Энтони Бивор

Гражданская война в Испании 1936–1939

Antony Beevor

The Battle for Spain

© Фото на обложке Juan Guzmán/United Archive AG/VostockPhoto

© Фото автора на обложке John Fry

© Antony Beevor, 2006

© Кабалкин А., перевод на русский язык, 2017

* * *

Гонсало Понтону, с благодарностью за оказанную помощь

Вступление

«Гражданская война – это вовсе не война: это болезнь, – писал Антуан де Сент-Экзюпери. – В гражданской войне враг сидит внутри человека, и воюют здесь чуть ли не против самих себя». Но испанские события 1936 года еще трагичнее: они влились во всемирную гражданскую войну, начавшуюся с большевистской революции.

Ужас произошедшего в России взорвал самое сердце демократии во всей Центральной Европе. Так произошло потому, что процесс поляризации между «красными» и «белыми» позволял обеим политическим крайностям усиливать свою власть путем создания и манипуляции страшным, если не апокалипсическим, образом своих врагов. И те и другие накачивали друг друга пропагандой в манихейском духе[1]. Позже Сталин и Геббельс принялись с дьявольской изобретательностью эксплуатировать это мощное сочетание страха и ненависти. Их оппоненты объявлялись «предателями», лишались человеческого облика и гражданства. Поэтому неправильно называть Гражданскую войну в Испании «братоубийственной». Новые идеологии разделяла пропасть, превращавшая братьев в безликих чужаков, профсоюзников и лавочников – в классовых врагов. Нормальные, естественные чувства оказались погребены мощной лавиной пропаганды.

Направляясь напряженной весной 1936 года в Мадридский университет, Хулиан Мариас, последователь философа Хосе Ортеги-и-Гассета, навсегда запомнил, с какой ненавистью смотрел водитель трамвая на выходившую из вагона хорошо одетую молодую женщину. «Доигрались! – сказал тогда себе Мариас. – Когда Маркс становится сильнее гормонов, ничего уже не изменить»[2].

Гражданскую войну часто изображали и изображают как столкновение левых и правых, но это упрощение, вводящее в заблуждение. У конфликта были и две других «оси»: государственный централизм против региональной независимости и авторитаризм против свободы личности.

Правые националистические силы были гораздо сплоченнее по той причине, что они, за небольшими исключениями, сочетали три слитые воедино крайности. Они были одновременно правыми, центристами и сторонниками авторитарного правления.

Республика же представляла собой кипящий котел несовместимостей и взаимных подозрений, где центристам и сторонникам авторитарной власти, особенно коммунистам, противостояли поборники самостоятельности регионов и свободолюбцы-либертарианцы.

Нас до сих пор преследуют призраки пропагандистских битв семидесятилетней давности. При этом испанская гражданская война остается одним из немногих конфликтов современной эпохи, история которого лучше описана проигравшими, чем победителями. Это неудивительно, если вспомнить то чувство надвигающейся катастрофы, в котором пребывал весь мир весной 1939 года после разгрома республики. Гнев усилился после 1945 года, когда одновременно с разоблачением преступлений нацистской Германии генерал Франко проявлял неслабеющую, маниакальную мстительность в отношении побежденных республиканцев.

Молодым поколениям трудно представить, чем в действительности была жизнь в ту эпоху тоталитарного конфликта. Идеалы коллективизма, присущие прежде и армии, и политическим молодежным движениям, и профсоюзам, ныне потерпели крах. Кипучий котел страха и ненависти в ту эпоху крайне далеки от атмосферы безопасности, гражданских свобод, торжества прав человека, в которой мы живем сегодня. Взирая из настоящего в прошлое, мы видим не просто другое время, но и совершенно другую страну: за прошедшие десятилетия Испания изменилась до неузнаваемости. Ее прощание с эрой Франко и гражданской войны стало одной из самых поразительных и впечатляющих трансформаций во всей Европе. Поэтому, возможно, не стоит пытаться смотреть на страшный конфликт семидесятилетней давности через призму либеральных ценностей, ставших нормой для нас сегодняшних. Необходимо включить воображение, совершить прыжок в прошлое, чтобы попытаться понять взгляды и настроения тех лет – националистические, католические мифы, страх перед большевизмом у правых, твердую веру левых в то, что революция и насильственное перераспределение богатства способны осчастливить всех на свете.

Борьба за свои убеждения велась с такой страстью, что сегодня нам трудно смотреть на этот процесс объективно и беспристрастно, особенно помня о причинах и истоках конфликта. Каждая сторона с пеной у рта доказывает вину оппонентов в развязывании войны, зачастую игнорируя даже нейтральные факторы – например попытку республики уложить в считаные годы социальные и политические реформы, на что другим странам понадобилось почти столетие.

Доподлинно известные события, происходившие во время войны, в том числе подробно документированные преступления и последовавшие за ними репрессии, ныне не вызывают серьезных споров – за это нам следует поблагодарить многочисленных испанских историков, проведших колоссальную, скрупулезнейшую работу в местных архивах и на кладбищах. Подробности военных действий, включая споры и конфликты республиканских командиров, тоже выплыли на свет благодаря недавнему рассекречиванию в России недоступных ранее документов – благодаря этому мы гораздо лучше представляем советскую политику в Испании. Тем не менее на толкование даже известных фактов неизбежно влияет субъективность исследователя, и особенно это проявляется в спорах о причинно-следственной цепочке, приведшей к войне. С чего начать – с «самоубийственного эгоизма» землевладельцев или с «революционной гимнастики» и риторики, породившей страх перед большевизмом и толкнувших средний класс в «лапы фашизма», о чем заранее предупреждали более умеренные социалистические лидеры? Дать окончательный ответ на этот вопрос, видимо, не сумеет ни один, даже самый маститый историк.

Многие убеждены, что избежать Гражданской войны в Испании было невозможно. Но это противоречит неписаному, но важному историческому правилу: неизбежности не существует. Хотя, разумеется, чрезвычайно трудно представить возможность какого-либо стабильного компромисса после фиаско левого переворота в октябре 1934 года: воинственные левые не могли простить гражданской гвардии и колониальным войскам их зверств, правые же утверждались в решимости не допустить новую попытку переворота.

Не утрачивают важность и другие вопросы, ответить на которые еще труднее, – они побуждают взглянуть на проблему под непривычным для нас углом. Идеалы свободы и демократии обеспечили республиканцам поддержку за рубежом, однако стоит внимательно присмотреться к реальности революционного процесса, к беспомощности испанского парламента, кортесов, наконец, к неуважению обеих сторон к верховенству права.

Пропаганда республиканцев во время гражданской войны всегда подчеркивала, что их правительство законно сформировалось в результате выборов февраля 1936 года. Это верно, но возникает важный вопрос: если бы на тех выборах победила правая коалиция, то приняли бы этот законный результат левые? Есть сильное подозрение, что нет, ведь лидер социалистов Франсиско Ларго Кабальеро открыто угрожал перед выборами, что победа правых будет означать начало гражданской войны.

Националисты с самого начала доказывали, что подняли мятеж с единственной целью – предотвратить коммунистический путч: это было откровенной ложью с целью оправдать задним числом собственные действия. Но едва ли менее лицемерно утверждение левых, будто националисты нанесли вероломный удар по законопослушным демократам – ведь левые часто демонстрировали то же презрение к демократическому процессу и к верховенству закона, что и правые. Рзумеется, обе стороны приводили один и тот же довод в оправдание своих действий: не выступи они первыми, противник захватил бы власть и раздавил их. Но это указывает только на одно: ничто так стремительно не разрушает политическую стабильность, как политика устрашения и агрессивная риторика.

«Слова не убивают», – возражают некоторые. Но этот аргумент звучит тем менее убедительно, чем глубже изучаешь тот бурлящий котел взаимных подозрений и ненависти, подогревавшийся безответственными заявлениями. Собственно, лидер правых Кальво Сотело поплатился жизнью именно за свои намеренно провокационные речи в кортесах[3].

Едва ли не самое важное в изучении тех лет – задаться вопросом: не превращалась ли пропагандистская риторика в самосбывающееся пророчество? Генерал Кейпо де Льяно в одном из своих печально известных радиообращений из Севильи грозил, что в отместку за каждого своего убитого националисты станут казнить по десять республиканцев – в конце концов эти угрозы оказались недалеки от истины.

Нельзя забывать и заявление Ларго Кабальеро, что он жаждет республики без классовой борьбы, для достижения чего должен исчезнуть целый политический класс. Это было очевидным эхом открыто выражавшегося Лениным намерения уничтожить буржуазию. Но не привела бы победа левых в 1937 или 1938 году к арестам и казням, сравнимым по размаху с тем, что происходило при Франко? Дать однозначный ответ на этот вопрос, опираясь лишь на пример Гражданской войны в России, конечно же невозможно – как и отмахнуться от этого вопроса. Любой победитель в любой гражданской войне, убеждают нас некоторые историки, неизбежно станет убивать все больше и больше, ибо таков цикл страха и ненависти.

Все эти сложные и взаимно переплетающиеся темы демонстрируют невозможность с научной точностью отделить причину от следствия.

Именно правда стала первой жертвой в испанской гражданской войне: недаром о ней потом спорили дольше, чем о любом другом современном конфликте, включая даже Вторую мировую войну. Очевидно, что историк не может проявлять полное беспристрастие, но вряд ли ему следует идти дальше разъяснения позиции обеих сторон, анализа утверждений его предшественников и расширения границ известного.

Нравственный приговор он должен, насколько это в человеческих силах, оставить за самим читателем.

Энтони Бивор, 2006 г.

Часть первая. Старая Испания и Вторая республика

Глава 1. Их католические величества

На немощеной дороге то ли в Андалусии, то ли в Эстремадуре сломался один из первых в Испании автомобилей. Молодой человек на фотографии вцепился в руль. Он некрасив: носат, ушаст, расчесанные на прямой пробор напомаженные волосы, усики.

Водитель – это король Альфонсо XIII.

C обеих сторон в крылья автомобиля упираются мужчины. У них сильно загоревшие лица, одеты они небрежно – ни воротничков, ни галстуков. Они стараются изо всех сил. На заднем плане – трое-четверо наблюдателей в костюмах и шляпах. Рядом придержал свою лошадь всадник – вероятно, местный землевладелец. Справа коляска, запряженная двумя лошадьми, с кучером в ливрее – в резерве на случай, если машина не заведется.

Судя по подписи к снимку, величайшее желание короля – поддерживать «непосредственный контакт со своим народом». Редко какой эпизод столь явно демонстрирует социально-экономические контрасты в Испании начала XX века. Но самое поразительное на этом снимке – крестьяне и король определенно выглядят друг для друга чужаками в своей собственной стране…

Испания с ее строгими традициями верховенства Мадрида становилась в то время все более неспокойным местом, как в провинции, так и больших городах. Поэтому даже самые осторожные историки не могли потом сказать, что гражданская война в Испании началась в июле 1936 года просто как мятеж генералов-«националистов» против республиканского правительства. Это событие стало апогеем давнего противостояния сил, преобладавших в испанской истории. Один из главных конфликтов, несомненно, лежал в сфере классовой борьбы, но не менее важны были и два других противоречия: между авторитарным правлением и инстинктом свободолюбия и между центральной властью и надеждами регионалистов.

Все три конфликта берут начало в испанской Реконкисте, борьбе за освобождение от мавров, заложившей основы как Испанского государства, так и мировоззрения завоевателей-кастильцев. Первыми бороться с арабами-маврами начали военные вожди вестготов в VIII веке, а завершилась Реконкиста триумфальным вступлением в Гранаду Изабеллы Кастильской и ее супруга Фердинанда Арагонского. Для испанского традиционалиста это событие стало кульминацией долгого крестового похода и началом цивилизационного преображения страны. Идеями этого движения был пронизан альянс 1936 года, не перестававший прославлять католических монархов Фердинанда и Изабеллу и называвший свою собственную борьбу «Второй Реконкистой», в которой роль современных варваров была присвоена либералам, «красным» и сепаратистам.

Опираясь на феодальную армию, прототип государственной власти, монархия и военная аристократия овладевали страной в борьбе с арабами. Для продолжения Реконкисты аристократия нуждалась не только в провианте, но и в деньгах. Основным источником денег могла стать шерсть овец-мериносов. Под пастбища захватывались общественные земли, что вело к катастрофическим последствиям для земледелия, к эрозии почв и к гибели былой «житницы Римской империи». Для овцеводства требовалось немного людей, и единственной альтернативой голоду была армия, а позже – империя. В Средние века население Испании составляло примерно 14 миллионов человек, а к концу XVIII века оно сократилось до 7 с небольшим миллионов.

Развитие кастильского авторитаризма шло от военного феодализма к политическому контролю над Церковью. Все семь неспокойных веков Реконкисты роль Церкви в основном сводилась к пропаганде военных действий и непосредственному участию в них. Позже, в правление Изабеллы, на смену фигуре архиепископа-воина пришел кардинал-политик. Однако в процессе быстрого роста испанской империи связь между Церковью и армией не прерывалась, и образ распятия, слившийся воедино с крестовиной меча, отбросил тень на половину мира. Армия завоевывала, а Церковь – интегрировала новые территории в Кастильское государство.

Власть, угнетавшая население, была непреодолимой силой, подкрепленной угрозами ада и его земного преддверия – инквизиции. Одного доноса, даже нашептывания завистливого недруга-анонима бывало достаточно, чтобы за дело взялась Святая канцелярия; вырванные перед аутодафе публичные признания были кошмарным прообразом будущих судилищ в тоталитарных государствах. Кроме того, Церковь держала под контролем все, относившееся к знанию и просвещению, властвовала над мыслями всего населения, предавая огню книги в пылу искоренения религиозной и политической ереси. Та же самая Церковь превозносила такие кастильские доблести, как равнодушие к тяготам и хладнокровие пред лицом смерти. «Лучше быть голодающим кабальеро, чем жирным торгашом» – такова была ее идеология.

В особенности усердствовал в продвижении этой испанской версии католического пуританизма кардинал Хименес де Сиснерос, монах-аскет, ставший благодаря Изабелле могущественнейшим государственным деятелем своего века. В сущности, это была внутренняя реформация. Власть папы римского отвергалась из-за ее алчности, Испания же таким образом брала на себя роль спасительницы Европы от ереси, а католицизма – от его собственной слабости. В результате духовенство практиковало то, что проповедовало, – за исключением всепрощения и братской любви – и порой выносило решения об отчуждении собственности, иногда не менее подрывные, чем первоначальное учение. Тем не менее Церковь выстроила духовный фундамент социальной структуры Кастилии, будучи самой авторитарной силой ее укрепления.

Третий конфликтный узел – централизм против регионализма – тоже завязался в XV–XVI веках. Первое крупное выступление против объединенных королевств имело явный оттенок регионализма. Восстание комунерос, кастильских самоуправляемых городов, против внука Изабеллы императора Карла V в 1520 году было вызвано не только превращением страны в главный источник дохода для всей империи и высокомерием фламандских вельмож, но и презрением власти к местным правам и обычаям. Через монаршие браки большая часть страны была включена в состав Кастильского королевства; в качестве веревки, стягивавшей империю в единый сноп, испанские Габсбурги использовали Церковь.

Три ствола мощного древа кастильского государства – феодализм, авторитаризм и централизм – были тесно переплетены между собой. Особенно явственно это проявлялось в региональном вопросе. Кастилия принесла в Испанию централизованную власть, построила империю, однако ее правители упорно отказывались признавать, что феодальные экономические отношения устаревают. Войны в Северной Европе, борьба с французами в Италии и гибель Великой армады свидетельствовали о том, что императорская власть, выросшая менее чем за два поколения, почти сразу начала приходить в упадок. Кастилия демонстрировала несгибаемую гордость обедневшего аристократа, который упорно кичится своим былым величием, не замечая мерзость запустения в своем обветшалом замке. Близорукость, позволявшая заметить лишь желаемое, превратила Кастилию в наглухо закрытый дом, заполненный затхлостью. Кастильцы отказывались понимать, что накопленные церковью богатства из Америки лежат мертвым грузом, а огромное количество бесполезного золота только подрывает экономику страны.

Вошедшая в состав Арагонского королевства в Средние века Каталония сильно отличалась от остального полуострова – и неудивительно, что впоследствии между Мадридом и Барселоной возникли трения. Раньше каталонцы пользовались в Средиземноморье значительным влиянием, власть их распространялась на Балеарские острова, Корсику, Сардинию, Сицилию и герцогство Афинское. Но вследствие того, что экспедицию Колумба финансировала Изабелла Кастильская, а не Фердинанд Арагонский, они так и не получили никаких преференций после открытия Америки.

В 1640 году Каталония и Португалия восстали против Филиппа IV Испанского и его первого министра, графа-герцога де Оливареса. В результате этого Португалия добилась независимости, а Каталония признала своим королем Людовика XIII Французского. Однако в 1652 году Филипп IV снова захватил Барселону.

После смерти последнего испанского Габсбурга в 1700 году, во время Войны за испанское наследство, Каталония встала на сторону Англии в борьбе с внуком Людовика XIV, Филиппом Анжуйским. Но англичане, заключив Утрехтский мирный договор, предали каталонцев: Филипп V Бурбон положил конец правам Каталонии, потерявшей в 1714 году часть своей территории. Напоминанием каталонцам о владычестве Мадрида стала вознесшаяся над городом крепость Монтжуик – ее строительство стало для Филиппа началом воплощения в жизнь централистских идей его деда, «короля-солнца». Объединяющая сила Церкви ослабла, и монархия, стремившаяся держать в узде не только кастильцев, нуждалась в новой центростремительной силе. Баскский философ XX века Мигель де Унамуно, не связанный с сепаратистами, писал, что «целью было единство, и более ничего; единство, душащее малейшее своеобразие и отличие… Такова догма непогрешимости владыки». Но беспощадность не решала проблему, а только множила причины для будущих смут.

Отсталость испанской торговли в XVII–XVIII веках объяснялась главным образом политикой католической церкви, цеплявшейся за средневековые понятия о ростовщичестве. Кодекс идальго (испанского дворянина) заставлял его презирать деньги вообще, и в особенности – любую деятельность, приносящую прибыль. Перепись 1788 года показала, что около 50 процентов взрослого мужского населения вообще не участвуют в какой-либо производственной деятельности. Армия, Церковь и, главное, многочисленная знать висели на шее большинства населения тяжким грузом. Видимо, именно эта статистика и породила крылатую фразу: «Одна половина Испании ест, но не работает, а другая – работает, но не ест».

Реакцией на отставание Испании в торговле и на негибкость действующего порядка стала «революция среднего класса», опередившая всю остальную Европу. В середине XVIII века, при Карле III, под влиянием Просвещения ненадолго были облегчены сковывающие общество кандалы: реформы резко ограничили влияние Церкви на армию, многие офицеры вступили в масонские общества. Это антиклерикальное и одновременно политическое движение было тесно связано с развитием либерализма в крохотной прослойке испанских профессионалов – «среднем классе» той эпохи. В начале XIX века в результате войны за независимость против армий Наполеона либерализм уже превратился в весьма влиятельную силу. Народные волнения сбросили с трона трусливого Карла IV, смотревшего сквозь пальцы на казнокрадство и скандальные выходки своего фаворита Мануэля Годоя, впустившего в страну французскую армию. Наполеон отказался признать наследника Карла, Фердинанда VII, после чего немалая часть испанской аристократии перешла на сторону оккупантов.

Казни, устроенные в Мадриде Мюратом, привели к стихийному народному выступлению 2 мая 1808 года, когда восставшие бесстрашно набросились с кинжалами на мамлюкскую кавалерию французского императора. «Язва Наполеона», как прозвали это восстание, стала первой полномасштабной партизанской войной Нового времени; при обороне Сарагосы пало 60 тысяч испанцев[4]. С каждым днем в народе крепла воля к сопротивлению, немалую роль в этом играли либеральные армейские офицеры, особенно в местных хунтах[5] обороны.

Традиционная структура управления «Старой Испании» потерпела первое официальное поражение в 1812 году, когда Центральная хунта обороны провозгласила Кадисскую конституцию, опиравшуюся на либеральные принципы среднего класса. Эта возможность избавиться от давящих ограничений монархии и Церкви побудила многие города и провинции объявить себя самоуправляющимися кантонами Испанской федерации. Но ветер перемен быстро стих: Фердинанду VII позволили вернуться к власти с условием принятия Конституции. Впоследствии он нарушил свое слово и обратился за помощью к Священному союзу, в рамках которого французский король Людовик XVIII отправил в 1823 году армию «Ста тысяч сыновей Людовика Святого», чтобы раздавить испанское свободолюбие. Фердинанд распустил либеральную армию и возродил инквизицию, чтобы покончить со «зловредной манией мыслить».

В XIX веке Испания продолжала страдать от конфликта между либерализмом и традиционализмом. Наследницей Фердинанда, умершего в 1833 году, стала малолетняя Изабелла II. Либеральная армия поддержала ее восхождение на престол (а впоследствии – превратилась в крупнейшего «поставщика» королевских фаворитов).

Предводителем традиционалистов стал брат Фердинанда Дон Карлос, тоже претендовавший на трон (его сторонники вошли в историю как «карлисты»). Главной силой карлистов были мелкие земельные собственники Пиренеев, особенно Наварры; его последователи прославились своим фанатизмом и свирепым неприятием всего современного. В Первой карлистской войне (1833–1839) на стороне либералов дрался британский 10-тысячный Вспомогательный легион под командованием офицеров регулярной армии. Спустя сто лет новая гражданская война тоже привлечет иностранных добровольцев, но к тому времени у британских правящих кругов полностью иссякнет охота к подобному альтруизму. Восхищение байроновской романтикой восстаний сошло на нет после 1918 года, с волной социалистических революций и с признанием ужасов войны.

Вольнодумствующий либерализм, пропитывавший испанский офицерский корпус, в котором неуклонно росла доля среднего класса, пошел на убыль. Либералы получили доход от продаж церковных земель и превратились в реакционную крупную буржуазию. Правительства в Мадриде были коррумпированы, и генералы явно находили удовольствие, свергая их одно за другим. Это был век военных переворотов, получивших название «пронунсиаменто»[6], потому что генералы, выведя на улицу войска, произносили длинные речи, в которых провозглашали себя диктаторами – спасителями страны. С 1814 по 1874 год было 37 попыток переворота, из них 12 удались[7].

Крен страны становился все опаснее, она все больше беднела, а королева Изабелла тем временем перебирала и дегустировала своих гвардейцев. В 1868 году, когда она назначила своим любовником человека, не одобренного армией, ее наконец-то свергли. Преемником Изабеллы через два года выбрали Амадео Савойского, но его искренности и доброй воли не хватило для поддержки населения, измученного монархией. За его отречением в 1873 году последовало голосование в кортесах, учредившее республику.

Первая республика просуществовала считаные месяцы: ее федералистская программа включала такую популярную меру, как отмена воинского призыва, но уже через несколько недель после первых выборов одиночные бунты карлистов переросли в полномасштабную гражданскую войну, и правительству пришлось отказаться от этого важного обещания. Самыми боеспособными войсками карлистского претендента на трон стали выносливые католики-баски, первоначально вдохновлявшиеся сепаратистской идеей сбросить иго Мадрида. Испанские монархи были лишь номинальными правителями баскских провинций, составлявших senorio и никогда, в отличие остального полуострова, не подчинявшихся центральной власти.

Генералы видели главную роль армии в укреплении единства Испании, особенно после утраты американских владений. Как кастильских централистов, их страшила перспектива отделения Страны Басков и Каталонии на пиренейской границе. Кроме того, они были непримиримыми противниками федерализма, поэтому после провозглашения в других частях страны самоуправляемых кантонов они без колебаний подавляли выступления против Мадрида, как и волнения карлистов и басков. В итоге республике быстро пришел конец.

Консервативный политик Кановас дель Кастильо[8] планировал реставрацию Бурбонов после свержения Изабеллы. Кроме того, он хотел создать устойчивое правительство и вернуть армию в казармы. Обе эти цели были достигнуты с провозглашением королем Альфонсо XII в конце 1874 года. Альфонсо был сыном Изабеллы (соответственно, вероятнее всего, в его жилах текла кровь кадровых военных), но на тот момент он числился всего лишь курсантом британской военной академии Сэндхерст.

По конституции Кановаса, продержавшейся почти полвека, Церкви и землевладельцам возвращалось утраченное влияние: не собираясь с ним вновь расставаться, они беззастенчиво манипулировали выборами. Крестьянам и арендаторам приходилось либо голосовать по указке землевладельцев, либо лишаться своих наделов.

Предвыборные кампании проходили под полным контролем вооруженных банд, известных как «отряды с дубинками», – их снаряжали влиятельные местные политики (caciques). Если же и это не помогало, то заполненные избирательные бюллетени уничтожались или подменялись. Политическая и экономическая коррупция растекалась из Мадрида по всей стране такой мощной волной, которой не знали предыдущие столетия. Суды были низведены до состояния деревенских трибуналов, где ни один бедняк не мог рассчитывать на разбор его дела, не говоря о том, чтобы добиться справедливости.

Несмотря на острое соперничество либералов и консерваторов в провинциях, в столице их лидеры достигли «джентльменского соглашения». Когда возникала необходимость в непопулярном решении, консерваторы подавали в отставку, и им на смену приходили либералы, почти неотличимые от своих оппонентов. Две партии смахивали теперь на двух деревянных болванчиков, а любой умник, пусть даже аристократ, обличавший коррупцию, считался предателем и подвергался травле. Той же самой троице – армия, монархия, Церковь, – что создала империю, суждено было теперь находиться у власти при ее крушении. В 1898 году армия потерпела позорное поражение в Испано-американской войне, страна потеряла Кубу, Филиппины и Пуэрто-Рико. Офицеры распродали почти весь предназначавшийся для солдат провиант и обмундирование.

Но даже завершившееся грандиозным провалом на Кубе в 1898 году жалкое повторение Реконкисты не заставило правителей Испании отказаться от близорукого самодовольства. Они были не в состоянии согласиться с тем, что одержимость империей разоряет страну: этим они покусились бы на такие краеугольные камни, как аристократия, Церковь и армия. Это нежелание смотреть в глаза правде сталкивало их с быстро растущими новыми политическими силами, которым, в отличие от либерализма начала XIX века, не было места в правящей структуре. Несовместимость «Вечной Испании» с этими новыми политическими движениями привела к столкновению, позднее разорвавшему страну.

…Альфонсо XIII, владелец сломавшегося автомобиля, стал королем в 1902 году в возрасте 16 лет. В начале XX века бедность была столь велика, что только за первое десятилетие больше полумиллиона испанцев (при населении страны в 18,5 млн эмигрировало в Новый Свет. Средняя продолжительность жизни составляла 35 лет – столько же, сколько в эпоху Фердинанда и Изабеллы. Уровень неграмотности, значительно колебавшийся в различных областях страны, в среднем равнялся 64 процентам. Три четверти трудоспособного населения Испании все еще работали на земле.

Но проблема не сводилась к правам собственности и к трениям между землевладельцами и безземельным крестьянством. Качество жизни и труда среди пяти миллионов фермеров и крестьян резко различалось в зависимости от региона. В Андалусии, Эстремадуре, Ла-Манче сельское хозяйство оставалось примитивным, трудоемким и неэффективным. В других областях – Галисии, Леоне, Старой Кастилии, Каталонии и на Севере – мелкие собственники трудились на своей земле, проявляя суровую приверженность независимости, а богатые приморские равнины Леванта и вовсе являли собой лучший, возможно, пример интенсивного хозяйствования во всей Европе[9].

На промышленность и горнодобывающую отрасль приходилось только 18 процентов рабочих мест, несколько меньше, чем на бытовое обслуживание и другие сферы услуг[10].

Главными статьями испанского экспорта были продукция сельского хозяйства, особенно из плодородных прибрежных окрестностей Валенсии, и в значительно меньшей мере – полезные ископаемые. Но после окончательного распада империи деньги потекли на родину, что, наряду с другими вложениями капитала из Европы (прежде всего из Франции), вызвало банковский бум, во время которого было создано большинство действующих по сию пору крупнейших испанских банков[11]. Правительство субсидировало развитие промышленности, следствием чего стало появление крупных состояний, особенно в Каталонии.

В Первую мировую войну страна сохраняла нейтралитет. Экспорт сельхозпродукции, производство сырья и рост промышленного производства в военное время, породившие тысячи новых предприятий, создали видимость экономического чуда. Новое процветание вылилось в рост рождаемости, последствия чего дали о себе знать спустя двадцать лет, в середине 30-х годов. Платежный баланс Испании был настолько благоприятным, что золотой запас страны рос как на дрожжах[12]. Но война закончилась, а вместе с ней пришел конец и экономическому чуду. Правительства мирного времени вернулись к политике протекционизма, а одновременно с ростом ожиданий нарастали безработица и разочарованность.

Глава 2. Король уходит

Первая попытка организовать в Испании подобие профсоюза относится к 1830-м годам. В середине XIX века в стране существовало небольшое количество мелких объединений, не занимавшихся политикой. Потом стали укореняться занесенные из-за Пиренеев новые политические идеи. Первой ласточкой стала анархическая, или «либертарная», форма социализма, фундаментальные разногласия адептов которой с марксистами имели для Испании огромные последствия. К приезду в Испанию Джузеппе Фанелли[13] в 1868 году в стране уже появились первые переводы Прудона, сделанные Пи-и-Маргалем[14], президентом Первой республики. Фанелли был поклонником Бакунина, крупнейшего оппонента Маркса в Первом интернационале. Он появился в Мадриде, совершенно не владея испанским языком, без денег – зато его идеи принимались на ура. За четыре года в Испании (в особенности в Андалусии) появилось почти 40 тысяч бакунинцев.

Ранний анархизм стал мощнейшей силой в испанском рабочем классе по нескольким причинам. Предложенная им структура свободно образующихся коммун-кооперативов отвечала глубоко укорененным традициям взаимопомощи, а организационный федерализм был близок антицентралистским чувствам испанцев. Кроме того, он являлся сильной моральной альтернативой продажной политической системе и лицемерной Церкви.

Многие указывают на наивный оптимизм, с которым принимали анархизм безземельные крестьяне Андалусии. Сохранилось множество свидетельств того, что это учение распространяли аскеты, почти святые люди, и новообращенные отказывались от табака, спиртного и супружеской неверности (отвергая при этом официальный брак), – в результате этого анархизм часто воспринимался как «светская религия». Ранний анархизм набирал популярность столь стремительно, что многие новообращенные увидели в свободе и во взаимопомощи единственную основу для естественно организованного общества – и сочли, что не заметить этого может только слепой. По их мнению, восстание непременно должно было открыть людям глаза, высвободить огромный потенциал доброй воли и то, что Бакунин называл «стихийным творчеством масс».

Уныние от неспособности «отпереть механизм истории», как назвал это русский писатель Виктор Серж[15], приводило в 1890-е годы к актам индивидуального политического террора. «Тигры-одиночки», как называли их собратья-анархисты, либо действовали в надежде побудить других последовать их примеру, либо мстили за жестокость тайной полиции Brigada Social, не разбиравшей правых и виноватых. Самый известный пример – смерть в 1892 году нескольких анархистов, замученных в замке Монтжуик в Барселоне. Это вызвало волну возмущения в мире и убийство «отца» Реставрации Кановаса дель Кастильо. Возник порочный круг репрессий и мести.

В последней четверти XIX века медленно развивалось марксистское крыло социалистов, прозванное оппонентами «los autoritarios». После падения Парижской коммуны, в конце 1871 года, в страну приехал зять Карла Маркса Поль Лафарг: уже на следующий год в Мадриде были заложены основы испанского марксизма.

Относительный неуспех марксистов был отчасти вызван их ставкой на централизованное государство. Социалисты под руководством Пабло Иглесиаса, наборщика, превратившегося в ведущего испанского марксиста, действовали осторожно, сосредоточившись на создании организации. В 1879 году они основали Испанскую социалистическую рабочую партию (ИСРП), в 1888 году – собственный Всеобщий союз трудящихся (ВСТ). Иглесиас продолжал настаивать на умеренности и эволюционном характере классовой борьбы (ИСРП официально отказалась признавать монархию только в 1914 году). Своих соперников-анархистов социалисты обвиняли в «безответственности», сами же все чаще навлекали на себя обвинения в бюрократизме и даже получили прозвище «испанские пруссаки».

Другая причина медленного развития социалистического движения в преимущественно крестьянском обществе вытекала из презрения Маркса к крестьянству и к тому, что он называл «идиотизмом деревенской жизни». По его убеждению, капитализм суждено было свергнуть созданному самим капитализмом промышленному пролетариату. Однако в Испании большая часть промышленности была сосредоточена в Каталонии, ставшей оплотом анархизма – в результате «кастильским» социалистам приходилось искать поддержки у промышленных рабочих Бильбао. Основной сферой их влияния становился центр Испании и северное побережье, тогда как сторонников анархизма было больше всего на Средиземноморском побережье, особенно в Каталонии и в Андалусии.

Между 1890-ми и началом 1920-х годов в Испании было много тревожных лет, особенно во время русской и германской революций в конце Первой мировой войны. Наибольшей напряженностью отличалась обстановка в крупных земельных владениях – латифундиях – Андалусии и Эстремадуры, в шахтерских долинах Астурии и Бискайи, в промышленной Каталонии. В Барселоне конца XIX века у фабрикантов-нуворишей принято было хвастаться своим богатством посредством архитектурных излишеств и светского блеска.

Порой цикл насилия – заводской бунт и его подавление – принимал хаотический характер. Тайная полиция, Brigada Social, преувеличивая свою роль хранительницы общественного порядка, часто нанимала бандитов для устранения анархистов-pistoleros и лидеров забастовщиков. Однако первый всплеск городских бунтов, «трагическая неделя» в конце июля 1909 года в Барселоне, была вызвана не трениями на заводах. Это был побочный продукт колониальной войны в Марокко: там бунтари одного из племен Рифских гор[16] расстреляли колонну солдат, направленную для усмирения недовольства работников горной концессии, приобретенной графом Романьонесом, советником Альфонсо XIII. Правительство объявило дополнительный призыв; бедняки не могли откупиться от воинской службы, хуже всего пришлось женатым рабочим[17]. За годы, прошедшие после неудачи на Кубе, в стране окрепли антимилитаристские настроения, отсюда внезапная и дружная стихийная реакция в Барселоне на марокканский кризис.

«Молодые варвары», поддерживавшие лидера радикальной партии Алехандро Лерруса, вышли из-под контроля, их примеру последовали другие. Волнения начались с поджогов церквей, буйство сопровождалось кощунственными выходками, вроде знаменитого инцидента с рабочим, танцевавшим с выкопанным из могилы трупом монахини. Эта волна символического насилия стала реакцией народа, болезненно уязвленного суевериями. Учение испанской католической церкви было неразрывно связано с темными годами Средневековья, духовный авторитаризм наряду с политическими амбициями церковных властей поставили Церковь на одну доску с гражданской гвардией – и превратили ее в самую крупную мишень для стрел народного негодования.

Беспорядки стоили жизни полудюжине людей, но, когда за наведение порядка взялась армия, дело закончилось бойней. Были схвачены сотни людей, в том числе Франсиско Феррер, основатель либертарной «Свободной школы». Было очевидно, что Феррер не мог иметь отношение к бунту – и тем не менее католическая иерархия оказала давление на власти, заставив их предать своего главного конкурента на образовательной ниве суду. На основании заведомо сфабрикованных улик Ферреру вынесли смертный приговор: его казнь вызвала волну протестов не только в Испании, но и за границей.

После волнений в Барселоне в 1909 году большая часть оппозиции избрала новую стратегию. Это произошло под влиянием французского профсоюзного движения, конечной целью которого была всеобщая стачка и следом за ней – перестройка общества на основе мелкой промышленности и сельского хозяйства. Возникла анархо-синдикалистская Национальная конфедерация труда (НКТ) с отраслевой, а не профессиональной внутренней структурой. Таким образом, испанское движение за свободу изначально состояло из чистых анархистов и анархо-синдикалистов.

Во время Первой мировой войны, приносившей огромные прибыли хозяевам предприятий, рабочие страдали от галопирующей инфляции: с 1913 по 1918 год цены выросли вдвое, тогда как рост заработной платы не превысил 25 процентов[18].

В результате резко выросла численность профсоюзов. К примеру, ряды ВСТ выросли до 160 тысяч человек, в анархо-синдикалистской НКТ к концу 1919 года состояло 700 тысяч человек. Социалистическая партия, ИСРП, быстро выросла до 42 тысяч активистов. Ее руководителям – Франсиско Ларго Кабальеро, Индалесио Прието[19], Фернандо де Лос Риосу и Хулиану Бестерио – предстояло сыграть важную роль в недалеком будущем. Весьма умеренная католическая Национальная аграрная конфедерация (CONCA) росла главным образом в сельской глубинке Кастилии и Леона. В промышленных центрах она могла надеяться только на набожную Страну басков[20].

Серьезной преградой постепенным реформам в Испании было упорство военного истеблишмента. 160-тысячным испанским войском командовали 12 тысяч офицеров и 213 генералов[21]. Эта раздутая и некомпетентная армия висела на государстве тяжким грузом. Ее роль всегда оставалась противоречивой. Реакционная по сути, она порой видела себя союзницей народа в борьбе с продажными политиканами и силой, способствующей национальному возрождению. Низведенная после утраты империи до состояния прозябающих провинциальных гарнизонов, она активно действовала только в протекторате Марокко – гораздо меньшей, чем у Франции, области этой страны, выделенной Испании на конференции в Альхесирасе в 1906 году. Экономический интерес представляли там только залежи фосфатов; местное население, кабилы, мечтали избавиться от европейского правления. Испанским офицерам, задумывавшимся о карьере, служба в Марокко сулила продвижение по службе вдали от казарменной скуки на родине. Героический дух с налетом мистики – africanista – превращал их в испанскую военную элиту; они обретали цель и позволяли себе поглядывать на штатских свысока.

В 1917 году в Испании разразился военно-политический кризис. Возникшие в войсках группы, известные как «хунты обороны», начали с требований улучшения условий службы. Когда же правительство попыталось распустить хунты, их предводители обнародовали манифест, обличавший плачевное состояние армии. Испугавшись нового «пронунсиаменто», консервативный кабинет Эдуардо Дато[22] уступил некоторым их требованиям. Но это натолкнуло некоторых политиков, прежде всего Франсеска Камбо, лидера Каталонской лиги, на мысль использовать возникшую возможность для продвижения конституционных реформ: в этом они видели шанс модернизировать страну и установить реальную демократию. Камбо собрал 19 июля в Барселоне ассамблею политиков, считая это первым шагом к созыву учредительных кортесов – настоящего парламентского представительства.

Одновременно социалистические ИСРП и ВСТ, питавшие схожие иллюзии, увидели в хунтах шанс на перемены. Они призвали к всеобщей забастовке в поддержку своих требований созыва учредительных кортесов. Дато распустил парламент и отменил конституционные гарантии. 13 августа началась стачка в Мадриде, Барселоне, Бильбао, Сарагосе, Овьедо, в шахтерских районах Астурии и Андалусии. Но хунты обороны не только отказались поддержать революцию: их члены приняли участие в подавлении забастовок. 72 человека погибли, 156 человек были ранены, 2 тысячи арестованы. В Астурии, где забастовка затянулась на месяц, генерал Рикардо Бургете и молодой майор Африканского корпуса Франсиско Франко возглавили репрессии, не гнушаясь пыток. Все это было тренировкой гораздо более серьезного выступления в 1934 году, в подавлении которого генералу Франко предстояло сыграть ведущую роль. Суд в Картахене приговорил руководство социалистов к пожизненным срокам, Камбо не пострадал.

Одним подавлением нельзя было избавиться от нараставших в конце Первой мировой войны социальных проблем. Население росло благодаря главным образом снижению детской смертности, города переполнялись из-за внутренней миграции из нищающей деревни, мужчины и женщины искали работу в условиях роста безработицы. Церковь уже не могла удерживать под своим контролем население, однако политики у власти отказывались признавать необходимость перемен. Они не знали или не желали знать, как перейти от «олигархического либерализма к всеобщей демократии»[23]. Их взгляды сравнительно мало поменялись с тех пор, как столетие назад Фердинанд VII назвал Испанию бутылкой с шампанским, а себя пробкой, мешающей бурному выплеску содержимого.

С концом Первой мировой войны и прекращением экспортного бума рабочие стали воинственнее. Известия из России внушали левым надежду: шли разговоры о том, что революции вот-вот подожгут Европу с двух концов. 1918–1920 годы, когда в Андалусии не прекращались восстания, а в Барселоне шла упорная борьба, получили название «трех лет большевизма». Самая сильная волна беспорядков началась с забастовки рабочих компании «Ла Канадьенсе» по призыву анархо-синдикалистов из НКТ[24]. Каталонские фабриканты ответили увольнениями и завозом штрейкбрехеров из депрессивных районов. В ответ на насильственные действия профсоюзов, особенно НКТ, они нанимали убийц-pistoleros, отстреливавших профсоюзных вожаков. Для восстановления порядка Альфонсо XIII назначил гражданским губернатором генерала Севериано Мартинеса Анидо. По приказу начальника полиции генерала Арлеги наемники из pistoleros менее чем за двое суток застрелили свыше 20 профсоюзных вожаков. Анархисты не забыли эти злодеяния: в 1921 году они отомстили, убив Эдуардо Дато[25].

Радикализация НКТ сталкивалась с умеренностью социалистического ВСТ. Анархо-синдикалисты считали социалистов реформистами, а то и изменниками делу рабочего класса. В 1921 году образовалась Испанская коммунистическая партия. в ее состав вошли воинственные социалисты и анархисты, ответившие на призыв Андреу Нина[26] и Хоакина Маурина. Эта третья сила, первоначально малочисленная, тоже видела себя лидером класса промышленных рабочих.

В деревнях поденщики из Андалусии не прекращали собственную долгую жакерию – обреченные на провал бунты. Не было конца забастовкам сельских батраков. Для их подавления привлекалась Гражданская гвардия, прибегавшая к стрельбе и к арестам. Протесты распространились с Кордовы на Хаен, Севилью и Кадис, требования включали улучшение условий и признание сельскохозяйственных профсоюзов. Но, вдохновленные новостями с другого края Европы, недовольные стали выступать также с такими лозунгами, как «¡Vivan los soviets!»[27]; эти призывы появлялись на беленых стенах, подкрепляя страх землевладельцев, что попустительство грозит обречь их на повторение незавидной участи русских помещиков[28]. Даже политики в Мадриде признавали срочную необходимость той или иной программы земельной реформы – но правительства менялись слишком часто, чтобы хотя бы приступить к рассмотрению этой проблемы[29].

Несмотря на то что мадридским политикам большую часть времени удавалось поддерживать статус-кво, в июле 1921 года разразился гораздо более глубокий кризис, вызванный позорным поражением испанской армии в Марокко. 20 июля 1921 года дивизия под командованием генерала Сильвестре попала в Анвале в засаду, устроенную предводителем местных племен Абд аль-Кримом. Говорили, что король Альфонсо, считая делом чести отметить праздник покровителя испанской армии святого Иакова громкой победой, оказал давление на военного министра, а тот – на генерала Сильвестре.

Операция в Анвале стала классическим примером военной некомпетентности: 10 тысяч солдат сложили головы, 4 тысячи попали в плен, Сильвестре покончил с собой. Через неделю были утрачены новые важные позиции, погибло еще 7 тысяч человек, противник взял в плен и заковал в кандалы всех офицеров. Возмущение по всей Испании было так велико, что правительству пришлось создать комиссию по расследованию: в ее выводах обвинение было брошено и самому королю. Но незадолго до его обнародования, 13 сентября, новый генерал-губернатор Каталонии Мигель Примо де Ривера выступил с «пронунсиаменто», где назначал себя диктатором (хотя номинально главой государства оставался Альфонсо). Другие военачальники оказали ему осторожную поддержку, чтобы не допустить публичного осуждения армии и короля.

Генерал Примо де Ривера незамедлительно объявил во всей стране военное положение, чтобы ликвидировать в зародыше любые выступления и протесты. При этом он не был типичным диктатором межвоенного периода, являя собой скорее андалусскую версию сурового воинственного сквайра эпохи английского Регентства. В бытность молодым офицером он возненавидел армейскую коррупцию вроде торговли солдатским провиантом и обмундированием. Однако ему было присуще фатальное заблуждение любого кадрового военного: дела непременно наладятся, стоит всем объединиться в одну партию по примеру самой армии. В итоге Примо де Ривера создал собственную организацию, Патриотический союз, который, правда, не получил массовой поддержки. Генерал отличался авторитарным подходом к правосудию, сочетая попытки изображать царя Соломона со склонностью к казарменным шуткам. Однако стоит отдать ему должное: при его диктатуре полиция сравнительно редко прибегала к жестоким мерам.

Первоначально власть Примо получила одобрение промышленников и либерального среднего класса, уставших от хаоса и кровопролития последних лет. Они надеялись, что диктатор (пусть и аристократ по происхождению) сумеет провести реформы в деревне, немыслимые для помещичьих правительств. Но Примо, патриархально сочувствовавший крестьянам, понимал, что любая попытка приступить к решению аграрной проблемы потребует мер, слишком радикальных для него самого и уж совсем невозможных для его покровителей.

Тем не менее он попытался положить конец острому трудовому конфликту в Каталонии, попытавшись заручиться поддержкой рабочих организаций и поставить под контроль заводчиков. Очевидным выбором стали для него социалисты-центристы: он пригласил в правительство, на должность государственного советника, секретаря ВСТ Франсиско Ларго Кабальеро и поручил ему создание арбитражных комиссий в промышленности. Другой крупный лидер социалистов Индалесио Прието был категорически против сотрудничества с администрацией Примо. Анархисты, чьи организации и пресса оказались под запретом, обвинили Ларго Кабальеро в бесстыдном оппортунизме.

Промышленники Каталонии, сначала приветствовавшие приход Примо к власти, выступили против его контроля над диалогом с профсоюзными вожаками. Примо, бывший яростным противником регионального национализма, повел наступление на каталанский язык и культуру. Как все люди патриархальных взглядов, он не сомневался в собственных благих намерениях, он любил широкие жесты, не отличаясь богатством реальных дел, и был слишком непредсказуем. Крупнейшим его успехом (скорее удачей, чем правильным политическим ходом) было прекращение войны в Марокко. В апреле 1925 года предводитель рифских племен Абд аль-Крим, переоценив свои силы, напал на французскую зону, что привело к немедленному заключению военного союза между Францией и Испанией. 8 сентября французские и испанские войска высадились в заливе Альхусемас и окружили войско Абд аль-Крима. Восстание в Марокко было окончательно подавлено.

В декабре Примо сформировал военно-гражданскую директорию. Однако его планам модернизации Испании недоставало профессионализма, да и фортуна явно к ним не благоволила. В основном идеи генерала свелись к сверхамбициозным и плохо продуманным инженерным прожектам вроде плотин, гидроэлектростанций и автодорог, строительство которых вылилось в огромные и бессмысленные расходы[30]. Дефицит бюджета с 1925 по 1929 год удвоился, молодой министр финансов Хосе Кальво Сотело усугубил положение, привязав песету к золотому стандарту. Спекулянты валютой сколотили огромные состояния за государственный счет, попытки поднять курс песеты провалились. Усилилось бегство капитала, и к моменту провозглашения в 1931 году Второй республики песета потеряла почти половину своей стоимости.

При правлении Примо страной овладело раздражение, близкое к клаустрофобии. Банкиры и промышленники возмущались его вмешательством в недоступные ему материи, средний класс – попытками напрямую руководить университетами. Происхождение и профессия сделали свое дело: благие намерения патриарха превратили его в угрозу для той самой монархии, которую стремился спасти, Альфонсо XIII стал опасаться за свой трон.

За пять лет в леволиберальных кругах и среди интеллигенции выросла политическая оппозиция диктатуре. Наибольшую известность приобрел Республиканский альянс во главе с Мануэлем Асаньей[31], Алехандро Леррусом, Марселино Доминго и другими – его целью было покончить не только с диктатурой, но и с монархией. Среди социалистов утвердилось нежелание сотрудничать с Примо, и к 1929 году даже Ларго Кабальеро поневоле признал, что его согласие работать на режим было ошибкой. Когда в 1930 году социалисты выступили против монархии и диктатуры, членство в ВСТ стало быстро расти: от 211 тысяч членов в 1923 году до 277 тысяч в 1930 году; за два следующих года оно достигло почти полумиллиона.

Как непреклонный отец, столкнувшийся с неповиновением, Примо все жестче проводил свою линию: обиженный непослушанием и растерянный, он призвал на помощь армию. Не получив в итоге ожидаемой поддержки, 28 января 1930 года он подал королю прошение об отставке и был выслан из страны, а через несколько недель скончался в Париже.

30 января Альфонсо XIII, уже неспособный опираться на конституцию, которую сам же открыто нарушил, назначил руководителем правительства другого генерала, Дамасо Беренгуэра. Тем самым он настроил против себя тогдашнего директора гражданской гвардии генерала Хосе Санхурхо, считавшего себя более подходящей кандидатурой на этот пост. Упорное пристрастие короля Альфонсо к генералам и то, что Беренгуэр целый год не созывал кортесы, все больше раздражало народ; страна управлялась посредством декретов, свирепствовала цензура. Даже политики из бывших монархистов – Нисето Алькала Самора и Мигель Маура[32] – публично высказывались в пользу республики.

К заговору присоединился Индалесио Прието – сперва сам, позже при поддержке исполнительных комитетов социалистической ИСРП и профобъединения ВСТ. Республиканский альянс официально был создан в курортном Сан-Себастьяне на баскском побережье 27 августа 1930 года, Каталонские республиканцы примкнули к Сан-Себастьянскому пакту на условии предоставления Каталонии автономии. Это республиканское движение усиливала поддержка военных, таких как Гонсало Кейпо де Льяно, один из главных соперников генерала Франко после военного выступления 1936 года, авиатор Рамон Франко, брат предводителя националистов, и Игнасио Идальго де Сиснерос, ставший впоследствии, во время гражданской войны, коммунистическим командующим республиканскими военно-воздушными силами.

В декабре ВСТ объявил всеобщую забастовку, против которой не протестовала и анархо-синдикалистская НКТ. Алькала Самора стал председателем революционного комитета, провозгласившего себя теневым правительством. Студенты университетов и рабочие открыто призывали к свержению монархии и к восстанию: оно было назначено на 12 декабря, но затем вынужденно отложено на три дня. Увы, никто не предупредил об этой отсрочке капитанов Галана и Гарсиа Эрнандеса из гарнизона в Хаке. В 6 утра они восстали, но, не получив поддержки, сдались. Состоялся суд, офицеров обвинили в мятеже и казнили. Это сразу превратило их в мучеников за республиканское дело. Генерал Эмилио Мола, генеральный директор безопасности, арестовал всех членов революционного комитета, каких удалось найти, и восстание сорвалось. Впрочем, это уже не могло остановить республиканцев.

В следующем месяце, январе 1931 года, вспыхнула новая университетская забастовка, возглавляемая группой «На службе республики». В нее входили виднейшие испанские интеллигенты: Хосе Ортега-и-Гассет, Грегорио Мараньон, Рамон Перес де Айала и председатель группы, поэт Антонио Мачадо.

14 февраля король отреагировал на усиление давления: заменил Беренгуэра адмиралом Хуаном Батистой Аснаром и повелел назначить на 12 апреля муниципальные выборы. Это позволило республиканцам превратить выборы в плебисцит о судьбе самой монархии.

Вечером 12 апреля стали появляться результаты. Социалисты и либеральные республиканцы победили почти во всех столицах испанских провинций. Возбужденные толпы, заполнившие центр Мадрида, немедленно провозгласили теневое правительство Алькалы Саморы действующим, хотя состоявшиеся выборы не имели никакого отношения к кортесам[33].

Генерал Беренгуэр, ставший военным министром, приказал армии подчиниться воле народа. Граф Романьонес, член правительства адмирала Аснара, тщетно пытался достичь согласия с республиканским комитетом. В ответ на его вопрос к директору гражданской гвардии генералу Санхурхо, может ли он рассчитывать на поддержку его войск, помнивший оскорбление и решивший отомстить генерал ответил отрицательно. Весь Мадрид охватил «праздник народа, выглядевший как революция»[34]. Тем же вечером адмирал Аснар подал королю прошение об отставке своего правительства.

В 6 часов утра 14 апреля 1931 года в Эйбаре[35] была провозглашена республика, и новость об этом почти мгновенно распространилась по всей Испании. Романьонес встретился с республиканским лидером Алькалой Саморой, сказавшим, что королю и его семейству следует в этот же день покинуть Испанию. Король, отвергший предложение еще одного министра о попытке сохранить его на троне при помощи армии, покинул Мадрид и отплыл из Картахены. Его отъезд не вызвал волнений. «Перед самым своим крушением, – написал Мигель Маура, – монархия испарилась из сознания испанцев»[36].

Глава 3. Вторая республика

14 апреля 1931 года революционный комитет во главе с Нисето Алькалой Саморой, католиком-землевладельцем из Кордовы, переименовал себя во временное правительство республики. Алькала Самора стал президентом и главой государства[37].

Руководство республики немедленно столкнулось с самыми запущенными болезнями испанского общества: несостоявшейся аграрной реформой, враждебным настроем вооруженных сил, каталонским и баскским вопросами, отношениями государства с католической церковью. Необходимо также была срочная реформа образовательной системы: главная цель нового правительства, создание «республики граждан», без этого была просто недостижима.

Международная обстановка после биржевого краха в 1929 году далеко не благоприятствовала переменам. Всеобщая депрессия затронула Испанию не так сурово, как более развитые промышленные страны, однако доходы от ее традиционных экпортных продуктов сократились почти вдвое[38]. Возмущение падением жизненного уровня и социальная напряженность вызывали почти во всей Европе страх новых революций по примеру русской. Это уже поспособствовало приходу к власти во многих странах авторитарных и даже диктаторских режимов[39]. В этой обстановке падение монархии и провозглашение республики в Испании были неприязненно восприняты мировым финансовым сообществом: в частности, банк Моргана тут же отменил 60-миллионный заем, согласованный с прежним правительством.

Новое правительство унаследовало также плоды экономических ошибок, совершенных при диктатуре Примо де Риверы: задолженность по расходам на государственные проекты и падение стоимости песеты. Страх роста налогов и дальнейшего ухудшения в экономике страны привел к серьезному оттоку капитала[40]. Землевладельцы и промышленники, боясь финансовых последствий будущих социальных программ правительства, тут же урезали вложения средств. Этим страхам способствовало назначение министрами двух социалистов: Индалесио Прието стал министром финансов, Ларго Кабальеро – министром труда[41].

Коалиция пяти партий, сформировавшая правительство, тем не менее решила созвать кортесы и приступила к подготовке проекта конституции Второй республики. Три месяца (апрель, май и июнь 1931 года) оно издавало декреты, связанные с аграрной реформой. Землевладельцам запретили прогонять арендаторов и нанимать батраков-поденщиков из других муниципалитетов. На сельское хозяйство распространились правила найма в промышленности, в том числе 8-часовой рабочий день для наемных работников. 21 мая правительство назначило агротехническую комиссию, которой предстояло сочинить закон, и учредило Институт аграрной реформы. Была принята программа по ежегодному переселению 60–75 тысяч семей, однако ее бюджет не превышал 50 млн песет, чего было совершенно недостаточно для столь масштабной задачи.

На следующей неделе новый военный министр Мануэль Асанья покусился на раздутый офицерско-генеральский корпус: генералам и офицерам была предоставлена возможность перехода в резерв с сохранением полного жалованья. Вместо 16 военных округов создалось 8 «органических дивизий», упразднялось звание «генерал-лейтенант», срок обязательной воинской службы сокращался до одного года, закрывалась высшая военная академия в Сарагосе, командовал которой не кто иной, как генерал Франсиско Франко[42].

Эти реформы не привели к значительным улучшениям в боеспособности армии и к ее модернизации. Главным ее результатом стало появление недовольного офицерства, имевшего время и возможности злоумышлять против республики. Правительство совершило ошибку, оставив на посту командира гражданской гвардии генерала Санхурхо, снискавшего недобрую славу своими безжалостными акциями подавления народного недовольства[43]. Было создано новое военизированное формирование с бескомпромиссным названием «штурмовая гвардия». Ее бойцов, asaltos, расквартировывали в мелких и крупных городах, тогда как под контролем гражданской гвардии осталась сельская местность.

Также в числе самых важных тем в повестке дня была автономия Каталонии. О ее недопущении очень пеклись каталонские централисты, видевшие в любой уступке регионам угрозу испанскому единству. Апрельские выборы принесли победу партии каталонских левых «Esquerra Republicana de Catalunya» – организации, объединявшей в основном представителей среднего класса во главе с Франческо Масией и Луисом Компанисом. 14 апреля оба левых лидера заявили о намерении провозгласить Каталонскую республику в составе федеративного государства. Это было не совсем то, о чем говорилось в Сан-Себастьянском пакте, поэтому через три дня в Барселону отправились из Мадрида три министра для обсуждения с Масией и Компанисом способов добиться от кортесов одобрения статуса автономии. 21 апреля Масию назначили президентом Женералитата Каталонии – так называлось каталонское правительство, существующее еще со Средних веков[44].

Отношения между светской республикой и католической церковью не могли быть простыми, пока оставался в силе Конкордат 1851 года. Уже через полмесяца после провозглашения республики кардинал Педро Сегура, примас Испании, издал пастырское послание с осуждением намерения нового правительства учредить свободу вероисповедания и отделить Церковь от государства. Кардинал призвал католиков голосовать на предстоящих выборах против политиков, покушающихся на веру, и католическая пресса поддержала этот призыв. Орган Католической ассоциации «El Debate» яростно отстаивал привилегии Церкви, ежедневное издание монархистов «ABC» выступало с самых консервативных позиций.

Столкнувшись с противодействием важнейшей фигуры испанской Церкви, министры-республиканцы распорядились выслать из страны кардинала Сегуру и еще одного церковника, епископа Витории[45] Матео Мугику. Кардинал поселился на юге Франции и велел своим подчиненным, испанским священникам, распродавать церковное имущество, не переводя выручку в песеты[46].

Фанатичный мистицизм Церкви вызвал в Испании волну антиклерикальных настроений: особенно подействовали «чудеса», которые в 1930-е годы часто сводились к тому, что «красный», якобы виновный в каком-нибудь кощунстве, «внезапно» падал замертво. Романист Рамон Сендер объяснял вандализм левых против церквей (в частности, осквернение мощей) реакцией на навязанный церковью обычай прикладываться к «святым костям» и их чрезмерным почитанием в испанской церковной традиции. Женщины во всем черном, следовавшие любому слову своего священника, готовы были поверить во все, даже в самое невероятное: в Испании психические расстройства на религиозной почве встречались чаще любых других. Эта атмосфера причудливым образом воздействовала даже на неверующих: рабочие придумывали небылицы о пытках в монастырях, многие естественные катаклизмы приписывались иезуитам – по примеру самой Церкви, неустанно клеймившей масонов, евреев и коммунистов.

11 мая, через две недели после послания Сегуры, вспыхнули серьезные беспорядки, последовавшие за инцидентом перед мадридским монархическим клубом: там был якобы избит таксист, кричавший «Да здравствует республика!». Собравшаяся толпа подожгла здание монархической газеты «АВС», пострадала кармелистская церковь на площади Испании; в следующие два дня настал черед множества других церквей. Беспорядки прокатились вдоль Средиземноморского побережья и достигли Андалусии: поджоги имели место в Аликанте, Малаге, Кадисе и Севилье.

В конце концов правительство нехотя ввело военное положение. Правые крепко запомнили приписанные Асанье слова, что он предпочел бы, чтобы сгорели все церкви Испании, лишь бы не пострадал ни один республиканец.

3 июня испанские епископы направили главе правительства коллективное письмо с осуждением отделения Церкви от государства и протестом против отмены обязательного религиозного образования в школах[47]. Но напор на правительство усиливался и с противоположной, левой стороны, особенно старались крайне левые. 6 июля анархо-синдикалистская НКТ объявила общенациональную забастовку работников телефонных компаний. Были парализованы линии связи, протянутые из Барселоны и Севильи, предпринимались акты саботажа против линий «Телефоники», проданной диктатурой Примо де Риверы североамериканской ITT. Посол США потребовал вмешательства сил безопасности, мадридское правительство прибегло к услугам штрейкбрехеров из ВСТ.

НКТ объявила общенациональную всеобщую забастовку; в Севилье Гражданская гвардия разогнала собравшихся на похороны убитого штрейкбрехером рабочего. Завязался уличный бой, жертвами которого стали семь человек, в том числе трое гвардейцев. 22 июля центральное правительство объявило военное положение. Армия и Гражданская гвардия, традиционные силы законности и порядка, по привычке прибегли к насилию, применив легкую артиллерию и «ley de fugas» – стрельбу по заключенным «при попытке к бегству». Потери составили еще 30 убитых и 200 раненых, сотни были арестованы. Испанские трудящиеся, ранее возлагавшие на республику большие надежды, пришли к выводу, что по своей жестокости они ничем не лучше монархии. НКТ объявила республике открытую войну, не скрывая намерения свергнуть ее методом социальной революции.

После выборов 28 июня начали заседать кортесы[48]: на первой их сессии 14 июля председательствовал социалист-интеллектуал Хулиан Бестейро. Социалисты из ИСРП – редкий случай! – выступали единым фронтом: наблюдалась удивительная гармония между Ларго Кабальеро и Индалесио Прието, умеренным из Бильбао, последовательным сторонником альянса между левым центром и либеральными республиканцами. Ларго Кабальеро согласился на участие социалистов в правительстве, считая, что это отвечает интересам ВСТ, о которых он заботился прежде всего. Несмотря на быстрый рост ВСТ, НКТ по-прежнему превосходила его численностью, снова обретя годом раньше легальный статус. (По данным правительства, в 1934 году в ВСТ было 1,44 млн членов, в НКТ 1,58 млн.)

В конце августа был вынесен на обсуждение первый проект конституции, один из пунктов которой гласил: «Испания – демократическая республика трудящихся всех классов». В самых спорных разделах – статьях 26 и 27 – говорилось о роспуске религиозных орденов. Это ускорило кризис, разрешенный лишь благодаря умению убеждать, проявленному Мануэлем Асаньей. Запрету и национализации собственности теперь подлежал один орден иезуитов[49]. При этом статья 26 предусматривала прекращение не позднее чем через два года государственного финансирования Церкви. Перед Церковью вставала острейшая проблема. Впервые она столкнулась с администрацией, отвергавшей традиционное представление о синонимичности Церкви и Испании. Тот факт, что посещаемость церквей в Испании было ниже, чем в любой другой христианской стране, не помешал кардиналу Сегуре заявить, что в Испании «ты либо католик, либо никто». К мессе ходило менее 20 процентов всего населения Испании. В большинстве районов южнее Гвадаррамы эта цифра не достигала даже 5 процентов. Но эта статистика не влияла на убеждение церковных иерархов в Испании и в Риме, будто республика взялась их преследовать[50].

Дебаты по 44-й статье об экспроприации земель в «национальных интересах», которой требовали социалисты, привели к новому обострению, и Алькала Самора снова (как и из-за 26-й статьи) чуть не подал в отставку. Без экспроприации была неосуществима аграрная реформа – и хотя безземельным батракам предполагалось передать только необрабатываемые земли, центристы и правые опасались дальнейших шагов в этом направлении[51].

Наконец, 9 декабря кортесы проголосовали за конституцию. Нисето Алькала Самора был официально избран президентом республики. 15 декабря Асанья сформировал новое правительство[52].

Мануэль Асанья, виднейший либеральный республиканец, был интеллектуалом, настроенным решительно антиклерикально, человеком блестящего ума – и мрачным пессимистом. Себя самого он считал сильным лидером республики, но был лишен последовательности и силы духа, необходимых для этой роли. Поддержку он черпал главным образом среди прогрессивного среднего класса, врачей и учителей, а также в низшем сегменте среднего класса – у лавочников и клерков.

Глава радикальной партии Алехандро Леррус, надеявшийся возглавить правительство вместо Асаньи, был забаллотирован социалистами, которые не без основания считали его партию погрязшей в коррупции. С тех пор Леррус стал искать союзников в правом лагере: в основном его поддерживали консерваторы и бизнесмены, не любившие короля Альфонсо, но не отличавшиеся внутренним неприятием монархии.

Противники республиканской реформы, сторонники крупных землевладельцев, духовенства и армии, имели незначительное меньшинство мест в кортесах, что не снижало их пыл в отстаивании ценностей традиционной Испании[53]. Фашизм на этом этапе был совсем незаметен: писали о нем немного, вокруг Хосе Антонио Примо де Риверы, сына покойного диктатора, группировалась всего лишь горстка правых интеллектуалов[54].

После провозглашения республики анархисты раскололись: одни пошли путем синдикализма, или профсоюзов, как «treintistas» Анхеля Пестаньи и Хуана Пейро, другие примкнули к ФАИ (Федерации анархистов Иберии). Последних, в том числе Хуана Гарсиа Оливера и Буэнавентуру Дуррути, страстно веривших в борьбу против государства, в стачки и восстания, прозвали «gimnasia revolucionaria», готовившей социальную революцию.

Однако первой серьезной угрозой правительству стало незначительное на первый взгляд событие в одной отдаленной деревне. Кастильбланко, селение в провинции Бадахос близ португальской границы, бастовало с конца декабря 1931 года. Для восстановления порядка туда прибыл отряд гражданской гвардии; один из гвардейцев открыл огонь и убил местного жителя. В ответ крестьяне стали жестоко мстить и линчевали четверых гвардейцев: спираль насилия раскрутилась стремительно. В далекой Риохе произошло новое печальное событие: там гражданские гвардейцы, видимо мстя за своих товарищей, погибших в Кастильбланко, убили 11 человек и 30 ранили. Асанья, вызвав Санхурхо, отругал его за действия подчиненных и снял с должности с сильным понижением: теперь Санхурхо стал генеральным инспектором корпуса пограничной стражи (carabineros)[55].

Генерал, способствовавший в апреле установлению республики тем, что отказал в защите королю, снова счел себя оскорбленным. Он вошел в контакт с другими старшими офицерами с намерением подготовить государственный переворот – однако правительство оказалось в курсе его планов, и августовский путч Санхурхо кончился унизительной неудачей. Лишь в Севилье ненадолго мелькнул призрак успеха, но бездействие самого Санхурхо и незамедлительно объявленная НКТ всеобщая забастовка положили конец мятежу. Санхурхо попытался сбежать в Португалию, но был арестован в Уэльве[56].

Мадридское правительство арестовало и других заговорщиков, включая Хосе Антонио Приму де Риверу и Рамиро де Маэсту; в общей сложности 140 человек были сосланы в Западную Сахару, в Вилья-Сиснерос. Из-за серьезного преобладания «голубой крови» среди заговорщиков правительство объявило о конфискации земель, принадлежавших испанским грандам, – скоропалительная и противозаконная мера, лишь усилившая враждебность последних. Санхурхо приговорили к смертной казни, но приговор был тут же заменен тюремным заключением. Генералу не суждено было долго томиться в застенке: Леррус, лишь только придя к власти, помиловал его, и Санхурхо отправился в изгнание, в Лиссабон, «организовывать национальное движение, которое спасет Испанию от разорения и бесчестья».

Непосредственным результатом мятежа Санхурхо стало ускорение законотворчества кортесов; к самым спорным их решениям относилось принятие статуса автономии для Каталонии и земельная реформа[57]. Правые попытались не допустить автономизации Каталонии, но Асанья произнес одну из наиболее блестящих речей за всю свою карьеру и одержал победу. Статус был проголосован 9 сентября, чему помог крах переворота Санхурхо. 20 ноября прошли выборы в каталонский парламент, в которых победила Esquerra Republicana de Catalunya Луиса Компаниса[58].

Начало 1933 года было неудачным для правительства Асаньи: в первых числах января в Андалусии, начиная с Кадиса, поднялась очередная волна насилия, продолжившая прежнюю череду бунтов. В городке Касас-Вьехас[59], имевшем давнюю анархическую традицию, грянул «Судный день»: там был провозглашен либертарный коммунизм.

11 января группа анархистов осадила и подожгла пост гражданской гвардии. Из Кадиса прибыло подкрепление гражданских и штурмовых гвардейцев и окружило дом, откуда отстреливался старый анархист по прозвищу Seisdedos («шестипалый»). Генеральный директор безопасности приказал капитану штурмовой гвардии Мануэлю Рохасу положить конец противостоянию. Рохас поджег дом, двое мужчин, выпрыгнувших из огня, были застрелены. После этого Рохас приказал расстрелять дюжину анархистов, арестованных раньше. Всего в Касас-Вьехасе погибло 22 крестьянина и трое сотрудников сил безопасности[60].

Правые, часто призывавшие к радикальным мерам при восстановлении порядка, теперь набросились на Асанью за жестокость. Его необоснованно обвиняли в отдаче приказов об убийстве крестьян, отчего страдала его репутация. Правые депутаты кортесов доказывали, что события в Касас-Вьехасе показывают ошибочность поспешных социальных изменений в деревне, и критиковали социалистические реформы правительства в промышленности. В результате правительство Асаньи потеряло голоса на апрельских муниципальных выборах, а к осени стало понятно, что он и его соратники значительно ослабели. Алькале Саморе пришлось поручить формирование кабинета однопартийцу Лерруса Диего Мартинесу. Новому кабинету предстояло подготовить новые выборы.

Перед лицом возможной неудачи правительства почти все правые объединились и 12 апреля образовали коалицию – Union de Derecha y Agrarios. Радикальная республиканская партия Алехандро Лерруса играла роль умеренно центристской силы, левые, наоборот, шли на выборы разобщенными. Социалисты были разочарованы осторожностью коллег-республиканцев при проведении реформ, ВСТ призывал их разоблачать реакционную склонность правительства Асаньи к репрессиям. Анархисты, верные своему неприятию государства и разгневанные убийствами, совершаемыми гражданской гвардией, призывали к неучастию в дебатах.

