрата морозного дневного света.

— Кэрол?..

Она обернулась и увидела, что в дверях, ведущих на кухню, стоит старик в пижаме, а рядом с ним — допотопная капельница на колесиках, и к ней прикреплен обшарпанный желтый сосуд. Старик прижал к лицу кислородную маску, сделал глубокий свистящий вдох и тихо сказал хрипловатым голосом:

— Как приятно снова тебя увидеть.

Кэрол показалось, что она вроде бы узнает его, и это странным образом ее приободрило, однако она никак не могла вспомнить, где видела этого человека раньше, а спрашивать не решалась, боясь, что подобный вопрос может показаться глупым.

Он снова прижал маску к лицу, сделал еще один свистящий вдох, накинул резиновый шланг на ручку каталки с капельницей и повез ее мимо Кэрол к входной двери. А потом, уже стоя на коврике перед дверью, протянул ей руку и сказал:

— Идем.

Кэрол занервничала — идти куда-то с этим человеком ей не хотелось, но и мысль о том, что она останется здесь в полном одиночестве, была невыносимой. Она взяла старика за руку, он открыл дверь, и она увидела… нет, не дома на Уоттс-роуд, а высокую траву и листву деревьев, в которой играл ветерок. Старик снова поднес к лицу кислородную маску, сделал вдох и перетащил капельницу через порог. Они вместе вышли под льющийся сверху холодный ясный зимний свет, и он медленно повел Кэрол по гаревой дорожке, ведущей в небольшую рощицу. Было заметно, что старик очень слаб, но тратит немало усилий, чтобы она его слабости не заметила. Она придвинулась к нему поближе, чтобы хоть отчасти служить ему опорой, но очень старалась, чтобы это не стало для него так уж очевидно. Он сделал девять шагов и остановился, чтобы подышать через маску; затем еще восемь шагов — и снова остановка.

Теперь они со всех сторон были окружены деревьями; на земле плясали пятнышки солнечного света, точно стая рыбок вокруг рифа. А еще, подумала Кэрол, так дрожит отражение солнечного света на дне моря, когда смотришь на него в иллюминатор подлодки. Вокруг росли в основном березы, и на многих береста кое-где отстала от ствола, точно обои в старом заброшенном доме, и под ее завитками виднелась кремовая плоть дерева. Кэрол вдруг пронзила мысль: а что с ним будет, когда запас кислорода иссякнет? Ведь этот желтый баллон явно очень старый, краска на нем совсем облупилась, и его поверхность стала похожа на карту некоего воображаемого побережья.

Они вышли на большую поляну, размеры которой, впрочем, определить было трудно, потому что она была почти полностью завалена бревнами, ветками и веточками; все это местами напоминало живую изгородь, перед зимой приведенную в порядок, а местами было навалено кое-как, горой. Странное сооружение довольно круто уходило ввысь, но бока его не были ровными, и невозможно было бы сказать, пятьдесят или сто пятьдесят футов от земли до его вершины.

Старик, крепко держа Кэрол за руку, снова осторожно двинулся вперед, и они вошли в узкий проход, ведущий в глубь странной горы топлива, — более всего туннель походил на те, что ведут в усыпальницы, расположенные в недрах египетских пирамид. Теперь Кэрол поняла, что этот человек — ее отец. Правда, ей казалось, что ему вроде бы не полагается здесь находиться. В этом было что-то неправильное, но она никак не могла понять, что именно. Наверное, она просто устала, да и спала плохо, и голова у нее болит, так что, возможно, дело именно в этом.

Ее глаза постепенно привыкли к слабому освещению, и она уже различала монументальный орнамент в нагромождении бревен и ветвей, которые их окружали. Тут и там сквозь полумрак, казавшийся коричневым от обилия древесной коры, пробивались стрелы солнечного света. Под ногами хрустели мелкие веточки; плохо смазанные колеса отцовой капельницы пронзительно скрипели; в воздухе пахло пылью и лисьим логовом.

Они добрались до главного зала, над которым вздымался грубый полукупол, созданный из переплетенных ветвей. Он был не слишком высокий — всего футов восемь или девять; вес всей конструкции покоился на стоявшей в центре колонне, толстой, прямой и крепкой, как телеграфный столб.

— Кэрол?..

Это был уже совсем другой голос, и звучал он глухо, как бы издалека, снаружи. И это, пожалуй, был голос женщины. Только сейчас до Кэрол дошло, что вовсе не отец окликал ее по имени, когда она проснулась. Может, зря она за ним последовала? А он, достав из кармана маленькую желтую жестянку, открутил на ней крышку и зачем-то вылил содержимое себе на пижаму. Запах был сильный и вполне знакомый, и все-таки Кэрол не сумела его определить, а света было маловато, так что прочесть надпись на этикетке ей не удалось.

— Кэрол!.. — Теперь новый голос звучал куда более настойчиво.

Ее отец снова сунул жестянку в карман, а из другого кармана вытащил что-то еще. И лишь когда он щелкнул кремнем, Кэрол поняла, что это было. Пламя мгновенно вспыхнуло между его рукой и пижамной курткой, быстро охватило его торс, затем лицо и вцепилось длинными фиолетовыми пальцами в волосы.

— Кэрол?.. Ради бога!..

Она резко обернулась, пытаясь увидеть вход в коридор, по которому они только что сюда пришли. Она надеялась, что легко отыщет его теперь, когда сплетенный из ветвей купол освещен ярким мерцающим светом, но никакого выхода так и не обнаружила. Неужели там все уже обвалилось и выхода нет? Но как же она в таком случае ничего не услышала и не почувствовала?

Если бы она была кошкой, или собакой, или кроликом, то, наверное, сумела бы выбраться, но пролезть между переплетенными ветвями, из которых была создана эта загадочная пирамида, для такого большого существа, как человек, было немыслимо. Кэрол ухватилась за какой-то длинный шест там, где, как ей показалось, ветви переплелись не так тесно, потянула его на себя, но сразу почувствовала, как вся структура у нее над головой пришла в движение. Тогда она попыталась сделать то же самое в противоположном конце «усыпальницы», но с тем же результатом, и снова повернулась к отцу. Все его лицо было охвачено огнем, плоть шипела, точно мясо на решетке, губы сгорели, зубы сами собой щелкали от нестерпимого жара. Ветви у него над головой тоже пылали, и языки пламени разбегались по ним, точно веселые возбужденные ребятишки, вверх, вниз, в разные стороны, во все открытые доступу воздуха отверстия древесного лабиринта.

— Кэрол?!.

Кэрол почувствовала, как ее руки и лицо покрываются пузырями. Ей было ясно, что здесь она и умрет. А отец, сделав пару неверных шажков в ее сторону, поднес кислородную маску к ее лицу и промолвил:

— Дыши, дыши. Доверься мне. Просто дыши.

Сказка о том, кто ходил страху учиться[72]

Я вел записи вовсе не для того, чтобы кто-то прочитал эту историю. Мои заметки носили исключительно технический характер. Я считал, что по возвращении домой каждый из нас будет вполне способен дать свой отчет об экспедиции — используя собственную форму изложения и словарный запас. Но теперь я остался один, значит, только я могу рассказать о том, что с нами произошло, и, если не произойдет чуда, мне тоже домой не вернуться.

Наверняка найдутся люди, которым будет неприятно читать кое-что из написанного здесь. Я приношу им самые искренние извинения, но притворяться и лицемерить не могу. Единственная цель, которой я еще, возможно, смогу достигнуть, — это оставить максимально честный отчет о недавних событиях.

У меня только одна личная просьба к тому, кто найдет этот блокнот. Пожалуйста, постарайтесь передать копию хотя бы этой единственной странички Кристине Мёрчисон, которая раньше проживала по адресу: Дандоналд-стрит, Нью-Таун, Эдинбург, Шотландия, если, конечно, она еще жива. Теперь я люблю ее гораздо сильней, чем когда-либо прежде. И о ней буду думать в свой последний час. Самая большая ошибка, которую я совершил в жизни, — то, что я не обратил должного внимания на ее дурные предчувствия.

Я давно утратил счет дням и больше не могу быть уверен в том, какое сегодня число. Но мне тем не менее ясно, что наши последние беды начались примерно неделю назад, когда мы услышали приглушенный рев и смогли наконец разглядеть впереди яркий солнечный свет. Вскоре мы вынырнули из леса и оказались на краю глубокой речной горловины с отвесными берегами из сланца и мигматита. На противоположном берегу, примерно в шестидесяти футах от нас, продолжались джунгли. А далеко внизу между почти совершенно гладкими отвесными стенами, пенясь и спотыкаясь об острые обломки скал, мчался поток. Чуть дальше виднелись пороги, над которыми в облаках водяной пыли висела радуга.

Мы тогда целый месяц с огромным трудом пробивались сквозь бесконечные тропические заросли, и теперь меня просто опьянил этот свет и этот простор; мне даже сесть пришлось, так закружилась голова. С того дня, когда погиб Кристофер, брат Никласа, прошло уже две недели, но меня по-прежнему преследовали страшные видения, связанные с последними часами его жизни, однако я немного приободрился, снова увидев над собой огромное, единое для всех небо, которое как бы перекидывало от меня мостик в другие места, к другим людям. Я очень надеялся, что это так же подействует и на Никласа.

Билл привязал к концу длинной бечевки кастрюлю и стал спускать ее вниз, пока она не достигла поверхности воды. В итоге он намерял две сотни футов и вытащил наверх галлон такой воды, которая на вкус показалась нам лучше шампанского. Затем Эдгар и Артур двинулись по краю горловины в одну сторону, прорубая проход в густом подлеске, а Никлас — в другую. Вернулись все они примерно через час, так и не найдя возможности переправиться на другой берег. Я разжег костер, приготовил чай, а также освежевал и поджарил одну из маленьких обезьянок, которых мы поймали вчера днем. Билл тем временем ломал голову над тем, как нам построить пере— праву.

Решение данной проблемы, как и все предыдущие изобретения Билла, не раз спасавшие нас от бед, было, на мой взгляд, весьма элегантным и разумным. Мы срубили и очистили от ветвей два ствола унгурахуи[73], обвязали их концы веревками, затем вернули их в вертикальное положение, забросив веревки на ветви соседних деревьев, а потом с помощью того же «кронштейна» перекинули их на тот берег рядом друг с другом. Получилось нечто вроде примитивного моста.

Обезьянье мясо оказалось весьма волокнистым и неприятно пахло диким зверем, но настроение у нас было приподнятое, и на подобные мелочи никто особого внимания не обратил. Поев, мы сложили вещички и приготовились к переходу. Билл настоял на том, чтобы пойти первым. Стволы пальм были маслянистыми и довольно скользкими, кроме того, наш «мост» немного качался, но все же оказался достаточно крепким, и Билл благополучно под наши аплодисменты перебрался на противоположный берег. Следующим переходил реку я и примерно на середине пути был награжден поистине невероятным зрелищем — прекрасным видом на реку и далекие, окутанные туманной дымкой, розовато-лиловые вершины гор. Глядя на них, я чувствовал себя птицей, парящей в бескрайнем воздушном просторе. Но вскоре я вновь почувствовал головокружение, так что повернуться и посмотреть назад не решился. Да еще и Эдгар заорал:

— Да шевели ты ногами, черт побери! Не останавливайся!

Я поспешил завершить переход, глядя при этом себе под ноги. За мной по очереди через реку перебрались Артур и Эдгар, и теперь на другом берегу оставался только Никлас.

Он был уже на середине импровизированного моста, когда левый ствол вдруг треснул и разломился пополам. Падая, Никлас успел ухватиться руками за правый ствол и повис на нем, а куски левого ствола рухнули прямо в бурный поток, несколько раз глухо ударившись об отвесные каменистые стены, и застряли внизу между мокрыми камнями.

Каждая мельчайшая деталь того, что последовало за этим, навсегда запечатлелась в моей памяти. Ствол пальмы, прогнувшийся, как лук, под тяжестью Никласа, его дергающиеся, описывающие круги ноги; казалось, он надеялся простым усилием воли заставить себя пройти по воздуху. Стыдно вспоминать, но я просто оцепенел от ужаса и совершенно не представлял, как ему помочь. А вот Артур тут же швырнул свой рюкзак на землю, крикнул Никласу, чтоб держался, и, оседлав уцелевший ствол, стал потихоньку продвигаться от нашего края провала к середине моста. Если бы у Никласа не было поклажи, он бы, наверное, все-таки сумел дюйм за дюймом, осторожно перебирая руками, добраться до нас, но у него за спиной висел тяжелый рюкзак. Мне кажется, Артур в первую очередь как раз и собирался перерезать лямки рюкзака складным ножом и освободить Никласа. Но он не успел. Между ребятами оставалось всего футов десять, когда Никласу окончательно изменили силы. Он растерянно глянул в нашу сторону, словно пытаясь извиниться, пальцы его разжались, и он камнем рухнул вниз. А я еще, помнится, невольно подумал: если бы в этот момент Никлас знал, что его брат жив, то, пожалуй, с большим упорством цеплялся бы за жизнь.

Казалось, падает он как-то невероятно медленно. Возможно, это просто причуды памяти, но я отчетливо помню, что в течение одной или двух секунд его ужасного полета навстречу смерти я как бы успел набросать в уме письмо, которое нам теперь придется отправить его убитым горем родителям.

Я думал, что бешеное течение сразу же унесет тело, но вышло иначе. Никлас ударился о большой плоский валун, лежавший посредине потока и как бы разделявший его на два рукава, и застыл в странном сидячем положении. Если не видеть и не знать, как именно все произошло, можно было бы подумать, что он, переходя реку вброд, просто решил немного передохнуть на камне. Вот только даже нам было видно, под каким странным углом свернута вбок его бедренная кость чуть выше колена. С полминуты Никлас вообще не шевелился, и я, честно говоря, от всей души надеялся, что он уже умер, ведь выжить вдали от цивилизации с подобной раной абсолютно невозможно (его брат, кстати, умер от заражения крови, когда поцарапался каким-то шипом и занес в ранку инфекцию — в Англии подобное «увечье» прошло бы незамеченным). Затем мы увидели, что Никлас шевельнулся, потер руками лицо и стал озираться с таким видом, словно только что проснулся и очень удивлен тем, куда это он попал.

Билл отвязал веревку от уцелевшего ствола пальмы и петлей накинул на ближайшее дерево. Эдгар спросил, что он собирается делать, и Билл сердито ответил:

— А ты как думаешь?

Эдгар сказал, что это полный идиотизм, и Билл рявкнул:

— Значит, мы должны просто стоять здесь и смотреть, как он умирает?!

И тогда Эдгар вытащил пистолет. На мгновение у меня мелькнула ужасная мысль: сейчас он возьмет и пристрелит Билла, желая наказать за чрезмерное высокомерие, но прицелился Эдгар не в Билла. Он наклонился над горловиной, где возле плоского камня по-прежнему сидел Никлас и медленно раскачивал головой из стороны в сторону, точно подраненный медведь.

Артур только и успел крикнуть: «Нет!», но Эдгар не медлил. Выстрел его был безупречен. Когда пуля вошла Никласу точно в макушку, он вроде бы слегка вздрогнул и боком сполз в пенистую воду, которая ненадолго окрасилась в розовый цвет. А потом он исчез.

Все молчали. Некоторое время вдали еще слышалось эхо выстрела, а когда оно затихло, в наступившей тишине вновь стал слышен только рев реки и крики какой-то безымянной птицы, доносившиеся из глубины джунглей и напоминавшие скрип ржавого вращающегося колеса. Эдгар сунул пистолет в кожаную кобуру и застегнул ее.

— Господь всемогущий! — вырвалось у Артура.

— Все равно кончилось бы тем же, — пожал плечами Эдгар. — Так лучше — по крайней мере, быстрее. — У него даже голос ничуть не дрожал. И я не заметил в его голосе ни печали, ни сожалений, а ведь он много лет называл Никласа своим другом. — Может, кто-то из вас хочет прочесть заупокойную молитву?

Снова возникла пауза, потом Артур, медленно стащив с головы шляпу, глубоко вздохнул и начал читать Псалом 39 и, насколько я мог судить, без единой ошибки дочитал его до конца:

— «Я сказал: буду Я наблюдать за путями моими, чтобы не согрешать мне языком моим; буду обуздывать уста мои, доколе нечестивый предо мною».

Когда он замолчал, я спросил, как это он так здорово все помнит, и он ответил:

— Я бы, может, и хотел забыть эти слова, но два года назад умерла от скарлатины моя сестра, и мне каждую ночь снится, будто я снова присутствую на ее похоронах.

— Нам, пожалуй, пора двигаться дальше, — сказал Эдгар. — У нас в запасе всего три часа светлого времени. — И после его слов у меня возникло тревожное ощущение, будто он вдруг снял маску, которую носил много лет.

Когда наша экспедиция только начиналась, я считал, что честолюбие Эдгара, его хладнокровие, храбрость и непоколебимая вера в собственные силы достойны восхищения. Теперь же я понимаю, что при определенных обстоятельствах демонстрация этих качеств может превратиться в недуг, опасный как для самого человека, так и для тех, кто в данный момент его окружает. Я также догадался, что Эдгар никогда не испытывал настоящей заинтересованности в достижении той цели нашего путешествия, о которой мы говорили открыто, что даже если бы нам и удалось найти Карлайла и его людей живыми в глубине непроходимых джунглей, то Эдгар был бы доволен только в том случае, если бы это было связано с дальнейшими приключениями, например со спасением Карлайла от жестоких аборигенов. Для него экспедиция служила просто ареной, возможностью продемонстрировать и испытать пределы своего мужества и физических сил, и чем трудней нам приходилось, тем больше он ценил эти трудности. Как никто другой, Эдгар напоминал мне героя волшебной «Сказки о том, кто ходил страху учиться», рассказанной братьями Гримм. Сборник этих сказок я очень любил в детстве.