Выборы прошли 19 ноября 1933 года. Согласно новой республиканской конституции, впервые в истории Испании к избирательным урнам пришли женщины, однако многие из них проголосовали за правый центр, который в итоге получил большинство голосов[61]. Алькала Самора как президент поручил формирование правительства Леррусу.

Кабинету Лерруса, полностью состоявшему из членов радикальной партии, требовалась парламентская поддержка СЭДА, а та, естественно, поставила свои условия. Ее лидер Хосе Мария Хиль-Роблес настаивал на комплексе мер, идущих вразрез с рядом проведенных прежней администрацией реформ – например, касавшихся начальной школы, ограничений в отношении церковников, аграрной реформы, законов о труде. Леррус и Хиль-Роблес договорились также об амнистии для всех участников попытки переворота генерала Санхурхо.

Самым опасным явлением того времени была большевизация социалистов Ларго Кабальеро. 3 января 1934 года газета «El Socialista» писала: «Гармония? Нет! Классовая война! Ненависть к преступной буржуазии, победа или смерть!»[62] Через десять дней исполнительный комитет социалистов выступил с новой программой. Положения, которые не могли не встревожить центр, как и правых, включали:

• национализацию земли,

• роспуск всех религиозных орденов с конфискацией собственности,

• роспуск армии и ее замена народной милицией,

• роспуск гражданской гвардии[63].

Потерпев поражение на выборах, умеренный Индалесио Прието стал терять влияние в исполнительном комитете ИСРП, оказавшемся под контролем Ларго Кабальеро. С этого момента большая часть социалистов стала впадать в радикализм и сосредоточиваться за пределами кортесов – например в своем Alianza Obrera, Союзе трудящихся. 3 февраля они создали революционный комитет, готовивший восстание против правительства со всеми «атрибутами гражданской войны, успех которого будет зависеть от его размаха и вызванного им насилия»[64].

Ларго Кабальеро оставил без внимания предостережение смещенного лидера ВСТ Хулиана Бестейро, что такая политика является «коллективным безумием» и что попытка установить диктатуру пролетариата окажется «напрасным ребяческим заблуждением»[65]. Мануэль Асанья тоже предупреждал социалистов, что подготовка восстания послужит для армии предлогом вернуться в политику и разгромить трудящихся[66]. Но Ларго Кабальеро отметал любую осмотрительность. Нападки его газеты «Claridad» на Бестейро, Прието и других умеренных социалистов были даже яростнее, чем осуждение со стороны Хиль-Роблеса и монархистов[67]. Совершенно безответственная риторика и низменная политическая полемика раздували пламя возмущения и порождали страх. Организация социалистической молодежи начала тайные тренировки, овладевая навыками обращения с оружием, тем же самым занимались карлисты на северо-востоке страны и крохотная пока еще Фаланга. Еще в июне Ортега-и-Гассет предупреждал, что в испанской политике появилось «ребячество, значит, жди насилия»[68].

Правительство Лерруса не только приостановило земельную реформу, но и отменило в мае конфискацию земель испанских грандов и закон, обеспечивавший сельскохозяйственным рабочим ту же защиту, что и занятым в промышленности. Рассказывали, что землевладельцы советуют голодным батракам, ищущим работу, «жрать республику». Аграрное отделение ВСТ[69] призвало к всеобщей забастовке, но она началась только в провинциях Касерес, Бадахос, Сьюдад-Реаль и отчасти в Андалусии. Начало забастовки в этой ситуации, без всякой поддержки в парламенте, было серьезной ошибкой, игравшей на руку правительству.

Тогда же, летом 1934 года, мадридское правительство вошло в столкновение с Женералитатом Каталонии, проводившим собственную земельную реформу, касавшуюся арендаторов виноградников. 1 октября 1934 года новое правительство Риккардо Сампера, союзника Лерруса, не выдержало всей этой путаницы и давления непримиримых правых: Сампер подал в отставку.

Президент Алькала Самора столкнулся с кризисом и с гневом левых, утверждавших, что правые вознамерились уничтожить республику и что необходимы новые выборы. Хиль-Роблес объявил, что откажет в поддержке правительству «заднескамеечников», если в нем не будет членов СЭДА.

Сам Ларго Кабальеро утверждал годом раньше, что в Испании отсутствует угроза фашизма, однако летом 1934 года риторика его сторонников, «caballeristas», сменилась на противоположную – запугивание фашизмом; эта тактика грозила превращением в самосбывающееся пророчество. В связи со скандалом из-за переправки оружия социалистам в Астурии лидер СЭДА Хиль-Роблес заявил, что они «больше не потерпят продолжения такого положения»[70]. СЭДА, самая многочисленная партия в кортесах, не располагала министерскими постами, и теперь Хиль-Роблес требовал свою долю. ВСТ, подозревавший СЭДА в пренебрежительном отношении к республике (в основном из-за антиклерикальных положений ее конституции), заявил, в свою очередь, что «не отвечает за последующие действия». 4 октября, следом за падением правительства Сампера, трое членов СЭДА (но не сам Хиль-Роблес) получили посты в правительстве Алехандро Лерруса.

Социалистическая ИСРП, продолжая воинственную риторику и готовясь выступить против правительства, решила объявить всеобщую революционную забастовку. Другие левые силы и левый центр, опасаясь прихода к власти врагов республики, предупредили, что впредь не будут ограничиваться рамками закона. Правительство склонялось к объявлению всеобщей забастовки незаконной и к введению в Испании военного положения.

Всеобщая забастовка началась 5 октября и охватила почти всю страну. Ларго Кабальеро и его соратники действовали безответственно, спровоцировав восстание при отсутствии какого-либо плана. Это не могло не испугать средний класс и не бросить его в объятия правых, как и предостерегали Бестейро и другие.

Объявляя всеобщую забастовку в Мадриде, ВСТ призвал солдат и полицию примкнуть к восстанию (как будто столица Испании 1934 года была Петроградом 1917!). Но вскоре Ларго Кабальеро был вынужден признать, что это не привело к стихийной революции масс, на которую он так надеялся: бастующие попытались занять Министерство внутренних дел и ряд военных объектов, некоторые стреляли из револьверов, но вскоре их окружили силы безопасности. К 8 октября почти все члены революционного комитета были арестованы[71].

В Каталонии всеобщая забастовка продолжилась, несмотря на неучастие НКТ, чьи лидеры не желали иметь ничего общего с революцией, затеянной социалистами и республиканцами. Левые каталонцы, возмущенные пренебрежением Мадрида к их автономному статусу, напротив, усмотрели во всеобщей забастовке шанс ускорить предоставление независимости. В 8 вечера 6 октября Компанис провозгласил с балкона здания Женералитата «каталонское государство в составе испанской федеративной республики», призвав «антифашистов» со всей Испании собраться в Барселоне и учредить временное правительство.

Леррус приказал местному командующему вооруженных сил генералу Доминго Батету ввести военное положение и положить конец подстрекательствам к бунту. Осторожный Батет установил на площади Святого Иакова пару полевых орудий и приказал стрелять из них холостыми зарядами. В 6 утра 7 октября Компанис сдался: вместе со сторонниками его арестовали и предали суду, по приговору которого Компанис получил 30 лет тюрьмы. Мануэля Асанью, оказавшегося в Барселоне по чистой случайности, тоже арестовали и поместили на корабль-тюрьму. Автономный статус Каталонии был немедленно отменен, генерал-губернатором туда назначили Мануэля Портела Вальядареса.

На севере страны всеобщая революционная забастовка сразу охватила шахтерские районы Леона, Сантандер и Бискайю. В Бильбао больше 5–6 дней продолжались столкновения с силами безопасности, в Эйбаре и Мондрагоне погибло 40 человек. Конец бунту положило введение войск и бомбардировка испанскими ВВС шахтерских поселков.

В Астурии события развивались иначе. Месяцем раньше там бастовали в знак протеста против собрания СЭДА в Ковадонге, «месте силы» испанских правых, откуда якобы началась испанская Реконкиста – изгнание мавров. Кроме того, из всей Испании только в Астурии к революционной коалиции Alianza Obrera примкнула НКТ: коммунисты имели в этом регионе множество сторонников. В революционном комитете председательствовал Рамон Гонсалес Пенья, однако коммунисты впоследствии хвастались, что восстание возглавляли именно они. Это подкрепляло наихудшие страхи центра и правых, а впоследствии послужило для Франко основанием говорить о «красном заговоре»[72].

По различным оценкам, количество вооруженных рабочих – участников восстания составляло 15–30 тысяч человек. Винтовки они получили главным образом стараниями Индалесио Прието, считавшегося одним из самых умеренных социалистов в парламенте, – оружие выгрузили с яхты Turquesa в Правии, к северо-востоку от Овьедо[73]. Оружие поступало также с захваченных оружейных предприятий региона. Шахтеры располагали взрывчаткой, прозванной «артиллерией революции». Сам Прието, напуганный масштабом происходящего, поспешил сбежать во Францию, чтобы избежать ареста.

Первым делом восставшие напали на рассвете 5 октября на посты гражданской гвардии и на общественные здания. Они заняли Мьерес, Хихон, Авилес и несколько шахтерских городков. Их колонны отправились также на захват Трубии, Ла-Фельгуэры и Сама-де-Лангрео. На следующий день они подошли к Овьедо, обороняемому гарнизоном в тысячу человек, и стали занимать его, отбивая в упорных боях улицу за улицей, дом за домом.

Одержав победу, революционеры тут же учредили коммуну и заменили деньги купонами с подписью своего комитета, реквизировали поезда и грузовики, наконец, приступили к захвату частных домов. Примерно 40 человек (в основном богачи и священники) были убиты: началась полномасштабная гражданская война, пусть и в пределах одного региона.

Военный министр приказал генералу Франко подавить бунт в тех регионах, где уже действовало военное положение. 7 октября генерал Лопес Очоя выступил из Луго с экспедиционным корпусом, в тот же день крейсер «Libertad» в сопровождении двух канонерок приплыл в Хихон. Военные суда открыли огонь по шахтерам, находившимся на берегу, самолеты бомбили угольные разработки и Овьедо. 8 октября Франко бросил в бой две бандеры (батальона) испанского иностранного легиона и два табора (батальона) марокканских туземных регулярных сил, «регуларес», под командованием подполковника Ягуэ[74]. Позже в тот же день Лопес Очоя взял Авилес.

К 11 октября положение революционеров в Овьедо сделалось отчаянным. У них кончились боеприпасы, к тому же пришла весть о провале восстания в остальной части страны. На закате 12 октября генерал Лопес Очоя завладел почти всем городом. Спустя шесть дней новый глава революционного комитета Белармино Томас согласился сдаться на условии, что в города и деревни не войдут марокканские войска. Однако уже с 10 октября легионеры и «регулярес» занимали деревни и вели себя там как на вражеской территории: грабили, насиловали, расстреливали на месте пленных. Силы безопасности подвергли население района зверским репрессиям, особенной жестокостью отличился командир гражданской гвардии, майор Лисардо Довал[75].

Революция в Астурии продолжалась не более двух недель, но унесла более тысячи жизней и причинила огромный ущерб. Тысячи работников были уволены за участие в выступлении, несколько тысяч были арестованы (многие вышли на свободу в январе 1935 года, после отмены военного положения). К смертной казни было приговорено двадцать человек, но казнили только двоих – чрезвычайная снисходительность для того времени, если представить, как отреагировал бы на революционное восстание сталинский или гитлеровский режим.

Ответственность за отвратительную жестокость сил подавления лежала в большей степени на их командовании, особенно на Ягуэ и Франко, чем на мадридских политиках. Асанью несправедливо осуждали за Кастильбланко, но это было проблемой иного уровня. Восстание в Астурии не могло не повлечь более суровых мер, поскольку контроль за действиями военных из Мадрида был неминуемо слабым.

Более ясные умы среди левых видели, насколько ужасным был провал мятежа в Астурии, но для таких активистов, как Ларго Кабальеро, оно стало пьянящим дуновением революции. Правые же лишний раз утвердились в мысли, что, как доказывал Кальво Сотело, армия – хребет государства и единственный гарант невозможности революции.

Однако для всей нации события в Астурии стали прежде всего глубоким шоком, нанеся почти смертельный удар по испанской демократии. Восстание, сопровождаемое таким количеством насилия, встревожило как политический центр, так и убежденных правых. И без сомнения, оно укрепило консерваторов в убежденности, что они обязаны предпринять все возможное для предотвращения новой попытки установления диктатуры пролетариата – особенно на фоне заявлений Ларго Кабальеро: «Я хочу республику без классовой войны, но для этого один класс должен исчезнуть»[76]. Излишне было после этого напоминать им об ужасах, последовавших за русской революцией и за ленинской решимостью истребить буржуазию.

После подавления революции, отмены автономии Каталонии и роспуска левых городских советов коалиция радикалов и СЭДА могла, кажется, торжествовать победу. При этом СЭДА считала, что ее участие в правительстве Лерруса не соответствует ее представительству в парламенте. Хиль-Роблес стремился к изменениям в Конституции, чтобы отменить ограничения на участие Церкви в образовании, но не смог добиться своего: если у Лерруса и его радикалов оставался хотя бы один твердый принцип, то это был именно антиклерикализм. Но у очередного правительственного кризиса была другая причина: когда президент Алькала Самора решил использовать свое конституционное право и смягчить вынесенный Гонсалесу Пенье смертный приговор, руководство СЭДА выступило против. Леррусу пришлось формировать новое правительство, теперь уже с пятью членами СЭДА. Хиль-Роблес настоял на том, чтобы его назначили военным министром. Своим заместителем он назначил генерала Хоакина Фанхуля. Франко стал начальником Генерального штаба[77].

В некоторых отношениях новое правительство дало обратный ход: вернуло собственность иезуитам, возместило грандам убытки после экспроприации их земель, перестало заниматься аграрной реформой и народным образованием. С другой стороны, снова стали объединяться левые республиканцы. В декабре 1934 года с Асаньи сняли подозрения в участии в октябрьских событиях, и он вышел на свободу. Через несколько месяцев он заключил пакт между левыми и тремя центристскими партиями: «Izquierda Republicana» (Республиканская левая партия), «Union Republicana» (Республиканский союз) и «Partido Nacional Republicano» (Национальная республиканская партия). В марте 1935 года Асанья вернулся в кортесы и начал серию массовых собраний по всей стране. В Мадриде послушать его собрались 300 тысяч человек: в своей речи Асанья изложил основы предвыборного союза левых сил, который приведет левых к победе на выборах в следующем феврале.

Что до социалистов, то они так и не сумели преодолеть раскол – Прието, остававшийся после октябрьской революции в изгнании, в Париже, порвал с последователями Ларго Кабальеро, «caballeristas», и снова пытался объединиться с Асаньей. Ларго Кабальеро вышел в ноябре из тюрьмы еще большим большевиком, чем раньше: в камере он наконец начитался Ленина, к тому же его свободно посещал французский представитель Коминтерна Жак Дюкло. К вожакам восстания проявили поразительное снисхождение.

В конце 1935 года в результате политических скандалов прекратил существование альянс СЭДА и радикалов Лерруса. В октябре, после скандала из-за азартных игр и обвинений в мошенничестве, у президента республики появились основания потребовать отставки Лерруса[78]. Сформировать новое правительство он поручил Хоакину Чапаприете, но уже через месяц разразился новый коррупционный скандал, нанесший всей радикальной парии последний удар[79]. Хиль-Роблес, решив, что настало его время властвовать, лишил Чапаприету своей поддержки, но этот шаг оказался ошибочным. Президент Алькала Самора, неприязненно относившийся к Хиль-Роблесу и стремившийся создать широкую партию центра, назначил премьером человека, которому доверял, – бывшего губернатора Каталонии Мануэля Портелы Вальядареса[80]. Не желая замечать усиливающуюся хрупкость испанской демократии, Алькала Самора подтолкнул демократию в республике к эндшпилю.

Вскоре стало ясно, что разногласия в стране настолько велики, что конфликт вырвался за пределы кортесов.

Глава 4. Народный фронт

Когда новый глава правительства Мануэль Портела Вальядарес собрал 1 января 1936 года Совет министров, на руках у него уже был декрет о роспуске кортесов. На 16 февраля были назначены новые выборы – последние свободные выборы в Испании на предстоящие сорок лет.

После обнародования декрета 7 января началась избирательная кампания, быстро ставшая небывало жаркой. Результаты прошлых выборов показали важность и вес политических коалиций – это благоприятствовало формированию правых и левых альянсов, но явно шло в ущерб политическому центру.

Революционное выступление левых и его жестокое подавление армией и Гражданской гвардией уничтожили на корню всякую возможность компромисса. Негодование с обеих сторон было слишком велико, чтобы могла сработать демократия. Враждующие стороны прибегали к апокалиптической риторике, внушая своим сторонникам уверенность в том, что теперь все разрешится не политическим, а насильственным способом. Ларго Кабальеро заявлял: «Если на выборах победят правые, нам придется идти прямиком к открытой гражданской войне»[81]. Неудивительно, что правые реагировали аналогичным образом: с их точки зрения, победа левых на выборах не могла не привести к насильственному перевороту и к обещанной Ларго Кабальеро диктатуре пролетариата.

Главной группой справа был альянс СЭДА с монархистами и карлистами Национального блока. Предводитель СЭДА Хосе Мария Хиль-Роблес называл его «национальным контрреволюционным фронтом»[82]. Хиль-Роблес, воинствующий католицизм которого имел немало общего с фашизмом, был не против, чтобы сторонники приветствовали его на митингах криками «Jefe, jefe, jefe!» (по-испански «вождь», примерно соответствует «дуче» или «фюреру»). В его предвыборной кампании использовался плакат на весь фасад здания в центре Мадрида с лозунгом: «Дайте мне абсолютное большинство, и я дам вам великую Испанию». В миллионах листовок утверждалось, что победа левых приведет к появлению «вооруженных толп, к поджогам банков и частных домов, к дележу собственности и земли, к грабежам и к обобществлению ваших женщин»[83]. Финансировали эту кампанию землевладельцы, крупные компании и католическая церковь, спешившая благословить альянс, называя голосование за правых голосованием за Христа.

После провозглашения республики в апреле 1931 года, за которым последовали пожары в церквах и монастырях и антиклерикальные статьи Конституции, католические иерархи ясно продемонстрировали свою враждебность власти. Но восстание в октябре 1934 года подтолкнуло их к еще большему радикализму – к оправданию неповиновения правительству, если оно необходимо для защиты интересов Церкви. После отмены республикой государственного финансирования Церковь быстро беднела и все больше зависела от пожертвований прихожан[84].

В 1936 году в Испании было примерно 30 тысяч священников, по большей части бедных и необразованных, неспособных заниматься для пропитания чем-либо еще. Иерархи Церкви яростно отстаивали свои привилегии: когда кардинал Видаль-и-Барракуэр, реагируя на финансовый кризис Церкви, предложил, чтобы богатые епархии помогали более бедным, большинство епископов выступили категорически против[85].

15 января 1936 года партии левого центра и собственно левые подписали пакт об участии в выборах единым блоком[86]. Была предложена программа Народного фронта с упором на аграрную реформу, восстановление автономного статуса Каталонии и амнистию арестованных после октябрьской революции[87]. В проекте ничего не говорилось ни о национализации банков, ни о дележе земель, тем не менее правые утверждали, что в пакте есть секретные статьи[88]. В сложившихся обстоятельствах эти подозрения были естественными: хотя предвыборный манифест Народного фронта звучал умеренно, зато «caballeristas» уже призывали к национализации земли и к роспуску армии, гражданской гвардии и всех религиозных орденов с конфискацией их собственности. В мае 1935 года манифест Союза трудящихся призвал, кроме прочего, к «конфискации и национализации крупной промышленности, финансов, транспорта и связи»[89].

Правые не могли не воспринять как провокацию предложение освободить всех осужденных за участие в насильственном бунте против законно избранного правительства – открытая решимость левых выпустить из тюрем всех осужденных за восстание 1934 года вряд ли свидетельствовала об их уважении к главенству закона и конституционной власти.

Двойственность Народного фронта была продемонстрирована спустя неделю после выборов. В один и тот же день Диего Мартинес Баррио сказал, что фронт «консервативен», а «El Socialista» провозгласила: «Мы полны решимости совершить в Испании то, что совершено в России. План испанского социализма – это тот же русский коммунизм»[90].

Электоральный пакт, впервые предложенный социалистами и левыми республиканцами, был разработан во время восстания в Астурии. Он совпадал с новой политикой Коминтерна, призвавшего коммунистов к союзу с нереволюционными левыми группами для борьбы с новой угрозой фашизма в Европе. Это был двухэтапный план: умеренный в начале, революционный в длительной перспективе[91]. В июне 1936 года лидер Коминтерна Георгий Димитров указал, что, учитывая ситуацию в стране, «фундаментальной насущной задачей коммунистической партии в Испании и испанского пролетариата» является одержать победу над фашизмом путем завершения «демократической революции» и изоляции «фашистов от масс крестьянства и от мелкой городской буржуазии»[92].

На деле коминтерновские надзиратели вряд ли были заинтересованы в сохранении среднего класса – стратегия Народного фронта была для них просто способом прихода к власти. Это было подтверждено на совещании Коминтерна 23 июля, обсуждавшего выступление правых. Димитров предостерегал, что испанским коммунистам не следует пытаться устанавливать диктатуру пролетариата «на нынешнем этапе»: «Это было бы роковой ошибкой. Поэтому мы должны говорить: действуем под знаменем защиты республики… Иными словами, товарищи, мы считаем, что при теперешнем положении в мире для нас полезно и необходимо проводить политику, позволяющую организовывать, обучать, сплачивать массы и укреплять наши собственные позиции в ряде стран – Испании, Франции, Бельгии и так далее, – где у власти стоят правительства Народного фронта и где у коммунистической партии есть широкие возможности. Когда наши позиции укрепятся, мы сможем пойти дальше»[93].

«Пойти дальше» означало также, что в приоритете у коммунистов с самого начала было устранение политических противников. 17 июля, когда анархисты готовились нанести поражение выступлению генералов в Барселоне, Коминтерн «советовал» политбюро испанских коммунистов: «Необходимо безотлагательно предпринять превентивные меры против путчистских поползновений анархистов, за которыми прячется рука фашистов»[94].

Испанская коммунистическая партия, как позднее докладывал Москве французский представитель Коминтерна Андре Марти, была почти полностью подчинена Викторио Кодовилье[95] (псевдоним Медина), тоже посланнику Коминтерна. Позднее Марти осудил работу политбюро Испанской коммунистической партии как «страшно примитивную»[96]. Единственным компетентным членом политбюро был Хосе Диас, но тому мешала тяжелая болезнь печени.

Крупнейшей партией Народного фронта была Испанская социалистическая рабочая партия (ИСРП). 66-летний Франсиско Ларго Кабальеро стал самым ее радикальным, большевизированным вожаком. Он недоверчиво относился к широкому альянсу с левыми республиканцами Мануэля Асаньи и откликался на «ухаживания» Жака Дюкло, другого представителя Коминтерна в Испании, поставившего на Ларго Кабальеро как на наиболее подходящего предводителя испанского рабочего класса. Не только газета самих caballeristas «Claridad», но и коммунистическая печать Европы стала величать этого старого профсоюзного вожака «испанским Лениным».

Однако Ларго Кабальеро, завороженный собственной риторикой, уже тревожил своих новых друзей-коммунистов – его зажигательные революционные речи на массовых митингах по всей Испании с призывами уничтожить средний класс противоречили политике Димитрова. (Недаром в те дни появился остроумный лозунг: «Голосуйте за коммунистов, спасите Испанию от марксизма».) Но чем бы ни были его речи – продуктом революционного угара или свидетельством его тогдашних намерений, – не приходилось удивляться, что правые, боясь, что левые начнут их уничтожать, готовятся к ответному удару.

Влияние Испанской коммунистической партии было значительным для организации, насчитывавшей при своем появлении в 1921 году всего несколько десятков активных членов. Спустя десять лет, при падении монархии, их набралось несколько тысяч. На выборах ноября 1933 года партия получила 170 тысяч голосов и впервые прошла в кортесы. Но уже к первой половине 1936 года ее численность выросла с 30 до 100 тысяч человек[97].

Левые нуждались в голосах анархистов, иначе им было не выиграть при таком напряженном соперничестве. В этот раз анархисты были готовы проголосовать, хотя это и противоречило их принципам. Их единственной надеждой вытащить своих товарищей из тюрем был Народный фронт.

16 февраля избирательные участки, несмотря на напряженную атмосферу, открылись и заработали спокойно. Обе коалиции – правая и левая – были уверены в своей победе. Впоследствии пропагандисты генерала Франко пытались доказать, что в проведении выборов были серьезные недостатки, а значит, их результаты не вполне действительны, но это полностью противоречит истине. Даже монархистская газета «АВС» писала 17 февраля, что голосование прошло «без забастовок, без угроз, без всяких скандалов. Все голосовали, как хотели, совершенно свободно».

20 февраля избирательные комиссии провинций опубликовали свои заключения: Народный фронт победил, получив большинство в 150 тысяч голосов. Закон о выборах, поощрявший создание коалиций, в данном случае обеспечил преимущество левым. Народный фронт, победивший с крохотным перевесом, всего в 2 процента от общего числа поданных голосов, добился абсолютного большинства мест в кортесах[98]. Пожалуй, самой поразительной цифрой в результатах выборов была слабая поддержка фалангистов Хосе Антонио Примо де Риверы – 46 тысяч голосов из без малого 10 млн поданных в общей сложности в Испании, – в среднем меньше тысячи человек на провинцию. Это более наглядно демонстрировало уровень фашистской угрозы, чем утверждения Ларго Кабальеро.

Пренебрегая ненадежностью своей победы, левые повели себя так, словно получили абсолютный мандат на революционные изменения. Правые предсказуемо испугались толп, самовольно, не дожидаясь амнистии, бросившихся освобождать заключенных. Сразу после оглашения результатов голосования группа монархистов потребовала, чтобы Хиль-Роблес возглавил государственный переворот, но тот категорически отказался участвовать в этом лично. Вместо этого он попросил Портела Вальядареса объявить военное положение, прежде чем революционные массы хлынут на улицы. Удрученный неудачей, Хиль-Роблес удивил всех лицемерным осуждением богачей, тех самых, кто поддерживал и финансировал его кампанию, обвинив их в «самоубийственном эгоизме», выразившемся в урезании зарплат.

Генерал Франко, начальник Генерального штаба, направил своего эмиссара к генералу Пóсасу, генеральному директору гражданской гвардии, с предложением о «решениях, необходимых для защиты порядка и благополучия Испании»[99]. Кроме того, Франко, суля Портеле Вальядаресу поддержку армии, попытался убедить его, что нельзя допустить передачи власти Народному фронту. Очевидно, Франко впервые всерьез задумался о вмешательстве в события армии. Он вполне понимал значение гражданской и штурмовой гвардии.

19 февраля, еще не уверенный, что переворот получится, Франко снова встретился с Портела и сказал ему, что, допустив победу коммунистов в стране, он будет нести тяжелую ответственность перед историей. Но прижатый к стене, потрясенный Портела – Мануэль Асанья писал, что «он был похож не на главу правительства, а на привидение», – не уступил моральному шантажу Франко[100], – в тот же день он подал в отставку. Президенту республики Алькале Саморе оставалось только предложить сформировать правительство Асанье, к которому он не питал ни малейшей симпатии.

Асанья составил кабинет из членов собственной партии и из представителей Республиканского союза: в итоге в кабинет не вошло ни одного социалиста. К тому же Ларго Кабальеро запретил участвовать в правительстве социалистической ИСРП, чтобы не дать Прието сформировать социал-демократический альянс с левыми республиканцами.

Несмотря на умеренность нового кабинета, правые отреагировали на него так, будто власть перешла к большевикам. Их ужаснул выход на улицы многочисленных желающих отпраздновать народную победу и, с целью освободить заключенных еще до выхода декрета об амнистии, осада тюрем. Церковь предупреждала, что враги католичества «под влиянием и под управлением мирового жидомасонского заговора объявляют войну против нас до победного конца»[101]. Правые решили, что для сохранения Испании такой, как им хотелось, уже нельзя следовать чисто парламентским путем – хотя бы потому, что левые продемонстрировали стремление пренебрегать законностью.

20 февраля впервые собрался совет министров правительства Асаньи, перед этим он обратился по радио к нации. Асанья говорил о справедливости, свободе и конституционности, обещал предпринять с одобрения кортесов «огромный труд по национальному восстановлению, защите труда и производства, развернуть общественные работы, обратить внимание на проблемы безработицы и на все остальное, волнующее коалицию республиканских и пролетарских партий, находящихся теперь у власти»[102].

Среди множества проблем, стоявших перед правительством, одной из самых срочных было провозглашение амнистии, учитывая недавние тюремные бунты в Бургосе, Картахене и Валенсии. Для проведения реформ правительство не могло дожидаться созыва кортесов: 23 февраля оно восстановило Женералитат Каталонии, а также социалистические советы, упраздненные по всей стране после революции октября 1934 года. Одновременно Асанья приступил к реорганизации армейского командования, назначая на ключевые посты лояльных республике военачальников и отсылая подальше от Мадрида тех, кто был заподозрен в плетении заговоров.

Президента Женералитата Луиса Компаниса, вышедшего из тюрьмы Пуэрто-Санта-Мария и снова открывшего каталонский парламент, приветствовала огромная демонстрация. 16 марта Асанья объявил, что будет продолжена конфискация земель аристократов, участвовавших в выступлении Санхурхо. Было решено восстановить на рабочих местах всех трудящихся, уволенных за участие в октябрьской революции.

Затем правительство возобновило работу Института аграрной реформы – перемены в Андалусии и Эстремадуре контролировал сам министр сельского хозяйства Мариано Руис-Фюнес.

Положение в экономике было тяжелым. С 1931 годом стали резко сокращаться частные капиталовложения, упавшие к 1936 году до уровня 1913 года. Новая программа правительства усилила бегство капитала из страны, удивляться чему не приходилось: например, Хуан Марч, мультимиллионер с Майорки, сколотивший огромное состояние контрабандой табака, сбежал из Испании, чтобы попасть в тюрьму. Покинув страну, он занялся спекуляциями на понижение курса песеты на мировом валютном рынке и внес из собственного кармана десятую часть от 20 млн песет, собранных антиреспубликанской группой под председательством графа де Лос Андеса[103].

Однако гораздо серьезнее финансовых махинаций Марча были экономические последствия электоральной победы левых: по всей стране трудящиеся требовали резкого повышения зарплат, выходившего за пределы возможностей предприятий и ферм. Множились забастовки, росла безработица, курс песеты на мировой валютной бирже стремительно падал.

Острой проблемой для левоцентристского правительства Асаньи стал его фаустианский пакт с твердыми левыми caballeristas, видевшими в нем подобие режима Керенского в России; этот подход разделяли и правые. Внезапно либеральное правительство обнаружило, что не имеет влияния на своих электоральных союзников, приверженных революционному пути, и не может убедить своих последователей подчиняться закону. Луис Аракистайн, издатель газеты «Claridad» и рупор большевистской идеологии среди социалистов и в ВСТ, утверждал во время избирательной кампании, что Испания, как Россия в 1917 году, готова к революции. Он отвергал предостережения Хулиана Бестейро, бывшего вожака ВСТ, что революционная активность, вроде занятия фабрик, приводит в ужас средний класс и разрушает экономику.

Каждая левая организация сколачивала теперь собственную милицию, причем у коммунистов она была самой дисциплинированной и эффективной. Небывалое количество людей разгуливало с оружием и было готово пустить его в ход против оппонентов. Общее впечатление беззакония играло на руку противникам демократии: правая пресса клеймила беспорядки левых, левые обрушивались на правых. Правые утверждали, что демократия не работает, что кортесы стали бесполезными. Женщины из среднего и высшего класса оскорбляли на улице офицеров, обвиняя их в трусости за неспособность свергнуть правительство.

Однако ни одна группа среди правых не способствовала беспорядкам и не приближала военный переворот так, как Фаланга. У нее было много источников финансирования: 10 тысяч песет в месяц от Renovation Espanola, деньги от Банка Бискайи, а позже и от Хуана Марча, 50 тысяч песет в месяц от Муссолини, поступавшие через посольство Италии в Париже[104]. Нацисты, правда, не слишком доверяли фалангистам и отказали в затребованном ими миллионе марок. Фаланга нуждалась в деньгах, потому что росла удивительными темпами, в основном благодаря притоку молодежи из движения Accion Popular: весной 1936 года оттуда перешло примерно 15 тысяч человек, увеличив численность Фаланги до 30 тысяч человек[105].

Испанская Фаланга родилась в мадридском Театре комедии 29 октября 1933 года. Ее основателем стал Хосе Антонио Примо де Ривера, старший сын диктатора – молодой черноволосый юрист, якобы наделенный редкой привлекательностью. Вокруг него собрался кружок интеллектуалов фашистской направленности, он импонировал студенчеству, особенно из состоятельных семей, señoritos, а также тем из нижних слоев среднего класса, кто усматривал угрозу в социальных переменах. В Фалангу вливались бывшие члены Патриотического союза Примо де Риверы-старшего, состоявшие там десять лет назад, а также разочарованные монархисты и консерваторы, напуганные победой левых на выборах.

Фалангизм отличался от нацизма и фашизма своим глубоким консерватизмом: Муссолини использовал древнеримскую символику и имперскую образность в своих речах только для пропагандистского эффекта, Фаланга же прибегала к современной революционной фразеологии, сохраняя фундаментальную реакционность. Сущностью Hispanidad («испанизма») провозглашалась Церковь: новому государству предстояло «черпать вдохновение от духа традиционной для Испании католической веры». Символы были позаимствованы у Фердинанда и Изабеллы: ярмо авторитарного государства и истребительные стрелы – гроза еретиков. Заимствованием символики дело не ограничивалось – Фаланга пыталась взывать к традиционному кастильскому менталитету. Идеальный фалангист представлялся «наполовину монахом, наполовину солдатом».

При этом движение страдало от двойственности: в нем присутствовали элементы и национализма, и социализма. Хосе Антонио нападал на «социальное банкротство капитализма» и возмущался низким жизненным уровнем рабочих и крестьян. Однако марксизм как идеология вызывал у него отвращение, потому что был «неиспанским», а классовая борьба ослабляла нацию – по мнению фалангистов, страну следовало объединить в системе, где наниматель не может эксплуатировать наемного работника.

Первоначально Примо де Ривера тщетно заигрывал то с социалистом Прието, то с анархо-синдикалистской НКТ. Следующим стал Франко: Примо де Ривера напомнил ему слова Освальда Шпенглера, что последним спасением цивилизации всегда оказывался взвод солдат. Но цивилизация, спасаемая солдатами, – это представление об идеальном мире консерватора, а не революционного национального социалиста.

Фаланга неустанно накапливала огнестрельное оружие для уличных боев, и Примо де Ривера запустил интригу в авантюрном стиле Бульдога Драммонда[106]. Лондонский корреспондент газеты монархистов «ABC» Луис Болин, получив секретные приметы, встретился в отеле «Кларидж» с видным англичанином, не назвавшим своего имени, – они договорились о переправке на частной яхте, в ящиках из-под шампанского, большой партии автоматов из Германии. Несмотря на то что вовремя оружие не поступило, вскоре Болин взялся устроить еще более крупную операцию.

Однако Фаланга уже располагала оружием, полученным по другим каналам: 10 марта отряд фалангистов под командованием Альберто Ортеги попытался убить профессора Луиса Хименеса де Асую, депутата-социалиста, но в итоге погиб сопровождавший его полицейский. Через четыре дня фалангисты покушались на жизнь Ларго Кабальеро. Тогда же, 14 марта, Примо де Ривера встретился с Франко в доме шурина генерала Рамона Серрано Суньера и обсудил с ним план действий. Днем позже правительство объявило Фалангу вне закона за покушение на Ларго Кабальеро, и Примо де Риверу арестовали за незаконное владение оружием. Трудно совместить знаменитое очарование Хосе Антонио и брутальность его последователей, а также показной расизм его почитателей в смокингах, собиравшихся в отеле «Париж». Так или иначе, он нес за них ответственность, так как его речи были явным подстрекательством, пускай сам этот брезгливый андалусиец относился к насилию как к чистой абстракции.

Идеал защиты традиционной Испании требовал активного участия, раз авторитарные правые отвергали теперь всякие попытки использовать парламентаризм. В Пиренеях вооружались карлисты, тренировавшие свое ополчение «рекетес» (requetes)[107], прославившееся в Карлистских войнах XIX века ярко-красными баскскими беретами.

Движение карлистов было отчетливо антиконсервативным. Оно официально именовало себя традиционалистски-общинным, в нем усматривали некое подобие «светского иезуитства». Карлисты верили в «жидо-марксистско-масонский» заговор, ставящий целью превратить Испанию в колонию СССР[108]. Либерализм же для карлистов, как и для иерархов Церкви, был источником всех современных зол, они мечтали о возрождении королевской католической автократии в популистской форме.

Главные силы карлистов были сосредоточены в Пиренеях, хотя они имели поддержку и в других областях, например в Андалусии, – карлисты уже расстались со своим былым сочувствием регионалистам. Раньше источником этого сочувствия служило королевство Наварра, его целью было получить поддержку басков и каталонцев в Карлистских войнах XIX века. Но к 1936 году карлисты возненавидели баскский и каталонский национализм.

Многие офицеры-карлисты прошли подготовку в Италии при помощи Муссолини, их вожаки, Фаль Конде и граф де Родесно, устраивали закупки оружия в Германии. Численность карлистских «рекетес» трудно определить, но в одной Наварре в начале 1936 года их было больше 8 тысяч человек. Предположительно во всей стране их набиралось 30 тысяч. Один из их сторонников, Хосе Луис Ориоль, устроил доставку кораблем из Бельгии 6 тысяч винтовок, 150 тяжелых и 300 легких пулеметов, 5 млн патронов и 10 тысяч ручных гранат[109].

Весной 1936 года в Сен-Хуан-де-Люс, рядом с французской границей, князь Ксавьер де Бурбон-Парма и Фаль Конде учредили Высший военный совет карлистов. В него вошли бывшие офицеры, начавшие составлять план выступления совместно с Испанским военным союзом, тайным объединением правых офицеров армии, с монархистами-альфонсистами и с Фалангой. Связь поддерживалась через полковника Хосе Варелу (впоследствии одного из главных полевых командиров Франко), тайно тренировавших в Пиренейских горах отряды карлистских «рекетес». До правительства Асаньи в Мадриде пока что доходили только самые смутные слухи об этих приготовлениях.

Глава 5. Роковой парадокс

Политический водоворот весны 1936 года привел к неразберихе, парализовавшей промышленность и финансы. Снизился и импорт, и выручка от продажи главных экспортных товаров Испании – цитрусовых, миндаля, вина и растительного масла[110]. Зависимость торгового баланса страны от сельскохозяйственного производства в момент, когда самым противоречивым вопросом была именно аграрная реформа, ускоренными темпами тянула экономику на дно. Землевладельцы, столкнувшиеся с мировым падением цен и с четырехмесячными непрекращающимися осадками на западе и на юге Испании, отчаянно боролись за остатки прибыли, тогда как озлобленные батраки решительно требовали улучшения условий жизни. Счет за десятилетия, если не столетия, социальной, технологической и политической отсталости предъявлялся в наихудший момент.

Институт аграрной реформы старательно проводил переселение, но получалось это медленно из-за юридических проволочек хозяев земель. Это изматывало крестьян, решивших после победы Народного фронта на февральских выборах, что и у них появилось право диктовать свои условия. К тому же они рвались отомстить за увольнения и сокращения зарплат в последние два года и за самодовольное торжество многих землевладельцев в период правительства правого центра.

В первой половине марта безземельные батраки, braceros, стали занимать помещичьи земли в провинциях Мадрид, Толедо и Саламанка. Затем, на рассвете 25 марта, 60 тысяч безземельных крестьян захватили и принялись распахивать земли в провинции Бадахос. В следующие недели схожие акции происходили в провинциях Сасерес, Хаэн, Севилья и Кордова. Силы правопорядка, сдерживаемые памятью о Касас-Вьехас, действовали нерешительно, но это не помогло. В одном из столкновений с крестьянами в Йесте погиб гвардеец. Гражданская гвардия, называемая иногда одобрительно, иногда с горькой иронией «Benemerita», в ответ убила 17 поденщиков и еще больше ранила[111]. В любом случае при власти Народного фронта во всей Испании менее чем 200 тысячам крестьян было передано 756 000 гектаров земли, что превышало цифры за время пребывания у власти всех предыдущих администраций при республике[112]. Но ни у кого из тех, кто осваивал землю, не было денег на семена и на инвентарь. Национальный аграрный банк, которому по закону полагалось решать эту проблему, так и не был создан[113].

Линия социал-демократов на постепенные действия не могла ни получить поддержку рабочих, чьи ожидания были теперь слишком велики для полумер, ни убедить землевладельцев, что будут уважаться их права собственников. Весенние забастовки вспыхнули не из-за каких-то новых событий или потребностей, а с целью продемонстрировать мускулы рабочего класса. Ему приносила суровое удовлетворение мысль о том, что сбывается старая поговорка об угнетенных: «Когда Бог на небесах возжаждет быть справедливым, бедняк станет есть хлеб, а богачи – дерьмо»[114].

3 апреля в Мадриде собрались кортесы. Индалесио Прието предложил объявить импичмент президенту республики: он обвинял Алькала Самору в ненужном роспуске парламента, слишком буквально и узко трактуя статью 81 Конституции. Предложение было одобрено 288 голосами при всего пяти проголосовавших против, и спустя четыре дня Алькала Самора был смещен.

Меньше чем через месяц после этого, 3 мая, президентом Испанской республики избрали Мануэля Асанью. Правительство надеялся возглавить сам Прието, но его соперник Ларго Кабальеро был полон решимости не допустить этого, вообще запретив участие социалистов в правительстве. Поэтому председателем совета министров (эквивалент премьер-министра) Асанья назначил галисийского политика Сантьяго Касарес Кирогу.

В последующие дни страна содрогнулась от целой череды покушений и убийств. Первой жертвой стал судья Мануэль Педрегал, приговоривший фалангиста к 30 годам тюрьмы за убийство продавца левых газет. Потом рядом с президентом, приветствовавшим военный парад 14 апреля, в ознаменование пятой годовщины республики, взорвалась брошенная из толпы бомба. Охрана из бойцов штурмовой гвардии по ошибке открыла огонь по младшему офицеру Гражданской гвардии: завязался уличный бой между фалангистами и бойцами-штурмовиками, с убитыми и ранеными. Фаланга объявила о своей ответственности за убийство двух журналистов, Лусиано Малумбреса в Сантандере и Мануэля Андреса в Сан-Себастьяне, и социалиста капитана Карлоса Фараудо в Мадриде. 16 апреля фалангисты открыли автоматный огонь по рабочим в центре Мадрида, убив троих и ранив сорок человек.

Коммунисты тем временем создали собственную весьма эффективную военизированную организацию, «Milicias Antifascistas Obreras y Campesinas» («Антифашистская рабоче-крестьянская милиция», MAOC), социалисты – свою «Motorizada». Ношение оружия подразумевалось само собой – до такой степени, что у депутатов кортесов требовали при входе в здание парламента сдавать личное оружие. В Барселоне, более спокойной, чем Мадрид, pistolero из анархистской ФАИ застрелил братьев Мигеля и Жозепа Бадиа, ведущих деятелей «Estat Catala».

Риторика Ларго Кабальеро стала еще более резкой: его заявление, что «революция, которой мы хотим, может быть только насильственной», было воспринято организацией социалистической молодежи как ленинская стратегия. 1 мая консерваторы, трепеща, наблюдали с балконов и из-за опущенных гардин за многолюдным праздничным шествием на улицах и площадях центра Мадрида. Они с растущей тревогой смотрели на красные знамена, плакаты, огромные портреты Ленина, Сталина и Ларго Кабальеро, слушали пение демонстрантов, требовавших образования пролетарского правительства и народной армии. Но их пугали не только эти очевидные политические символы. Рабочие на улицах демонстрировали необычную уверенность – или, с точки зрения их противников, наглость. Даже нищие просили милостыню уже не ради Бога, а во имя революционной солидарности, а осмелевшие девушки высмеивали пуританские условности. 4 мая Примо де Ривера заклеймил из тюремной камеры Народный фронт, заявив, что им управляют из Москвы, что он поощряет проституцию и подрывает семью. «Разве не доносится до вас сегодня крик испанских девушек: “Дети – да! Мужья – нет!”?»[115]

Прието обличал «революционный инфантилизм» левых и предостерегал, что уличные беспорядки и поджоги церквей рано или поздно принудят средний класс поддержать военный мятеж. Этому была отчасти посвящена его длинная речь 1 мая в Куэнке[116]. Другой вожак социалистов, Хулиан Бестейро, профессор логики в Университете Алькала-де-Энареса, пытался предупредить свою партию, что Испания 1936 года – это не Россия 1917-го и что испанская армия не взбунтуется, в отличие от царских войск, уставших от долгой страшной войны. Он был прав, но после левого выступления в октябре 1934 года почти наверняка было слишком поздно ожидать от обеих сторон возвращения к парламентской демократии.

Той бурной весной анархо-синдикалистская НКТ пыталась найти работу для своих безработных членов, конкурируя с социалистическим ВСТ. Но анархисты-пуристы из ФАИ осудили это как реформизм. По их убеждению, иметь дело с капиталистическим обществом было равносильно продажности. Так или иначе, угроза военного выступления начинала сплачивать синдикалистов и членов ФАИ. 1 мая НКТ провела свой национальный съезд в Сарагосе, «втором городе анархизма». На нем была подтверждена традиционная позиция – «нет» соглашению с любыми политическими партиями; при этом все внимательно выслушали доводы Ларго Кабальеро в пользу союза ВСТ и НКТ. Ни он, ни анархисты не понимали, что именно в этом и состоит тайная стратегия коммунистов.

При своей ограниченной боевитости испанская компартия все же была более организованной и дисциплинированной силой, чем другие партии, и обладала твердой волей. Молодые коммунисты восхищались этим, считая единственным способом добиться целей рабочего класса. Коммунистам мало было одного Народного фронта, они стремились к объединению всех партий и союзов рабочего класса, чтобы те помогли им взять власть. Ларго Кабальеро, старому профсоюзнику без воображения, не понимавшему таких вещей, было невдомек, что Альварес дель Вайо, самый его доверенный советник, впоследствии назначенный им министром иностранных дел, тесно сотрудничает с агентом Коминтерна Витторио Кодовильей. Готовился переход всей социалистической молодежи под эгиду Испанской коммунистической партии в обмен на обещанную власть и с той аргументацией, что только коммунисты обладают профессионализмом и международной поддержкой, чтобы победить фашизм.

Этторе Ванни, крупный деятель Итальянской компартии, работавший тогда в Испании, говорил, что коммунистическая дисциплина насаждалась с фанатизмом, отчасти дегуманизировавшим самих коммунистов, но при этом составлявшим их несомненную силу. Нерушимая вера в «научный социализм» убеждала молодых коммунистов в неизбежности конечного торжества марксизма. По их мнению, единственным путем к достижению торжества идеалов был абсолютный контроль над властью.

Испанские коммунисты находились под сильным влиянием их собственных представлений о Русской революции, в которой они видели сочетание романтического героизма и бескомпромиссного отказа от всякой сентиментальности ради построения лучшего, по их мнению, будущего. Себя они воображали единственной силой, способной правильно руководить массами. Любой колеблющийся, задававший вопросы, объявлялся слабаком и мелким буржуа, а то и предателем мирового пролетариата. Страхи либертарианцев они приписывали разлагающему влиянию власти и дилетантской суете накануне схватки с безжалостным врагом. Среди откликнувшихся на коммунистический зов был глава организации социалистической молодежи Сантьяго Каррильо: он стал почти всесильным, слив социалистическое и коммунистическое молодежные движения в единую Juventud Socialista Unificada. Когда разразилась гражданская война, Каррильо подчинил всех ее 200 тысяч членов коммунистическому контролю, предприняв в хаосе борьбы отлично продуманный маневр.

В Каталонии коммунисты вошли в «Unio Socialista», каталонское отделение ИСРП и Каталонской пролетарской партии, создав вместе с ними ОСПК (Объединенную социалистическую партию Каталонии), тоже вскоре перешедшую под полный контроль коммунистов. Что касается коммунистов-последователей Троцкого, то они в 1935 году объединились в ПОУМ (Рабочую партию марксистского объединения) под руководством Хоакина Маурина. В Басконии (Эускади[117]) был наконец-то принят автономный статус, в Галисии этот же статус был одобрен огромным большинством 28 июня[118].

В начале лета 1936 года в Европе была напряженная обстановка. Гитлер вопиющим образом нарушил положение Версальского договора о демилитаризации Рейнской области. Одновременно он оказывал давление на австрийского канцлера Курта фон Шушнига в рамках своей стратегии подготовки аншлюса. Муссолини вторгся в Абиссинию и открыто рассматривал возможность расширения своих новых владений в Северной Африке. Во Франции на выборах победил Народный фронт, новое правительство возглавил Леон Блюм, но, судя по реакции правых, Франции тоже грозил острый политический кризис.

В Испании с начала лета усилилось политическое насилие и стачечная волна. 1 июня ВСТ и НКТ призвали к забастовке всех строительных рабочих, механиков и операторов лифтов. На распорядителей 70-тысячной демонстрации забастовщиков напали фалангисты, забастовщики принялись громить продовольственные лавки, пришлось вмешаться силам порядка. В начале июля ВСТ согласился на арбитраж, НКТ – нет. Члены НКТ отреагировали на атаки фалангистов ответным насилием, убив в кафе троих телохранителей Примо де Риверы. Правительство закрыло центры НКТ в Мадриде и арестовало лидеров стачки Давида Антона и Сиприано Меру. Позднее, в гражданскую войну, Мера выдвинулся как самый эффективный командир анархистов.

В середине июня насильственные действия анархистов и социалистов в Малаге были осуждены руководством НКТ и ВСТ; в деревне объявили забастовку 100 тысяч батраков – членов НКТ. 16 июня Хиль-Роблес заявил в кортесах, что с 17 февраля было сожжено 170 церквей, совершено 269 убийств, 1287 человек получили ранения. Количество всеобщих забастовок достигло 133, локальных – 216. Правда, его статистика бралась из такого далеко не беспристрастного источника, как «El Debate», однако Испания все больше производила впечатление совершенно неуправляемой страны[119].

Кальво Сотело поддержал Хиль-Роблеса списком обвинений против правительства и пригрозил, что Испанию будут спасать от анархии солдаты-патриоты. Когда он перешел к личным нападкам, председатель кортесов заставил его взять свои слова назад. Его намерение заключалось, без сомнения, в том, чтобы создать впечатление полнейшего беспорядка. Вал оскорблений и обвинений с обеих сторон служил подтверждением того, что парламентское правительство окончательно обессилело.

Напор черной пропаганды был так велик, что ныне трудно разобраться, кто был больше достоин доверия. Так, правые утверждали, что левые распространяют слухи, будто монахини раздают детишкам отравленные сладости, а левые – что правые сами сеют эти слухи для провоцирования антиклерикальных эксцессов. Правая пресса то и дело сравнивала Асанью с Керенским, а Примо де Ривера напоминал армии о судьбе царского офицерства[120].

В 1936 году в испанской армии служило приблизительно 100 тысяч человек. Около 40 тысяч из них, обстрелянные и умелые воины, находились в Марокко; от остальных, расквартированных в метрополии, было мало проку. «В Испании, – пишет один историк, – не хватило бы боеприпасов даже для одного дня боев, военное производство пребывало в хаосе, почти не было бронемашин, противотанковых и зенитных орудий»[121]. Несколько тысяч солдат хронически оставались без обмундирования, еще большее количество никогда не обучалось обращению с оружием. Призывники часто использовались офицерами как бесплатная домашняя прислуга.

Слабая военная эффективность армии не мешала в прошлом прибегать к «пронунсиаменто», а недавние бои в Астурии не заставляли готовящих мятеж офицеров задуматься о возможности противодействия[122]. Правительство Асаньи, сознавая угрозу, не принимало против нее эффективных мер. Сразу после выборов оно скоропалительно и необдуманно решило отправить самых подозрительных генералов подальше от столицы: генерал Франко был удален на Канарские острова, генерал Годед – на Балеарские. В век авиации это вряд ли можно было считать настоящей ссылкой. Кроме того, от Лас-Пальмаса недалеко до Марокко, а от Майорки – до Барселоны. Генерал Эмилио Мола, главный организатор заговора, известный в дальнейшем как «Директор»[123], уехал военным губернатором в Памплону, вотчину карлистов, откуда готовы были выступить 8 тысяч «рекетес».

Мола, раньше служивший в Марокко и готовивший к мятежу тамошний гарнизон, вернулся на материк и по пути в Памплону остановился в Мадриде. Между 5 и 12 марта он встречался с другими главными заговорщиками: Оргасом, Годедом, Понте, Кинделаном, Саликетом, Франко, Варелой, Галарсой, Фанхулем и Родригесом дель Баррио. Мола сказал Годеду, что составляет «поручения и директивы, чтобы сначала удался заговор, а потом при необходимости – выступление»[124]. Первый план, в котором фигурировали Варела и Оргас, провалился, потому что генеральный секретарь Испанской компартии Хосе Диас открыто зачитал секретный документ заговорщиков и принудил правительство к действиям.

25 мая Мола, близорукий и педантичный военачальник, бесивший коллег излишней осмотрительностью, разослал свою «Instruccion reservada no.1». Из нее следовало, что при перевороте должны объединиться вооруженные силы и поддерживающие их невоенные группировки. Расчет делался, естественно, также на фалангистов, «рекетес» и других правых. Номинальным главой мятежа назначался генерал Хосе Санхурхо, прозванный «львом Рифа» и прославившийся высадкой в заливе Альхусемас в 1925 году, приведшей к разгрому Абд аль-Крима. Этот грузный, довольно тщеславный человек происходил из рода офицеров-карлистов, воевавших с либералами в XIX веке.

В его подчинении оказался самый, без сомнения, талантливый из колониальных «офицеров-африканцев» – Франсиско Франко Баамонде[125]. Сын флотского казначея из Ферроля, он поступил в сухопутную армию из-за нехватки вакансий в военном флоте. Он был трудолюбивым курсантом, но в пехотной академии не блистал: был выпущен под номером 251 из 312 кандидатов. Однако в Северной Африке Франко быстро продвинулся по службе в Иностранном легионе, созданном по лекалу знаменитого французского аналога.

В отличие от своих бравых солдат сам Франко не выглядел молодцеватым воякой: он был пузатым коротышкой с тонким голосом, предметом шуток сослуживцев, называвших его уменьшительными прозвищами comandantin и Franquito[126]. Рано произведенный в генералы, без сомнения храбрый, он, однако, был чрезвычайно осторожен при планировании предстоящих действий. Своей сдержанностью весной 1936 года он наводил многих соратников на подозрение, что не желает примыкать к мятежу по причине ненависти к нему левых после подавления астурийской революции. Франко не отличался экспансивностью и редко выдавал свои мысли: в то время он не проявлял религиозности, а в легионе был известен отсутствием острого интереса к женщинам. Но одна страсть у него, впрочем, была – глубокий антикоммунизм и приверженность к чтению журналов на тему большевистской угрозы[127].

Триумвират Санхурхо – Мола – Франко был поразительно контрастным. Затем к нему примкнул вдруг весьма эксцентричный персонаж, генерал Кейпо де Льяно, считавшийся заядлым масоном и республиканцем, так как участвовал в провалившемся заговоре против монархии в 1930 году.

Тем временем союзников в армии искали левые. Для этих целей у них было там свое тайное общество Unión Militar Republicana Antifascista (UMRA), однако его члены служили в основном в штурмовой и в президентской гвардии[128]. Они были связаны по большей части с социалистической ИСРП, но в организацию пытались проникнуть и коммунисты в лице Висенте Урибе и Энрике Листера.

В начале июля 1936 года группа из 200 членов UMRA готовила так называемую «операцию Ромералес» – план похищения или убийства лидеров мятежа в Марокко, но 8 июля Касарес Кирога узнал об этом плане и немедленно его прекратил. Главари UMRA встретились с главой правительства, предупредили его о заговоре военных, готовящемся на 16 июля, и назвали фамилии участников: Годед, Мола, Фанхуль, Варела, Франко, Аранда, Алонсо Вега, Ягуэ и Гарсиа Валиньо. Однако Касарес Кирога заверил их, что ни малейшей угрозы мятежа не существует[129].

Политизированность молодого левого офицерства вылилась в крупнейший инцидент перед мятежом: 12 июля фалангист убил лейтенанта штурмовой гвардии, известного члена UMRA Хосе Кастильо Серию. Это было уже второе убийство офицера-социалиста. Несколько его товарищей, в том числе капитан гражданской гвардии Фернандо Кондес и социалист Викториано Куэнка, решили отомстить. Сначала они явились домой к Антонио Гойкоэчеа, главе монархистской «Renovation Espanola». Не застав его, они наведались к Хиль-Роблесу, но тот уехал в Биарриц. Глубокой ночью они вломились в квартиру Кальво Сотело на улице Веласкеса и приказали ему одеться и следовать за ними. Сотело был застрелен в автомобиле, тело выбросили у ворот восточного городского кладбища.

Гневу правых не было предела, хотя собственно правительство не имело отношения к убийству. Те, кто скоро назвался «националистами», всегда твердили, что убийство Кальво Сотело стало последней каплей. Но это не так: к моменту этого убийства в Мадриде гражданские заговорщики Лука де Тена, Хуан де ла Сиерва и Луис Болин арендовали в Лондоне на деньги Хуана Марча самолет марки «Havilland Dragon Rapid», и он уже летел в Лас-Пальмас за генералом Франко, чтобы доставить его в Касабланку, а оттуда в Тетуан, в Африканскую армию. Кроме того, Мола отдал развернутые приказы с инструкциями о начале мятежа между 10 и 20 июля. Фалангисты уже несколько месяцев тайно координировали свои действия с мятежными офицерами, ожидая, когда прозвучит пароль «Ковадонга» – затрагивающее глубинные чувства название места, откуда некогда началась испанская Реконкиста. 29 июня Примо де Ривера сумел передать из своей тюремной камеры приказ Испанской Фаланге присоединиться к мятежу.

С другой стороны, националисты могут настаивать на том, что личная непричастность членов правительства к убийству вожака оппозиции полицейскими чинами не имеет значения. Они восставали не против избранной власти, а против ее полного отсутствия, наглядно продемонстрированного убийством Кальво Сотело. Хотя подготовка к мятежу уже шла полным ходом, убийство Кальво Сотело сделало сторонниками мятежников гораздо больше людей, чем их насчитывалось прежде.

Несмотря на все признаки приготовления к их свержению, лидеры республики никак не могли поверить в страшную правду. Поведение Асаньи и Касареса Кироги отчасти походило на поведение Чемберлена перед лицом гитлеровской угрозы. Похоже, президент республики утратил всякое политическое чутье. Моменты уныния сменялись у него всплесками эйфории. Он и Касарес Кирога не желали слушать даже предостережения верных республике генералов, Прието, депутата-коммунистки Долорес Ибаррури, прозванной «Пассионария», пытавшейся рассказать Касаресу Кироге о приготовлениях Молы в Памплоне. Глава правительства упорно твердил, что «Мола верен республике». Величайший парадокс либеральной республики в лице ее правительства заключался в том, что она не смела защищаться от собственной армии, не вооружила рабочих, отдавших за нее свои голоса.

Несмотря на крайне напряженную атмосферу третьей недели июля, жизнь двигалась привычной колеей. Средний класс по традиции отправлялся в отпуска. Совсем немногие из этих людей догадывались, что само их существование зависит от того, уедут ли они куда-нибудь (и куда именно) или останутся дома.

Часть вторая. Война двух Испаний

Глава 6. Мятеж генералов

Генералы планировали начать государственный переворот с восстания гарнизонов в Испанском Марокко, а затем – по всей Испании. Успех этих выступлений зависел не столько от численности мятежников, сколько от ставки на психологический эффект от их стремительности и беспощадности. Немедленный переворот генералам-мятежникам не удался, но и республике не удалось подавить их бунт в первые двое суток – на самом важном этапе всей войны, когда решалась судьба целых регионов.

При столь быстром разворачивании спирали кризиса нерешительность республиканского правительства имела фатальные последствия, ибо неуверенность в самом начале событий неизбежно привела их к «позиции обороняющегося». Премьер не решился вооружить ВСТ и НКТ и отказался отойти от соблюдения конституции государства, хотя само государство, атакованное своим «спинным хребтом», практически прекратило существование. Промедление с раздачей оружия не позволило прибегнуть к упреждающим ударам и к контрнаступлению против мятежных военных. «Республиканские власти были не готовы дать нам оружие, – вспоминал плотник из Севильи, – потому что боялись рабочего класса больше чем армии. Мы, коммунисты, не разделяли уверенности правительства, что восстание будет задушено в 24 часа»[130].

Республиканцы пытались делать хорошую мину при плохой игре, настаивая, что «сопротивление означает победу», как гласил один из их будущих лозунгов. Даже во время восстания депутат-коммунистка Пассионария была верна этой соблазнительной, но опасной идее, провозгласив знаменитый лозунг «No Pasarán!» («они не пройдут!») – плагиат фразы Петена, произнесенной под Верденом.

Заговорщикам редко удавалось застать противника полностью врасплох, но им на руку играли сомнения и неразбериха. Если рабочие следовали совету своего гражданского губернатора, боявшегося спровоцировать местный гарнизон на мятеж, то их ждал разгром: за нерешительность они платили своими жизнями. Но если они с самого начала демонстрировали готовность к штурму казарм, то к ним присоединялась большая часть военизированных формирований – и гарнизон сдавался.

Согласно окончательным приказам, разосланным генералом Молой в шифрованных телеграммах, Африканской армии надлежало взбунтоваться в 5 часов утра 18 июля, армии в материковой Испании – через сутки после этого. Эти сутки требовались Африканской армии для обеспечения ее дальнейшей безопасной переправки силами ВМФ из Марокко на побережье Андалусии.

Мятежные военачальники могли полностью рассчитывать на эти силы, в которых не служили призывники: эта армия была регулярной, вернее, наемной и доказала свою надежность при подавлении восстания в Астурии. Мало кто из ее офицеров симпатизировал либералам – возможно, потому, что вера в «национальные ценности» всегда сильнее, чем в метрополию. Они презирали политиканов и люто ненавидели «красных», относя к ним либералов и всех противников правой диктатуры. Эти настроения ясно выразил в своих инструкциях восставшим Мола: «Кто не с нами, тот против нас».

Наиболее элитной и при этом самой косной и закрытой военной структурой был Иностранный легион. Легионеры, по большей части беглые осужденные и преступники, исповедовали культ мужественности и крови. Их учили с пользой приносить себя в жертву под боевой клич «Viva la Muerte!» («да здравствует смерть!»). Организационно легион состоял из «бандер» – уменьшенных батальонов с собственной легкой артиллерией. Что до марокканских войск, то они состояли из «таборов» в 250 человек каждый. В этих войсках, известных как «регуларес», служили выходцы из племен, населявших горную область Риф, под командованием офицеров-испанцев. Они доказали свирепость и силу боевого духа, успешно сопротивляясь колониальной власти в первой четверти века. Самым их важным умением было, наверное, мастерство быстрого незаметного перемещения с использованием рельефа местности. Это было их явным преимуществом в сравнении с испанской показной храбростью. Марокканцев заманивали в армию, суля более высокий заработок по сравнению с тем, что платили французские колониальные власти, и единовременную выплату новобранцу премии в размере двухмесячного жалованья. Безработица в Испанском Марокко гнала в армию тысячи людей[131].

С захватом Испанского Марокко у мятежников не дожно было возникнуть никаких сложностей: верность республике сохранила там лишь горстка офицеров, и легионеры, не задавая вопросов, подчинились приказу выступить. Марокканцам-«регуларес» сказали, что республика намерена «упразднить Аллаха», а рабочие-испанцы, почти безоружные и мало контактировавшие с туземным населением, оказались в полной изоляции.

К середине дня 17 июля в марокканском городе Мелилья стало известно о плане на следующее утро, однако генерал Ромералес, верный республиканец, но притом «самый толстый и самый легковерный из всех 400 испанских генералов»[132], никак не мог решиться арестовать офицеров-заговорщиков[133]. Полковник Сегуи проявил больше прыти и арестовал самого генерала, решив, что промедление опасно, хотя другие заговорщики еще не были готовы. Штурмовую гвардию убедили присоединиться к восстанию, были быстро заняты ключевые здания города. Иностранный легион и «регуларес» атаковали Casa Del Pueblo (Народный дом), где до конца оборонялись профсоюзные активисты. Пока подавлялись остававшиеся очаги сопротивления, полковник Сегуи арестовал генерала Ромералеса и мэра[134], о чем сообщил командирам гарнизонов Тетуана и Сеуты полковникам Сайнсу де Буруаге и Ягуэ. Телеграмма об этих преждевременных действиях ушла также в Лас-Пальмас, генералу Франко.

В 6:10 утра следующего дня Франко прислал ответ: «Слава героической Африканской армии Испании превыше всего. Получаю воодушевленные приветствия присоединяющихся к вам гарнизонов и всех других товарищей на полуострове в эти исторические мгновения. Свято верю в победу. Да здравствует Испания и честь!» Тот же самый текст был отправлен всем соединениям в метрополии, в штаб на Балеарских островах, командиру кавалеристской дивизии и на базы ВМФ[135]. В Лас-Пальмасе Франко вывел войска на улицы, где они вместе с фалангистами осадили правительственные здания и добились их сдачи. Передав командование на Канарских островах генералу Оргасу, Франко морем отправился на аэродром, куда прибыл в 3 часа дня 18 июля[136].

На закате 17 июля командиры легиона и «регуларес» вывели свои войска на позиции в других гарнизонных городах Испанского Марокко. Были оперативно заняты места сосредоточения рабочих-испанцев, в профсоюзных активистов стреляли без предупреждения. Объявление о всеобщей забастовке было не более чем смелым жестом: всюду уже свирепствовали марокканцы-«регуларес». В Лараче рабочие всю ночь отчаянно дрались, ведя огонь из малочисленного оружия, но в Сеуте легионеры Ягуэ всего за два часа с небольшим подавили сопротивление, убив мэра. Все это время занимавший пост командующего в Марокко генерал Гомес Морато провел за игрой в карты. Мятежные офицеры ненавидели его за участие в перетасовке правительства Асаньи. Он ничего не знал о восстании, пока ему в казино не позвонил из Мадрида Касарес Кирога. Он тут же вылетел в Мелилью, где сразу после приземления был взят под арест.

К рассвету 18 июля единственными очагами сопротивления в Марокко оставались резиденция верховного комиссара и военно-воздушная база в Тетуане; под угрозой артиллерийского обстрела оба объекта через несколько часов были сданы. Все сопротивлявшиеся были казнены, включая верховного комиссара и майора де ла Пуэнте Баамонде, чьей судьбой распорядился двоюродный брат – генерал Франко. Всего за одну ночь мятежники убили 189 человек[137].

Владевший арабским языком полковник Бегбедер[138] обратился за помощью к халифу Мулей Хасану, предупредив, что республиканское правительство может для противодействия восставшим объявить Марокко независимым. Поощрение марокканского национализма представляло опасность для халифа, сотрудничавшего с колониальными властями.

Вечером 17 июля республиканское правительство в Мадриде узнало о восстании. Следующим утром оно выступило с коммюнике: «Правительство сообщает, что восстание ограничивается определенными районами в Протекторате, – и заверяет, что ни один человек на материке не присоединился к этой нелепой затее».

В 3 часа дня 18 июля Касарес Кирога твердо отклонил предложения помощи НКТ и ВСТ. Он призвал всех продолжать нормальную жизнь и «доверять вооруженным силам государства». Он утверждал, что выступление в Севилье подавлено, все еще веря, что генерал Кейпо де Льяно сохранит для республики центр Андалусии. На самом деле Кейпо де Льяно уже сделал прямо противоположное. «Благодаря принятым правительством превентивным мерам, – продолжал Касарес Кирога, – можно говорить о том, что с широким антиреспубликанским движением покончено». Он снова отказался вооружить рабочих, пригрозив, что «любой, раздающий оружие без моего разрешения, будет расстрелян»[139].

Той ночью НКТ и ВСТ объявили по радио «Union» всеобщую забастовку – это было наибольшее, что они могли сделать для мобилизации сторонников. Поступавшие известия свидетельствовали, что заявления властей полны противоречий, лжи и самоуспокоения. Рабочие стали доставать из тайников оружие, спрятанное после событий в Астурии в октябре 1934 года.

Правительство Касареса Кироги поняло наконец, с чем столкнулось, но его позиция осталась прежней. «Его кабинет, – сумасшедший дом, – свидетельствует очевидец, – и главный безумец – сам премьер-министр. Он не спит и не ест, а только орет как одержимый. Он слышать не желает о том, чтобы вооружить народ, и грозит расстрелом любому, кто сделает это по собственной инициативе»[140].

Восстание в том или ином городе обычно добивалось успеха по одному и тому же сценарию: его началом становился захват стратегических зданий, например муниципалитета. При отсутствии военного гарнизона мятежные силы состояли из гвардейцев, фалангистов и сторонников правых с охотничьими ружьями и дробовиками. Они объявляли военное положение, применяя военную терминологию, и кое-где сбитые с толку жители думали, что они выполняют приказы мадридского правительства.

НКТ и ВСТ отвечали объявлением всеобщей забастовки и требованием к гражданскому губернатору выдать им оружие. В оружии либо отказывали, либо его не было. Быстро вырастали баррикады, но рабочих, сопротивлявшихся бунтовщикам, убивали, выживших потенциальных оппонентов, от гражданского губернатора до профсоюзного деятеля низшего звена, казнили. С другой стороны, если войска колебались или не спешили выходить из казарм, а рабочие были готовы дать отпор, исход обычно получался совсем другим. Достаточно было немедленной атаки на казармы или их окружения, чтобы мятежники сдались.

Очень важным фактором был выбор военизированных формирований, гораздо лучше обученных и вооруженных, чем призывная пехота. Но неверно называть их лояльность или нелояльность властям решающим обстоятельством. Они, как население в целом, часто колебались, и только самые преданные шли в бой, поражение в котором было заранее предопределено. Они часто выжидали, желая удостовериться, как все обернется, прежде чем сделать решающий шаг. Если рабочие организации действовали незамедлительно и твердо, то они обычно сохраняли лояльность, хотя позже Гражданская гвардия часто показывала свое истинное лицо. Из двух гвардий штурмовая была более предана правительству, чем гражданская, но она чаще бывала развернута в городах, а в больших городах был более подготовленный рабочий класс.

Важное стратегическое значение в планах мятежников имел город Севилья, считавшийся лучшей базой для наступления на Мадрид. Тамошний умный начальник штаба Хосе Куэста Менерео был настоящим мозгом переворота, уступившим «трон» – звание «вице-короля» Андалусии – генералу Кейпо де Льяно, командующему carabineros, пограничной стражи. Кейпо был непочтительным и непредсказуемым циником с убийственно черным юмором. Ранним утром 18 июля в сопровождении своего адъютанта и трех других верных офицеров он явился в кабинет командира дивизии генерала Хосе Фернандеса де Вилья-Абрилле, совершенно не ожидавшего этого вторжения. Услышав о необходимости немедленно решить, за восстание он или против, Вилья-Абрилле впал в смятение: Кейпо арестовал его и поставил капрала сторожить дверь, приказав стрелять в любого, кто вздумает покинуть комнату.

После этого Кейпо отправился в пехотные казармы Сан-Эрменегильдо, где выстроился, как на парад, со всем оружием 6-й пехотный полк. Кейпо поздравил командира полка с присоединением к восстанию и услышал в ответ, что командир полка поддерживает правительство. Тогда Кейпо предложил обсудить положение в кабинете, где и арестовал полковника. Командовать полком по очереди предлагалось другим офицерам, но те слишком хорошо помнили неудачу Санхурхо. Наконец молодой капитан-фалангист ответил согласием, и всех остальных офицеров взяли под арест.

Заручившись поддержкой пехоты, Кейпо сумел склонить на свою сторону также и артиллерийский полк. Подоспевшие на помощь фалангисты завладели оружием со складов. Согласно легенде националистов, Кейпо подчинил себе Севилью, располагая совсем небольшими силами, но в действительности у него было примерно 4 тысячи человек[141]. Артиллерийский залп обеспечил сдачу гражданского губернатора и штурмовой гвардии. После этого, вопреки обещанию Кейпо сохранить жизнь сдавшимся, все они были расстреляны. Перед расстрелом начальника полиции ему сказали, что в обмен на предоставление секретных документов о рабочих организациях его жена получит все его жалованье. Он рассказал, где спрятаны документы, но жена после его расстрела вряд ли что-то получила.

Увидев, что сдалась штурмовая гвардия, то же самое сделала гражданская. И только после этого последовала реакция рабочих: по радио Севильи объявили о всеобщей забастовке, призвали на помощь крестьян из окрестных деревень. Срочно возводились баррикады, но вражда между анархистами и коммунистами не позволила эффективно контратаковать. Рабочие отошли в свои кварталы Триана и Ла-Макарена по периметру города, где приготовились к обороне. Мятежники захватили радиостанцию, и Кейпо объявил в эфире о своем намерении силой подавить любое сопротивление, а главное, опроверг заявления правительства о подавлении мятежа на материке. Выступление 18 июля 1936 года стало первым переворотом современности, в котором огромную роль сыграли радиостанции, телефонные переговоры и аэродромы.

22 июля генерал Кейпо де Льяно объявил по радио, что «в политику не играет», что генералы хотят «восстановить порядок, нарушенный иностранными державами», и что «марксистский альянс извратил саму суть республики». Он добавил: «Как испанец я сожалею о слепом упрямстве тех, кто с оружием в руках противостоит этому освободительному движению. Это обязывает меня непреклонно карать их»[142].

В Малаге рабочие были сильны, но безоружны. Их вожаки поддерживали контакт со штурмовой гвардией – единственной вызывавшей у них доверие правительственной силой. Днем 17 июля, когда пришло известие о выступлении в Мелилье, решительный смелый молодой офицер капитан Агустин Уэлин повел свою роту в центр города. По пути рота натолкнулась на сильный отряд штурмовой гвардии, сразу напавший на нее, – солдат едва не перебили. Командир гарнизона Малаги генерал Пакстот понял, что надо немедленно действовать. Остальной гарнизон был поднят в ружье, но командир уже передумал и вернул солдат в казармы. Полковник, командовавший гражданской гвардией, был, что нехарактерно для этих формирований, арестован своими же подчиненными, когда заявил о своей поддержке мятежников. После этого рабочие окружили казармы и подожгли ряд построек. Гарнизон незамедлительно сдался.

В Альмерии гражданский губернатор отказался вооружить рабочих на том основании, что не желал провоцировать военных на открытый бунт, – позже он объяснял, что все равно не располагал оружием. Только подошедший 21 июля эсминец «Lepanto», капитан которого был верен республике, обеспечил сохранение порта за законной властью. Он направил пушки на штаб Гражданской гвардии, отчего та сразу сдалась. Угроза артобстрела оказалась сильным доводом во многих городах.

Гражданский губернатор Хаэна не ждал ни минуты. Построив Гражданскую гвардию, он убедил ее сложить оружие, невзирая на уверения, что гвардейцы верны республике. Оружие он передал ВСТ и НКТ для раздачи, чем обезопасил город. Многие другие города были бы, видимо, спасены, если бы у него были последователи, однако слишком немногие губернаторы оказались готовы признать полную бесполезность обычных способов сопротивления.

В военном порту Кадиса местный гарнизон освободил из тюрьмы полковника Варелу, который возглавил там восстание. Его войска напали на comandancia, которую обороняли гражданский губернатор и бойцы наскоро сколоченной рабочей милиции. Другим центром сопротивления стал муниципалитет, но против него применили артиллерию. 19 июля подошел эсминец «Churruca» с первыми подкреплениями из Африканской армии. Так восставшие завладели крупнейшим военным портом на побережье Андалусии.

Мятежникам предстояло также завладеть большей частью побережья до португальской границы, включая Альхесирас, Ла-Линеа (там карлисты застрелили 200 масонов) и Херес. Это сопровождалось разгулом репрессий. Профессор Карлос Кастилья дель Пино, которому тогда было 13 лет, описывает убийства в своем родном Сан-Роке: «Супругов-анархистов, родителей моего школьного друга, увезли за 25 километров и там застрелили. Потом фалангист, свидетель казни, рассказал мне, что женщину перед казнью изнасиловали все марокканские солдаты расстрельного взвода… Пятерых раненых пограничников уволокли с больничных коек. Арабы схватили их за руки и за ноги и забросили в кузов грузовика… Их выгрузили на дороге, где их не к чему было прислонить для расстрела, поэтому закололи штыками»[143].

Правда, в Уэльве первые несколько дней контроль сохраняли левые. Командующий Гражданской гвардией отдал из Мадрида приказ наступать на Севилью, но его подчиненные немедленно по прибытии туда примкнули к силам Кейпо.

В 4 часа утра 19 июля Касарес Кирога сложил в столице обязанности премьер-министра. Всю ночь атмосфера в Мадриде оставалась очень напряженной: даже автомобильный выхлоп там могли принять за признак начала восстания. Жаркой ночью не закрывались кафе, на улицах было шумно. Уныние и злость горожан против правительства подогревались противоречивыми сообщениями по радио. ВСТ и НКТ начинали подозревать измену.

Приняв отставку Касареса Кироги, Асанья попросил сформировать правительство своего друга Диего Мартинеса Баррио, председателя кортесов. В его кабинет вошли только представители республиканских партий; были сознательно оставлены за бортом левые элементы из Народного фронта, так как намерение нового премьера состояло в примирении с правыми. Момент кризиса выявил критический раскол между либеральным правительством Народного фронта и левыми силами.

Тем не менее генерал Мола твердо отверг сделанные Мартинесом Баррио по телефону мирные предложения. «Невозможно, сеньор Мартинес Баррио, – был его ответ. – У вас свои люди, у меня свои. Если мы с вами достигнем согласия, то мы оба предадим наши идеалы и тех, кто идет за нами»[144]. По иронии судьбы, мятежный военачальник напомнил премьеру, что тот представляет избирателей, которым обязан своим назначением. Рабочие негодовали на бездействие, если не на измену, правительства. «Одновременно собираются многолюдные демонстрации, – писал очевидец. – Как лавины, они движутся к министерствам внутренних дел и обороны. Люди кричат: «Предатели! Трусы! Нас продали! Пора их схватить и расстрелять!»[145]

Правительство Мартинеса Баррио тут же рухнуло. Вот как это описывал он сам: «Политическая демонстрация в считаные минуты обрушила мое правительство. Бессмысленно было просить меня бороться с военным мятежом, в моем распоряжении были только тени, лишенные всякой власти, но нелепо именующиеся министрами»[146]. Это правительство просуществовало всего несколько часов.

Асанья обратился с предложением сформировать правительство к еще одному своему другу, профессору университета Хосе Хиралю, единственному либеральному политику, понимавшему, что власти республики больше не могут отворачиваться от реальности. Утром 19 июля он издал указ о роспуске армии и распорядился вооружить рабочие организации. Хулиан Мариас, пришедший к мессе со своей невестой Лолитой в церковь Carboneras близ Пуэрто дель Соль, не догадывался, что это будет последняя месса до апреля 1939 года. Выйдя потом на улицу, они решили, что за время службы город поменял хозяев. Из окон реквизированных трамваев, увешанных красными и красно-черными флагами, торчали стволы ружей. По соседству, в казармах штурмовой гвардии на улице Коррео, раздавали оружие[147].

Но некоторые губернаторы и чиновники отказывались выполнять эти инструкции. В Мадриде правительству пришлось категорически приказать генералу Миахе последовать распоряжению. После этого грузовики доставили к штабам ВСТ и НКТ более 60 тысяч винтовок, масло с которых стирали партийными газетами. Однако из этого количества только к 50 тысячам винтовок прилагались затворы; остальные хранились в казармах Монтанья, откуда их не давал вывезти полковник Серра, принадлежавший к бунтовщикам.

Давид Антона описывал штаб НКТ, закрытый правительством всего за несколько недель до этого: «Узкая темная комната, не повернуться. Гвалт, крики, винтовки – много винтовок. Непрерывно звонит телефон. Собственного голоса и то не слышишь. Только щелкают затворы – это товарищи хотят быстрее научиться обращению с оружием»[148].

Лоялистам повезло: среди заговорщиков в Мадриде тоже царила неразбериха. Никто не понимал, кто будет командовать, пока эту роковую роль не принял на себя генерал Фанхуль[149]. Мятежные генералы заранее знали, как тяжело будет сразу захватить Мадрид. Но, учитывая их стратегию выжидания, пока не подойдут подкрепления из Памплоны, Сарагосы и Барселоны, приготовления к осаде были удивительно робкими.

Под конец дня 19 июля Фанхуль прибыл в казармы Монтанья и обратился к офицерам и пришедшим им на помощь фалангистам. Но их попытка выступления была пресечена толпами мадридцев, собранных ВСТ и НКТ. После перестрелки войска вернулись в казармы. Вылазка мятежников была скорее ритуальным актом, чем военной операцией. Снаружи из репродукторов гремела речь Пассионарии, призывавшей к сопротивлению. Осажденные приготовились ждать до утра.

Днем 18 июля, когда на материке разгорались бои, генерал Франко, переодетый в штатское, поднялся на борт самолета «Драгон Рапид», вылетевшего из Лондона стараниями Луиса Болина. Пилоту-англичанину было сказано совместить половинку врученной ему игральной карты с другой половинкой, которую предъявит пассажир. Но Франко пренебрег этой любительской конспирацией – видимо, счел это ниже достоинства для такого избранника судьбы, как он. Хотя номинальным главарем мятежа считался Санхурхо, Франко непоколебимо верил в необходимость именно своих способностей для успеха великого предприятия.

Франко собирался в Касабланку, во Французское Марокко, где его ждал Луис Болин, но первым делом потребовалось убедиться в верности Африканской армии. Офицеры в Лараче посоветовали ему в телефонном разговоре лететь в Танжер. На рассвете 19 июля он вылетел в Тетуан, переодевшись в воздухе в мундир. На летном поле его ждал старший офицерский состав мятежников: Ягуэ, Соланс, Сегуи, Сайнс де Буруага и Бегбедер[150]. Прямо у самолета состоялся военный совет. Франко узнал, что восстание еще не добилось полного успеха. Он решил немедленно отрядить Болина на закупку «авиации и боеприпасов для испанской немарксистской армии» – нечеткое описание сил для похода, окрещенного позже «La Cruzada».

Вторым решением, принятым Франко в Тетуане в тот день, был приказ поместить верных республике лиц в концентрационный лагерь близ города и в замок Эль Хечо в Сеуте. После быстрой селекции фалангисты стали расстреливать их по утрам целыми группами[151].

На материке срочно требовалось подкрепление, и ввиду неудачи выступления на флоте для переправки Африканской армии в Испанию была нужна авиация. 22 июля консул Германии в Тетуане передал на Вильгельмштрассе, где находился германский МИД, сообщение от полковника Бегбедера, бывшего испанского военного атташе в Берлине: «Генерал Франко и подполковник Бегбедер шлют приветствия своему другу славному генералу Кюленталю, сообщают ему о новом националистском правительстве в Испании и просят направить через частные немецкие фирмы десять военно-транспортных самолетов максимальной грузоподъемности. Переброска по воздуху с немецкими экипажами на любое летное поле в Испанском Марокко. Контракт будет подписан позже. Крайне срочно! Слово генерала Франко и Испании!»[152]

Порт Сантандер остался утром 19 июля за республикой без всякого кровопролития: 23-й пехотный полк отказался выступить. Но в Овьедо левые были слишком самоуверенны, продемонстрировав в Астурийском восстании в 1934 году свою силу. Командир местного гарнизона полковник Аранда успел за несколько месяцев убедить гражданского губернатора и большинство вожаков рабочих в своей верности правительству, теперь же, ссылаясь на приказы из Мадрида, он отказался передать оружие для раздачи. Губернатор, успокоенный его заверениями в лояльности, говорил о нем вожакам рабочих как о человеке чести. Аранда пообещал удержать Овьедо, так что колонна шахтеров могла выступить на помощь Мадриду. Но как только колонна ушла, он поддержал мятеж. Доверчивый губернатор был расстрелян в числе первых, как только войска Аранды и Гражданская гвардия завладели городом. Поняв, что Аранда их обманул, рабочие окружили город и приступили к долгой яростной осаде.

В Хихоне восстание провалилось благодаря решительности докеров, оказавших сопротивление войскам полковника Пинильи. Те отошли в казармы Симанкас, где больше месяца выдерживали осаду, пока dinamiteros не взорвали казармы.

В карлистском городе Памплоне события развивались гораздо менее драматично. Утром 19 июля «Директор» – генерал Мола, строго следуя своему графику, объявил в Наварре военное положение. В этом оплоте традиционализма, часто называемом «испанской Вандеей», сопротивления почти не было. Тех, кто, собравшись в «народных домах», попытался сопротивляться, безжалостно перебили[153].

Весь день на главную площадь стекались фермеры-карлисты в широких алых беретах, желавшие записаться добровольцами и скандировавшие старый боевой клич: «Viva Cristi Rey!» Француз, наблюдавший эту сцену, говорил, что не удивился бы, если бы это сопровождалось сожжением еретиков. Более 8 тысяч собравшихся «рекетес» пели:

Винтовка боя ждет моя:

Я красных бить готов

Убью их больше, чем в полях

Растет весной цветов![154]

Наварра голосовала за отмену ликвидации статуса Басконии, предложенного республикой, поэтому баски хорошо понимали угрозу присоединения карлистов к военному мятежу. 19 июля националисты заняли также город Витория-Гастейс, сердце южной баскской провинции Алава, но в Бильбао гражданский губернатор сумел перехватить телефонный звонок Молы командиру гарнизона[155]. Был создан совет обороны провинции Бискайя, окружена крепость Басурто, солдат которой разоружили.

На баскской территории к востоку инициатива почти целиком принадлежала организациям рабочего класса: ВСТ – в Эйбаре, НКТ – в Сан-Себастьяне. События в Сан-Себастьяне походили на происходившее в Овьедо – полковник Карраско заявил о своей лояльности правительству, поэтому из города выступила колонна на помощь Мондрагону. Когда полковник показал свое истинное лицо, его подчиненных заперли в отеле «Maria Cristina» и в клубе «Gran Casino». В Сан-Себастьяне, летней столице и самом модном морском курорте Испании, было немало сторонников правых, но они не смогли сдержать неожиданно яростное нападение рабочих. Рассказывали, что, обороняясь в гостинице, мятежники использовали заложников в качестве «живых щитов» в окнах, хотя, скорее всего, это лишь типичная пропагандистская «утка» того времени. Анархисты захватили оружие в казармах Лойола, так как не были уверены, что партия баскских националистов станет сопротивляться восстанию. Этот и последующий расстрел нескольких правых пленных обострили отношения анархистов с союзниками – баскскими католиками и PNV.

В Старой Кастилии Бургос, город солдат и священников, был «националистическим вплоть до уличной брусчатки», как говорила потом графиня де Вальельяно доктору Хуноду из Красного Креста[156]. Здесь мятежникам почти не было оказано сопротивления, что нисколько не помешало массовым казням после получения от полиции имен и адресов. Генералы Батет и Мена, сохранившие верность правительству, были расстреляны первыми. Самые видные правые участники заговора – Сайнс Родригес, Гойкоэчеа, граф де Вальельяно, Вегас Латапие, Янгуас, Сунсунеги и маркиза Вальдеиглесиас – уже собрались в Бургосе, чтобы приветствовать генерала Санхурхо как нового главу государства, но прождали зря. Его самолет разбился в Португалии при взлете, «Лев Рифа» погиб на месте, сгорев вместе со своими мундирами и наградами.

В Вальядолиде, сердце суровой Кастилии, романтизированном Хосе Антонио, штурмовая гвардия восстала против гражданского губернатора Луиса Лавина и захватила радио Вальядолида и почту. Губернатора арестовали, изолированных им офицеров освободили. Генералы Саликет и Понте ворвались в штаб с пистолетами и возглавили восстание. Генерал Николас Молеро и те, кто был ему верен, сопротивлялись, в перестрелке трое были убиты и пятеро ранены, включая самого Молеро, казненного через несколько дней. Саликет объявил военное положение и вывел войска на улицу. Железнодорожники из ВСТ отважно дрались, но были быстро перебиты. 478 человек, прятавшихся в Народном доме, бросили в тюрьму[157].

Левым не удалось сохранить за собой Сарагосу, столицу Арагона, что стало большой катастрофой, особенно для анархистов. Правительство, не доверяя генералу Кабанельясу[158], поручило его другу, генералу Нуньес де Прадо, подтвердить его лояльность республике. Кабанельяс встал на сторону мятежников и приказал расстрелять Нуньес де Прадо и его адъютанта. В Сарагосе было примерно 30 тысяч членов НКТ, но их руководители настаивали, что действовать надо через гражданского губернатора, хотя тот отказывал им в оружии. На рассвете 19 июля войска полковника Монастерио вышли на улицы, и практически безоружные рабочие были зверски перебиты.

В Барселоне все происходило совершенно по-другому, хотя военные заговорщики считали город верной добычей. У националистов, полагавшихся на офицеров Испанского военного союза (UME) – правых, врагов Каталонии, – было 12 тысяч войск, выведя которые из казарм они взяли бы под контроль центр города. После установления контроля над Майоркой сюда должен был прилететь и взять на себя роль командующего генерал Годед. Однако заговорщики не учли решительности рабочих организаций и не предвидели сопротивления штурмовой и, что еще удивительнее, Гражданской гвардии.

Вечером 18 июля Компанис, президент каталонского Женералитата, отказался раздать оружие активистам НКТ, хотя уже знал о событиях в Марокко и в Севилье и имел документальные доказательства плана восстания в Барселоне. Каталонская полиция арестовывала вооруженных анархистов, но после гневных протестов регионального комитета НКТ их пришлось отпустить.

Анархисты, отлично знавшие, что их ждет в случае захвата города армией, решили не доверять свою судьбу политикам. В ту ночь местный комитет обороны НКТ приступил к полномасштабным приготовлениям к войне. Были захвачены отдельные арсеналы (в двух случаях – при активном содействии сочувствующих из NCO), поступило оружие с четырех судов в гавани. Подверглась штурму даже ржавая тюремная баржа «Уругвай» для захвата оружия надзирателей.

Профсоюз докеров, входивший в ВСТ, знал о грузе динамита в порту, и после его захвата докеры всю ночь мастерили ручные гранаты. Были опустошены все оружейные лавки города. Реквизировались автомобили и грузовики, рабочие-металлисты навешивали на них стальные щиты, кабины грузовиков обкладывались мешками с песком. Машины обозначались крупными белыми буквами на крыше и бортах. Подавляющее большинство, судя по этим инициалам (НКТ-ФАИ), принадлежало анархистам, хотя попадались и обозначения ПОУМ и ОСПК. Встречались также буквы UHP (Объединение братьев-пролетариев – так назывался альянс рабочих во время Астурийского восстания).

Атмосфера той жаркой ночью была наэлектризована до предела. Следующим утром намечалось открытие «Народной Олимпиады» (в пику бойкотируемым Олимпийским играм в нацистской Германии), но кризис заставил об этом забыть, и иностранные спортсмены в тревоге ожидали развития событий в своих отелях и общежитиях. (Многие из них уже назавтра вступили в бой плечом к плечу с рабочими, около двухсот присоединились потом к колоннам милиции.)

Компанис, понимая, что он пока лишний, пошел гулять на бульвар Рамбла, надвинув на глаза шляпу, чтобы остаться неузнанным. На улицах было людно и шумно, из громкоговорителей на деревьях неслась музыка, прерываемая объявлениями. В излюбленном месте сбора анархистов, кафе «La Tranquilidad», толкались члены НКТ: одни выходили, другие торопились внутрь, чтобы послушать последние известия или доложить о том, как происходит раздача оружия рабочим. Члены регионального комитета, такие как Буэнавентура Дуррути, Хуан Гарсиа Оливер и Диего Абад де Сантильян, поддерживали, несмотря на решение Компаниса, тесную связь с Женералитатом. Несколько бойцов штурмовой гвардии вопреки инструкциям Женералитата раздавали винтовки из своего арсенала представителям НКТ.

Перед самым рассветом 19 июля офицеры раздали солдатам в казармах Педральбес ром и объявили о приказе из Мадрида раздавить восстание анархистов. Фалангисты и прочие боевики в пестрых одеяниях присоединились к военной колонне, двинувшейся по Диагонали, одной из главных артерий Барселоны[159]. Почти сразу по всему городу взревели фабричные сирены. Тогда же, в 5 утра, из своих казарм на улице Таррагона выступил кавалерийский полк Монтеса, из казарм Травессера-де-Грасиа – драгунский полк Сантьяго, из казарм Сант-Андреу, где хранилось более 30 тысяч винтовок, – батарея 7-го легкого артполка.

Развертывание войск на улицах было плохо скоординировано. Пехотный полк из казарм Парке подвергся яростной атаке и был принужден принять бой в своих собственных стенах, кавалерийский полк Сантьяго рассеялся по площади Синк-д’Орос. Некоторые подразделения так и не пробились на улицы, а те, кому удалось выступить, приступили к попыткам захвата стратегических зданий близ площадей Испании и Каталонии. Они забаррикадировались в отеле «Колумб», в «Ритце», на центральной телефонной станции. Отряды, атакованные на марше, возвели баррикады из подручных средств и оборонялись, но их укрепления таранили тяжелыми грузовиками водители-самоубийцы. В солдат метали с крыш самодельные бомбы, в них стреляли снайперы. Почти все, кто не мог принять участия в боях, возводили на их пути к центру города заграждения из уличной брусчатки, которые при правильной постройке могли выдерживать обстрел легкой артиллерии: рабочие помнили урок уличных боев «Трагической недели» 1909 года.

К 11 часам утра прилетел с Майорки на гидроплане генерал Годед. Восставшие легко овладели этим островом, зато Минорка с базой подлодок в порту Маон перешла к левым солдатам и к NCO, не подчинившимся своим офицерам. Годед тут же явился в capitania (резиденцию генерал-капитана) и арестовал там лояльного властям командира дивизии Льяно де ла Энкомьенда. Однако совсем скоро все захваченные мятежниками объекты в центре города оказались в осаде. На баррикадах, грузовиках, общественных зданиях появились черно-красные диагональные флаги НКТ-ФАИ. Громкоговорители на улицах все долгое жаркое воскресенье передавали новости, инструкции и призывы. После сообщений о снайперской стрельбе с церковных крыш (по слухам, стреляли не священники, а солдаты, забравшиеся на колокольни соборов Лос-Кармелитос и Санта-Мадрона) запылали церкви. Случались и расстрелы, в частности, расстреляли дюжину священников кармелитского монастыря, ложно обвиненных в стрельбе по людям из окон.

Попытки прямых атак осажденных зданий посреди площадей приводили к тяжелым потерям. К 2 часам дня, когда стало очевидно, что армии не выстоять против таких решительных атакующих, полковник Эскобар поддержал рабочих силами своей Гражданской гвардии: колонна из 800 гвардейцев прошла вверх по Виа Лаетана к комиссии общественного порядка, на балконе которой ждал Компанис. На Рамбла толпа приветствовала конный эскадрон поднятыми сжатыми кулаками и радостным ревом. Впервые рабочие Барселоны приветствовали это военизированное формирование, хотя инстинктивно и подозревали гражданскую гвардию в ненадежности. Меткие гвардейцы оказали бесценную помощь в атаках на «Колумб» и «Ритц»; телефонную станцию анархисты отбили сами.

Поворотное событие произошло на авениде Икария, где импровизированные баррикады из тюков с газетным шрифтом остановили кавалерию и 1-й полк горной артиллерии, шедшие на выручку к осажденным в центре мятежникам. В какой-то момент небольшая группа рабочих и бойцов штурмовой гвардии кинулась на два мятежных расчета 75-миллиметровых орудий. Подняв винтовки над головами в знак того, что это не нападение, они набросились на удивленных солдат. Задыхаясь, они стали пылко доказывать, почему солдатам, обманутым своими офицерами, не следует стрелять в своих братьев. Развернутые в другую сторону орудия открыли огонь по мятежникам. После этого начался переход солдат на сторону рабочих и штурмовиков.

Залп захваченной артиллерии под командованием рабочего-докера привел к капитуляции генерала Годеда и «капитании». Многие республиканцы хотели пристрелить этого видного заговорщика на месте, но его спасла коммунистка Каридад Меркадер, мать убийцы Троцкого. Годеда отвели к Компанису, и тот уговорил его выступить по радио с призывом прекратить кровопролитие. «Говорит генерал Годед, – сказал он. – Я обращаюсь к испанскому народу. Волею судьбы я пленник. Говорю это для того, чтобы все, продолжающиеся сражаться, больше не считали себя обязанными мне»[160]. Его слова очень помогли левым силам в других частях Испании, особенно в Мадриде, где их передали по громкоговорителям мятежникам, оборонявшим казармы Монтанья. Но согласие выступить не спасло генерала. В августе трибунал офицеров-республиканцев приговорил его к смертной казни за мятеж.

К наступлению ночи продолжали держаться только казармы Атарасанас у порта и казармы Сант-Андреу. К вечеру прекратилась пулеметная стрельба вокруг монумента Колумбу. Аэропортом в Прате командовал полковник Диас Сандино, сочувствовавший мятежникам: его самолеты атаковали памятник, заставив многочисленных рабочих и штурмовых гвардейцев опрокинуть его. В замке Монтжуик гарнизон расстрелял мятежных офицеров, после чего передал оружие из арсенала в распоряжение НКТ.

Следующим утром анархисты, твердившие, что сами захватят казармы Атарасанас, не дали заняться этим военизированным силам. Буэнавентура Дуррути отдал приказ о массовой атаке: «Adelante hombres de la CNT!» Он возглавил атаку вместе со своим соратником Франсиско Аскасо, убитым почти сразу. После этого последнего боя общее число погибших составило 600 человек, раненых набралось 4 тысячи. Как и всюду, атакующие проявили отчаянную, самозабвенную храбрость. Многие жертвы были излишними, особенно на завершающем этапе, когда анархисты могли бы воспользоваться артиллерийской и авиационной поддержкой. Тем не менее отвага, которой отличились атаковавшие, вошла в фольклор анархистов, затмив тот факт, что смелость и самопожертвование – опасная замена военной науки.

Глава 7. Борьба за контроль

По плану заговорщиков, ключевая роль в восстании отводилась военно-морскому флоту, суда которого были необходимы для доставки на материк Африканской армии. Операция была заранее отработана генералом Франко и старшими офицерами ВМФ в ходе учений флота у Канарских островов. В самом начале выступления военным судам надлежало на всех парах плыть в Испанское Марокко.

18 июля генерал Кейпо де Льяно продемонстрировал доверие к этой стратегии в первом из своих воинственных выступлений по радио Севильи, махнув рукой на то, что тем самым он выдает свои планы: «Военный флот, всегда чуткий к биению сердца нации, массово присоединился к нам. Благодаря его помощи переправка войск из Марокко на полуостров произойдет стремительно, и вскоре мы увидим прибытие в Кадис, Малагу и Альхесирас славных колонн нашей Африканской армии, которая без передышки двинется на Гранаду, Кордову, Хаэн, Эстремадуру, Толедо и Мадрид»[161].

Однако такие радужные прогнозы оказались скоропалительными. Подавляющее большинство флотских офицеров, конечно, поддержало выступление: как и в большинстве латинских стран, среди офицеров испанского флота было больше аристократов, чем в сухопутных войсках. В сухопутной армии Испании быстрее вспыхивали либеральные очаги, а в XIX веке она часто становилась лестницей для социального продвижения среднего класса. При этом испанские кают-компании остались во власти монархистов, и отношение среднего офицера к «нижней палубе» было, мягко говоря, пренебрежительным.

Утром 18 июля Военно-морское министерство в Мадриде приказало трем эскадренным миноносцам плыть из Картахены в Мелилью. По радио им был передан приказ подвергнуть восставший город обстрелу – так офицеры на борту узнали о начале мятежа. На двух эсминцах всех матросов выстроили на палубе, где капитаны провели перед строем «политинформацию»… Но если офицеры ждали криков одобрения, то они были разочарованы.

Нижние чины ВМФ были организованы гораздо лучше, чем их коллеги на суше. 13 июля на секретном совещании в Ферроле они обсуждали свои действия в случае антиправительственного офицерского мятежа. В Мадриде телеграфист Бенджамин Бальбоа перехватил послание, отправленное с Тенерифе под диктовку Франко. Он сразу передал его в военно-морское ведомство и арестовал главного офицера на радиостанции, лейтенанта Кастора Ибаньеза, участвовавшего в заговоре. По приказу министерства Бальбоа немедленно связался со всеми флотскими радистами, предупредил их о происходящем и попросил «следить за офицерами, фашистской шайкой». В результате его активности большинство судовых экипажей узнали о событиях и не поддались агитации мятежников. Хираль[162], остававшийся военно-морским министром, отправил сигнал об увольнении всех офицеров, не подчиняющихся правительству.

Из трех эсминцев, подошедших к Мелилье, только на «Churruca» офицеры остались при своих должностях, и то из-за неисправности радио. На «Almirante Valdes» и на «Sanchez Barcaiztegui» (в его каюте был заперт Асанья) команды, предупрежденные радистами, набросились на своих офицеров и скрутили их. После избрания судовых комитетов они обстреляли Мелилью и Сеуту и вернулись на базу ВМФ в Картахене. У мятежников остался только один эсминец и канонерка «Dato», чтобы приступить к доставке таких необходимых в Испании пополнений из Африканской армии.

К утру 19 июля правительство приказало всем наличным военным судам идти в Гибралтарский пролив, чтобы помешать переправке Африканской армии на материк. Офицеры, желавшие присоединиться к выступлению, не могли помешать проникновению этой информации на «нижнюю палубу». На крейсере «Miguel de Cervantes» офицеры сопротивлялись до конца, но на большинстве судов они сдавались, стоило нижним чинам захватить судовое оружие. Единственный линкор, «Jaime I», был отбит матросами, то же самое произошло с крейсером «Libertad» и даже с эсминцем «Churruca» после того, как он высадил полтабора «регуларес» в Кадисе. Позже националисты обвинили матросов-«бунтарей» в убийстве своих офицеров и взвалили ответственность за это на Хираля.

После передачи инструкций Военно-морского министерства о лишении должностей мятежных офицеров произошел следующий знаменитый обмен сообщениями: «Команда “Jaime I” Военно-морскому министерству. Мы столкнулись с серьезным сопротивлением командиров и офицеров на борту и усмирили их силой… Срочно запрашиваем инструкций, как поступить с телами».

«Военно-морское министерство – команде “Jaime I”. Отправить тела за борт с почтительной торжественностью. Каково ваше нынешнее положение?»[163]

В Гибралтаре офицеры британского Королевского флота внимательно следили за событиями. От одной мысли о неповиновении «нижней палубы» они покрывались мурашками. В их памяти еще был свеж Инвергордонский мятеж[164] в 1931 году, пусть на деле его масштаб был чуть больше обычной забастовки; более того, всего 17 лет прошло со времени гораздо более серьезного бунта французского флота в Черном море[165]. Не приходится сомневаться, кому они сочувствовали, и это имело ряд заметных последствий. Германский поверенный в делах Фолькерс сообщал в октябре на Вильгельмштрассе: «Что касается Англии, то мы сделали интересное наблюдение: она снабжает белых боеприпасами через Гибралтар, а командир британского крейсера с недавних пор поставляет нам сведения о поставках русского оружия красному правительству, чего он ни за что не делал бы, не располагая инструкциями»[166].

Из-за подавления мятежа на большинстве судов многие мятежники не сомневались в том, что обречены: им казалось, что Африканской армии ни за что не попасть на материк. Мола, уверенный, что план восстания рухнул, продолжал действовать только потому, что не имел выбора. Германский поверенный в делах докладывал на Вильгельмштрассе, что неповиновение военного флота может сорвать планы Франко. Это грозило гибелью гарнизонам крупных городов.

Неудача не обернулась полным крахом националистов только потому, что им удалось наладить первый в истории воздушный мост[167]. Хотя он стал действовать сразу же посредством немногочисленных самолетов «Бреге», «Ньюпорт» и итальянских «Савойя» испанских ВВС, главными перевозчиками стали посланные Гитлером «Юнкерсы-52». Позже Гитлер заметил, что Франко следовало бы воздвигнуть памятник этому самолету, оказавшемуся жизненно важным для его победы[168].

На руку националистам сыграла также плохая координация между судовыми комитетами, сильно помешавшая эффективности республиканского флота. К тому же этот флот не атаковал корабли, перевозившие части Африканской армии, потому что их охраняли германские «карманные» линкоры «Deutschland» и «Admiral Scheer». Так мятежникам удалась переброска так называемого «конвоя победы» – 2500 человек личного состава и вооружений, особенно тяжелых, которые нельзя было перебросить по воздуху.

Самый яростный бой военно-морских сил грянул не на море, а в порту Ферроля, на северо-западной оконечности Испании. 19 июля НКТ и ВСТ потребовали от гражданского губернатора выполнить распоряжение о выдаче оружия, но начальник военно-морского арсенала ответил отказом, после чего заговорщики объявили военное положение. 29-му полку морской пехоты и подразделениям 3-го полка береговой артиллерии, поддержавшим мятеж, удалось очистить город, но к морякам примкнуло много рабочих, чтобы захватить арсенал.

Верные правительству моряки поднялись на крейсер «Almirante Cervera», стоявший в сухом доке, и на находившийся на якорной стоянке линкор «España». Двум этим кораблям удалось обезвредить эсминец «Velasco», подготовленный его офицерами к участию в мятеже, но навести тяжелые орудия на береговые батареи не удалось – помешали постройки вдоль дока. Разрушения от крупного морского сражения на тесном пятачке были колоссальными. Наконец, 21 июля офицеры-националисты сфальсифицировали приказ военно-морского министерства всем кораблям сдаться во избежание бесполезного кровопролития. Верный властям командир «Almirante Cervera» капитан Санчес-Феррагут и контрадмирал Асарола повиновались и согласились сдаться под обещание, что не будет расстрелов. Это обещание было дано, но потом нарушено.

В Галисии военное выступление началось с опозданием, утром 20 июля. В Ла-Корунье гражданский губернатор Франсиско Перес Карбальо, близкий друг Касарес Кироги, отказал ВСТ и НКТ в оружии. Он заверил их, что военный губернатор получил от своих офицеров торжественное обещание не бунтовать. Однако генерала Пита Ромеро арестовали и расстреляли. Позже были расстреляны командир дивизии генерал Энрике Сальседо и сам Перес Карбальо. Ужасной была судьба его беременной жены Хуаны Капдевьелле. Ее арестовали, и после известия об убийстве мужа у нее случился выкидыш. Ее выпустили из тюрьмы, но в августе ее изнасиловали и убили фалангисты[169].

Группы плохо вооруженных рабочих отбивали нападения войск и большого отряда фалангистов Мануэля Эдильи. У могилы сэра Джона Мура они потерпели окончательное поражение, не дождавшись находившихся уже поблизости подкреплений dinamiteros и шахтеров из Нойи с винтовками. Убедившись, что опоздала, и осознав опасность тяжелого боя, колонна вернулась в горы. Одна ее часть ушла к партизанам, другая двинулась на восток, к Бильбао.

В Виго, тоже перешедшем в руки националистов, солдатам полка Мерида выдали много спиртного, и колонна пришла в центр города полупьяной. На площади Пуэрто-дель-Соль офицер, командовавший колонной, объявил о военном положении и в ответ на возмущенные крики безоружных горожан отдал приказ стрелять. Солдаты открыли пальбу во все стороны.

Ранним утром 20 июля к вооруженным кто чем мадридцам вокруг казарм Монтанья присоединилось много людей, включая женщин. К стрельбе изготовились два 75-миллиметровых орудия «Шнейдер». Отставной артиллерийский капитан Орад де ла Торре нацелил их на улицу Байлен в 500 метрах от казарм. Потом в 200 метрах от цели было установлено 155-миллиметровое орудие под командованием лейтенанта Видаля[170].

Тысячи людей окружили казармы. Они шли по Пасео-де-Росалес и от Северного вокзала. Эта людская масса беспорядочно наступала и откатывалась. Находившийся там адвокат вспоминал: «От казарм доносились ружейные выстрелы. На углу площади Испании и улицы де Феррас несколько штурмовых гвардейцев, прижавшись к стене, перезаряжали винтовки. Множество людей сидели на корточках или лежали между деревьями и скамейками сада». С ближнего летного поля Куатро-Вьентос, где выступление было подавлено накануне, прилетели верные правительству самолеты. Когда они сбросили на казармы бомбы, тысячи горожан взревели и запрыгали от радости, но из казарм снова застрочили пулеметы, были убитые. Британский поэт Джек Линдсей написал об этом дне стихотворение:

Мы случайно нашли пушку,

Мы привезли ее в грузовике пивного завода.

Мы кинулись на казармы Монтанья

Со старыми пистолетами и безоружные,

под лавиной пулеметного огня.

И я был там.

Я видел трусливых офицеров,

их выбеленные страхом лица[171].

Удивительно ли, что эмоции в эти моменты часто затмевали здравый смысл? Вооруженные счастливчики палили из старых револьверов по толстым каменным стенам. Штурм казарм Монтанья стал доказательством того, что неразбериха способна порождать ужасы. Многие солдаты, готовые сдаться, размахивали из окон белыми флагами. Толпы радостно бросались вперед, но офицеры приказывали открыть пулеметный огонь, очереди косили людей рядами. Так происходило раз за разом, поэтому к моменту штурма казарм масса людей пришла в полное неистовство. Штурм удался только потому, что сержант-сапер из республиканцев успел распахнуть ворота, прежде чем его застрелил офицер. Последовала ужасная бойня[172].

В Гранаде генерал Мигель Кампинс сохранил верность республике и заверил гражданского губернатора, что его офицерам можно доверять[173]. Но полковники Муньос и Леон Маэстре подняли мятеж. Кампинса арестовали 20 июля и позже расстреляли по приказу генерала Кейпо де Льяно за сопротивление «движению за освобождение Испании». Рабочие, поверившие, что гарнизон и штурмовая гвардия не взбунтуются, слишком поздно поняли, что происходит. К ночи мятежники захватили центр города. Их противники отошли в район Альбесин, забаррикадировались там и три дня держали оборону, но мятежники подтянули артиллерию. Множество семей погибло под развалинами собственных домов в результате артобстрела.

Из всех крупных городов в Валенсии ситуация не прояснялась дольше всего, так как генерал Мартинес Монхе, командир дивизии, отказывался определяться, на чьей он стороне. Выступление генерала Годеда по радио в Барселоне стало тяжелым ударом по тамошним заговорщикам, которым стало трудно перетянуть на свою сторону других офицеров. НКТ уже объявила всеобщую забастовку в области Валенсия и присоединилась к исполнительному комитету, собранному партиями Народного фронта в кабинете гражданского губернатора, которого комитет сместил за отказ выдать оружие.

НКТ благодаря членству докеров была крупнейшей рабочей организацией и выдвигала ряд условий для своего сотрудничества с Народным фронтом. Одно из них состояло в том, чтобы военизированные силы были разделены между крупными группами рабочих, для гарантии их лояльности и контроля. Это условие было принято, и смешанные «группы вмешательства» заняли радиостанцию, телефонный узел и другие стратегические объекты. Но когда отряд из Гражданской гвардии и рабочих был отправлен на помощь в другой район, гвардейцы перебили свою стражу и присоединились к националистам.

Генерал Мартинес Монхе продолжал настаивать на своей лояльности, хотя по-прежнему не выполнил приказ правительства раздать оружие. Его уверения мало кого убеждали, он явно ждал развития событий в других городах. Спор о том, штурмовать ли казармы, еще больше усложнился после прибытия из Мадрида делегации под руководством Мартинеса Баррио. В конце концов даже те, кто боялся бегства нейтралов во вражеский лагерь, согласились, что ситуация нетерпимая. Через две недели после начала восстания казармы были захвачены. То, что им не подчинилась Валенсия, стало для мятежников серьезным ударом, лишившим их возможности наступать на Мадрид с востока.

В Андалусии силы Кейпо де Льяно не смогли продвинуться дальше центра Севильи и аэродрома. Частные самолеты членов аэроклуба позволяли проводить разведку и одиночные вылеты для бомбардировки. Но главной функцией посадочной полосы был прием самолетов из Марокко, доставивших, в частности, 5-ю бандеру майора Кастехона. За их прилетом 21 июля последовал штурм квартала Триана (считается, что оттуда родом был император Траян). Затем Кастехон и его подчиненные атаковали кварталы Макарена, Сан-Хулиан, Сан-Бернардо и Пумарехо, державшийся до 25 июля.

Пресс-секретарь Кейпо де Льяно Антонио Баамонде (впоследствии поменявший свои взгляды) так описывал действия против этих районов, оборонявшихся почти безоружными жителями, потери которых в наступивших потом репрессиях составили более 9 тысяч человек: «В рабочих кварталах Иностранный легион и марокканские «регуларес» рыскали по улицам, застроенным скромными одноэтажными домиками, швыряли в окна гранаты, убивали женщин и детей. Арабы не упускали возможность грабить и насиловать. Генерал Кейпо де Льяно в своих ночных выступлениях перед микрофоном (по радио Севильи)… подстрекал войска насиловать женщин и с грубым сарказмом живописал ужасные сцены такого рода»[174].

Известия об этих акциях приводили к ответным убийствам в андалусийских деревнях, где крестьяне бунтовали против своих помещиков и Гражданской гвардии. Но после занятия силами Кейпо всей Севильи мятежники стали брать под свой контроль и сельскую местность. Помещичьи сыновья-фалангисты устраивали конную охоту на крестьян. Это получило шуточное название reforma agraria[175]: безземельный bracero наконец-то обретал покой на собственном клочке земли.

Во многих отдаленных частях Испании за взрывами насилия следовала глубокая тишина. Но передышка после определения судьбы крупных городов бывала недолгой. Быстро формировались колонны, выступавшие на помощь другим областям или для того, чтобы отбить ближайший город. В Мадриде ВСТ организовал по телефонной связи железной дороги эффективную систему уведомления о том, где мятеж удался, а где провалился. Из столицы во все стороны разъезжались грузовики, полные бойцов рабочей милиции. После ожесточенного боя была снова взята Гвадалахара, Алькала-де-Энарес была отбита у Гражданской гвардии, поддержавшей мятежников, 200 человек Сиприано Меры удержали Куэнку. Наскоро собранные отряды милиции помчались на север, чтобы задержать войска генерала Молы на рубеже хребта Сьерра-де-Гвадаррама.

Длинная колонна грузовиков, такси и конфискованных автомобилей, набитых бойцами рабочей милиции, устремилась через Кастильскую равнину к Толедо, где националист полковник Москардо организовал оборону военной академии в крепости Алькасар. В летние каникулы там оставалась только горстка курсантов, но из окрестных деревень подоспело множество гражданских гвардейцев. Считая разношерстное офицерство и многочисленных фалангистов, число защитников крепости достигло 1100 человек. Внутри крепости набралось более 500 женщин и детей и сотня левых заложников. Москардо, не участвовавший в заговоре, действовал по собственной инициативе. Он проигнорировал приказ Военного министерства о переброске в Мадрид оружия с оружейных фабрик Толедо, и в момент появления колонны милиции в окрестностях города его вооруженные до зубов люди укрылись в крепости. Так началась осада Алькасара, ставшая для националистов волнующим и возвышенным символом стойкости.

Для анархистов Барселоны самой серьезной проблемой стал захват Сарагосы и последовавшее истребление армией их товарищей. Спешно собранные летучие колонны вооруженных рабочих устремились в Арагон. По пути они захватывали деревни и городки, в самом начале восстания оказавшиеся в руках местных гражданских гвардейцев и сочувствовавших им правых. Обычно милиция стреляла по всем, в ком видела угрозу, однако ее колонны были сформированы из городских рабочих, хорошо проявлявших себя в уличных боях, но не в незнакомой сельской местности. «У нас не было карт, – рассказывал Орди Аркер, лидер ПОУМ, – не то что военных, а даже простых дорожных, мишленовских»[176].

В этом походе анархо-синдикалистские колонны, вооруженные 30 тысячами винтовок из казарм Сант-Андреу, захватывали попавшие прежде в руки мятежников деревни и небольшие города и расстреливали заподозренных в поддержке неприятеля. Одна лишь колонна Дуррути не поддавалась соблазну рассеиваться по сельской местности, что было бы опасным распылением сил, пока главный город оставался во вражеских руках. Кадровый командир республиканских сил полковник Виллальба даже приказал Дуррути не спешить с нападением на Сарагосу. Гарнизон Сарагосы получил в качестве подкрепления сильный отряд карлистов, отправленный из Памплоны генералом Молой, тогда как отряду Дуррути положиться было не на кого. Колонны милиции из Барселоны, насчитывавшие до 20 тысяч человек, полезнее было бы направить на меньшее количество целей. Но стихийно собравшаяся масса людей не могла действовать как войска, подчиняющиеся командам из Генерального штаба.

Бои развивались хаотично, обе стороны действовали по наитию, без какой-либо стратегии. Полевые орудия устанавливали в кузовах грузовиков – ранний прототип самоходной артиллерии; грузовики превращали в броневики, хотя вес стальных листов бывал слишком велик для маломощных двигателей. Были испытаны все мыслимые виды ручных гранат, petardo (так называемый «коктейль Молотова» изобрел позднее, осенью, Иностранный легион, атакованный под Мадридом русскими танками)[177]. Но оригинальность шла рука об руку с презрением к прозаическим военным традициям, вроде рытья траншей. Окопная война шла вразрез с испанским представлением о сражении. Преобладала подсознательная уверенность, что путь к победе прокладывает исключительно отвага.

Зоны контроля и линии фронта определились только к началу августа. Восставшие овладели широкой горизонтальной полосой территории от Галисии и Леона на западе до Наварры и севера Арагона на востоке. Вокруг тянулись прибрежные области Астурии, Сантандера и Басконии, где мятеж провалился. На юге и западе у мятежников была всего лишь небольшая часть Андалусии[178].

Только на этом этапе стало приходить понимание, что вместо простой попытки переворота, натолкнувшейся на яростное сопротивление, Испании грозит полномасштабная гражданская война. То, что республиканцы не одержали победы в первые же дни, когда решительность и инстинкт преобладали над вооружением и военной наукой, означало, что впереди ждала борьба совершенно другого рода, для победы в которой потребуются совсем другие качества.

Главным военным козырем националистов был 40-тысячный контингент из Африканской армии, обладавший боевым опытом[179]. Кроме того, за них воевали 50 тысяч человек из плохо обученной и скудно оснащеной армии метрополии. К восстанию примкнули также 17 генералов и 10 тысяч офицеров. В нем участвовали две трети пограничников Кейпо, 40 процентов штурмовой гвардии и 60 процентов Гражданской гвардии, в общей сложности 30 тысяч человек из всех трех военизированных формирований. Всего националисты могли рассчитывать на 130 тысяч солдат и офицеров. На момент указа Хираля о роспуске армии на стороне республики было 50 тысяч солдат, 22 генерала и 7 тысяч офицеров, а также 33 тысячи человек военизированных сил безопасности. Теоретически всех вместе набиралось 90 тысяч человек[180].

Казалось, что для долгой войны республика подготовлена значительно лучше: у нее были крупные города со своей промышленностью и рабочей силой, горнодобывающие районы, большая часть военного и торгового флота, две трети материковой территории, золотой запас и экспорт цитрусовых из Валенсии – важнейшая статья поступления валюты. Однако националистам отсутствие таких резервов компенсировала внешняя помощь и контроль над главными сельскохозяйственными областями. Некоторое время главными резервами новобранцев для войск националистов оставались племена Рифа. А Гитлеру и Муссолини предстояло стать поставщиками военной, морской, логистической и транспортной помощи, американскому и британскому бизнесу – жизненно важных кредитов и нефти.

На этом этапе националисты начинали создавать военное государство, в республиканской же зоне развивались революционные процессы. Попытка армии совершить то, что она называла упреждающей контрреволюцией, покончила с последними остатками республиканской государственности. Андреу Нин[181], лидер ПОУМ, описывал это так: «Правительства не существует. Мы сотрудничаем с ними, но они могут только санкционировать то, что делают массы». Выступление правых толкнуло незапланированную революцию в руки левых, которые только этого и ждали.

Глава 8. Красный террор

Наиболее волнующая тема во всех рассказах о войне – зверства. Самые ужасные связанные с ними картины западают в память. За время Гражданской войны Испания пережила много злодеяний, что было не в новинку, – однако впервые столь огромную роль в смуте сыграли средства массовой пропаганды.

Гражданская война в Испании послужила магнитом для иностранных корреспондентов, тиражировавших рассказы офицеров по связи с прессой о жестокостях противника. Первоначально у корреспондентов почти не было возможности проверять истинность большинства событий и их подоплеку. Беженцы часто оправдывали свою панику преувеличенными или даже вымышленными рассказами о пережитых ужасах. К примеру, о группе рабочих Барселоны, участвовавших в событиях 19 июля, писали, что они «с ног до головы забрызганы кровью», но это были рабочие со скотобоен, бросившиеся драться с мятежниками. Обе стороны сообщали дикие цифры о количестве жертв: националисты сначала утверждали, что на республиканской территории убито полмиллиона человек, а после войны приводили «чуть меньшую», но тоже завышенную цифру – 55 тысяч человек. Возможно, неразбериха и стремительность событий заставляли журналистов слишком часто использовать клише, а не выяснять, что лежит за беспощадностью войны. Привыкнув не обращать внимания на Испанию, Европа не знала и не понимала историю бурных циклов бунтов и их подавления в ее истории, приведших теперь к взрыву, не пощадившему ни одного уголка страны.

Первоначальные, поспешные впечатления, переданные журналистами, не заботившимися о доказательствах, сильно навредили международным отношениям республики в критические месяцы войны, когда нужно было закупать оружие. Эксцессы насилия, информация о которых распространялась по страницам газет со скоростью лесного пожара, оправдывала неприязнь к революции в республиканской зоне, присущая консервативным и дипломатическим кругам Британии. Левое правительство Леона Блюма во Франции подавляло свои естественные симпатии и, несмотря на оккупацию Гитлером Рейнской области весной того года, вынуждено было вместе с Британией отказывать в помощи обеим сторонам (политика, сыгравшая на руку националистам). Вплоть до бомбежки Герники в апреле 1937 года положение в борьбе за мировое общественное мнение не менялось в пользу республики, но к тому времени республиканцы уже проигрывали войну.

В испанской войне творилось много страшного, но на людей больше всего влияло то, что имело религиозный смысл: убийства «красными» священников и выбрасывание мумий из монастырских ниш; болтали даже, будто Долорес Ибаррури, «Пассионария», перегрызла горло священнику, а карлисты-ополченцы уложили республиканца в форме креста и отрубили ему конечности с криками: «Славься, Царь Христос!» Неудивительно, что жителям других стран это напоминало Тридцатилетнюю войну и религиозные гонения Темных веков и заставляло содрогаться от «нового варварства».

Эскалация насилия в двух лагерях развивалась по-разному. На территории националистов неутомимые «чистки красных и атеистов» продолжались долгие годы, тогда как на республиканской территории наихудшие насилия имели характер внезапной и быстро иссякшей реакции на подавляемый страх, усугубленной жаждой отомстить за прошлое.

Нападения на духовенство неминуемо получали наибольшую огласку за рубежом, где не были осведомлены о масштабах политического могущества испанской церкви: католическая церковь была оплотом консервативных сил страны, фундаментом того, что правые называли «испанской цивилизацией». Неудивительно, что извне страна виделась глубоко верующей. Шутка баскского философа Унамуно, что в Испании даже атеисты – католики, воспринималась всерьез. Века фанатических суеверий, насаждавшихся инквизицией, выгравировали в европейских умах именно такой образ. Но все равно приходится удивляться тому, как редко в европейских газетах проводилась связь между религиозными преследованиями в Средние века и яростным антиклерикализмом, развившимся в XIX веке. Неистовство, приводившее кое-где к эксцессам, питалось твердым убеждением: обещание рая на том свете в обмен на смирение – старый трюк, при помощи которого богачи и власть имущие принуждали бедняков безропотно принимать их земную участь. По крайней мере для анархистов Церковь представляла собой подобие «министерства правды», будучи одними из идеологических ведомств государства. Именно в этом качестве она оказывалась самой уязвимой и крупной мишенью, наряду с Гражданской гвардией.

Во время войны националисты кричали о 20 тысячах растерзанных священниках; позднее они приводили цифру в 7937 убитых священнослужителей – и все же она превышает истинное число жертв минимум на тысячу. Сегодня известно, что из общего числа священнослужителей (примерно 115 тысяч) погибло 13 епископов, 4184 священника, 2365 монахов и 283 монахини, причем огромное большинство – как раз летом 1936 года[182]. Это была ужасная бойня, тем не менее либеральные католики впоследствии признавали, что убийство священников – не более ужасное преступление, чем убийство левых правыми по имя Господа. Этот подход разгневал испанскую церковь, однако она промолчала, когда националисты застрелили 16 баскских священников, включая благочинного Мондрагона. Возмутился только епископ Витории, убедивший папу римского протестовать перед генералом Франко, который в гневе пригрозил выслать в Рим его и поддерживающих его епископов[183].

Националисты убили также два десятка протестантских пасторов, и все протесты были бесполезны[184]. Наибольший пропагандистский эффект в мировой прессе вызвали, конечно, публикации об изнасилованиях монашек. Однако в подробном перечне преступлений республиканцев, опубликованном националистами в 1946 году, нет доказательств этих эксцессов, не считая намека на один-единственный случай. Бывало, конечно, что священников запытывали до смерти, особенно в Арагоне, Каталонии и Валенсии. Некоторые сгорали заживо в своих церквах, сообщалось о случаях кастрации и вспарывания животов. Некоторых заставляли копать себе могилу, а потом заживо сжигали.

Впрочем, гораздо больше насчитывалось случаев поджога и разграбления церквей: ризы использовались в уличной корриде, а республиканца, в шутку напялившего на себя церемониальные одеяния архиепископа Толедского, чуть не застрелил пьяный miliciano, принявший его за церковного примаса. Вандалы пили церковное вино из потиров, били витражные окна и брились, согревая воду в купелях[185].

После крушения законности и порядка в республиканской зоне главным объектом народной мести стали мятежные генералы и их сторонники, вторым – классовые враги: духовенство, землевладельцы и их сыновья, senioritos, фабриканты, политические боссы (caciques), представители интеллигенции, лавочники. Это насилие первых дней было подобно взрыву или извержению вулкана. Но даже при этом месть не была настолько неразборчивой и слепой, как иногда утверждают.

Убийства священников не имели массового характера, а также региональной составляющей (кроме Басконии, но там Церковь не пострадала). В депрессивных сельских областях священники часто были такими же нищими и необразованными, как их прихожане. Тех, кто проявлял на похоронах бедняков не меньше искренности, чем на похоронах богачей, нередко миловали. То же самое обычно относилось к расправам над лавочниками и людьми свободных профессий. Адвоката или лавочника, который не вел себя надменно и не издевался над бедняками, чаще всего не трогали. Фабриканты и управляющие, поступавшие с работниками по справедливости, почти всюду уцелели и часто даже входили в руководство новых кооперативов. С другой стороны, на раннем этапе смуты «известный эксплуататор» имел мало шансов выжить. Конечно, в этой закономерности бывали исключения, но слухи об убийствах людей за ношение шляп и галстуков были порождены неизбежной паранойей среднего класса.

Левые партии и объединения реквизировали здания и учреждали собственные «комиссии по расследованию», обычно называвшиеся русским словом «чека»[186]. Сторонники восстания, которых не пристреливали на месте, представали перед революционными трибуналами. В официальных учреждениях и в штаб-квартирах соответствующих партий, не успевших уничтожить свои архивы, переписывали имена и адреса участников, связанных с восстанием групп. Некоторых выдавали слуги, должники и недруги. В атмосфере подозрительности, да еще при такой скорости событий, были неизбежны ошибки.

В больших и средних городах, где преобладали социалисты и коммунисты, правосудие было лишь имитацией: часто для ускорения судопроизводства демонстрировались фальшивые членские билеты Фаланги, якобы принадлежавшие подсудимым. Приговоренных немедленно уводили и расстреливали, а их трупы часто оставляли на виду с табличками, что казненные – фашисты. Анархисты пренебрегали этим фарсом и расстреливали без предисловий. Веря в ответственность человека за собственные действия, они отвергали любую корпоративность, которая могла бы послужить прикрытием для чиновников. Другой причиной поспешных казней был категорический отказ пользоваться тюрьмами – самым символичным из всех государственных учреждений.

Появление в Испании собственных «чека» не вызывает удивления[187], если учесть шпиономанию и разочарование в правительстве, не сумевшем воспротивиться военному мятежу. Некоторые «чрезвычайные комиссии» превратились в банды во главе с вожаками-оппортунистами. Одной такой, расположившейся во дворце графа дель Ринсона в Мадриде, заправлял Гарсиа Атаделл, бывший генсек «Коммунистической молодежи», сбежавший с награбленным в Аргентину, но пойманный по пути националистами и позже казненный на гарроте.

Множество преступников, пользуясь страхом и хаосом, чувствовали себя как рыбы в воде, прикрываясь модными политическими знаменами. Многие из тех, кто занимался устранением реальных и воображаемых фашистов, были не политическими фанатиками, а простыми подростками с заводов и из лавок, наслаждавшимися внезапным всесилием. Актриса Мария Касарес[188] (дочь бывшего премьер-министра), работавшая вместе с матерью в мадридской больнице, описывала, что произошло, когда они однажды утром нашли в своей машине кровь. Молодой водитель Пако «чуть заметно пожал плечами и сказал: “Мы возили кое-кого прокатиться (эвфемизм из тогдашнего гангстерского кинематографа) сегодня поутру. Простите, не успел вымыть машину”. Я увидела в зеркальце заднего вида его улыбочку – одновременно хвастливую и виноватую, выражение какой-то свирепой невинности, как у пойманного за руку ребенка»[189].

Несмотря на волну политических убийств в Мадриде в первые недели, там оставалось немало националистов, судя по количеству поднявших голову через два с половиной года, при приближении войск Франко. Те из высшего и среднего класса, кто знал о грозящей опасности, обычно пытались уйти в подполье, выдавали себя за рабочих, чтобы сбежать из Мадрида, или искали убежища в посольствах.

На начало февраля 1937 года в иностранных представительствах пряталось примерно 8500 человек[190]. Некоторые посольства, представлявшие правительства, сочувствовавшие националистам, действовали как шпионские центры, используя радио и дипломатическую почту для передачи информации другой стороне. Через несколько месяцев одна «чека» открыла лжепосольство и поубивала всех, кто пытался там скрываться. Беспорядочные убийства пошли на спад только тогда, когда были взяты под контроль все выпущенные из тюрем преступники и начались военные действия вблизи Мадрида.

Самая страшная гекатомба в Мадриде имела место в ночь с 22 на 23 августа, после воздушного налета и новости об убийстве 1200 республиканцев на арене для боя быков в Бадахосе. Разгневанная милиция и гражданские пошли маршем на тюрьму Модель, где, по слухам, заключенные-фалангисты учинили бунт и поджоги. Тридцать из двух тысяч заключенных, включая многих видных правых и нескольких бывших министров, выволокли на улицу и расстреляли[191]. Эти события вызвали ужас и шок у самого Асаньи, который чуть не ушел с президентского поста[192].

В Барселоне первыми кандидатами в жертвы возмездия (после некоторых руководителей полиции, вроде Мигеля Бадия[193]) были фабриканты, нанимавшие pistoleras для покушений на профсоюзных лидеров в 1920-е годы, и, конечно, сами убийцы. Казни этой волны осуществлялись главным образом «следственными группами» и «контрольными патрулями», созданными Центральным комитетом антифашистской милиции, а также беспринципными и порой психически неуравновешенными личностями, пользовавшимися хаосом.

Неизбежным был также всплеск сведения счетов со штрейкбрехерами, убийствами завершились даже несколько застарелых конфликтов разных профсоюзов. Десидерио Трильяс, вожак докеров ВСТ, был застрелен группой анархистов за то, что когда-то не отказывал в приеме на работу членам НКТ. Руководство НКТ-ФАИ тут же осудило эту расправу и пригрозило немедленно казнить любого члена своих организаций, кто пойдет на убийство из личных мотивов. Угроза не осталась пустыми словами: несколько видных анархистов, например вожак строительного профсоюза Жозеп Гарденис, вышедший из тюрьмы 19 июля, и Мануэль Фернандес, глава профсоюза работников ресторанного обслуживания, были казнены их же товарищами из ФАИ за месть полицейским шпикам времен диктатуры Примо[194].

Офицеры армии, поддержавшие восстание, а потом схваченные, тоже вскоре сложили головы: отряд милиции штурмовал корабль-тюрьму «Уругвай» и перебил большинство мятежников, оказавшихся в камерах 29–31 августа[195].

Позднее стало известно, что немалая часть насилия и большинство грабежей были на совести выпущенных на свободу заключенных: настоящие анархисты жгли деньги как символы алчности общества, но бывшие уголовники, выйдя на свободу, не изменили своей корысти в угоду социальной революции. Действия нераскаявшихся преступников заставляли НКТ-ФАИ горько сетовать, что «преступный мир позорит революцию», – однако сами они не торопились признавать, что принимали в свою организацию всех без разбора: в ней искали убежища фалангисты и другие сомнительные личности, крайне далекие от либертарианства. Многие левые утверждали также, что часто самыми безжалостными убийцами становились гражданские гвардейцы, стремившиеся избежать обвинений в симпатиях к правым[196].

Худшие расправы имели место в республиканской зоне Испании в первые несколько дней, хотя ситуация в разных областях была различной. В бедствовавших районах проявлялось куда больше свирепости, особенно в Новой Кастилии, где от рук левых в течение войны погибло более 2 тысяч человек. В Толедо 20–31 июля было убито 400 человек, в Сьюдад-Реале – 600 за август и сентябрь. Дикие эксцессы происходили кое-где в Андалусии, например в Ронде, где людей сбрасывали со скал (Хемингуэй красочно описал этот факт в романе «По ком звонит колокол»). Но в Ронде, как во многих городах и деревнях, казни совершали пришлые люди: это явление имеет много сходства с событиями XIX века, когда крестьяне поджигали церковь не в своей, а в соседней деревне.

В Малаге до 27 июля было мало случаев насилия – но в этот день авиация националистов разбомбила рынок, где погибли женщины и дети. Этот налет, последовавший за хвастовством Кейпо де Льяно по радио, что ему известно от шпионов обо всем, что происходит в городе, сильно разъярил жителей. Подозреваемых в симпатии к националистам вытащили из тюрьмы и застрелили у ближайшей стенки; последовали облавы в зажиточных кварталах города. Всего в Малаге с конца июля до конца сентября убили 1100 человек, включая генерала Пакстота. На эти же даты пришелся пик расправ в Валенсии и Аликанте – в этой области было убито 4715 человек.

Главными свойствами ситуации в республиканской зоне были почти полная бесконтрольность в первые дни восстания, волна стремительных расправ и попытки левого и республиканского руководства остановить насилие. Позднее в Мадриде снова произошло несколько вспышек беззакония. В конце октября 31 заключенного, включая Рамиро де Маэсту[197], автора «Защиты Испанидад», и Рамиро Ледесма Рамоса, основателя Союза национал-синдикалистского наступления (JONS), вывели из тюрьмы де Лас-Вентас и расстреляли. Еще более отвратительное событие произошло в ноябре, когда силы Франко находились на подступах к Мадриду: 2 тысячи заключенных расстреляли вместо эвакуации в тыл во избежание их освобождения националистами.

В сентябре «правительство единства» Ларго Кабальеро в составе социалистов, республиканцев и коммунистов предприняло твердые шаги по восстановлению законности и порядка. Оно учредило народные трибуналы, бывшие, при всем несовершенстве, шагом вперед, и муниципальные советы вместо патрулей, членов которых отправили на фронт – в результате число грабежей и убийств быстро сократилось.

Даже в разгар насилия лидеры всех партий и организаций делали все возможное для спасения людей. В Мадриде президент Асанья сумел спасти монахов из своего старого колледжа в Эскориале. Министр внутренних дел Гаранса спас Хоакина Руис-Хименеса[198]. Пассионария вступалась за многих, включая монахинь, так же поступал Хуан Негрин и многие другие. В Каталонии Компанис, Вентура Гассоль, Фредерик Эскофет и другие руководители Женералитата, ректор университета Пере Бош-Гимпера, вожак анархо-синдикалистов Хоан Пейро и другие громко осуждали убийства и помогли сотням возможных жертв бежать или покинуть страну. Так происходило не только в больших городах. Во многих городах поменьше и в деревнях гражданские губернаторы, учителя, мэры и прочие делали все возможное для защиты заключенных от самосуда, даже когда силы националистов уже стояли на пороге[199].

В общей сложности за период Гражданской войны в республиканской зоне набралось 38 тысяч жертв красного террора – почти половина из них погибла в Мадриде (8815) и в Каталонии (8352) весной-осенью 1936 года[200]. Когда волна расправ улеглась, республиканцы испытывали к ним смешанные чувства. Большинство чувствовало отвращение к казням: анархистка-интеллектуалка Федерика Монтсени говорила о «кровожадности, в которой раньше нельзя было заподозрить честного человека». Пассионария неоднократно вступалась за обреченных, но другие коммунисты относились к насилию фаталистически. Посол Сталина, как говорят, сказал, пожав плечами, что в такое время всегда всплывает пена[201]. Сомнительный довод, что насилие другой стороны было куда хуже, стал использоваться только в 1937 году, когда набрала силу республиканская пропаганда. Но разница в закономерностях насилия значила, наверное, даже больше, чем точное число жертв.

Глава 9. Белый террор

Убийства и репрессии в «белой» части Испании действительно подчинялись совсем другой закономерности. Понятие limpieza, «зачистка», стало важнейшей частью стратегии мятежа, и этот процесс начинался немедленно после занятия той или иной области.

В инструкциях генерала Молы по марокканской зоне от 30 июля войскам приказывалось «уничтожать левые элементы, коммунистов, анархистов, профсоюзников, масонов, других»[202]. Генерал Кейпо де Льяно, характеризовавший свое движение как «чистку испанского народа», не перечислял «враждебных партий», а просто называл врагом любого, кто симпатизирует «современным социальным течениям или просто движениям демократического и либерального направления»[203].

Националисты считали своим долгом интенсивное подавление и даже уничтожение всех ростков демократии, расцветших при республике, к тому же им приходилось расправляться с враждебным большинством во многих частях страны. Один из пресс-атташе генерала Франко, капитан Гонсало де Агилера, даже сказал американскому журналисту Джону Уитакеру, что им приходится «убивать, убивать, убивать» всех красных, «истребить треть мужского населения и очистить страну от пролетариата»[204].

Между июлем 1936 и началом 1937 года националисты разрешали «произвольные» убийства под прикрытием войны, но вскоре репрессии приобрели плановый, управляемый и методический характер, их поощряло военное и гражданское руководство и благословляла католическая церковь.