Это теперь мне ясно, что мы с Артуром, поступив в Оксфорд, страшно обрадовались, когда получили комнаты на одной лестничной площадке с Эдгаром, но в нем самом совершенно не разобрались. А точнее, мы были просто двумя молокососами среди многих других, которые взирали на Эдгара с ужасом и восторгом. То, что интеллектуалом он отнюдь не был, никакого значения не имело. Мало того, он принадлежал к тому типу людей, которые заставляют других думать, что считаться интеллектуалом — это, пожалуй, даже немного стыдно. Я отлично помню пять карикатур из «Панча»[74], вставленные в рамки и висевшие у него на стене. Они были посвящены дяде Эдгара — на рисунках человек вращает на одном пальце земной шар, и этот шар в итоге либо падает ему под ноги и разбивается вдребезги, либо его подают этому человеку на тарелке, либо унижают еще каким-то иным символическим образом. Эдгар часто повторял, что в будущем непременно превзойдет дядю, и никто из нас не сомневался, что свои намерения он воплотит в жизнь, причем весьма успешно. Он, кстати, был настолько хорош собой, что порой это выглядело почти комично. У него, например, на щеке был шрам, полученный в четыре года после неудачного падения с лестницы, но этот шрам он носил с таким поистине воинским достоинством, что все считали, будто он получил его на дуэли. Иной раз так казалось даже тем, кто был посвящен в тайну падения с лестницы. Эдгар быстро стал членом сборной команды Оксфорда и по регби, и по файвз[75]; короче говоря, был одним из тех, кто вызывает всеобщее восхищение и принимает как должное то, что и деньги, и любые возможности сами плывут ему в руки, полагая, что такова природа нашего мира. Подобные люди, естественно, никогда не пытаются обрести умение находить компромиссы, никогда не стараются завоевать уважение других, никогда не испытывают потребности представить себе наш мир с точки зрения другого человека, никогда никого по-настоящему не любят и сами никогда не бывают по-настоящему любимы.

Но я это начал понимать всего каких-то две недели назад.

Мой сон был поверхностным и беспокойным, и утром, когда Эдгар удалился в заросли по естественной нужде, а Артур был занят бритьем, ко мне подошел Билл и спросил, можно ли кое-что со мной обсудить. Билл единственный среди нас не был студентом университета, и мне редко доводилось просто так с ним болтать, потому, услышав его вопрос, я насторожился, опасаясь самого худшего.

Он сел как можно ближе ко мне, чтобы Артур не мог нас услышать, и сказал:

— Боюсь, мистер Сомс совсем разум утратил, и мы останемся живы только до тех пор, пока будем ему полезны.

Я был потрясен тем, как презрительно он отзывается об Эдгаре. А он еще и прибавил:

— Считаю, что нам больше нельзя ему доверять.

Тогда я напомнил Биллу, что никому не интересно, доверяет он Эдгару или нет, ведь он, в конце концов, в нашей экспедиции лишь наемный работник. Впрочем, я постарался немного смягчить упрек, сказав:

— Он ведь упал с высоты в двести футов. А длина веревки — всего двести двадцать футов. Ее не хватило бы, чтобы хорошенько обвязать раненого.

— А он это знал? — спросил Билл.

— Вы оба попросту погибли бы, — сказал я. — Ты можешь недолюбливать Эдгара, но должен признать, что обязан ему жизнью.

Билл, как я понял, прощупывал почву на тот случай, если они с Эдгаром окончательно поссорятся. Разве мог я стать соучастником подобного заговора? Да и самонадеянность Билла показалась мне отвратительной. Я спросил, как бы он поступил на месте Эдгара.

— Я бы, по крайней мере, обсудил ситуацию с остальными, — сказал Билл, — а не стал сразу стрелять человеку в голову, словно это лошадь, которая, участвуя в скачках, сломала ногу.

На это я ответил заявлением, что демократия — отнюдь не самая лучшая модель при организации подобной экспедиции.

— Значит, подчинимся тирану? — усмехнулся Билл.

— Когда твое имя появится на первой полосе «Таймс», ты, как я подозреваю, не станешь сильно переживать по поводу той системы распределения обязанностей, при которой нам пришлось существовать совсем недолгое время.

Билл поднялся и сказал:

— Что ж, похоже, я рановато затеял этот разговор. Извини. Я вовсе не хотел поставить тебя в неловкое положение. — Он повернулся и пошел прочь.

Через несколько дней после смерти Никласа с нашим компасом стало твориться нечто невообразимое. Догадываться, где на самом деле находится север, нам приходилось по звездам. А для этого, между прочим, Артур был вынужден ночью лезть, как обезьяна, на самое высокое дерево, чтобы оказаться выше бескрайнего полога непроходимых лесов. Только так мы могли с определенной степенью вероятности проложить маршрут и достичь эпицентра столь сильной магнитной аномалии.

Однажды утром, вскоре после завтрака, Эдгар созвал всех и показал ботинок, который обнаружил на высоте человеческого роста среди плюща и лиан, так и стремившихся удушить в своих объятиях каучуковое дерево. Сняв башмак, Эдгар долго вертел его в руках, смахивая собственной шляпой желто-зеленую, похожую на пух, плесень, покрывавшую гнилую кожу.

Потом он приложил руку к подошве башмака, чтобы примерно определить его размер, и сказал:

— А ботинок-то, похоже, какому-то юнцу принадлежал.

Он снова пристроил башмак в ту же развилку среди лиан — словно был продавцом в магазине, а делать покупку покупатель все же отказался, — и предложил:

— Слушайте, нам надо поднажать! Если нам по-прежнему будет везти, то мы уже к вечеру сумеем отыскать эту пещеру.

Чуть позже, когда мы тронулись в путь, Артур в какой-то момент оказался рядом со мной и предположил:

— Существует, разумеется, возможность, что они просто друг друга поубивали.

Я на это ответил, что прошло слишком много времени, а при такой жаре и влажности мы, даже если и найдем их тела, вряд ли сумеем точно определить, как именно они умерли.

— Вы, возможно, будете удивлены, — вдруг сказал Билл, шедший за нами, — но мне в свое время довелось видеть немало трупов, и я должен сказать, они обычно куда более красноречивы, чем можно ожидать.

После этих слов я постарался вспомнить день, когда мы посетили психиатрическую лечебницу. Я вспомнил, как Нэт Семперсон сидел в директорской библиотеке, за окнами с тесными переплетами хлестал ноябрьский дождь, даже стекла дребезжали, а директор объяснял, что утренний прием настойки опия для Семперсона сегодня решили отложить, надеясь, что это обострит его сообразительность. Директор, впрочем, не скрывал своих сомнений в способности Нэта поведать нам хоть что-то относительно разумное, поскольку он по природе не слишком-то разговорчив, а с тех пор, как его доставили в Фалмут на судне «Кадоган» ВМС ее королевского величества, он и вовсе ведет себя как слабоумный. Он часто кричит и плачет во сне, и ему редко удается проспать всю ночь, не просыпаясь.

Эдгар стал спрашивать у Семперсона, что все-таки случилось с лордом Карлайлом и его людьми. Какой именно точки они достигли в своем путешествии через джунгли? Были ли они еще живы, когда Семперсон видел их в последний раз, а если нет, то отчего погибли? Семперсон смотрел на струи дождя и молчал. Казалось, он вообще не замечает присутствия Эдгара и не слышит его вопросов.

— Он иногда рассказывает о какой-то ужасной твари, — сказал директор. Мне он казался похожим на инспектора манежа: большие пальцы засунуты под жилет, и говорит чуть громче, чем нужно для такого небольшого помещения. Интересно, подумал я, какая часть этой истории состряпана специально для нас в надежде на повторное денежное вливание? А директор продолжал: — Уверяет, что собственными глазами и здесь ее видел. Она якобы мчалась прямо к нашему дому через поля. А иногда он пытается убедить нас, что мы непременно должны вооружиться, поскольку эта тварь уже вломилась в дом.

Эдгар подтянул к себе стул, уселся напротив Семперсона и, заглянув ему в глаза, стал объяснять, что мы хотим добраться до реки Жаманшин[76] и попытаться отыскать Карлайла и следы его экспедиции.

— Его родные не успокоятся, пока не узнают, что именно произошло с их сыном. Мы собираемся провести в джунглях шестнадцать недель, так что, если вы можете предупредить нас о каких-либо опасностях, то лучше сделать это сейчас. Мне бы очень не хотелось, чтобы и нашу группу постиг такой же конец.

— Насколько я знаю, — произнес директор, — он никогда не рассказывал о том, что случилось с его спутниками.

Семперсон продолжал молчать, и Эдгару ничего не оставалось, кроме как встать и передвинуть свой стул на место.

— Вы всех нас очень разочаровали! — сказал он.

Но только один я понимал, до какой степени. Ведь родственники Карлайла были готовы спонсировать экспедицию только в том случае, если бы обнаружились надежные свидетельства. Семперсон был нашей последней надеждой. А теперь нам придется возвращаться в Лондон, и примерно через месяц Эдгар, пересилив себя, начнет работать в банке у своего двоюродного деда, ибо у него больше не будет никаких оправданий, чтобы снова это откладывать.

И вдруг меня осенило. Я попросил у директора листок бумаги и авторучку, отодвинул в сторонку чайные чашки и сахарницу, положил на поднос ручку и бумагу и поставил поднос Семперсону на колени. Он смотрел на все это, склонив голову набок, как собака, которая прислушивается к каким-то слабым и далеким звукам.

— Дети обычно обретают умение говорить раньше, чем умение писать, — напомнил мне директор. — Подозреваю, что умения эти мы утрачиваем в обратном порядке.

Но Семперсон уже взял ручку и сжал ее в дрожащих пальцах правой руки.

— Вперед, — ласково подбодрил его я.

Насколько я помню, в комнате вдруг воцарилась полная тишина, хотя это никак не может быть правдой, поскольку буря тогда не утихала до самого вечера, да и в камине за решеткой деловито потрескивал огонь, а также в течение всего разговора напольные часы в высоком футляре громко тикали в ритме синкопы. Ручка в руках Семперсона шевельнулась, и все мы: директор, Эдгар и я, — застыли в неподвижности, точно охотники, наблюдающие за тем, как на поляну выходит красавец олень, и отлично понимающие, что при малейшей тревоге он тут же стрелой бросится обратно в чащу.

Семперсон рисовал минут пять, потом положил ручку.

— Можно мне?.. — осторожно спросил Эдгар, но Семперсон не ответил.

Эдгар все же взял листок и положил его на стол, чтобы и мы смогли рассмотреть нарисованное. Не знаю, умел ли Семперсон когда-нибудь рисовать, но сейчас он рисовал, как маленький ребенок. Левый край листа занимало подобие карты: изображение крошечной деревушки, реки с раздвоенным руслом, двух водопадов и цепи островерхих гор. Разделив расстояние между рекой и горами примерно пополам, Семперсон поставил большой крест — так ребенок мог бы обозначить место, «где зарыто сокровище». А в центре листа была отдельная картинка: холм, в склоне которого виднелась пещера с наклонными стенами, а рядом на поляне группа примитивных условно-человеческих фигурок. Мне тут же вспомнилась сказка о Крысолове из Гамельна, который в отместку жадным жителям города увел оттуда всех детей. Но это было еще не все: у правого края листа имелся и третий рисунок, точнее набросок, — чудовище, отчасти похожее на человека, отчасти на медведя, а отчасти на ящерицу. Это существо выглядело настолько нелепо, что я невольно рассмеялся. Однако Семперсон был серьезен и даже поставил на листке подпись — в левом нижнем углу.

Эдгар вытащил из рюкзака аккуратный томик, взятый в Королевском географическом обществе, открыл его в том месте, где была закладка, и положил рядом с наброском Семперсона. Карты, разумеется, нельзя было назвать идентичными, однако они оказались достаточно похожи, и я так разволновался, что у меня даже волосы на затылке зашевелились.

— А как нам ориентироваться в джунглях? — спросил Эдгар. — Это ведь огромная территория.

— В этой пещере естественный выход на поверхность рудной жилы, — сказал Семперсон. Голос у него был слабый, и прозвучало это как-то застенчиво. — Как только вы окажетесь поблизости от нее, ваш компас станет совершенно бесполезным. Действие аномалии распространяется примерно миль на двадцать вокруг. Это весьма необычное явление.

— Но что же все-таки случилось с Карлайлом? — спросил Эдгар.

Однако Семперсон ничего больше не сказал, и взгляд у него стал отсутствующим. Присмотревшись, я увидел, что он плачет.

— Ну что ж, джентльмены, — сказал директор, вставая между ними, — если вы закончили, то я, пожалуй, принесу мистеру Семперсону его микстуру.

— Да, похоже, у нас есть все, что нужно, — сказал Эдгар. — Спасибо вам, доктор Фэйруэвер. И вам большое спасибо, мистер Семперсон.

Директор подал больному маленькую чашечку с рисунком из ивовых ветвей; в чашечке была какая-то суспензия. Пока Семперсон принимал лекарство, я, наклонившись к самому уху Эдгара, прошептал:

— Сомневаюсь, что семейство Карлайл заплатит тысячу фунтов за такое свидетельство, ведь карта самая примитивная, да еще и нарисована человеком, который уверен, что некий загадочный мантихор[77] бродит по полям Глостершира.

Эдгар аккуратно отогнул на листке с рисунком ту часть, где был изображен монстр, взял с письменного стола нож для бумаги и провел им по месту сгиба.

— Я совершенно не помню, какую тварь ты имеешь в виду, — тихо сказал он мне и положил отрезанную часть листка на горячие уголья в камине. Монстр почти мгновенно стал неопознаваемым, а потом его и вовсе поглотило пламя. — Еще раз благодарю вас, джентльмены. Вы проявили необычайную щедрость, уделив нам столько времени. А теперь мы должны с вами проститься. Всего вам самого доброго.

Пещеру мы нашли ближе к вечеру. Заросли здесь были не такие густые, а привычная мягкая почва сменилась скальной породой; мы довольно долго поднимались по пологому склону, пока не оказались на невысоком каменистом плато размером пять или шесть акров. На его дальнем краю почти вертикально возвышалась гранитная стена, в которую была как бы врезана пещера, имевшая почти ту же форму кривобокой параболы, что и на рисунке Семперсона. Мы, правда, тогда восприняли его рисунок буквально и неверно оценили масштаб — ошиблись, пожалуй, раз в восемь. Во всяком случае, в пасти этой огромной пещеры вполне уютно устроился бы, скажем, ресторан «Хаслмир-Хаус».

Покрытые мохом стены сводчатого пространства пещеры терялись во тьме, но сам проход сколько-нибудь заметно не сужался. Ярдов через сто пятьдесят дневной свет окончательно померк. Из темных глубин пещеры тянуло холодом, сыростью и зловонием; казалось, исходивший оттуда воздух не желает смешиваться с теплыми испарениями, вечно висящими над джунглями. По мере продвижения вперед мы несколько раз попадали в потоки леденящего дыхания неведомых подземных глубин.

Вернувшись из пещеры, я подошел к самому краю каменистого плато, но ничего нового не увидел: передо мной во все стороны простирались джунгли — сплошной зеленый купол густой листвы, ничем не потревоженной и, как всегда, окутанной дымкой испарений. Казалось, я должен был испытать некоторое облегчение, наконец оказавшись над этим бескрайним морем зелени, но я не почувствовал и доли головокружительного восторга, который охватил меня на нашем импровизированном мосту над речным ущельем. Здесь не было слышно ни криков животных, ни птичьего пения, ни даже жужжания насекомых.

Вернулись Артур и Билл, произведя короткую разведку. Они сообщили, что нашли в скальной породе старое темное кострище, формой напоминающее звезду. Давно погасший костер Эдгара почти не заинтересовал — все его внимание было приковано к самой пещере. Именно поэтому он предложил мне вместе с ним совершить короткий разведывательный бросок в ее глубины, чтобы прикинуть, насколько она велика, и убедиться, не служит ли она убежищем для каких-нибудь опасных существ, от которых на ночь придется обеспечить себе защиту.

Я вооружился мачете, Эдгар пристегнул к ремню кобуру с пистолетом, и мы шагнули во тьму. Чем глубже мы спускались по ровному пологому «полу» пещеры, тем холоднее становилось. Температура здесь падала так быстро, что очень скоро я начал дрожать в своей промокшей от пота рубашке. Каждый раз, как мы останавливались, отчетливо слышался мерный плеск капель, стекавших со свода пещеры в лужи на полу. А временами откуда-то наплывал странный, кисловатый, какой-то химический запах, постепенно становившийся все более сильным, и мне оказалось довольно трудно отбросить подозрения, что некая тварь, вроде нарисованной Семперсоном, находится совсем рядом, буквально в нескольких дюймах от нас, скрываясь в почти непроницаемой тьме. Наше оружие, подумал я, скорее всего, окажется бесполезным в схватке с невидимыми врагами.

Нас по-прежнему окутывала тьма, но было ясно, что мы находимся в зале поистине невероятных размеров. Во всяком случае, эхо, отдававшееся от его боковых стен, было примерно таким, какое можно услышать в очень большом и очень пустом соборе, а вот от стены, находившейся где-то перед нами, звуки не отражались. В моем воображении тут же возникли деревья, растущие над нами, и я подумал, что было бы вполне справедливо назвать эту пещеру входом в подземный мир.

Мы находились в пещере уже минут пятнадцать, и Эдгар сказал, что нам, наверное, стоит поберечь силы для завтрашних исследований. Мы повернули обратно, и когда наконец впереди в бескрайней тьме сверкнула одна-единственная капля зеленого света, на фоне которой двигались крошечные фигурки, у меня возникло жутковатое ощущение, что передо мной весь наш мир в своем единстве, а я смотрю на него откуда-то с луны.