Репрессии в националистской Испании начинались сразу после захвата района. Первыми убивали (не считая захваченных в бою – тех часто пристреливали на месте) профсоюзных вожаков и представителей республиканской власти, в первую очередь гражданских губернаторов и мэров, а также других сохранивших лояльность чиновников. С самого начала уничтожали даже тех республиканцев, кому обещали жизнь в обмен на сдачу.

Убивали или бросали в тюрьмы также офицеров, сохранивших верность правительству. По армейской традиции офицеров-лоялистов и нейтралов полагалось при возможности отдавать под военный трибунал. Колеблющихся чаще арестовывали, а тех, кто продолжал служить правительству, включая семерых генералов и одного адмирала, расстреляли на месте за «мятеж». Эта поразительная подмена понятий происходила и в ВМФ, где националисты называли «мятежниками» моряков, следовавших указаниям Министерства ВМФ.

С продвижением войск поднималась новая, еще более мощная волна расправ: Фаланга, а кое-где и карлисты приступали к безжалостным массовым чисткам. Их целью были профсоюзные вожаки, правительственные чиновники, левоцентристские политики (были расстреляны 40 депутатов кортесов от Народного фронта)[205], интеллигенция, учителя[206], врачи, даже машинистки революционных комитетов. Фактически в опасности был любой, кто подозревался в голосовании за Народный фронт. В Уэске расстреляли сто человек, обвиненных в принадлежности к масонам, хотя в городской ложе не насчитывалось и дюжины членов[207].

Двойниками республиканских «чека» на контролируемой националистами территории были местные комитеты, обычно включавшие видных «правых» вроде главного землевладельца, командира местной Гражданской гвардии, фалангиста и очень часто священника, хотя некоторые с риском для своей жизни пытались предотвратить расправы, Комитет обычно разбирался со всеми известными или подозреваемыми либералами, масонами и левыми. Кто-то из арестованных мог наговаривать на других в панической попытке спасти свою жизнь, но чаще жертвы были или потрясены, или отчаянно дерзки. На казнь их тащили со скрученными за спиной веревкой или проволокой руками. В Наварре священник оптом отпускал баскским националистам грехи перед расстрельным рвом, в большинстве же случаев приговоренных группами ставили у кладбищенской стены. Те, кто желал умереть с достоинством, кричали «Viva la Republica!» или «Viva la Libertad!» – подобно тому, как приговоренные к смерти националисты восклицали «Viva España!».

Фаланга часто подбирала себе жертв в местной тюрьме, если вне ее не удавалось найти подходящих кандидатов на казнь, – в одной только Гранаде так расстались с жизнью 2 тысячи человек. Неизвестно, какова была доля схваченных дома или на работе и потом расстрелянных ночью, при свете автомобильных фар. Слыша ночной порой отдаленные выстрелы, люди, позабыв про сон, испуганно крестились в своих постелях. Трупы «клиентов», как их часто называли, оставляли на виду – на грудь профсоюзникам клали в качестве доказательства вины их членские карточки.

Кое-где – например в Севилье или Уэльве – палачи использовали специальные грузовики, прозванные «мясными фургонами», отвозившие тела на кладбища[208], хотя иногда трупы оставляли на виду как предостережение. Так поступили с телом матери коммунистического вожака Сатурнино Барнеро, пролежавшим на севильской площади Пумарехо несколько дней. В Уэльве долго лежало на тротуаре тело кондитера, швырнувшего сандалию в генерала Санхурхо после неудавшегося путча в августе 1932 года. Практика выставления трупов напоказ продолжалась довольно долго[209], пока руководству националистов не пришлось настоять на захоронении тел из санитарных соображений[210].

Казалось, для жаждущих расправ националистов не было важно наличие или отсутствие сопротивления: в военном центре Бургосе или в столице карлистов Памплоне им никто не сопротивлялся, тем не менее чистки сразу же начались и там. В Бургосе, столице Кастилии, каждую ночь на обочине дороги расстреливали группами: Руис Вилаплана, президент училища судебных клерков, описал в воспоминаниях, как стал свидетелем казни сразу 70 человек[211].

15 августа в Памплоне во время процессии в честь Святой Девы фалангисты и «рекетес» похватали 50–60 человек, включая священников, заподозренных в баскском сепаратизме. «Рекетес» хотели дать им перед смертью возможность покаяться, но фалангисты не позволили. В неразберихе несколько пленников попытались сбежать, но их застрелили. «Для облегчения положения священники скопом отпустили грехи оставшимся. После казни грузовики вернулись в Памплону, и “рекетес” успели присоединиться к шествию перед входом в собор»[212]. Ассоциация семей погибших Наварры опознала тела 2789 казненных в этой провинции[213].

Как и следовало ожидать, гораздо более массовые и систематические репрессии осуществлялись там, где было широкое членство в ВСТ и НКТ, особенно где на февральских выборах победил Народный фронт. Например, в Риохе более 60 процентов жертв принадлежали к партиям Народного фронта. Более 2 тысяч человек были казнены и похоронены в общих могилах под Логроньо[214]. В Риохе не осталось ни единой деревни, обитатели которой не легли бы в общую могилу в Ла-Барранке[215]. В Кауде (провинция Теруэль) тела убитых сбрасывали в колодцы глубиной 84 метра. Живший неподалеку крестьянин слышал и записал в блокноте 1005 таких случаев[216].

В Севилье, где Кейпо де Льяно удалось ввести в заблуждение растерянных солдат, убийства в начале переворота представили частью военной операции. Но после прибытия подкреплений из Африканской армии под командованием майора Кастехона чистка превратилась в откровенную бойню: выживших приканчивали штыками. Сразу после этого ответственность за поддержание порядка возложили на полковника Диаса Криадо, что привело к казни почти всего местного начальства. В тюрьме не хватало места, и националисты использовали в качестве сборного пункта для 2 тысяч человек кинотеатр Jauregui, мюзик-холл Variadales, штаб фалангистов и даже две баржи, стоявшие у Золотой башни.

Франсиску Диас, 18-летнюю сестру генсека Испанской компартии, допрашивали целую ночь. Она видела связанных одной веревкой рабочих фабрики оливкового масла, которых вели на расстрел[217]. В целом жертвами националистских репрессий 1936 года стали в провинции Севилья 8 тысяч человек.

Кордоба пала 18 июля всего за несколько часов, почти не оказав сопротивления. Кейпо де Льяно, возмущенный отсутствием «зачисток», спешно направил в город майора Гражданской гвардии Бруно Ибаньеса – тот начал со 109 человек из списков, полученных от землевладельцев и церковников. Через несколько дней начались расстрелы заключенных на дорогах и в оливковых рощах: «Подвал штаба Фаланги, где держали людей, был как воздушный шар, надуваемый днем и спускаемый по утрам. Каждый день происходили расстрелы на кладбище и на ведущей из города дороге»[218].

По подсчетам, за время войны в Кордобе было убито 10 тысяч человек, десятая часть населения. «Дон Бруно мог бы перебить весь город, – вспоминает адвокат-фалангист. – При направлении в Кордобу ему предоставили полную свободу действий»[219].

В Уэльве, городе, полностью захваченном националистами только в середине сентября, убили больше 2 тысяч человек, в том числе местного губернатора Диего Хименеса Кастельяно, командиров Гражданской гвардии и пограничников, сохранивших верность республике. Подсчитано, что еще 2500 человек пропало – правда, многие из них сбежали, перейдя границу с Португалией[220].

Когда «колонна смерти» майора Кастехона дошла до Сафры, что по пути в Бадахос, он приказал местным властям предоставить ему список из 60 человек, подлежащих расстрелу. «Людей из списка по одному запирали в помещении муниципалитета. Некоторым из них показывали растущий список и позволяли вычеркивать себя в обмен на три других имени. Под конец было заменено таким образом 48 имен[221].

Одним из наиболее памятных мест испанской Гражданской войны стал сам Бадахос[222]: расправы, учиненные там подполковником Ягуэ при взятии города и в дальнейшем, превратились в первую пропагандистскую битву войны. Националисты преувеличивали и свои потери в боях, и количество правых, убитых левыми раньше. На самом деле потери Ягуэ не превысили 44 убитых и 141 раненого; даже после войны националисты могли обвинить левых только в 243 убийствах, тогда как сами они убили в этой провинции от 6 до 12 тысяч человек[223].

По пути в Мадрид колонны националистов действовали по отработанному шаблону – захватывали деревни, оставляя за собой руины и надписи на стенах: «Ваши женщины родят фашистов». Генерал Кейпо де Льяно пугал республиканцев, слушавших радио Севильи, баснями о сексуальных аппетитах африканских воинов, грозя вознаградить их женщинами Мадрида. Военных корреспондентов не пускали в Толедо, чтобы они не стали свидетелями событий, последовавших за снятием осады Алькасара. 200 раненых бойцов милиции прикончили в тамошнем госпитале, сначала забросав палаты гранатами, а потом добив оставшихся в живых штыками. Проведение кампании сравнивали с «испанской яростью» пехоты Филиппа II в XVI веке, истребительное наступление которой приводило в ужас протестантскую Голландию.

По свидетельству одного фалангиста, близ Гибралтара целый взвод арабов изнасиловал, а потом убил жену левого активиста. Американский журналист Джон Уитакер под Навалькарнеро стал свидетелем того, как двух девушек отдали на растерзание марокканцам; их командир майор Мохаммед бен Миззиан сказал ему, что девушки проживут не больше четырех часов[224]. Впоследствии этот майор дослужился во франкистской армии до генерал-лейтенанта, а арабов-«регуларес» националисты провозгласили «почетными христианами». Они вызвали на республиканской территории такую ненависть к себе, что двоих марокканцев разорвали на куски, когда грузовик с пленными остановился на заправке.

Еще одним местом страданий стала Гранада, прославившаяся прежде всего убийством поэта Федерико Гарсиа Лорки, самой знаменитой жертвы гражданской войны. Фашисты и военные относились к интеллектуалам по меньшей мере с величайшим недоверием, их образованность вызывала у них чувства, в которых смешались ненависть, страх и презрение, – примером этого стало убийство в Гранаде пяти университетских профессоров.

Гарсиа Лорка вернулся к себе домой недалеко от города Уэрта-де-Сан-Висенте перед самым восстанием. (Начались летние каникулы, и многие погибли или, наоборот, спасли свою жизнь именно благодаря запланированным поездкам.) Поэту грозила опасность из-за его либеральных симпатий, хотя он не принадлежал ни к какой партии, – даже убежище, предоставленное ему поэтом-фалангистом Луисом Росалесом и его семьей, не смогло его спасти.

В воскресенье 16 августа, через несколько часов после убийства мэра Гранады Мануэля Фернандеса Монтесиноса – мужа младшей сестры поэта, – Лорку арестовал бывший депутат от СЭДА Рамон Руис Алонсо; позднее он оправдывался, что Лорка «натворил больше бед своим пером, чем другие – пулями». Вместе с Алонсо были Луис Гарсиа Аликс, секретарь «Accion Popular», и помещик-фалангист Хуан Луис Трескастро, фактический палач Лорки, сказавший потом: «Мы убили Федерико Гарсиа Лорку. Я всадил ему две пули в зад как гомосексуалисту»[225]. Герберт Уэллс, президент Пен-клуба, потребовал подробностей о судьбе Лорки, как только о казни стало известно в мире, но националистские власти все отрицали. Смерть Лорки оставалась в Испании запретной темой до самой смерти Франко в 1975 году.

Националисты объясняли жестокость своих репрессий необходимостью ответа на красный террор. Однако примеры Севильи, Кордобы и Бадахоса, а спустя полгода – и Малаги показывают, что националисты убивали во много раз больше людей. В Малаге они приступили к казням после того, как милиция, а также, без сомнения, все ответственные за убийства правых активистов сумели сбежать. Иными словами, попыток выявить виновных почти не предпринималось. А главное, контраст между количеством жертв с той и другой стороны говорит сам за себя.

В августе 1944 года британский консул в Малаге раздобыл статистику самих националистов и передал ее в Мадрид, откуда она попала в Лондон. Согласно этим данным, с 18 июля 1936-го по 7 февраля 1937 года, пока город принадлежал красным, они казнили или убили 1005 человек. За первую неделю Освобождения, с 8 по 14 февраля, националисты казнили 3500 человек. С 15 февраля 1937-го по 25 августа 1944 года в Малаге было «законно» приговорено к смерти и расстреляно еще 16 952 человека[226].

По другим источникам, с 1 по 23 марта 1937 года у стен кладбища Сан-Рафаэль было расстреляно более 700 человек[227], однако один местный историк называет общую цифру казней в Малаге – 7 тысяч человек[228], то есть примерно в три раза меньше, чем по данным британского консула.

Независимо от точной цифры, репрессии националистов были не просто местью: их целью было создать царство террора, особенно в областях, где правые были в меньшинстве.

Даже там, где националисты были сильны, «машина убийств» работала вовсю, подавая четкий сигнал оппонентам. В Вальядолиде «рассветный патруль» фалангистов убил 914 человек, но больше всего жертв было среди заключенных, схваченных сразу после восстания. Их заперли в трамвайных вагонах, откуда фалангисты ежедневно забирали десяток человек и прилюдно расстреливали[229].

«Смотреть на казни стекались не только неграмотные толпы, – вспоминал городской аптекарь Хесус Альварес. – Бывали среди них и весьма уважаемые граждане, называвшие себя верующими… они так регулярно собирались поглазеть на казни, что там стали продавать кофе и чуррос[230], чтобы пришедшие ели и пили, любуясь зрелищем»[231].

24 сентября администрация гражданского губернатора Вальядолида выпустила заявление, что репрессивные меры «военной юстиции» являются необходимыми для общества, однако на местах казней собираются слишком большие толпы. Губернатор напоминал набожным людям, что им «не следует приходить на такие зрелища, тем более приводить жен и детей»[232].

В глубинке Фаланга быстро превратилась в военизированный отряд националистов и взяла на себя задачу «очищения». Молодые senoritos, часто вместе со своими сестрами и подругами, организовывали мобильные дружины, используя туристические автомобили своих родителей. Их предводитель Примо де Ривера заявлял, что «Испанская Фаланга, горя любовью и полная веры, отвоюет Испанию для Испании под звуки военных маршей». Пламенные дружинники были одержимы целью отрубить «пораженные гангреной части нации» и покончить с чуждой красной заразой. Остальным просто нравилось разбойничать.

Что касается карлистов, то они были исполнены религиозного фанатизма и мстили за Церковь, искореняя такое зло современности, как масонство, атеизм и социализм. Процент боеспособных граждан, отправлявшихся на фронт, среди карлистов был значительно выше, чем у фалангистов; им часто случалось проявлять неоправданную жестокость, но в целом они прослыли более справедливыми к военнопленным.

Расправы националистов достигли пика в сентябре и продолжались еще долгое время после окончания войны. Неудивительно, что люди спрашивали, не намерен ли Франко повторить слова, произнесенные на смертном одре генералом XIX века Нарваесом, ответившим на вопрос, прощает ли он своих врагов: «У меня их нет, я всех их перебил».

За последнее десятилетие области Испании одна за другой проводили подробные изыскания для установления количества, поименного состава и участи жертв. Уже существует точная статистика по 25 провинциям и предварительные цифры еще по четырем: на половине с небольшим территории Испании на совести националистов – убийства более 80 тысяч человек[233]. Если принять во внимание незарегистрированные жертвы и иметь в виду еще не обработанные данные по другим провинциям, то общая цифра казней и убийств, совершенных националистами за войну и позднее, вырастет, видимо, до 200 тысяч. Это недалеко от угроз генерала Гонсало Кейпо де Льяно, давшего республиканцам «слово чести дворянина, что за каждого убитого вами мы убьем не менее десяти»[234].

Глава 10. Зона националистов

Государственному перевороту не нужно позитивной цели – достаточно образа врага. Но в гражданской войне необходима цель, знамя – и та или иная понятная обществу программа.

Готовя переворот, военные заговорщики не очень заботились о том, какая власть установится по итогам их «пронунсиаменто»: срочность заговора не позволяла тратить время на обсуждение гипотетической конституции. Время для обсуждения тонкостей и развернутого обоснования их действий должно было наступить позже, после завоевания всей территории страны. Суть была ясна всем: централизованное авторитарное правление – форма, однако, еще не была определена, хотя различных вариантов было в избытке: фалангизм, реставрация монархии Альфонсо, наконец, республиканская диктатура[235].

Пока эта задача оставалась нерешенной, однако 24 июля в Бургосе было учреждено номинальное руководство националистской Испанией в виде Хунты национальной обороны. Ее председателем стал командир пятой дивизии в Сарагосе генерал Кабанельяс, его заместителями – девять генералов и два полковника. Эта показная структура была придумана Молой, командующим Северной армией, в качестве попытки ограничить власть Франко, командовавшего крупнейшим военным соединением. Перед восстанием генерал Идальго де Сиснерос, лояльный командующий республиканскими ВВС, говорил, что «генерал Годед умнее, генерал Мола – лучший солдат, но Франко – самый честолюбивый»[236]. (Его заключение о Моле оказалось совершенно ошибочным.)

Мола разглагольствовал о республиканской диктатуре, которая сохранила бы отделение Церкви от государства, он даже приказал спустить в Памплоне флаг монархии. Это так ужаснуло карлистов, что накануне восстания существовали сомнения, отправят ли они на поддержку мятежников своих «рекетес», необходимых для того, чтобы регулярные войска поддержали националистов. Стремительное выдвижение на руководящую позицию Кейпо де Льяно после взятия Севильи должно было встревожить их не меньше – он завершал свои выступления по радио лозунгом «Viva la Republica!» и гимном либералов «Himno de Riego». Хуже того – он был масоном! Мысль о том, чтобы драться под республиканским триколором, была немыслимой для всех традиционалистов: ему присягнули только военные заговорщики.

Главная надежда карлистов на учет их интересов погибла 20 июля вместе с генералом Санхурхо. Прилетевший за ним в Португалию с целью переброски в Бургос пилот-анархист майор Ансальдо доложил, что «поступает в распоряжение главы Испанского государства», сильно взволновав окружение генерала. Легкий самолет потерпел аварию при взлете, Санхурхо погиб в огне. Впоследствии это событие объясняли саботажем Франко или тщеславием самого Санхурхо, взявшего с собой слишком много чемоданов с мундирами[237]. Второе объяснение выглядит более вероятным, хотя Ансальдо настаивает на саботаже.

Пока сохранялась неопределенность насчет формы нового государства, католическая церковь оставалась для альянса националистов общим символом традиции и причиной идеологического смятения в их рядах. Ее авторитаризм, централистская природа и отношение к собственности были приемлемы для всех фракций, кроме левого крыла Фаланги. Церковная иерархия поддерживала устремления правых, видные церковники отдавали на глазах у всех фашистский салют. Кардинал Гома заявлял, что «евреи и масоны отравляют национальную душу абсурдными доктринами»[238].

Самым потрясающим примером церковной поддержки националистического восстания было пастырское послание «Два Города», опубликованное епископом Саламанки Пла-и-Даниэлем 30 сентября: в нем осуждались нападки левых на католическую церковь и превозносилось националистическое движение, этот «небесный град детей Божьих»[239]. Пла-и-Даниэль также требовал отмены всех антиклерикальных ограничений и реформ времен Республики – в этом союзники его не разочаровали.

Несколько бесстрашных священников, рискуя жизнью, критиковали зверства националистов, но большинство из них наслаждалось вновь обретенной властью на территории националистов, где их конгрегации стремительно увеличивались. Любой не посещавший мессы с должным усердием рисковал быть заподозренным в «красных» наклонностях. Предприниматели хорошо зарабатывали на торговле религиозной символикой, которую покупатели выставляли напоказ – чтобы отвести подозрения, а не злых демонов. Это напоминало другую тенденцию – превращение свинины в важнейшую часть рациона испанцев вследствие преследования инквизицией евреев и мусульман.

Разномастные группировки, входившие в движение националистов, хорошо понимали, как опасна их деятельность – под их контролем находилось меньше половины испанской территории и около половины населения. Именно эту неуверенность и желание сильного лидерства сумел использовать в последующие месяцы Франко, бывший большим поклонником и успешным последователем политического цинизма Фердинанда Арагонского (обычно называемого адресатом макиавелиевского «Государя»).

В августе стало почти очевидно, что каудильо (вождем) националистов будет Франко – однако никто не знал, какие убеждения скрыты за его вкрадчиво-самодовольным обликом и в какой степени он сумеет примирить между собой зачастую полярные варианты будущего государственного устройства. Фаланга боялась, что станет при Франко не более чем вспомогательной силой военного командования. Монархисты мечтали о возвращении короля Альфонсо, карлисты жаждали королевской католической диктатуры с популистским душком, хотя сознавали, что их претендент на трон, 80-летний дон Альфонсо Карлос, неприемлем для их союзников (в сентябре он скончался в результате автомобильной аварии, не оставив наследников.)

Конституционная формула Франко – объединение националистов – была великолепна своим содержанием, равно как и теми вопросами, которые она оставляла без ответов. Основным пунктом его программы была монархия без короля: Альфонсо был неприемлем для большинства националистов и не слишком популярен в низах. Тем не менее такое решение устраивало традиционалистов, так как не провоцировало Фалангу и республиканцев вроде Кейпо де Льяно или Молы. Оно также позволяло избежать недовольства, подобного тому, с которым сталкивался Муссолини из-за короля Виктора Эммануила: фигура его величества приводила к серьезным трениям между роялистами и фашистами в итальянских вооруженных силах.

15 августа, в праздник Вознесения, в Севилье прошла пышная церемония, целью которой было восславить старый монархический флаг и принять его как знамя «новой Реконкисты». Церемония была также частью плана Франко утвердить свое превосходство над потенциальными соперниками за место лидера националистов.

Кейпо сказал, что проигнорирует церемонию: «Если Франко хочет меня видеть, он знает, где меня искать»[240]. Франко явился с большой свитой, включая основателя Иностранного легиона генерала Мильяна Астрая. Его встречали все местные вельможи во главе с архиепископом Севильи кардиналом Илюндайном, однако Кейпо среди них не было. Процессия проследовала в здание муниципалитета на площади Сан-Фернандо, где Кейпо, в последний момент решивший тоже поприсутствовать, выступил с длинной бессвязной речью, озадачившей окружение Франко. Был спущен республиканский триколор, затем на флагшток под звуки королевского марша взвился красно-желто-красный флаг монархии.

Речь Франко была гораздо короче. В ней он поприветствовал «наш, подлинный флаг, тот, которому все мы присягали на верность, тот, за который погибали наши предки, сотни раз покрытый славой»[241]. Затем он поцеловал флаг, то же самое сделал кардинал.

Кейпо успел превратить Севилью в собственную вотчину, и Франко разозлила его надменность: повсюду красовались его портреты, в городе некуда было деться от его физиономии, она была изображена даже на вазах, пепельницах и зеркалах. Семьи, чьи «красные» члены были убиты, первыми принуждали вывешивать в своих окнах фотографию Кейпо.

Подчиненные Франко пытались продраться сквозь эту рекламную баррикаду и восславить своего генерала – в итоге они добились, чтобы на киноэкранах демонстрировали лик Франко под звуки королевского марша. Все пять минут, что длилось исполнение, зрители стоя отдавали фашистское приветствие. Позднее государственные учреждения в националистской зоне обязали вывешивать его портрет. При трансляции по радио королевского марша все, кто не хотел подозрения в нелояльности, вскакивали с фашистским приветствием.

Не менее навязчивой была пропаганда других группировок националистов: их плакаты висели на каждом углу. Карлисты призывали: «Если ты хороший испанец, любишь родину и ее славные традиции, вступай в отряды “рекетес”». Лозунг Фаланги бы короче и содержал угрозу: «Фаланга зовет тебя. Сейчас или никогда». В одной Севилье Фаланга якобы приросла на 2 тысячи членов всего за одни сутки. Кейпо де Льяно цинично и одновременно точно называл синюю рубашку «спасательным жилетом». Многие левые и нейтралы, не желая попасть под maquina de matar, машину смерти, спешили записаться в движение и часто старались проявить себя еще большими фашистами, чем сами фашисты, – аналог происходившего на республиканской территории.

Подтвердились предвоенные опасения Хосе Антонио: поток оппортунистов смыл остававшихся camisas viejas, «старые рубахи». Восстание унесло жизни почти половины довоенных ветеранов, сам Примо де Ривера находился в тюрьме Аликанте под охраной милиции, Онесимо Редондо погиб, Ледесма Рамос тоже попал в руки неприятеля. Фаланга находилась в неудобном положении. Членство в ней сильно выросло, а ее вожаки тем временем были не у дел[242].

В результате Фаланга действовала непредсказуемо. Некоторые добровольные отряды ушли на фронт, но большинство осталось в тылу, где составляло импровизированную бюрократию и самодеятельную полицию. Патрули фалангистов, якобы выявлявшие подозрительных, щеголяли в синих рубахах и мозолили глаза, заставляя прохожих отдавать фашистское приветствие и орать «Arriba España!». Девушки-фалангистки спрашивали у мужчин в кафе, почему те не в форме. После этого они презрительно дарили им комплекты кукольной одежды под присмотром сообщников-мужчин, наблюдавших за всем этим за дверью.

Один немецкий гость докладывал на Вильгельмштрассе: «Создается впечатление, что у самих членов фалангистской милиции нет подлинных целей и идеалов; похоже, это просто молодежь, балующаяся с оружием и устраивающая облавы на коммунистов и социалистов»[243].

Республиканские власти перевели Хосе Антонио в тюрьму Аликанте в начале июля, перед самым восстанием. Содержали его, однако, в таких тепличных условиях, что граф де Майальде сумел передать ему на свидании два пистолета. Планы освобождения Примо де Риверы так и не осуществились, хотя первая попытка такого рода была предпринята в день восстания, вторая – уже на следующий день. Штурмовые гвардейцы засекли группу фалангистов, завязалась перестрелка, в которой трое фалангистов погибли[244]. Новые планы освобождения обсуждались в октябре на борту линкора «Deutschland», но против них выступил командующий немецкой эскадрой адмирал Карлс и Министерство иностранных дел Германии. Был еще один неудавшийся план, в котором предполагалось задействовать немецкий торпедный катер «Iltis»[245]. Очередную попытку сорвал якобы сам генерал Франко, не желавший, чтобы такой харизматический соперник оказался на свободе[246].

Судебный процесс над Хосе Антонио Примо де Риверой и его братом Мигелем начался 3 октября в народном трибунале Аликанте: они обвинялись в заговоре против республики и в вооруженном мятеже. Собственно суд стартовал 16 ноября; Хосе Антонио разрешили защищать самого себя, брата и золовку Маргариту Лариос. Благодаря юридическому образованию его выступления привлекали внимание – зная, что обречен, он не просил пощады для себя, зато ему удалось смягчить приговоры своим родным. Решающую роль в этом сыграли его слова: «Жизнь – не фейерверк, запущенный в конце вечеринки».

Местные власти казнили Примо де Риверу поспешно, 20 ноября, чтобы кабинет министров, собиравшийся тем утром, не заменил приговор на пожизненное заключение. В итоге фалангисты получили великого мученика, оставшись без яркого предводителя, – ситуация, которая явно пришлась по душе Франко. Два года, пока республика не оказалась обречена, он не давал хода известию о казни – слишком прагматичный, чтобы ревновать к мертвому сопернику, впоследствии он не возражал против фактической канонизации Хосе Антонио.

Кроме военных вопросов националистская Испания была вынуждена уделять внимание экономике. Одним из приоритетов мятежных генералов было получать за экспорт твердую валюту для оплаты военных расходов. В Андалусии Кейпо де Льяно проявил себя как поразительно успешный коммерческий администратор, пусть и с револьвером в руке. За контрабанду, подделку денег и вывоз капитала ввели смертную казнь. Валютной экспортной продукции – шерри, оливки, цитрусовые – был дан зеленый свет. Экспортеры были обязаны в трехдневный срок сдавать всю свою выручку в долларах и фунтах военным властям[247]. Также Кейпо поспособствовал заключению торговых соглашений с португальским режимом Салазара.

Однако предоставление лицензий на импорт, монополий и прав на торговлю способствовало коррупции и спекуляциям, пропитавшим всю националистскую Испанию. Пожертвования на поддержку националистов были отличным капиталовложением для самых оборотистых. Одновременно росли как грибы благотворительные фонды, в них участвовало духовенство, beatas, вдовы погибших в боевых действиях и другие гражданские лица, думавшие о будущем.

Тем временем из уличных репродукторов неслась музыка, вроде бравурного марша Легиона «El Novio de la Muerte» («Жених смерти»). Каждый вечер звуки горна предваряли сводки штаба генералиссимуса. Вопреки этой милитаристской атмосфере произошел акт моральной отваги, свидетельство распространенности геройства на этой войне.

12 октября, в годовщину открытия Колумбом Америки, в Университете Саламанки проходил Фестиваль испанской расы. Аудитория состояла из видных сторонников националистического движения, в том числе большого отряда местных фалангистов. Среди вельмож на сцене была супруга Франко, епископ Саламанки, зачитавший пастырское послание, генерал Мильян Астрай, основатель Иностранного легиона[248], а также Мигель де Унамуно, баскский философ и ректор университета. Унамуно, не одобрявший республику, сначала поддержал восстание националистов. Но он не смог закрыть глаза на бойню в городе, учиненную недоброй памяти майором Довалем, виновником расправ в Астурии, как и на убийство своего друга Касто Прието, мэра Саламанки, профессора арабского и иврита в Университете Гранады Сальвадора Вилы и Гарсиа Лорки.

Вскоре после начала церемонии профессор Франсиско Мальдонадо выступил с яростными нападками на каталонский и баскский национализм, который он обозвал «раком нации», подлежащим удалению скальпелем фашизма. Из глубины зала донесся крик: «Viva la muerte!» («Да здравствует смерть!») Генерал Мильян Астрай, одноглазый и однорукий, настоящий призрак войны, встал и присоединился к этому крику[249]. Ему стали вторить фалангисты, выбрасывая руки в фашистском приветствии портрету генералу Франко, висевшему над головой его жены.

Но шум затих – это медленно поднялся с места Унамуно, чей тихий голос был впечатляющим контрастом недавним воплям.

«Все вы ждете моих слов, – начал он. – Вы меня знаете и понимаете, что я не могу промолчать. Иногда смолчать – значит солгать, потому что молчание могут принять за согласие. Я хочу высказаться о речи, назовем это так, профессора Мальдонадо. Оставим без внимания личное оскорбление, содержавшееся в потоке брани в адрес басков и каталонцев. Сам я, конечно, родом из Бильбао. Епископ, нравится ему это или нет, – каталонец из Барселоны. Только что я слышал бессмысленный некрофильский вопль: “Да здравствует смерть!” И я, всю жизнь отдавший парадоксам, должен со знанием дела сказать вам, что этот нелепый парадокс мне отвратителен. Генерал Мильян Астрай – калека, скажем без обиняков. Он инвалид войны. Как Сервантес[250].

Увы, нынче в Испании слишком много калек. Скоро их станет еще больше, если нам на помощь не придет Господь. Мне больно думать, что массовую психологию определяет генерал Мильян Астрай. Калека, лишенный величия Сервантеса, станет искать зловещего утешения, сея вокруг себя увечья. Генералу Мильяну Астраю захочется перекроить Испанию наново, и это будет отрицательное творение по его образу и подобию; вот почему он жаждет увидеть Испанию увечной, как сам ненароком дал понять».

Генерал не мог дальше сдерживать свою ярость. «Muera la inteligencia! Viva la Muerte!» («Смерть интеллигенции! Да здравствует смерть!») – вот и все, что слетало с его уст. Фалангисты подхватили его клич, офицеры выхватили пистолеты. Телохранитель генерала навел автомат на голову Унамуно, но это не помешало тому воинственно продолжить: «Здесь храм интеллекта, а я – его верховный жрец. Вы осквернили его священные пределы. Вы победите, потому что у вас более чем достаточно грубой силы. Но вы неубедительны. Чтобы убеждать, нужно то, чего у вас нет: разум и правота в борьбе. Полагаю, бесполезно призывать вас думать об Испании. – Он умолк, опустил руки и закончил тихо и обреченно: – У меня все».

Кажется, только присутствие жены Франко спасло Унамуно от немедленного линчевания, хотя, узнав о случившемся, ее муж пожалел, что его не пристрелили. Этого не произошло из-за мировой известности Унамуно и из-за реакции на убийство Лорки. Впрочем, Унамуно сам скончался через два с половиной месяца, удрученный и проклинаемый как «красный» и изменник теми, кого он раньше считал своими друзьями[251].

Глава 11. Зона республиканцев

Бунт генералов зажег в стране множество локальных гражданских войн – впрочем, не они стали главной причиной крушения республиканского государства. Сутью неспособности власти справиться с кризисом был один решающий фактор: неизбежный паралич левоцентристского правительства перед лицом восстания правых с одной стороны и левой революции – с другой.

Была и другая причина – развал государственного механизма, когда многие его функционеры, от дипломатического корпуса до полиции, не говоря о вооруженных силах, поддержали националистов.

НКТ и ВСТ, на которые легли основные тяготы боев, быстро заполнили вакуум, создав на республиканской территории революционные организации. Единственным полноценным исключением была Баскония. «Там нет революционной ситуации, – отмечали очевидцы. – Угроза для частной собственности отсутствует»[252].

Численность двух союзов трудящихся резко выросло, отчасти из-за восхищения их делами, но в основном по чисто практическим соображениям: теперь они были властью. Скоро каждый из них стал насчитывать по 2 миллиона членов, что не может не удивлять, учитывая территориальные потери республики. Быстро росли также ПОУМ и Коммунистическая партия. Прирост численности коммунистов – до 250 тысяч за 8 месяцев – объяснялся привлекательностью для среднего класса их партийной дисциплины, возможностями для карьеры, боязнью перед арестами правых; точно так же левые вступали в Фалангу в зоне националистов[253].

В первые дни восстания Мадрид выглядел революционным городом – почти на каждой улице милиция ВСТ и НКТ проверяла документы. Обычно на милиционерах были темно-синие monos (подобие комбинезонов) и значки или цветные шарфы, обозначавшие их политическую принадлежность: черно-красные у анархо-синдикалистов, красные у социалистов и коммунистов. Невозможность или нежелание регулярно бриться придавали им облик дикарей (на взгляд иностранцев). При всех обязательно были винтовки. «Праздные молодые люди, – писал Асанья в дневнике, – вместо того чтобы воевать в окопах, позерствуют с боевым оружием на улицах, таская свои винтовки на плечах»[254].

Первоначальный отказ правительства раздать оружие не прошел бесследно: рабочие хорошо запомнили ощущение беспомощности перед лицом военного мятежа, а это означало, что в первые месяцы много оружия было припрятано «на всякий случай». Кроме того, деятельность националистического подполья, как в Овьедо и в Сан-Себастьяне, не позволяла отправлять слишком много мужчин на фронт, так как неприятностей можно было ждать и в тылу.

Социалистический ВСТ был самой мощной организацией в столице, хотя НКТ быстро набирала силу за его счет. Девушки из организации социалистической молодежи в красно-голубом повсюду собирали деньги для левых благотворительных организаций: их вдохновляла возможность заговаривать с кем угодно, не навлекая на себя обвинения в распущенности. Школьники, одетые как юные пионеры (попытка копировать советский оригинал), ходили парами, звонко распевая лозунги, как таблицу умножения. Иностранные журналисты делали далеко идущие выводы из того, что с улиц почти исчезли пиджаки, воротнички и галстуки среднего класса. Это, правда, объяснялось не только преследованием людей в буржуазной одежде, но и небывалой жарой и новой модой на непринужденность.

После мобилизации большей части милиции на разные фронты Мадрид стал утрачивать революционный облик. На углах улиц опять появились попрошайки, открывались дорогие магазины и рестораны – можно было подумать, что война идет где-то на дальних берегах. Казалось, только иностранные журналисты в кафе и в барах отелей на Гран-Виа все еще считают, что столица находится в центре событий. При этом ситуация в экономике безнадежно ухудшалась: из-за нехватки наличности профсоюзы начали печатать собственные «купоны», обязательные к приему городскими властями, вынужденными помогать городскому населению выживать в тяжелой обстановке.

Шок гражданской войны заставил испанских рабочих открыть глаза на внешний мир, откуда шла помощь для борьбы с фашизмом, но одновременно замкнуться, доверяя только соседям. В каждом городке, в каждой деревне был свой революционный комитет, которому полагалось олицетворять власть и поддерживать местный политический баланс. Он был обязан организовывать все то, чем раньше занимались центральные и местные власти. На границе в Пиренеях милиционеры-анархисты в синих monos вместе с разодетыми пограничниками проверяли паспорта: теперь не чиновник центрального ведомства, а комитет пограничного городка решал, можно ли впустить иностранца в страну.

Местные комитеты занимались всеми насущными нуждами людей. По их распоряжению гостиницы, частные дома и торговые заведения были отданы под госпитали, школы, сиротские приюты, штаб-квартиры милиции и партийные штабы. Мадридский отель «Палас», один из крупнейших в Европе, в первые дни использовался как сиротский приют, «Ритц» – как военный госпиталь.

Комитеты учредили собственные силы безопасности для прекращения самовольных расправ по личным мотивам, маскируемых под антифашистские операции. Ответственность за правосудие легла на революционные трибуналы, разбирательства которых выглядели куда более цивилизованными, чем пародии на суд в начале войны. Обвиняемым позволяли обращаться за помощью к защитникам и вызывать свидетелей – разумеется, стандарты сильно различались в той или иной области, и кое-где правосудие оставалось все той же комедией гротеска. Когда стал рассеиваться страх первых дней, уменьшилось и число смертных приговоров.

В Астурии НКТ учредила «Военный комитет Хихона». Основной силой Конфедерации были докеры, моряки и, главное, рыбаки, создавшие кооператив, решавший все их профессиональные вопросы. В Авилесе и в Хихоне моряки национализировали промысловый флот, территории доков и рыбоконсервный завод[255]. ВСТ имел большее влияние на суше, среди горняков. Со временем его комитет слился с анархистами, председателем общего совета стал социалист. При этом в Сантандере в Военном комитете верх взяли социалисты, и анархисты стали нападать на их авторитарный стиль.

Совершенно иначе обстояли дела в Басконии. На место хунт обороны пришла автономная Республика Эускади, провозглашенная 1 октября. (Еще раньше республиканский триколор был заменен красно-зелено-белым баскским флагом икурринья.) Официальное учреждение баскского правительства («лехендакари») под председательством Хосе Антонио Агирре состоялось спустя неделю на собрании муниципальных делегатов, в традиционном стиле: клятвы произносились под священным Деревом Герники[256]. Большинство портфелей забрала консервативная Баскская националистическая партия, республиканцам и социалистам достались лишь второстепенные министерства[257].

Анархисты, сильные в Сан-Себастьяне и в рыболовецких общинах, не требовали для себя роли в правительстве – и ничего в итоге не получили. Баскские националисты установили суровый контроль силами своей военизированной милиции Euzko Godarostea, где не было ни левых, ни небасков. Однако позднее ВСТ и НКТ сколотили собственные батальоны, вошедшие в баскский корпус «Эускади». Смешанные чувства басков, верных республике, предоставившей им автономию, но социально и религиозно гораздо более близких националистам, не могли не порождать губительное недоверие среди союзников[258].

Из всех регионов, стремившихся к самоуправлению, дальше всего зашла Каталония. Журналист Джон Лэнгдон-Дэвис[259], описывая противоречия в Барселоне, назвал ее «самым странным городом в сегодняшнем мире, где анархо-синдикализм поддерживает демократию, анархисты поддерживают порядок, а философы, находящиеся вне политики, поддерживают власть»[260].

Вечером 20 июля Хуан Гарсиа Оливер, Буэнавентура Дуррути и Диего Абад де Сантильян[261] встретились во дворце Женералитата с президентом Компанисом. При них было оружие, с которым они еще утром штурмовали казармы Атарасанас. Днем они побывали на спешно собранной конференции более 2 тысячи представителей местных федераций НКТ. Там выявилось коренное противоречие между сторонниками немедленного провозглашения либертарного общества и теми, кто предлагал подождать разгрома генералов.

Компанис еще в бытность молодым адвокатом защищал за символические гонорары анархистов. Его симпатия к ним была необычной для каталонских националистов, часто отзывавшихся о них почти по-расистски, как о «мурсианцах» – поскольку основой движения анархистов были приезжие из-за пределов Каталонии. Хотя некоторые каталонские политики позднее отрицали эти его слова, но Компанис якобы так приветствовал делегатов-анархистов[262]: «Во-первых, я должен сказать, что к НКТ и ФАИ еще никогда не относились так, как они заслуживают. Вас всегда сурово преследовали, я тоже в силу политической необходимости выступал против вас, хотя раньше был с вами. Ныне вы – хозяева города и Каталонии, потому что одни вы возобладали над фашистской военщиной… и я надеюсь, что вы не забудете, что верные члены моей партии оказали вам помощь… Но вы победили, и теперь все в вашей власти. Если я не нужен вам как президент Каталонии, скажите прямо сейчас – и я стану простым солдатом в борьбе против фашизма. Если же вы, напротив, верите, что я, моя партия, мое имя, мой престиж могут быть полезны, то положитесь на меня, на мою верность, на мое убеждение, что все позорное прошлое мертво».

Независимо от того, действительно ли Компанис произнес эти слова, Асанья позднее назвал их частью заговора против Испанского государства. Но каталонский президент был реалистом: официальные республиканские силы в Барселоне насчитывали 5 тысяч человек военизированных формирований, а как показали события в других местах, полагаться только на них было очень опасно. Регулярной армии в Барселоне больше не существовало, потому что большинство мятежных офицеров были перебиты, а солдаты разбежались по домам или вступили в рабочую милицию. Винтовки из казарм Сант-Андреу и из других арсеналов попали к анархистам, имевшим теперь 40 тысяч стволов, розданных 400 тысячам их единомышленников в Барселоне и окрестностях. Со стороны Компаниса было бы безумием напасть на них в момент их наибольшей силы и популярности. Анархисты также были его лучшими союзниками в противодействии возвращения власти к мадридскому правительству. Компанис описывал положение сухо: «Преданные обыкновенными стражами законности и порядка, мы обратились за защитой к пролетариату».

Каталонский президент поставил анархистов перед принципиальной дилеммой, которую сформулировал Гарсиа Оливер[263]: «Либертарный коммунизм, равносильный анархистской диктатуре, или демократия, означающая коллаборационизм»[264]. Навязывание анархистского социального и экономического самоуправления остальному населению выглядело скорее предательством либертарных идеалов, чем сотрудничеством с политическими партиями. Абад де Сантильян говорил, что они не верят в любую форму диктатуры, включая собственную[265].

На своей конференции в Сарагосе всего за несколько недель до этого анархисты подтвердили, что любой политической философии нужно позволить развить наиболее подходящую для нее форму общественного сосуществования. Это означало работу бок о бок с другими политическими организациями при уважении различия во взглядах друг друга. Этот подход при всей своей искренности был упрощением, так как сама идея рабочего контроля и самоуправления была совершенно неприемлема как для либеральных республиканцев, так и для коммунистов. Обе эти группы в свое время будут одерживать верх, сначала принудив анархистов отказаться от многих их принципов, а потом оттеснив их от властных постов[266].

Даже если бы анархистам, сидевшим в богатом кабинете каталонского президента, предложили ключи от королевства и заодно спросили их, как они видят будущее, они все равно оказались бы перед очень непростым выбором. В их силах было одним махом превратить Каталонию и Арагон в независимое псевдогосударство, но это создавало опасность страшного столкновения в критический момент с социалистами и коммунистами. К тому же правительство в Мадриде контролировало золотой запас, и бойкот со стороны остального населения Испании и иностранных компаний мог в кратчайший срок погубить каталонскую экономику.

И все же больше всего на решение анархистов повлияла необходимость единства в борьбе с военным мятежом и забота о своих товарищах в остальной Испании. Требования солидарности пересилили прочие соображения. Нельзя было оставлять товарищей в меньшинстве – их раздавили бы марксисты.

Поэтому либертарные вожаки предложили другим партиям разделить с ними контроль над Каталонией. По их рекомендации 21 июля был создан Центральный комитет антифашистской милиции, большинство в котором осталось за либертарианцами – однако они обещали признавать права меньшинств и заняли только пять должностей из пятнадцати. При этом они наивно надеялись, что в других областях республиканской Испании, где они были в меньшинстве, с ними поступят так же[267].

Центральный комитет антифашистской милиции контролировал буквально все, от безопасности и основных служб до социального обеспечения; Женералитат был низведен до роли теневого или «ждущего» правительства, стал «чисто формальной структурой»[268]. Его советники могли строить планы и чертить графики, но практически не имели доступа к реальной власти и не могли контролировать ситуацию.

Важнейший процесс перевода промышленности на военные рельсы был начат Хуаном Гарсиа Оливером и Эухенио Вальехо еще в первые дни боев. Женералитат создал военно-промышленную комиссию только в августе, и она долго не имела влияния[269] – в отличие от каталонской администрации, утратившей политическую инициативу, но не всю власть. НКТ оказалась не способна контролировать ни экономику, остававшуюся в руках Женералитата, ни банковскую систему, попавшую в руки социалистов из ВСТ.

Противоречия политической власти подстерегали анархистов на каждом шагу. В их манифесте 1917 года, например, осуждались все развлекательные мероприятия, приучающие людей к жестокости и безнравственности, – такие как коррида и непристойные кабаре. Но роль цензоров-диктаторов была еще худшим плевком в сторону их убеждений.

Между тем 30-тысячное анархо-феминистское движение «Mujeres Libres» («Свободные женщины»)[270] заклеивало плакатами квартал красных фонарей, убеждая проституток отказаться от их образа жизни. Они предлагали им свои учебные курсы, где помогали осваивать производственные профессии; но другим анархистам для этого не хватало терпения. Симпатизировавший анархистам француз Камински писал, что сутенеров и наркоторговцев они убивали на месте.

Заметным явлением войны был стихийный рост женского движения после выборов 1936 года. Оно произрастало не из литературы или теории, занесенной из-за рубежа (не считая, возможно, нескольких переводов Эммы Гольдман[271]), а из инстинктивного убеждения женщин в том, что свержение классовой системы должно означать конец любой патриархальности. Анархисты всегда провозглашали равенство всех людей, но, как подчеркивали «Mujeres Libres», отношения между полами по-прежнему оставались феодальными. Самым вопиющим несоответствием между проповедуемыми идеалами анархистов и реальностью была разная оплата труда мужчин и женщин на большинстве предприятий НКТ. Еще одним центром приложения усилий феминисток служила организация социалистической молодежи.

За пределами крупных городов прогресс был невелик: самой наглядной демонстрацией «политики равенства» было участие женщин из милиции в боях на фронте. Статистика на этот счет отсутствует, но таких вряд ли было намного больше тысячи. Правда, много тысяч женщин находились под ружьем в тылу, в обороне Мадрида принимал участие женский батальон. (Германский посол был шокирован, когда Франко однажды отдал приказ казнить нескольких пленных женщин из милиции, после чего спокойно продолжил обед.) Мода на равное участие полов в войне пошла на спад с усилением авторитарного командования военными действиями, а также по мере ухудшения положения на фронтах. К 1938 году роль женщины вернулась к строго вспомогательной службе[272].

Также очевидцы обращали внимание на специфическое отношение к зданиям в Барселоне: один из них писал, что народ охотно уничтожает символы, но с наивной и порой чрезмерной бережливостью относится к тому, что кажется полезным. Религиозные сооружения, патриотические монументы и женская тюрьма были снесены или сожжены дотла, зато к больницам и школам относились с огромным уважением, почти как националисты к церквам.

Важнейшими достижениями республиканского правительства 1931–1933 годов были успехи в образовании и сокращение неграмотности. Меры по ограничению влияния Церкви первоначально создали огромную брешь в образовательной системе, зато школьное строительство и программы подготовки учителей поражали своим размахом. Республика утверждала, что построила 7 тысяч школ, тогда как за 22 предыдущих года их появилось только тысяча. 50-процентная неграмотность в большинстве областей при монархии теперь резко сократилась, многие новаторские проекты, вроде странствующих театров Гарсиа Лорки, были частью энергичной попытки помочь крестьянской массе освободиться от невежества и связанной с ним социальной уязвимости. В этом же направлении неустанно действовали «народные дома» ВСТ и анархистские ateneos libertarios («либертарные клубы»)[273]. Больше всего иностранных визитеров, вроде Сент-Экзюпери, восхищала во время войны упорная учеба неграмотных милиционеров в окопах.

Атрибуты власти рабочего класса были видны в Барселоне повсюду – над общественными зданиями развевались партийные флаги, особенно диагональный черно-красный флаг НКТ. Анархисты разместили свою штаб-квартиру в бывшем здании Федерации промышленников, ОСПК Хоана Комореры, находившаяся под контролем коммунистов, – в отеле «Колумб». ПОУМ завладела отелем «Фалкон», хотя его опорой была не Барселона, а скорее Лерида. Эта партия росла потому, что предлагала электорату нечто среднее между программами анархистов и коммунистов. Но поскольку ее предводитель Андреу Нин в свое время поддерживал Троцкого, сталинисты ненавидели ПОУМ даже сильнее, чем анархистов: для них не имело значения, что Троцкий и его Четвертый интернационал часто подвергали ПОУМ нападкам.

Барселона всегда была оживленным городом и после Июльской революции осталась прежней. Экспроприированные машины носились по улицам на большой скорости, часто происходили аварии, но скоро этому пришел конец: бензин стал отпускаться только для необходимых поездок. Из репродукторов, висевших на деревьях вдоль проспектов, раздавалась музыка и чрезмерно оптимистические выпуски новостей. Вокруг репродукторов тут же собирались группы, обсуждавшие такие события, как наступление на Сарагосу, падение которой ожидалось со дня на день. Дружеские связи завязывались мгновенно, формальные обращения ушли в прошлое. Иностранцы были дорогими гостями, и каждый стремился разъяснить им суть конфликта в стране, упирая на необходимость борьбы с фашизмом. Рабочие были тверды в уверенности, что достаточно просто объяснения, чтобы соседние демократии «проснулись» и помогли им в борьбе против Франко, Гитлера и Муссолини. Атмосфера была горячей, везде царил оптимизм: Джеральд Бренан[274] говорил, что гости Барселоны 1936 года никогда не забудут этого волнующего и вдохновляющего опыта. Иностранцам вежливо возвращали чаевые с объяснением, что такие подачки развращают и дающего, и берущего.

Наибольший контраст между Мадридом и Барселоной проявлялся в судьбе гостиниц. В столице коммунистическая партия забрала отель «Гейлордс» для постоя своих главных функционеров и русских советников; в Барселоне «Ритц» использовался НКТ и ВСТ как «Учреждение питания номер 1» – общественная столовая для всех нуждающихся.

Самыми убежденными сторонниками частной собственности оказались, вопреки ожиданиям, вовсе не либеральные республиканцы, а компартия и ее каталонский филиал ОСПК – обе эти организации следовали линии Коминтерна на маскировку революции. Пассионария и другие члены ЦК страстно доказывали, что в Испании не происходит никакой революции, и отважно защищали предпринимателей и мелких землевладельцев. В это время в ГУЛАГе умирали богатые крестьяне-кулаки. Коминтерн, никак не реагируя на это вопиющее противоречие, рекомендовал развешивать в деревнях вокруг Валенсии лозунги вроде: «Мы уважаем и тех, кто хочет коллективно обрабатывать свою землю, и тех, кто хочет заниматься этим индивидуально» или «Вредить интересам мелких фермеров – значит, вредить отцам наших солдат»[275].

Эта продиктованная Москвой антиреволюционная установка толкала средний класс в ряды сторонников компартии. Даже традиционные газеты каталонского делового сообщества «La Vanguardia» и «Noticiero» восхваляли дисциплину по-советски – одновременно анархистская модель уже ощущалась по всей республиканской зоне, и прежде всего в средиземноморском поясе.

Это небывалое массовое движение рабочего самоуправления порождало множество противоречий и споров. Либеральное правительство и компартия видели в нем крупнейшее препятствие своим усилиям организовать военное сопротивление. Они были убеждены, что такой стране, как Испания, с ее сильным местным патриотизмом и нежеланием реагировать на угрозу, пока она не окажется под самым носом, необходим централизованный контроль. Например, анархисты Каталонии считали, что главное для победы в войне – отбить Сарагосу. Наступление Африканской армии на юго-западе воспринималось ими как событие в чужой стране.

Поборники самоуправления настаивали, что продолжение социальной революции – главный побудительный мотив для борьбы. После июльских боев, когда правительство отказалось вооружить анархистов, те подозревали его в намерении отнять у них все плоды победы.

Это принципиальное столкновение позиций подрывало единство республиканского альянса. Сторонникам централизованного государства суждено было победить в борьбе 1937 года, но боевой дух населения был безнадежно подорван стремлением компартии монополизировать власть.

Коллективы в республиканской Испании отличались от колхозов в Советском Союзе: они основывались на совместном владении и распоряжении землей или производством. Одновременно существовала как государственная социалистическая промышленность, прошедшая реструктуризацию и управляемая НКТ и ВСТ, так и частные компании, совместно управляемые трудящимися и собственниками. Кроме того, была популярна сбытовая кооперация мелких арендаторов земли и ремесленников – она давно укоренилась во многих частях страны, особенно у рыбаков. В одной Каталонии перед войной кооперацией было объединено примерно 100 тысяч человек. Больше всего этой тенденции способствовала, конечно, НКТ, однако она не была чужда и членам ВСТ[276].

Сильнее всего кооперация была развита в Каталонии и Арагоне, где в нее было вовлечено более 70 процентов рабочей силы. Всего на республиканской территории это затрагивало около 800 тысяч человек в сельском хозяйстве и более миллиона – в промышленности. В Барселоне рабочие комитеты контролировали всю сферу услуг, нефтяную монополию, судовые и крупные сборочные компании, такие как «Вулкано» и «Форд», текстильную промышленность, а также мелкое производство.

Предположения иностранных журналистов, что кооперация представляет собой всего лишь возврат к сельским коммунам Средневековья, были ошибочными. Модернизация уже не вызывала страха, потому что ее последствия находились под рабочим контролем. В деревнях и на заводах стали возможны прогресс и рационализация, которые раньше приводили бы к упорным забастовкам. Союз деревообработчиков НКТ закрыл сотни неэффективных мастерских для сосредоточения производства на крупных предприятиях.

Вся промышленность была перестроена по вертикали, от лесоповала до конечного продукта. Схожие структурные перемены происходили в таких разных отраслях, как кожевенная, мелкая металлообработка, текстильная и хлебопекарная отрасли. Возникали, конечно, серьезные проблемы с приобретением нового оборудования для перепрофилирования таких уже ненужных отраслей, как производство предметов роскоши, или недогруженных из-за дефицита сырья, как текстильная. Их главной причиной была попытка мадридского правительства укрепить свой контроль путем запрета на валютный обмен для коллективных предприятий.

Вскоре социальная революция в промышленности Каталонии столкнулась с рядом проблем. Из-за восстания ощутимая доля внутреннего рынка была потеряна, а во время войны резко упала стоимость песеты: меньше чем за пять месяцев импортное сырье подорожало почти на 50 процентов. Это сопровождалось неофициальным торговым эмбарго, которого потребовало пронационалистическое руководство Банка Испании от мирового бизнес-сообщества. Центральное правительство усиливало свой контроль, проводя жесткую кредитную политику и регулируя доступ к валютному рынку. Ларго Кабальеро, главный соперник анархистов, даже выступил за подписание правительственного контракта на пошив военной формы с иностранными компаниями, категорически отказав текстильщикам НКТ[277]. Последние исследования доказывают, что падение промышленного производства за время войны объяснялось не одним только «революционным беспорядком»[278].

В рабочих комитетах подолгу дискутировали, но после принятия решения проволочек с его реализацией не было. Уже через несколько часов после взятия казарм Атарасанас под надзором комитетов заработал водопровод, наладилась подача света и газа. Переход, согласно выработанной на конференции в Сарагосе системе, соответствующих фабрик на военное производство позволил к 22 июля начать сборку бронемашин. Не очень совершенные, они все же не были грубыми поделками: рабочие Каталонии были самыми квалифицированными во всей Испании. Австрийский социолог Франц Боркенау указывал, насколько улучшило ситуацию то, что технические специалисты могли работать без помех (чего не случилось в Советской России)[279].

После разгрома попытки переворота в Барселоне и быстрой перестройки промышленности анархисты восстали против попыток мадридского правительства вернуть себе контроль, угрожая отказом в кредитах. Рассматривался даже план захвата части испанского золотого запаса для обхода правительственного запрета на валютные операции – однако он был отвергнут региональным комитетом НКТ. Помимо финансов слабым звеном было отсутствие координации деятельности кооперативов внутри отраслей, но правительство было настолько некомпетентно в вопросах промышленности, что вряд ли у мадридских министров получилось бы справиться с этой проблемой.

Наряду с переменами в промышленности в южной части республиканской территории как грибы росли сельскохозяйственные кооперативы. Их организовывали члены НКТ – либо самостоятельно, либо совместно с ВСТ. Участие ВСТ объяснялось его согласием с тем, что наиболее практичным методом сельского хозяйства в наименее плодородных латифундиях является коллективизация. Правильно будет, видимо, сказать, что во многих местах социалисты шли этим путем, чтобы не позволить анархистам заниматься делом, которое те считали своей исключительной прерогативой.

В Арагоне анархистская милиция, особенно колонна Дуррути, насильно организовала несколько коллективных хозяйств. Их нетерпеливое стремление любой ценой получить урожай для пропитания городов, а также непоколебимая убежденность в своей правоте порой приводили к насилию. Арагонские крестьяне сопротивлялись диктату чересчур воодушевившихся промышленных рабочих Каталонии, многие боялись колхозов на русский манер.

В одном из приводимых Боркенау примеров показана гораздо большая эффективность других подходов. Анархистское звено добилось «значительного улучшения для крестьян, но ему хватило ума не проводить насильственной коллективизации остальной деревни, а дождаться, пока на нее подействует хороший пример»[280]. Неудивительно, что коллектив, начинавший таким образом, работал отлично. В целом, как показывают работы по изучению коллективизации, «эксперимент был успешным для бедных крестьян Арагона»[281].

В Арагоне возникло примерно 600 коллективных хозяйств, хотя коллективизация распространилась далеко не на все деревни[282]. Индивидуальным хозяевам – в основном мелким собственникам, боявшимся лишиться того малого, что у них было, – разрешалось сохранить столько земли, сколько можно было обработать без привлечения наемной рабочей силы. Там, где всегда существовала традиция мелких земельных владений, почти ничего не менялось. Тяга к совместной обработке земли была гораздо сильнее у безземельных крестьян, особенно в менее плодородных районах, где мелкие участки были убыточны[283].

Альтернативой свободным коллективам как источникам продовольствия для республиканской зоны были государственные коллективы и раздача земель мелким владельцам. Эквивалентом государственного коллектива служила муниципальная ферма. Например, в провинции Хаэн, где НКТ практически отсутствовала, а ВСТ был слаб, муниципалитет забрал землю и организовал на ней производство.

Как пишет Боркенау, он нанял тех же braceros, батраков, которые трудились на прежних землевладельцев, на тех же наделах, при том же бесконечном рабочем дне и нищенской оплате. «Как не было перемен в условиях жизни, так не произошло их и в настроениях. Поскольку ими помыкают, как раньше, и так же мало платят, они начинают бороться с новой администрацией хозяйств точно так же, как боролись с прежней»[284]. Из описаний Боркенау следует вывод, что самоуправляемые коллективы были гораздо больше довольны жизнью, чем раньше, даже несмотря на отсутствие улучшений в материальном плане. Для них было важно самостоятельное управление коллективами – огромный контраст с катастрофой государственной коллективизации в Советском Союзе, которой крестьяне сопротивлялись, забивая скот и саботируя уборку урожая.

Анархисты были против reparto, дележа земли, так как считали, что частная собственность на землю – источник буржуазной психологии, «расчетливой и эгоистичной», которую они стремились навечно искоренить. Но, невзирая на идеологию, самоуправляемый кооператив был, вероятно, наилучшим решением проблемы продовольственного обеспечения. Коммунисты противились самоуправляемым коллективным хозяйствам как неэффективным, но в Арагоне сельскохозяйственное производство выросло на 20 процентов[285]. Производительность индивидуального труда была ниже, а кроме того, единоличники проявляли худшие черты мелкого хозяина: близорукость и подозрительность. При дефиците продовольствия они припрятывали его, подпитывая тем самым черный рынок, что подрывало поставки и боевой дух в республиканской зоне. Гражданский губернатор Куэнки, коммунист, впоследствии признавал, что преобладавшие в его провинции мелкие собственники земли придерживали зерно, когда города голодали.

Коллективные хозяйства осуждали также за неспособность регулярно снабжать фронт нужным количеством продовольствия. Разумеется, в примерах неэффективности не было недостатка, но в целом это обвинение несправедливо, учитывая реквизицию всего транспорта, как самоходного, так и гужевого. Крестьяне максимально загружали любым провиантом всякое подошедшее транспортное средство, не зная, когда ждать следующего. Вина лежала скорее на милиции, которой следовало по-другому организовать весь процесс и заранее предупреждать хозяйства о своих нуждах. Армия и Интернациональные бригады тоже страдали, причем в еще большей степени, от недостатков в системе распределения.

Центральное правительство было встревожено событиями в Арагоне, где колонны анархистской милиции были единственной властью во всей области, при преобладавших в ней либертарных настроениях. В конце сентября делегаты коллективных хозяйств Арагона собрались на совещание в Бухаралосе, неподалеку от базы колонны Дуррути. Они решили создать Совет обороны Арагона и избрали его председателем Хоакино Аскасо, двоюродного брата Франсиско Аскасо, павшего при штурме казарм Атарасанас.

Еще летом правительство безуспешно пыталось вернуть себе контроль над Валенсией, отправив туда делегацию во главе с Мартинесом Баррио. Народный исполнительный комитет, состоявший в основном из членов ВСТ и НКТ, не стал иметь с ней дела. Призывы коммунистов к дисциплине и к повиновению приказам правительства остались без внимания. Но коммунисты, не поддерживая свободных коллективов, воспользовались местными условиями для вербовки новых членов своей партии. В Уэрте, городе в богатой валенсианской провинции, землю обрабатывали чрезвычайно консервативные мелкие собственники, выступавшие вместе с хозяевами цитрусовых плантаций против коллективизации.

Мадридское правительство Хираля не разделяло энтузиазма анархистов по части самоуправляемых коллективов. Не одобряло оно и дробление центральной власти через учреждение местных комитетов. Его либеральные министры были сторонниками централизма и обычной демократии с опорой на собственника. Вместе с крылом социалистической партии под руководством Прието и с коммунистами они считали, что одолеть врага можно только оружием дисциплины и организованности. Больше всего их страшило отсутствие контроля над индустриальной базой Каталонии. Пока что администрация Хираля мало что могла сделать, кроме поддержания видимости. Вся надежда была на то, что, контролируя поставки сырья и кредит, она добьется от революционных организаций уступок, которые станут первыми шагами по их включению в государство.

Глава 12. Африканская армия и Народная милиция

К началу августа линии фронтов определились. Сразу после восстания они разделили настолько кардинально различные по всем характеристикам системы, что могло показаться, будто войну ведут два абсолютно разных народа.

Для мятежных генералов приоритетом было стремительное взятие под свой контроль новых территорий, чтобы убедить в своем успехе и зарубежную, и внутреннюю аудиторию. Мгновенный переворот не удался, и теперь им требовалось международное признание, кредиты и все прочее, необходимое для войны. Самый заметный вклад в это впечатление победоносного продвижения должна была внести Африканская армия генерала Франко.

Несмотря на более скромную роль сил генерала Молы, «Директор» быстро направил из Памплоны три колонны карлистских «рекетес». Первая устремилась на Мадрид, вторая, численностью около 1400 человек, – на юг, к Сарагосе, для усиления националистского гарнизона на третью неделю июля, а третья, гораздо крупнее, – на север, к баскскому побережью.

Колонна из тысячи человек под командованием полковника Гарсиа Эскамеса, отправленная к столице 19 июля, остановилась перед Гвадалахарой, уже занятой вооруженными рабочими из Мадрида. Гарсиа Эскамес решил наступать на Мадрид другим путем: отклонился на север, чтобы перейти через горы Сьерра-де-Гвадаррама по главной бургосской дороге, через перевал Сомосьерра. Его столкновение с мадридской милицией произошло на той же вершине, где на столетие с четвертью раньше польские уланы Наполеона самоотверженно прокладывали дорогу на столицу под смертоносным артиллерийским огнем. Бойцы Гарсиа Эскамеса овладели перевалом после нескольких дней боев, но продвинуться дальше не смогли, использовав все боеприпасы.

К националистам из Вальядолида под командованием полковника Серрадора примкнули гражданские гвардейцы и часть бежавшего из Эль-Пардо полка связи[286]. Им удалось взять под контроль другой перевал в Альто-де-лос-Леонес на юго-западе, но и у них возникла проблема с боеприпасами – удивительно, что главный архитектор заговора не позаботился в предшествовавшие месяцы о запасах в Бургосе и Памплоне! Трудности Молы были преодолены только после получения от Франко боеприпасов, закупленных в Германии и переправленных через Португалию, при помощи режима Салазара (националисты прозвали Лиссабон «кастильским портом»). Еще кое-что доставило пришвартовавшееся в Виго торговое судно «Montecillo». К тому времени, когда колонны националистов получили все необходимое, силы милиции в горах лучше организовались и установили линию фронта.

Самые крупные силы Молы численностью до 3500 человек наносили удар в северном направлении, из Памплоны. План состоял в том, чтобы прорваться через возвышенности Наварры к побережью и отрезать басков от французской границы, а потом захватить летнюю столицу Сан-Себастьян.

11 августа колонна майора Беорлеги вклинилась между Сан-Себастьяном и приграничным городком Ирун. Через шесть дней подошел флот националистов: линкор «España», крейсер «Almirante Cervera» и эсминец «Velasco». Начался обстрел морского курорта. Республиканский военный губернатор пригрозил расстрелять правых заложников в случае гибели мирного населения. Националисты назвали это блефом. За обстрелами с моря последовали воздушные атаки «Юнкерсов-52» на Сан-Себастьян и Ирун.

Оборона Ируна показала, что необученные рабочие, закрепившись на удачно выбранных и подготовленных позициях, способны храбро и успешно отбивать лобовые атаки хорошо вооруженного противника. НКТ сыграла главную роль в подавлении восстания в провинции Гипускоа; ее члены вместе с астурийцами, баскскими националистами и французскими добровольцами-коммунистами, сплоченными Андре Марти (будущим главным организатором Интернациональных бригад) составили 3-тысячный отряд. Отряд Беорлеги проигрывал в численности, зато у него была вся артиллерия Молы, легкие немецкие танки и поддержка «Юнкерсов-52». Кроме того, Франко направил ему бандеру Иностранного легиона, 700 человек, и батарею 155-миллиметровых орудий.

На гряде Пунтса южнее Ируна вспыхнул рукопашный бой, там позиции несколько раз в течение одной недели переходили из рук в руки. Милиция сражалась умело и отважно, к тому же ей помогали французские крестьяне с той стороны границы, указывая расположение артиллерии Беорлеги[287]. Горстка астурийских горняков-подрывников dinamiteros и милиционеров до конца держалась в монастыре Сан-Марсиаль. Отбивая завершающую атаку карлистов, они, использовав все боеприпасы, швыряли во врага камни.

Фактически сражение было проиграно из-за того, что шесть грузовиков с боеприпасами не смогли пересечь французскую границу, перекрытую 8 августа. Телесфоро Монсон, один из баскских министров, примчался за оружием и боеприпасами в Барселону, но получил только тысячу винтовок и шесть пушек. Через несколько дней Мигель Гонсалес Инесталь, глава профсоюза рыбаков НКТ, встретился с Гарсиа Оливером, Абад де Сантильяном и президентом Компанисом. Они обещали помочь ему с оружием, которое должно было поступить через французский Андай, но вагоны с боеприпасами был задержан французскими властями[288]. После ухода рабочих из Ируна там остались одни горящие развалины; некоторым из отступающих пришлось вплавь добираться до Франции. Одна из пуль прощальной пулеметной очереди ранила майора Беорлеги в икру: суровый вояка отказался от лечения и позже умер от гангрены.

Анархисты Сан-Себастьяна были разъярены отсутствием поддержки от баскских националистов, особенно когда прослышали о переговорах губернатора с неприятелем о сдаче города. Их подозрительность усилилась после случаев измены в первые недели войны – хотя при всем своем консерватизме партия баскских националистов PNV не помышляла о предательстве. В свою очередь, она была категорически против политики выжженной земли, проводившейся анархистами: уходя из Ируна, те сожгли город дотла, а теперь вознамерились до конца оборонять Сан-Себастьян. PNV возобладала, для чего ее милиции пришлось застрелить нескольких анархистов. 14 сентября город заняли националисты, что означало окружение северной зоны республиканцев[289].

Несомненно, важнейшим военным событием лета была эффективная кампания Африканской армии, быстрое прибытие которой на материк стало возможным благодаря помощи германской и итальянской авиации. Республиканская пропаганда громко кричала об этом иностранном вмешательстве на жизненно важном этапе войны, что неудивительно, но ее бурные протесты заслоняли две неудобные истины. Первая: республиканский военный флот, где заправляли матросские комитеты, не очень-то рвался в бой, особенно против германских линкоров «Deutschland» и «Admiral Scheer», сопровождавших конвои националистов через пролив. К тому же у них были ясные приказы избегать открытого столкновения, и вообще, как позднее указывал старший советский военно-морской советник, «республиканские корабли не исполнили свой долг»[290].