Мы вышли навстречу свету дня и сразу увидели Билла, державшего в руках сломанный заступ с погнутым ржавым лезвием. Оказалось, что они с Артуром нашли еще и примитивный крест, но подлесок там был настолько густой, что его сначала придется расчистить, прежде чем станет ясно, где именно искать могилу, если там, конечно, и впрямь чья-то могила.

Эдгар объявил, что утром мы с Биллом будем заниматься расчисткой пути к предполагаемой могиле, а они с Артуром продолжат обследование пещеры и попытаются пройти немного дальше. Потом он предложил нам разбить лагерь прямо на этой скале, и его слова были встречены всеобщим молчанием. Видимо, не только я чувствовал себя не в своей тарелке, находясь рядом с этой пещерой. Билл сказал, что лучше бы нам устроиться на ночлег на поляне, которую мы миновали минут за двадцать до того, как вышли к пещере, но Эдгар не согласился. Он сказал, что если на нас ночью вздумает кто-то напасть, то он лично предпочел бы видеть, как этот предполагаемый противник пересечет открытое пространство в сотню ярдов, а не свалится нам на голову из гущи нависающих ветвей. Развязав рюкзак, Эдгар вытащил свой кусок парусины, колышки и москитную сетку, и тема была закрыта. Мы, правда, чуть отошли от пещеры к деревьям — там было легче подыскать ветви и камни для крепежных веревок и поставить палатки.

После того как укрытия были установлены, мы с Биллом развели костер и ощипали и поджарили какую-то странную, не умеющую летать, но довольно большую птицу, еще прошлой ночью угодившую в наши силки. Мяса на костях оказалось маловато, но оно было удивительно вкусным, несмотря на сильный привкус аниса, надолго потом застрявший во рту. Жаркое мы заели несколькими кусками мятного кекса с жидким кофе и выпили каждый по два глотка десятилетнего виски «Глентуррет», которое Артур специально так долго тащил, завернув в одеяло, на дне рюкзака, чтобы отпраздновать достижение основной цели нашего путешествия.

После ужина я не очень хорошо себя почувствовал — наверное, сказалось обилие калорийной пищи после нескольких недель полуголодного существования, — и участвовать в общих разговорах мне не хотелось. Я извинился, отошел в сторонку, уселся на краю скалы и вытащил потрепанный томик Овидия, тонкие странички которого уже успели покрыться пятнышками плесени в джунглях. Однако читать в сумерках оказалось трудновато, и я, отложив книжку, стал смотреть на небо. В этих широтах ночь всегда наступает удивительно быстро, и я подумал, что если мне не удастся отсюда полюбоваться закатом, то по крайней мере в качестве компенсации я получу возможность увидеть Млечный Путь во всем его великолепии. На небе не было ни облачка, а на земле на три или четыре сотни миль окрест — ни огонька, не считая, естественно, нашего костра.

Через некоторое время я начал различать на темнеющем синем восточном краю горизонта какие-то светящиеся точки и вдруг обратил внимание на то, что Эдгар, Артур и Билл давно прекратили разговоры. Что-то явно должно было вот-вот произойти, но я понятия не имел, откуда мне это известно. Затем в воцарившейся тишине с той стороны, где был вход в пещеру, послышался слабый шорох или шепот — так неторопливо шелестит волна, отступая по прибрежной гальке, — и из подземной тьмы появилось нечто огромное и стало быстро приближаться к нам. Может, уже пора спасаться бегством? — подумал я, но остальные даже не пошевелились, потому я тоже остался на месте: мне не хотелось, чтобы потом сказали, что я вел себя не по-мужски. А негромкий звук между тем превратился в рев, и я отчетливо ощутил напор того холодного, пахнущего аммиаком ветра, что вырывался из пасти пещеры, гонимый огромной массой неведомого существа. Даже костер, помнится, странным образом изменил свой цвет и теперь пылал яростным зеленым пламенем. А рев все усиливался и сделался почти невыносимым. В какой-то момент мне показалось, что это сама тьма, таившаяся в глубинах пещеры, вырвалась наружу, закрыв собой небо, которое вдруг стало черным. Я прижался к земле, закрыв голову руками, и почувствовал, как по моей незащищенной спине барабанит что-то вроде крупного града.

Я не очень ясно помню, долго ли пролежал в такой позе, но через некоторое время шум и аммиачная вонь несколько ослабли. Я открыл глаза, встал на колени и сразу увидел Артура, стоявшего в свете костра, пламя которого вновь приобрело бодрящий ярко-оранжевый оттенок, он вопил:

— Летучие мыши! Господи, да это летучие мыши!

Мы подошли к нему и увидели, что в руках у него небольшая мохнатая тварь размером примерно с мышь-полевку, но с двумя огромными полупрозрачными крыльями, разделенными на сегменты.

— Это какая-то разновидность Tadarida brasiliensis[78], — сказал он. — Я ее прямо в воздухе руками поймал. — Морда у пытавшейся вырваться летучей мыши была в точности как у одного из тех демонов в моем иллюстрированном издании Библии; в детстве изображения этих демонов частенько вызывали у моего младшего брата ночные кошмары. — В конце концов, мы хоть что-то выяснили в результате наших скитаний по этим чертовым джунглям.

— Назови эту тварь Arthura brasiliensis, — сказал Билл, — и войдешь в историю.

— Tadarida arthuriensis, — поправил его Артур. Он резким движением свернул летучей мыши шею и сунул ее в карман. — Brasiliensis — это прилагательное. И можете называть меня корыстолюбивым, но я бы предпочел увековечить свое имя как-то иначе.

— А по мне, так и летучая мышь вполне сойдет, — сказал Билл. — Или цветок, или дерево…

Я вернулся к своему лежбищу, устроился поудобнее и снова стал смотреть в небо. Передо мной расстилалась вся наша галактика; на небе не было ни облачка, и оно было таким темным, что я мог даже разглядеть свет звезд, имевших иные оттенки спектра, чем прочие, в соответствии с некой неведомой мне комбинацией элементов, обеспечивавшей топливом весь этот чудовищный очаг. Я незаметно задремал, а незадолго до рассвета меня, как и остальных, разбудил шум огромной стаи летучих мышей, возвращавшихся в пещеру.

После завтрака я, закатав штаны, обнаружил на левой голени довольно большой волдырь пурпурного цвета. Толстая хлопчатобумажная ткань штанов порвана не была, так что укусившая меня тварь наверняка забралась под них, когда мы продирались сквозь заросли; возможно, это был один из коричневых пауков, густая паутина которых страшно мешала нам идти, особенно в последние два дня. Я показал укус Артуру — после гибели Никласа он остался среди нас единственным, кто обладал хоть какими-то познаниями в биологии и медицине, — и он посоветовал мне немного подождать и посмотреть, поползет ли опухоль вниз, оставаясь столь же яркой, прежде чем рисковать, вмешиваясь в этот процесс.

Затем Артур и Эдгар стали готовиться к новому походу в недра пещеры. Они напялили на себя все имевшиеся у них одежки, чтобы защититься от холода, и прихватили всю оставшуюся веревку, два крепежных устройства, два пистолета, мачете, запас воды и еды и оба наших масляных светильника.

— Мы будем продвигаться вперед максимум два часа, — сказал Эдгар, — а затем в любом случае повернем назад. Таким образом, если через четыре часа мы не объявимся, вам самим придется решать, то ли попытаться нас отыскать, то ли попробовать вернуться домой самостоятельно. — В голосе его слышалось явное удовольствие, словно ему было бы приятно сыграть главную роль в любом из предложенных им сценариев.

Мы попрощались с ними, пожелали им удачи, взяли заступы и мачете и направились к кресту, который Билл и Артур обнаружили накануне. Мы надеялись, что нам, возможно, удастся откопать останки путешественников и найти хоть какой-то ключ к разгадке тайны их исчезновения. Вообще-то, я даже рад был, что сегодня мне больше не нужно входить в ту пещеру. Я почему-то был убежден, что там непременно случится какая-то беда, а то, что мои предчувствия о нависшей над нами угрозе не имели никаких конкретных оснований, отчего-то не приносило мне ни малейшего облегчения. Ну что ж, если нам с Биллом повезет и мы действительно найдем могилу Карлайла, и даже, возможно, сумеем определить, что в могиле именно его останки — например, по его кольцу с печаткой, — то вскоре всем нам можно будет возвращаться домой.

Однако уже через полчаса я ощутил необъяснимую усталость, и Билл предложил мне посидеть в сторонке и передохнуть, а к работе вернуться, когда мне станет лучше. Надо сказать, к этому моменту нам удалось обнаружить еще две могилы, и Билл, отложив мачете, взял в руки допотопный заступ и принялся раскапывать вторую из них. Очень скоро он наткнулся на бедренную кость человека и дальше копал уже с куда большей осторожностью. Затем он извлек из могилы практически целый череп с сохранившимися челюстями и почти полным набором зубов. Сухожилия и высохшие мышцы, натянутые на череп, были похожи на подсохшие нити индейского каучука. Билл очистил череп от земли и подал мне. Странно, но мне показалось, что он не настоящий, что это какая-то подделка — скажем, театральный реквизит или наглядное пособие для проповеди на тему Memento mori.

Я по-прежнему не был способен на какие бы то ни было физические усилия, и Билл сказал, что спешить нам, в общем, некуда и мне незачем мучить себя, потому что от этого никому никакой пользы не будет. Через полчаса он принес мне второй череп; у этого вся верхняя часть была в трещинах, а левая сторона и вовсе отсутствовала. Из-за этих мертвецов, думал я, мы совершили столь трудное и смертельно опасное путешествие, однако сейчас их останки, как ни странно, не пробуждали в моей душе особого интереса. Через несколько минут Билл притащил в горсти еще довольно много фрагментов сломанного черепа и стал выкладывать их, точно фигурки пазла, тщательно подгоняя один к другому. В конце концов череп обрел свою естественную форму, и Билл сказал:

— Этот человек был убит мощным ударом в левый висок.

Я спросил, абсолютно ли он в этом уверен.

— Если человек упадет, например, с утеса, — сказал Билл, — он самое большее получит трещину в черепе. А вот чтобы вдребезги разнести ему всю левую половину головы, его надо свалить на землю и удерживать так, нанося чем-то тяжелым, возможно камнем, очень сильные и жестокие удары.

— В таком случае получается, его убил кто-то из своих?

— Или тот, кто давно здесь находился, и гости ему были совсем ни к чему.

— Но тогда, возможно, именно этот человек — или эти люди — и похоронил тела членов экспедиции, а их оборудование украл?

Билл не ответил; что-то привлекло его внимание, и он, схватив мачете, принялся обрубать зеленый полог из лиан и плюща, которые успевают взобраться по щеке скалы, прежде чем погибнут от недостатка влаги в почве. Когда Билл раздвинул оставшуюся листву, я увидел, что на скале нацарапаны буквы. Я с трудом поднялся на ноги и медленно подошел, чтобы как следует разглядеть надпись. Она была на греческом языке:

φυγῇ φυγῇ

νωθὲς πέδαιρε κῶλον,

ἐκποδὼν ἔλα[79]

— Полагаю, ты сумеешь сказать мне, что это означает? — спросил Билл.

Я признался, что знаю греческий очень плохо, но слово, которое повторяется два раза, почти наверняка имеет значение «бежать, спасаться бегством». Что же до остального, тут у меня ни малейших идей не было.

Билл посмотрел на солнце и сказал:

— Между прочим, четыре часа уже прошло.

Я был настолько поглощен размышлениями о таинственных могилах, черепах и надписи на греческом, что совсем забыл об Эдгаре и Артуре. Мы с Биллом вернулись в лагерь на вершине скалы, причем Билл шел впереди и прокладывал мне путь, поскольку мышцы ног у меня ныли, отказываясь повиноваться. В лагере, конечно же, никого не оказалось. И вокруг никаких следов наших товарищей видно не было. Мои нехорошие предчувствия, похоже, оправдывались.

— Ну что ж, — сказал Билл, — значит, придется нам с тобой принимать какое-то решение.

До этой минуты мне не приходило в голову, что Билл может столь буквально воспринять приказ Эдгара. На мгновение мной овладело искушение немедленно убраться подальше от этого проклятого места. Но вскоре я взял себя в руки и твердо заявил:

— Никакого решения нам принимать не придется.

Мы постарались одеться как можно теплее, а поскольку светильников у нас не осталось, я развел огонь, а Билл расщепил концы двух довольно толстых веток, чтобы превратить их в подобие факелов. Эти «факелы» мы смочили маслом и подожгли. Затем взяли по мачете и вошли в пещеру.

Стены, освещенные неровным светом факелов, оказались неровными, покрытыми странными вздутиями и наростами, образовавшимися, видимо, в результате внезапного затвердевания некоего вещества, застигнутого в момент таяния. Я ожидал увидеть также определенные геологические неправильности — козырьки, сужения, сталактиты, разветвления, боковые пещерки, — но здесь ничего подобного не было. Кое-где виднелись, правда, пятна мха, но при таком плодородии почвы и при такой высокой влажности столь жалкое количество растительности выглядело как-то удивительно. Чувствовалось, что температура сильно упала и, пожалуй, стала примерно такой, как в холодный январский день у нас в Англии. Мы уже миновали тот рубеж, с которого еще можно было видеть вход в пещеру, а сделав еще несколько шагов, не могли уже и свод над головой разглядеть. По моим прикидкам, высота пещеры в этом месте была никак не меньше пятисот футов.

В прошлом году я присутствовал на выступлении Алоиса Ульриха в Королевском географическом обществе. Этот ученый занимался исследованием карстовой пещеры Хёллах[80] в Швейцарских Альпах, протяженность которой оказалась более десяти миль в длину. А что, если и мы наткнулись на нечто сопоставимое с Хёллах? Никакого эха больше не слышалось, но каждое наше движение сопровождалось странным шипением или свистом — казалось, будто кто-то проводит по коже барабана жесткой щеткой. Мы то и дело останавливались и звали наших товарищей, а потом долго стояли, притихнув, пока странные отзвуки наших криков вновь не сменялись тишиной. Мы надеялись, что в этой тишине, возможно, возникнет ответный призыв, но Эдгар и Артур безмолвствовали.

Мы прошли еще немного вперед. Пещера явно увеличилась в размерах — теперь мы в жалком свете факелов не могли даже стену слева от себя разглядеть. Мы попытались чуть изменить направление, надеясь, что так скорее достигнем центра огромного подземного зала, но уже через пару минут поняли, что теперь вообще не видно стен. Собственно, видны были лишь две пересекающиеся у наших ног подковы пляшущего желтого света от горящих факелов, а дальше со всех сторон стеной стояла непроницаемая тьма. Она была настолько плотной, что казалась физически ощутимой. Мы попытались вернуться назад, к месту, где можно было видеть хотя бы одну стену, и, видимо, сделали это недостаточно точно, так что некоторое время кружили на одном месте, пытаясь отыскать в зловещей темноте хоть какое-то направление, пока окончательно не потеряли ориентиры.

Теперь, даже если бы нам и удалось отыскать стену, мы бы все равно не поняли, какая это стена — правая или левая; пол в пещере имел столь незначительный уклон, что и по нему мы вряд ли смогли бы определить, куда идти, чтобы вернуться к входу. У меня было ощущение, словно чья-то ледяная рука проникла ко мне в грудь и больно стиснула сердце. По-моему, Билл испытывал схожие чувства; он даже честно признался, что «мы, пожалуй, здорово влипли, черт побери эту пещеру».

Мы решили двигаться как бы по расширяющейся спирали, надеясь на одном из ее витков наткнуться на стену, но тут мой факел замигал и потух. Я вытащил из рюкзака запасной факел и попытался поджечь его от факела Билла, но безуспешно. Слишком влажным и слишком холодным был воздух вокруг. А через несколько минут погас и его факел. Мы тупо смотрели, как тают во тьме последние искры, и я почувствовал, что силы мои на исходе. Пришлось сесть и объяснить Биллу, что мне необходимо хотя бы несколько минут передохнуть. Он сказал, чтобы я оставался на месте, а он продолжит поиски стены и станет как можно чаще стучать мачете по камню, чтобы я его слышал и сразу отвечал ему тем же — таким образом мы и будем поддерживать связь.

Некоторое время в темноте отчетливо слышались шаги Билла, но вскоре и они как бы растворились в шелесте или шепоте, что постоянно слышался в пещере. Было настолько темно, что я, даже поднеся пальцы к самым глазам, не смог их разглядеть. Я попытался представить, что вокруг безлунная ночь, что я в гостях у сестры и ее мужа, что я просто вышел пройтись по Солсбери-Плейн, но отчего-то в этой пещере ни моих умственных усилий, ни моего воображения было недостаточно. Вскоре Билл резко ударил по камню три раза, и я ему ответил.

Через некоторое время у меня перед глазами стали мелькать завивающиеся спиралью красные и зеленые частицы — нечто подобное видишь, если закрыть глаза и сильно нажать на веки. Но сейчас мои глаза были открыты, а мелькание не исчезало, даже когда я, изо всех сил напрягая зрение, пытался рассмотреть во тьме хоть что-то реальное; не исчезало мелькание частиц, когда я смеживал веки, надеясь заслониться от неприятных видений. Эти светящиеся частицы обретали различные формы и вес — то становились текучими и жидкими, то с силой давили на глаза, точно мощный световой поток, состоявший уже не только из красных и зеленых огоньков, а переливавшийся всеми цветами радуги. Они, собираясь в стайку, с легким шумом носились передо мной, как стая скворцов.

Я просто не знаю, как описать, в каком состоянии в тот момент пребывали моя душа и разум, чтобы не показаться душевнобольным, или чересчур впечатлительным, или попросту притворщиком. Я ожидал, что непрерывное мелькание огней усилит владевший мной страх, но ничего подобного не произошло. Напротив, я совершенно успокоился. Страх мой словно растаял, я ощущал, что нахожусь в полной безопасности, но у меня словно больше не было тела, и я больше не существовал ни в одной конкретной точке пространства. Ну а если ты никто и не существуешь нигде, то разве на тебя можно напасть? Разве ты можешь испытывать страдания? Разве ты можешь умереть? Постепенно эта цветная фантасмагория начала сама собой претворяться в некие образы. Мне представилось, что я стою на балконе, но не на земле, а в более высоких воздушных сферах, и вижу всю свою жизнь: детство, проведенное в Читтагонге и Патне, где однажды прямо во время завтрака на стол упала змея. Я видел нашего пункаваллу, «слугу с опахалом», у которого была изуродованная нога; отца с матерью, на редкость плохо подходивших друг другу, моих ужасающих дедов, уроженцев Нортумберленда («Гог» и «Магог» — так называл их мой брат). Я видел наш дом в Кентербери и то, как плакала моя мать, понимая, что отныне ей предстоит вечно испытывать на себе все прелести английской «ревматической» погоды… Все подробности той моей жизни казались на редкость милыми, нежными, очаровательными, но совершенно неважными, точно мир детских игрушек, которому суждено быть бесследно уничтоженным. И все же мысли о прошлом наполнили меня ощущением удивительного покоя, какого я никогда не испытывал. Возможно, это и было то самое состояние души, которого стараются добиться индийские факиры и буддийские монахи.

Затем передо мной возникла группа мальчишек из нашей деревни, которые голышом купались в мельничном пруду — там река замедляла бег и разливалась довольно широко. Я почувствовал, как одежда как бы сама собой слетает с меня, и вот я уже бултыхаюсь в холодной воде среди бесчисленных серебристых пузырьков воздуха, а вокруг так и мелькают белые руки и ноги моих приятелей — Соломона, сына нашего кузнеца, который всегда носил в сапоге нож, и того рыжего мальчишки, которого мой дед как-то поймал, когда тот ставил силки на кроликов, и выдрал хворостиной, и моего кузена Патрика, который в девятнадцать лет погиб во время пожара в каком-то доме. Я плыл, очень стараясь держать голову повыше над водой — мне вдруг стало страшно и показалось, что я могу утонуть. И вдруг прямо передо мной появился Эдгар. Я протянул к нему руки, он подхватил меня под мышки и вместе со мной поднялся высоко над землей, устремляясь навстречу свету и потокам воздуха…

А потом вдруг оказалось, что это вовсе не Эдгар, а Кристофер. Умирающий Кристофер. Кристофер в последние часы своей жизни, когда его загорелая кожа стала красной, туго натянутой, шелушащейся, и от него ужасно воняло потом и экскрементами, а глаза его были так расширены, словно он с ужасом рассматривал нечто далекое и жуткое. Время от времени изо рта у него вылетали какие-то бессвязные слова: «Сядь, сядь, сядь… Ключ, ради бога… Лошади сегодня утром…» Кристофер крепко сжимал меня в своих объятьях, и, как я ни пытался вырваться, мне стало ясно, что вскоре он умрет и заберет меня с собой.

И тут «Кристофер» перестал быть Кристофером, а превратился в существо с рисунка Семперсона, одновременно похожее и на человека, и на медведя, и на ящера. Я видел кусочки подгнившей плоти, застрявшие в желтых зубах чудовища, видел его глаза, похожие на оранжевые мраморные шарики, видел, как в его шерсти копошатся бесчисленные вши и блохи…

Вдруг видения кончились, и я вновь оказался в полном одиночестве, перепуганный и замерзший, а вокруг была лишь непроницаемая тьма страшной пещеры, и больше всего мне хотелось вернуться обратно, в свои сны или видения.

Я понимал, что прошло какое-то время, но я, безусловно, его не проспал — даже после самого крепкого и долгого сна человек все же сознает, что и в его «отсутствие» окружающий мир продолжал существовать, тогда как меня окружала абсолютная пустота и я чувствовал себя книгой, из которой была целиком вырвана и выброшена некая глава. Я лежал совершенно голый, завернутый лишь в кусок парусины. Вокруг была темная ночь, но я сумел разглядеть свою одежду, которая сушилась у горящего костра. Меня охватывал то холод, то жар. Над головой у меня был укреплен с помощью двух шестов еще один кусок парусины — этакое примитивное укрытие. Я чувствовал себя совершенно больным. Но жизнь возвращалась ко мне, хотя и довольно странным образом: я словно рассматривал огромную диаграмму, по которой двигалась крохотная фигурка, носившая мое имя. Постепенно я вспомнил, что мы с Биллом довольно далеко углубились в пещеру, пытаясь отыскать Эдгара и Артура…

Должно быть, я сказал это вслух, потому что Билл, сидевший возле меня на корточках, тут же откликнулся:

— Мы их так и не нашли. На вот, выпей это.

И он подал мне эмалированную кружку. Кружка была теплой. Я сделал один глоток и понял, что он растворил в горячей воде остатки мятного печенья.

— Как мы оттуда выбрались? — спросил я.

— Я дождался летучих мышей. Когда они понеслись к выходу, понял, куда нужно идти.

— Я тебе жизнью обязан, — сказал я, а он, пожав плечами, заявил:

— Знаешь, я все-таки хочу вскрыть волдырь у тебя на ноге.

На месте паучьего укуса уже образовалась здоровенная опухоль размером с куриное яйцо и почти черная.

— Боюсь, там у тебя не просто гной.

Билл распрямил мою ногу и положил ее так, чтобы из вскрытого нарыва все вытекло, да и сам разрез пришлось бы сделать как можно меньше. Затем он опалил кончик складного ножа в пламени костра и предупредил:

— Будет больно.

Но ничего особенного я не почувствовал — только легкую боль, когда он сделал надрез, а потом на ногу мне выплеснулось что-то теплое. Билл отрезал от запасной рубашки рукав, выстирал его, промыл рану и, перевязав мне ногу, посоветовал:

— А теперь тебе лучше немного поспать.

Разбудил меня солнечный свет, и это было даже приятно, хотя даже жарким лучам солнца не удалось изгнать из моего тела насквозь пропитавший его холод. Кровь из-под повязки на ноге больше не сочилась, но сама нога абсолютно потеряла чувствительность, и встать на нее я не мог. Билл приготовил завтрак: арахис и какой-то кислый желтый фрукт семейства цитрусовых. По-моему, я таких фруктов раньше не видел. Впрочем, мне все равно не удалось удержать в желудке еду. Голова у меня соображала плохо, в ней будто царил туман. Но я все же спросил, действительно ли Эдгар и Артур погибли.

— Не знаю, — сказал Билл. — Мы с тобой провели в пещере часов пять, а с тех пор, как они туда вошли, прошло уже больше двадцати часов.

Но я не испытывал ни печали в связи с гибелью наших товарищей, ни удовлетворения при мысли о том, что мы все-таки пытались их спасти, рискуя собственной жизнью. Ничего я не чувствовал, кроме того, что мне плохо и голова у меня абсолютно тупая.

Билл вскоре ушел, намереваясь продолжать обследование могил. А я попытался было почитать Овидия, но ничего не соображал. Тогда я взял вот этот блокнот и стал просматривать записи — зарисовку черепахи, описание нашей студенческой дружбы, примитивный подсчет количества воды в одном из безымянных водопадов, — вспоминая, что именно было связано с той или иной краткой записью или рисунком. Через несколько часов вернулся Билл — он принес очередной череп и кольцо с печаткой и инициалами «JDC», выгравированными в виде трех пересекающихся причудливых завитушек.

— Всего я обнаружил там шесть могил, — сказал он. — Это я нашел в последней.

Он снова куда-то ушел и вернулся, неся два бурдюка с водой и несколько кусков сердцевины пальмы, которые он слегка поджарил и подал мне вместе с кружкой слабого кофе. Пока я ел, он вскипятил и процедил воду, чтобы потом залить ее во все имевшиеся у нас фляжки и бутыли. Затем он занялся разборкой нашего снаряжения, складывая в одну кучу то, что теперь оказалось бы для нас просто лишним весом, а в другую то, что еще могло пригодиться. Все внутри меня восставало против его чересчур, как мне казалось, вольного обращения с личными вещами Эдгара и Артура, тем более что некоторые из них были весьма интимного свойства, но я был слишком слаб, чтобы с ним спорить.

Весь день Билл продолжал работать. Он наполнил два рюкзака орехами, съедобными кореньями и сердцевиной пальмы. Я полагал, что он готовится к нашему уходу из лагеря и возвращению домой. Но свои действия он объяснил мне, лишь когда готовил ужин.

— Значит, так, — сказал он, — едой и чистой водой я тебя обеспечил. Думаю, на неделю тебе хватит, хотя вряд ли ты столько продержишься. Виски я тоже тебе оставлю. Жаль только, что оружие я тебе оставить не могу.

Я чувствовал себя полным идиотом, поскольку даже предположить не мог подобного поворота событий. Впрочем, мне хватило и нескольких секунд, чтобы понять: я действительно не смогу преодолеть и самое короткое расстояние, а не только прорубиться сквозь чащу джунглей.

— Ты уходишь и бросаешь меня? — спросил я и с удивлением услышал, до чего жалобно звучит мой голос, прямо как у обиженного ребенка.

Билл наклонился ко мне и осторожно расстегнул мою рубашку до пупка.

— Посмотри.

Весь мой торс был покрыт болезненными красными пятнами.

— Всю свою жизнь с десяти лет я служил другим за ничтожное вознаграждение и еще меньшую благодарность. И потом, следующие несколько дней имеют для меня куда больше смысла, чем для тебя.

Я вспомнил, как резко обрезал его, когда он подверг сомнению здравомыслие Эдгара, как напомнил ему, что он лишь наемный работник. Я уже почти готов был извиниться перед Биллом за тот разговор, но мне почему-то показалось, что за мной наблюдает — и судит меня — невидимая аудитория, состоящая из людей, чье доброе мнение обо мне всегда было для меня очень важным, — мой отец, мои учителя, Кристина, мои друзья. Мне совсем не хотелось, чтобы они видели, как я малодушничаю, подобострастно прошу прощения у более сильного. В какой-то момент я чуть не расплакался от охватившего меня отчаяния, но все же сумел взять себя в руки и пожелал Биллу удачи в предстоящем путешествии. Это, как мне показалось, немного его смутило, зато сам я в результате вновь почувствовал себя сильным.

С наступлением темноты летучие мыши вновь стали вылетать из пещеры. Я понимал, что сумею увидеть этот ежевечерний спектакль еще максимум несколько раз и уж точно никому не смогу о нем рассказать. Я спросил у Билла, собирается ли он взять с собой и показать родственникам Карлайла найденное им кольцо с печаткой и череп. Он сказал, что пока не решил. Собственно, денежного вознаграждения они и не предлагали, а одной лишь репутации маловато, чтобы достичь определенного положения в обществе. Билл сказал, что если ему удастся добраться до устья реки, то он, возможно, и домой возвращаться не станет. Я понимал: он умеет так много, что в этой стране сможет стать если и не богатым, то, по крайней мере, вполне обеспеченным деловым человеком. А перстень и череп он, возможно, сохранит на память.

Мы сидели и смотрели на горящий костер; сыроватые дрова потрескивали и то и дело плевались. А время от времени над костром взлетали и исчезали во тьме яркие угольки, и мне казалось, что мы сидим и готовим себе на ужин звезды, а потом добавляем их по одной к тем, что уже высыпали на ночное небо. Я понимал, что вскоре умру, и мне очень хотелось поговорить об этом, но поднять столь болезненную тему я никак не решался. Я вдруг вспомнил свою «айю», няньку, которая была у нас в Читтагонге. Она, бывало, присаживалась ко мне на кровать и спрашивала: «Что это с вами такое, молодой хозяин?» — и я вовсе не обязан был объяснять ей, в чем дело, потому что больше всего мне нужен был именно этот заданный ласковым тоном вопрос.

Летучие мыши разбудили меня на рассвете. Билл уже ушел. У меня очень болела голова, да и желудок расстроился. Развести костер мне оказалось не под силу, и я ограничился тем, что съел горсть орехов и выпил кружку тепловатой воды с медным привкусом, а потом снова лег, завернулся в парусину и стал смотреть, как встает солнце.

Я вспоминал уик-энд два года назад, когда мы снова собрались в Мертоне[81] на торжественный ужин в честь его основателя. Ужин был поистине роскошный, а после него я, как ни странно, оказался в парке вместе с Эдгаром. Мы прогуливались по аллеям и остановились возле солнечных часов, с трудом различимых в угасающем свете дня. Там мы неспешно выкурили по сигаре, глядя на луг перед Крайст-Черч[82] и на весь раскинувшийся за ним Айсис[83]. Я и теперь, пожалуй, не смог бы вспомнить другого раза, когда Эдгар уделил мне столько внимания. Обычно наш с ним разговор завершался через две-три минуты. Но в тот знаменательный вечер я был весьма польщен его дружеской беседой. А уж когда Эдгар рассказал мне об экспедиции Карлайла и о своих намерениях разыскать эту пропавшую экспедицию и сообщить родственникам Карлайла, как именно погиб их сын, я был просто потрясен тем, сколь бедна событиями была до сих пор моя собственная жизнь.

Воспоминания о том вечере растревожили меня, да еще и голова разболелась. Я выпил немного воды, добавив туда капельку виски, чтобы хоть немного приглушить боль в висках. Тут мой взгляд упал на блокнот, и мне стало ясно, что я просто обязан попытаться оставить хоть какой-то отчет о нашей экспедиции. Даже если эти записи никогда не прочтет ни один живой человек, думал я, то кого-то из духов они, возможно, все же заинтересуют, а мне вскоре будет очень даже кстати хотя бы такая компания.

Итак, я начал писать.

К концу дня я разжег костер с помощью кремня и сухого мха, спрятанного в запаянную коробку, — все это оставил мне Билл, — поджарил два куска сердцевины молодой пальмы, поел и стал смотреть, как садится солнце. Мне казалось, я смогу сделать еще кое-какие записи, но ничего не вышло: голова не работала, и у меня явно поднялась температура. Моя левая нога совсем утратила чувствительность, а ярко-красные пятна распространились и по левой руке. При любом резком движении у меня начинала сильно кружиться голова. Когда с наступлением сумерек летучие мыши вылетели на охоту, я допил оставшееся виски, закрыл глаза и стал ждать, когда меня одолеет сон.

Когда я проснулся, то мне показалось, что мы все еще в море и попали в шторм. Вспышки молний вспарывали небо снизу доверху, озаряя ярким белым светом бескрайний темный океан и вновь погружая весь мир во тьму. Раскаты грома гремели, точно упавшие с телеги тяжелые бочки. При очередной вспышке я присмотрелся и увидел, что океан вокруг состоит из отдельных деревьев, а нахожусь я вовсе не на корабле и страдаю отнюдь не от морской качки. Меня прикрывал лишь жалкий навес из куска парусины, который не спасал от ливня, так что подо мной образовалась уже приличная лужа. Я попытался встать, но ноги меня слушаться не желали, и мне пришлось передвигаться на четвереньках, как собаке. Снова сверкнула молния, и я, заметив блокнот, поспешно сунул его за пазуху, цепляясь за мысль, что если сумею спасти блокнот, то и сам, возможно, спасусь.

После очередного удара молнии на некоторое время наступила полная темнота, и лишь потом вдали пророкотал гром. Я уже не чувствовал ни рук, ни колен, ни ступней. Скорчившись, я уснул на боку и проснулся, больно ударившись головой и плечом о мокрую и очень твердую скалу. Я снова встал на четвереньки и перебрался в другое место.

Не знаю, сколько раз это повторялось, но постепенно перерывы между вспышками молний становились все продолжительней, а раскаты грома звучали уже не так грозно. Затем гроза миновала, оставив меня в кромешной темноте под проливным дождем. Я понимал, что мне в любом случае суждено умереть в ближайшие дни. И лишь мысль о блокноте пробуждала во мне желание дожить хотя бы до утра. Меня колотил такой озноб, что стучали зубы. Перед глазами проплывали самые разные видения: Кристина и ее новый муж, сидящие на террасе, их дети, играющие в крикет на просторной лужайке; флотилия испанских кораблей, приближающаяся ко мне по океану джунглей. А потом выжившие члены экспедиции Карлайла подняли меня и перенесли в пещеру.

Летучие мыши так и не вернулись. Наверное, не могли летать в проливной дождь. С рассветом окружавший меня монохромный мир стал потихоньку приобретать краски и очертания. Еще примерно через час ливень ослабел, а потом и вовсе прекратился. От серых, низко висящих туч небо казалось грязным и напоминало дешевое армейское одеяло, которым кто-то ухитрился накрыть все вокруг. На каждой травинке, на каждом листке повисли, дрожа, капли дождя, то и дело падавшие вниз. Я совершенно не чувствовал обеих ног до верхней части бедер. Меня по-прежнему бил озноб, но особого холода я, как ни странно, не ощущал. То ли мне просто стало немного лучше, то ли это была последняя стадия гипотермии — сам я разобраться был не в состоянии.