На суше сборные силы республиканцев – безынициативные офицеры регулярной армии, городская рабочая милиция и крестьяне, не желавшие далеко уходить от своих деревень, – оказались неспособны на эффективные контратаки в жизненно важном юго-западном секторе до прибытия туда значительных сил колониальных войск. При этом не стоит преувеличивать военную значимость воздушного моста, обеспеченного самолетами «Савойя» и «Юнкерс-52», – при всем влиянии переброски 1500 человек между 28 июля и 5 августа на боевой дух националистов и на оценку их шансов на победу за рубежом. В общей сложности за первые месяцы войны, пока националисты полностью не обеспечили себе контроль над проливом, таким способом было переброшено немногим более 12 тысяч человек.

Переброска по воздуху легионеров и марокканских «регуларес» из Африканской армии развернулась во всю ширь в первую неделю августа. 6 августа на материк вступил сам Франко, оставив командовать протекторатом генерала Оргаса. Он расположил свой штаб в Севилье, где решил разделить свои силы, чтобы удержать Андалусию и одновременно предпринять наступление на столицу.

Главные силы под командованием полковника Ягуэ отправлялись на север вдоль португальской границы, а затем поворачивали на северо-восток, к Мадриду. Ягуэ проявил себя как самый напористый из всех полевых командиров националистов: во многих отношениях это подчеркивало контраст между Африканской армией и апатичной армией метрополии. Офицеры в колониях всегда больше заботились о профессиональном росте и меньше о моде, но в Испании эта разница была еще заметнее, чем в Британии и во Франции. Тем не менее Франко, якобы типичный «африканец», был вызывающе заурядным по сравнению по своими пылкими подчиненными.

Гораздо более скромному отряду, всего 400 «регуларес» полковника Варелы, предстояло покорить юг Андалусии. Перед восстанием Варела тайно обучал карлистов-«рекетес»; 19 июля бунтовщики освободили его из тюрьмы Кадиса. Колониальные войска из Севильи захватили Уэльву, а потом ушли на юг, подавлять остатки сопротивления в Кадисе и Альхесирасе. Во вторую неделю августа силы Варелы двинулись на восток, на помощь осажденным националистам Гранады. Обеспечив на линии фронта выступ, дававший им доступ в город, они изготовились наступать на Малагу и на прибрежную полосу за горами. Но ввиду того, что Кордове угрожали 3 тысячи республиканцев генерала Миахи, Варела предпринял 20 августа стремительный марш для усиления тамошних небольших сил полковника Каскахо. После стабилизации кордовского фронта в первую неделю сентября (его линия почти не менялась до конца войны) Варела отправился на юг и 18 сентября захватил Ронду.

Генерал Хосе Миаха, республиканский командующий Южным фронтом, а впоследствии – обороной осажденного Мадрида, принадлежал к тем старшим офицерам, кто сохранил лояльность скорее волею обстоятельств, чем из убеждений[291]. Его силы состояли из лояльных регулярных войск, мадридской милиции и местных добровольцев. Неэффективность совершенно необученных людей в обычной маневренной войне не стала сюрпризом – в отличие от бесполезности и инертности офицерства. Франц Боркенау побывал в штабе 5 сентября, в самый разгар тяжелых и неудачных боев. «Штаб, – писал он, – вкусно обедал, болтал, хохотал над похабными шутками и совершенно не заботился о долге, часами не предпринимая попыток наладить связь с передовой»[292]. Забывали даже о раненых.

На северной «оси» наступления силы полковника Ягуэ состояли из пяти автономных колонн по 1500 человек в каждой. Легионеры и «регуларес» передвигались в реквизированных грузовиках, их сопровождала артиллерия калибра 75 мм. Авиационное сопровождение представляло собой самолеты «Savoia Marchetti SM.81», пилотируемые летчиками в форме Легиона, и «Юнкерсы-52» с пилотами люфтваффе за штурвалами.

Ягуэ ринулся на север, в Эстремадуру, развив в наступлении темп, сравнимый только со скоростью бронированных корпусов в 1940 году. Его тактика была простой и действенной: войска на грузовиках мчались на полной скорости по главной дороге, пока не встречали сопротивление в каком-нибудь городке или деревне. (Засад на открытой местности не устраивалось, потому что жители предпочитали обороняться в собственных домах, под защитой родных стен.) Через громкоговорители, полученные от немцев, националисты потребовали капитуляции: все двери и окна должны быть открыты, каждый дом обязан вывесить белый флаг. Если ответом было молчание или стрельба, войска высаживались и стремительно атаковали.

Скопища обороняющихся представляли собой идеальные мишени для профессиональных войск, поддерживаемых артиллерий и бомбардировщиками, – мобильные группы могли нанести более ощутимый урон и замедляли бы наступление националистов. После захвата деревни в ней учинялись расправы – возмездие за «красные» убийства, при этом карали всех без разбора. Кейпо де Льяно заявлял, что «80 процентов семей Андалусии погружены в траур, и мы без колебания прибегнем к еще более суровым мерам».

Наступление националистов выявило психологическую уязвимость рабочей милиции. В уличных боях, когда проявлялась массовая отвага, она была храбра до безрассудства, но выдерживать обстрелы и бомбежки на открытой местности ей было гораздо труднее – тем более что милиционеры отказывались рыть траншеи (редким исключением был Ирун). «Испанцы слишком горды, чтобы зарываться в землю», – заявил потом Ларго Кабальеро коммунистическому функционеру Михе[293].

Сброшенные бомбы почти не причиняли вреда, но мастерски пикирующие вражеские самолеты наводили ужас на крестьян, непривычных к современной технике. Кроме того, не имея понятия о подготовке оборонительных позиций, милиционеры отчаянно боялись оказаться лицом к лицу с арабами, вооруженными кинжалами. Выход во фланг обычно заставал их врасплох и обращал в паническое бегство. Хаос усиливали забивавшие дороги повозки и ослы деревенских жителей, тоже бежавших от колониальных войск: порой крестьяне захватывали даже грузовики милиции. С другой стороны, тактика террора, практикуемая националистами, пробуждала не только панику, но и героизм. Крестьяне, проводив свои семьи, хватали дробовики и брошенные ружья и возвращались в свое pueblo – умирать.

К 10 августа Ягуэ, преодолев 300 километров, достиг Мериды. Южнее города, у римского моста через реку Гвадиана, силы Асенсио[294] натолкнулись на ожесточенное сопротивление. Городской комитет обороны возглавила Анита Лопес, душа обороны. Когда силы Ягуэ ворвались в ту ночь в город и учинили бойню, она была казнена вместе с другими выжившими защитниками[295]. Назавтра милиция Мериды контратаковала с помощью присланного из Мадрида сильного отряда штурмовой и Гражданской гвардии. Ягуэ пришлось оставить часть своих сил для их сдерживания, а самому ударить по Бадахосу, находящемуся западнее, на границе с Португалией. На этом отклонении от главного направления наступления настоял Франко: он не хотел оставлять противнику плацдарм у себя в тылу, кроме того, стремился показать, что северная и южная части националистской зоны отныне соединены.

Бадахос обороняла плохо вооруженная милиция численностью не более 2 тысяч человек и 500 человек регулярных войск под командованием полковника Пуигденгольяса[296]. Им пришлось подавлять гражданскую гвардию, перед самым подходом Ягуэ выступившую на его стороне.

14 августа войска Ягуэ заняли позиции перед городскими стенами. В 17:30 началась атака с двух сторон: Иностранный легион штурмовал под прикрытием артиллерии двое городских ворот, город бомбила авиация. Колониальные войска ворвались в город, и началась резня. Беря дом за домом, швыряя гранаты и орудуя штыками, «регуларес» не разбирали, боец перед ними или штатский. Милиционеров расстреливали даже на ступенях алтаря внутри собора. Выживших согнали на арену. Многих тошнило от запаха крови.

Последовавший грабеж, при котором не пощадили и имущество националистов, один из офицеров назвал «военным налогом, выплачиваемым за спасение». Офицеры организовывали переправку добычи «регуларес» их семьям в Марокко, так как это помогало вербовке в армию. Легионеры не обременяли себя бесполезным снаряжением, арабы же подбирали все. Заглядывая в рот убитым, они вышибали ударами прикладов золотые зубы.

Выйдя 2 сентября в долину Тахо, Ягуэ повернул на восток. Он уже приказал Асенсио и Кастехону наступать по нагорью южнее реки на Навальмораль-де-ла-Мата. Их неудачно атаковала интернациональная эскадрилья, сколоченная усилиями французского писателя Андре Мальро, а затем начался бой с 8-тысячной милицией генерала Рикельме. Однако быстро развернувшиеся колониальные войска ударили во фланг республиканским силам и обратили их в беспорядочное бегство. Тактика марокканских войск создавала эффект неожиданности и повергала неопытную городскую милицию в панику. Однако оставались независимые отряды, атаковавшие и теснившие колониальные войска методами партизанской войны.

Ягуэ не собирался сбавлять набранный темп. Он рвался к Талавера-де-ла-Рейна, единственному крупному городу на пути к Мадриду. Стремительность и успешность его наступления деморализовали поджидавшую его там 10-тысячную милицию. Африканская армия уже казалась непобедимой. Обхода с фланга и артобстрела снова хватило для того, чтобы республиканцы начали отступать. Вечером 3 сентября дорогу на Мадрид усеивало брошенное вооружение. До столицы оставалось всего 100 километров.

За четыре недели Ягуэ преодолел около 500 километров. Это достижение, пусть и объяснимое, учитывая опыт и выучку войск, отвлекло внимание от действий Мола в Басконии. Последующее поведение Африканской армии до сих пор вызывает споры. Франко не торопился на северо-восток, к Мадриду, не думал о сохранении инерции наступления, которая не позволила бы столице толком подготовиться к обороне. Вместо этого он переместил ось продвижения к юго-востоку, сделав его целью Толедо, где националисты продолжали оборонять Алькасар. Ягуэ резко воспротивился этому решению, за что Франко заменил его Варелой, взявшим 18 сентября Ронду[297].

Многие очевидцы отмечали, что политические амбиции Франко подкреплялись его прозорливостью. Оборона Алькасара превратилась в самый мощный источник националистической пропаганды. Стойкость его защитников была превознесена чуть ли не с религиозным пафосом[298]. На том этапе Франко еще оставался просто первым среди равных. Зато роль «спасителя Алькасара» сделала бы его несменяемым лидером националистического движения. Выдвигалось, конечно, возражение, что, мол, то же самое произошло бы и в результате взятия Мадрида. Но достигнуть этого было не в пример труднее: одно дело обойти и разгромить необученную милицию и совсем другое – зачистить такой крупный город. Франко был слишком хитер, чтобы безосновательно рисковать еще до официального утверждения его лидерского положения.

При всей опасности недовольства затяжной войной со стороны иностранных финансистов и прочих «друзей», оказывавших помощь мятежникам, заставить их передумать могло только крупное поражение. Франко не верил в улучшение в ближайшем будущем боевых качеств и вооружения мадридской милиции. Поэтому он мог себе позволить подождать еще пару недель, пока не подтянется подкрепление. Пусть не Франко, а Мола хвастался, что ему остались считаные дни, прежде чем выпить кофе на Гран-Виа, но даже он не ждал, что сопротивление Мадрида так затянется. Есть версия, что Франко намеренно замедлял наступление, чтобы успеть провести чистку своих тылов от потенциальных оппонентов. Итальянский генерал Марио Роатта[299] рассказывал гораздо позднее, что Кейпо де Льяно сравнивал медлительную военную операцию с «прессом для отжима оливкового масла, так как ее целью было занять и умиротворить, деревня за деревней, всю зону»[300].

Весь август войска милиции, осаждавшие Алькасар, недооценивали как стремительность наступления Ягуэ, так и стойкость защитников крепости. На баррикадах, окружавших военную академию, царила расслабленная атмосфера. Огромное количество патронов было растрачено впустую, в бессмысленной стрельбе по толстым стенам. Со временем подтянулась артиллерия, включая 175-миллиметровую, но даже она разрушила в конце концов только надстройку крепости. Алькасар оказался айсбергом, вся его сила была сосредоточена в невидимой взору скале. Разворачивались воистину бунюэлевские сцены: милиционеры в соломенных шляпах, защищавших их от солнца, лежали на матрасах за своими баррикадами и обменивались оскорблениями с защитниками Алькасара, гражданскими гвардейцами. Дважды в день по молчаливому соглашению сторон огонь прекращался, чтобы слепой нищий прошел своим привычным маршрутом по улице Кармен, разделявшей противников.

Самой серьезной психологической ошибкой, допущенной республиканцами при осаде, было взятие в заложники сына полковника Москардо, Луиса. 23 июля местный адвокат Кандидо Кабельо позвонил в Алькасар и предупредил, что Луиса расстреляют, если защитники не сдадутся. Москардо ответил отказом и, по версии националистов, сказал сыну, которому дали трубку, умереть храбро. Тот был расстрелян только через месяц, в качестве возмездия за воздушный налет[301]. Эта драматическая история заслонила тот факт, что сотню заложников, среди которых были женщины и дети, запертых защитниками Алькасара в крепости в начале осады, больше никто не видел[302].

Все это не помешало превратить Алькасар в возвышенный символ националистического движения. Защитники, поверив, что Луиса расстреляли на месте, уже не могли помыслить о капитуляции. Эту историю использовали как моральный урок на всей территории националистов. Кроме того, версия убийства левыми 107 священников в Толедо, центре испанского католицизма, позволила развернуть все происходящее в «крестовый поход против атеистов». Пошли в дело даже патриархи Авраам и Исаак, Сам Господь Бог и Иисус Христос. Проводились драматические параллели с эпизодами из испанской истории – выдачей Филиппом II своего сына на казнь инквизиции или согласием Алонсо Гусмана с тем, чтобы мавры распяли его сына под стенами осажденной в XIII веке Тарифы. Пресса националистов и ее подпевалы за рубежом восхваляли подвиги курсантов Алькасара. На самом деле их там оставалось совсем немного, ведь восстание началось в период летних каникул в академии. Героически оборонялись, сковывая значительные силы республиканцев, не курсанты, а не стяжавшие громкой славы гражданские гвардейцы.

В сентябре быстрое приближение Африканской армии убедило осаждавших в серьезности положения. В скале под крепостью пробили подкопы, и на глазах у мировой прессы один угол Алькасара был взорван. Однако то, что внутри крепости удерживали женщин и детей, сделало эти пропагандистские усилия контрпродуктивными, а гора обломков стала препятствием, заставившим отложить штурм.

В конце сентября подкрепление под командованием Варелы подошло на опасно близкое расстояние. Часть милиции проявила стойкость и отважно вступила в бой с колониальными войсками, но большинство обратилось в бегство, чтобы укрыться в Аранхуэсе. Варела не выполнил обещание Москардо пощадить сдавшихся: по крутым узким улочкам города хлынула кровь милиционеров. Многие из них предпочли сдаче самоубийство. Очаги сопротивления выжигались огнем, в госпитале Святого Иоанна Крестителя двести оставшихся в койках раненых забросали гранатами и добили штыками[303]. Говорили также, что войска националистов выгнали из родильного отделения двадцать беременных женщин и расстреляли их у кладбищенской стены[304].

Москардо – прямая тощая фигура в пропыленном мундире, – дождавшись Варелу, доложил: «Sin novedad en el Alcazar» («В Алькасаре без новостей»). Слова «sin novedad» были также паролем, обозначавшим желание присоединиться к мятежу, однако раньше полковнику не приходилось его произносить. То же самое он доложил генералу Франко и газетчикам назавтра, 29 сентября. Москардо сравнивали с великими героями-воинами средневековой Испании[305].

Националисты, особенно Африканская армия, продемонстрировали в первые два месяца войны свою способность наступать, тогда как республиканская милиция не обладала ни выучкой, ни слитностью действий, чтобы эффективно действовать против дисциплинированных войск. К тому же ей отчаянно не хватало оружия и боеприпасов. Один из первых советских советников докладывал в Москву, что в августе – начале сентября 1936 года у милиции была всего одна винтовка на троих и один пулемет на 150–200 человек[306].

В Овьедо, взятом националистами полковника Аранды хитростью, осада продолжалась вопреки хитроумным и храбрым вылазкам астурийских горняков-подрывников, dinamiteros. Забранные броней грузовики с рабочими, вооруженными самодельными огнеметами, прорывались наружу, но их оттесняли назад. На помощь осажденным двигалась из Галисии колонна полковника Мартина Алонсо.

На юге, под Андухаром, гвардейцы и фалангисты под командованием капитана Кортеса заперлись в горном монастыре Санта-Мария-де-ла-Кабеса[307]. Летчики-националисты придумали оригинальный метод сбрасывания хрупких припасов. Они крепили их к индюшкам, которые, падая, хлопали крыльями, пытаясь взлететь, играя таким образом роль живых парашютов. Осада завершилась массированным штурмом только в апреле. Оборона монастыря была не менее храброй, чем в Толедо, но националисты обошли ее вниманием, не желая, видимо, умалять славу Франко.

Несмотря на то что рабочая милиция оказалась единственным возможным ответом на генеральский мятеж, поскольку от регулярной армии почти ничего не осталось, анархисты, ПОУМ и левые социалисты, включая Ларго Кабальеро, относились к ее помощи как к должному, а не вынужденной необходимости. Существовало твердое убеждение, что боевой дух и мотивация одолеют врага, чьи войска составляли наемники Африканской армии и собратья-рабочие, которые при первой возможности дезертируют. Левые республиканцы сильно недооценивали католическое рвение мелких собственников-консерваторов Галисии, Старой Кастилии и Наварры, становившихся лучшими войсками националистов, не считая профессиональных военных из колониальных войск.

Мадридское правительство, кадровые офицеры, политики-центристы и коммунисты стали выступать за обычную армию как единственное средство сопротивления националистам. Позиция коммунистов проистекала из убеждения в действенности централизованного командования. Отсюда их призывы к «дисциплине, иерархии, организации». Эти планы «милитаризации» вызывали большое подозрение у левых социалистов, характеризовавших их как «контрреволюционные» и видевших в них тактику правительства по подчинению своему контролю рабочего движения. Анархисты отвергали их еще решительнее: для них регулярная армия была худшим проявлением государства, «организацией коллективного преступления», как они ее называли.

Оба профсоюзных объединения, НКТ и ВСТ, обеспечивали большую часть численности милиции, хотя у каждой партии были свои милицейские отряды: у левых республиканцев, у каталонской Esquerra, у ПОУМ, у коммунистов. Бойцу милиции платила 10 песет в день его местная организация; потом эта функция перешла к правительству. Это было эквивалентно заработку квалифицированного рабочего и стало тяжелым бременем для хиреющей экономики[308].

Форма милиции представляла собой синий комбинезон и берет или, что чаще, пилотку с партийной эмблемой. Никаких стандартов снаряжения и вооружения толком не существовало: некоторые и через полгода войны носили только дробовики. Ухаживали за оружием из рук вон плохо: оружие почти не чистили, смазочное масло выдавалось редко – так, лишь изредка встречалась винтовка, не покрытая ржавчиной. Немногочисленные пулеметы были старыми, запчастей для них не хватало. Калибров огнестрельного оружия было такое множество, что часто в одном подразделении насчитывалось до 16 разных типов боеприпасов. Гранаты и минометы были редкостью и представляли больше опасности для тех, на чьем вооружении они имелись, чем для неприятеля, так что предпочтение отдавалось самоделкам – динамиту в банках из-под томатной пасты.

Главным недостатком милицейской системы оставалось отсутствие самодисциплины: постоянно слышались рассказы об отрядах, самовольно покидающих фронт, и солдатах, отправлявшихся на выходные в самоволки в Барселону или Мадрид. Не дремавшего на посту считали дураком, боеприпасы расходовали впустую, на пальбу по самолетам с расстояния недосягаемости, позиции утрачивались из-за повального нежелания рыть траншеи. Интересно, что недисциплинированность была заметнее всего у фабричных рабочих, уставших от ограничений и контроля, в то время как привыкшие к независимости фермеры и ремесленники не возражали против дисциплины. Часто в создавшемся положении обвиняют выборность командиров и сохранение в милиции политических группировок. Но такое положение дел не столько создавало проблемы, сколько было источником силы и явно оказывало поддержку людям, подозрительно относившимся к чужакам, создавая в милиции атмосферу взаимного доверия.

Настоящая проблема возникла в первые недели хаоса, когда из-за революционной атмосферы бойцы милиции с ходу ополчались против всего, что хотя бы отдаленно смахивало на власть. «Дисциплина считалась почти что преступлением»[309], – признавал Абад де Сантильян.

Анархисты считали фундаментальными принципами выборность офицеров и разбирательство дел нарушителей судами из рядовых бойцов. Каждое отделение (секция) из 10 человек выбирало себе капрала. Каждая сотня (centuria) – делегата. Колонны милиции могли насчитывать разное количество центурий. В колоне Дуррути на пике было 6 тысяч человек, в других бывало всего по нескольку сотен. В большинстве колонн был кадровый офицер на роли «советника» при вожаке колонны, но обычно он не пользовался доверием, если только не был известен как искренний сторонник Движения.

В армии было некоторое количество чрезвычайно радикальных офицеров, таких как полковник колониальных войск Ромеро Бассарт, воспротивившийся мятежу в Лараче, впоследствии военный советник НКТ. Получил также известность такой оригинал, как полковник Мангада, объявленный героем в первые же дни войны, когда его колонна, наступавшая на Авилу, отбросила колонну майора Доваля из Саламанки в беспорядочной схватке, не давшей ясного результата, зато стоившей жизни вожаку фалангистов Онесимо Редондо. Однако чаще всего республиканская милиция подозревала армейских офицеров в нелояльности, ведь многие из них, сначала принимавшие сторону правительства, потом оказывались изменниками. Некоторых искренних сторонников республики даже расстреливали по ошибке; кое-кого из лояльных кадровых офицеров превращали, конечно, в козлов отпущения за неудачи милиции.

В Каталонии, где больше всего укоренилась милицейская система, офицер ВВС Диас Сандино стал каталонским военным советником, а генеральный секретарь анархистов Хуан Гарсиа Оливер заведовал организацией милиции. Его главной задачей был запуск учебных программ в тылу. Хотя десятая часть милиции Арагона была представлена бывшими солдатами, примкнувшими к рабочим, стандарты обучения в армии метрополии были до того низкими, что пользы от подобного образования не было ни на грош.

Добровольцам милиции отвели бывшие казармы Педральбес, ныне носящие имя Михаила Бакунина, где Гарсиа Оливер открыл свое Народное военное училище. Там же помещались анархисты-иностранцы, прибывшие воевать в Интернациональной колонне. Они стекались со всей Европы и Латинской Америки. Было много итальянцев, в том числе Камилло Бернери, профессор философии, убитый в следующем году в Майских событиях в Барселоне, и Карло Роселли, организатор колонны либералов и анархистов «Справедливость и свобода», убитый в следующем июне во Франции правыми экстремистами-кагулярами. Группа американцев образовала «центурию Сакко и Ванцетти», отряд немцев назывался «центурия Эриха Мюзама[310]» в честь поэта-анархиста, убитого гестапо двумя годами раньше. В этих же казармах размещались колонны милиции ПОУМ, где тоже служили иностранные волонтеры, самым знаменитым из которых был Джордж Оруэлл. Коммунистическая ОСПК Хуана Комореры оказалась в трудном положении. Коммунистическая политика требовала создания регулярной армии, а не милиции, но выступать против своих союзников коммунисты не могли.

Самой крупной операцией на востоке было в это время вторжение каталонской милиции на Балеарские острова. Ибицу заняли без труда, затем 16 августа 8 тысяч человек под командованием офицера ВВС, будущего инструктора партизан Фиделя Кастро Альберто Байо высадились на Майорке. Они беспрепятственно создали на острове плацдарм, а потом замерли, как будто не знали, как быть дальше. В этот раз у милиции была артиллерия, военно-воздушная, даже военно-морская поддержка, тем не менее они дали националистам время на подготовку контратаки. Прилетели современные итальянские самолеты и беспрепятственно подвергли их пулеметному обстрелу и бомбардировке. Новый министр ВМФ Индалесио Прието отдал приказ об эвакуации, обернувшейся полным разгромом. После этого остров стал важной базой ВВС и ВМФ националистов и оставался таковой до конца войны.

После прибытия в Сарагосу подкрепления из карлистов положение на Арагонском фронте стало тупиковым. Единственным исключением было безуспешное наступление на Уэску полковника Вильяльбы. Город защищали 6 тысяч человек, а осаждали 13 тысяч, но линия снабжения вдоль железной дороги оставалась открытой, что позволяло националистам получать подкрепление и все необходимое[311]. Отряды милиции оседлали все высоты вдоль линии фронта, а войска националистов занимали дальний угол долины. (Повседневную фронтовую жизнь лучше всего описал Джордж Оруэлл в «Памяти Каталонии».)

У коммунистической партии уже была в Мадриде база для создания своих вооруженных сил. Их Рабоче-крестьянская антифашистская милиция (MAOC) предоставила первые кадры для их 5-го полка. Первой целью коммунистов было заставить полк выглядеть и действовать как обученные солдаты. Собственно военная подготовка стояла на втором месте, первое занимала муштра. Были сформированы «железные роты» (в дальнейшем этому примеру последовали другие партии), парадные марши которых по Мадриду производили сильное впечатление[312]. Их дружный чеканный шаг был полной противоположностью шарканью хаотичной толпы милиционеров. Настроение в 5-м полку лучше всего описал один партийный функционер: «Мы придумали специальные лозунги, призванные крепить железное единство… «Если мой товарищ наступает или отступает без приказа, я вправе его расстрелять»[313].

Обучение Интернациональных бригад строилось по тому же шаблону: шагистика, приучение к дисциплине, политическое промывание мозгов занимали большую часть драгоценного времени перед отправкой на фронт. В партийном учебнике говорилось, что солдат пойдет в бой только в том случае, если ему тщательно разъяснить, за что он сражается. Идеологической обработкой занимались политкомиссары, обязанность внедрения которых была возложена на 5-й полк. Их официальным назначением был надзор за «благонадежностью» командира. В действительности они были агентами компартии, осуществлявшими ее план установления контроля над республиканской армией, которую придется формировать в случае перехода к нормальной войне. Эти «светские капелланы» послужили потом причиной острой борьбы за власть между коммунистами и правительством.

Первым командиром 5-го полка стал Энрике Кастро Дельгадо[314], которому помогали иностранные советники-коммунисты. Кампания партийной вербовки на фронт, возглавляемая Пассионарией, действовала на многих людей, восхищавшихся профессиональным обликом 5-го полка. Порядка четверти новобранцев были социалистами, 15 процентов – левыми республиканцами. Позднее оказалось, что продвижение по службе невозможно без членства в компартии, поскольку главным назначением 5-го полка было служить тренировочной базой для будущих офицеров-коммунистов. Компартия утверждала, что в нем прошли службу 60 тысяч человек, хотя ближе к действительности цифра 30 тысяч человек[315]. В полку служил Хуан Модесто, бывший капрал Иностранного легиона, и прошедший подготовку в Москве Энрике Листер; оба выросли потом в крупных командиров.

Большинство кадровых офицеров предпочитали сотрудничать с коммунистами, поскольку их ужасала милицейская система: лояльные офицеры чаще всего были пожилыми бюрократами из армии метрополии, тогда как более молодые, агрессивные элементы поддержали мятеж. Практической подготовкой обладали только военные из колониальных войск. В самой довоенной Испании редко проводились даже военные учения.

Поэтому республиканские командиры мало что могли предложить, не считая второсортных теорий, сохранившихся со времен Первой мировой войны. Подобно коммунистам и представителям власти, стремившимся к централизации, они и от милиции требовали следования классической модели. Рано или поздно милиции приходилось с этим смиряться. Она не могла долго сопротивляться противнику, не идя на перемены, и ее теоретики так и не смогли предложить альтернативной стратегии.

У правительства и его союзников был и другой мотив для создания регулярной военной организации. По их мнению, республике следовало предстать перед правительствами других стран как нормальное государство с нормальной армией.

Часть третья. От гражданской войны – к войне держав

Глава 13. Оружие и дипломатия

Мятежникам не удался государственный переворот, а правительство и профсоюзы не смогли подавить мятеж – из этого следовало, что конфликт в Испании затянется надолго. Потребность в оружии для продолжения войны толкала обе стороны на поиск помощи за рубежом: так был сделан первый крупный шаг в интернационализации гражданской войны в Испании.

Из трех важнейших нейтральных государств ключевая роль принадлежала Великобритании. В США торжествовал изоляционизм, поскольку Штаты опасались вмешиваться в чужие дела. Французское правительство Леона Блюма, встревоженное военными приготовлениями Гитлера, возлагало основные надежды на взаимную оборону с Великобританией, невзирая на подписание пакта о взаимопомощи с Россией. Тем не менее первой реакцией Блюма на телеграмму из Мадрида от правительства Хосе Хираля, попросившего 19 июля оружия, было согласие помочь. Правительству республики требовалось 20 бомбардировщиков «Потэ», 8155-миллиметровых полевых пушек «Шнайдер», пулеметы «Хотчкисс», винтовки «Лебель», гранаты, боеприпасы[316]. Блюм и министр авиации Пьер Кот втайне подготовили их отправку.

Секретность объяснялась тем, что коалиция Народного фронта Блюма находилась у власти лишь полтора месяца, и в самой Франции происходили уличные бои между левыми и фашистскими группировками, вроде «Огненных крестов»[317]. Из-за волны насилия, пусть и несравнимой с той, что прокатилась весной по Испании, старшее офицерство испытывало тревогу. Генералы Гамлен, Дюваль и Жуар, а также влиятельные фабриканты из «Комитета тяжелой промышленности» предостерегали, что малейший намек на втягивание страны в испанский конфликт грозит вызвать опаснейший шторм[318]. Писатель-католик Франсуа Мориак предупреждал в «Фигаро»: «Осторожно! Мы никогда не простим вам такого преступления!»[319]

Переправка самолетов могла бы остаться тайной, если бы не сторонники националистов в посольстве Испании, поставившие в известность прессу, а также, вероятно, германского посла графа фон Вельчека. 23 июля он доложил на Вильгельмштрассе: «Мне строго конфиденциально сообщили, что французское правительство заявило о своей готовности в ближайшие дни поставить испанским властям значительное количество военного снаряжения. Речь идет приблизительно о 30 бомбардировщиках, нескольких тысячах бомб, значительном числе 75-миллиметровых орудий и т. д. … Положение Франко, видимо, сильно ухудшится, особенно в результате передачи правительству бомбардировщиков»[320]. Пронационалистский источник преувеличил размах планируемых поставок; помимо этого, офицеры-националисты убедили германского консула в Тетуане, что им не удалось оттянуть выступление, так как «в испанские гавани вошли советские суда с оружием и боеприпасами для запланированного коммунистами восстания»[321].

Чтобы опровергнуть нападки правых газет, Блюм урезал соглашение до частной продажи военных самолетов без оружия, что означало, что к республике теперь относятся так же, как к инсургентам. Ситуацию усугубил переход на сторону националистов испанского посла в Париже Хуана Карденаса. Правительство Хираля отозвало из отпуска в Женеве Фернандо де лос Риоса, чтобы заменить Карденаса, но время было потеряно. Французское правительство не могло немедленно аккредитовать де лос Риоса, а у него самого не было ни средств, ни представления об оружии. Ночью 24 июля он встретился с Блюмом, Пьером Котом, Эдуардом Даладье и Ивоном Дельбосом для рассмотрения пункта торгового соглашения 1935 года, позволявшего Испании приобрести оружие на сумму 20 млн франков[322].

Другим способом помочь республике было отсечь поставки военной помощи от войск Франко. Однако британский Форин Офис, опасаясь эскалации конфликта, предупредил правительство Франции, что помощь республике только подтолкнет Гитлера и Муссолини к оказанию помощи националистам. Блум и его военный министр Даладье знали, что французское вооружение уступает тому, которое Франко мог получить от этих двух диктаторов. Британский министр иностранных дел Энтони Иден согласился с мнением Сальвадора де Мадариаги, бывшего представителя Испании в Лиге Наций, что без помощи извне стороны равны друг другу и ни одна не имеет шансов на победу. Эта аргументация подтолкнула французское правительство к выводу, что для республики будет лучше, чтобы к сторонам конфликта вообще не попадало никакого оружия.

Последняя надежда испанского республиканского правительства на то, что к нему будут относиться не так, как к его врагам, улетучилась 25 июля, когда президент Альбер Лебрен собрал срочное заседание Совета министров Франции для обсуждения влияния кампании правой прессы против помощи Испанской республике. Всякая продажа оружия республике была запрещена. Единственным исключением могла теперь служить продажа нескольких самолетов без вооружения через частные компании или третью сторону, например через Мексику[323].

2 августа правительство Блюма предложило политику «невмешательства», к которой должны были присоединиться Франция, Великобритания, Германия, Италия и все другие страны, замешанные во внутрииспанском конфликте. Ключевой была, почти без сомнения, позиция британского правительства. По словам Идена, французское правительство «было лояльнее всего к нам»[324].

3–4 августа МИД Франции запросил немцев и итальянцев об их намерениях – те уклонились от определенного ответа, чтобы выиграть время и успеть передать больше оружия националистам. Тем временем британский посол в Париже оказывал на французское правительство давление, препятствуя помощи республике[325]. Блум, дорожа отношениями с британцами, 8 августа отменил продажу оружия и гражданских самолетов: отныне граница с Испанией была закрыта для любой запрещенной торговли.

Через четыре дня французский поверенный в Лондоне рекомендовал международному комитету по контролю «поспособствовать соглашению и рассмотреть дальнейшие действия». Тем не менее Иден решил объявить, что Британия наложит эмбарго на поставки вооружений, не дожидаясь реакции других держав. Это означало отказ в оружии признанному правительству при частом игнорировании его получения мятежниками, так как британское правительство отказывалось признавать доказательства германского и итальянского вмешательства.

Ради справедливости стоит отметить, что иногда и британское правительство было замечено в беспристрастности. Как следует из одного доклада германского МИДа, британское посольство в Португалии оказало сильное давление на португальские власти с целью добиться запрета на выгрузку с германского судна Usuramo «определенного» груза (вероятно, боеприпасов), вследствие чего кораблю пришлось разгружаться в другом порту[326]. Позднее Франко жаловался германскому послу, что Британия требует от Португалии непризнания его режима[327]. Тем не менее на запрос лейбористской оппозиции правительство Болдуина ответило, что активное выражение симпатии к республиканским властям Испании в данный момент противоречит интересам Великобритании и потому непатриотично.

Политика умиротворения не была изобретением Невилла Чемберлена: она коренилась в тотальном страхе перед большевизмом. Всеобщая забастовка 1926 года и Великая депрессия превратили возможность революции в головную боль консервативных политиков, так что они испытывали смешанные чувства к режимам в Германии и в Италии, раздавившим у себя коммунистов и социалистов. У большей части избирателей после Первой мировой войны также преобладали антивоенные настроения и чувство вины за унижение Германии согласно положениям Версальского договора[328]. К тому же британское население было мало осведомлено о событиях за границей. Как позднее писал британский посланник сэр Эйвон Киркпатрик, «от страны нельзя было ждать просвещенного отношения к ситуации, когда правительство ничего не делало для ее информирования о происходящем»[329].

Когда в Испании вспыхнула гражданская война, Идену пришлось разбираться с ситуацией практически в одиночку. Премьер Стэнли Болдуин был в тот момент болен, потом его отвлек кризис из-за отречения короля. «Надеюсь, – сказал он Идену, – вы постараетесь пока что не слишком беспокоить меня иностранными делами».

Идена трудно было назвать беспристрастным наблюдателем. Некоторые источники сообщают о его словах французскому министру иностранных дел Дельбосу: «…для Англии предпочтительнее победа мятежников, а не республиканцев». Он открыто восхищался Кальво Сотело, провозгласившим себя фашистом и потом убитым республиканцами, возмущался казнями на республиканской территории и молчал о зверствах националистов.

Дипломатические сотрудники снабжали Идена эмоциональными описаниями чинимых республиканцами расправ в столице и в Барселоне. Посол сэр Генри Чилтон был откровенным поклонником националистов и предпочел остаться в Андае вместо того, чтобы вернуться в Мадрид. Правительство прислушивалось к офицерам Королевского ВМФ, поддерживавшим мятежников: на базу британского ВМФ в Гибралтаре хлынули беженцы – сторонники националистов, среди которых британские журналисты настойчиво искали «очевидцев» зверств. Признание Франко в конце июля, что он готов перестрелять пол-Испании, было практически проигнорировано.

Новый офицер Франко по связи с прессой Луис Болин, будучи корреспондентом монархической газеты «ABC» в Лондоне, развернул там неброскую, зато эффективную антиреспубликанскую кампанию, и не без оснований утверждал, что «приобрел немалую репутацию в соответствующих кругах». Важнейшим его союзником был герцог Альба, имевший также титул британского герцога Бервика; Черчилль называл его «кузеном». В аристократических кругах Альба, поклонник всего английского, считался типичным цивилизованным испанцем: его тихие беседы в клубе «Уайтс»[330] были куда влиятельнее массовых демонстраций. В этой обстановке любое выступление в защиту республиканского правительства Испании вызвало бы ужас и просилось бы в карикатуру Бейтмана[331].

Иден не понимал всей исходящей от Гитлера и Муссолини опасности до 1937 года, а против умиротворения открыто выступил только в начале 1938-го. В первой половине гражданской войны он предпочитал равновесие, не желая «ни фашистской, ни коммунистической победы». После событий последних двадцати лет он не без основания считал социальные волнения верной дорогой к коммунистической или фашистской диктатуре. Но отказ продавать оружие республике фактически играл на руку коммунистам и ослаблял некоммунистический левый центр. Летом 1936 года Компартия Испании представляла собой совсем небольшую часть республиканской коалиции. Умелые организационные методы и полная беспринципность помогли ей компенсировать численный проигрыш, однако командные позиции она заняла только благодаря престижу советской военной помощи.

Многие испанские республиканцы наивно верили, что Великобритания сохранит верность собственной традиции XIX века и вступится за аутсайдера. Уверенность, что демократия в конце концов избавит их от диктатуры, сохранялась до 1946 года, через семь лет после завершения гражданской войны. А в 1938 году в Испании царила стопроцентная убежденность, что даже британским консерваторам придется признать необходимость «присоединиться к борьбе с фашизмом» – республиканцы явно недооценивали глубину предрассудков правящих кругов.

Единственным обстоятельством, способным повлиять на британскую внешнюю политику, была прямая опасность, нависшая над традиционными «зонами интересов» Британии, самым уязвимым из которых по-прежнему был морской путь в Индию. Угроза постоянной итальянской оккупации Майорки и нарушение Муссолини «джентльменского соглашения» с Британией заставила Идена пересмотреть прежнюю позицию 7 января 1937 года[332].

До этого же же действия британского ВМФ были удивительными для державы, придерживающейся политики невмешательства: генерал Кинделан[333] получил в Гибралтаре возможность беспрепятственно поддерживать связь с Римом, Берлином и Лиссабоном. Более того, линкор «Queen Elizabeth» встал в заливе Альхесирас, не пропуская в порт военные корабли республиканцев.

Пока республиканское правительство просило о военной помощи Францию, националисты обращались к своим естественным союзникам – Германии и Италии. Доставив Франко в Тетуан 19 июля, Луис Болин полетел в Лиссабон. Там Санхурхо перед самым своим роковым полетом подписал разрешение на приобретение снаряжения для «испанской немарксистской армии».

21 июля Болин прилетел в Рим, где встретился с маркизом де Вьяной, личным секретарем бывшего короля Альфонсо. Вместе они посетили графа Галеаццо Чиано, министра иностранных дел и зятя Муссолини. По словам Болина, «его реакция была воодушевленной и непосредственной. Ни секунды не колеблясь, он пообещал необходимую помощь. «Мы должны покончить с коммунистической угрозой в Средиземноморье!»[334] – вскричал он. Окончательное решение оставалось за Муссолини, убежденным в необходимости помощи после встречи в Танжере итальянских представителей, включая военного атташе и генерального консула, с Франко[335].

30 июля Муссолини отправил Франко через Марокко 12 бомбардировщиков «Савойя-Маркетти-81», 2 транспортных самолета и корабль с горючим и боеприпасами. Три самолета по пути разбились, а один приземлился в Алжире, став прямым доказательством итальянской военной помощи мятежникам. Остальные использовались как воздушное прикрытие для первой переправы националистов через пролив 5 августа.

Муссолини с надеждой ждал появления в Средиземноморье второго фашистского государства, которое будет к тому же его должником. Его стремлением было посоперничать с британской мощью на море и бросить вызов французам в Северной Африке[336]. Союзная Испания могла бы контролировать пролив, захватив Гибралтар, и предоставить итальянцам базы на Балеарских островах, притом что ее флот не смог бы соперничать с итальянским. Захватив Абиссинию, Муссолини всерьез размечтался о могучей Италии, и главной задачей Чиано стало добиться признания «Итальянской империи». Вскоре, 7 августа, за «Савойями» последовали 27 истребителей «Фиат», 5 легких танков «Фиат Ансальдо», 12 полевых пушек, комплекты боеприпасов, обученные экипажи и расчеты. Через шесть дней прилетели три гидросамолета, 19 августа – еще шесть истребителей[337].

Позднее республиканская пропаганда пыталась доказать, располагая захваченными в германском консульстве в Барселоне документами, что фашистское вмешательство было запланировано заранее и что генералы не устроили бы мятеж, не имея этой гарантии. (Националисты, со своей стороны, утверждали, будто нашли в Севилье бумаги, доказывающие заблаговременное планирование коммунистического переворота.) Но на самом деле заговорщики никаких гарантий не получали. В начале лета 1936 года отношения между Италией и Германией были натянутыми, прежде всего ввиду соперничества за Австрию. Именно последующая помощь националистической Испании выковала «ось Рим – Берлин» – фраза, впервые произнесенная Муссолини 1 ноября 1936 года.

Нацистское правительство было лучше информировано о положении в Испании как благодаря неофициальным контактам, так и из собственных источников в германских деловых кругах. В начале войны его дипломаты во главе с министром иностранных дел Нейратом выступали против помощи Франко из опасения спровоцировать британскую реакцию. Гитлер, презирая эту традиционную склонность германского правительства, держал дипломатов почти в полном неведении о своих планах. Вместо них он действовал через военную разведку адмирала Канариса, несколько раз встречавшегося с Франко в Испании и безоговорочно выступавшего за поддержку его войск.

Как уже отмечалось, 22 июля Франко велел полковнику Бегбедеру запросить у немцев транспортную авиацию. Он побывал в Берлине в марте вместе с генералом Санхурхо для получения германской помощи испанским ВВС («Люфтганза» сыграла большую роль в создании в 1927 году испанской «Иберии»). Бегбедер начал действовать через своего друга генерала Кюленталя.

Затем, 25 июля, еще два эмиссара Франко, жившие в Марокко бизнесмены-нацисты Бернхардт и Лангенхейм, прибыли в Берлин в арендованном националистами самолете[338]. Первым делом они встретились с чиновниками с Вильгельмштрассе, но германский МИД чрезвычайно нервно отнесся к перспективе вмешательства в конфликт на стороне Франко[339]. Дипломаты попытались не пустить двоих посланцев к бонзам нацистской партии в Берлине, но один из них по собственным каналам сумел передать записку Рудольфу Гессу[340].

Гитлер принял их в Байройте после представления оперы «Зигфрид» и получил от них личное письмо Франко. Встреча затянулась до 1:30 ночи, после ее завершения Гитлер приказал Герингу и генералу фон Бломбергу удовлетворить просьбу о помощи. За сутки созданный в Военно-воздушном министерстве специальный отдел организовал отправку «Юнкерсов-52» (вдвое больше бортов, чем просил Франко), шести истребителей-бомбардировщиков «Хейнкель-51», двадцати зенитных орудий и прочего снаряжения[341]. Гитлер, убежденный, что Франко – самый умелый и беспощадный из всех испанских военачальников, настоял, чтобы помощь отправлялась только для его войск. Геринг в типичной для него театральной манере присвоил плану кодовое название «Операция Feuerzauber», или «Волшебный огонь», – в честь огня, вспыхивающего в последнем акте «Зигфрида».

Специальный отдел Военно-воздушного министерства также отбирал пилотов-«добровольцев»: Геринг загорелся идеей «испытать свое молодое люфтваффе в техническом аспекте». Немцы подходили ко всей затее гораздо тщательнее итальянцев – они предоставляли свою лучшую технику и специалистов и, несмотря на то что Франко был их идеологическим союзником, требовали оплаты медной и железной рудой[342]. Сделки между Франко и нацистской Германией осуществлялись через компанию Hispano-Marroqui de Transportes (HISMA). Ее партнером в Германии была компания Rohstoffe und Waren Einkaufsgesellschaft(ROWAK).

Первая партия вооружений достигла Испании 1 августа; график поставок напрямую в Кадис или через Лиссабон соблюдался безукоризненно (в частности, националистам были поставлены танки «Mark I» и зенитные орудия калибра 20 и 88 мм). Тем не менее германское вмешательство полностью развернулось только к ноябрю, когда после неудачной попытки Франко взять Мадрид был создан легион «Кондор».

Истинные причины помощи Гитлера Франко были стратегическими: фашистская Испания должна была угрожать французскому тылу и британским морским путям к Суэцкому каналу. Гитлера прельстила также перспектива создания базы подводных лодок на Атлантическом океане (во Второй мировой войне немцами периодически использовались испанские порты Виго, Ферроль, Кадис и Лас-Пальмас). Кроме того, гражданская война была полезна для отвлечения внимания от центрального стратегического замысла Гитлера в Европе и предоставляла возможность тренировать личный состав, испытывать технику, проверять тактику боев.

За первые две недели после мятежа стало очевидно, что националистам обеспечена военная помощь Германии и Италии, тогда как республике отказали в поддержке все европейские страны. Этот дисбаланс усиливала финансовая подпитка националистам, столь же жизненно важная в длительной войне, сколь и военная. В первые дни в распоряжении республиканского правительства было 635 тонн золота, золотой запас страны стоимостью 715 млн долларов – обеспечение песеты. Националисты могли поддерживать свою денежную единицу только призрачными перспективами своей победы. Но Прието ошибся, когда заявил 8 августа, что золото дает испанскому правительству возможность сопротивляться неограниченное время, тогда как финансовые запасы противника ничтожны.

Националисты обратились за помощью к иностранцам и к своим испанским сторонникам. Первоначально основные средства на заговор поступали из огромных денежных запасов бывшего табачного контрабандиста Хуана Марча, раскошелившегося примерно на 15 млн фунтов стерлингов. Колоссальная щедрость бывшего короля Альфонсо к националистическому движению – 10 млн долларов – стала возможной только благодаря огромному состоянию, которое он сумел вывести из страны. Большая часть капиталов, выведенных незаконными путями из Испании за время республики, особенно в первой половине года, в дальнейшем вернулась на территорию националистов. Националистическое движение требовало у обычных граждан золото, в частности обручальные кольца, для оплаты военных действий[343].

Американский и британский бизнес внес большой вклад в конечную победу националистов: его представители либо оказывали Франко активную помощь, как это делал нефтяной магнат Генри Детердинг[344], либо бойкотировали республику, мешая законными способами ее торговле и затягивая выдачу кредитов для ее банковской системы[345].

Нефть превратилась почти в такое же стратегическое военное сырье, как боеприпасы, – что, к сожалению, не отразилось, однако, на Законах США о нейтралитете 1935 года. «Дыра» в законодательстве Штатов позволила Франко получить в кредит за время войны 3 500 000 тонн нефти, что более чем вдвое превысило весь нефтяной импорт республики. Президент компании «Тексако» был поклонником фашистов и, узнав о восстании, направил пять танкеров, шедших в Испанию, в порт националистов на остров Тенерифе, где был крупный нефтеперерабатывающий завод. Поскольку корпорация «Тексако» была главным поставщиком правительства, решение ее хозяина нанесло республике сильный удар (другим важным поставщиком, пусть и менее крупным, была «Стандард ойл оф Нью-Джерси»).

Кроме того, герцогиня Этхолл, одна из немногих британских консерваторов, с самого начала поддерживавших республику, утверждала, что «Рио Тинто Цинк» помогала финансировать Франко, поставляя иностранную валюту по цене вдвое выше официальной. Позднее «Форд», «Студебекер» и «Дженерал моторс» поставили националистам 12 тысяч грузовиков, почти вдвое больше держав оси; химический гигант «Дюпон де Немур» предоставил 40 тысяч бомб, для обхода Законов о нейтралитете переправив их через Германию[346].

В 1945 году замминистра иностранных дел франкистской Испании Хосе Мария Дуссинаге признал, что «без американской нефти, без американских грузовиков, без американских кредитов мы бы никогда не победили в гражданской войне»[347].

Оставшись без поддержки демократических государств и мирового делового сообщества, республика могла рассчитывать на помощь только от Мексики и СССР. В итоге предостережения националистов о «мировом коммунистическом заговоре» оказывались небезосновательными, несмотря на всю непоследовательность советской политики.

После смерти Ленина адепты теории мировой революции Троцкого опирались на постулат, что русскому коммунизму не выжить во враждебном капиталистическом окружении. Противоположная этому сталинская политика «построения социализма в одной стране», восторжествовавшая в 1927 году, подразумевала воздержание от вмешательства в революции в других странах. Например, в интересах России китайских коммунистов принесли в жертву Гоминьдану Чан Кайши, а в 1933 году Сталин добился признания Советского Союза правительством США в обмен на обещание не заниматься там подрывной деятельностью.

25 июля Хираль направил через советского посла в Париже послание Сталину с просьбой о поставках современного вооружения и боеприпасов «всех типов и в больших количествах». Советский Союз опасался ухудшения международного положения и его возможных последствий – впрочем, это не помешало Кремлю распорядиться об оказании менее противоречивой помощи: «Дать указание Наркомату внешней торговли СССР немедленно продать испанцам нефть по сниженной цене и на самых благоприятных условиях, в любом необходимом количестве»[348].

На другую просьбу Хираля – об оружии – ответа не последовало. Отсутствие откликов на события из Москвы в первые две недели Гражданской войны в Испании встревожило коммунистические круги в других странах. Сталин готовился к чистке Красной армии, созданной Троцким, и его глубоко тревожила возможность вмешательства за рубежом, которое провоцировало бы Гитлера в момент советской слабости. Но изгнанник Троцкий воспользовался этим молчанием и обвинил Сталина в предательстве испанской революции и в помощи фашистам. Независимо от того, кто побудил его к действиям (Троцкий или кто-то еще), Сталин понял, видимо, что советский коммунизм лишится всякого доверия, а то и лояльности европейских партий, если не окажет помощь республике. В итоге советский лидер решил направить помощь испанскому правительству, но только в пределах необходимого минимума. Таким образом он не опасался потревожить британское правительство, в котором нуждался как в потенциальном союзнике, и не провоцировал немцев.

3 августа по всей России прошли «народные демонстрации» и «стихийные митинги возмущения». Заводские рабочие сделали «добровольные взносы» в помощь республике, и власти направили ей первые (пока – невоенные) грузы. Кроме того, в Испанию поехали под вымышленными именами сотрудники Коминтерна, чьей задачей было обеспечить следование Испанской компартией заданной линии. Решение о военной помощи Сталин принял только в конце сентября[349]: первый груз отплыл из Крыма 26 сентября и достиг Картахены 4 октября.

Вторая страна, поддержавшая республику, – Мексика – отказалась присоединиться к соглашению о невмешательстве: при всей ограниченности ресурсов своей страны президент Ласаро Карденас предоставил республиканцам 20 тысяч винтовок «Маузер», 20 миллионов патронов, а также продовольствие. Винтовками из Мексики была вооружена милиция, противостоявшая наступавшей на Мадрид Африканской армии[350].

Таким образом, война в Испании перестала быть просто гражданской. Стратегическое значение Испании и совпадение по времени гражданской войны с подготовкой держав оси к испытанию в Европе нового секретного оружия стали залогом утраты этой войной первоначального «любительского» характера. К националистам хлынули иностранные советники, наблюдатели, технические специалисты и военные. За первый месяц восстания Франко получил 48 итальянских и 41 немецкий самолет. Республика же получила всего 13 истребителей «Девуатин» и 6 бомбардировщиков «Потэ-54». Это были старые, плохо вооруженные и даже разукомплектованные самолеты. Французское правительство не могло направлять летчиков, поэтому республике приходилось приглашать дорогостоящих добровольцев.

Андре Мальро[351], автор «Удела человеческого», открыто сочувствовавший коммунистам, снарядил на средства республиканского правительства эскадрилью «España» с экипажами из наемников. Это вызвало подозрение и насмешки представителя Коминтерна Андре Марти, не без оснований считавшего Мальро авантюристом. Прибывшие советские советники критиковали его за пренебрежительное отношение к республиканским командирам, «абсурдные инициативы» и невежество в области «воздушной тактики». Кроме того, они разносили его группу за «полное отсутствие дисциплины и уклонение от боя».

Справедливость требует признать, что его устаревшие самолеты не могли соперничать с истребителями «Хейнкель» и «Фиат», что не мешало Мальро требовать гигантской оплаты за крайне ограниченные действия его эскадрильи, о чем докладывали в Москву советские офицеры. «Он сам нанял во Франции пилотов и механиков. Большинство подалось сюда ради хорошего заработка. По его настоянию испанское правительство платило 50 тысяч франков в месяц пилотам, 30 тысяч воздушным наблюдателям и 15 тысяч авиамеханикам. В то время у правительства совершенно не было авиации, так что Мальро легко убедил его платить столько, сколько он хотел»[352].

Республика, несведущая в наемничестве и в военной промышленности, часто попадалась на удочку мошенников. Мальро выделяется среди них не только баснями о своем рискованном геройстве сначала в Испании, а потом во французском Сопротивлении, но и циничной эксплуатацией темы интеллектуального героизма в легенде Испанской республики.

Отношения между иностранцами и испанцами редко складывались гладко с обеих сторон. Франко и его союзники не выносили своего статуса должников, тогда как их высокомерные германские советники согласились бы, наверное, с мнением герцога Веллингтона об испанских офицерах при его штабе: «Национальная слабость хвасталась испанским величием».

Что касается республики, то ей суждено было гораздо больше пострадать от своего единственного могущественного союзника – Советского Союза.

Глава 14. Суверенные государства

Националистам тоже требовались формализованные государственные структуры, чтобы производить впечатление на иностранные правительства, – но без малейшего намека на демократию. Авторитарные ценности всех националистических групп – армии, Фаланги, карлистов, монархистов – требовали вождя. Франко, расположивший 26 августа свою ставку в Касересе, воздерживался от открытого маневрирования до окончательного снятия осады Алькасара в конце сентября. В политике, как и в военной стратегии, он не предпринимал шагов, пока все обстоятельства не складывались в его пользу.

Командование самым профессиональным боевым контингентом, Африканской армией, с самого начала позволяло ему претендовать на лидерство – в дальнейшем его притязания были подкреплены обещанием немцев предоставлять военную помощь лично ему. Но Франко знал, что для окончательной реализации своих политических амбиций ему необходим полный моральный и военный разгром соперников. Отчасти это было достигнуто благодаря освобождению Толедо: теперь, чтобы бросить вызов «спасителю Алькасара» в качестве лидера националистического движения, его оппонентам потребовалась бы редкостная отвага.

Первый решительный шаг для закрепления своего лидерства Франко предпринял, созвав 21 сентября совещание Хунты национальной обороны на военном аэродроме под Саламанкой. Генерал Кинделан, командующий ВВС, подготовил это мероприятие, пользуясь содействием камарильи Франко, в том числе его брата Николаса Франко, Оргаса, Мильяна Астрая, Луиса Болина и дипломата Хосе Антонио Сангрониса, которые постарались представить своего шефа в самом выгодном свете. Полковник Вальтер Варлимонт, посланник Гитлера, тоже оказал негласное давление в вопросе военной помощи.

В тот день на аэродроме Саламанки собрались все возможные кандидаты на лидерство: Франко, Мола, Кейпо де Льяно и Кабанельяс, номинальный глава хунты, председательствовавший на совещании[353]. Военным предстояло принять решение за всю правую Испанию. Лидер СЭДА Хиль-Роблес находился в добровольном изгнании в Португалии (многие националисты обвиняли его в малодушии, повлекшем гражданскую войну), Хосе Антонио сидел в тюрьме в Аликанте в ожидании казни, Кальво Сотело не стало перед самым восстанием; оставалось учесть только пожелания монархистов и карлистов. Мола, Кейпо и Кабанельяс были в разной мере замараны республиканством и масонством; политическая загадочность Франко превращала его в идеального кандидата.

В конце совещания генерал-монархист Кинделан внес предложение назначить Франко верховным командующим всеми сухопутными, военно-морскими и военно-воздушными силами с присвоением ему титула генералиссимуса. Предложение было встречено с разной степенью энтузиазма. Мола, сознавая, что его репутация пострадала из-за неудачи его плана восстания, выступил почти льстиво. «Он моложе меня, – признал он, – и выше в профессиональном плане. Он чрезвычайно популярен и хорошо известен за рубежом»[354].

Позднее Кейпо со свойственной ему бестактностью перечислил всех остальных претендентов. «Кого мы могли назначить? Не Кабанельяса же – убежденного республиканца и известного всем как масон. Молу мы тоже не могли выдвинуть, он бы проиграл войну… Моя репутация сильно пострадала»[355]. Несогласие высказал один Кабанельяс: он потребовал учредить военную директорию, что потом дорого ему обошлось.

Через шесть дней пал Толедо. Кинделан, считая, что Франко вернет на трон короля Альфонсо, готовил 28 сентября, когда «спасителю Алькасара» предстояло вернуться в Саламанку, где остальные военачальники примут его как своего верховного командующего.

Самую активную закулисную поддержку Франко оказал ему его брат Николас. Он снабдил брата, как главного предводителя, эскортом из фалангистов и карлистов перед съехавшимися в Саламанку военачальниками. Потом, опустив или поменяв ключевые слова в указе, он превратил Франко в «главу Испанского государства» вместо «главы правительства Испанского государства» «на время войны»[356]. Этот трюк не понравился сослуживцам Франко, поставленным перед свершившимся фактом; это можно было даже назвать государственным переворотом внутри переворота. Мола пришел в сильное раздражение из-за того, что Франко завладел не только военной, но и высшей государственной властью. Говорят, Кейпо обозвал Франко «сукиным сыном», а по другим источникам – «свиньей». Но Кинделан и Давила каким-то образом убедили остальных генералов, что Франко провозглашен главой правительства временно, как было записано в первоначальном тексте указа. В любом случае Мола и Кейпо мало что могли поделать после того, как о произошедшем сообщили газеты. Теперь протест можно было изобразить изменой делу национализма.

1 октября 1936 года Франко принял властные полномочия в тронном зале капитан-генеральства в Бургосе, в присутствии дипломатических представителей Португалии, Германии и Италии. Генералу Кабанельясу пришлось признать свое полное поражение. «Сеньор глава государства! – провозгласил он. – Именем Совета национальной обороны передаю вам абсолютную государственную власть». Франко вышел на балкон и предстал перед радостной толпой. В своей речи он обещал «ни одного дома без очага, ни одного испанца без хлеба». Годовщину этого дня праздновали потом почти сорок лет как День каудильо[357]. Военная хунта во главе с Кабанельясом немедленно была заменена другой – Государственной вспомогательной хунтой (Junta Técnica del Estado) во главе с генералом Давилой[358].

Став каудильо, Франко постарался сразу же перекрыть кислород потенциальной оппозиции, взяв на вооружение ее лозунги. Для своих речей он умело подбирал удобные ему самому аспекты идеологии соперников-националистов: чтобы понравиться карлистам и Церкви, он изображал сильную набожность, лозунг Фаланги «Una Patria, Un Estado, Un Caudillo» был переделан в «Una Patria: España. Un Caudillo: Franco». А вскоре зазвучал совсем простой клич: «Франко! Франко! Франко!»

Писатели-националисты принялись проводить параллели с первой Реконкистой. Подготовленные мозги легко усваивали предлагаемые образы: для фалангистов это было рождение нации, для карлистов и монархистов-альфонсистов – установление королевской католической диктатуры, для Церкви – век верховенства церковников, для землевладельцев – источник их богатства и власти.

Франко сильно отличался от Муссолини и Гитлера. Он был хитроумным оппортунистом и, при всей своей риторике, не отличался сомнительными «видениями» и уверенностью в собственном исключительном предназначении.

Новое положение Франко подкрепили хорошие новости: недавно сошедший со стапелей крейсер «Canarias» вышел из Эль-Ферроля, родины каудильо, проплыл вдоль португальских берегов и атаковал республиканские военные суда у Гибралтара. Ему удалось потопить эсминец «Almirante Fernandez», а остальные суда заставить искать убежища в гавани Картахены. С блокадой Гибралтарского пролива было покончено, отныне пополнения из Марокко могли переправляться в метрополию, не отвлекая авиацию от бомбовых вылетов.

4 сентября в республиканской зоне ушло в отставку правительство Хираля. Оно так и не смогло осознать истинное положение, не говоря о том, чтобы завоевать поддержку народа и повлиять на происходящее. Все политические партии признали, что добиться доверия революционных комитетов способен один человек – Ларго Кабальеро. Посещениями позиций милиции в горах Сьерра-де-Гвадаррама он заработал большую популярность. «Ларго Кабальеро, – писал другой социалист, Сугасагойтиа, – обладал в глазах масс мистическими достоинствами, а его пафос начал творить чудо трудного возрождения коллективного энтузиазма»[359].

Даже Прието, социал-демократ и выходец из среднего класса, признавал, что единственный подходящий приемник Хираля – это его главный соперник, упрямый, часто ограниченный пролетарий[360]. Прието и коммунисты старались как можно дольше сохранять либеральную личину, тогда как Ларго Кабальеро хотел коалиции с преобладанием социалистов. У него было сильно впечатление, что либералы в первом республиканском правительстве использовали его, подрывая его усилия как министра труда.

Новое правительство представили как символ союза против общего врага, объединяющего в одной администрации либералов-центристов и левых революционеров. Администрация назвала себя «правительством Победы» и стала первым правительством Западной Европы, в котором участвовали коммунисты.

Правительство Кабальеро стало также важным шагом в постепенном отъеме власти у местных комитетов: перед лицом успеха националистов (вот-вот должны были пасть Талавера и Ирун) даже анархисты не спешили ставить палки в колеса новой власти. Тем не менее республика была еще далека от государства среднего класса, которое рисовала для внешнего мира коммунистическая пропаганда. Пассионария и Хесус Эрнандес утверждали, что в Испании происходит «буржуазно-демократическая революция» и что они действуют «исключительно из желания защитить установленную 14 апреля 1931 года республику».

На самом деле испанские коммунисты отнюдь не были в восторге от того назначения Кабальеро – несмотря на то что, совсем недавно они и позиционировали его как «испанского Ленина». 8 сентября они докладывали в Москву, что «несмотря на наши усилия, мы не смогли избежать правительства Кабальеро». Кроме того, следуя распоряжениям Коминтерна, они пытались не попасть в него сами, но «все настаивали на участии коммунистов в новом правительстве, которого нельзя было избежать, не создав крайне опасной ситуации. Мы принимаем необходимые меры для организации работы наших министров»[361].

При этом Марти знал, что источником власти коммунистов не должны быть исключительно министерства: гораздо важнее было глубокое проникновение в армию и в полицию, а также методы пропаганды. «Политическое влияние компартии превзошло все ожидания… Только наша партия знает, что надо делать. Лозунги партии быстро перенимаются и перепечатываются всеми газетами… Наша партия поставляет кадры для полиции… Главная сила армии направлена на создание того, что составило гордость Народной армии, – 5-й полк милиции. 5-й полк, стяжавший заслуженную военную славу, насчитывает 20 тысяч бойцов. Все командиры в полку – коммунисты». Товарищ Чека (удачная кличка!), партиец, ответственный за армию и полицию, давал «директивы по проведению допроса подвергнутых серьезному аресту»[362].

Президент Асанья, остававшийся номинальным символом либерального парламентаризма, возражал против участия коммунистов в правительстве, но его изоляция усиливалась: побеждала воля Кабальеро. Оба министра-коммуниста заняли свои посты только после получения инструкций из Москвы. Хесус Эрнандес стал министром образования, Винсенте Урибе – сельского хозяйства; Альварес дель Вайо, поддерживаемый коммунистами (о чем Ларго Кабальеро еще не знал), получил портфель министра иностранных дел.

В правительство Кабальеро вошли также трое его союзников – левых социалистов и Прието вместе с двумя последователями – социал-демократами, один из которых, будущий премьер Хуан Негрин, стал министром финансов. Ларго Кабальеро оставил за собой пост военного министра, а Прието отдал ВВС и ВМФ. Два министра были левыми республиканцам (один из них – Хосе Хираль), один принадлежал к каталонской Esquerra, один – к баскским националистам, двое были республиканцами-центристами[363].

Кабальеро приглашал в правительственную коалицию своих старых соперников-анархистов для расширения представительства антинационалистских групп. Анархисты сделали встречное предложение (не принятое): правительство под председательством Ларго Кабальеро с пятью членами НКТ, пятью членами ВСТ, четырьмя либеральными республиканцами и без коммунистов. Такая структура была априори невозможна, что понимали и анархисты – их предложение было лишь попыткой сохранить лицо. Они молчаливо признавали необходимость центральной координации и сотрудничества в условиях полномасштабной войны. Но итоге в правительство анархисты так и не вошли.

Комитеты стали получать новые названия, и, хотя большинство первоначальных делегатов остались на прежних местах, они постепенно подчинились управлению нового руководства. В муниципальных комитетах, заменивших местные комитеты, соотношение сил кардинально изменилось (особенно это касается Каталонии). Перемены играли на руку коммунистам, чье представительство в комитетах увеличилось – что полностью соответствовало росту численности их сторонников.

В Валенсии Народный исполнительный комитет, так пренебрежительно отмахнувшийся от делегации предыдущего мадридского кабинета Мартинеса Баррио, 8 сентября признал новое правительство. Однако посланцев Коминтерна разгневало заявление «очень популярного анархиста» из Валенсии на митинге 25 сентября: «Есть одна партия, стремящаяся монополизировать революцию. Если эта партия продолжит свою политику, то мы решили ее раздавить. В Мадриде есть иностранный посол (советский посланник Марсель Розенберг), вмешивающийся в испанские дела. Мы предупреждаем его, что испанские дела касаются только испанцев»[364].

Действующая каталонская администрация, Центральный комитет антифашистской милиции, соединился с Женералитатом, образовав на пару с ним 26 сентября новое правительство под руководством Жозепа Таррадельяса. В нем были представлены все рабочие организации и все партии Народного фронта; анархисты НКТ, коммунисты ОСПК и антисталинисты ПОУМ работали вместе. Впервые анархисты напрямую признали правительство – они пошли на этот принципиальный компромисс, зная, что в противном случае мадридское правительство не станет предоставлять самоуправляемым коллективам кредиты и валюту для приобретения сырья.

Жестче других партий отказ руководства НКТ от власти в Каталонии критиковала ПОУМ – отчасти из приверженности авторитарному пути к новому обществу, но больше из-за лучшего понимания сталинистской угрозы, чем у каталонских анархистов, не представлявших, что им в Барселоне может быть брошен вызов. Андреу Нин, лидер ПОУМ, ставший советником по юстиции, достаточно долго прожил в России, чтобы отдавать себе отчет, что инфильтрация на ключевые посты была более сильным козырем, чем реальное количество сторонников у компартии.

С точки зрения каталонских националистов, умеренная политика Компаниса начинала доказывать свою эффективность. Анархисты могли упрямо называть правительство Каталонии Региональным комитетом обороны – но куда важнее было то, что трое их представителей вошли в его состав. Это было первым шагом к ослаблению власти анархистов в Каталонии[365].

К концу сентября Совет обороны Арагона остался единственной крупной неправительственной организацией в южной части территории республики, сохранившей контроль над своим регионом. Эта анархистская структура под контролем ФАИ, возглавляемая Хоакином Аскасо, испытывала сильное давление коммунистов в их борьбе за окончательную централизацию управления. К октябрю ее комитет признал, что для выживания ей придется пойти на уступки: в совет были введены партии Народного фронта, а Хоакин Аскасо нанес успешный дипломатический визит в Мадрид. Было достигнуто соглашение о взаимном признании без компромиссов, способных навредить, однако вскоре выяснилось, что центральная власть и коммунисты не намерены позволить арагонскому совету просуществовать дольше необходимого для них срока[366].

На этом этапе Ларго Кабальеро не понимал, что его используют для возвращения государственной власти либералам, социал-демократам и коммунистам. Только в ноябре до него начало доходить, что он всго лишь зарядил, говоря словами Ленина, «пистолет государства», и теперь другие только и ждут, чтобы его у него отобрать.

Несмотря на то что многие радостно приветствовали назначение Кабальеро, Коминтерн остался к этому равнодушен. В своем рапорте в Москву 17 октября Марти описывал его как «плохого профсоюзного бюрократа» и отмечал, что он и Прието только и делают, что нападают друг на друга через свои газеты «Claridad» и «El Socialista»[367].

Одним из доводов в пользу централизованного управления было то, что существование устойчивого правительства в Мадриде способно подвигнуть британское и французское правительства к изменению их взгляда на поставки оружия – эти надежды развеялась после принятия «политики невмешательства». Германия и Италия, встревавшие в испанские дела активнее всего, сначала приняли план невмешательства весьма холодно, однако позже они осознали его потенциальные достоинства. Даже граф Чиано отчасти принял эту политику, но настаивал, что она должна быть комплексной и затрагивать даже «пропагандистскую помощь». Тогда Италия и Германия могли бы обвинить Россию в нарушении соглашения и тем самым оправдать свое активное вмешательство.