Костер, естественно, погас. А заготовленные куски топлива, превратившись в маленькие лодочки, куда-то уплыли. На месте кострища красовалась большая лужа. Я решил устроить хотя бы приблизительную инвентаризацию своего имущества и обнаружил, что сухой мох, коробку с которым я по глупости оставил открытой, унесло ливнем. Кремня я тоже найти не смог. Ливнем унесло и один из рюкзаков с запасами еды. Я вытащил из-за пазухи блокнот и открыл его. Поля в нем промокли насквозь, и бумага кое-где начала расползаться, но записи я, проявив предусмотрительность, делал карандашом, так что все они сохранились, чернила не потекли, и я мысленно поблагодарил себя хотя бы за эту малость.

Вскоре выглянуло солнце. Температура начала повышаться, над куском натянутой на колышки парусины и над мелкими лужицами стал подниматься пар. Я выпил немного воды. Сунул в рот горсть орехов и тщательно разжевал, превратив в кашицу, чтобы они проскочили в горло, вдруг ставшее чересчур узким. Я с трудом содрал с себя одежду и голышом уселся на теплую скалу. За спиной у меня вздымался чудовищный зев пещеры. И повсюду вокруг, куда ни глянь, до самого туманного горизонта простирался бескрайний зеленый океан джунглей.

Я открыл блокнот, выложил его на солнце, дождался, когда высохнут страницы, потом взял в руки карандаш и начал писать.

Теперь я и писать больше не могу. Зато в мой последний день меня словно благословили сияющим солнечным светом. И я очень благодарен за это. Надеюсь, я правильно этот день использовал.

Но вот снова наступает ночь.

Жаль, что у меня не получилось более счастливой концовки.

Плотина

Щелкнув замком, он открыл ржавую дверцу старого багажника, и Лео и Фран — крупные шоколадно-белые пойнтеры, — дрожа от возбуждения, ринулись с заднего сиденья машины на волю, поднырнули под нижний край ограды и, совершая длинные летящие прыжки, стрелой понеслись через поле. Он сунул изрядно погрызенный и пожеванный теннисный мячик в один карман куртки, два свернутых поводка — в другой, прихватил с собой порванную, лишенную рукоятки теннисную ракетку и захлопнул багажник. Затем нажал на кнопку, запер машину и стал подниматься по лесенке перелаза.

Перед ним расстилалось море травы. Целых двадцать акров. В этом году здесь не было овец, и над землей колыхалось полмиллиона спокойно расцветших лютиков, а в воздухе пахло цветущим боярышником. На днях он где-то вычитал, что в состав этого запаха входят, оказывается, те же химические вещества, что содержатся в сперме и в трупах. Слева от него, за лугом, виднелся лесок Уитэм. Где-то там, среди деревьев, пролегал Поющий путь, и бредущие по нему пилигримы каждый раз разражались пением псалмов, проходя мимо Трона Богородицы и любуясь серебристым Порт-Медоу[84] и виднеющимися за ним крышами городских гостиниц и церковных шпилей. Стоял один из тех прозрачных весенних дней, которые одновременно кажутся и теплыми, и холодными. Голубизны вокруг хватало, чтобы сшить не одну пару морских штанов. Но на высоте 16 000 футов проплывали порой легкие перистые облака, состоявшие из множества мелких ледяных кристалликов. Прямо перед ним на тропу на пару секунд присела трясогузка, но тут же снова вспорхнула и унеслась прочь.

Лео подлетел к нему и резко остановился, за ним примчалась Фран. Лео залаял, припадая к земле, вытянув вперед передние лапы и высоко подняв зад. Брось мячик брось мячик брось мячик. Мяч Лео поймал в воздухе, сильно прикусив зубами, и обе собаки снова стрелой понеслись назад, а затем, изогнувшись в прыжке, приземлились на все четыре лапы и опять наперегонки ринулись к хозяину. Они были похожи на скаковых лошадей, которых зачем-то запрягли в старые расписные брички. Но вот мяч снова описал в воздухе длинную дугу, и все повторилось.

Он видел, что река, протекавшая справа, прямо-таки переполнена после ливней, что выпадали всю прошлую неделю; на стрежне вода шла мощным журчащим потоком, устремляясь к водосливу, где падала вниз и широко разливалась по равнине. На противоположном берегу реки над поросшей кустарником пустошью кружил канюк.

Осторожно пробравшись между решетками для скота, он — как бывало всегда и именно в этом месте — почувствовал, что наконец пересек невидимую границу, за которой начинается территория, неподвластная городу.

Прошло уже семь недель после ухода Марии, и он был доволен тем, что неплохо справляется и один. Конечно, помогали собаки — вытаскивали его на длительные прогулки, вот как сегодня. А может, собакам казалось, что нужно как следует использовать неожиданно выпавшую на их долю удачу. С ними дом никогда не бывал пуст. И он, даже проснувшись ночью один в постели, сразу вспоминал, что внизу — его собаки. Прожив в браке двадцать шесть лет, он начал учиться готовить: макароны с сыром, пастуший пирог… А еще он стал очень много читать, выбирая книги из числа тех, что бог знает сколько времени с гневом взирали на него с многочисленных полок, со всех сторон окружавших телевизор: Джон Гришэм, Филип Пулман, несколько книг об Афганистане, автора которых он так и не сумел запомнить…

Фран снова примчалась с мячом в зубах. Они вместе исполнили некий танец, состоявший из разнообразных уверток и обманных бросков, и в конце концов Фран все-таки выронила мячик, а хозяин тут же подхватил его и постарался забросить как можно дальше.

Если трудности на его новом жизненном пути все же порой встречались, то этого, разумеется, и следовало ожидать. Чем дальше, тем труднее даются человеку любые перемены, точно так же, как и тело его с годами становится все менее ловким и гибким. Вот сегодня, например, он ощущал это в полной мере. Кроме того, его не покидало ноющее чувство, что его брак — это лишь самое последнее из того, что давно успело от него ускользнуть. «Мир слишком быстро меняется, — думал он, — и я этих перемен толком не понимаю, а ценности, с которыми я вырос, стал взрослым и долгое время жил, теперь многими воспринимаются как нечто почти комичное, например необходимость всегда быть джентльменом, уважать чужой авторитет и власть, уважать чужое личное пространство, проявлять сдержанность или склонность к стоицизму». Когда, в какой момент превратилось в оскорбление естественное желание мужчины придержать дверь, пропуская женщину? Зато подростки смотрят порнофильмы прямо в своих телефонах.

Хотелось бы знать, подумал он, насколько все это повлияло на Тимоти — все те трения, что возникли у них с Марией и привели их брак к неизбежному краху. Хотелось ли ему, чтобы все опять стало как прежде? Или же, если иметь в запасе готовый ответ вроде «чтобы все стало как прежде», можно лениво использовать его, какой бы вопрос тебе ни задали? А вот когда ему приходило в голову, что их сын мог действовать по злобе, что он хотел заставить их страдать, у него просто опускались руки, ибо с этой мыслью было справиться труднее всего.

За три года ни одной открытки, ни одного имейла, ни одного телефонного звонка. Он помнил, какой страшный гнев охватил его, когда Мария сказала: «Лучше бы наш сын умер». Ее собственный ребенок! Ему то и дело снились письма с непонятной маркой и неясным почтовым штемпелем. Откуда они были? Из Лхасы? Из Марракеша? Он представлял, как его сын высаживается где-то из самолета и сразу окунается в дрожащее жаркое марево. Хостелы, кафе, визиты в местный полицейский участок. А в гостинице — ноги на стол под лениво вращающимся потолочным феном. Та старая фотография, которую он постоянно носил в кармане, с каждым днем становилась все более потрепанной, и края у нее давно загнулись, и на ней уже трудно стало что-либо разобрать, но его все же не покидала надежда, что сын где-то поблизости. Хотя мысль об этом была точно игла, воткнутая в плечо, или, может, как некое напоминание о том, что все произошло не по его воле.

Фран опять принесла теннисный мячик. Лео был занят — он на кого-то охотился. Теперь не вернется, пока не принесет свою жертву — окровавленную и тщетно пытающуюся вырваться. Фран ждала, так что пришлось снова бросить ей мячик. Приятно было слышать, как мяч рассекает воздух со звуком туго натянутой тетивы. Приятно было и то, что он все еще может так далеко забросить мяч.

У Марии, слава богу, никого другого сейчас нет. Если, конечно, она ничего не скрывает. Ей, впрочем, это было бы нетрудно — ведь он во многих отношениях способен проявлять просто поразительную слепоту.

Краем глаза он вдруг заметил на краю водослива какое-то движение. Кто-то осторожно пробирался по тому участку плотины, что протянулся от фермы до острова. Наверное, сторож при шлюзе или кто-нибудь из Агентства по охране окружающей среды. Но тут далекая фигурка чуть повернулась, и он увидел, что за спиной у человека ярко-красный рюкзак. Значит, это женщина. Заблудилась, наверное. Насколько ему известно, до плотины можно добраться только по неприметной тропке, спускающейся с высокого откоса кольцевой дороги. Теперь он разглядел и черные легинсы, и джинсовую юбку, и рубашку в крупную клетку, и длинные прямые светлые волосы. Лет двадцать, наверное, максимум двадцать пять. Женщина ступала очень неуверенно, цепляясь за металлические стойки и ржавые вентили. Что ж, это и впрямь не самое лучшее место для прогулок — не знаешь, куда ногу поставить.

Фран снова преградила ему путь — хвост задран, голова опущена, дышит тяжело, теннисный мячик зажат между передними лапами.

— Не сейчас, Фран.

Она заскулила. Пожалуйста пожалуйста. Он поднял мячик, постарался зашвырнуть его как можно дальше и быстро пошел по берегу к затвору шлюза, двигаясь против течения. А под ногами молодой женщины бурлила мощная река, которую силой загнали в узкий проход, откуда она могла вырваться лишь через единственные открытые ворота. И она вырывалась оттуда таким стремительным серебристым потоком и с таким оглушительным ревом, словно целый дом был охвачен пожаром. Незнакомка остановилась ровно на середине плотины, похоже, с ней что-то случилась. Может, внезапно закружилась голова? А может, ей просто стало страшно, и над ней взяла верх та фобия, какую люди часто испытывают на мостах? Нетрудно было представить, каково ей стоять там в одиночестве, глядя, как под ногами бушует могучий пенистый поток. Ей, конечно, нужно помочь! Ему хотелось крикнуть, как-то ее подбодрить, сказать, что он через несколько минут до нее доберется, но расстояние было слишком велико, и нечего было думать, что она сумеет его расслышать в таком шуме. Он побежал. Вроде бы, вспоминал он, там есть только ржавая цепь, преграждающая проход к водосливу. Возможно, в гуще деревьев найдется и тайная тропка, которая выведет его к реке через… Через сколько? Через две-три минуты?

Когда он вновь посмотрел в сторону плотины, то увидел, что женщина выпрямилась и повернулась лицом навстречу потоку. Ему стало ясно: сейчас она прыгнет в воду. Так вот почему — догадался он — она все время спотыкалась, пошатываясь под тяжестью рюкзака, — тяжелый рюкзак был ей нужен только для того, чтобы сразу пойти на дно. От этих мыслей ему стало не по себе. Он невольно замахал руками, крикнул: «Нет!» Однако девушка даже головы в его сторону не повернула.

Потом она чуть наклонилась вперед и сделала всего один маленький шажок.

Происходящее казалось ему одновременно и более, и менее реальным, чем все, что он когда-либо видел в жизни. Время, похоже, и впрямь замедлило свой ход. Светлые волосы девушки взметнулись, как пламя свечи, а сама она выглядела какой-то очень спокойной, скорее как мирно спящий человек, чем как падающий в пропасть самоубийца.

Мгновение — и она исчезла в облаках пены.

И все вокруг сразу стало привычным и знакомым — одуванчики, облака, парящий канюк. На несколько секунд его даже охватили сомнения: а на самом ли деле он ее видел? Но Лео, стоявший с ним рядом, смотрел на реку и лаял так отчаянно, что становилось ясно: все это происходит на самом деле, а у этой молодой женщины есть имя и семья, и сейчас она, должно быть, умирает, зацепившись под водой за какую-нибудь железяку, и бешеный поток безжалостно бьет ее и крутит, точно в огромном барабане… Он поспешно вытащил из кармана брюк телефон, но руки так дрожали, что набрать нужный номер ему никак не удавалось. А потом он заметил в воде мимолетный промельк красного — ее рюкзак — и это решило все.

Телефон снова вернулся в карман, башмаки были скинуты на землю. Впрочем, этого он потом никак не мог вспомнить. Куртку он тоже снял и только тогда немного испугался, ведь пловец он был никудышный.

Красный рюкзак опять мелькнул — теперь на стрежне реки. Обе собаки смотрели туда и безостановочно лаяли.

Он прыгнул в воду, что выглядело весьма нелепо: во-первых, там было мелко, а во-вторых, его ноги сразу увязли в иле и запутались в водорослях. Он неуклюже попытался нырнуть, чтобы высвободить ноги, и вязкое дно хоть и неохотно, все же отпустило его. Вода оказалась такой холодной, что у него перехватило дыхание. Сперва он даже крикнуть не мог, но потом, собравшись с силами, закричал так, словно ему удалось поднять очень большой вес. Легкие сразу расправились, дышать стало легче.

Плыть оказалось гораздо труднее, чем в море или в пруду. Течение било ему в бок, сносило куда-то, и дна под ногами он больше не чувствовал. Только теперь он понял, как на самом деле велика и сильна эта река и как ничтожны шансы найти молодую женщину и помочь ей. Значит, она обречена на гибель? Нет, с этим он смириться не мог и снова нырнул, надеясь увидеть ее под водой, но вода была мутно-зеленой, как бутылочное стекло Викторианской эпохи, и видно было максимум на полметра вокруг. Вынырнув на поверхность, он увидел, как быстро его уносит вниз по реке. Берега были практически скрыты кустами, наполовину затопленными водой, а среди кустов застряли груды речного мусора. Русло реки постепенно сужалось, и течение набирало скорость, чтобы протиснуться под мостом. За мостом виднелась плотина и очередной шлюз. Ему стало страшно. Он почувствовал себя очень одиноким и очень глупым пожилым человеком, который сдуру взял да и прыгнул в разлившуюся реку, зная, что толком не умеет плавать. Промокшая насквозь одежда стала удивительно тяжелой, и ему приходилось тратить все больше усилий, чтобы удерживать голову над водой.

Неожиданно девушка возникла прямо перед ним, буквально выпрыгнув из пузырящейся зеленой воды, и сразу вцепилась ему в лицо.

Его охватил гнев: как она посмела на него напасть, если он, рискуя собственной жизнью, бросился ей на помощь?! Однако он вспомнил школьные занятия, посвященные спасению утопающих, и мистера Шиллера в закатанных до колен штанах, который, сильно заикаясь, учил их обращаться с тонущими людьми, и проворно обхватил девушку руками сзади, чтобы ее лицо было от него отвернуто. Затем согнул ладонь чашечкой и подвел ей под подбородок. Все, дело сделано. Девица продолжала отчаянно брыкаться, пытаясь вырваться, а из носа у нее выдувались серебристые пузырьки. У него никак не получалось все время держать ее рот и нос над поверхностью воды. Господи, он совсем забыл о чертовом рюкзаке! Было ясно, что просто стащить с нее рюкзак сил у него не хватит, но и мысль о том, чтобы сдаться, была для него невыносима. Набрав в грудь как можно больше воздуха, он поднырнул под девушку, и они вместе погрузились под воду. Тяжелый рюкзак тянул их все глубже и глубже. Но ему все же удалось перевернуть девушку и нащупать ремень рюкзака. Господи, как же расстегивается пряжка? Внезапно над головой стало темно. Мост. Впрочем, быстрое течение тут же вынесло их из-под моста. Он понимал, что нужен нож, но ножа у него не было. Он дергал, нажимал, вертел пряжку так и сяк. А девица била его кулаками, выдирала ему волосы, и невозможно было понять, чего она хочет: то ли вынырнуть на поверхность, то ли не дать ему отстегнуть ее набитый камнями рюкзак. Его легкие буквально стонали от нехватки воздуха. Только не вдыхай, твердил он себе. Его охватила паника. Мысли туманились, мозг, лишенный доступа кислорода, отказывался работать нормально.

Яростная, какая-то звериная жажда жизни заставила его выбросить эту женщину из головы, забыть о ее спасении, и он, с силой оттолкнувшись ногами, стал всплывать — держись, держись — и наконец вылетел из воды навстречу солнечному свету, мучительно выталкивая из легких воздух, смешанный с грязной водой, задыхаясь и кашляя. Потом со свистом набрал полную грудь воздуха, потом еще раз и еще и вспомнил, что она-то осталась где-то там, внизу. Она вот-вот погибнет, а может, уже погибла, и почти сразу услышал, как где-то рядом отчаянно залаяли его собаки. И в следующую секунду девушка вылетела на поверхность совсем рядом с ним.

Теперь она уже сама держала голову над водой. И рюкзака на ней не было. Наверное, ему все-таки удалось его тогда отцепить. Но глаза у нее были закрыты, и она не шевелилась. Времени для размышлений не было, и он, схватив ее за волосы, поплыл к берегу. Она никак не реагировала. «А что, если я тащу за собой труп?» — подумал он, продолжая старательно грести одной рукой, а ногами делая движения, какие полагаются при плавании брассом. Их отнесло довольно далеко от моста. До плотины оставалось метров тридцать, а там взбесившаяся запруженная река попросту засосет их. Он, изо всех сил сопротивляясь течению, пытался добраться до спасительного берега. К счастью, удалось ухватиться за конец какой-то колючей ветки. Ветка, правда, тут же сломалась, но он успел схватиться за другую, и она выдержала. Теперь можно было не спешить, рывками продвигаясь к берегу, поскольку стрежень остался далеко позади. Вот ноги почувствовали дно. Слава Тебе, Господи! Снова вязкий ил, водоросли, корни полузатопленных кустов. Он рывком приподнял девушку за плечи и посадил на мелководье на заросший тростником береговой выступ, окаймленный сплошными зелеными зарослями. Собаки стояли рядом, наблюдая за ними. «Интересно, она еще дышит?» — подумал он. Но проверять у него не было сил.

В конце концов, почувствовав под ногами твердую почву, он последним рывком вытащил молодую женщину на траву. Странно, она оказалась такой маленькой, но до чего же тяжело было ее тащить! Он переполз через нее и подтянул повыше, подальше от воды. Ее голова бессильно моталась из стороны в сторону. Он перевернул ее на живот, вспоминая школьные уроки мистера Шиллера. Значит так: левое колено поднять, левый локоть тоже…

Попытки сделать ей искусственное дыхание отняли у него остатки сил, и он, тяжело дыша, упал рядом с ней на четвереньки. Перед глазами вспыхивали яркие звезды, и, застилая все вокруг, кишели какие-то светящиеся точки. А рядом царило полное спокойствие. Вон пролетели два красных адмирала. По пальцу прополз муравей…

Кожа у женщины была серо-синяя. Но в ушах серьги — собственно, даже не серьги, а бирюзовые бусины на серебряных цепочках. Такие украшения раньше носили хиппи, он давно ничего подобного не видел. Он вдруг представил, как она открывает шкатулку, стоящую на прикроватном столике, и думает, что бы такое ей вдеть в уши. Неужели можно размышлять о таких вещах в последний день жизни? Сквозь рваные легинсы на бедре у нее виднелась кровавая рана. Да и у него рука все еще сильно кровоточила. Наверное, это те колючие ветки, за которые он хватался. Ему никак не удавалось понять, дышит ли она, приподнимается ли ее грудь на вдохе. Он попытался отыскать у нее на запястье пульс, и в тот же миг — словно он нажал на какую-то кнопку — она дернулась и извергла из себя пинту речной воды и еще что-то, похожее на овсянку, съеденную, видимо, на завтрак. Потом она страшно закашлялась, ее снова вырвало; после чего она самостоятельно перевернулась на спину, но глаз так и не открыла. Ее спутанные светлые волосы были все перепачканы грязью.

Он вытащил телефон и увидел, что под якобы водонепроницаемым экраном застрял один-единственный пузырек воздуха, точно шарик в детской игрушке. Черт побери! До его машины отсюда как минимум метров шестьдесят, а до его туфель и куртки — все триста. Но оставить ее одну ни в коем случае нельзя. Ключи от машины, впрочем, оказались в кармане.

— Идем, — велел он ей и, присев на корточки, взял ее под мышки и взвалил на спину. Так выносят пострадавших пожарные.

Он тащил ее к машине, ступая ногами, на которых были только носки, прямо по колючкам и овечьему дерьму. Сколько раз он приходил сюда, тщетно надеясь обрести одиночество и покой, а сегодня, как назло, здесь ни души! Так сказать, по закону всемирного свинства. Он чувствовал, что начинает замерзать. А ведь у него, в отличие от этой девицы, весьма приличный слой подкожного жира. Господи, хоть бы собаки не угодили под машину, пытаясь перебежать через шоссе! Так, теперь подняться на перелаз, спуститься на ту сторону изгороди и протиснуться в узкую калитку. Все это ему удалось, калитка с лязгом захлопнулась за ним, и он увидел, что Фран с Лео уже стоят возле машины и терпеливо его ждут, невероятно похожие на людей. Он немного сместил ношу, пытаясь вытащить ключи из насквозь промокшего кармана. Пискнул автомобильный замок, и он одной рукой поспешно стащил с сиденья коврик, прежде чем на него плюхнутся мокрые и грязные собаки.

Женщину он прислонил к машине и завернул в коврик. Коврик был весь в собачьей шерсти, и от него несло псиной. Но она все равно была жутко грязная. Он заметил, что ее бьет сильная дрожь. Открыв пассажирскую дверцу, он опустил ее на сиденье, снова довольно сильно стукнув головой.

— А теперь давайте поедем в больницу, — сказал он, и она в ответ издала звук, возможно желая что-то сказать, но понять было невозможно. Он заботливо пристегнул ее ремнем безопасности. Зря он, что ли, ее спасал? Не хватало еще, чтобы она теперь сломала себе шею из-за какого-нибудь ерундового ДТП.

Он включил зажигание, до максимума повернул рычажок «печки», и тут же во все горло завопил Гарт Брукс[85]. От неожиданности он не сразу сообразил, что нужно нажать на кнопку и выключить магнитофон или хотя бы уменьшить громкость. Машина, слава богу, еще не успела сильно остыть. Теперь ему казалось, что в этом происшествии есть даже нечто комическое — смешно и то, что с него буквально льется вода, и то, как он нырял в носках, было даже забавное ощущение героического нимба над головой.

Когда они выехали на Вудсток-роуд, девушка что-то пробормотала.

— Простите, я не понял.

Она с трудом выговаривала слова, ей трудно было поднять голову.

— Только не в больницу.

— Ну не оставлять же мне вас на обочине дороги?

Она ласково коснулась его руки — впервые за много лет кто-то прикасался к нему с чувством, почти похожим на нежность. Именно это мгновение он впоследствии вспомнит, когда станет спрашивать себя, зачем совершил такую глупость.

— Пожалуйста, не надо в больницу.

И он поступил как с туфлями, так и оставшимися на берегу. Не стал сворачивать на Марстон-Ферри-роуд к больнице, а повез ее к себе домой. Приняв такое решение, вдруг подумал: а что, если он просто ищет какое-то оправдание своим действиям?

Припарковавшись возле дома, он некоторое время не выключал двигатель, словно пребывая в некой точке равновесия, когда еще можно повернуть в ту или в другую сторону. Но когда он представил, как отвозит ее в отделение экстренной помощи, передает на руки нянечке и видит, как она исчезает за автоматически защелкивающимися дверями, его вдруг охватило болезненное чувство, определить которое он бы и сам не смог. Он решительно повернул ключ в замке зажигания, выключил двигатель, выпустил собак, отстегнул ремень безопасности на сиденье своей спутницы, приподнял ее, поставил на ноги, а потом подхватил на руки и понес в дом.

— Я не хочу…

— Это не больница. — Он ногой захлопнул дверцу машины.

Ловко повернувшись боком, он быстро затащил молодую женщину в холл и положил на диван, Она тут же свернулась клубком, как орешниковая соня. Ее бил жуткий озноб. Он вытащил из недр платяного шкафа старый электрообогреватель, хотя отопление было включено и термостат стоял на отметке плюс 22. Только теперь до него дошло, что ее необходимо раздеть, высушить и согреть, и все это придется делать ему. В ушах у него словно прозвучал насмешливый возглас Марии: Ну конечно! Только с тобой и могло случиться нечто подобное! Фран уже завалилась в свободное кресло. Было слышно, как Лео на кухне нагло поедает забытое на столе печенье, с лязгом переворачивая металлическую банку. Не обращая на пса внимания, он поспешно поднялся наверх. Так, спортивный костюм, нижнее белье, свитер, шерстяные носки, полотенце…

— Сейчас мы с вами переоденемся во все сухое. — Она не ответила. Он наклонился и стал расшнуровывать ее черные ботинки. От обогревателя все сильней пахло горящей пылью по мере того, как спираль раскалялась, становясь ярко-оранжевой. Он вдруг на мгновение вспомнил, как разувал маленького Тимоти, расстегивая у него на туфельках пряжки-липучки, стягивая с ног носочки…

Он расстегнул пуговицы на ее джинсовой юбке и, подложив руку ей под попу и приподняв на пару дюймов, стянул с нее юбку и драные легинсы. На мгновение его ладонь оказалась плотно прижатой к ее телу, он чувствовал ее вес, видел худенькие бедра и мокрые белые трусики с наивными розочками и нежно-розовой ленточкой на поясе, завязанной тоже в виде крошечной розочки. Из-под трусиков выглядывал маленький завиток лобковых волос. На бедре виднелась длинная кровавая ссадина, ярко выделявшаяся на «гусиной коже», покрытой пупырышками. В голову ему полезли воспоминания об иных столь же молодых телах, о юных женщинах, с которыми он был близок. Мария, Джейн Тейлор, Мона Керр, Джамиля и какая-то красотка, с которой он случайно познакомился на вечеринке в Далстоне; имя этой женщины давным-давно выветрилось из его памяти, но ее смех и очаровательный, прямо-таки идеальной формы пухленький животик и до сих пор время от времени ему снились. Какое это все же пронзительное чувство, когда в первый раз раздеваешь женщину…

Он принялся стаскивать с незнакомки мокрые трусики и вдруг испугался: что это за непозволительные эмоции и воспоминания? Она может бог знает что о нем подумать… И он решил оставить трусики на ней, хорошенько промокнув их полотенцем. Вытирая ее, он заметил на полотенце кровь. Затем, слегка отодвинув обогреватель, стал ее одевать. Натянул на нее свои спортивные штаны, вдев ее ноги в штанины. Штаны, разумеется, оказались ей до смешного велики. Потом он ее посадил и натянул на ее крошечные ножки свои теплые носки.

— Где я? — вдруг спросила она.

Он стянул с нее клетчатую рубашку и подал ей свою толстовку:

— Вам нужно это надеть.

Но она его уже не слышала, опять потеряв сознание. Лежала вся растерзанная, безучастная.

— Черт побери! — шепотом выругался он и приподнял ее мокрую майку. Бюстгальтера на ней, естественно, не было. Он почему-то испугался, что кто-нибудь может случайно заглянуть в окно или войти без стука. Господи, какая же она тощая, просто ребра торчат! И маленькие груди. И очень бледная кожа. Он наклонился и стал через голову снимать с нее майку, сперва вытянув ее руки и очень стараясь как можно меньше к ней прикасаться. Потом присел рядом и некоторое время смотрел на нее. Он ничего не мог с собой поделать — с полминуты, наверное, смотрел на нее, почти голую, не в силах отвести глаза. Он и сам был удивлен тем, что был на грани слез. Господи, думал он, как много утрат уже было в его жизни! Затем он завернул ее в большое полотенце и осторожно, почти с нежностью, тщательно вытер ей плечи, руки и спину. Так он когда-то вытирал после купания Тимоти. С еще большей нежностью он осушил полотенцем ее грудь и живот, ладонью ощущая мягкую податливость плоти. Отложив полотенце, принялся надевать на нее свою толстовку — просунул голову, правую руку, потом левую… Снова чуть приподняв незнакомку, он ловко вытащил из-под нее собачий коврик и швырнул его на пол вместе с промокшими диванными подушками.

В комнату вошел Лео и остановился, явно не понимая, что происходит, — пес был встревожен и насторожен. Он, правда, всегда вел себя так, если в доме появлялись незнакомые люди.

Теперь нужно было как-то высушить ей волосы. Ему пришлось зайти с другой стороны дивана и посадить ее, прислонив к своему животу. И снова он вспомнил Тимоти. Нет, нельзя смешивать эти ощущения! Они не могут занимать одно и то же место в его душе! Никогда еще он не чувствовал себя таким старым. Он вытер девушке голову и, отложив полотенце, сказал:

— Я приготовлю вам попить горячего.

Она не ответила. Боком соскользнула на диван и снова свернулась калачиком. Хотя, пожалуй, так сильно уже не тряслась. А может, ему просто хотелось думать, что она приходит в себя?

И лишь когда он пошел ставить чайник, ему стало ясно, что он и сам промерз до костей. Появилось ощущение, словно его позвоночник со всех сторон оброс толстым слоем льда. Его сильно знобило, но этому он даже обрадовался — наконец можно было позволить себе думать о простых вещах и ощущениях. Он стал подниматься наверх, но был вынужден ухватиться за перила, так сильно его пошатывало. В ванной он быстро разделся и швырнул мокрую одежду на пол. Надо было бы, конечно, принять горячий душ, но он боялся надолго оставлять девушку без присмотра. Так что просто хорошенько растер тело чистым теплым полотенцем, которое достал из сушилки; надел джинсы, рубашку и уютный просторный джемпер, который Мария купила ему в Осло. На ноги он натянул толстые носки, а шею обмотал шарфом. Но позвоночник по-прежнему был словно вморожен в лед.

Закипевший чайник с громким щелчком выключился. Для быстроты он решил использовать растворимый кофе, положив в него побольше сахара. На этот раз, когда он попытался посадить незнакомку, она даже немного ему помогла.

— Держите. — Он подал ей кружку. Она обхватила ее обеими руками и пристроила к себе на колени. — Ну вот, теперь с вами уже все в порядке, — сказал он и тут же подумал, что эти слова звучат неуместно, ведь для нее, вполне возможно, это катастрофа — оказаться живой после всего, что она сделала. Сможет ли она изгнать из души воспоминание о чудовищной массе воды, мчавшейся с невероятной скоростью и сулившей верную гибель? Впрочем, он и сам слишком близко подошел к последней черте.

Она откинула голову назад и, не открывая глаз, с силой выдохнула. Она оказалась очень некрасивой, почти безобразной. Просто его ввели в заблуждение ее чудесные светлые волосы. У нее были крупные черты лица, нос картошкой.

— Твою мать, — вырвалось у нее. — Так и этак твою мать.

Ему всегда было не по себе, когда при нем сквернословили, и он поспешил представиться:

— Меня зовут Йен.

Но она и не подумала назвать свое имя.

— Почему вы не захотели поехать в больницу? — спросил он.

Она подняла голову, открыла глаза, с изумлением осмотрела надетые на нее спортивные штаны, толстовку, толстые на носки и с подозрением спросила:

— Что это вы со мной сделали?

— Я переодел вас в сухую одежду.

— Вы меня изнасиловали?

Он был настолько удивлен, что даже ответить сумел не сразу.

— Но ведь это вы сняли с меня одежду? — Она явно была охвачена паникой. — Где моя одежда?

Ему вдруг тоже стало страшно. А что, если она прочла мысли, что приходили ему в голову, пока он ее раздевал? Что, если она просто притворялась, а на самом деле была в сознании?

— Вы прыгнули в реку, помните?

Внезапно она совершенно успокоилась.

— Да-а. Я порой еще и не такие штуки проделываю. — И она невесело усмехнулась.

— Но вам все же удалось остаться в живых. — Сердце у него, казалось, готово было выпрыгнуть из груди.

— Они там втыкают в тебя иголки, — еле ворочая языком, как пьяная, сказала она. И он вдруг подумал: а что, если перед тем, как прыгнуть в реку, она наглоталась каких-то таблеток? И потом, этот ее жуткий ремень и дурацкие подтяжки… — Они всю тебя опутывают проводами, как подопытную обезьяну в лаборатории. Пытаются мысли твои прочесть.

— Ваша одежда в кухне. — Уровень адреналина у него начинал понемногу снижаться. — Я все высушу и принесу вам.

— А то, что написано внизу мелким шрифтом, все равно никто не читает, — продолжала она, прихлебывая сладкий кофе. — Да они все что угодно могут с тобой сделать!

Неужели менее получаса назад они действительно находились в воде, на самой середине Темзы?

— Вот я и решила послать все к чертовой матери. Это же моя жизнь, в конце концов!

В ее голосе слышалась такая горькая жалость к себе самой, что он осмелился протянуть к ней руку, но, получив весьма ощутимый шлепок, с некоторым разочарованием понял, что она, пожалуй, ему почти неприятна.

— В таком случае извините, что я вас спас. — Его слова должны были прозвучать неприязненно и насмешливо, но он и сам удивился, насколько точно они соответствуют чувствам, которые он сейчас испытывал.

— Как же мне, черт побери, холодно!

Он принес ей шарф, который несколько лет назад забыл в его доме кто-то из рассеянных гостей, приглашенных к обеду.

— Почему все-таки вы это сделали? — спросил он.

— Будто вы поймете!

— А вы попробуйте объяснить, может, и пойму.

— Вы просто очень стараетесь быть «милым». — И она, согнув пальцы, изобразила кавычки, словно ей лет пятнадцать. — Хотя на самом деле никому ни до кого дела нет.

Он даже губу закусил, до того она его разозлила. Просто удивительно! Теперь он уже не мог остановиться и сердито заговорил:

— Нельзя просто взять и отказаться от собственной жизни! — Разумеется, он думал о Тимоти, о тех ночах, когда его сын не являлся домой, о его ужасных, прости господи, полубездомных «друзьях», о том, как от этих «друзей» пахло. — Всегда ведь есть тот, кому ты не безразличен. Есть родители, братья, сестры, друзья, соседи, твой врач, учителя, у которых ты учился в школе и в колледже. Есть хотя бы тот жалкий ублюдок, которому пришлось вытаскивать тебя из реки… — Он немного задохнулся. У него никогда раньше не возникало таких мыслей, он не представлял, что жизнь каждого — и впрямь общее достояние, и каждый теряет частицу самого себя с каждой новой смертью, пусть даже умирает совсем чужой человек. А может, мелькнула у него мысль, он все еще питает отчаянную надежду на последнюю хрупкую связь, что сохранилась между ним и его сыном? Надежду на то, что, если осторожно потянуть за эту призрачную тонкую связующую нить, его все еще можно будет вернуть домой?

— Эй, стоп! — Она подняла руку каким-то почти комедийным жестом, но без малейшей улыбки. — Мне вовсе не нужны проповеди.

— Но я же чуть не погиб! — возмутился он, чувствуя, что больше всего ему хочется снова оказаться у себя дома в полном одиночестве. — Я вовсе не прошу вас рассыпаться в благодарностях, но вы по крайней мере могли бы отнестись к случившемуся серьезно.

Вместо ответа она снова скорчилась и принялась лить слезы. Но настоящие ли? Он отнюдь не был в этом уверен.