Согласившись на пакт в принципе, немцы твердили, что для этого придется еще более усилить блокаду. Наконец, советское правительство, не желая быть обманутым, следовало такой же тактике, настаивая на присоединении к политике невмешательства еще и Португалии. Португалия превратилась для Сталина в козла отпущения в Комитете по невмешательству в испанские дела, так как нападать на диктаторов Германии и Италии для него было бы слишком рискованно.

Почти не приходится сомневаться, что первоначальные намерения правительства Франции были искренними. Об Идене этого не скажешь: даже его последующее «прозрение» касательно подлинных намерений оси, замаскированных «умиротворением», не должно перечеркивать его действий в 1936 году. Было лицемерием слагать с себя ответственность под тем предлогом, что «испанцы ответят неблагодарностью тем, кто вмешается» – притом что британское правительство проявляло пристрастность, сохраняя притязания на роль «мирового полицейского».

Более того, довод Идена, что поставка оружия республике заставит Гитлера помогать Франко, с самого начала выглядел не более чем отговоркой. Британия игнорировала даже вербовку националистами наемников в Рифе – вопиющее нарушение Фесского договора 1912 года об установлении испанского протектората. Само же республиканское правительство так не хотело огорчать Французскую и Британскую империи, что не предоставляло Марокко независимости и даже не предпринимало серьезных попыток поощрять там антиколониальные настроения.

Заседания Комитета по невмешательству начались в Лондоне 8 сентября, после многочисленных отсрочек: их главной причиной был отказ Германии присоединяться к работе комитета, пока республика не предъявит разбившийся при посадке «Юнкерс-52». Организатором комитета был лондонский Форин Офис, председательствовал лорд Плимут, членами комитета были послы держав-подписантов, то есть всех стран Европы, кроме Швейцарии. Посол республики в Лондоне Пабло де Аскарате описывал «сумбурные и бесплодные споры, полные обвинений и контробвинений»[368].

Самому Идену пришлось признать, что «на продолжительных заседаниях… в ответ на обвинения звучали категорические отрицания. Ни те ни другие не приносили никакого результата».

Британский министр иностранных дел попытался доказать, что в октябре «Россия открыто отправляла грузы в Испанию, доказательства чего были убедительнее, чем те, что у нас были против диктаторов в Риме и Берлине»[369]. Тем не менее в конце сентября он отмечал в Женеве, что министр иностранных дел республики Альварес дель Вайо «передал мне документы и фотографии, доказывавшие степень нарушения соглашения Гитлером и Муссолини». Даже германский поверенный в делах был озабочен тем, как открыто приветствуют на улицах Севильи военных вермахта в форме. Учитывая симпатии офицеров Королевского ВМФ в Гибралтаре, не приходится удивляться тому, что оставались незамеченными летевшие над Гибралтаром «Юнкерсы» и «Савойи», переправлявшие Африканскую армию из Тетуана в Севилью. Американский посол в Испании Клод Бауэрс позднее осуждал все происходившее тогда: «Все, что делал Комитет по невмешательству, шло на пользу мятежу… Этот комитет был самой циничной и бесчестной шайкой, известной в истории»[370].

Глава 15. Советский Союз и Испанская республика

В октябре 1936 года националисты сосредоточили свои отборные силы и возобновили наступление на столицу с юго-запада. Их неутомимое продвижение создавало впечатление, что по Испанской республике нанесен смертельный удар. Однако оборона Мадрида вскоре превратилась в разнесшийся по Европе призыв ко всем, кто боялся и ненавидел триумфальные силы «мирового фашизма». Коммунистический лозунг «Мадрид станет могилой фашизма» получал мощный отклик, и битва за столицу должна была помочь приходу к власти компартии. КПИ, насчитывавшая весной 1936 года 38 тысяч членов, к концу года выросла до 200 тысяч, а к марту 1937 года – до 300 тысяч человек[371].

Руководители Коминтерна Дмитрий Мануильский[372] и Георгий Димитров приказали Испанской компартии участвовать в разгроме мятежа и в защите демократической независимой Испанской республики. Эта стратегия, сопутствовавшая членству СССР в Комитете по невмешательству, имела несколько политических целей: во-первых, бороться с мнением, что в Испании происходит революция с целью установления коммунистического режима; во-вторых, опровергнуть утверждение врагов, зависящих от помощи извне, что их движение является национальным; в-третьих, попытаться примирить ленинизм с традиционной идеей испанского либерализма[373].

При этом ситуация была далека от оптимистичной: военное положение ухудшалось день ото дня. После поражения в Талавере Мадрид казался обреченным, после потери Ируна и Сан-Себастьяна нависла угроза и над Бильбао. Республиканцам никак не удавалось взять Овьедо, они потерпели неудачу в Толедо, наступление анархистов на Сарагосу застопорилось. Они держались севернее Мадрида, в Сьерра-де-Гвадаррама, – но и этот сомнительный успех, как и все достижения республиканцев, относился лишь к обороне.

Эти неудачи и массированная помощь националистам со стороны Германии и Италии заставили генерального секретаря Коминтерна Димитрова задуматься о вмешательстве Советского Союза. 28 августа он записал в дневнике: «Вопрос помощи испанцам (возможно, организация интернационального корпуса)». 3 сентября он пишет: «Положение в Испании критическое». 14 сентября: «Организовать помощь испанцам (в тайной форме)»[374].

Среди историков, описывающих участие СССР в гражданской войне, до сих пор в ходу две полярные и крайне схематичные трактовки: либо это была «стратегия Коминтерна, преследовавшая цель установления просоветского режима, выполняющего приказы Москвы», «либо бескорыстная помощь со стороны СССР, родины пролетариата, законной конституционной республике». Обе взаимоисключающие интерпретации неверны, но вторая определенно еще дальше отстоит от непростой правды[375].

С 1920-х годов советское присутствие в Испании нарастало, в основном в виде культурной пропаганды. Коминтерн делал там не больше, чем в других западных странах: проникал в умы и ждал. Получив известие о государственном перевороте 18 июля 1936 года, Коминтерн запросил максимальный объем информации от своих главных агентов, особенно от аргентинца Витторио Кодовильи, контролировавшего Испанскую коммунистическую партию с 1932 года; тем временем советские власти обдумывали положение. Как мы видели, Сталин принял решение о вмешательстве только в сентябре, через два месяца после выступления мятежников. Только тогда советский режим стал изучать возможности использования конфликта и завоевания внутренней и международной поддержки. Московское политбюро приказало устроить массовые демонстрации, а Коминтерн запустил международную кампанию. Советские граждане сдали на гуманитарную помощь республиканской Испании 274 млн рублей (приблизительно 11,5 млн фунтов стерлингов)[376].

Советское правительство командировало в Испанию Михаила Кольцова, самого известного корреспондента «Правды», вскоре туда же выехали кинорежиссеры Роман Кармен и Борис Макасеев. Через три недели после их прибытия на московских экранах появились выпуски новостей с испанского фронта[377], в советской прессе стали почти ежедневно печататься статьи на эту тему.

21 августа советское правительство назначило послом в Мадриде Марселя Розенберга, месяц спустя генеральным консулом в Барселоне стал Владимир Антонов-Овсеенко, старый большевик, командовавший штурмом Зимнего дворца. Корреспондент «Известий» Илья Эренбург информировал Розенберга о конфликте в каталонской политике и о недовольстве Компаниса центральным правительством. Политбюро назначило Леонида Гайкиса секретарем посольства, Артура Сташевского – торговым атташе.

Среди военных советников выделялись генерал Ян Берзин («Гришин»), Владимир Горев («Санчо») – военный атташе, Николай Кузнецов («Коля») – военно-морской атташе и Яков Смушкевич («Дуглас») – советник по военной авиации. Большинство старшего командного состава в Испании было из советской военной разведки (ГРУ). Два месяца советское посольство проработало в мадридском отеле «Палас», а потом последовало за правительством в Валенсию.

Коминтерн прислал собственную команду, в нее входил Пальмиро Тольятти («Эрколе» или «Альфредо»), лидер Итальянской компартии в изгнании, оказывавший большое влияние на решения Коминтерна. Впоследствии он стал главным советником Испанской компартии. Венгру Эрне Гере («Педро») принадлежала аналогичная роль при ОСПК в Барселоне. Наибольший страх среди всех прибывших в Испанию советников внушал Александр Орлов – представитель НКВД, надзиравший за тайной полицией[378].

Сначала главным звеном связи для передачи директив Коминтерна служила Французская компартия и ее лидеры. Вскоре сообщения о грузах оружия, донесения офицеров ГРУ и советских военных советников стали транслироваться утром или вечером непосредственно на радиостанцию на Воробьевых горах, где теперь высится Московский университет[379].

16 сентября правительство Ларго Кабальеро подписало постановление о создании республиканского посольства в Москве: через пять дней послом назначили врача-социалиста Марселино Паскуа, владевшего русским языком и посещавшего СССР для изучения системы здравоохранения. В Москве доктора Паскуа встретили с большой торжественностью, его принял сам Сталин. Однако республиканское правительство ничего не делало для облегчения Паскуа его задачи[380].

Советские власти знали от своей разведки, НКВД и представителей Коминтерна о критической ситуации, в которой оказалась республика к концу августа. Генсек Французской компартии Морис Торез 16 сентября представил в Коминтерн доклад, где подчеркивалось отсутствие у республики регулярной армии и единоначалия. 22 сентября Кодовилья провозгласил: «Оружие прежде всего!»

В результате советская военная разведка составила чрезвычайный план военной помощи и организации группы ГРУ по его выполнению. План был готов 24 сентября и получил кодовое название «Операция Х». Климент Ворошилов, нарком обороны и давний, еще по Гражданской войне в России, соратник Сталина, через десять дней сообщил в Кремле о готовности к продаже 80–100 танков Т-26 на базе модели «Викерс» и 50–60 истребителей. Сталин дал добро[381].

Важнее количества вооружений было его качество – а оно варьировалось в крайне широком диапазоне. Стрелковое оружие и полевые пушки, часто устаревшие, нередко находились в плохом состоянии: одна партия пушек еще царских времен была прозвана «батареей Екатерины Великой». Десять разновидностей винтовок происходили из восьми разных стран, к ним требовались патроны шести разных калибров. Многие были захвачены в Первую мировую войну, некоторые уже разменяли полвека[382]. Зато танки Т-26, а потом и БТ-5, были очень современными и превосходили аналогичные немецкие модели. Самолеты, новые по советским стандартам, уступали, как быстро выяснилось, своими боевыми и летными качествами новой немецкой авиационной технике, поступившей в следующем году.

Главной преградой для максимального использования всей этой техники было сектантство коммунистов, ревниво охранявших оружие от представителей других партий. Командирам полков часто приходилось вступать в компартию, иначе их подчиненные могли остаться без боеприпасов и медицинской помощи. Советники, особенно командир танковых войск генерал Павлов («Паблито») и советник по авиации Смушкевич, принимали все решения, часто не советуясь с испанскими коллегами. Министр военной авиации Прието столкнулся с тем, что советские советники и старший офицер ВВС – испанец, полковник Идальго де Сиснерос-и-Лопес де Монтенегро, аристократ с сильными коммунистическими симпатиями, – не ставят его в известность даже о том, какие аэродромы используются и сколько самолетов находится в пригодном для полетов состоянии. По словам другого социалиста, Луиса Аракистайна[383], подлинным министром военной авиации был русский генерал.

И это не было преувеличением: как явствует из одного из отправленных в Москву рапортов, Смушкевич (известный как «Дуглас») держал под полным контролем все республиканские ВВС. «Департамент возглавляет полковник Сиснерос. [Он] честнейший волевой офицер, пользующийся авторитетом как в авиации, так и в правительственных кругах, друг Советского Союза. Без сомнения, в данный момент ему недостает теоретических знаний и тактического опыта, чтобы самостоятельно возглавлять военно-воздушные силы. Понимая это, он честно и с благодарностью принимает нашу помощь. Как главный советник установил с ним самые лучшие отношения… Можно со всей определенностью сказать, что, официально оставаясь в положении советника, Смушкевич фактически является командующим всех ВВС»[384].

Одной из важнейших проблем гражданской войны в Испании была оплата советской помощи золотом из резервов Банка Испании[385]. На тот момент Испания владела четвертым в мире золотым запасом, образовавшимся главным образом из-за взлета ее внешней торговли в годы Первой мировой войны. Создается впечатление, что именно русский экономист Артур Сташевский подсказал министру финансов доктору Хуану Негрину мысль «вести текущий счет в золоте» в Москве. Мадрид, боясь наступления Африканской армии, мог использовать такое решение для закупки оружия и сырья[386]. Золото конвертировалось в валюту через Banque Commerciale pour l’Europe du Nord («Евробанк») в Париже (оба – финансовые учреждения Кремля во Франции)[387].

24 июля Хираль распорядился о первой отгрузке золота, в этот раз в Париж, для оплаты закупок вооружения во Франции. С момента начала работы Комитета по невмешательству в испанские дела поступление золота на приобретение оружия продолжилось из других источников; так происходило до марта 1937 года. В общей сложности во Францию было отправлено 174 тонны золота (27,4 процента испанского золотого запаса)[388].

13 сентября 1936 года Совет министров дал Негрину разрешение на отправку оставшегося золота и серебра из Банка Испании в Москву. Через два дня 10 тысяч ящиков с драгоценными металлами уехали с мадридского вокзала Аточа в порт Картахены, где были размещены на складах Ла-Альгамека 17 сентября. 2200 ящиков поплыли в Марсель, остальные 7800 достигли Москвы через Одессу. Этот груз сопровождала охрана НКВД совместно с пограничниками, в Одессе обязанности охраны перешли к 173-му стрелковому полку НКВД[389]. Эти 510 тонн драгметаллов стоили не менее 518 миллионов долларов в ценах 1936 г.[390] По одному из первых счетов республике пришлось заплатить золотом 51 160 168 долларов. Это стало возмещением уже оказанной «братской военной помощи»[391].

Судить о советской бухгалтерии и об определении долга республики за оружие и прочее, в том числе транспортировку и подготовку республиканских войск и специалистов, крайне сложно. Все делалось втемную, многие затраты были, мягко говоря, завышены. Советский Союз заявлял, что вместе с предоставленными им в 1938 году кредитами (после исчерпания, по его подсчетам, текущего счета в золоте) республика получила товаров и услуг на 661 млн долларов, тогда как в Москву было отправлено золота только на 518 млн. Но советские данные не учитывают особенностей «творческой бухгалтерии», применявшейся при переводе золота в рубли, рублей в доллары, а долларов в песеты. При обменном курсе рубля к доллару 5,3:1 СССР применял соотношение 2,5:1, что давало ему понятную прибыль.

Когда просочились известия о переправке испанских золотых запасов в Париж и в Москву, стоимость республиканской песеты на мировых валютных биржах рухнула, уменьшившись в декабре по сравнению с ноябрем вдвое. Импорт превратился в тяжкое бремя для и без того шаткой экономики, стоимость жизни взлетела[392].

Роль Негрина в то время была важна с точки зрения дальнейших событий. Организовывая отправку золота в Москву, он чрезвычайно сблизился со Сташевским – поляком, направленным в Москву в качестве советского экономического атташе. Сташевский сразу оценил Негрина как человека, которому СССР может доверять больше, чем кому-либо еще. Негрин твердо верил в политический централизм, включающий и контроль власти над экономикой. «По нашему мнению, – докладывал Сташевский в Москву, – необходимо сделать все возможное, чтобы сосредоточить весь экспорт и импорт, включая все валютные операции, в одних руках»[393].

Оба, Негрин и Сташевский, были разгневаны тем, что Женералитат и анархисты Каталонии прибрали к рукам тамошние финансы. «Каталонцы бесконтрольно захватывают из филиала Банка Испании сотни миллионов песет», – докладывал в Москву Сташевский[394].

Для них не имело значения, что центральное правительство ничего не делает для помощи Каталонии. Кроме того, они ненавидели советского генерального консула в Каталонии Антонова-Овсеенко, открыто симпатизировавшего Компанису и ладившего с вожаком анархистов Гарсиа Оливером. «Гарсиа Оливер не возражает против единоначалия и дисциплины в бою, – отмечал Антонов-Овсеенко, – но он против восстановления перманентного статуса офицерства, опоры милитаризма. Когда я высказываю согласие с его военным планом, он слушает это с явным удовольствием»[395].

Кроме того, Антонов-Овсеенко останавливался на комментариях министра от Esquerra Жауме Миравитлеса: «Анархо-синдикалисты действуют в промышленности все осторожнее. Они отказались от внедрения эгалитаризма в крупной промышленности».

Антонов-Овсеенко, большевистский лидер, штурмовавший Зимний дворец, сошелся с Троцким и стал членом левой оппозиции: его униженные показания в августе, с признанием своих ошибок и осуждением прежних соратников, не уберегли его от подозрительности Сталина[396]. Возможно, он был из тех, кого отправили в Испанию для подготовки их будущей опалы. Но старый большевик не сумел разглядеть грозившую ему опасность. Он просил советских советников и центральное правительство поддержать наступление в Каталонии.

6 октября 1936 года генеральный консул отправил подробный доклад Розенбергу, советскому послу в Испании: «Наше отношение к анархизму в Каталонии ошибочно… Правительство действительно хочет организовать оборону и много делает в этом направлении, например создает генеральный штаб во главе с умным специалистом вместо прежнего комитета антифашистской милиции». Но его слова были проигнорированы: пропаганда Коминтерна представляла Каталонию и Арагон «царством испанской махновщины». Поскольку Красная армия разгромила анархистов Махно на Украине, Антонову-Овсеенко следовало бы распознать тревожные признаки[397].

Затем он сконцентрировался на международных отношениях, поддержал контакты Женералитата с марокканцами и пообещал им независимость колонии в надежде спровоцировать восстание там, где Франко вербовал себе пополнение. «Две недели назад, – докладывал он в Москву, – делегация национального комитета в Марокко, достойная доверия благодаря ее давнему влиянию на племена Испанского Марокко, приступила к переговорам с комитетом антифашистской милиции. Марокканцы поднимут восстание, как только республиканское правительство гарантирует Марокко независимость в случае своего успеха, при условии, что марокканцы незамедлительно получат финансовую помощь. Каталонский комитет склонен подписать такое соглашение и отправил десять дней назад специальную делегацию в Мадрид. Кабальеро не выразил своего мнения, а предложил, чтобы марокканская делегация провела прямые переговоры (с центральным правительством)»[398].

Центральное правительство и Испанская компартия и впрямь рассматривали такую возможность, но Москва раздраженно отвергла их предложение. Последнее, чего хотел Сталин, – это разозлить Францию, чья собственная колония в Марокко могла бы последовать примеру и взбунтоваться, как и навести британцев на подозрение, что коммунисты разжигают мировую революцию.

Скорее всего, Антонов-Овсеенко погубил себя критикой Сташевского и Негрина: апогея она достигла позже, в феврале, когда Антонов-Овсеенко «показал себя очень ярым защитником Каталонии». По словам Негрина, он стал «бóльшим каталонцем, чем сами каталонцы». Антонов-Овсеенко возражал, что он «революционер, а не бюрократ». Негрин в ответ заявил о своем намерении подать в отставку, считая утверждения консула выражением политического недоверия. «Я готов сражаться с басками и каталонцами, но не хочу сражаться с СССР», – сознался он. Сташевский передал все это в Москву (возникает даже подозрение, не специально ли они с Негрином провоцировали Антонова-Овсеенко), после чего дни генерального консула были сочтены[399].

Встревоженный донесениями из Испании с осуждением намерения Ларго Кабальеро свести к минимуму влияние коммунистов в армии, Кремль стал искать «сильного и верного» политика, способного управлять событиями изнутри, внушить уважение буржуазным демократиям, особенно Британии и Франции, и положить конец «безобразиям, учиняемым некоторыми провинциями». Сташевский уже называл идеальным кандидатом Негрина. В конце 1936 года он докладывал в Москву: «Министр финансов – человек здравомыслящий, вполне близкий нам»[400]. Совету Сташевского последовали, что не помешало ему разделить участь Антонова-Овсеенко. В июне 1937 года его, Берзина и Антонова-Овсеенко отозвали в Москву и казнили[401]. Роковая ошибка Сташевского заключалась в том, что в апреле 1937 года он пожаловался на разгул НКВД в Испании – поразительная оплошность при его политической искушенности.

Глава 16. Интернациональные бригады и советские советники

Во время гражданской войны в Испании Коминтерн больше всего прославился созданием Интернациональных бригад. Происхождение самой идеи остается неизвестным, но появилась она одновременно с первыми призывами об оказании Испанской республике интернациональной помощи. Понятно, что такая солидарность неминуемо должна была быть подкреплена военной силой[402].

3 августа Коминтерн принял первую резолюцию общего характера, явно ожидая четкого сигнала из Кремля, пока что хранившего выразительное молчание. Только 18 сентября, когда Сталин наконец принял решение, секретариат продиктовал новую резолюцию о «кампании поддержки борьбе испанского народа», пункт 7 которой гласил: «Перейти к вербовке добровольцев с военным опытом из трудящихся всех стран с целью их отправки в Испанию»[403].

Затем в Париже прошло совещание, на котором Эжен Фрид[404] («Клемент») представил привезенные им из Москвы инструкции. Морису Торезу и другим руководителям Французской коммунистической партии надлежало организовать вербовку и подготовку добровольцев с целью борьбы с фашизмом в Испании. К кампании должны были подключиться коммунистические партии и организации, такие как «Международная помощь борцам революции», «Друзья Советского Союза», «Рот Фронт», «Всеобщая конфедерация труда», «Мир и свобода» и всевозможные местные комитеты помощи Испанской республике, создававшиеся офицером советской разведки Вальтером Кривицким, работавшим в Гааге[405].

В Испании уже находилось несколько сотен иностранных добровольцев – большинство прибыло в Барселону на Народную Олимпиаду перед самым мятежом. Многие из них вызвались составить ядро Интернациональных бригад – центурию «Тельман» при каталонской ОСПК. Командиром этой ячейки был Ганс Беймлер, член ЦК Германской коммунистической партии, депутат рейхстага. После прихода к власти Гитлера Беймлера оправили в лагерь Дахау, но он сумел сбежать и 5 августа 1936 года добрался до Барселоны. На протяжении гражданской войны в рядах Интербригад служило 32–35 тысяч человек из 53 стран[406]. Еще 5 тысяч иностранцев, действовавших за пределами страны, принадлежали в основном к НКТ и ПОУМ.

Центром вербовки в интербригады был назначен Париж, где добровольцев собирали лидеры Французской и Итальянской компартий. Заместителем Андре Марти, члена руководства ФКП и Исполкома Коминтерна, был Луиджи Лонго («Галло»), находившийся в момент военного мятежа в Испании. Комиссаров возглавил Джузеппе ди Витторио («Николетти»). Ключевой фигурой был также Иосип Броз («Тито»), тоже находившийся в Париже. Коминтерн во всеуслышание заявлял, что Интербригады состоят из стихийных добровольцев, демократов и антифашистов, и отрицал, что молодых коммунистов отправляют в Париж в организованном порядке. В конце 1960-х годов Москва признала, что в сентябре 1936 года Коминтерн решил «внедрить для борьбы в Испании добровольцев с военным опытом»[407]. Эсмонд Ромилли, молодой племянник Уинстона Черчилля, записавшийся в Интербригады, писал, что французские коммунисты объявляли выговор тем, кто кричал: «Да здравствуют Советы!»[408]

Из-за «пояса правых диктатур», протянувшегося от Гамбурга до Таранто, для доставки людей из Восточной Европы в Испанию требовалась умелая организация. В Париж стали прибывать поляки, изгнанные с родины военным режимом, венгры, бежавшие от диктатуры адмирала Хорти, румыны, спасавшиеся от «Железной гвардии». По «тайной железной дороге» Тито приезжали югославы, улизнувшие от королевской полиции. К беженцам из Восточной Европы прибивались даже русские белогвардейцы, надеявшиеся, что служба в Интербригадах послужит для них потом пропуском на родину. За плечами у многих был тяжелый путь. «Часто пешком, по полям, через горы, ночуя под открытым небом, прячась в угольных вагонах и в пароходных трюмах, они миновали полицейские кордоны и переходили границы, стремясь во Францию»[409]. Добровольцы из Северной Америки стали прибывать несколько позже. Первый отряд из США покинул Нью-Йорк на Рождество; батальон «Линкольн» получил боевое крещение в сражение при Хараме в феврале 1937 г.

Впоследствии история Интернациональных бригад подвергалась сильным искажениям, причем не только из сугубо пропагандистских соображений, для выпячивания их роли и принижения вклада испанских формирований. Возникало впечатление, особенно в Великобритании и в Америке, что они состояли из интеллектуалов среднего класса и идейных «Красавчиков Жестов»[410], подобных погибшим в боях Ральфу Фоксу, Джону Корнфорду, Джулиану Беллу и Кристоферу Кодуэллу. Причина отчасти заключалась в том, что об интеллектуальном меньшинстве охотно писали газеты, а отчасти – в собственном красноречии и последующей писательской плодовитости представителей «креативного класса». На самом же деле 80 процентов британских добровольцев были рабочими, занимавшимися физическим трудом, либо уволившимися, либо безработными.

С фотографий на нас глядят бритые застенчивые люди с короткими стрижками, комкающие в руках кепки, в аккуратных костюмах и ботинках. Одни рады были сбежать от бездействия и безработицы, у других за спиной были уличные бои с фашистами Мосли, как и у их французских товарищей, дравшихся с «Аксьон Франсез» и с «Огненными крестами». Однако большинство интербригадовцев явно не понимали, что такое война.

Чуть больше половины были членами компартии. Джейсон Гурни из Британского батальона описывал притягательность партии в 1930-е годы: «Ее подлинная гениальность заключалась в том, чтобы предложить новый мир, где потерянные, одинокие люди могли обрести важность». Нескончаемые сугубо серьезные собрания ячеек внушали «чувство вовлеченности в ход Истории»[411]. Но при этом им навязывали отказ от собственной ответственности, от самостоятельного мышления. Несмотря на внешний протест, лозунги на «пиджин агитпропе», как назвал это Виктор Серж, заменяли молитвы и приносили облегчение.

Позднее Джордж Оруэлл нападал на лживость левых интеллектуалов, с удивительной легкостью переключившихся с пацифизма на «романтическую воинственность»: «Люди, которые двадцать лет без передышки твердили, как глупо похваляться воинской “славой”, высмеивали россказни об ужасах войны, патриотические чувства, даже просто проявления мужества, – вдруг они начали писать такое, что, если переменить несколько упомянутых ими имен, решишь, что это – из “Дейли мейл” образца 1918 года. Английская интеллигенция если во что и верила безоговорочно, так это в бессмысленность войны, в то, что она – только горы трупов да вонючие сортиры и что она никогда не может привести ни к чему хорошему. Но те, кто в 1933 году презрительно фыркал, услышав, что при определенных обстоятельствах необходимо сражаться за свою страну, в 1937 году начали клеймить троцкистом и фашистом всякого, кто усомнился бы в абсолютной правдивости статей из “Нью массез”, описывающих, как раненые, едва их перевязали, рвутся снова в бой»[412].

У себя на родине некоторые идеалисты из среднего класса стыдились и рабочих, и своих собственных попыток «хождения в народ», порой приносящих лишь разочарование. Как Карл Маркс до них, они часто приходили в отчаяние от «буржуазности» английского пролетариата.

Испанский пролетариат был совсем другим: он никогда не уважал высшие классы и не подражал им. Еще в XVIII веке заезжих иностранцев поражало высокомерие испанских слуг и батраков по отношению к аристократам. То, что андалузских крестьян никогда не унижали отъемом общинных земель и не подвергали религиозным притеснениям, позволяло романтизировать испанский рабочий класс, в отличие от собственного. Соответственно, испанский конфликт манил англосаксонских интеллектуалов предвкушением чистых эмоций – полной противоположности затхлой домашней банальности. Мучающее средний класс чувство вины и потребность растворить свою привилегированность в борьбе масс превращали выходцев из него в идеальных рекрутов для вербовщиков-коммунистов.

Хватало, наверное, среди добровольцев и тех, кто подался в Испанию за острыми ощущениями, но это не дает права сомневаться в бескорыстности мотивов интербригадовцев. Они видели в фашизме мировую угрозу, а в интербригадах – лучший способ борьбы с ним. Испания воспринималась как поле сражения, на котором решается судьба будущего. Эта убежденность сохранилась надолго: некоторые и поныне утверждают, что победа республиканцев предотвратила бы Вторую мировую войну.

Париж превратился в сборный пункт добровольцев всех национальностей, которые тайными тропами стекались туда из Восточной, Юго-Восточной, Центральной Европы. Британские рабочие плыли через Ла-Манш без паспортов, по экскурсионным билетам. Таксисты-леваки везли их с Северного вокзала в центры приема в 9-м округе. Почти каждый день на Аустерлицком вокзале можно было наблюдать молодых людей с коричневыми бумажными пакетами под мышкой, ждавших поезда на Перпиньян и вызывавших подозрение самими своими усилиями не вызвать подозрений.

Погрузившись в поезд, они быстро братались с теми, чьих взглядов так старательно избегали на платформе, наливали друг другу вино, делились едой, бесконечно распевали «Интернационал». Основных маршрутов было два: в Марсель, а затем – тайком на суда до Барселоны или Валенсии или в Перпиньян, а там в Пиренеи, чтобы под покровом ночи перевалить через горы. В горах анархисты, все еще сторожившие границу, бывало, отправляли их восвояси под тем предлогом, что существует нужда в оружии, а не в людях, хотя на самом деле их пугало создание коммунистического Иностранного легиона, способного их раздавить[413].

Крестьяне в поле выпрямлялись, провожая взглядами вагоны или грузовики с поющими молодыми иностранцами. Наиболее теплым был прием в городах, где большинство населения, включая детей, приветствовало их поднятием сжатого кулака. В Барселоне, невзирая на сомнения либертарианцев, радость по случаю приезда интербригадовцев была безграничной.

12 октября пароход «Ciudad de Barcelona» высадил в Аликанте первых 500 добровольцев, два дня назад поднявшихся на борт в Марселе. Поезд доставил их в Альбасете, где в казармах Гражданской гвардии на улице Свободы, захваченных после начала восстания, находилась база Интербригад.

Здесь, в месте гибели множества националистов, приезжие проходили вводный курс. Казармы содержались в отвратительном состоянии, пока их не привела в порядок группа немецких коммунистов. Остро стояла проблема гигиены, особенно для тех, кто был ослаблен вызванным безработицей недоеданием. Кормежка – бобы в масле – только усугубляла дизентерию у британских рабочих-добровольцев, не привыкших, вместе с канадцами и американцами, к чужой пище. Немецкие коммунисты, едва приехав, вывесили плакат «Слава дисциплине!», французы ответили плакатами об опасности венерических заболеваний. (При отсутствии антибиотиков они косили интербригадовцев с не меньшей силой, чем бойцов милиции.)

В Альбасете интербригадовцев учили азам политграмоты и обеспечивали обмундированием: шерстяными альпийским шапками или беретами хаки, летными куртками, бриджами, длинными толстыми чулками и башмаками не по размеру. Некоторым доставалась форма времен Первой мировой; американцы приехали одетые как «клецки» (солдаты американской армии тех же лет). Подходившее по размеру обмундирование было редкостью. Партийные функционеры и комиссары резко выделялись внешним видом: черные кожаные куртки, темно-синие береты, портупея с тяжелым 9-миллиметровым автоматическим пистолетом – последний был излюбленным атрибутом партийца.

Новобранцев строили на парадном плацу, где перед ними выступал Андре Марти, ответственный за Интербригады: во время боя за Ирун он переправлял французских добровольцев через границу. Седоусый коротышка с отвисшей челюстью, в огромном берете, он сделал себе имя во время мятежа на французском военном флоте в Черном море в 1919 году. Героическая легенда о Марти в партийной мифологии превратила его в одну из наиболее могущественных фигур в Коминтерне, на авторитет которого почти никто не осмеливался посягнуть. В то время он уже заразился сталинской паранойей и панически боялся заговоров. Под влиянием московских показательных процессов он стал всюду видеть «фашистско-троцкистских» шпионов и считал своим долгом их истреблять. Позднее Марти сам признавался, что по его приказу было расстреляно около пятисот интербригадовцев, почти десятая часть всех погибших на войне интернационалистов, хотя некоторые оспаривают эту цифру[414].

26 октября оргкомитет Интербригад переименовал себя в Военный совет, в который входили Виталь Гайман («Видаль») и Карлос Контрерас[415], а также генерал Вальтер. Переводчицей была Констансия де ла Мора, племянница премьера-консерватора Антонио Мауры и жена коммуниста – командующего республиканскими ВВС Идальго де Сиснероса. Военсовет занял виллу на окраине города: Андре Марти реквизировал в Альбасете несколько зданий. Военным командиром Интербригад был генерал «Клебер» (он же Лазарь Штерн), высокий седовласый венгерский еврей, ветеран Красной армии, позднее расстрелянный по приказу Сталина[416]. Он прибыл в Испанию по изготовленному НКВД поддельному канадскому паспорту на имя Манфреда Штерна[417].

Парадный плац в Альбасете использовался для строевой подготовки, после которой батальонные комиссары читали добровольцам длинные лекции о том, за что им предстоит сражаться. Далее устраивались семинары: на них комиссары предлагали для обсуждения идеи, по которым устраивалось демократическое голосование. По примеру 5-го полка в Интербригадах стали отдавать честь офицерам. «Отдание чести – символ того, что товарищ, бывший в частной жизни эгоистом и индивидуалистом, перестроился на коллективистский образ жизни. Это доказательство того, что наша бригада, бывшее сборище благонамеренных любителей, превращается в точный механизм по уничтожению фашистов»[418].

Эти собрания и «демократические процедуры» неизбежно становились мишенями для насмешек возмутителей спокойствия, но комиссары сурово пресекали всякое легкомыслие: шутники были первыми кандидатами на подозрение в «троцкистско-фашистских наклонностях». Другие скептики, особенно старые вояки, прошедшие Великую войну, зло высмеивали эту «учебу»: большинство добровольцев были не готовы физически и не обладали элементарными военными навыками. Как заметил один ветеран, «из окопа не выпрыгнешь с «Капиталом» в руках».

Марти внушал добровольцам, что «когда I Интернациональная бригада вступит в бой, в ее рядах будут сражаться обученные люди с хорошими винтовками, это будет отлично оснащенное формирование». Все это было частью партийного мифа о профессионализме, тогда как на самом деле вопиющая нехватка элементарной подготовки должна была компенсироваться простой отвагой, замешанной на уверенности, что от интербригадовцев «зависят судьбы мира». Те, кому предстояло воевать с Африканской армией, должны были казаться милиции знатоками и умельцами, хотя умели только строиться, маршировать и разворачиваться. Многие ни разу не держали в руках винтовки, пока не выехали на фронт, так что немногочисленным ветеранам Первой мировой приходилось учить их заряжать старое разнокалиберное оружие. Неопытным солдатам предстояло выискивать в ящиках с боеприпасами разных калибров подходящие патроны для их оружия (это объясняло постоянные случаи заедания затворов и осечек).

То же самое происходило с милицией, но она хотя бы не изображала суперменов, призванных спасать мир. И все же наивные иностранцы, в ужасе таращившие глаза на винтовки, даже имели в первом бою кое-какие преимущества перед испанской милицией. Они немного лучше разбирались в современной войне, понимали важность окопов и, главное, могли равняться на людей, уже проходивших через все это, в своих рядах. Из-за нейтралитета Испании в Первой мировой милицию поджидал в первом бою гораздо более сильный шок.

Советское начальство делало все для сокрытия истинного количества военнослужащих Красной армии в Испании, вплоть до того, что заставляло некоторых из них записываться добровольцами в Интербригады. Самыми яркими примерами были командиры: Клебер, Галь, Чопич и Вальтер. Даже в польском батальоне «Домбровский» ядро составляли офицеры Красной армии: для командования интербригадами в Испанию было командировано в общей сложности тридцать советских офицеров[419].

Самый крупный советский контингент служил, кажется, в батальоне «Хосе Палафокса» (майора Ткачева): большинством рот командовали красные офицеры, многие из которых были вдобавок советскими гражданами. «В нем были представлены самые разные нации, – писал один из интербригадовцев в официальном докладе, – такие как евреи, поляки, украинцы, белорусы, литовцы и другие»[420]. Кроме того, в Тифлисе работал учебный центр Интербригад по подготовке 60 пехотных офицеров и 200 летчиков[421]. Советским военным советникам приказывали «держаться подальше от артиллерийского огня», чтобы Комитету по невмешательству нельзя было предъявить пленных офицеров.

Хотя установить точное количество советских военнослужащих, участвовавших в гражданской войне в Испании, практически невозможно, из документов следует, что единовременно оно ни разу не превысило 800 человек. В общей сложности через Испанию прошло не более 2150 человек, 600 из которых были нонкомбатантами, в том числе переводчиками. К ним надо прибавить 20–40 сотрудников НКВД и 20–25 дипломатов. Погибло или пропало без вести 189 человек: 129 офицеров, 43 сержанта и 17 рядовых[422].

16 октября народный комиссар обороны Ворошилов направил Гореву шифрованную телеграмму об «отправке советников в дивизии и бригады»[423]. Тщеславный Ворошилов, взявший для «операции Х» псевдоним «Хозяин», стремился произвести впечатление на Сталина. Он определенно полагал, что, сидя в московском кабинете с картой Испании, сумеет руководить событиями на расстоянии в тысячи километров[424]. Советники, раздраженные его вмешательством, иронически прозвали его «великим стратегом».

Ворошилов принялся слать в Мадрид шифровки с советами главным военным советникам «применять мозги и силу воли, чтобы ситуация приняла другой вид»[425]. Он грозил руководству советников, что «если вышеуказанная инструкция (о сосредоточении сил для наступления на Мадридском фронте) не будет выполнена, то против всех вас будут приняты строгие дисциплинарные меры»[426].

Беда в том, что многие советники были так же молоды и неопытны, как испанские офицеры, которым им приходилось давать советы. Полковник (будущий маршал) Р. Малиновский («Малино») писал, что советники при некоторых дивизионных командирах были «отличными лейтенантами, прекрасными командирами рот и взводов, но, конечно, не были готовы командовать дивизиями – да и как давать советы о том, о чем не имеешь понятия?»[427] Некоторые советники проявляли страшную недипломатичность в работе с республиканскими офицерами и «грубо вмешивались в операционные распоряжения командиров»[428].

Сами советские советники в донесениях в Москву вскоре начали жаловаться на некомпетентность и инертность, с которыми им приходилось сталкиваться. «Иногда руки так и чешутся вытащить этих мерзавцев из кабинетов и поставить к стенке, – писал Ворошилову Берзин. – Такого безнаказанного, безудержного саботажа необходимых мер, такой небрежности и безответственности, которые царят здесь в генштабе и в бюрократической администрации фронта, я и представить себе не мог. Приказы военного министерства просто не выполняют, а бывает, что делают наоборот и остаются на прежних местах»[429].

Многие серьезные проблемы в отношениях советских военных и их испанских союзников проистекали из столкновения очень разных культур в политической и в социальной сферах. У советских граждан еще не было опыта в общении с иностранцами, тем более с несогласными со сталинской политикой, отсюда их шоковое состояние. Комиссар советского танкового батальона докладывал, что «первой особенностью местной ситуации, которой мы не могли учесть, была принадлежность людей вокруг нас к разным политическим партиям».

Другой проблемой была «распространенность совершенно открытого употребления спиртного (вино подается с едой). Неудивительно, что многие советские советники злоупотребляли ситуацией. Один авиационный комиссар называл в рапорте спирт «большой угрозой» для советских летчиков. «Здесь традиция пить за едой вино. В наших столовых всегда много вина. Сначала наши люди позволяли себе лишнее».

Комиссара танкового батальона шокировало существование в республиканской Испании легальных борделей. «Должен отметить, что многие наши товарищи не сразу поняли, как позорно бывать в борделях. До 3 декабря около двадцати человек самовольно побывали у проституток. После запрета партийным коллективом посещения борделей дисциплина резко повысилась». Предохранение явно было не в чести, так как 22 человека заразились венерическими болезнями. Тот же комиссар докладывал о «легкомысленном и агрессивном отношении к женщинам: Моркевич, комсомолец и командир танка, предложил одной женщине 200 песет, а она отказалась и пожаловалась в Антифашистский женский комитет»[430].

Главнейшей задачей малочисленной группы советских военно-морских советников во главе с Кузнецовым была организация безопасного приема судов с оружием и боеприпасами из Советского Союза. У каждого судна было кодовое обозначение – буква Y и цифры, каждому назначался отдельный маршрут. Те, что отплывали из Крыма, шли через Дарданеллы; на стоянке у одного из островов в Эгейском море изменялись облик судна, название и флаг, для искажения профиля добавлялась ложная труба или надстройка. Некоторые корабли изображали из себя туристические лайнеры: по палубам бродили лжетуристы в шляпах, демонстративно щелкающие фотоаппаратами. И даже при такой маскировке капитан имел приказ не преодолевать опасные участки пути в дневное время.

В Центральном Средиземноморье суда с литерой Y шли вдоль африканского побережья, затем от Алжира поворачивали на Картахену. Самый опасный участок ждал их в самом конце, в зоне блокады, где патрулировали итальянские подлодки и авиация. За двое суток пути до пункта назначения сотрудники Кузнецова, отслеживавшие движение каждого судна, вызывали охранение из испанских республиканских судов[431].

Один молодой советский моряк, вдохновленный своей миссией, сочинил такие бесхитростные стихи:

Я – краснофлотец, я бесстрашный воин,

Мне двадцать лет, и я, мечтой горя,

Бросаю вызов всем стихиям моря

Для мировой победы Октября.

Железный грохот в гулком трюме нашем

Буржуйский берег повергает в дрожь

Советский флот, любого флота краше,

Рабочий класс к победе ты ведешь![432]

«Campeche», первое судно с советскими военными грузами для Испании, пришвартовалось в Картахене 4 октября 1936 года. Второе, советский «Комсомол», спустя неделю доставило в Картахену первую партию танков Т-26. Оба этих груза поспели вовремя, чтобы принять участие в назревавшем сражении за Мадрид.

Глава 17. Битва за Мадрид

Успехи Африканской армии, обращавшей в бегство милицию, значительно добавили оптимизма националистам – а заодно и увеличили ожидания их союзников. В Германию шли донесения об отсутствии в Мадриде запасов продовольствия, слабости противовоздушной обороны и фортификационных сооружений. Милиция и впрямь была вооружена плохо – старыми разнокалиберными винтовками, практически не имела пригодных к использованию пулеметов. Республиканские истребители и бомбардировщики – в основном французские «Девуатин» и «Потэ» – сильно уступали истребителям «Хейнкель» и «Фиат». Сочетание артиллерийского огня и воздушных атак лишало колонны милиции всякого боевого духа: даже многих кадровых офицеров гул самолетов в воздухе повергал в дрожь.

Часто забывают, что испанская армия в метрополии не имела боевого опыта, что большинство ее офицеров не командовали войсками даже на учениях. Эта неподготовленность, а также инстинктивная неприязнь большинства офицеров к милицейской системе способствовали хаотическому откату республиканских сил из Эстремадуры. Штабы часто отступали, даже не предупредив свои передовые части, поэтому неудивительно, что милицейские отряды, чувствуя себя брошенными на произвол судьбы, обращались в бегство, чтобы не оказаться отрезанными от своих. При почти полном отсутствии связи формальная командная структура не добилась бы координации, даже если бы работала по всем правилам. Правда, генерал Карлос Маскелет[433] попытался построить на подступах к Мадриду оборонительные порядки из четырех концентрических рубежей обороны, отстоящих один от другого на 10 километров. Однако они не были непрерывными, главное внимание уделялось пересечениям дорог[434].

Наступление националистов на столицу началось в конце первой недели октября. Африканская армия наступала по трем направлениям: на север от Толедо, на северо-восток вдоль дороги на Навалькарнеро и на восток от Сан-Мартин-де-Вальдеиглесиас. Командование мадридской операцией было возложено на Молу: похоже, это было перестраховкой Франко на случай неудачи[435]. Колониальные войска возглавил полковник Варела: Ягуэ вернулся в Африканскую армию, но уже в положении подчиненного. Колоннами, примерно по 10 тысяч человек в каждой, командовали подполковники Карлос Асенсио, Фернандо Баррон, Эли Роландо де Телья, Дельгадо Серрано, майор Кастехон; кавалерию вел полковник Монастерио. Левый фланг наступления был усилен 10 тысячами человек из армии Молы: карлистами-«рекетес», милицией Фаланги, солдатами регулярной армии.

По плану силы националистов должны были вступить в столицу 12 октября, в день праздника испанской нации – Мола пообещал выпить в этот день кофе на проспекте Гран-Виа, и, несмотря на перенос даты, к триумфальному въезду уже готовился даже штаб Франко. Казавшийся неминуемым захват Мадрида стал бы не только сокрушительным психологическим ударом по республиканцам: он обеспечил бы если не фактическое признание националистов иностранными державами, то по крайней мере приобретение ими прав воюющей стороны.

После падения Навалькарнеро на северо-восточной оси 19 октября был занят Ильескас, расположенный на дороге из Толедо. Через несколько дней та же участь постигла Торрехон, находившийся на той же самой дороге, но уже всего в 30 км от столицы. Националисты были не одиноки в своей уверенности, что Мадрид вот-вот падет. Иностранные журналисты и дипломаты не сомневались, что наступление Африканской армии при поддержке эскадрилий люфтваффе и итальянских ВВС будет неудержимым. Республиканскую администрацию словно разбил паралич – сочетание лихорадочной активности и бездействия. Многие винили в происходящем «саботаж реакционных чиновников», но эти обвинения, пусть даже обоснованные, всего лишь отвлекали внимание от хаоса в самом правительстве.

Во второй половине октября Ларго Кабальеро начал издавать указы по расширению мобилизации, чтобы усилить оборону Мадрида; однако большинству населения столицы все еще казалось, что война идет где-то далеко. Милицию критиковали за «чрезмерное караульное рвение» в столице и за уклонение от отправки на фронт, но она не обращала внимания на официальные коммюнике. Сам премьер-министр не мог забыть старого соперничества и отказывался отправлять строителей из ВСТ на рытье траншей из опасения, что они перейдут на сторону НКТ. Однако наступление националистов развивалось так стремительно, что 18 октября, когда Кабальеро попробовал дозвониться командиру республиканцев в Ильескас, трубку там снял командир националистов, только что занявших город.

Из всех правительственных постановлений тех дней наиболее далеко идущие последствия имел указ от 18 октября: в нем говорилось о формировании «смешанных бригад» по 4 тысячи человек в каждой. Он не был немедленно исполнен и тем не менее стал первым крупным шагом от милицейских колонн к настоящей армии. В бригаду должны были входить четыре батальона и артиллерия поддержки[436]. Через несколько дней в Альбасете были сформированы XI и XII Интернациональные бригады под командованием Клебера и Лукача. Вскоре у республики набралось 80 тысяч защитников, большинству которых предстояло оборонять Мадрид.

Александр Родимцев[437], один из главных командиров в Сталинградской битве шесть лет спустя, описал свое прибытие на Мадридский фронт в тот зловещий момент. Он приехал из Альбасете на грузовике: на каждой остановке в пути деревенские мальчишки восторгались его формой и гладили его кобуру. Когда начался воздушный налет на колонну, все выпрыгнули из кузовов, бранясь на разных языках.

В Мадриде Родимцев явился в Военное министерство в сопровождении переводчика. Его направили к генералу Посасу, командующему Центральной армией, вскоре вступившему в компартию. Посас предупредил его о слабости дисциплины в милиции: солдаты самовольно уходили с фронта домой. Родимцев побывал на передовой, где встретил молодую пулеметчицу и анархистских подрывников dinamiteros, увешанных гранатами. Один из них, требуя у него документы, выпалил из пистолета в воздух.

Родимцева приписали к бригаде Листера, штаб которого располагался в брошенной деревне. У части штабных была сиеста, другие пели на лугу грустную песню. «Листер был приземистый и смуглый, – пишет Родимцев. – У него был высокий выпирающий лоб, длинные черные волосы с выгоревшими кончиками. При улыбке на щеках появлялись ямочки, лицо становилось добрым, почти детским. Он сказал по-русски с легким акцентом: «Привет, Пабло, я тебя ждал. Утром мне позвонили и сказали, что ты выехал». Он представил меня своему комиссару и офицерам. Они хлопали меня по плечу и трясли мне руку. Все могли кое-как говорить по-русски: «Иди сюда. Попей кофе. Возьми сигарету». Листер шепотом предупредил Родимцева об осторожности: вокруг кишели люди из пятой колонны[438]: авторство этого выражения приписывают генералу Моле, якобы сказавшему какому-то журналисту, что на город наступают четыре его колонны, а в самом городе притаилась «пятая колонна» сочувствующих, готовая восстать.

Националисты наступали так быстро, что 21 октября, через три дня после взятия Ильескаса, колонна Хелли де Телла, поддерживаемая кавалерией Монастерио, заняла Навалькарнеро – до Мадрида оставалось всего 30 километров. Милиция бежала от легких танков «Фиат Ансальдо», бросив свои траншеи в три ряда к западу от города.

В своих окончательных приказах по атаке на Мадрид Франко подчеркивал необходимость сосредоточения сил. 23 октября «Юнкерсы-52» бомбили Хетафе и впервые – сам Мадрид. «Из города бегут все, кто может бежать, – записал на следующий день в своем дневнике Кольцов. – Бегут всеми способами высокие чиновники и богачи. Осталось только четыре-пять корреспондентов. Вечером на улицах хоть глаз выколи. Всюду патрули, проверяют пропуска, стало опасно ездить невооруженным. Неожиданно приехал из Парижа Арагон, с ним Эльза Триоле»[439].

Еще через четыре дня националисты взяли Торрехон-де-Веласко, Сесенью, Гриньон. 28 октября Ларго Кабальеро, выступивший с удивительным радиообращением, призванным поднять боевой дух, раскрыл планы республиканцев: «Слушайте меня, товарищи! Завтра, 29 октября, наши танки и артиллерия откроют на заре огонь по противнику. Затем наши самолеты сбросят на них бомбы и расстреляют из пулеметов. Во время атаки с воздуха наши танки ударят по самому уязвимому флангу неприятеля, сея в его рядах панику… Теперь у нас есть танки и авиация! Вперед, товарищи фронтовики, героические сыны рабочего класса! Победа будет за нами!»[440]

Следующим утром, как он и сказал, 15 танков Т-26 под командованием красноармейца Павла Армана атаковали Сесенью: это было острие первой смешанной бригады Листера. Павел Арман был любителем риска, в Испании он проявлял героизм, позднее был арестован сталинской властью; погиб в бою (под Ленинградом. – Прим. пер.)[441]. Экипажи танков состояли в основном из русских инструкторов, их испанские ученики исполняли роль стрелков.

Застигнутая врасплох пехота националистов отступила, кавалерия Монастеро понесла серьезные потери. Но отряд «регуларес» поджег при помощи самодельных зажигательных гранат три танка, пятую часть танков Армана. Этот бой был объявлен победоносным, Арман удостоился звания Героя Советского Союза – однако на деле атака завершилась полной неудачей, так как люди Лестера не сумели или не захотели догнать ушедшие вперед танки. Присутствовавший при этом Кольцов попытался понять, что пошло не так. «Листер стоял в двери домика в Вальдеморо и ждал возвращения группы. Он, морщась, объяснил, что сначала его подразделения двигались хорошо, но через полтора километра устали и сели. Потом они кучками рассеялись среди холмов. Потеряв из виду танки, пехота на главной оси остановилась, потом двинулась дальше, достигла Сесеньи, наткнулась там на слабый огонь и повернула назад… Пока танкистов поздравляли, бинтовали и кормили, они тихо спрашивали, почему от них отстала пехота»[442].

В начале ноября Ларго Кабальеро снова попросил анархистов вступить в правительство, так как они были самой крупной группой, сражавшейся с националистами. Другие партии Народного фронта поддержали эту попытку покончить с антигосударством внутри государства. С ними был согласен президент Асанья, чья неприязнь к анархистам восходила к инциденту в Касас-Вьехас, приведшему к падению его первого правительства.

Вожаки НКТ-ФАИ снова оказались перед фундаментальной дилеммой: они не верили в способность государства изменить свою природу, какой бы ни была политика его лидеров, но одновременно они были крайне обеспокоены растущей силой коммунистов. Федерика Монтсени, интеллектуалка из ФАИ, позднее объясняла американскому историку Бернетту Боллотену[443]: «В то время мы видели только реальную ситуацию: коммунисты в правительстве, а мы – вне его, и все возможности, все наши достижения находились под угрозой»[444].

НКТ-ФАИ потребовали для себя пять министерских постов, включая финансы и оборону, чтобы защитить себя в двух сферах, где они чувствовали наибольшую уязвимость. Им пришлось, впрочем, согласиться на четыре портфеля, причем не самые главные: Министерства здравоохранения (прежде бывшее генеральной дирекцией), юстиции, промышленности и торговли. Синдикалисты, такие как Орасио Прието, секретарь Национального комитета НКТ, новый министр промышленности Хуан Пейро и Хуан Лопес, ставший министром торговли, уговорили «пуристов» принять этот компромисс. Федерика Монтсени, отбросив подозрения и отцовские предостережения, стала первой в Испании министром-женщиной[445]. А Гарсиа Оливер проявил себя весьма необычным министром юстиции: при нем отменили штрафы и уничтожили старые уголовные дела.

Утром 6 ноября, как только вожаки НКТ-ФАИ заняли свои посты, Ларго Кабальеро созвал совещание кабинета и объявил, что правительство переезжает в Валенсию. Асанья уже уехал без предупреждения в Барселону, и большинство министров, особенно Ларго Кабальеро и Прието, были убеждены, что Мадрид вот-вот падет. В кабинете доказывали, что если их арестуют, то республика останется без законного руководства, и мятежники тут же получат мировое признание. (На самом деле даже падение одной столицы имело бы тот же эффект; к тому же аэродрому Барахос восточнее столицы ничего не угрожало, и правительство могло бы улететь оттуда в самый последний момент). Новые министры от НКТ-ФАИ выступили категорически против этого плана, утверждая, что правительство не должно бросать защитников города. Но анархисты остались в меньшинстве; было решено, что в отсутствие администрации городом будет управлять хунта.

Пока правительство готовилось покинуть город, на его улицы хлынули крестьяне со своим скотом. «Много беженцев движется через Мадрид, – записал в тот день Кольцов. – В основном они из пригородных деревень. Мимо «Паласа» (отеля), зданий парламента и по проспекту Кастельяна прогнали большую отару овец. Овцы на улицах и площадях Мадрида теперь никого не удивляют»[446].

Генерал Посас, бывший командир Гражданской гвардии и будущий коммунист, был назначен командующим Центральной армией, руководить столичной хунтой поручили генералу Миахе. Приказы для этих генералов положили не в те конверты, но они, к счастью, вскрыли их сразу же, нарушив приказ повременить. По утверждению Посаса, Миаха чуть ли не рыдал в бессильной ярости, усмотрев в своем назначении намерение принести его в жертву.

Вечером 6 ноября правительство отправило свой архив в Валенсию в грузовиках, сопровождаемых огромным конвоем. Страхи, что националисты могут в любой момент перерезать дорогу, оказались необоснованными, зато конвой был остановлен в Тарансоне милицией НКТ. За дезертирство перед лицом врага были арестованы министр иностранных дел Альварес дель Вайо, генерал Посас, Хуан Лопес – министр от самих анархистов и CNN и заместитель министра обороны генерал Асенсио, якобы вредившей анархо-синдикалистской милиции. Анархисты остановили также советского посла, чтобы высказать ему все, что они думают о коммунизме. В конце концов Орасио Прието из Национального комитета НКТ удалось уговорить милицию пропустить конвой.

Бегство правительства из Мадрида возымело мгновенный эффект. Анархисты провозгласили лозунг: «Да здравствует Мадрид без правительства!» Этот клич был подхвачен другими, и в столице повеяло новым ветром. Вернулось напряжение первых дней восстания, коммунисты призвали создавать местные комитеты, против чего сами же раньше решительно выступали: создание мадридской хунты само по себе было шагом назад, к произошедшей в июле фрагментации власти.

Лозунги, которые запретили бы всего несколько дней назад, теперь были на устах у всех коммунистов. Призыв к защите города «от фашистов и от их арабов» воздействовал на глубинные инстинкты и сплотил население. Настойчиво проводилась параллель с обороной Петрограда от белых в Гражданскую войну в России, в кинотеатрах крутили «Мы из Кронштадта» и «Броненосец “Потемкин”». Депутат-коммунистка Пассионария без устали призывала по радио и на массовых шествиях к сопротивлению.

Как в июле в Барселоне, решимость людей отстоять Мадрид породила массовый героизм. Ужас перед колониальными войсками и ненависть к ним у мадридцев помогли превозмочь панику и исполниться духом непреклонного сопротивления. На площади Аточа висел большой плакат: «В Бадахосе фашисты расстреляли 2000 человек. Если Мадрид падет, они перебьют полгорода». Женщины и дети выстраивались цепочками, передавая камни и булыжники для строительства баррикад. На угрожаемом западном фланге столицы рыли рвы. В юго-западном пригороде Карабанчель дома готовили к уличным боям.

В кризисный момент, когда бои достигли южных окраин, началась массовая мобилизация. Рабочие-металлисты выдвинули лозунг: «Каждый профсоюз – милиция, каждый профсоюзник – боец милиции». Синдикаты ВСТ и НКТ формировали батальоны железнодорожников, парикмахеров и портных. Был батальон учителей, батальон художников. Происходили реквизиции транспорта и зданий, отель «Ритц» был превращен, как в Барселоне, в столовую для бездомных и беженцев. Сама хунта заняла дворец Хуана Марча, и машинистки стали работать в его бальном зале, под огромными люстрами, тревожно звеневшими во время воздушных налетов и артобстрелов.

Хунта Миахи была крайне пестрой и контрастной: почти все в ней были молоды и энергичны, некоторым не исполнилось и тридцати – в результате правящую структуру прозвали «яслями Миахи». Сам же старый генерал, близорукий болтун, неспособный придерживаться конкретной темы, не был революционером – более того, он входил в Испанский военный совет, сыгравший важную роль на первом этапе планирования военного мятежа. Однако он мечтал о популярности и был падок на лесть. Коммунисты провозгласили его героем Мадрида и идеализировали его образ в своей прессе по всему миру. Миаха был восторге, в знак благодарности он даже вступил в компартию; кажется, главной его слабостью было членство в максимальном количестве политических организаций. Асанья высмеивал «коммунизм» Миахи и припоминал, как тот всего четыре года назад говорил ему, что социалистов надо расстреливать[447].

Тревожным предупреждением о грядущих событиях стало вето посла Розенберга на участие в хунте Рабочей партии марксистского единства (ПОУМ). Это было открытым игнорированием принципа политического паритета, до сих пор шедшего коммунистам на пользу. Розенберг дал понять, что поставок советского оружия не будет, если в хунту обороны войдут «троцкисты». (В действительности Андреу Нин уже порвал с Троцким, критиковавшим ПОУМ, хотя остался антисталинистом).

Ситуация с порядком в Мадриде становилась устрашающей: все гражданские русские покинули столицу, но офицеры НКВД остались. Ситуацию усугубили слова Молы про «пятую колонну». Неудивительно, что это злополучное замечание усилило страх внутренней измены и вызвало новый круг репрессий.

Гражданская гвардия, переименованная в Республиканскую, подверглась безжалостной чистке – этому способствовал факт ее бунта в Бадахосе при приближении Ягуэ. Штурмовая гвардия, подвергнутая той же участи, была отправлена в Валенсию. Большую часть операций по безопасности проводил коммунистический 5-й полк; делегат по безопасности Сантьяго Каррильо руководил волной арестов и бессудных расстрелов, превзошедшей, возможно, аналогичную волну июля – августа. В Мадриде, без сомнения, было много сторонников националистов, но в подавляющем большинстве акций, приписываемых «пятой колонне», на самом деле было виновны горожане, ошибочно определявшие направление пулеметного огня и путавшие артиллерийские снаряды с «брошенными из окон гранатами».

Трудно сказать, действительно ли руководство хунты боялось удара в спину или оно намеренно раздувало инциденты, чтобы оправдать безжалостные методы сил безопасности. Шпиономания достигла небывалой высоты – вплоть до того, что обрезались телефонные провода, чтобы сторонники националистов не снабжали по телефону разведданными Африканскую армию, достигшую пригородов. Дела, реальные или воображаемые, «пятой колонны» не оправдывают решение вывезти заключенных тюрьмы Модель в Паракуэльос-де-Харама и потом расстрелять. Многие из них были ведущими сторонниками националистов[448].

Точно неизвестно, кто отдал этот приказ – помощник Каррильо Хосе Кацорла или Кольцов, корреспондент «Правды» и специальный посланник, заявивший, что «такие важные элементы не должны попасть в руки фашистов». Мельхор Родригес, анархист и новый директор тюрем, только что назначенный Хуаном Гарсиа Оливером, тут же решительно осудил эти убийства, но мало кто, помимо него, осмелился критиковать коммунистов в такой критический момент.

Решение по заключенным было принято в 10:30 утра 8 ноября на совещании представителей Союза социалистической молодежи и местной федерации НКТ. Заключенных разделили на три категории:

1. Фашисты и опасные элементы. Немедленная казнь с сокрытием (нашей) ответственности.

2. Неопасные заключенные. Немедленная эвакуация в тюрьму Чинчилья, максимальная безопасность.

3. Невиновные (в каких-либо преступлениях). Немедленное освобождение для демонстрации иностранным посольствам нашего гуманизма[449].

Нет никаких оснований предполагать, что об этом решении 20-летних Сантьяго Каррильо и Амора Нуньо, стоившем 2 тысячи жизней, была осведомлена хунта обороны Миахи или правительство в Валенсии. (Сантьяго Каррильо был впоследствии руководителем Испанской коммунистической партии, а под занавес холодной войны стал убежденным сторонником еврокоммунизма – попытки западных компартий выйти из-под заржавевшей железной руки СССР.) Утверждалось, будто их бесчеловечное решение предотвратило восстание «пятой колонны»; в том, что в городе пряталось много сторонников националистов, нет сомнения, но у них не было ни оружия, ни организации, чтобы выступить.

Тем временем в столицу возвращалась измотанная и деморализованная милиция. Некоторые открыто бежали, даже захватывали машины «скорой помощи», чтобы не попасть в руки к марокканцам; но были и такие, что упорно защищался, замедляя наступление националистов. Скорее всего, газетчики, видевшие только бегущих, преувеличили масштабы разгрома милиции. 4 ноября был захвачен Хетафе вместе с аэродромом, и Варела поспешил сказать журналистам, что те могут «объявить на весь мир, что на этой неделе Мадрид будет захвачен». Через два дня была взята Брюнета западнее столицы. Газета «ABC», выходившая в Севилье, радовалась: «Чтобы доехать до города в такси, нам пришлось бы заплатить всего 4,60 песеты».

Националисты уже организовывали продовольственные конвои, чтобы было чем кормить население после вступления в город. Даже осторожный Франко считал скорую развязку очевидной, причем настолько, что решил предоставить республиканским войскам коридор для отхода – для того, чтобы им, загнанным в угол, не пришлось драться не на жизнь, а на смерть. В результате не было предпринято наступление в сторону Валенсии, которое перерезало бы дорогу на город.

Несмотря на отступление республиканцев, боевой дух милиции стал улучшаться: причиной этого было начало поступления советской помощи, приобретаемой в счет золотого запаса. Русский посол в Лондоне Майский, представитель СССР в Комитете по невмешательству, заявил 28 октября, что его страна считает себя связанной соглашением не больше, чем Германия, Италия или Португалия[450]. Это было сказано накануне танковой атаки на Сесенью.

Первая партия русской помощи, прибывшая в октябре, состояла из 42 истребителей-бипланов И-15 («Чато»)[451] и 31 истребителя-моноплана И-16 («Моска»)[452]. 29 октября эскадрилья только что доставленных бомбардировщиков «Катюшка»[453] бомбила Севилью, а 3 ноября истребители «Чато» видели над Мадридом. На следующий день они рассеяли отряд истребителей «Фиат» и вступили в бой с «Хейнкелями-51». Толпы мадридцев всматривались в небо и приветствовали радостными криками задымившийся самолет: для них было очевидно, что сбит может быть только вражеский стервятник. Им было невдомек, что советским «истребителям над Мадридом приказывалось исполнять воздушный балет только над своей территорией и залетать на вражескую только для планирования в сторону наших порядков при заглохшем моторе»[454]. Поставки современных советских вооружений, особенно танков и пузатых И-16 принудило нацистов увеличить собственную помощь. Франко дал согласие на создание независимого немецкого командования и легиона «Кондор».

Преодолев последние несколько километров на юго-западной окраине города, Варела приступил 5 ноября к разведке боем, определяя лучшее направление для штурма. Запад Мадрида был лишен буфера в виде предместий из-за старых королевских охотничьих угодий Каса-де-Кампо, протянувшихся до реки Мансанарес. Центр и ключевые здания Мадрида находились в каком-то километре от этого вклинивающегося в город треугольника, ограниченного на северо-западе шоссе на Ла-Корунью, на юго-западе – дорогой на Эстремадуру.

К северу от паркового массива лежал новый университетский городок с широко разбросанными современными корпусами. Варела, имевший примерно 15 тысяч человек, хотел предпринять обходной маневр слева, обойти Каса-де-Кампо с севера, у моста Сан-Бернардо, но Франко настоял на лобовой атаке. Он стремился свести к минимуму уличные бои, особенно в рабочих кварталах: войска националистов имели явное преимущество на открытой местности и несли основные потери, особенно среди «регуларес», при зачистке жилой застройки.

На следующий день Варела продиктовал приказы о наступлении, назначенном на 7 ноября. Предполагались ложные атаки на мосты Сеговия и Принцесса для отвлечения внимания обороняющихся, главным же направлением наступления был участок между университетским городком и площадью Испании. Колонне Кастехона надлежало защитить левый фланг и занять холм Гарабитас, а также часть Каса-де-Кампо. Колонна Асенсио наступала из центра треугольника в направлении сектора Росалес и Принцесса. Дельгадо Серрано рвался к площади Испании. Ему оказывали поддержку танки: итальянские «Ансальдо» и немецкие «Панцер» полковника фон Тома.

6 ноября, в день отъезда правительства в Валенсию, Миаха разместил свой штаб в здании Министерства финансов. Начальником штаба был полковник Висенте Рохо, о котором противники отзывались как об «одном из самых знающих военных испанской армии»[455]. Но не все были с этим согласны – как писал позже генерал Альфонсо Бокер, в Рохо «сочетались русский популизм и французская схоластика». Последняя сентенция подразумевала, что как выпускник французской военной академии «Ecole Superieure du Guerre» Рохо был привержен французским доктринам времен Первой мировой войны. Любопытно, что рабское следование республиканской армией французской военной доктрине позднее даже наводило Франко и его союзников из держав оси на мысль, что ее действиями тайно командуют офицеры французской армии[456].

Однако ни Миаха, ни Рохо не имели представления о том, какими силами они располагают, и даже о том, кто входит в их собственный штаб. Многие офицеры, воспользовавшись неразберихой, сбежали из города, а некоторые, в том числе бывший командующий операциями, перешли на сторону противника. Даже приказания центрального правительства Миахе были противоречивыми: от него требовали любой ценой удержать Мадрид и при этом давали подробные указания, как отходить к Куэнке.

Генерал Горев, которого многие называли подлинным мадридским командующим, тоже разместился в здании министерства. Один из его офицеров, полковник Николай Воронов, командовал артиллерией, хотя из-за некомпетентности, царившей в военном ведомстве, у его батареи почти не было снарядов. (Через шесть лет Воронов, командующий артиллерией в Сталинградской битве, принял капитуляцию Паулюса.) Он и его испанский коллега устроили наблюдательный пункт на крыше здания «Телефоника», которое позднее обстреливалось артиллерией националистов больше всех остальных. По иронии судьбы этот небоскреб, собственность американской корпорации «International Telephone and Telegraph» (ITT), превратился в сражении в символ левого сопротивления. Внизу президент компании Состенес Бен угощал журналистов бренди, дожидаясь генерала Франко. Если верить переводчику Гитлера Паулю Шмидту, он готовил банкет в честь победителей[457].

Международная пресса уже описывала «последние часы Мадрида». Несколько французских журналистов даже отправили в свои редакции подробности взятия столицы, желая опередить конкурентов. Корреспондент «Иллюстрасьон» утверждал: «Грядет решающая победа», Леон Бельби писал: «Ничего нельзя сделать для предотвращения торжества истины. Мадрид быстро захватят, и это будет окончательной победой националистов»[458].

Португальское радио расписывало триумфальный въезд в столицу генерала Франко на белом коне. Оно также утверждало, что Хосе Антонио Примо де Ривера сбежал и приближается к Мадриду во главе колонны гражданских лиц[459]. Телеграммы от правительств Австрии и Гватемалы с поздравлением Франко с победой вручили генералу Миахе.

Националистам и их союзникам попросту не приходило в голову сомневаться в своем успехе. Корреспондент «Дейли телеграф» сообщал, что карлистские «рекетес» торопятся вперед, чтобы в торжественном вступлении в столицу участвовали и испанские католические войска. Карательные трибуналы и отряды Гражданской гвардии, приписанные к разным районам, ждали за линией фронта. Даже обычно осторожный генерал Франко объявил, что будет присутствовать на богослужении в Мадриде 7 ноября, и приказал своему штабу позаботиться о доставке на место глав духовенства.