— Все-таки надо было мне отвезти вас в больницу. Мы бы хоть выяснили, не опасна ли рана у вас на ноге.

— Но я ведь вам сказала, что очень боюсь больниц. Очень-очень. — Теперь она, похоже, говорила правду.

— Боитесь, потому что?..

— И об этом я уже говорила. Там все пытаются влезть тебе в душу, в мысли, в мозг! — Она каким-то нервным движением приложила ко лбу руку, словно мысли у нее в голове были то ли невероятно ценными, то ли невероятно болезненными. Озноб у нее еще не прошел, она заметно дрожала.

Теперь ему, пожалуй, было почти ясно, что перед ним душевнобольная. Какой он идиот, что раньше не догадался! Да ему это и в голову не пришло! Ну да, она ведь пыталась себя убить. И совершенно этого не скрывала. И теперь он не знал, как ему с ней разговаривать. Среди его знакомых душевнобольных никогда не было.

А она продолжала — очень тихим голосом, словно опасалась, что ее подслушают:

— Все вещи на свете умеют разговаривать. — Ее голос звучал совсем по-детски, как у девочки лет двенадцати. Или даже десяти. Или даже восьми.

— Простите. Я что-то не понимаю…

— Разговаривать умеют деревья, стены, вон те часы и эта деревянная столешница. — Она коснулась стола, и на мгновение ему показалось, что она к чему-то прислушивается. — И ваши собаки тоже.

Она сказала это так уверенно, что он чуть не спросил: и что же говорят собаки?

— Ну камни обычно просто повторяют собственные слова, — сказала она, — снова и снова. Я камень, я камень… Идет дождь, идет дождь… Стены все время сплетничают. О всякой ерунде, которую им приходится выслушивать годами. А если зайти на кладбище, то можно услышать, как под землей друг с другом разговаривают мертвые.

Она совершенно точно сумасшедшая, подумал он, слова ее звучали вполне осмысленно. Как у вполне здравомыслящего человека, который просто живет в ином мире, абсолютно непохожем на наш.

Она слегка наклонила голову набок, как делают Лео и Фран, уловив интересный запах, и сказала:

— Этот дом несчастлив. — Ее слова вызвали у него куда более сильное раздражение, чем можно было бы ожидать. — Раньше мне казалось, что всем людям дано слышать подобные вещи. Я только потом поняла, что все это слышу я одна. — Она устало закрыла глаза и глубоко вздохнула. — Иногда мне хочется только одного — тишины.

Он спросил, есть ли у нее семья. Ему необходимо было понять, есть ли хоть кто-то, способный снять с него ответственность и забрать ее отсюда.

— Мой братец отчалил в гребаный Уэльс. А у отца эмфизема.

— А ваша мать?

— У нее и собственного дерьма хватает.

— Ну а мужа или бойфренда у вас, похоже, нет?..

— Да уж, тут вы правы! — Она опять невесело усмехнулась.

А он подумал, до чего же с ней, наверное, трудно. Ведь она, должно быть, уже не раз пыталась совершить нечто подобное.

— Я не хочу здесь находиться! — вдруг сказала она и снова заплакала.

Сначала он решил, что она имеет в виду его «несчастливый дом», и даже испытал некоторое облегчение, но потом понял, что значит «здесь», и ему стало страшно при мысли о том, каким еще способом она может попытаться покончить с собой. Фран выбралась из кресла и вместе с Лео беспокойно бродила по комнате, как всегда бывало, например, во время грозы.

— Мне просто необходимо выпить чего-нибудь горячего, — сказал он и вышел из комнаты, чтобы хоть немного подумать спокойно.

Он включил чайник и, опершись о раковину, стал смотреть в окно. Сад был в полном беспорядке. В заборе, отделявшем его территорию от соседской — там проживала какая-то сердитая турецкая пара, — не хватало доски. В густой траве газона медленно умирали три футбольных мяча, залетевшие неизвестно откуда, а сама трава стала уже чересчур густой и высокой для обычной газонокосилки. И дорожки следовало заново посыпать гравием; и хорошо бы купить пару морозоустойчивых растений в больших горшках или кадках — вот только руки до всего этого никак не доходили. Впрочем, точно так же руки у него никогда не доходили и до многого другого.

«Почему мы до сих пор не развелись?» — спросила у него как-то Мария.

Дружеские отношения? Удобно и комфортно иметь возможность делить жизнь с тем, кто знает тебя лучше всех прочих, не так ли?

«Я боюсь быть одна, — пояснила она. — Но разве это не ужасно, если заставляет жить с кем-то?»

Нет, ему казалось, что это очень достойная причина.

Тот кусок льда у него внутри так до конца, похоже, и не растаял. Он присел на корточки и привалился спиной к радиатору. Теперь, когда незнакомки рядом не было, в голове у него прояснилось, и он понял, что ему следовало сразу прислушаться к голосу разума и отвезти ее в больницу. Он прокрался в холл, взял со столика беспроводной телефон и набрал 999. Машину пообещали прислать через десять минут. Ему сразу стало теплее. Значит, через четверть часа он сможет сунуть что-нибудь в микроволновку, принести вниз теплое стеганое одеяло и откопать какой-нибудь старый видеофильм.

Он сварил кофе и вернулся в гостиную. Незнакомка прижимала к груди зеленую, как морская раковина, подушку.

— Как вы долго!

— Извините.

Она пристально на него посмотрела:

— Вы куда-то звонили?

Он ответил, но то ли чересчур быстро, то ли чересчур медленно, потому что она вдруг взвилась:

— Черт побери! Кому вы звонили?

— Послушайте… — Он поставил поднос с кофе на столик и присел на подлокотник любимого кресла Фран.

— Значит, вы все-таки позвонили в гребаную «Скорую помощь»! Так ведь? Вы позвонили и вызвали машину, и скоро сюда явятся все эти ублюдки, якобы заинтересованные в особенностях моей личности! Чтоб вас черти съели!

Она вскочила и попыталась уйти, но он схватил ее за руку.

— Уберите свои вонючие руки! — Она сердито оттолкнула его и мгновенно оказалась в холле.

— Погодите, вы же босая… Вам нужно обуться…

Несколько лишних секунд она возилась с замком, потом распахнула дверь и выбежала наружу. Но приближавшуюся машину он заметил раньше ее. Водитель с такой силой нажал на тормоз, что машина чуть не укнулась в землю капотом, задрав зад. На зернистом гудроне взвизгнули колеса — и две недели спустя там еще будут видны два длинных черных следа. Молодая женщина резко повернулась и подняла руки вверх — видимо, примерно так Моисей заставил разойтись воды Красного моря. Машина замерла буквально в нескольких дюймах от ее ног. Покрышки дымились. А сама девица выглядела как супергерой, которому под силу и волны заставить расступиться, и машину остановить. Исчезла она почти мгновенно — помчалась сломя голову по Ашем-уэй прямо в его носках.

Разъяренный водитель вылез из машины.

— Какого хрена вы тут устроили? Что вы ей сделали?

Он не ответил. Этот человек не казался ему достаточно реальным, чтобы иметь право требовать объяснений. Впрочем, сейчас ему уже, пожалуй, ничто не казалось достаточно реальным. Он вернулся в дом, где его ждали собаки, с трудом добрался до дивана и буквально рухнул на него. Ноги его буквально подгибались от слабости, вызванной, вероятно, пережитым шоком. Обе чашки с кофе перевернулись, и пролившийся напиток быстро впитывался в ковер. Он чувствовал, как его голые лодыжки обжигает жаром от раскаленного электрообогревателя. Подошел Лео и сунулся к нему слюнявой мордой, уложив ее на подлокотник кресла. Он погладил пса и прижал ладонь к его теплому боку, пытаясь успокоиться.

Некоторое время он тупо смотрел на цветные коробки с видеокассетами, на медаль, которую получил в двенадцать лет за успешное преодоление полумарафона в Банбери, на фотографию Тимоти в рамке — снимок был сделан в парке Уикстид. Нечасто посещавшая лицо сына улыбка была направлена навстречу солнечным лучам, просачивавшимся сквозь ветви, неясно очерченные в правом верхнем углу. Рядом с фотографией Тимоти на каминной полке стояли в ряд старые, с загнутыми уголками почтовые открытки — пляж в Бармуте, Кинг-Конг на Эмпайр-Стейт-Билдинг, картина Брейгеля с охотниками[86]… Но одно место среди всех этих вещей по-прежнему пустовало — там раньше сидел фарфоровый трубочист Марии.

Он совсем забыл, что вызывал «Скорую помощь», и приехавший фельдшер был просто в ярости из-за того, что ехал сюда напрасно. Во всяком случае, история, которую он услышал, показалась ему не слишком убедительной. Пришлось провести его на кухню и показать кучу мокрой одежды, все еще валявшейся на полу.

— Я спас этой девушке жизнь.

— Да ладно, приятель, мы сегодня тоже времени даром не теряли. Похоже, у всех нынче денек тяжелый выдался, — сказал фельдшер. На вид он был совсем молодой, наверное еще студент.

Женщина-врач скупо улыбнулась — возможно, она была несколько смущена развязностью юного коллеги. А может, пыталась таким образом за него извиниться. Она была пухленькая, рыжеволосая, с почти белыми бровями.

Фельдшер сообщил по радио описание неудавшейся самоубийцы.

— Нет, больше никаких сведений о ней не имеется, — сказал он. — Мы даже имени ее не знаем.

Да и чего, собственно, ждать от этих людей? Они ведь каждый день спасают чьи-то жизни. А часто ли их за это благодарят?

«Скорая» уехала, и он тут же вернулся на диван. Холода он, пожалуй, больше не чувствовал, но ему было как-то неспокойно, неуютно, словно он начинал заболевать. Он взял ту подушку в форме морской раковины, обнял ее и прижал к себе. Кровь глухо шумела в ушах, а за этим шумом, где-то в глубине, слышался то ли слабый писк, то ли невнятный голос, то ли вообще это было фоновое течение мыслей.

Ты должен позволить ему найти свой собственный путь. А вот когда он хорошенько треснется бампером или собственным лбом, то сам поймет, к кому должен пойти.

А может, так треснется, что попросту разлетится на сто кусков?

Он сел и прислушался к собственным мыслям.

Я камень, я камень, я камень…

Он все время представлял, как незнакомка снова пойдет на реку и попытается повторить попытку. Он стал внимательнее просматривать газеты — хотел получить подтверждение, что его благие намерения не привели к катастрофе. Он даже предвкушал, как у них в офисе все станут поздравлять его, но потом понял, что это может сработать только в том случае, если о его героическом поступке расскажет кто-то другой, а сам он лишь подыграет, старательно преуменьшая свои заслуги и говоря: Любой на моем месте поступил бы так же. Впрочем, какой там героический поступок! Он чувствовал, что это как раз совершенно не важно. С ним случилось нечто иное, но он даже мысленно пока не мог сформулировать, что именно. И, возможно, никогда не рискнет ни сформулировать это, ни с кем-либо разделить.

Время от времени заходила Мария, чтобы забрать очередную порцию своих вещей. Но и ей он ничего не рассказал о случившемся. Она была чрезвычайно бодра и жизнерадостна, а может, просто весьма убедительно изображала бодрость и жизнерадостность. А ему она сказала: «Твое состояние меня беспокоит». Однако он не понял, как это может ему помочь и для чего, собственно, это было сказано.

Его дом все больше приходил в запустение, становился все более грязным и неприбранным, но он не мог заставить себя наклониться и подмести пол, вытереть пыль, расставить по местам разбросанные книги и вещи. Да и для кого стараться? Он чувствовал, что начинает скользить все дальше и дальше вниз по склону, оказавшемуся прямо у него под ногами, но вызванного этим ощущением мимолетного страха было недостаточно, чтобы вернуть ему прежнюю активность.

Ему стало ясно: он не просто пребывает в депрессии, но пребывает в ней очень давно и перестал замечать привычную подавленность, а его душевные муки подобны лобстеру, брошенному в кипящий котел, где бедолага скребет клешнями по металлическому ободку кастрюли, но под крышкой никому не виден.

Порой среди ночи он просыпался, задыхаясь и хватая ртом воздух. Ему мерещилась мутная зеленая вода. А иногда и молодая женщина, уходящая куда-то во тьму у него под ногами. А иногда Тимоти. Иной раз он и сам шел по краю водослива с рюкзаком, полным камней, а когда, споткнувшись, падал в пенистую воду, то успевал увидеть, что Мария стоит на берегу рядом с собаками и абсолютно ничего не предпринимает. В таких снах он иногда как бы позволял себе упасть в реку — падал туда, так сказать, по собственной воле, испытывая при этом мимолетное ощущение невероятной легкости, парения в воздухе. Лишь потом понимал, что именно с ним произойдет, как только он окажется под водой; и это были самые страшные из его снов.

Она возникла на пороге его дома три недели спустя, в субботу днем. Он даже не сразу понял, кто она такая. На ней был строгий офисный костюм. Кремовая блузка, темно-серый жакет и брюки. Светлые волосы были тщательно зачесаны назад.

— Я пришла за своей одежкой, — сообщила она. Собственно, по этой грубоватой манере он ее и узнал. — Если, конечно, вы ее не выкинули.

Он не сумел скрыть радость:

— Я так рад, что с вами все в порядке!

Она осторожно кивнула, словно просто представить не могла, с чего бы это у нее вдруг что-то оказалось не в порядке. Видимо, попытка самоубийства — отнюдь не самый приятный момент в жизни, и она просто не хотела, чтобы ей о нем напоминали. Она осталась ждать на крыльце и, когда он принес пакет с ее вещами, воскликнула:

— Боже мой, да вы все выстирали!

— Мне просто не хотелось, чтобы они тут мокрыми валялись…

— Догадываюсь. — О том, что она ушла в его свитере, в его спортивных штанах и в его шерстяных носках, она не упомянула. — В общем, спасибо вам.

— Вы мне так и не сказали, как вас зовут. — Ему очень не хотелось, чтобы она сразу же ушла.

Она чуть запнулась и сказала: «Келли», но так осторожно, что он предположил: это имя она сию минуту придумала.

О том, что она способна «слышать голоса вещей», он совсем забыл.

— Не хотите выпить кофе?

— На данный момент это, пожалуй, довольно странное предложение…

— Не здесь. Где-нибудь в кафе. — Такое ощущение, будто она и впрямь подвергнется риску, войдя в его дом!

— Нет, мне пора идти.

— У меня есть сын, — сказал он вдруг, хотя о Тимоти никогда и ни с кем не разговаривал. — И вот уже три года я не имею от него никаких вестей. А не виделись мы целых семь лет.

— И?.. — спросила она, но выражение лица у нее ничуть не изменилось.

— И я даже не знаю, жив он или умер.

В течение нескольких секунд она, казалось, вела с собой ожесточенный безмолвный спор, затем все же кивнула:

— Ну хорошо, но только минут десять, не больше, ладно? И, пожалуйста, не держитесь со мной так церемонно.

Собеседницей она оказалась довольно язвительной и колючей. Так она вела себя и по дороге в «Старбакс», и потом, за чашкой чая с датским печеньем. Он рассказал ей об уходе Марии. А она рассказала, что работает в местном совете, в том отделе, который занимается автостоянками и выдачей разрешений на парковку. Затем он рассказал ей о Тимоти, а она ему — о своем отце, который целыми днями торчит в библиотеке Джона Рэдклиффа[87]. Ни он, ни она не упомянули о происшествии на реке. Десять минут превратились в полчаса, а перед уходом она даже дала ему номер своего мобильника, хоть и сделала это несколько неохотно. Он немного удивился, когда на следующей неделе она первая прислала ему эсэмэс: «Надеюсь, вам уже захотелось снова выпить со мной кофе?»

Слово «друзья» им не подходило — все-таки ей было двадцать четыре, а ему пятьдесят три. Возможно, подходящего для них слова вообще не существовало. Пару раз их случайно видели вместе его знакомые или коллеги, которые стыдливо отводили глаза, словно он совершил преступление или вопиющим образом нарушил законы морали. Она считала, что это просто смешно, ну и он тоже решил считать это смешным.

Она так никогда по-настоящему и не поблагодарила его за то, что он ее спас. Он же постепенно осознал, что никакой благодарности ему не нужно, а нужно совсем иное. Она рассказала ему о своей семье, для которой, по ее собственным словам, даже определение «трехнутые» будет слишком мягким, и о своих антагонистических отношениях со всеми представителями медицинской профессии, и о весьма пестром списке перепробованных ею мест работы, и о диссертации по юриспруденции, которую она так и не защитила, и о «весьма жалких» бойфрендах, которых она сама же и выбирала, потому что их невысокое мнение о ней было вполне созвучно с ее собственным мнением о себе, и о других, «добреньких», бойфрендах, которые были настолько жалостливы и терпеливы, что в итоге становились совершенно невыносимыми. А еще она рассказала ему о голосах, которые слышит постоянно, и о разнообразных лекарствах, сменявших друг друга, в том числе и о наркотиках, благодаря которым какое-то время эти голоса удавалось «держать на привязи». Она сказала, что все это ее «совершенно доконало», но, когда она не может слышать голоса, мир начинает казаться ей плоским и неинтересным.

Двенадцать лет. Примерно раз в две недели. Он рассказывал ей и о своем разводе, и о том, что Мария вновь вышла замуж за человека на девять лет ее моложе, и о своих многочисленных свиданиях, назначенных при помощи интернета самым разным женщинам. Среди них попадались и довольно странные, даже эксцентричные особы, и корыстные, и подлые, и вполне приемлемые, однако он ни разу не встретил такую, какая ему нужна. Он рассказал ей даже о меланоме, которую слишком поздно обнаружил у себя на спине и теперь был вынужден остерегаться прямых солнечных лучей в самое лучшее и самое теплое время года.