Мир ждал развязки «решающего сражения», торжества прогресса или реакции, цивилизации или красного варварства – в зависимости от точки зрения. Либералы и левые во всем мире считали, что мировой фашизм должен потерпеть поражение под Мадридом, иначе Европа погрузится в ледниковый период тоталитаризма, а консерваторы усматривали в происходящем шанс остановить волну коммунизма. В этот критический момент на помощь защитникам Мадрида пришла счастливая находка, последовавшая за решением Варелы отложить наступление на один день. 7 ноября, накануне отложенной атаки, отряд милиции обыскал тело капитана Видаль-Кадраса, офицера-националиста, погибшего в подбитом итальянском танке – в кармане его кителя были обнаружены боевые приказы. План националистов состоял в том, чтобы «занять зону между университетским городком и площадью Испании включительно, которая послужит исходной для последующего наступления вглубь Мадрида»[460].

Теперь, зная, что штурм Карабанчеля – отвлекающий маневр, республиканский Генштаб мог перебросить свои основные силы в сектор Касса-де-Кампо и подготовить к следующему утру оборонительные позиции. Члены ВСТ, не служившие в милиции, собирались в своих casa del pueblo, члены НКТ – у себя в ateneos libertarios, откуда отправлялись в роли пополнения на фронт. Им и всем остальным, включая беженцев с юго-запада, приказывали ждать группами непосредственно за линией фронта, чтобы по сигналу броситься вперед, забирая оружие убитых. Вдохновляющее присутствие такой массы товарищей стало бы инъекцией отваги, если бы не страх у неопытных часовых, то и дело самовольно открывавших в ту ночь огонь по неизвестным теням. Это не могло не приводить к пальбе наугад по всему сектору, с обеих сторон, в результате которой были впустую растрачены боеприпасы. Беспорядочная стрельба была неприемлема, так как на одну пушку имелось менее десяти снарядов; сотрудники военного ведомства не сообщили, убегая, где хранится запас боеприпасов.

Утром 8 ноября три главные штурмовые группировки Варелы под командованием Ягуэ предприняли атаку, используя как прикрытие низкие деревья парка Каса-де-Кампо. Колонна Кастехона попала под сильный огонь, сам он получил тяжелое ранение. Одновременно небольшие колонны Баррона и Тельи начали отвлекающую атаку на тюрьму Карабанчель. Миаха, вняв предупреждению, оставил на этом направлении только около 12 тысяч человек из всех своих 40 тысяч; остальные расположились перед Каса-де-Кампо. Эта разношерстная масса милиции, включавшая женский батальон в Пуэнте-дель-Сеговиа, а также пограничников, солдат регулярной армии и совершенно необученных добровольцев, вдвое превосходила противника численностью. Но это отнюдь не умаляет их достижений того дня, учитывая разницу в вооружении и в опыте. Не менее половины республиканцев ранее вообще не участвовали в боях и только накануне вечером научились заряжать винтовку и целиться. Многие не знали, что делать, если заедал затвор, а ведь решить эту проблему – непростая операция даже для опытных и недрожащих рук. Тем не менее наступающие колонны националистов были в тот день остановлены у западной границы города, что стало победой огромного психологического значения: Африканская армия утратила свою ауру непобедимости. Подъему духа республиканцев поспособствовало и развертывание тем вечером в Каса-де-Кампо первой из Интернациональных бригад.

Прибытие XI Интернациональной бригады под командованием генерала Клебера произвело сильное впечатление на жителей Мадрида. Эта бригада считалась лучшей из всех, и ее упорство, экономное расходование боеприпасов и умение рыть траншеи должны были положительно повлиять на милицию. Любуясь 1900 иностранцами, лихо марширующими по Гран-Виа, madrilenos приветствовали их криками «¡Vivan los rusos!», приняв по ошибке за пехотное сопровождение истребительной авиации. «Среди приветствовавших нас местных жителей было много старушек, – писал серб, принявший на войне псевдоним «Карл Ангер». – Одной рукой они утирали слезы с глаз, другая, поднятая, была сжата в кулак – приветствие Рот Фронта… Эти сжатые кулаки испанских бабушек прибавляли нам смелости и решительности»[461].

Почти самоубийственная отвага XI Интербригады, особенно немцев в ее составе, не вызывает сомнения, но эксплуатация их самоотверженности производила отталкивающее впечатление. Генерала Клебера (он же Манфред Штерн) превратили в героя, но эта честь обернулась для него ножом в спину позже, когда соратники, советские офицеры, обвинили его в «клеберизме», то есть в приписывании себе всей славы в ущерб испанцам[462]. Мадридская победа должна была принадлежать одной коммунистической партии.

Коммунистические формирования комиссара-итальянца Луиджи Лонго – два батальона добровольцев с батареей полевых 105-миллиметровых орудий «Vickers» – пытались остановить майора Паласьоса, рвавшегося к столице накануне прибытия XI Интербригады. Пробившихся в Мадрид коммунистов перед самым подходом интербригадовцев приветствовали генерал Миаха и полковник Рохо. Следующим утром, перед самым рассветом, эти два батальона контратаковали за мостом Сан-Фернандо левый фланг националистов в Каса-де-Кампо, потеряв при этом почти половину личного состава – зато отбив утраченную накануне северо-восточную часть позиций. Об этом никто не узнал, о других акциях милиции не сообщалось.

Все забыли, что интегбригадовцы прибыли поздно и не успели повлиять на события 8 ноября, к тому же они составляли всего 8 процентов от общей численности республиканских сил. Пропаганда Коминтерна была настолько действенной, что британский посол сэр Генри Чилтон пребывал в уверенности, что Мадрид защитили одни иностранцы. Националисты тоже преувеличивали значение интербригад, оправдывая им свою неудачу и подчеркивая «угрозу мирового коммунизма».

Бригаду Листера перебросили в район университета по мосту через речку Мансанарес. Родимцев видел с командного пункта наступающих марокканских «регуларес», с дикими криками приближавшихся к мосту; одна группа перебежками продвигалась вперед, другие ее прикрывали. Мигель, один из пулеметчиков Листера, стрелял по ним короткими очередями, потом его пулемет умолк. Родимцев, пулеметчик-инструктор, подбежал к нему. «Ленту заело. Я сильно стукнул ладонью по рукоятке, и лента встала на место. Я открыл огонь по бегущим в нашу сторону марокканцам. “Максим” работал отлично: на мосту образовалась пробка, авангард марокканцев шарахнулся назад и столкнулся с напиравшими сзади». Другой пулеметчик по имени Гомес утверждал потом в разговоре с ним, что СССР прислал плохие пулеметы, не умеющие убивать марокканцев. «Мы в них стреляем – и ничего! Потом противник открывает по нас минометный огонь». Родимцев посоветовал камуфлировать пулеметы, потому что марокканцы используют для отвлечения огня муляжи, а потом стреляют из минометов по обнаружившим себя пулеметным позициям[463].

Потерпев неудачу на западном фланге, Варела приступил 9 ноября к наступательным действиям на направлении Карабанчеля. В этом рабочем предместье разгорелись свирепые схватки за каждый дом; здесь, на своей земле, милиция могла не только сдержать «регуларес», но и нанести им тяжелые потери. В тот вечер XI Интербригада была серьезно потрепана в двух километрах севернее, в центральной части Каса-де-Кампо, где потеснила националистов на несколько сотен метров. В Карабанчеле упорные бои длились несколько дней; наконец 12 ноября генерал Миаха (вероятнее, генерал Горев), опасаясь прорыва националистов с целью перерезать дорогу на Валенсию, отправил XII Интернациональную и четыре испанские бригады штурмовать важную высоту Cerro de los Angeles для отвлечения неприятельских сил. Эта вторая Интербригада имела даже меньше времени на подготовку, чем первая, и, несмотря на присутствие в ее рядах ветеранов Великой войны, атака вышла хаотичной и захлебнулась. Во многом это было вызвано языковым барьером и проблемами со связью; остается неопровержимым тот факт, что Интербригады вряд ли превосходили милицию как атакующая сила.

На этом этапе с Арагонского фронта подтянулись 3 тысячи с лишним человек во главе с вожаком анархистов Буэнавентурой Дуррути. Идти к Мадриду его уговорила Федерика Монтсени, представлявшая правительство Валенсии. На совещании с Гарсиа Оливером в мадридском штабе НКТ Сиприано Мера, генеральный делегат батальонов милиции НКТ, отговаривал Дуррути от лобового удара по Касо-де-Кампо, несмотря на тревогу анархистов из-за роста влияния коммунистов, достигаемого благодаря Интербригадам. Дуррути настаивал, что у него нет выбора, кроме наступления из университетского городка в направлении Каса-де-Веласкес.

Атака состоялась 17 ноября, но обещанной ему артиллерийской поддержки и прикрытия с воздуха не было. (Возможно, это вышло по оплошности, а не намеренно, но подозрительность анархистов в отношении тактики коммунистов значительно выросла.) Люди Дуррути, выказавшие беззаветную отвагу в боях в Барселоне, откатывались назад, впервые столкнувшись с концентрированным артиллерийским заслоном и с плотным пулеметным огнем.

«Весь день продолжались бесконечные воздушные бои, – записал в тот вечер Кольцов. – В 16:00 республиканский истребитель, оторвавшийся от своей группы, отважно атаковал «Юнкерс». Несколько «Хейнкелей» погнались за ним и серьезно повредили. Летчик выпрыгнул с парашютом и благополучно приземлился на тротуар проспекта Кастельяна. Восторженная толпа на руках понесла смельчака к машине. Через пять минут его доставили в военное министерство. Члены хунты аплодировали и обнимали летчика Пабло Палансара»[464].

19 ноября националисты применили тяжелую артиллерию, и колонна Асенсио нащупала слабое место в обороне республиканцев. В результате националистам удалось переправиться через Мансанарес и закрепиться на плацдарме на факультете архитектуры, в глубине университетского городка. Легионеры и «регуларес» отбивали там яростные атаки XI Интербригады и других подразделений – в этом секторе разгорелись самые упорные бои на всем фронте. Это была настоящая репетиция Сталинграда: легионеры 4-й бандеры и батальон им. Эдгара Андрэ из XI Интербригады дрались за каждое здание.

Карл Ангер писал: «В университетском городке мы упорно сражались на каждую дорожку, каждый дом, каждый этаж, каждый порог. Иногда линия фронта проходила по ценным лабораториям и библиотекам, брустверы складывали из толстых томов «Британской энциклопедии». Нигде фашисты не подходили так близко к Мадриду, как здесь: от Каса-де-Веласкес всего триста-пятьсот метров до ближайшего городского кафе»[465].

В тот день был смертельно ранен в бою Дуррути: он умер следующим утром в полевом госпитале в «Ритце», одновременно с казнью Хосе Антонио Примо де Риверы в Аликанте[466]. Вскоре прошел слух, что в Дуррути стрелял кто-то из его людей, возражавший против суровой дисциплины. Анархисты, желая поддержать боевой дух и из соображений пропаганды, утверждали, что Дуррути погиб от снайперской пули, хотя на самом деле его смерть была случайной: приклад автомата «naranjero», с которым ехал его спутник, застрял в дверце машины, раздался выстрел, пуля попала Дуррути в грудь.

Он был, без сомнения, самым популярным вожаком анархистов. Оставаясь всю жизнь непреклонным бунтарем, Дуррути заслужил репутацию революционного Робин Гуда. Его похороны в Барселоне собрали самое большое в испанской истории количество скорбящих: только в траурной процессии прошло полмиллиона человек. Слава лидера анархистов была так велика, причем не только среди членов его партии, что после его смерти предпринимались попытки доказать, что он находился по другую сторону баррикад. Фаланга утверждала, что он, подобно двум своим братьям, был фалангистом в душе, а коммунисты не сомневались, что он вот-вот примкнет к ним.

После неудачи прорыва националистов 19 ноября Франко изменил стратегию. Он больше не мог рисковать своими лучшими войсками в бесплодных атаках: добиться быстрой победы оказалось гораздо труднее, чем он считал раньше. Теперь, впервые в истории, столичный город стал подвергаться сильной бомбардировке с воздуха и массированным артобстрелам. Бомбили все жилые районы, кроме фешенебельной Саламанки, с целью запугать гражданское население. Итальянская «Aviazione Legionaria» и германское люфтваффе методично экспериментировали с психологической войной, применяя самолеты «Савойя-81» и «Юнкерс-52». Однако бомбежки, вопреки ожиданиям, не сломили дух сопротивления, напротив, только усиливали решимость выстоять. В Лондоне германский поверенный в делах князь Отто фон Бисмарк издевался над страхом британцев перед налетами, говоря: «Вы же видите, как мало вреда они причиняют в Мадриде».

После объявления о том, что район Саламанка пощадят, он заполнился людьми, по улицам стало ни пройти ни проехать. Одновременно ВСТ организовал успешную эвакуацию основных столичных производств в неиспользуемые тоннели мадридского метро. Художник Хосеп Рено, директор Общества изящных искусств, вывез картины из музея Прадо в Валенсию. Бомбардировки разрушили сотни зданий Мадрида, от лачуг до дворца де Лириа, принадлежавшего герцогу Альбе. Альба возлагал ответственность за это на республику, как будто не замечал чудовищности разрушения иностранными бомбардировщиками его столицы; впрочем, Франко уже заявил корреспонденту «Таймс»: «Лучше я разрушу Мадрид, чем отдам его марксистам».

В ту неделю усилилась воздушная война. 13 ноября разразился самый массовый воздушный бой: над проспектом Росалес 14 «фиатов» сражались с 13 «Чато»[467]. На следующий день Миаха приказал не стрелять в летчиков, спускающихся на парашютах. 16 ноября союзники националистов бомбили Прадо, Музей антропологии, Академию изящных искусств Сан-Фернандо, Национальную библиотеку, Музей современного искусства, Археологический музей и Национальный исторический архив, а также больницы: клинику Сан-Карлос, Провинциальный госпиталь, госпиталь Красного Креста. Мальро описал эти налеты в романе «Надежда»[468]. Одна бомба угодила в школу, и фотография с выложенными рядами детскими трупами усилила решимость мадридцев не допустить победу националистов.

Существуют разные оценки количества сброшенных на Мадрид бомб, но из личного военного дневника полковника Вольфрама фон Рихтхофена следует, что только 4 декабря его «Юнкерсы-52» сбросили на город 36 тонн бомб[469]. По сравнению с бомбовыми нагрузками Второй мировой войны, когда один британский «Ланкастер» мог сбросить 10 тонн, это не впечатляет, но эта была первая массовая кампания бомбардировок столичного города с немалым психологическим эффектом. Чилийский поэт Пабло Неруда, лишившийся своего «дома в цветах», выразил чувство гнева, не имеющего никакого отношения к понесенным материальным потерям:

Смотрите, на улице кровь,

Смотрите,

кровь на улице,

Смотрите, кровь

На улице…[470]

На западной окраине Мадрида продолжались яростные бои. «Утром пришлось туго, – писал французский доброволец Андре Кайат. – Батальон отвели на несколько часов передохнуть. С запада доносилась пальба. Люди говорили и пели на всех европейских языках: в этом было столько братства, что перевода не требовалось никому, хватало чувства». 20 ноября их снова бросили в бой у Малого дворца Монклуа. «Майор Ривьер умер с улыбкой на устах, изящно, как и жил. Ривьер оборонял со 115 добровольцами загородный дом, окруженный вражескими танками. Трижды выжившие шли на прорыв. Наконец арабы подожгли дом. Ривьер прикурил от огня. “Никто никогда не узнает, – сказал он, – что мы сделали”. Через мгновение он был мертв»[471].

Возврат к местным комитетам принес много пользы. Несмотря на программу эвакуации, город был по-прежнему полон беженцев (его миллионное население выросло в полтора раза); только такая система была способна помочь и им, и оставшимися без крова из-за бомбежек. Комитеты ведали строительством убежищ, распределяли пустые квартиры, организовывали раздачу всего необходимого, работу столовых. Процветавший параллельно со всем этим черный рынок неизбежно подрывал крепость духа.

Советские советники, комиссары, главные чиновники и крупные партийные деятели с шиком обосновались в отеле «Гейлордс» и ни в чем не знали недостатка. О многочисленных визитерах, членах контрольных делегаций и зарубежных комитетов поддержки тоже хорошо заботились. Иностранные журналисты («заметные, как актрисы», по словам Одена) почти не испытывали лишений. Но большинство населения выживало на голодном пайке. От лошади или мула, убитых взрывом бомбы или снаряда, домохозяйки быстро оставляли одни голые кости, всюду рыскали голодные собаки. Один интербригадовец описал убийство бойцом милиции бродячей собаки, лакомившейся мозгом убитого; тот объяснил, пожав плечами, что собаки распробовали человечину. В пищу шли даже кошки и крысы – как мясная добавка к жидкой чечевичной похлебке. Правда, одну птицу в зоопарке Мадрида убили не ради мяса, а всего лишь за то, что пернатое научилось подражать свисту летящих снарядов.

Мадридская жизнь кишела противоречиями. Неподалеку от площади Пуэрта-дель-Соль иностранные журналисты Сефтон Делмер и Вирджиния Коулз видели старуху, продававшую на тротуаре черно-красные платки анархистов, рядом работала мастерская по пошиву кавалеристских и оперных плащей. Делмер и Коулз поразило существование такого заведения в центре революционного Мадрида. Хозяин, соскучившийся по клиентам, с воодушевлением приветствовал посетителей. На вопрос Делмера, как идут дела, он печально ответил: «Очень трудно, сеньор. В Мадриде осталось так мало дворян!»[472] Перед обедом на Гран-Виа им пришлось «укрываться в убежище от ежедневного предобеденного артобстрела». Коулз поразила скорость, с которой люди высыпали на улицу сразу после разрыва последнего снаряда; лавочники поднимали на витринах жалюзи, пешеходы возобновляли прерванную прогулку.

Английский интербригадовец рассказал ей позже, как его поразил сразу после приезда в страну испанец, беззаботно стоявший в разгар бомбежки на дороге и ковырявший в зубах спичкой. Иностранцев ставил в тупик испанский культ показного бесстрашия. Серб-интербригадовец отмечал: «Испанцы очень смелы в бою. Но это смелость рыцарского, поэтического свойства. Им трудно приспособиться к изменчивости, педантичности, прозаичности современной войны»[473].

Несмотря на усиление налетов 19–23 ноября, жизнь текла почти по-старому. Люди ежедневно отправлялись на работу, ходили трамваи, хотя пути приходилось постоянно ремонтировать. В подземке было, конечно, безопаснее, хотя люди шутили, что, в отличие от трамвая, останавливающегося перед передовой, на метро можно заехать на чужую сторону. Эти коммуникации позволяли быстро перебрасывать подкрепления и припасы, тем более что расстояния были невелики. Доставлять войскам на передовую горячую еду было проще, чем на обычных оборонительных позициях, сами войска тоже быстро заменялись, побывать на фронте не составляло труда.

Войска, особенно Интербригады, часто посещали в окопах иностранцы, которых привлекала оборона осажденного Мадрида. Это были журналисты и немногочисленные военные туристы, а также политические сторонники республики. Некоторых манили, как выразился один интербригадовец, «псевдовоенные острые ощущения». Посещая передовую, они часто просили винтовку или даже пулемет, чтобы пальнуть разок-другой в сторону националистов. Ярким примером такого рода служил Эрнест Хемингуэй. Фронтовикам приятно было, конечно, видеть новые лица, особенно знаменитостей, но только до тех пор, пока искатели приключений не навлекали вражеские бомбежки.

К концу ноября битва за Мадрид превратилась в холодную и голодную осаду с периодическими вспышками боев. В Карабанчеле, где линия фронта часто проходила посередине улицы, продолжались смертельные схватки, действовали снайперы, предпринимались атаки с применением огнеметов и подкопы с закладыванием динамита – от одного такого взрыва карлисты потеряли почти целую роту. Тем не менее ослабление непосредственной угрозы привело к падению духа населения Мадрида. При этом происходила постепенная замена комитетов централизованным контролем, а коммунистическая тайная полиция продолжала орудовать и после ослабления опасности, что тоже подрывало энтузиазм защитников города. Милиция анархистов жестко сопротивлялась коммунистическим властям, предпринимались попытки цензуры анархистской прессы. Начинался процесс, приведший к взрыву в мае 1937 года, когда вспыхнула настоящая «война внутри войны».

В то время коммунисты впервые открыто выступили против ПОУМ: соперничающие кланы марксистов предъявляли друг другу все больше обвинений. ПОУМ взбесила коммунистов 15 ноября, когда ее газета «La Batalla» явно раскрыла все карты советских стратегов. «Сталина волнует, – говорилось в статье, – не судьба испанского и мирового пролетариата, а защита советского правительства в соответствии с политикой заключаемых некоторыми другими пактов». Советские советники тут же обвинили газету в том, что она «продалась мировому фашизму». При усилении прямого советского контроля партийная линия в Испании начала отражать охоту на ведьм – троцкистов – в СССР. Не пустив их в хунту обороны Мадрида, коммунисты прекратили теперь выплаты и снабжение небольшого отряда ПОУМ на Мадридском фронте. Теперь у милиции ПОУМ не было выхода, кроме самороспуска и вступления ее членов в ячейки ВСТ или НКТ.

Столица устояла, в мире еще сильнее вскипели политические страсти, но Мадрид не стал «могилой фашизма», как предрекал лозунг коммунистов. Битва за Мадрид обозначила всего лишь изменение в войне. Остановка наступления националистов превратила попытку государственного переворота в полномасштабную гражданскую войну с общемировой оглаской, почти в мировую войну «по доверенности». Это означало рост потребностей в помощи из-за рубежа. 2 декабря 1936 года полковник фон Рихтхофен записал в своем дневнике: «Саламанка хочет немецкие сухопутные войска – минимум две дивизии» (фактически одну немецкую и одну итальянскую)[474]. Но Гитлер, осторожничая, решил ограничить свою помощь Франко легионом «Кондор».

Часть четвертая. Мировая война «по доверенности»

Глава 18. Метаморфозы войны

История, как известно, развивается по спирали. В декабре 1936 года вокруг Мадрида завязались сражения в стиле скорее Первой мировой войны, однако последнее поражение милиции, похожее на те, которые она терпела прошлым летом, произошло только в феврале 1937 года, в короткой кампании под Малагой.

Генералиссимус Франко стал заложником собственной незамысловатой стратегии. В октябре сражение, цинично прозванное германскими дипломатами «боем быков»[475], породило радужные ожидания, а последовавшая затем неудача со взятием Мадрида – маниакальное упорство. Франко внушал Фаупелю, новому германскому поверенному в делах: «Я возьму Мадрид; после этого вся Испания, включая Каталонию, упадет мне в руки почти без борьбы». Фаупель так отозвался об этом заявлении: «Эту оценку положения я не могу назвать иначе, чем легкомысленной»[476].

После неудачи атак Варелы и неспособности подорвать бомбами боевой дух города у Франко оставалось три варианта действий. Первый – попытаться окружить Мадрид с северо-запада и по крайней мере лишить его воды и электроэнергии, поступавших со Сьерра-де-Гвадаррамы. Это стало первой целью националистов. Другой удар можно было нанести с востока, через реку Харама, с большого выступа к югу от столицы. Республиканская территория вокруг Мадрида походила на полуостров, уязвимый снизу, где тянулся коридор вдоль дороги на Валенсию. Там предполагалось второе наступление. Центральный фронт имел сложную конфигурацию вокруг Сьерра-де-Гвадаррамы и в провинции Гвадалахара, дававшую возможность нанести удар по дороге на Валенсию с северо-востока. В этом секторе наступление националистов начнется в марте 1937 года.

29 ноября 1936 года Варела начал первую серию атак на дороге на Ла-Корунью северо-западнее Мадрида. Целью было прорваться на другую сторону горной цепи, а потом повернуть на север, к столице. Эта первая атака 3 тысяч легионеров и марокканцев при поддержке танков, артиллерии и бомбардировщиков «Юнкерс-52» была направлена против сектора Посуэло. Республиканская бригада в беспорядке отступила, но контратака при поддержке танков Т-26 восстановила линию обороны. После этого обе стороны снова развернулись, чтобы усилить свои фронтовые порядки западнее Мадрида.

Как выяснилось, экипажи испанских националистов не очень умели воевать на немецких танках. «Необъяснимые танковые операции, – язвительно записал 2 декабря в своем военном дневнике фон Рихтхофен. – Немецкие танкисты едут в зону боев, а там в танки садятся испанцы, ездят на них, копаются в них». Отзывался он через четыре дня и о действиях республиканских ВВС: «Красные пилоты избегают оказываться в пределах досягаемости нашей ПВО»[477].

Рихтхофен, кузен знаменитого воздушного аса «Красного барона», был суров и заносчив и не любил ни немецких, ни испанских офицеров. Ему предстояло снискать недобрую славу разрушителя множества городов: Дуранго и Герники в Испании, а потом Роттердама, Белграда, Кании и Ираклиона на Кипре, целого ряда населенных пунктов СССР, и прежде всего Сталинграда, где погибло 40 тысяч мирных жителей.

Командовать Центральным фронтом у националистов был назначен генерал Оргас. Непосредственное командование осталось за Варелой, располагавшим 17 тысячами человек, распределенных по четырем колоннам.

16 декабря на этом участке, после двухдневной передышки, вызванной погодными условиями, снова началось наступление. Первой целью после массированного обстрела из 155-миллиметровых орудий стала деревня Боадилья-дель-Монте примерно в 20 километрах западнее Мадрида. Ее заняли той же ночью, после чего Генштаб в Мадриде, поняв, что речь идет не об отвлекающем ударе, а о крупном наступлении, отправил туда XI и XII Интербригады и большую часть танков Т-26 Павлова. XI бригада контратаковала Боадилью, но, прорвавшись туда, оказалась отрезанной. Националисты отошли, получив четко обозначенную цель для артиллерийского огня, а потом бросили в наступление свою пехоту. Интербригады устроили оборонительные позиции за толстыми стенами особняков богатых мадридцев. 19 декабря, после отчаянного сопротивления, вспыхнула кровопролитная рукопашная схватка. Назавтра Оргас остановил наступление, пройдя всего несколько километров: ему недоставало резервов, ибо численное превосходство было на стороне республиканцев.

Карл Ангер, один из сербов XI Интербригады, описывает приход в селение Махадаонда, южнее шоссе на Ла-Корунью, в начале боев. «Местечко было еще нетронутое, совсем некрасивое, грязноватое из-за бедности, но теплое, тихое, по-телячьи милое. Мы заполнили его своими войсками, обслугой, пушками, грузовиками, броневиками, всем, что таскает за собой воюющая армия. Тихая Махадаонда стала многолюдной, шумной и грязной, как в рыночный день. В первое утро после нашего ухода вражеские самолеты стали сбрасывать на деревню бомбы. Жители разбежались, побросав все имущество: скотину, свиней, неубранные постели, пустые дома… В первый вечер и в первое утро в Махадаонде еще была жизнь. В слабоосвещенных окнах домов виднелись загадочные силуэты испанских девушек. Но уже назавтра окна превратились в зияющие черные глазницы в скелетах домов. В деревне остались только бродячие собаки, снабженцы и отставшие, а также одна сумасшедшая. Она жутко вопила всю лунную ночь в пустом доме, и ее вопли отдавались пугающим эхом на мертвых, залитых лунным светом улицах»[478].

Хаос усугублялся ледяным дождем и зимней темнотой. Интербригады не располагали разведданными о неприятеле, не имели ни карт, ни компасов, а потому слепо блуждали, боясь вступить в бой со своими. Батальон начинал рыть окопы, но позже оказывалось, что он совершенно отбился от соседних подразделений. Положение ухудшали присущие Интербригадам языковые трудности. Ангер, серб в немецком батальоне, указывает на невероятное смешение национальностей и мотивов среди Интербригад. «В Махадаонде к нам прибился молодой доброволец, первый китаец в наших рядах. Назавтра – мы только начали ломать голову, как лучше приучить его к нашей сербской группе, – его уже увезли в тыл с обеими раздробленными ногами. Мы даже не успели спросить, как его зовут». Ангер добавляет, что «во всех Интербригадах, включая Первую (то есть XI), состояло много бывших русских белогвардейцев и их сыновей. Эти отчаянно скучавшие по родине русские эмигранты надеялись заслужить право на безопасное возвращение в СССР.

В конце декабря, получив подкрепление, Оргас приготовился возобновить свое прямолинейное наступление на прежнем направлении. Республиканский Генштаб успел за время передышки снова развернуть свои силы в секторе Посуэло-Брунете, правда, без координации, не позаботившись о подвозе припасов. 3 января 1937 года, стоило начаться наступлению националистов, правый фланг республиканцев беспорядочно бежал. Сначала левый фланг удерживал Посуэло в бою, «обернувшимся полнейшим хаосом». По словам Кольцова, «несмотря на весь героизм, наши части страдали от неразберихи, глупости, а то и предательства в штабах»[479].

После этого Варела сосредоточил почти весь огонь своих восьми орудийных батарей калибра 105 и 155 мм, а также танки и авиацию на этом пуэбло. Оборона республиканцев рухнула, и отступление части Модесто, бывшего 5-го полка, превратилось в бегство: в тумане люди полностью потеряли ориентацию. Генерал Миаха поручил 10-й бригаде разоружить всех беглецов. Утешало разве что уничтожение огнем 37-миллиметровых орудий русских бронемашин двух рот немецких легких танков. Превосходство советской бронетехники в Испании позднее принудило вермахт принять на вооружение более тяжелые танки.

Снабжение боеприпасами было отвратительным: в среднем на человека приходилось всего по горсти патронов, некоторым батальонам вовсе было нечем стрелять. В этом был отчасти виноват сам Миаха и его штаб, слишком медленно реагировавшие на проблему, – но гораздо большей была вина Ларго Кабальеро и офицеров Военного министерства в Валенсии. На требование Миахи обеспечить снабжение боеприпасами Кабальеро ответил обвинением, что тот попросту хочет избежать ответственности за поражение.

Всему республиканскому сектору, похоже, грозил крах. Миаха приказал поставить на перекрестках по пути к Мадриду пулеметы, чтобы остановить дезертирство, вызвал XII Интернациональную бригаду и бригаду Листера, с Кордовского фронта была отозвана XIV Интербригада. 7 января Клебер приказал батальону имени Тельмана удержать противника у Лас-Росаса и «ни при каких обстоятельствах не отступать ни на один сантиметр». Проявляя отвагу и жертвуя собой, бойцы в точности выполнили приказ: после боя осталось лишь только 35 выживших.

С подходом подкреплений линия фронта стабилизировалась. Обе стороны были обессилены, и к середине января бои выдохлись: обе армии закрепились на оборонительных позициях. Националисты оседлали дорогу на Ла-Корунью от окраины Мадрида до отметки в одну треть расстояния до Сан-Лоренцо-дель-Эскориаль, однако Республика предотвратила окружение Мадрида с запада. Потери составили примерно по 15 тысяч человек с каждой стороны.

Оба «сражения за дорогу на Ла-Корунью», как их иногда называли, оказались суровым испытанием для французов и других добровольцев из танковой бригады. Французы прибывали с беспечным, по мнению советских советников, видом и настроением. «С самых первых дней, – говорилось в донесении в Москву, – французы невзлюбили здешнюю дисциплину. “Что это за жизнь! – говорили они. – Ни вина не выпить, ни в бордель не пойти, да еще вставай ни свет ни заря!”» Больше всего им не нравились ранние подъемы и 25-километровые марш-броски. Но когда мы все им объяснили, они, поняв ситуацию, проявили себя героями на поле боя. Вернувшись из боя, они заявили: «Мы не считаем себя французами, мы – интернационалисты и антифашисты». В донесении признаются ужасные боевые условия для танковых экипажей. «Люди страшно устают. После дня работы они вылезают из танка, как пьяные, многие страдают от недостатка кислорода в танке. Иногда бывает рвота, чаще просто не выдерживают нервы»[480].

Советская женщина-комиссар медсанбата танковой бригады описывает разницу между госпиталем для советских советников и ужасными условиями в спонтанно организованном лазарете для испанских солдат в Эль-Эскориале. Командир танковой бригады (предположительно Павлов) отличался редкой для Красной армии заботливостью и необычайно пекся о лечении своих людей. Дело не ограничивалось простым возвращением в бой обученных танкистов, в которых была большая нехватка. Работа и наблюдения этой женщины знакомят с редкими советскими рассказами о боевом шоке.

«По шоссе мчатся медицинские машины интербригад. Некоторые имеют мозаичную раскраску – зелено-желто-черно-серую, сливающуюся с пейзажем. Медицинские перевозки здесь – слабое место. Машин “скорой помощи” мало, чаще это переделанные грузовички или нечто, собранное из чего попало. Внутри чаще всего хватает места только для четырех носилок. От поворота дороги ползут два танка. Во втором лежит тело механика-водителя Ульянова, убитого на месте прямым попаданием в танк. Малышев и Старков ранены.

Полевой госпиталь (для танкистов и интербригадовцев) разместился в большой комнате в одном из домов лесного заповедника. На полу двойные матрасы с чистым бельем. Есть печь, ее топят дровами, поддерживая тепло, что важно для вернувшихся с фронта. На протяжении всей операции у Лас-Росаса был сильный туман, от него некуда деваться… Кроме воды и мыла, госпиталь располагал бензином и спиртом, чтобы отмывать танкистам лица и руки… Мы с врачом едем в главный госпиталь в Эскориале: он забит ранеными… Проходя по палатам и по вестибюлю, где принимают раненых, я обращаю внимание на типы их увечий. Большинство раненых – пехотинцы, пострадавшие от артиллерийского огня. Пулевые ранения – в спину и в бок.

Ночью 14 февраля я нашла в палате Старкова тело француза. Его вынесли с поля боя без сознания, с тяжелым ранением. По словам медсестры, он кричал по-французски: “Товарищи, осторожно! Снаряды слева!” Потом запел “Интернационал” и умер. При нем не оказалось документов. У нас с медсестрой не было фотоаппарата, чтобы сфотографировать неизвестного мертвого товарища. Наверху, в пустой палате, умирает итальянец, раненный в шею. В соседней палате лежит марокканец, у него тяжелое ранение ноги. Он не говорит и отказывается от еды… В госпитале невероятный холод. Мы укрываем Старкова (у него ампутирована нога) несколькими одеялами, натягиваем на него теплое белье, привезенное из штаба бригады. Командир бригады спрашивал, чем он может помочь Старкову. Поговорив со Старковым, я сообщила командиру бригады, что он хочет часы. Командир приказал отдать Старкову его собственные часы… Все раненые танкисты, лежащие сейчас в госпитале в Мадриде, ежедневно получают еду из штаба бригады: консервированное молоко, какао, апельсины, шоколад, колбасу, печенье… В Мадриде мы нашли полные собрания сочинений Горького и Чехова. Раненым дают газеты и журналы, их навещают комиссары.

Типы ранений менялись день ото дня и во фронтовом полевом госпитале, и в госпиталях Мадрида. В палатах и в операционных, где я бывала сразу после боев, я видела испанских пехотинцев с ранениями спины, ягодиц, задней части бедер, плеч. Во фронтовых пунктах первой помощи мы встречались с “самострелами” испанских пехотинцев, которые, охваченные животным страхом, стреляли себе в руку или в ногу, чтобы попасть в госпиталь».

Женщина-комиссар рассказывает также о танкисте Соловьеве с переломом правой руки, у которого «развилась ненормальная психическая реакция» – это, очевидно, эвфемизм для шока, называемого сейчас посттравматическим стрессовым нарушением. Соловьева эвакуировали 15 января в мадридский отель «Палас», советскую укрепленную базу. Его бред был любопытным продуктом пропаганды. «Соловьев приходил в сильное возбуждение и без устали пересказывал свои воспоминания. Он бесконечно говорил про то, как его готовили, как он служил в Красной армии, перебирал имена своих командиров, расположения полевых лагерей и подразделений, потом перешел к гражданской войне в Испании, к снаряжению и людям, доставленным на судах, анархистам и троцкистам. Командир бригады приказал переместить Соловьева в отдельную палату… 20 января у него появились симптомы острого бреда: “Ночью сюда приходили анархисты, они забрали меня наверх!” Командир бригады приказал нам эвакуировать Соловьева из Мадрида. Несмотря на участившиеся у Соловьева приступы бреда, мы эвакуируем его одним из санитарных автомобилей бригады. Мы везем его в госпиталь в Арчене: там его смогут изолировать от внешнего мира и оказать должный уход. Пока он находился в отеле “Палас”, к нему не пускали посторонних. Политработники бригады посещали Соловьева и следили за его состоянием»[481].

Сейчас важно понять, как выглядели бои глазами милиционеров, влившихся теперь в Народную армию. Большинство были промышленными рабочими, имевшими мало опыта сельской жизни. Даже отслужившие в армии не были обучены приемам элементарного обустройства, тем более выживания в бою. Их колонны и новые «смешанные бригады» маршем или на грузовиках покидали Мадрид. Карты были такой редкостью, что уже на уровне роты достать их было почти невозможно, да и те, что выдавались, никто не умел толком прочесть. На выделенных для обороны позициях солдаты, имевшие максимум винтовку, патронную сумку и одеяло, приступали к рытью окопов штыками и голыми руками. Об отхожих местах никто не заботился, так как для этого нужно было бы дополнительно ковырять каменистую испанскую почву, да и их посещение представляло бы опасность. Чаще всего нужду справляли прямо в окопах, что приводило в ужас интербригадовцев, привыкших на Первой мировой зарывать нечистоты в землю.

Кастильская зима известна холодными ветрами с гор, и милиция мерзла в окопах, одетая часто в одни комбинезоны и обутая в брезентовые ботинки alpargatas с матерчатой подошвой, которая быстро сгнивала. Повсюду была грязь, о чистоте нечего было мечтать: остро не хватало цистерн с водой и тем более мыла.

Теоретически в каждом батальоне было три стрелковые роты и одна пулеметная, но к полному комплектованию приближались только Интербригады и отдельные коммунистические формирования. Пулеметы превращались в главное средство отражения лобовых атак, и отсутствие в Народной армии как самого оружия, так и опытных пулеметчиков было огромным недостатком. Марокканские «регуларес» прославились на войне именно как умелые пулеметчики, не говоря об их способности использовать «мертвое пространство». Голые участки, на которых они так успешно сражались с испанцами в колониальных войнах, научили их максимально использовать мельчайшие складки на местности. Это не только резко снижало их потери, но и, вместе с их пугающей славой мастеров кинжала, внушало республиканским войскам леденящий ужас. Они умели бесшумно просачиваться на кое-как обустроенные позиции республиканцев и заставать обороняющихся врасплох.

Командование националистов, демонстрировавшее в большинстве такую же приверженность замшелым догмам, как и противная сторона, использовало «регуларес» далеко не в полную силу. Бои чаще всего сводились к эпизодическим атакам, нередко на открытых ничейных участках, за которыми следовали контратаки. Единственным заметным отличием от тактики Первой мировой войны была лучшая координация совместных действий пехоты и танков, а также массированное применение в операциях артиллерии и бомбардировочной авиации. То и другое относилось, правда, почти исключительно к националистам, которым помогали советники из легиона «Кондор».

В то время складывалась новая порода республиканских командиров – молодых, напористых, беспощадных, храбрых, но одновременно – безнадежно косных и так же лишенных воображения, как старые офицеры армии метрополии. Выдающимися образчиками этой породы людей, олицетворяемой Модесто и Листером, были коммунисты из 5-го полка. Некоторые, вроде Мануэля Тагуэньи[482], вступили в компартию в первые месяцы войны, начав службу в батальонах социалистической молодежи, приписанных к 5-му полку на время летних боев в горах. На этот жесткий, традиционный подход к военной тактике сильно влияла сталинистская ортодокальность. Казнь маршала Тухачевского и его сторонников, выступавших за новый подход к танковой войне, вернула коммунистическую военную теорию к устаревшей, зато политически надежной тактике. В России опять ввели правило отдавать честь, которое тут же перенял 5-й полк. Офицеры XI Интербригады даже маршировали по мадридской Гран-Виа на параде 8 ноября с саблями на боку. Политучеба в новых республиканских бригадах велась по революционным канонам, а маневры проводились по шаблону царской армии.

В промежутке между двумя этапами наступления на шоссе в Ла-Корунью республиканцы предприняли безуспешную операцию на юге, против сил Кейпо де Льяно, напавших на богатую оливками область Андухар. Она стала дурным предвестием для недавно вступившей в бой XIV Интернациональной бригады генерала «Вальтера»[483], польского коммуниста, впоследствии командовавшего 2-й Польской армией в Берлинской операции Красной армии. В бригаду входил батальон французов «Марсельеза», а в нем воевала британская рота. Главный бой у деревни Лопера, грянувший сразу после Рождества, известен гибелью двух английских поэтов-коммунистов, Джона Корнфорда и Ральфа Фокса, а также устрашающими признаками той кровавой комедии, в которую превращалось в Интернациональных бригадах правосудие.

Бой начался утром 28 декабря и продолжался 36 часов. Вальтеру было приказано отбить Лоперу, но у него не было ни телефонной связи, но артиллерийской и авиационной поддержки. Националисты открыли ураганный пулеметный, минометный и артиллерийский огонь. XIV Интербригада была совершенно необученной, так что, подобно милиции в схожих ситуациях, многие бойцы бежали от пулеметных очередей. Под оливами полегло около 800 человек, 500 дезертировало с передовой[484].

Командир Марсельского батальона майор Гастон Деласаль был арестован и предан суду по обвинению не только в неумении и трусости, но и в «шпионаже в пользу фашистов». Спешно собранный Андре Марти военный трибунал признал его виновным. Позднее Илья Эренбург писал, что Марти говорил, а иногда и вел себя как «душевнобольной», а Густав Реглер отмечал, что Марти торопился расстрелять любого подозреваемого, не тратя время на то, что называл «жалкой буржуазной нерешительностью»[485]. Зато у некоторых интербригадовцев он вызывал восхищение. Соммерфилд назвал его «подлинным революционером, воплощением терпения, гранитной твердости и абсолютной, непоколебимой решительности».

Том Уинтрингэм, впоследствии командовавший Британским батальоном, назвал разбирательство «совершенно справедливым военно-полевым судом». Однако служивший в XIV Интербригаде Ник Гиллен позднее писал: «Конвоиры выволокли приговоренного, продолжавшего кричать о своей невиновности, из зала суда. Раздалось два или три выстрела. Потом некто, вернувшись, положил на стол часы и деньги… Так свершилось революционное правосудие»[486].

Националисты и поддерживавшие их страны оси начинали приспосабливаться к затяжной войне. То, как обернулись события, не удивило Гитлера, получавшего точную информацию от германского поверенного в делах Фолькерса. Его не тревожили длинные пессимистические доклады посла при Франко Фаупеля и командира легиона «Кондор» генерала Шперле, так как долгая война лучше отвечала его намерениям, отвлекая внимание от его экспансионистских планов в Центральной Европе. Что касается Муссолини, то тот мечтал завоевать в Европе военную славу, но его настроение сильно менялось в зависимости от побед или неудач его войск.

Самой насущной задачей штаба Франко было создать крупную обученную армию, и помощь немцев в этом вопросе была почти так же важна, как их непосредственный боевой вклад. Фалангистская милиция, прошедшая выучку у офицеров легиона «Кондор» в Касересе (Эстремадура), мало походила на банды помещичьих сынков, senoritas, участвовавшие в летних боях. Карлисты-«рекетес», самые эффективные войска националистов после Африканской армии, теперь насчитывали примерно 60 тысяч человек. Почти половина из них была родом из Наварры и сохраняла верность лозунгу карлистов «Наварра спасла Испанию». Это высокомерие, а также открытое презрение к кастильской Церкви, которую они считали продажной и фарисейской, делали их непопулярными у союзников.

Прославленная дисциплина в отрядах «рекетес» проистекала не из особенного уважения к вышестоящим, а из самодисциплины фермеров-горцев. (Их предводитель Фаль Конде преувеличивал, когда называл карлизм движением снизу; на самом деле это была уникальная популистская разновидность роялизма.) Вера, схожая с фанатизмом средневековых крестоносцев, делала их бесстрашными. Полковник Рада говорил, что его «рекетес» – люди, «верящие в победу, с верой в Бога; в одной руке у них граната, а в другой – четки».

В начале декабря 1936 года военный совет карлистов решил создать Королевскую военную академию для подготовки офицеров. Франко, завидовавший их силе, заявил, что такое самоуправство следует расценивать как противоречащее националистскому движению. Военный совет пошел на попятную, а Фаль Конде отправился в изгнание, в Португалию. Каудильо подкрепил свою победу декретом об обязательном соблюдении всеми военизированными формированиями кодекса военной юстиции и воинской субординации.

К концу 1936 года численность армии националистов приблизилась к 200 тысячам человек, причем больше половины из них приходилось на силы карлистов и фалангистов. Африканская армия к началу 1937 года выросла до 60 тысяч человек благодаря усиленной вербовке новобранцев в марокканском Рифе. В легион записывались иностранные добровольцы: больше всего было португальцев – 12 тысяч человек, называвшихся Viriatos. Существовал отряд правых французских добровольцев, 600 ирландскими синерубашечниками командовал генерал Оуэн О’Даффи – но их вклад был невелик: ирландцев отправили в тыл после первого же боя, в котором они были атакованы своими[487].

В январе Франко создал объединенный германо-итальянский штаб в надежде прекратить критику ведения войны со стороны его союзников. Этот штаб должен был облегчить просьбы о дополнительной военной помощи и сделать советников ответственными за любую неудачу.

Самая ценная и нарастающая помощь националистам поступала, конечно, из Германии. В ноябре нацистское правительство оперативно отреагировало на появление на фронте советского оружия: первые контингенты легиона «Кондор» прибыли в Испанию уже в середине ноября. Общее командование было возложено на генерала Шперле, операциями люфтваффе командовал полковник фон Рихтхофен. Силы ВВС Германии в Испании увеличились до четырех эскадрилий истребителей-бипланов «Хейнкель-51» (в начале лета 1937 года их постепенно заменили «Мессершмиттами-109») и четырех эскадрилий бомбардировщиков «Юнкерс-52». Позднее поступили и другие самолеты; фактически все важные машины, примененные люфтваффе в начале Второй мировой войны, были сначала испытаны в Испании.

Подкреплениями вермахта командовал полковник фон Тома. Они включали противотанковые и пулеметные подразделения, артиллерию и эквивалент двух танковых батальонов. Эти 106 танков «Mark I» были сосредоточены в Кубасе, севернее Толедо. На больших черных беретах танкистов красовалась эмблема – череп, позаимствованный у гусарского полка «Черная голова» старой прусской армии. Имелись также батареи 20-миллиметровых зенитных пулеметов и 88-миллиметровых зенитных орудий. Подразделения связи помогали снаряжением и делились своими навыками. Имелся крупный контингент военных инженеров и гражданских инструкторов, в который позже вошли «советники» из гестапо, а также отряд военно-морских советников, базировавшихся на «карманных линкорах» «Deutschland» и «Admiral Scheer» в Западном Средиземноморье. 16 ноября в Кадисе высадились 5 тысяч немецких ремонтников, еще 7 тысяч прибыли спустя десять дней[488].

Согласно подписанному Франко 28 ноября в Саламанке секретному соглашению была значительно увеличена итальянская помощь. Каудильо согласился с политикой Муссолини, направленной на итальянское первенство в Средиземном море, в обмен на военную поддержку «восстановления в стране политического и общественного порядка». В первые месяцы войны итальянские летчики, летавшие на истребителях «Савойя-81» и «Фиат», теоретически были приписаны к испанскому Иностранному легиону и носили его форму. Но Муссолини, жаждавший славы, теперь пожелал иметь независимое командование и узнаваемые итальянские формирования в наземных боях. В результате был создан CTV (Экспедиционный корпус итальянских добровольческих войск). Им командовал генерал Марио Роатта, раньше служивший в итальянской военной разведке и бывший коллегой адмирала Канариса. Он уже побывал в Испании в начале войны вместе с германским офицером связи полковником Варлимонтом.

Отправленные в Испанию итальянские военные были в основном фашистской милицией, в немалой части призывниками или насильно завербованными. Их заверяли, что они летят в жаркую Абиссинию, а они очутились в Испании в разгар зимы в тропической форме. Позже численность итальянского Экспедиционного корпуса достигла 50 тысяч человек, но эта цифра включает испанцев, зачисленных в его формирования и служивших под командованием итальянских офицеров.

Резко вырос парк миниатюрных танков «Фиат Ансальдо», но они были немногим лучше закрытых самоходок «Брен». Итальянские полевые орудия были высокого качества, пусть и устаревшими, но артиллерия всегда была сильной стороной итальянской военной промышленности. Численность итальянских «Легионерских ВВС», названных так в стилистике Римской империи, выросла до 5 тысяч человек. Продолжались поставки истребителей «Фиат» и бомбардировщиков «Савойя». Их главной базой был остров Майорка, откуда они могли атаковать суда и, по словам Чиано, «наводить ужас на Валенсию и Барселону»[489]. Эта реорганизация уподобила статус командира ВВС Франко генерала Кинделана положению его республиканского визави Идальго де Сиснероса, который, даже став коммунистом, считал удачей, если русский генерал «Дуглас» изволил информировать его о происходящем.

Кампания у Малаги – первая, в которой принял участие итальянский Экспедиционный корпус, – развернулась как раз тогда, когда противоборствующие армии в области Мадрида готовились к новому раунду боев. Южная оконечность республиканской зоны теперь превратилась в длинную полосу между морем и горами, протянувшуюся от Мотриля до Эстепоны, что в 50 километрах от Гибралтара. Только приоритет атаки на Мадрид не позволил националистам предпринять там наступление раньше. Кейпо де Льяно отказывался терпеть, как он это называл, постоянное пренебрежение его контролем над Андалусией, поэтому практическое командование было поручено принцу из рода Бурбонов, полковнику герцогу Севильскому. Франко попросил Роатту поддержать это наступление силами его 10-тысячной фашистской милиции и итальянских «Легионерских ВВС». Это было удачным ходом, так как победа, не вызывавшая сомнений, должна была побудить Муссолини продолжить помощь, невзирая на его внезапную озабоченность мировым общественным мнением.

Республиканцы были обречены потерпеть в этой кампании поражение: особенности местности и растянутость зоны обороны позволяли националистам прорвать ее, где и когда им заблагорассудится. Состояние республиканской обороны было плачевным: Малага по-прежнему жила духом революции, что не слишком-то совмещается с суровой реальностью войны. В городе постоянно вспыхивали конфликты между коммунистами и НКТ, в деревне крестьян, по большей части анархистов, насильно сгоняли в коллективные хозяйства. В довершение проблем защита горного хребта порождала у горожан опасное ощущение безопасности.

Силы республиканцев не превышали 12 тысяч человек милиции, треть из которых не имели винтовок, еще более катастрофической была нехватка патронов. Такое положение во многом было вызвано сознательным пренебрежением со стороны правительства, которому не нравился царивший в провинции независимый дух. Тамошний командующий, полковник Вильяльба, ничем себя не проявлял: более того, есть серьезные основания предполагать, что он сознательно саботировал оборону, – недаром после поражения Республики Вильяльба был обласкан националистами[490].

Наступление герцога Севильского началось в середине января с неспешной оккупации небольших кусочков территории. Первым крупным захваченным участком стал юго-западный, включавший Марбелью. Потом небольшой отряд из Гранады занял территорию к северо-востоку от Малаги и подверг опасности ее связь с Мотрилем, находившимся на краю узкого коридора. Но удар по Малаге в начале февраля все равно стал неожиданностью. Силы герцога Севильского дошли до побережья, легко тесня отряды милиции; милиция чернорубашечников Роатты прорвалась к морю; отряд из Гранады пробивался к прибрежной дороге, оставляя ее саму открытой, чтобы не вызвать сопротивление. За три дня силы националистов и итальянцев достигли окраин Малаги после обстрела города с моря флотом националистов при поддержке германского малого эсминца «Admiral Graf Spee»[491]. Корабли республиканцев так и остались в порту Картахены.

Из-за нелетной погоды легион «Кондор» почти до самого конца не мог оказывать помощь операции. «Наконец-то истребительная эскадрилья может взлететь, – записал Рихтхофен 6 февраля. – Итальянцы наступают с трудом. Один “Хейнкель-51” сбит. Итальянцы остановились в четырех километрах от Малаги. Испанцам повсюду требуются истребители. Сегодня – опять в Сарагосе, потому что там заметили самолет красных. Так не годится. Сегодня легион “Кондор” потерял свой четырнадцатый борт». Но уже через два дня, 8 февраля, он смог записать: «Малага взята! Праздник победы в Белой Испании»[492].

Описания бегства мирного населения и обессиленной милиции по берегу моря повергают в ужас[493]. Обезумевшие матери не выпускали из рук мертвых младенцев, на обочинах умирали старики и истощенные люди. Писателю Артуру Кестлеру[494] и сэру Питеру Челмерс-Митчеллу, в чьем доме в Малаге он гостил, казалось, что в опустевшем городе жителей было единицы. От разрушенных обстрелами домов валил дым. Немногие бойцы милиции, потрясенные разгромом, безвольно ждали, пока их поставят к стенке. Обрушившаяся на Малагу месть националистов была, наверное, самой страшной за всю войну: в докладе британского консула говорится о 20 тысячах казней с 1937 по 1944 год. Прокурор националистов в Малаге Карлос Ариас Наварро стал впоследствии последним премьер-министром при Франко – именно он передал власть в 1975 году королю Хуану Карлосу.

Малагская катастрофа довела до предела напряженность между коммунистами и Ларго Кабальеро, именовавшимся в рапортах Коминтерна и советских советников «Стариком». Их бесили попытки Кабальеро ограничить влияние коммунистов в армии: Кабальеро не мог простить им успех проникновения в организацию социалистической молодежи и последующий ее полный переход под эгиду КПИ. Впоследствии Андре Марти предполагал даже, что Кабальеро и Прието работают на британцев, науськивающих их на коммунистов[495].

«Он (Кабальеро) боится исключительного влияния партии на часть армии и пытается его ограничить», – докладывал в Москву Берзин 12 января 1937 года. Далее он утверждал, что генерал Асенсио, заместитель военного министра, и начальник генштаба генерал Кабрера «вопреки многочисленным фактам их саботажа при осуществлении важных мероприятий по укреплению фронтов до сих пор пользуются большим доверием премьера и военного министра, левого социалиста Ларго Кабальеро. Несомненно, действует много до сих пор не разоблаченных агентов Франко… В частности, падение Малаги во многом стало следствием измены». Берзин выдвигал схожие обвинения против анархистов и «контрреволюционных троцкистов» ПОУМ – лейтмотив почти каждого донесения в Москву. «Само собой разумеется, что войну с мятежниками не выиграть, если не ликвидировать эту пену в республиканском лагере»[496]. Полковник Кривошеин в докладе, переданном Ворошиловым Сталину, заключал, что «Коммунистической партии следовало бы взять власть даже силой, если понадобится»[497].

Помимо этого, коммунистов возмутила «бесстыдная клеветническая позиция», занятая Прието, министром военно-морского флота, «на последнем заседании совета министров, где он, в сущности, слово в слово повторил нападки на Советский Союз троцкистской газеты «La Batalla»[498].

Превращение колонн милиции в полноценную армию по-настоящему началось в декабре 1936 года. В начале 1937 года в республиканской армии насчитывалось 320 тысяч человек, хотя единовременно на разных фронтах находилось не больше половины этого количества. Эти силы были разделены между центральной и южной зонами (примерно 130 тысяч человек), тремя северными зонами (Баскония, Сантандер, Астурия – более 100 тысяч человек) и Арагоном (около 30 тысяч человек).

Остальные 80 тысяч, находившиеся в тылу, приходились на штурмовую гвардию, Национальную республиканскую гвардию (из лояльных гражданских гвардейцев), пограничную полицию (carabinero) и MVR (милиция тыловой бдительности, нерегулярная правительственная структура). Пограничниками руководил министр финансов Негрин, превративший их в свой собственный 40-тысячный отряд. Главная причина неточности цифр по численности армии – нечеткость донесений по нормам питания (штабные работники и квартирмейстеры допускали крупные и мелкие подлоги и хищения) и по численному составу (командование часто манипулировало цифрами по личным и политическим соображениям).

Такой существенный рост численности был достигнут, главным образом, благодаря призыву в войска возрастных контингентов 1933, 1934 и 1935 года рождения. Невозможно определить, какую долю новобранцев мотивировал идеализм, какую – обстоятельства и даже голод (нормы питания в армии были гораздо выше, чем в гражданском секторе). Интербригадовец-англичанин, лежавший в госпитале, отмечал потом, что раненые из местных достигли стадии голода, заставлявшей их подъедать с тарелок чужие объедки, даже пережеванные. Способами подбадривания, манипуляций и шантажа милицию превращали в реальную структуру, схожую с созданной на бумаге. Зимой 1936/37 года колонны становились батальонами и бригадами. Весной 1937 года стали формироваться дивизии и даже армейские корпуса.

Так же быстро происходило назначение бригадных и батальонных комиссаров. Официальной функцией комиссара был контроль командования и забота о благополучии личного состава. Альварес де Вайо, министр иностранных дел, тайный сторонник коммунистов, уговорил Ларго Кабальеро назначить его главным комиссаром, и с его помощью этой важной структурой овладели коммунисты. К весне 125 из 168 батальонных комиссаров были членами партии (КПИ или ОСПК) или Союза социалистической молодежи.

Женералитат Каталонии следовал политике центрального правительства, пытаясь в то же время превратить свои вооруженные силы в самостоятельную каталонскую армию. Центральное правительство относилось к этим амбициозным планам резко отрицательно. Коммунисты воздерживались от критики Женералитата, так как придерживались политики содействия каталонскому президенту Компанису, чтобы не допустить к государственной власти анархистов. Добившись этой цели, они намеревались при помощи своей каталонской ОСПК взять Женералитат под центральный правительственный контроль. 6 декабря в «Diari Oficial da la Generalitat» был опубликован декрет об учреждении Exercit Nacional de Catalunya – армии в составе трех дивизий вместо смешанных бригад. Но в феврале 1937 года, когда Женералитат призвал контингент 1934 и 1935 годов, ему пришлось поставить свою армию под командование центрального генерального штаба[499].

Тем временем в Эускади баскское правительство Агирре организовало свою собственную самостоятельную армию Eusko Gudarostea из 25 тысяч человек, номинально являвшуюся частью Северной армии. Военная промышленность была милитаризирована, началось строительство «железного кольца Бильбао» – линии обороны вокруг баскской столицы[500].

Единственной наступательной операцией на севере был рывок генерала Льяно де ла Энкомьенда на юг в горах, в направлении Вильярреаля, в начале декабря. Баски и их разношерстные союзники не имели совершенно никакой поддержки с воздуха, полевых пушек у них было всего несколько штук, на воловьей тяге, – зато их собственный боевой дух был на высоте.

Пьер Бошо, французский доброволец-коммунист из батальона «Ларраньяга», записал свои впечатления. Его интернациональный отряд получил название в честь Хесуса Ларраньяги, баскского депутата-коммуниста и старшего комиссара армии.

«В пятницу, серым дождливым утром, мы собрались на казарменном дворе и собираем патронные сумки, проверяем свои пулеметы, револьверы, винтовки. Вдруг один из нас, почти мальчик, затягивает песню… Мы едем через Бильбао. На вокзале сестры, невесты и матери наших испанских товарищей. Некоторые из них плачут. Мы, итальянцы, французы и болгары из интернационального отряда, думаем о своих матерях, невестах и сестрах, которые далеко отсюда. Меня окружают испанки. Они суют мне хлеб и апельсины и говорят с нежностью в голосе: “Мучачо! Твоя семья не здесь, некому тебя поцеловать на прощанье“.

В поезде один из моих товарищей – кажется, Пьеро – совершенно безразлично говорил о смерти. “Умереть ничего не значит. Главное – выиграть”. …Мы запеваем “Карманьолу”. Потом мы спели по-испански “Молодых гвардейцев”. На мгновение мне показалось, что мы бессмертны, что ни один из нас не умрет, даже если пуля угодит в голову или в сердце.

Элоррио. Поезд останавливается. Перекликаясь, мы строимся поротно. Льет дождь. Наш рабоче-крестьянский батальон шагает вперед между черными, немыми деревенскими заборами.

Вторник. “Товарищи, подъем!” Два часа ночи, темень. Через две минуты рота готова к бою. Собственно, нам нужно было только обуться. Дудул сказал вдруг: “Действительно, когда идешь в бой, сердце бьется сильнее”.

Пули секут ветки деревьев, свистят мимо наших ушей, ударяют в землю у наших ног. Слышен шепот: “Товарищи, сейчас пойдем в наступление”». Потом громкий крик: “Adelante!” Мы идем вперед по колено в грязи. Вперед, сквозь завесу пуль. Я весь трясусь, а ведь я не трус. Все тело колышется, как вымпел на ветру. Приходится словно хватать собственное тело за плечи и толкать его вперед…

Как тяжко тащить раненого! Раненые кажутся особенно тяжелыми, когда ты на ногах с рассвета до заката. Иногда мы спотыкались, попадая в воронки от снарядов, и роняли человека, которого несли. От каждого его стона у меня разрывалось сердце. Когда мы добрались до леса, где вел бой французский батальон, я свалился. Больше ничего не помню»[501].

Ход войны на Арагонском фронте, где царило почти полное затишье, вскоре превратился в главную причину напряженности между анархистами и коммунистами. С уменьшением возможности отбить ключевые города – Сарагосу, Теруэль и Уэску – каталонская милиция погрузилась в летаргию. Но и мероприятия коммунистов (вроде футбольных матчей с противником, которые Хемингуэй принимал как благую весть) часто бывали ошибочными и обманчивыми. Коммунисты старались не допускать попадания на Арагонский фронт нового вооружения, главным образом самолетов и танков, необходимых, прежде всего, для их собственных войск под Мадридом. Часть лучших каталонских войск воевала там же, а оставшиеся были вооружены одними дробовиками. При таких условиях нереалистично было надеяться на возобновление наступления, тем более после неудачи всех семи атак XIII Интербригады на Теруэль.

Тем не менее бездействие анархистов в районе, который они обещали превратить в «Испанскую Украину», бросалось в глаза. Руководство НКТ-ФАИ ничего не предпринимало для организации партизанских отрядов и развертывания кампании махновского типа, позволявшей обойтись без ненавистных им армейских условностей. Поразительно, как Гарсиа Оливер, с его энергией и воображением, умудрился не понять, что распыление неприятельских сил на обширной территории методами активной партизанской войны стоило бы гораздо меньших потерь, чем единственная альтернатива – неизбежная бойня. У националистов не было сил на ведение войны с партизанами в тылу одновременно с обыкновенной войной на фронте. Да, в их тылах действовало немало партизанских отрядов. Но, как будет показано дальше, значительная их часть была на самом деле просто беженцами, спасавшимися от карательных подразделений националистов. Тем не менее в Галисии, Леоне, Эстремадуре и Андалусии действовало активное сопротивление; в Андалусии прославился отряд под командованием Марото, краснодеревщика из Гранады.

ГРУ и особенно НКВД вели в Испании «активную работу». Это означало, что, помимо сугубо разведывательных задач, они занимались саботажем в тылу у националистов. Общее руководство осуществлял «Орлов», глава НКВД в Испании, а всей партизанской деятельностью командовал Х.-У. Мамсуров («полковник Ксанти»)[502], работавший в Испании с августа 1936 по октябрь 1937 года. Он запускал «активки» – мелкие группы саботажников, переходившие линию фронта со специальными заданиями. Мамсуров, получивший звание Героя Советского Союза и дослужившийся до генерал-полковника, утверждал впоследствии, что это он послужил прототипом Роберта Джордана, героя романа Э. Хемингуэя «По ком звонит колокол»[503]. Его сменил Наум Этингон, тоже один из главных героев советской разведки за рубежом, мастер «мокрых дел»: это он организовал убийство Троцкого. В письме к Ларго Кабальеро в декабре 1936 года сам Сталин подчеркивал необходимость засылать отряды во вражеский тыл.

«Орлов» позднее утверждал, что подготовил в своих школах 1600 «герильерос» и отправил в неприятельский тыл еще 14 тысяч «регулярных» бойцов, но последняя цифра, скорее всего, сильное преувеличение.

Преобразование сил милиции в Народную армию, известное как «милитаризация», проходило нелегко. Те из анархистов, членов ПОУМ и левых социалистов, кто отстаивал милицейскую систему из принципа, упорно отказывались видеть, что она не отвечает потребностям ситуации. Они также проводили ложные параллели с Французской и Русской революциями[504]. «Военная машина» может быть побеждена только более мощной машиной или тактикой саботажа, нерегулярных военных действий. Милиция не была способна ни на то ни на другое. Она импровизировала, следуя революционной необходимости, не будучи новым словом в военном деле, и совершенно не могла выстоять перед относительно неплохо обученным и прилично вооруженным врагом.

Теоретическое обоснование милицейской системы почти полностью сводилось к области боевого духа, но это лишь одна составляющая военной мощи, причем самая уязвимая. Слишком многие анархисты подменяли боевым духом практическое умение и, не отвергая дисциплину как таковую, отказывались от самодисциплины и порой, оправдывая свою беспомощность, клялись в верности убеждениям. Но были и другие, такие, как Сиприано Мера, понимавшие, что в конфликте между военной необходимостью и идеалами приходится выбирать первое. Осенью и зимой 1936 года к этому пониманию приходило все больше анархистов. Их тревожило усиление коммунистов, но они знали, что война против националистов – это борьба за выживание.

Процесс «милитаризации» сталкивался с двумя крупными препятствиями. Одним стал принцип «объединенного командования», беспокоивший анархистов и ПОУМ, боявшихся коммунистов, несмотря на согласие с необходимостью такого подхода в современной войне. Другим камнем преткновения было внедрение традиционной воинской дисциплины. ПОУМ была сторонницей солдатских советов по примеру тех, что были рождены русской революцией, но эта идея ужасала коммунистов, а в рядах анархистов вызвала раскол. Мера неоднократно подчеркивал, что инстинкт самосохранения слишком силен, чтобы с ним могла сладить одна сила воли в противоестественной обстановке «грохота пушек, треска пулеметов, свиста бомб»[505].

Убеждения часто мешали анархистам занимать командные посты, что, конечно, делало их уязвимыми (это было не ново: в 1917 году Петроградский совет возглавил Троцкий из-за отказа Волина от этого поста именно в силу анархистских убеждений). Конфликты между анархистами и военной иерархией разрешались сериями компромиссов. Анархисты отвергали военное приветствие; уже избранным делегатам присваивались эквивалентные воинские звания (офицеры регулярной армии могли дослужиться до звания полковника, тогда как командиры милицейских колонн не поднимались выше майора). Проблема разницы в жалованье обычно разрешалась благодаря взносам офицеров: все, что им платили сверх минимальной ставки, сдавалось в военный фонд НКТ.

Зимой 1936/37 года не только милиция переживала кардинальные перемены: менее чем за полгода попытка государственного переворота переросла сперва в полномасштабную гражданскую войну, а потом и в мировую войну «по доверенности». 31 декабря 1936 года артиллерия националистов под Мадридом отметила наступление Нового года двенадцатью снарядами, выпущенными ровно в полночь по центру столицы – десять из них угодили в здание «Телефоники». Говорят, каудильо был рассержен этим непрофессиональным легкомыслием… И все же даже такому карьерному военачальнику, как Франко, не могли прийтись по душе слова капитана фон Госса из легиона «Кондор»: «Весной 1937 года никто уже не мог говорить просто об ИСПАНСКОЙ войне. Война стала всеобъемлющей»[506].

Глава 19. Битвы на Хараме и за Гвадалахару

После завершившихся патовой ситуацией кровопролитных столкновений на шоссе в Ла-Корунью Франко начал готовить новое наступление на Мадрид. Он не расставался с мыслью взять Мадрид еще до прихода весны, но не был последователен в своей разумной стратегии «клещей» к востоку от города.

Во второй половине января 1937 года фронт южнее Мадрида проходил вдоль дороги на Аранхуэс. Новое наступление было запланировано в центре этого сектора, на северо-восток, через реку Харама, чтобы перерезать дорогу на Валенсию. Это должно было сопровождаться атакой «Corpo di Truppe Volontarie», итальянского корпуса Роатты, в направлении Гвадалахары с северного участка зоны националистов. Клещи планировалось сомкнуть вокруг города Алькала-де-Энарес, полностью отрезав Мадрид. Но два этих наступления не могли начаться одновременно из-за плохой погоды в январе, замедлившей развертывание итальянских войск после малагской кампании. Было мало шансов на то, что они выйдут на позиции к началу февраля, тем не менее Франко решил начать наступление на Хараме, не дожидаясь итальянских союзников. Погода действительно была проблемой. «Дождь, дождь, дождь, – записал Рихтхофен в дневнике в конце января. – Летные поля совершенно раскисли. Лед и мгла»[507].

Франко не сразу понял, насколько изменилась военная ситуация за последние месяцы: теперь даже его лучшие войска не могли обратить республиканцев в бегство, как происходило еще осенью. Стремительное маневрирование сменилось фронтальными ударами, отчего сходили на нет преимущества его войск с их тактическим мастерством. Даже усиленной артиллерийской и воздушной поддержки было недостаточно для обеспечения победы, особенно после того, как русские «Моска» посрамили «Хейнкели-51». Ускорялась переброска легиону «Кондор» «Мессершмиттов-109», но первые борта прибыли только в начале марта. В любом случае республиканские силы были теперь лучше подготовлены к обстрелам вражеской артиллерии и к бомбежкам.

Главнокомандующим считался генерал Мола, но на фронте командовал генерал Оргас, полевым же командиром снова был Варела. У него было пять бригад, по шесть батальонов в каждой, и еще одиннадцать батальонов в резерве – в общей сложности 25 тысяч человек. Их поддерживали два немецких батальона тяжелых пулеметов, танки фон Тома, шесть батарей 155-миллиметровой артиллерии и 88-миллиметровой пушки легиона «Кондор», впервые проходившие испытание боем.