Она никогда не сообщала ему своего мнения по поводу только что от него услышанного и никогда не пыталась ни поднять ему настроение, ни как-то его развеселить. Сначала его это даже немного раздражало, но потом он понял, что два упомянутых варианта поведения — это два способа увести человека в сторону от разговора, который тебе продолжать не хочется. Слушать она умела лучше любого из тех, кого он когда-либо знал. Во всяком случае, она никогда его не прерывала. И, возможно, этого ему было вполне достаточно.

К чаю она выбирала то датское печенье, то круассаны с миндалем, то «печенье миллионера»[88]. Чай был некой постоянной. Как и то, что платил всегда он. На пару месяцев им, правда, пришлось перебраться в кафе возле больницы «Уорнефорд», где ее подвергали, по ее словам, «на редкость дерьмовым» обследованиям. Иногда она бывала совершенно непредсказуемой или крайне раздражительной. А иногда они просто сидели, довольные обществом друг друга, точно старая супружеская пара или две коровы на пастбище. В общем, это были самые настоящие дружеские отношения, хотя и не совсем такие, какими он их раньше представлял. Бывали периоды, когда у нее вновь возникало стремление к самоубийству, однако, обсудив с ним свои планы в самых мрачных подробностях, она вроде бы становилась спокойнее, а потом, через неделю или две, обязательно выходила на связь.

Иногда, правда, он все еще пытался понять, действительно ли Келли — ее настоящее имя.

Через четыре года после того, как он выудил ее из реки, домой вернулся Тимоти. Он повзрослел, похудел, отрастил бороду, и все его пожитки легко поместились в рюкзаке. Его отец испытал невероятное облегчение, которое, впрочем, быстро сменилось разочарованием. Во-первых, он понял, что сын не слишком сильно изменился за годы, прошедшие после его ухода из дома, а во-вторых, вернулся Тимоти отнюдь не залечивать раны и наводить мосты, а просто потому, что в том доме, где он пересиживал зиму в качестве сторожа, случился пожар. Дом принадлежал одной богатой паре на Майорке, и подробности этой истории были явно куда более темны и запутанны, чем изложенная Тимоти версия. Держался Тимоти то отчужденно, то покорно, однако весьма умело манипулировал другими людьми, и совершенно неожиданно оказалось, что более всех в сложившейся ситуации страдает Мария. Она кормила сына, покупала новую одежду и позволяла жить у них в гостевой комнате до тех пор, пока ее новый муж не выдвинул неизбежный ультиматум. После чего она одолжила Тимоти тысячу фунтов в качестве депозита за съемную квартиру и уплатила за первый месяц аренды. Ну а через три дня Тимоти снова исчез.

— Ого! — только и сказала Келли, выслушав этот рассказ.

— Все эти годы я воображал этакое голливудское «возвращение блудного сына», — признался он. — Воображал, что Тимоти будет искренне сожалеть о содеянном, а мы — радоваться сверх меры. Но теперь-то мне ясно: ничего подобного никогда не будет.

— И от этого такое ощущение, словно…

— Словно меня бьют ногой в живот каждый раз, как я об этом подумаю.

Они долго сидели молча, потом он сказал:

— Я собираюсь наконец привести свой сад в порядок. Мне осточертело, что у меня под окнами запустение.

И он действительно привел сад в порядок. Аккуратно подстриг газон. Насыпал на дорожки гравий поверх черного пластика. Купил и расставил кадки с растениями. Приобрел парочку новозеландских папоротников. Сделал новую скамейку. Починил изгородь и хорошенько ее просмолил. Купил кормушку для птиц и стал регулярно подсыпать туда семена, хлебные крошки и подкладывать маленькие кусочки сала. И теперь, когда он думал о Тимоти, эти мысли уже не причиняли ему такой боли.

Умер Лео. Ему исполнилось пятнадцать лет. Фран загрустила, забилась в свое гнездышко и отказывалась вылезать. Через месяц не стало и ее. Ей ведь тоже было пятнадцать. Рак печени, сказал ветеринар, прекрасно понимая, что умерла Фран от разбитого сердца. Обе его собаки прожили хорошую долгую жизнь. Да и ему становилось все труднее за ними ухаживать — оба бедренных сустава у него были поражены артритом, и прогулки с собаками превратились почти в мучение.

— Я чувствую себя таким одиноким, — как-то признался он.

— Да? — удивилась она, прихлебывая чай.

— Я становлюсь совсем старым, — пояснил он.

— Ну да, наверное, — согласилась она.

— Я боюсь смерти, — сказал он и почувствовал, что, произнеся эти страшные слова вслух, как бы удалил из них ядовитое жало.

— Я приду на твои похороны, — пообещала она.

— То-то все удивятся, — усмехнулся он, — станут спрашивать: кто же это такая?

— Да уж, наверняка, — подтвердила она.

И он представил, как она стоит среди деревьев на кладбище, метрах в двадцати от оплакивающих его родственников и знакомых, — его маленький ангел-хранитель, так надежно все запоминающий и регистрирующий.

Ему еще порой снилась река, грохочущий водослив, бурные водовороты на стрежне. Снилось майское цветение деревьев и перистые облака в небе. Но во сне он больше никогда не тонул. И рядом с ним тоже никто не тонул. Хотя даже во сне он понимал, что вскоре всем им суждено уйти туда, вниз, во тьму. И ему, и Марии, и Келли, и Тимоти… И последние несколько минут наверняка будут ужасны, но это тоже нормально, да, нормально, потому что ни капли его жизни не потрачено зря, и река все так же будет течь, и весной вновь расцветут одуванчики, а над пустошью все так же станет кружить канюк.

Приношу благодарность Клэр Александер, Куин Бейли, Сьюзен Дин, Сос Элтис, Полу Фарли, Уильяму Фейнсу, Кевину Фостеру, Дэну Фрэнклину, Кэти Фрай, Сунетре Гупта, Алисе Лэнд, Кевину Лии, Тоби Муркрофт, Дэбби Пинфолд, Саймону Стивенсу, Биллу Томасу, кафе «Джерико» и «Модерн арт Осфорд».

Рассказ «Остров» был опубликован в сборнике «Окс-Тейлз файр», изд-во «Оксфам/Профиль букс», 2009. Рассказ «Револьвер» — в номере журнала «Гранта», посвященном Британии, в 2012 г. Он также вошел в шорт-лист номинантов премии газеты «Санди таймс» и получил премию О. Генри в 2014 г. Рассказ «Падение пирса» был опубликован в журнале «Нью стейтсмен» в 2014 г. и включен в список номинантов на премию «Санди таймс» за 2015 г. Рассказ «Банни» номинировался на Национальную премию Би-би-си в 2015 г.

1

Здесь и далее поэтические произведения даны в переводе И. Тогоевой.

2

«Тайзер» — газированный фруктовый напиток.

3

Вменяемых, находящихся в здравом уме и твердой памяти (лат.). — Здесь и далее примеч. перев.

4

«Скорая помощь святого Иоанна» — благотворительное общество; оказывает первую помощь пострадавшим во время пожаров и т. п.; организует специальные посты во время массовых мероприятий, дежурства в больницах и т. д.

5

Имеется в виду фильм, снятый в 1970 г. по книге детской писательницы Эдит Несбит «Дети железной дороги»; режиссер Лайонел Джеффрис.

6

Стоун равен 6,34 кг; то есть Банни весил больше 230 кг.

7

Campaign for Free Education — группа в Национальном союзе студентов, объединяющая в Великобритании студенческие союзы колледжей и университетов на правах федерации и противопоставленная системе платного обучения.

8

«Halo» (англ.)

9

Финансово-кредитное учреждение, предоставляющее индивидуальные долгосрочные ссуды для строительства или покупки жилья за счет средств, привлекаемых в виде краткосрочных вкладов населения.

10

Ирландский музыкант (р. 1957), участник различных музыкальных групп; известен своими пьяными дебошами.

11

Американская R&B-группа, основанная в 1973 г.

12

Американская соул-группа, наиболее известная по хиту 1962 г. «Do You Love Me?».

13

Шутливое название дворца Александры на окраине Лондона, построенного в 1873 г. и названного в честь Александры, супруги короля Эдуарда VII.

14

Улица в центральной части Лондона, где находится несколько театров и кинотеатров.

15

В Блечли-парке располагалось главное шифровальное подразделение Великобритании. Сериал, снятый в Великобритании о Блечли-парке, называется «Код убийства».

16

«Оксфам» — Оксфордский комитет помощи голодающим.

17

Джеки Уилсон (1934–1984) — афроамериканский певец, исполнявший произведения на стыке блюза и рок-н-ролла; The Fifth Dimension — американская соул-группа, образованная в 1965 г., лауреат премии «Грэмми» за 1968 и 1970 гг.; Джин Чандлер (р. 1937) — американский певец, композитор, продюсер, лауреат премии «Грэмми».

18

Имеется в виду традиционный в Австралии и Новой Зеландии десерт, представляющий собой большой круглой формы торт безе со взбитыми сливками, украшенный свежими фруктами.

19

Англо-ирландский бойз-бэнд, созданный в 2010 г. в Лондоне.

20

Шоссе Лондон — Йоркшир.

21

Колледж Кембриджского университета, основан в 1284 г.

22

Камерный некоммерческий театр в Ковент-Гардене, Лондон, открыт в 1977 г. Отличается исключительно сильным репертуаром.

23

Шэрон Оулдз (р. 1942) — американская поэтесса, лауреат Пулитцеровской премии (2013).

24

Жан-Мари Леклер (1697–1764) — французский барочный композитор и скрипач, основоположник французской скрипичной школы.

25

Фрэнк Бридж (1879–1941) — английский композитор, скрипач и дирижер.

26

Альфред Теннисон (1809–1892) — представитель сентиментально-консервативного направления английской поэзии, любимый поэт королевы Виктории.

27

Кэрол Энн Даффи (р. 1955) — шотландская англоязычная поэтесса и драматург, обладательница многих наград и премий, в том числе премии Т. Элиота (2006).

28

Шеймас Хини (1939–2013) — ирландский писатель, поэт, переводчик; лауреат Нобелевской премии (1995).

29

Имеется в виду книга Жаклин Уилсон «Дневник Трейси Бикер», по которой снят детский сериал и создана игра.

30

Людвиг Мисс ван дер Роэ (1886–1969) — немецкий архитектор-модернист, представитель интернационального стиля, один из тех, кто определил облик модернистской архитектуры XX в.; умер в Чикаго.

31

Удовольствие, получаемое от несчастий других людей, злорадство (нем.).

32

Джесси Чайлдз (р. 1976) — английская писательница и историк; в книге «Предатели Господа» (2014) описывается елизаветинская Англия и Пороховой заговор 1605 г.

33

Кью-Гарденс — Королевский ботанический сад в западной части Лондона, основанный в 1759 г.

34

Примо Леви (1919–1987) — итальянский поэт, прозаик, эссеист и переводчик.

35

«Rocket Man» (англ.) — «Человек-ракета», песня Элтона Джона.

36

«Silver Machine» (англ.) — «Серебряная машина», песня британской группы «Hawkwind».

37

«Ziggy Stardust» — песня со знаменитого альбома «The Rise and Fall of Ziggy Stardust and the Spiders from Mars» (1972) Дэвида Боуи (1947–2016).

38

«Бейбишам» — газированный грушевый сидр.

39

В аварской сказке с таким названием говорится, что дятел спугнул своим стуком волка, укравшего овцу, и волк, рассердившись, сказал ему: «О глупый дятел… стучишь всю жизнь, а ведь знаешь, что чеканщика из тебя все равно не получится!» И услышал в ответ: «О глупый волк! Всю жизнь ты таскаешь овец, а ведь знаешь, что чабана из тебя все равно не получится».

40

Традиционная смесь для завтрака в США — овсяные хлопья, орехи, сухофрукты и мед.

41

«Ангелы и демоны» — триллер американского писателя Дэна Брауна, автора бестселлера «Код да Винчи».

42

Эрнест Шеклтон (1874–1922) — англо-ирландский исследователь Антарктики. Море Уэдделла — окраинное море атлантического сектора у берегов западной Антарктиды.

43

Морская сажень — 6 футов (182 см).

44

«Воронье гнездо» — наблюдательный пост на мачте.

45

Radio Nowhere (англ.) — «Радио Ниоткуда».

46

«Кейстоунские копы» — немой сериал (1912–1917) о неумелых полицейских; режиссер Марк Сенетт.

47

Джон Венн (1834–1923) — английский логик. Диаграмма Венна — схематическое представление отношений между математическими множествами или логическими утверждениями.

48

Фасция Кемпера — поверхностный листок подкожной фасции передней стенки живота. Фасция Скарпа — глубокая пластинка поверхностной фасции живота.

49

Блюграсс — жанр музыки кантри, имеющий смешанные ирландские, шотландские и английские традиционные корни.

50

Карл Стори (1916–1995) — «отец» блюграсс-госпела. «My Lord Keeps a Record» — «Мой Господь ведет запись» (англ.) — один из его хитов.

51

Рабиндранат Тагор (1861–1941) — индийский писатель, поэт, композитор и общественный деятель. Лауреат Нобелевской премии (1913).

52

— Извини, что я так опоздала. У моего велосипеда спустило колесо.

— Заходи ко мне домой, мой отец поможет его починить (нем.).

53

«North by Northwest» (1959), триллер Альфреда Хичкока; в главной роли Кэри Грант.

54

«The French Connection» (1971), режиссер Уильям Фридкин, премия «Оскар».

55

«Serpico» (1973), режиссер Сидни Люмет; в главной роли Аль Пачино.

56

Фрэнк Уайлд (1873–1939) — британский полярный исследователь, участник четырех экспедиций в Антарктиду.

57

Имеется в виду остров Мордвинова, расположенный в архипелаге Южные Шетландские острова.

58

Marathon Man (1976), триллер режиссера Джона Шлезингера, в главной роли Дастин Хоффман. «The Night of the Hunter» (1955), триллер режиссера Чарльза Лоутона. «The Long Weekend» (2006), комедия режиссера Пэта Холдена.

59

Настоящие летние каникулы, и мне очень скучно (нем.).

60

Завтра я возьму тебя покататься на лодке по озеру (нем.).

61

«Double Indemnity» (1944), режиссер Билли Уайлдер. «The Wages of Sin» (1983) — один из эпизодов сериала «Салем». «Paan Singh Tomar» (2010) — индийский боевик, режиссер Тигманшу Дхулиа.

62

«The Princess Bride» (1987) — американский романтический фильм по роману Уильяма Голдмана; режиссер Роб Райнер. «The Bridges of Madison County» (1995), режиссер и исполнитель главной роли — Клинт Иствуд.

63

Можно мне оранжину, пожалуйста? (порт.).

64

Имеется в виду символическая раздача милостыни от имени монарха в виде специально отчеканенных серебряных монет в 1, 2, 3 и 4 пенса, которая раздается в Страстной четверг.

65

Детский хороводный танец.

66

Ким Уайлд (р. 1960) — британская певица, диджей и телеведущая; «The Specials» — британская группа, созданная в 1977 г. в Ковентри.

67

Главный герой сонета английского поэта П. Б. Шелли (1792–1822) «Озимандий».

68

Сара Уотерс (р. 1966) — писатель из Уэльса.

69

Андреа Дворкин (1946–2005) — американская радикальная феминистка и писательница.

70

Карл Саган (1934–1996) — американский астроном и астрофизик, пионер в области экзобиологии.

71

«Дети воды» (1862) — «волшебная сказка для земных детей», назидательная книжка для детей, написанная в поддержку теории Ч. Дарвина английским писателем Ч. Кингсли.

72

Название сказки братьев Гримм, перевод Г. Петникова.

73

Унгурахуи — разновидность пальмы, произрастающая в дождевых лесах Амазонии; имеет съедобные плоды, богатые маслом.

74

«Панч» — еженедельный сатирический журнал проконсервативного направления, издающийся в Лондоне с 1841 г.; назван по имени героя традиционного кукольного представления «Панч и Джуди».

75

Файвз, пятерки — разновидность игры в мяч, в которой принимают участие два или четыре игрока; играют на специальных кортах, закрытых с трех сторон.

76

Жаманшин — река в центральной части Бразилии, приток реки Тапажос.

77

Мантихор — мифическое чудовище с телом льва, хвостом скорпиона и головой человека.

78

Tadarida brasiliensis — бразильский складчатогуб (лат.); разновидность летучих мышей среднего размера.

79

Беги! Беги! Ох, уносите, ноги старые, беги! (др. — гр.). Еврипид. «Геракл». Пер. И. Анненского.

80

Хёллах — самая протяженная пещера Европы, более 200 км.

81

Мертон-колледж — один из старейших колледжей Оксфордского университета, основанный в 1264 г.

82

Крайст-Черч — один из самых крупных аристократических колледжей Оксфордского университета, основан в 1525 г.

83

Айсис — участок Темзы в районе Оксфорда.

84

Порт-Медоу — общинный луг в Оксфорде на берегу Темзы; древняя земля, которая, согласно легенде, никогда не распахивалась.

85

Гарт Брукс (р. 1962) — американский исполнитель кантри— и рок-музыки.

86

Имеется в виду полотно «Охотники на снегу» нидерландского художника и рисовальщика Питера Брейгеля Старшего (1525–1569).

87

Научная библиотека в Оксфорде, названа по имени ее основателя Дж. Рэдклиффа (1650–1714).

88

Имеется в виду трехслойный десерт — бисквит, карамель и шоколад.

Content

Марк Хэддон
Крушение пирса (сборник)

Крушение пирса

Остров

Банни

Колдовство

Револьвер

Дятел и волк

Дыши, дыши…

Сказка о том, кто ходил страху учиться

Плотина

1