Бригадой на правом фланге, у Сьемпосуэлоса под Аранхуэсом, командовал полковник Гарсиа Эскамес. Полковник Рада находился на левом, или северном, фланге, ограниченном рекой Мансанарес, текущей на восток и впадающей в Хараму. В центре, на оси наступления на Арганду, находились бригады Асенсио, Баррона и Сайнса де Буруаги. Войска состояли главным образом из марокканских «регуларес» и легионеров. Рада командовал также полком карлистов и десятью конными эскадронами Баррона.

Генштаб республиканцев тоже планировал наступление в этом секторе, но оно задерживалось из-за соперничества генерала Миахи, находившегося в Мадриде, и командующего Центральной армией генерала Посаса. Тем не менее у республики было там 50 батальонов, что численно уравнивало ее силы с пехотой противника.

5 февраля, когда дождь наконец перестал, Мола приказал начать наступление уже следующим утром. Слева силы Рады атаковали Ла-Мараньосу, гору высотой почти 700 метров, яростно обороняемую двумя республиканскими батальонами. В пяти километрах южнее бригада Сайнса де Буруаги взяла деревушку Госкес-де-Абахо всего в километре от Харамы. Бригада Асенсио рвалась на восток от Вальдеморо, захватив Сан-Мартин-де-ла-Вегу. Силы Гарсиа Эскамеса овладели Сьемпосуэлосом после тяжелых боев, в которых оборонявшаяся 18-я бригада потеряла 1300 человек. К утру 8 февраля националисты уже контролировали большую часть правого берега Харамы. На следующий день люди Рады заняли высоту в месте слияния Мансанареса и Харамы напротив Васиамадрида. Оправдывалась стратегия Варелы, приказавшего бригадам Рады и Гарсиа Эскамеса удерживать его фланги, однако оставшиеся в центре три колонны оказались недостаточно сильными, чтобы обеспечить прорыв.

Республиканцы не знали, где начнется следующая атака, поэтому решили укрепить дорогу на Мадрид и правый берег Мансанареса. Наступление националистов удавалось сдерживать еще два дня, тем более что из-за проливных дождей Хараму нельзя было перейти вброд. На рассвете 11 февраля марокканцы из бригады Баррона зарезали своими широкими треугольными кинжалами французских часовых из батальона Андре Марти (IV Интербригада), охранявших железнодорожный мост Пиндоке между Васиамадридом и Сан-Мартин-де-ла-Вегой[508]. Мост был заминирован и взорван сразу после захвата, но стальная конструкция, аналогичная балочному мосту Бейли, всего лишь подскочила на пару футов и легла обратно.

Бригада Баррона, а за ней войска Сайнса де Буруаги быстро перешли на другой берег, после чего их на некоторое время задержал огонь батальона имени Гарибальди XII Интербригады. Позднее дважды контратаковали 25 танков Т-26, но каждый раз эти контратаки отбивали батареи орудий 155 мм, и танки отходили к Ла-Мараньосе. Ниже по течению «регуларес» захватили мост в Сан-Мартин-де-ла-Веге, пойдя в такую же атаку следующим утром, хотя Варела приказывал дождаться закрепления на другом плацдарме. Затем бригада двинулась на юго-восток, к возвышенности у Пингаррона, тоже, как другие ключевые участки в этой зоне, не подготовленной к обороне.

Генерал Посас, командир республиканской Центральной армии, уже бросился в Арганду, организовывать контратаку. Делу не помогали его препирательства с Миахой, чей начальник штаба, полковник Касадо, назвал их разногласия «по сути, ребяческими». Миаха отказывался отправлять в бой пять имевшихся у него бригад, пока ему не передадут командование фронтом. Он добился своего, но к тому времени националисты уже переправились через реку, и их не смогли остановить атаки с воздуха на два железнодорожных разъезда, в которых эскадрильи истребителей «Чато» понесли тяжелые потери от огня 88-миллиметровых зенитных пушек легиона «Кондор».

Вечером и ночью 11 февраля подошла только что сформированная XV Интербригада генерала «Гала» (Яноша Галича). Начальником штаба у него был майор Джордж Нейтан, которого многие считают одним из самых знающих офицеров Интернациональных бригад. Слева находился британский батальон Тома Уинтрингэма, в центре – франко-бельгийский батальон «6 февраля», справа – батальон «Димитров». Бригада продвигалась по мокрым оливковым рощам под массированным неприятельским огнем, не дававшим передышки[509]. Гал приказывал им атаковать войска Сайнса де Буруаги на дороге Сан-Мартин – Мората. Срочно тренируемый в Альбасете американский батальон готовили в качестве подкрепления.

На следующий день войска Асенсио захватили господствующую высоту в Пингарроне; к северу XI Интернациональная и 17-я бригады удерживали Пахарес. Британский батальон оказался на острие атаки южнее дороги. Он потерял больше половины своей численности, сначала захватывая, а потом обороняя «холм самоубийц», пока у пулеметов «Максим» не кончились патроны[510]. Французский батальон «6 февраля» на правом фланге был отброшен. Британцев не предупредили о происходящем, и их пулеметная рота попала в плен к «регуларес», зашедшим с незащищенного тыла. По их собственным утверждениям, их обманул отряд националистов, запевший в качестве уловки «Интернационал»[511].

«Холм самоубийц» больше нельзя было удержать, и всей бригаде пришлось отойти. Тем не менее удалось предотвратить прорыв в центре, так как националисты считали, что республиканцы гораздо многочисленнее. Убедиться в слабости XV бригады на южном фланге им тоже не удалось.

Британский батальон потерял 225 человек из 600. Сам Уинтрингэм был тяжело ранен, писатель-коммунист Кристофер Кодуэлл чуть не погиб. В это время на правом фланге батальон из балканских беженцев «Димитров» и переформированный батальон «Тельман» из XI Интербригады сдерживали не менее сильное наступление. «Регуларес» несли тяжелые потери, пока у обороняющихся не заело старые пулеметы «Кольт».

На пологих холмах и в оливковых рощах восточнее Харамы, между Пахаресом и Пингарроном, весь день 13 февраля атаки следовали одна за другой. Варела отчаянно добивался прорыва. Батальон «Эдгар Андре» из XI Интербригады был отброшен огнем пулеметного батальона легиона «Кондор» и обстрелом из 155-миллиметровых орудий из Ла-Мараньосы. Артиллерия поразила снарядами штаб бригады и нарушила ее полевые телефонные линии, по которым происходила связь с тылом. Колонна Баррона устремилась в образовавшийся в Пахаресе разрыв и обошла XV Интербригаду справа. Поскольку другие части националистов увязли в боях, войска Баррона в одиночку устремились по валенсийской дороге к Арганде.

В ту ночь фронт был близок к развалу: восстанавливая его, XI Интербригада и подразделения на ее флангах отступили. Варелу беспокоила уязвимость бригады Баррона, поэтому он приказал ему остановиться и дождаться подхода других колонн, которые поддержали бы его с флангов. Дальше Баррона никто из наступавших не прорвался, так как на следующий день контратаковали 50 танков Т-26 Павлова. Правильнее было бы назвать это беспорядочным наступлением тяжелой механизированной кавалерии. Само по себе оно не принесло успеха, но все же дало республиканцам время для подтягивания резервов и укрепления центра сектора.

Рихтхофен записал то, что услышал от офицеров-националистов. «Сопротивление красных перед Мадридом – упорные бои. Взяты в плен французы, бельгийцы и англичане. Все, кроме англичан, расстреляны. Танки укрыты в оливковых рощах. Вокруг лежит много убитых. Арабы поработали ручными гранатами»[512]. Неясно, почему пощадили пленных британцев – возможно, Франко по совету немцев счел, что безопаснее будет не гневить организаторов Комитета по невмешательству.

Молу крайне заботил тот факт, что наступление захлебнулось, и он усиленно искал причины этой неудачи. Он тоже маниакально стремился взять Мадрид, поэтому уговорил Франко отдать ему шесть последних батальонов резерва, но они не могли восполнить понесенных потерь. В итоге обе стороны временно были вынуждены остановиться: войска на передовой сильно поредели вследствие приступов безнадежной отваги. С обеих сторон играл роль фактор истощения солдат, так как интенсивность боев часто не позволяла подвозить продовольствие. Республиканский Генштаб реагировал так медленно, что свежие войска не могли контратаковать, пользуясь истощением противника. Единственным подкреплением оказалась пока что XIV Интербригада, укрепившая центр сектора между Аргандой и Моратой.

15 февраля Франко отдал Оргасу приказ продолжить продвижение вперед, невзирая на потери. Это решение было продиктовано упрямством и не было оправданно, так как итальянские силы еще только осуществляли перегруппировку для отправки на Гвадалахарский фронт, и всякое дальнейшее наступление следовало координировать с ними. Националистам приходилось нести наибольшие потери ради незначительного продвижения.

В тот же день на республиканской стороне командование Харамского фронта перешло к Миахе. Вместе с полковником Рохо он переформировал республиканские силы в четыре дивизии, и 17 февраля они перешли в наступление. 11-я дивизия Листера ударила в лоб по Пингаррону и понесла чудовищные потери: 70-я бригада из 14-й дивизии Меры потеряла 1100 человек, больше половины своего состава. В тот же день дивизия Модесто перешла с северного берега Мансанареса на южный и атаковала Ла-Мараньосу, которую защищали карлисты Рады. Коммунистический батальон «Серые волки Пассионарии» пошел в бессмысленную атаку на широкой полосе открытой местности и был вдребезги разбит. Английский доброволец Питер Кемп, служивший у карлистов младшим офицером, писал, как капеллан громко у него над ухом призывал «крошить коммунистический сброд», мешая целиться[513].

Контратака республиканцев достигла успеха только в одном месте, оттеснив бригаду Баррона назад к дороге Чинчон – Мадрид. Ключевую роль в этом сыграла советская танковая бригада, когда Т-26 выдвинулись с замаскированных позиций под оливами. В Москву полетело донесение о подвиге младшего офицера Билибина, эвакуировавшего подбитый танк под массированным артиллерийским и пулеметным огнем. Позже, 19 февраля, «танк младшего офицера Новикова получил три прямых попадания. Заряжающий был убит, механик-водитель смертельно ранен. Сам Новиков, несмотря на тяжелое ранение, больше суток не подпускал к горящему танку неприятеля. Позднее он был спасен своими товарищами». Этот рассказ о выживании в горящем танке на протяжении дня и ночи не вызывает доверия, но советские донесения о героизме на поле брани, порой даже подлинном, не могли не быть преувеличенными, подобно сталинским заявлениям о трудовых победах[514].

Командир танка коммунист Красильников свидетельствует о безумном воздействии стахановской психологии на военное дело. «В боях у Харамы командир батальона товарищ Глазьев рассудил, что лучшие экипажи – те, что расходуют больше снарядов. При этом стрельба велась в трех километрах от противника»[515].

Следующие десять дней почти ничего не происходило, пока генерал Гал не бросил свою только что сформированную дивизию в бессмысленную атаку на Пингаррон. Согласно его приказу, населенный пункт должен был быть «взят любой ценой», и атака продолжалась, несмотря на отсутствие обещанной воздушной и танковой поддержки. В бинокли можно было наблюдать разбросанные неподвижные тела и раненых, отползающих назад, подальше от зоны неминуемой смерти. В очередной раз интербригадовцы и испанские войска расплачивались жизнями за неумелость своих командиров и штабов.

Утром 21 февраля скандинавская рота батальона «Тельман» воспользовалась передышкой чтобы вырыть окопы и срезать ветки для маскировки. Дождь наконец-то перестал. Конни Андерссон, швед, выживший в бою, описывает эту сцену: «Утреннее солнце озаряет землисто-серые лица и быстро высушивает сырые одеяла. Некоторые ползут за кофе к огромному зеленому бидону, оставшемуся прямо у передовой. Бойцам раздали финики и сухари. Мы немного подремали на солнышке, болтая о разной ерунде, сворачиваем высохшие одеяла, чистим винтовки, готовим боеприпасы. Немец, дразнивший снайпера поднятой каской, отправлен на тот свет профессиональным выстрелом. Санитары молча тащат его по дороге и кладут в общую могилу». Во вторую роту батальона в тот день поступили австрийцы – «весельчаки в тулупах. Они всюду привлекали внимание – по крайней мере, их тулупы». Все им завидовали, думая о том, как приходится мерзнуть в карауле под утро[516].

Из-за тотального политического контроля со стороны властолюбивых комиссаров в военные решения то и дело вмешивалась пропаганда. Встречались чрезвычайно опытные офицеры, вроде французского полковника Пютца или английского майора Нейтена (не получившего повышения из-за отказа вступить в партию), но большинство старших офицеров пробивались наверх демагогией и насаждением суровой дисциплины. Часто их решения приводили к бессмысленным потерям – показная отвага, приказы «стоять до конца» и «ни шагу назад», когда уже не оставалось патронов, хорошо выглядели в пропагандистских реляциях, но страдали от них не штабные, а бойцы.

Один из самых трагических эпизодов произошел в батальоне «Линкольн», прибывшем в середине февраля в американском обмундировании Первой мировой. Командовать им назначили англичанина-самозванца, утверждавшего, что он служил офицером в 11-м гусарском полку. Он беспрерывно бросал подчиненных в атаки, положив 120 человек из 500, после чего американцы взбунтовались, чуть не линчевали своего командира и отказывались возвращаться на передовую, пока сами не изберут ему замену.

Вскоре после этих завершающих атак в конце февраля фронт стабилизировался ввиду полного изнеможения обеих сторон. Валенсийская дорога так и не была перерезана, лучшие войска националистов понесли тяжелые потери. (Похоже, потери сторон были примерно равными, но оценки сильно разнятся – от 6 до 20 тысяч человек.)

В сражении на Хараме у националистов наладилась координация между наземными и воздушными силами, чего нельзя сказать о республиканцах. Как докладывал в Москву комиссар советских эскадрилий, «военно-воздушные силы весь день работают с огромным напряжением, вкладывая в бой все силы. Они наносят поражение противнику в воздухе (слишком оптимистичное утверждение), пока на земле танки взламывают линию фронта. Пехоте остается только закрепить результаты воздушных и бронетанковых операций. Но слабым стрелковым подразделениям не удается и этого. Наши люди, узнав об этом, считают, что их усилия пропадают даром. Например, после воздушных боев над Харамой наши летчики-истребители говорили: «Мы не против пяти-шести лишних вылетов за день, лишь бы пехота наступала и закрепляла результаты нашего труда». После успешного дня боев наших истребителей над сектором Харамы летчики спрашивали, чего добились стрелки, и, узнав, что пехота немного отошла, сильно огорчались. Летчик Соколов расстроился до слез»[517].

Националисты использовали «Юнкерсы-52» легиона «Кондор» для отражения атаки танков Т-26 на мосту Пиндоке и наступления Модесто на Ла-Мараньосу. Республиканским ВВС удавалось обеспечивать воздушное прикрытие в первые дни боев, но после 13 февраля их превосходство свели на нет «Фиаты CR-32» националистов, навязавшие «Чато» крупный воздушный бой над Аргандой. Через пять дней на фронт перебросили авиагруппу «Фиатов» «Синий патруль», ведомую асом националистов Морато. Вместе с «Фиатами» Легионерских ВВС они нанесли тяжелое поражение республиканской авиагруппе в составе эскадрильи «Чато» со звеном американских добровольцев, а также советских эскадрилий «Чато» и «Моска». Кажется, советским летчикам было приказано проявлять особую осторожность после этой неудачи, когда было сбито целых восемь «Чато», потери же противника ограничились всего одним «Фиатом»[518].

Второе затишье вылилось в монотонное существование в сырых оливковых рощах. Жить приходилось в затопленных окопах, есть холодную похлебку, нести эпизодические потери от шальных пуль и искать в швах одежды вшей. Комиссары старались поддерживать боевой дух организацией политических «дискуссий» и раздачей брошюр и партийных газет. Благодаря передышке в боях на фронт к интербригадовцам стали приезжать знаменитости: Стивен Спендер, Анри Картье-Брессон, ученый профессор Дж. Б.С. Холдейн и киноактер Эррол Флинн[519].

События последних месяцев, особенно падение Малаги, вызвали противоречия в правительстве по поводу дальнейшего ведения войны. Коммунисты повели решительную атаку на генерала Асенсио Торрадо, заместителя военного министра, которого Ларго Кабальеро сумел защитить от критики в октябре. (Раньше коммунисты хвалили Асенсио Торрадо, называя его «героем демократической республики», но он отверг их похвалы и принял против них меры, в частности настаивал на расследовании нарушений в бухгалтерии их 5-го полка и пытался остановить их проникновение в штурмовую гвардию.) После успеха на Хараме они не могли обвинить его в некомпетентности, поэтому стали обвинять в том, что он не отправил боеприпасов в Малагу, отчего город пал.

Альварес дель Вайо открыто поддержал министров-коммунистов, что положило конец его дружбе с премьер-министром. Министры-анархисты ничем не помогли генералу, потому что считали, что он постоянно вредит их войскам. Республиканцы и правые социалисты тоже его недолюбливали – в основном из-за резкого неприятия Ларго критики в адрес его излюбленного подчиненного. 21 февраля генерала отправили в отставку: его место занял Карлос-де-Бараибар, близкий коллега Ларго Кабальеро. Коммунисты были разочарованы – они хотели назначения кого-нибудь из своих.

Андре Марти отправил в Москву пространный доклад с объяснением причин упорного сопротивления Кабальеро коммунистам. «Кабальеро не хочет поражения, но боится победы, потому что она невозможна без активного участия коммунистов. Победа означает еще большее усиление позиций компартии. Окончательная военная победа над врагом означает для Кабальеро и для всего мира политическую гегемонию коммунистической партии в Испании. Это естественно и неоспоримо… Республиканская Испания, поднявшаяся из руин фашизма и возглавляемая коммунистами, свободная Испания нового республиканского типа, организованная при помощи знающих людей, была бы великой военной и экономической державой, проводящей политику солидарности и тесных связей с Советским Союзом»[520]. Хотя это откровенное провозглашение коммунистических амбиций в республиканской Испании не соответствовало планам Сталина, Коминтерн как будто нисколько не отвергал эту идею.

Политическая борьба в Валенсии из-за Асенсио Торрадо последовала непосредственно за борьбой между Миахой и Посасом. Расширив сферу своей ответственности на Харамский и Гвадалахарский фронты, Миаха становился командующим крупнейшими сражениями первого года гражданской войны, включая единственную хорошо известную победу республиканцев – гвадалахарскую.

Решение Франко продолжить вторую часть операции по окружению было таким же неоправданным, как и переход в наступление отдельно на Хараме[521]. Войскам Варелы предстояло возобновить движение на Алькала-де-Энарес, но силы националистов на Хараме были пока что ни на что не способны[522]. Возможно, Франко продолжил операцию из-за неуместного оптимизма итальянцев после легкой победы в Малаге. Итальянцам пришлось наступать почти самостоятельно.

У генерала Роатты теперь было примерно 35 тысяч человек в дивизии генерала Коппи «Llamas Negras», в дивизии генерала Нуволини «Flechas Negras», в дивизии генерала Росси «Dio lo vuole» и в дивизии генерала Бергонцоли «Littorio». В последней воевали кадровые офицеры и солдаты срочной службы, в остальных – фашистская милиция. Эту моторизованную пехоту поддерживали четыре роты миниатюрных танков «Фиат Ансальдо», 1500 грузовиков, 160 полевых орудий и четыре эскадрильи истребителей «Фиат CR-32», почти беспомощных в условиях низкой видимости и залитых водой летных полей. Обуревавшая Муссолини жажда военных побед довлела над офицерами, командовавшими этими «добровольцами поневоле», превращенными теперь в отдельный самостоятельный корпус.

Республиканский Генштаб сознавал, похоже, возрастающую опасность для гвадалахарского участка дороги Мадрид – Сарагоса, однако в поддержку распыленной и неопытной 12-й дивизии полковника Лакаля была придана всего одна рота танков Т-26.

На рассвете 8 марта моторизованная дивизия Коппи «Черные факелы», возглавляемая бронемашинами и танками «Фиат Ансальдо», с ходу прорвала республиканские порядки. На их правом фланге 2-я бригада дивизии «Сориа» недавно повышенного в звании защитника Алькасара генерала Москардо тоже взломала республиканский фронт, но, располагая только пехотинцами, была вынуждена вскоре отступить.

В тот день туман и морось местами сокращали видимость до 100 метров. Плохая погода продолжилась и 9 марта, когда итальянцы замедлили свое наступление, зато расширили проделанную в республиканских порядках брешь. На ночь они остановились, потому что замерзли и устали (часть их милиции по-прежнему была в летной форме одежды). Прерывание инерции наступления противоречило тактике блицкрига, опасность усугублялась также отсутствием скоординированной атаки на Харамском фронте. Роатта отправил срочный запрос Франко, но ничего не было сделано[523].

Английские и французские военные теоретики (за заметным исключением Лиддела Гарта и Шарля де Голля) приводили потом наступление при Гвадалахаре как доказательство непригодности стратегии танкового прорыва. Что касается немцев, то они знали, что прорыв осуществлялся с нарушениями, а главное, итальянцы не имели достаточной подготовки для такого маневра.

Миаха и Рохо отреагировали на угрозу оперативнее, чем раньше на Хараме: они срочно выслали подкрепление и оптимизировали структуру командования. Полковнику Хурадо было приказано сформировать базирующийся в Гвадалахаре VI корпус: он получил в свое распоряжение дивизию Листера, оседлавшую дорогу Мадрид – Сарагоса в Тарихе, 14-ю дивизию Меры справа, напротив Бриуэги, и 12-ю дивизию Лакаля слева. Полковник Лакаль возмущался, что командование не поручили ему, но его профессионализм мало у кого вызывал доверие. Советский советник Родимцев, побывавший на фронте перед самым началом наступления, пришел в ужас от увиденного. После трех дней боев Лакаль сказался больным, и вместо него командовать дивизией было поручено итальянскому коммунисту Нино Нанетти. В штабе было много иностранных коммунистов, штаб Хурадо находился под усиленным контролем советских советников, включая Мерецкова, Малиновского, Родимцева и Воронова.

Родимцев – за храбрость в этом сражении ему было присвоено звание Героя Советского Союза, а позже, под Сталинградом, он прославился как командир 13-й стрелковой дивизии – состоял при 2-й бригаде, которой командовал майор Гонсалес Пандо. Только что в 11-й дивизии Листера побывала Пассионария (Долорес Ибаррури Гомес): в мужской форме, в низко надвинутой фуражке, она беседовала в окопах с солдатами, в том числе с двумя пулеметчицами, которым, на взгляд Родимцева, было не больше 16–17 лет[524].

10 марта «Черные факелы» и «Черные стрелы» почти беспрепятственно достигли Бриуэги и заняли старый город, окруженный стеной. Днем патруль Итальянского батальона имени Гарибальди XII Интербригады, двигаясь по дороге из Торихи, столкнулся с отрядом соотечественников, воевавших на стороне националистов. После разговора патруль доложил, что соприкасался с подразделением дивизии «Littorio», наступавшей по главной дороге. После этого фашистская колонна, возглавляемая танками «Фиат Ансальдо», двинулась из Бриуэги, предполагая, что путь на Ториху открыт. Вспыхнула стычка между итальянцами, сосредоточившаяся позднее вокруг загородного дома Ibarra Palace. Итальянские коммунисты не упустили возможность заняться пропагандой при помощи громкоговорителей: группа во главе с Нино Нанетти убеждала фашистскую милицию перейти на сторону собратьев по классу. Самолет республиканцев сбросил листовки с обещанием безопасности и 50 песет любому дезертиру; тому, кто перейдет на другую сторону с оружием, сулили 100 песет[525].

На следующий день «Черные стрелы» потеснили войска Листера на главной дороге, но их наступление остановил у самой Торихи при помощи танков батальон имени Тельмана. 12 марта республиканцы контратаковали. Им помогало наличие бетонной взлетно-посадочной полосы в Альбасете, где командовал генерал «Дуглас». Против итальянцев действовало около 100 самолетов «Чато» и «Моска», а также две эскадрильи бомбардировщиков «Катюшка»; в центре их теснили контратаками при поддержке павловских Т-26 и нескольких более быстрых БТ-5. «Фиаты» итальянских ВВС не смогли подняться в воздух, так как их грунтовые летные полосы залило водой. Итальянцам пришлось отойти по сарагосской дороге и опять укрыться в Бриуэге. Генерал Роатта приступил к перемещению своих моторизованных дивизий, но в ходе этого сложного маневра много техники увязло в грязи, превратившись в легкие мишени для истребителей.

На рассвете 11-я дивизия Листера начала наступать по «французскому шоссе», выпустив вперед 2-ю бригаду. Из-за холода и снежно-грязевой каши двигаться можно было только по дороге, что привело к заторам и неразберихе. Родимцев стал свидетелем ссоры из-за права проезда между командиром батареи и офицером снабжения.

– Артиллерия – это все! – кричал артиллерист. – От нее зависит успех боя и всей операции!

– Может, постреляешь итальянскими спагетти? – не сдавался снабженец. – Кто подвезет тебе снаряды, если не мы?

Разозленный артиллерист приказал своим подчиненным столкнуть фургон с дороги, тогда снабженец вытащил пистолет[526].

XI Интербригада и бригада Кампесино отбили Трихуэке и двинулись по бриуэгской дороге, рассеивая попадавшихся на пути итальянцев. Жители Трихуэке сильно пострадали от ударов артиллерии и авиации. Мужчины разбирали развалины в поисках выживших. Среди убитых оказалась 18-летняя героиня Антония Портеро, командовавшая, согласно одному советскому донесению, ротой. Она одной из первых ворвалась в Трихуэке, но погибла от итальянской бомбы и осталась под развалинами дома[527]. Карл Ангер, свидетель этой сцены, наблюдал также прибытие Михаила Кольцова, ведущего советского журналиста с особыми полномочиями: «Приезжает машина. Из нее вылезает Кольцов. Он приветствует нас молча, как в доме, где только что умер человек»[528].

Но при виде свидетельств поспешного отступления итальянцев Кольцов повеселел. «Шоссе запружено итальянскими тракторами, перевозившими пушки, большими грузовиками «Лянча» и автомобилями. Валяются ранцы, оружие, патроны. В грузовиках много всякой всячины… Возбужденный парнишка уговаривает проходящих солдат забрать полдюжины гранат, угощает их сухарями. Солдаты, не останавливаясь, набивают свои ранцы гранатами и сухарями»[529].

На следующий день, 13 марта, IV корпус республиканцев начал готовиться к большому контрнаступлению. Тем временем представители республики протестовали в Лиге Наций и в Комитете по невмешательству, предъявляя взятые у пленных доказательства присутствия в Испании итальянских формирований[530]. План республиканцев был нехитрым: дивизия Листера и все наличные танки сосредоточивались на сарагосской дороге, 14-я дивизия Меры переходила через реку Тахунья с юго-восточного берега и штурмовала Бриуэгу. Начальник штаба Франко полковник Барросо предупреждал итальянцев о возможности подобного республиканского наступления на их фланге, но предупреждения были проигнорированы.

Днем танки Т-26 Павлова перешли в наступление на сарагосской дороге; сидевшая на броне пехота открыла огонь. Итальянцы, готовившиеся продолжать наступление, не успели занять оборонительных позиций и были застигнуты врасплох. Танки перехватили конвой итальянских грузовиков, испанская пехота спрыгнула с брони, после чего танки стали опрокидывать грузовики и давить их гусеницами. Один танковый отряд наткнулся в овраге на лагерь и стал его обстреливать. Но республиканские солдаты устали после утомительного ночного марша по грязи, а при приближении к Трихуэке их встретил пулеметный огонь. Итальянцы контратаковали при помощи огнеметов, установленных на их миниатюрных танках «Фиат Ансальдо». Один итальянский пехотный батальон появился из оливковой рощи. Майор Пандо и Родимцев организовали у подножия высоты круговую оборону. Их пулеметная рота под командованием женщины-капитана Энкарнасьон Фернандес Луны сдерживала неприятельский батальон, пока Листер не организовал контрнаступление с участием танков и пехотных подкреплений. Родимцев и Пандо бросились к пулеметчикам и хотели в приступе признательности заключить их командиршу в объятия, но застали ее причесывающейся перед осколком зеркала[531].

В это время готовивший свою часть контрнаступления Мера столкнулся с проблемами. Он расположил у реки батальон пограничной стражи для охраны небольшого моста, который его dinamiteros готовились подорвать только в случае новой попытки неприятельского наступления, однако командир пограничников сам взорвал его, нарушив приказ[532].

Серьезного фиаско удалось избежать только благодаря помощи местных активистов НКТ, которые, проведя разведку, подсказали, где навести понтонный мост через поднявшуюся от паводка реку. Ранним утром 18 марта дивизия Меры, воспользовавшись понтонным мостом, заняла высоты перед Бируэгой. Густой мокрый снег скрывал ее от неприятеля, но одновременно заставлял тянуть с началом наступления. Мере пришлось уложить дивизию на мокрую землю и отдать приказ не стрелять, надеясь, что войска не будут обнаружены итальянцами.

Небо прояснилось только к середине дня; это позволило действовать эскадрильям «Чато» и «Катюшка». Хурадо отдал приказ об общей атаке. Дивизия Листера двинулась по главной дороге при поддержке танков Т-26 и врезалась в порядки дивизии «Littorio» Бергонцоли, состоявшей из регулярных войск. Перешла в наступление и XI Интербригада. Карл Ангер взволнованно описывал «пулеметную чечетку»[533].

На правом фланге республиканцев дивизии Меры почти удалось окружить Бриуэгу. Неприятель в панике бежал – от полного разгрома итальянский Экспедиционный корпус спасло наступление темноты, организованный отход дивизии «Littorio» и грузовики, в которые залезали бежавшие. Но наступление все равно стоило итальянцам 5-тысячных потерь и утраты большого количества вооружения и транспорта. Захваченная итальянская документация свидетельствовала, что многие солдаты симулировали ранения, бинтуя себе здоровые конечности.

Завершение сражения обеспечило республиканцам передышку. На мулах была доставлена еда, стало выдаваться вино, некоторые готовили в окопах паэлью. Комиссары выдавали по три сигареты на человека, грузовики доставили новую обувь alpagratas[534] взамен сгнившей от снега и грязи[535].

Что касается итальянцев, то их боевой дух упал так низко, что Муссолини рвал и метал. Войска Москардо почти не понесли потерь, поэтому Франко не счел произошедшее поражением националистов. Они высмеивали своих союзников и сочинили песенку на мотив «Faccetta nera», где были слова: «Гвадалахара не Абиссиния, здесь красные бросают бомбы, которые взрываются». В конце пелось: «Отступление было ужасным, один итальянец добежал до Бадахоса».

Это сражение – единственная полномасштабная победа республиканцев! – было по полной программе использовано пропагандой: коммунисты утверждали, что Бриуэгу захватила бригада Кампесино, и сочиняли по этому поводу анекдоты. На самом деле Кампесино, приехавший на мотоцикле в одиночку, в сумерках, был обстрелян часовыми 14-й дивизии. Он помчался обратно и доложил, что город по-прежнему в руках неприятеля. Поскольку дивизии Листера полагалось наступать по сарагосской дороге, Кампесино нечего было делать у Бриуэги. Коммунистическая версия событий была забыта, когда он, находясь в СССР, впал в немилость и угодил в трудовые лагеря.

В роковом 1937 году советские офицеры исчезали в лагерях гораздо раньше Кампесино. Сталинская шпиономания достигла передела. Подозрительность в Испании и подозрительность в СССР питали друг друга. Полковой комиссар А. Агальцов докладывал в 1937 году в Москву: «Фашистская интервенция в Испании и орудующие у нас в стране троцкистско-бухаринские банды – звенья одной цепи»[536]. Некоторые советские военные советники, возвращавшиеся после выполнения специального задания в Испании, ускоряли действие чисток. Г. Кулик, командир III стрелкового корпуса, писал 29 апреля 1937 года Ворошилову: «Нельзя не задаться вопросом, как получилось, что враги народа, изменники родины, за интересы которой я дрался на фронтах Испании, прокрались на руководящие посты?.. Как большевик, я не хочу, чтобы кровь нашего народа бесполезно проливалась из-за этих карьеристов, скрытых предателей, негодных командиров, которых я видел в испанской армии. Считаю необходимым провести тщательную оценку всех наших командиров, в первую очередь наверху, в армии и в штабах»[537]. Сталинская чистка Красной армии набирала обороты.

Крах неприятельского наступления при Гвадалахаре, несомненно, способствовал росту боевого духа, но он не стал тем поворотным моментом, каким его пыталась изобразить республика и ее сторонники. Герберт Мэттьюс даже писал в «Нью-Йорк таймс», что «Гвадалахара для фашизма то же самое, что Байлен для Наполеона»[538].

С политической точки зрения, как утверждали многие, «Гвадалахара усилила энтузиазм всех антифашистов… и стала тяжелым ударом для престижа фашизма и Муссолини»[539]. Но парадокс заключался в том, что желание мести за понесенное унижение еще сильнее привязало Муссолини к делу Франко[540]. Как говорилось в документе Вильгельмштрассе, «поражение не имело, конечно, большой военной важности, но при этом вызвало нежелательную психологическую и политическую реакцию, для борьбы с которой требовалась военная победа»[541]. Муссолини заменил Роатту генералом Этторе Бастикой и выделил еще больше денег и вооружений на войну, разоряя Италию.

Единственным серьезным последствием для националистов стало то, что Франко перестал маниакально спешить с взятием Мадрида и вынужденно перешел к долговременной стратегии. После потерь, понесенных на Хараме, германские советники стали еще сильнее настаивать на приоритете захвата более уязвимых республиканских территорий. По ряду причин наибольшей привлекательностью обладала, без сомнения, северная республиканская зона вдоль Бискайского залива.

Глава 20. Война на севере

Изолированная северная зона вдоль кантабрийского побережья представляла для националистов лучшую военную мишень после четырех их безуспешных попыток быстро завершить войну, взяв Мадрид. Германские советники оказывали сильное давление на Франко, заставляя его поменять стратегию. Затяжная война отвлекала внимание от планов Гитлера в Центральной Европе; кроме того, интерес представляли железная руда и уголь региона, необходимые для растущей немецкой программы вооружения.

Так или иначе, Франко в конце концов понял, что у него не хватает войск для решающего наступления вблизи столицы, где у республиканцев было преимущество в виде внутренних коммуникаций и численности войск. Единственным способом изменить соотношение сил было сначала раздавить более слабый сектор и высвободить войска для натиска в центре. Республиканцы могли бы быстро укрепить свои фронты в Арагоне и в Андалусии, поэтому естественным выбором становилась окруженная северная зона.

Северная зона осталась не затронутой централизацией, проводившейся правительством Ларго Кабальеро. В Советах Астурии и Сантандера еще действовали принципы организации на основе профсоюзов, опробованные восстанием, а баски считали себя автономными союзниками республики. Хотя баскские добровольные формирования воевали в Овьедо, а астурийская и сантандерская милиция оказывала помощь Бискайе, на севере не было единства, не считая неприятия централизованного республиканского управления. Баски отвергали, в частности, попытки превратить их «армию Эускади» в часть Северной армии, командование которой находилось в Валенсии. Ларго Кабальеро утвердил такую систему, не советуясь с генералом Льяно де ла Энкомьенда, командующим армией.

1 октября 1936 года кортесы, заседавшие в Валенсии, рассматривали статус баскской автономии. Через 4 дня закон вступил в силу. 7 октября муниципальные советники региона собрались в Каса-де-Хунтас[542] в Гернике, считавшейся согласно старинной традиции «священным городом басков». Целью встречи было избрание президента, или lehendakari. Ее держали в секрете на случай воздушного налета. Этот город к востоку от Бильбао пока еще не пострадал, и Хосе Антонио Агирре, 32-летний лидер Баскской националистической партии, принял присягу на баскском языке под Деревом Герники.

Затем он назначил правительство, включавшее четырех членов его партии, троих социалистов, двоих республиканцев, одного коммуниста и одного члена социал-демократической партии «Баскское действие». Баскская националистическая партия, PNV, чей лозунг гласил: «Бог и наша древняя земля», получила министерства обороны, финансов, юстиции и внутренних дел[543]. В программе PNV содержались поверхностные уступки левым, провозглашалась социал-христианская доктрина и идеи защиты религиозной свободы, поддержания общественного порядка и чувства национальной идентичности баскского народа[544]. За 9 месяцев своего существования баскское правительство создало административную структуру независимого государства с собственной валютой, флагом – красной-зелено-белый «иккуринья» – и юридической системой.

Министр внутренних дел Телесфоро Монсон был молодым аристократом, превратившимся спустя 40 лет в лидера «Herri Batasuna», политической вывески партизанской организации ETA. Первым делом он распустил гражданскую и штурмовую гвардии. Затем он начал набирать собственную полицию из говоривших по-баскски сторонников. Они были вооружены до зубов, все до одного верзилы, щеголяли в блестящей коже. Этот отборный корпус, Эртсанья (Ertzana), подчинявшийся только PNV, вызывал воодушевление у левых союзников партии, особенно из анархо-синдикалистской НКТ.

Трения возникали не по политическим, а скорее по военным причинам. Яростно атакуя во время восстания удерживаемые мятежниками здания Сан-Себастьяна, предавая огню Ирун, почти полностью окруженный националистами, а потом – грозя разрушить Сан-Себастьян, прежде чем туда войдут войска Молы, НКТ доказала свою решимость драться до конца. Она открыто заявляла, что скорее умрет на развалинах, чем покорится франкистской власти. Баски, настоящие горцы, готовы были ограничиться самозащитой, когда на них нападут. «Малото», их дерево-символ на границе, обозначало точку, дальше которой их силы ни за что не стали бы наступать.

Баскские националисты с самого начала Гражданской войны давали понять, что они занимают сторону республики не только потому, что они – антифашисты, но также из-за того, что она обещает им автономию. Они гордо провозглашали свою приверженность католической вере и критиковали антиклерикализм в других частях республиканской территории. Тем не менее большинство духовенства на баскской территории поддержало сопротивление военному мятежу, невзирая на безоговорочную поддержку генерала Франко Ватиканом и испанской Церковью.

Баскские националисты утверждали, что у них в Эускади отсутствует классовая рознь. Это было отчасти верно в отношении села, но вряд ли можно было так сказать, имея в виду все связанное с баскским судоходством и рыболовством, где хозяйничали магнаты и международные картели. В XIX веке индустриализация привлекала сюда дешевую рабочую силу из Кастилии, Галисии и Астурии. Рабочие-небаски служили основой социалистического ВСТ, НКТ и компартии. Местный рабочий класс представляла организация СБТ (STV) – «Солидарность баскских трудящихся».

Левые свято верили в необходимость победы над националистами. Но баскские националисты, похоже, знали в глубине души, что республиканцев ждет разгром. Возможно, они позаимствовали у англичан обычай встречать проигрыш со спокойствием духа. Во всяком случае, они очень хорошо обращались с пленными и даже отпускали многих из них во Францию в надежде, что победитель проявит потом милосердие. Но националисты не шли им навстречу в ответ на эти попытки «гуманизировать войну», как назвал это баскский министр в центральном правительстве Мануэль де Ирухо. Наоборот, они усиливали свою кампанию ненависти, прибегая для описания басков к таким противоречивым понятиям, как «совето-сепаратисты».

Наличие среди врагов националистского крестового похода баскских католиков смущало Франко, поэтому он позже напустился на «этих христианских демократов, менее христиан, чем демократов, которые, заразившись разрушительным либерализмом, не поняли этой высшей страницы религиозного преследования в Испании, самой славной, на которой кровью написаны имена тысячи мучеников». Архиепископ Бургоса назвал баскских священников «отбросами испанского духовенства, кормящимися с руки красных». Профессор моральной теологии в Саламанке, назвавший «вооруженное восстание против Народного фронта» «самой священной войной в истории», заявил, что «все, кто активно сопротивляется в нынешних условиях национальному правительству, пытаясь ослабить его, уменьшить его власть или приуменьшить его роль, должны считаться изменниками родины, отступниками от веры и преступниками против человечества».

Кардинал архиепископ Гома обвинял баскское духовенство в участии в боях. Нынешние военные капелланы носят личное оружие для защиты раненых, баскские же священники никогда, за редкими исключениями, не имели даже пистолетов, и нет свидетельств, чтобы они когда-либо пускали их в ход. К тому же примас упустил из виду фанатичных капелланов-карлистов. Многие из этих «рекетес» с алыми кисточками на больших красных беретах продолжали традицию свирепого священника-карлиста XIX века Санта-Круса, массово отпускавшего пленным грехи перед расстрелом. Главными инструментами уничтожения соседей-басков весной 1937 года были назначены карлисты Наварры.

Зимой на Северном фронте было два главных участка боев. Продолжалась осада Овьедо, баски начали 30 ноября 1936 года наступление на Вильярреаль. Генерал Льяно де Энкомьенда тайно собрал девятнадцать пехотных батальонов, шесть артиллерийских батарей и некоторое количество бронеавтомобилей. Прорыв и захват Витории были бы успешными, если бы взлетевший из Бургоса разведывательный самолет националистов не обнаружил это скопление войск. Контратака националистов предотвратила захват Вильярреаля, но баски усидели на трех горах, Марото, Альбертиа и Харинто, и занялись их укреплением. Создание незамаскированных оборонительных позиций на горных вершинах было одной из наиболее их серьезных ошибок. Баски недооценили возможности истребителей и бомбардировщиков.

К весне 1937 года баскские националисты и их левые союзники скомплектовали 46 батальонов, только половина из которых принадлежала к баскской милиции Euzko-Gudaroztea. Остальные состояли из активистов ВСТ, НКТ, компартии и республиканцев (многих басков шокировало участие в ряде левых формирований женщин). Было еще десять батальонов из Астурии и Сантандера, плохо ладивших с местным населением. Генеральный штаб под командованием Льяно де ла Энкомьенда состоял из кадровых офицеров, неэффективных и вялых. Но главным недостатком была нехватка оружия.

В начале войны съездивший в Барселону Телесфоро Монсон привез слишком мало оружия: требовались другие каналы и новые источники финансирования. Был захвачен золотой запас Банка Испании, оружие же закупалось за рубежом, похищалось, завозилось рыболовецкими судами, несмотря на блокаду националистов и английских кораблей.

В конце осени, несмотря на уход республиканского линкора «Jaime I», нескольким крупным судам удалось прорваться через блокаду. Одно из них, советский грузовой теплоход корабль «А. Андреев», доставил баскам две эскадрильи «Чато», 30 танков (Т-26 и «Рено»), 14 броневиков с пушками калибра 37 мм, 40 минометов, 300 пулеметов и 15 тысяч винтовок[545]. Большой проблемой было также продовольствие, которого редко бывало больше чем на две недели. Басков спасала от голода однообразная голодная диета – нут из Мексики. В Басконии почти не стало кошек, придумывались хитроумные способы охоты на чаек.

ВМФ националистов у берегов Кантабрии состоял из линкора «Espana», крейсера «Amirante Cervera» и эсминца «Velasco». У басков был только дряхлый эсминец и две старые подводные лодки (еле-еле на ходу). Пришлось импровизировать: на четырех траулерах для ловли рыбы в глубоких водах установили 101-миллиметровые орудия с линкора «Jaime I».

Как писал один из советских советников, у республиканцев возникла проблема с командованием военно-морскими силами, особенно с капитаном Энрике Наварро. «По словам местных жителей и моряков, Наварро не обращал серьезного внимания на действия флотилии. Он не посещает суда из страха перед матросами. В городе и в своем штабе на берегу он носит штатскую одежду. На нашей первой встрече Наварро жаловался на недисциплинированность матросов, на угрозы со стороны судовых комитетов, на существование заговора с целью его убить… В штабе нет ни одного социалиста, не говоря о коммунистах». Суда флотилии бездействовали в Бильбао, следуя, видимо, молчаливому соглашению между офицерами в штабе и на борту. Ремонтные работы под различными предлогами затягивались на неопределенное время. Республиканскую флотилию презрительно окрестили «Комитетом по невмешательству»[546].

5 марта в устье реки Нервьон заметили крейсер националистов «Canarias» и захваченный им маленький корабль «Yorkbrook». Баскские береговые батареи 105-миллиметровых и 155-миллиметровых орудий немедленно открыли огонь, чтобы их отогнать, так как ожидались вооруженные траулеры и судно из Байонны под их охраной. Когда они вышли из тумана, крейсер оставил ранее захваченное судно и навязал бой им. Один из траулеров, «Bizkaya», увел добычу крейсера у него из-под носа, два других ответили на огонь его 16-дюймовых орудий из своих, гораздо меньшего калибра. Траулер «Guipuzkoa» загорелся и был вынужден искать убежища под защитой береговых батарей, но команда последнего траулера, «Nabarra», продолжала бой, пока судно, израсходовав все боеприпасы, не затонуло[547]. Этот случай, напоминающий содержание баллады Теннисона «Возмездие», запечатлел в своей эпической поэме Сесил Дей-Льюис[548].

В середине марта командующий националистами Эмилио Мола издал предварительные приказы по кампании. Начальник его штаба полковник Вигон был самым одаренным стратегом в националистской армии, практически его одного среди всех старших офицеров испанского Генштаба уважали коллеги-немцы, называвшие его «одним из самых выдающихся явлений в новой националистской армии Испании»[549]. Однако даже Вигон почти не мог преодолеть чрезмерную осторожность Молы. Как утверждал Рихтхофен, «командование практически находится в руках легиона «Кондор»[550].

Главной силой националистов была Наваррская дивизия из четырех карлистских бригад. Кроме того, в дивизии «Черные стрелы» под командой итальянских офицеров служило 8 тысяч испанских пехотинцев; у них были танки «Фиат Ансальдо». Однако в этом горном краю главным преимуществом националистов оказался легион «Кондор». Из-за узости прибрежной полосы ее защитников можно было подвергать внезапным налетам, те же почти не имели, по причине неудобной местности, летных полос для своих истребителей. У басков была совсем малочисленная авиация, поэтому легион «Кондор» мог, почти не рискуя, применять устаревшие «Хейнкели-51» для атак на наземные объекты, пока не прибыли новые «Мессершмитты».

Истребительное крыло «Кондора» базировалось в Витории, бомбардировочные эскадрильи, из-за узости летного поля в Витории, – на аэродроме в Бургосе. Генерал Шперле находился в штаб-квартире Франко в Саламанке, предоставив оперативное командование ударными силами полковнику Вольфраму фон Рихтхофену. На северном фронте эти силы состояли из трех эскадрилий бомбардировщиков «Юнкерс-52», «экспериментальной» эскадрильи средних бомбардировщиков «Хейнкель-111», трех эскадрилий истребителей «Хейнкель-51» и пол-эскадрильи «Мессершмиттов-109», имевших неполадки с двигателями[551]. Итальянские ВВС тоже совершали вылеты для поддержки наземных войск на самолетах «Савойя-Маркетти» моделей 81 и 79 и на истребителях «Фиат CR-32».

После ультиматума «либо немедленная сдача, либо я сровняю Бискайю с землей» Мола отдал приказ о наступлении с юго-востока. Оно началось 31 марта штурмом трех высот, Альбертиа, Марото и Харинто, захваченных басками при наступлении на Вильярреаль в прошлом году. В первый же день националисты продемонстрировали намерение использовать свое подавляющее преимущество в воздухе. Волны тяжелых «Юнкерсов-52» и итальянских S-81 из Сории бомбили города Элоррио и Дуранго за линией фронта.

В 10-тысячном Дуранго не было средств противовоздушной обороны и вообще никакого военного присутствия. В церкви как раз служили мессу, и сброшенные на нее бомбы убили 14 монахинь, священника и большую часть молящихся. Затем истребители «Хейнкель-51» принялись расстреливать разбегающихся жителей. В этой атаке погибло 250 гражданских лиц. Целью налетов было заблокировать обломками выходы из города, но поведение пилотов истребителей только этим не объяснить[552]. Генерал Кейпо де Льяно заявил по радио Севильи, что «наши самолеты бомбили военные объекты в Дуранго, позже коммунисты заперли священников и монахинь, безжалостно их перебили и подожгли церкви». 2 апреля националисты утверждали по радио Вальядолида, что «в Дуранго были атакованы только военные цели. При этом подтверждается, что церковь разрушили красные. Церковь Санта-Мария подожгли, когда она была полна прихожан»[553].

Главные цели того дня включали три названных горы, бомбовые рейды сочетались с заградительным огнем артиллерии перед атакой наваррских войск Алонсо Веги. Бомбардировщики легиона «Кондор» приступили к бомбометанию в 8 утра: «за 2 минуты было сброшено 60 тонн бомб», как записал Рихтхофен, с командного поста которого открывался «очень хороший обзор». Наваррские солдаты надели «белые мундиры, чтобы их могли опознать немецкие летчики. Впереди развевался национальный флаг»[554]. Баскская милиция, gudaris, не знала, что происходит; ее сразу опрокинули карлисты в красных беретах, кричавшие свое «Viva Cristo Rey!». Подтянуть резервы было невозможно из-за ударов с воздуха по всем ведущим к фронту коммуникациям. Телефонная связь с передовыми позициями была нарушена при артподготовке.

Баски успешно отбили гору Горбеа и потом удерживали ее два месяца, обеспечивая защиту своего правого фланга. Но на следующий день они потеряли две других стратегически важных высоты, а воздушные налеты на город Очандиано и его окрестности пробили брешь в обороне. Gudaris (солдаты басконской армии) были деморализованы подавляющим превосходством противника в воздухе: они могли отбить свирепую атаку карлистской пехоты, но не располагали ни средствами ПВО, ни истребителями для прикрытия. У двадцати батальонов не было надлежащего автоматического оружия, в некоторых пулеметных ротах было всего по нескольку автоматов.

4 апреля Рихтхофен записал: «Истребители косят красных на склоне горы. 200 трупов, 400 пленных». Баскские силы были оттеснены, но зарылись в землю и продолжали бой. «Мы не перестаем изумляться стойкостью красной пехоты. Красные истекают кровью»[555].

Отданный позже в тот день Молой приказ приостановить наступление взбесил Рихтхофена. «Война здесь – нудное занятие. Сначала испанцев уведомляют об операции. Прорабатываются боевые приказы. Потом разведка, потом посещение ставки. Изучение боевых приказов, предложения об изменениях, возможно, угрозы: «Только без нас». Проверка, дошли ли приказы до исполнителей и выполнены ли». Следующим утром его бомбардировщики работали, как договаривались, «но пехота бездействует и просит еще поддержки». Мола приказал возобновить наступление назавтра. «Мы совершенно беспричинно сбрасываем бомбы, – записал Рихтхофен. – (Отправлена) телеграмма протеста Франко»[556].

6 апреля националисты объявили о блокаде республиканских портов на побережье Кантабрии. В тот же день их крейсер «Almirante Cervera» при моральной поддержке малого эсминца «Admiral Graf Spee» остановил британское торговое судно. Подоспевшие британские эсминцы «Blanche» и «Brezen» эскортировали «купца» в Бильбао.

Правительство Болдуина тревожило, как бы англо-баскская торговля не принудила Великобританию занять сторону в испанском конфликте. Оно не желало признавать ни националистов, ни республиканцев воюющими сторонами, потому что тогда те могли бы останавливать и обыскивать идущие в испанские порты британские суда. Тем не менее в свете последующих событий трудно согласиться с утверждениями о беспристрастности британского кабинета и его советников. Адмирал лорд Чэтфилд, первый морской лорд, был поклонником генерала Франко, и его офицеры в Бискайском заливе, без сомнения, испытывали симпатию к своим националистским визави. Сэр Генри Чилтон, посол в Андае, явно служил рупором националистов – и к его голосу, несмотря на то что Чилтон находился по другую сторону границы, явно прислушивались в Форин Офис. Чэтфилд и Чилтон сообщали британскому правительству об эффективности блокады Бильбао, так как националисты заминировали устье реки Нервьон и заявляли о готовности обстрелять британские суда, если они не остановятся. Британских военных судов не было в указанном районе уже несколько месяцев, тем не менее уверения басков о полном разминировании не принимались во внимание. Лондон приказал королевской флотилии уведомить все британские суда, находящиеся в Бискайском заливе на пути в Бильбао, о необходимости дожидаться последующих распоряжений во французском порту Сен-Жан-де-Люс. Якобы во избежание умаления британского престижа негласной поддержкой националистов из Гибралтара в бискайские воды был направлен линкор-крейсер «Hood».

Отношение Королевского ВМФ к эффективности блокады привело к бурным сценам в палате общин. 200 миль побережья сторожили только четыре корабля националистов, тогда как береговые батареи басков имели дальность стрельбы более трех миль. Правительство не ожидало такого сильного отпора, но первый лорд Адмиралтейства сэр Сэмюэль Хор[557] отказывался признать правду о минах в Нервьоне, так как его снабжали информацией националисты.

20 апреля небольшое британское торговое судно «Seven Seas Spray», решив проигнорировать все предостережения Королевского ВМФ, покинуло Сен-Жан-де-Люс и пришло на рейд Бильбао. Там оно не встретило ни судов националистов, ни мин – только восторженный прием заждавшегося населения Бильбао. Британское правительство и Адмиралтейство были посрамлены. В Испанию немедленно отплыли другие суда, ждавшие у берегов французской Страны Басков. Одно из них задержал в 10 милях от Бильбао крейсер «Almirante Cervera». «Купец» запросил по радио помощи, и на этот раз линкору-крейсеру «Hood» пришлось проявить к националистам строгость. С точки зрения басков, через девять дней восторжествовала хотя бы поэтическая справедливость: эсминец «Espana» нарвался у Сантандера на мину националистов и затонул.

Басков больше не могли принудить к сдаче голодом, но начавшиеся 20 апреля бои складывались для них неудачно. Сочетание воздушной мощи националистов, боевой доблести карлистов и склонности республиканцев самовольно покидать позиции грозило фронту развалом. Тем не менее Рихтхофен по-прежнему оставался разочарован.

20 апреля его взбесили итальянские ВВС. «Дожили. Они сбросили бомбы на собственные войска. День неудач. День рождения фюрера. Зандера (Шперле) произвели в генерал-лейтенанты»[558]. При всех недостатках националистов хаос в республиканских силах усугублялся из-за медлительности и некомпетентности Генштаба. Его начальник полковник Монтауд был известен своим капитулянством, а кадровых офицеров критиковали за «замашки госслужащих»[559]. Положение было так плохо, что попытался вмешаться сам Агирре. К счастью для басков, осторожность Молы не позволила противнику полностью воспользоваться неразберихой у республиканцев.

23 апреля Рихтхофен записал: «Погода очень хорошая. 4-я бригада вопреки приказам развернула два батальона вместо двенадцати. Их придется менять. Пехота не идет вперед. Что делать? Легион «Кондор» не летает позже 18 часов. Невозможно вести вперед пехоту, не желающую атаковать слабо удерживаемые позиции».

На следующий день Рихтхофен снова жаловался, на сей раз на то, что итальянцы разбомбили не тот город. «Это невообразимое бремя для руководства… Надо ли, в конце концов, разрушать Бильбао?»[560] Итальянцы были озабочены, как бы наступление на католиков-басков на севере не вызвало недовольство папы римского, и не торопились бомбить главный баскский город. Трудно сказать точно, но, возможно, огорчение Рихтхофена сыграло какую-то роль в следующей операции легиона «Кондор», снискавшую самую дурную славу.

25 апреля деморализованные войска откатались из Маркины к Гернике, находившейся в 10 километрах от линии фронта. Назавтра, в понедельник 26 апреля, в 4:30 дня главный церковный колокол Герники возвестил о начале налета. Был базарный день; некоторые крестьяне, встревожившись, не пошли в центр города, но другие продолжили гнать туда свой крупный и мелкий скот. Беженцы, спасавшиеся от неприятельского наступления, спрятались в подвалах, обозначенных как refugios. Над городом появился один бомбардировщик «Хейнкель-111» из «экспериментальной эскадрильи» «Кондора», опорожнил бомболюки люки над центром и улетел[561].

Большинство горожан покинуло убежища, многие бросились помогать пострадавшим. Но через четверть часа появилась целая эскадрилья, сбросившая бомбы разных размеров. Люди, ринувшиеся обратно в убежища, задыхались от дыма и пыли. Их страшило то, что подвалы могут не выдержать взрывов более тяжелых бомб. Началось бегство из города, в окрестные поля, и тогда эскадрильи истребителей «Хейнкель-51» стали расстреливать и забрасывать бомбами мужчин, женщин и детей, монахинь из госпиталя и даже скот. Но основная атака была еще впереди.

В 5:15 послышалось гудение авиационных моторов. Солдаты сразу опознали «поезда» – так они прозвали тяжелые «Юнкерсы-52». Три эскадрильи из Бургоса на протяжении трех с половиной часов волнами заходили на город, подвергая его 20-минутным бомбардировкам. (Легион «Кондор» только что, бомбя республиканские позиции вокруг Овьедо, изобрел принцип «ковровых бомбардировок», который они опробовали и на Гернике.) В бомболюках находились и малые, и средние, и 250-килограммовые бомбы: противопехотные, двадцатифунтовые, зажигательные – двухфунтовые алюминиевые трубки, рассыпавшиеся, как конфетти.

Очевидцы описывают результаты этих бомбежек как ад и конец света. Под развалинами домов и в убежищах гибли целые семьи; коровы и овцы, пылавшие от попаданий белого фосфора, с диким предсмертным ревом метались среди домов. Обгоревшие, обугленные люди слепо брели сквозь пламя, дым и пыль, кто-то рылся в развалинах в надежде откопать родных и друзей. По данным баскских властей, пострадала треть населения: 1654 человека погибли, 889 были ранены; по более свежим данным, погибло не более 200–300 человек[562]. Те, кто бросился на помощь Гернике из Бильбао, расставался с первоначальным недоверием при виде страшного багрового зарева впереди. Здания парламента и священное Дерево Герники не пострадали, так как оказались вне маршрута полета, которому строго следовали пилоты. От остальной Герники остался лишь обгоревший остов.

На следующий день, 27 апреля, о разрушении Герники писала британская пресса. Еще через сутки «Таймс» и «Нью-Йорк таймс» вышли со статьей Джорджа Стира, вызвавшей колоссальный международный резонанс[563]. Агирре оповестил о трагедии такими словами: «Германские авиаторы на службе у испанских мятежников разбомбили Гернику, сожгли исторический город, святыню всех басков»[564].

Как и в случае Дуранго, националисты не признавали своей вины. Пользуясь прецедентом Ируна, они утверждали, что город уничтожили при отступлении сами его защитники; Кейпо де Льяно обвинял астурийских горняков-dinamiteros[565]. 29 апреля ставка Франко выступила с заявлением: «Мы хотим громко и ясно оповестить мир о пожаре Герники. Гернику уничтожил пожар и бензин. Красные орды, преступные прислужники Агирре, сожгли ее дотла. Пожар произошел вчера, и Агирре, как свойственно преступникам, подло лжет, приписывая собственные зверства нашим благородным и героическим воздушным силам»[566].

Испанская Церковь полностью поддержала эту версию, ее профессор теологии в Риме дошел до утверждений, что в Испании нет ни одного немца и что Франко обходится только испанскими солдатами, равных которым нет в целом мире. Эту легенду было трудно поддерживать даже самым ярым сторонникам Франко за рубежом. Сам генерал Роатта передал 8 мая графу Чиано слова генерала Шперле о том, что легион «Кондор» бомбил Гернику зажигательными бомбами[567]. Американская журналистка, сопровождаемая фалангистом, через несколько месяцев, в августе, беседовала с офицером штаба Северной армии. Фалангист, принявший на веру версию Саламанки, сказал офицеру, что «красные» Герники утверждают, будто бы город не сгорел, а был разбомблен с воздуха. «Разбомблен, а как же! – ответил штабной офицер. – Мы бомбили и бомбили его, и правильно, а почему бы нет?»[568]

Позже ветераны «Кондора» доказывали, что их эскадрильи метили в мост в Рентерии за Герникой, но бомбы снесло на город сильным ветром. Жалкое оправдание: попаданий по мосту не было, ветра тоже, «Юнкерсы» летели рядами, а не цепочками, противопехотные и зажигательные бомбы, тем более пулеметы, против каменных мостов неэффективны. К тому же, как явствует из личного дневника Рихтхофена, бомбардировку планировали совместно с националистами: начальник штаба Молы полковник Вигон утвердил цель накануне налета и подтвердил ее за несколько часов до его начала. Никто из офицеров-националистов не предупреждал летчиков о значении Герники в жизни и в истории басков, а если бы и предупреждал, план все равно остался бы без изменений.

Запись в дневнике Рихтхофена за 26 апреля, при всей лаконичности, звучит яснее ясного и явно противоречит националистской версии событий. «К-88 [бомбардировщики легиона «Кондор»] направлены на Гернику для остановки и нарушения отхода красных, который должен происходить здесь». На следующий день он делает простую запись: «Герника горит». 28 апреля: «Герника, видимо, полностью разрушена»[569]. Gefechtsbericht (боевой рапорт) за тот день почему-то не сохранился. Одной из целей налета была, вероятно, блокировка дорог, как он и писал, но все остальное указывает на крупный эксперимент с намерением выяснить эффективность террора с воздуха[570].

Одновременно с отходом в этом секторе имели место и смелые и эффективные арьергардные бои. В Гернике коммунистический батальон имени Розы Люксембург под командованием майора Кристобаля некоторое время сдерживал националистов, невзирая на невероятную некомпетентность командующего формированием полковника Ярца, не умевшего, как видно, даже читать карту. 1 мая, после упорядочения отхода, 8-й батальон ВСТ устроил весьма успешную засаду в прибрежном Бермео, обратив в бегство 4 тысячи человек из итальянских «Красных стрел» вместе с их «Фиатами Ансальдо».

У армии Эускади не было, впрочем, необходимости отходить к «железному кольцу» вокруг Бильбао. Эти оборонительные укрепления, имевшие периметр 80 километров, начали сооружать еще зимой. На работах было занято 15 тысяч человек, не считая персонала гражданских компаний, работавших по контрактам, но сравнение этой линии с линией Мажино было ошибочным.

«Кольцо» было неглубоким – местами все ограничивалось одной полосой траншей – и незаконченным. Попыток засекретить работы не предпринималось, майор Гойкоэчеа перебежал к националистам с подробными чертежами. Президент Асанья не питал иллюзий по поводу оборонительной ценности этих позиций. «Так называемое «кольцо Бильбао» – не более чем фантазия. Более того, я боюсь, что город Бильбао не станут оборонять, когда противник подойдет к его воротам»[571]. Этот скепсис подтверждал полковник фон Рихтхофен, записавший 29 апреля: «Судя по фотографиям, большие участки этих позиций остаются неукрепленными». Через два дня он отбыл в отпуск; только что он узнал о самой крупной потере «Кондора» за всю войну: истребители республиканцев перехватили «Юнкерс-52», перевозивший сразу семерых пилотов-истребителей, самолет был сбит, и все они погибли[572].

Итальянцы увеличивали численность своих сил на севере, все четыре Наваррские бригады националистов были доведены почти до дивизионной численности. Тем временем республиканцы набирали все новых gudari, батальоны ВСТ, НКТ и коммунистов, подтягивали подкрепления из Астурии и Сантандера. Правительство в Валенсии пыталось помочь самолетами, прибывавшими через Францию, но Комитет по невмешательству дважды прикрывал работу этого канала поставок.

То, что политика невмешательства действовала только на французской границе, сильно обескураживало республиканцев. Считалось, что лететь напрямую в Бильбао слишком опасно: в этом случае на борту оставалось бы слишком мало топлива, самолеты были бы слишком уязвимы для истребителей националистов. В Басконии оставалось всего 6 «Чато», и, несмотря на то что их пилотам удалось сбить первые два отправленных в Испанию «Дорнье-17», гибель аса Фелипе дель Рио вызвала сильное уныние.

Взаимное недопонимание приводило к напряженности в отношениях между басками и валенсийским правительством. Тамошние министры подозревали Агирре и его министров в подготовке сепаратного мира, а те были уверены, что им намеренно отказывают в помощи. Республика знала, что завоевание севера не только даст националистам жизненно важную промышленность, но и высвободит войска для развертывания в центре страны. Поэтому на май планировалось два наступления: в Уэске и в Сьерра-де-Гвадарраме, в направлении Сеговии. Однако оба они не привели к отвлечению сил националистов с Северного фронта.

22 мая 4-я Наваррская бригада достигла восточной стороны «железного кольца». Наступление националистов было уже не таким стремительным, так как баски и их союзники стали лучше воевать и не так страдали от авианалетов. Они научились вести зенитный огонь, который, несмотря на невысокое число попаданий, отгонял истребители «Фиат» и «Хейнкель» (почти треть «Фиатов», погибших в войне, были сбиты пулеметным и винтовочным огнем).

Проводились замены неумелых старших офицеров. Но попытки Агирре оживить действия своего штаба в ходе кампании мало улучшили положение. Он прекратил вмешиваться после замены Льяно де ла Энкомьенды генералом Гамиром Улибарри, кадровым военным-баском, присланным из Валенсии. Было назначено несколько новых командиров бригад и дивизий, таких, как замечательный механик Белдеррен, организатор эффективной обороны в урочище Инчортас, коммунист-контрабандист Кристобаль и французский полковник Пуц из Интернациональных бригад. При этом русский генерал Горев, ничем себя не проявивший, остался на своем месте.

Одновременно происходили перемены и в командовании националистов, вызванные гибелью в авиакатастрофе 3 июня генерала Молы. Его смерть можно считать неудачей для басков, так как его осторожность, выводившая из себя немцев, неоднократно спасала их в критический момент. Многие националисты возлагали вину за смерть Молы на каудильо и его сторонников, но эти подозрения вряд ли были обоснованными. Другой важный соперник Франко, Санхурхо, погиб при схожих обстоятельствах, но авиакатастрофы случались часто, в них гибло почти столько же самолетов, как и от действий противника.

Место Молы занял генерал Давила, тоже действовавший методически, но далеко не так твердо, как предшественник. Давила по-другому расположил силы и отдал приказ начать штурм «железного кольца» 12 июня. Чертежи майора Гойкоэчеа, подтвержденные воздушной разведкой, позволили определить слабые точки в оборонительной линии. За артобстрелом из 150 орудий и атакой с воздуха быстро последовало наступление войск полковников Гарсиа Валиньо, Хуана Батисты Санчеса и Бартомеу[573]. Ввиду отсутствия эшелонированной обороны весь сектор рухнул. Но разгромом это не стало. Многие подразделения держали оборону, замедляя продвижение неприятеля.

Тем временем лидеры баскских националистов установили контакт с итальянским правительством и с Ватиканом, пытаясь не допустить разрушения Бильбао, которым грозил Мола[574]. 6 мая папа Пий XI попросил кардинала Гому выступить посредником. Тот встретился с Молой и добился от него обещания, что в случае сдачи Бильбао обойдется без кровавых расправ. Статс-секретарь кардинал Пачелли отправил 12 мая телеграмму Агирре с предложением сепаратного мира между националистами и Басконией, но ее по ошибке доставили правительству в Валенсии. Это породило сильные подозрения. Затем коллаборационистское крыло Баскской националистической партии попыталось вступить в переговоры с итальянцами через их консула в Сан-Себастьяне.

Баскское правительство после острых споров решило 16 июня эвакуировать город. Лидеры баскских националистов приняли также решение взорвать мосты, оставив, однако, в неприкосновенности металлургическое и военное производство. Узнав об этом, их союзники-республиканцы в Валенсии пришли в ужас. Ведущую на запад прибрежную дорогу вскоре заполонили беженцы; среди них было совсем немного возвращавшихся домой бойцов из Сантандера, тем не менее их атаковали на бреющем полете эскадрильи истребителей «Хейнкель». Хунта обороны во главе с министром юстиции Лейсаолой осталась в городе, правительство отправилось в Сантандер, другие баскские чиновники и офицеры спешно покидали гавань на судах.

Республиканские силы заняли новые позиции на рубеже реки Нервьон, огибающей Бильбао с востока. Уверенная в скором подходе сил националистов, правая «пятая колонна» открыла уличную стрельбу в Аренас, на восточном берегу устья реки. Батальон анархистов «Малатеста», находившийся на другом берегу, быстро переправился и усмирил их. Перед уходом анархисты подожгли церковь. Их командир знал, что священник симпатизирует националистам: это был его брат.

Город подвергался непрерывному артобстрелу. В конце концов республиканским силам пришлось отойти из-за угрозы на их южном фланге; там комиссар-итальянец Нино Нанетти, уходя, не стал подрывать мост. Городскую «пятую колонну», собравшуюся на главной площади с монархистскими флагами, чтобы приветствовать войска карлистов, поджидала неприятность: внезапно выехавший из-за угла баскский танк сделал несколько выстрелов по вывешенным на балконах флагам националистов и исчез. В 5 часов дня 5-я Наваррская бригада полковника Хуана Батисты Санчеса вошла в Бильбао. В наполовину опустевшем городе приветствия националистов звучали глухо и нелепо[575].

Националисты понесли в этой кампании немалые потери – около 30 тысяч человек, хотя процент убитых среди них был невысок. Баски и их союзники потеряли немногим больше людей, но у них около трети потерь были невосполнимыми – в основном из-за атак с воздуха. Действия баскской армии сильно отличались от действий республиканской армии в центре страны. Здесь было гораздо меньше напрасных человеческих жертв в бессмысленных контратаках на открытой местности.

Националисты поспешно устраивали на захваченных территориях суды военных трибуналов; тысячи людей, среди них много священников, были брошены в тюрьмы. Расстрелов было, правда, меньше обычного из-за возмущения за границей расправой над Герникой. Но ничто не могло поколебать решимость националистов покончить со всяким баскским национализмом. Баскский флаг Иккурина был объявлен вне закона, использование баскского языка попало под запрет. Запестрели угрожающие надписи, вроде такой: «Если ты испанец, говори по-испански». Любой регионализм изображался как смертельная опасность для испанского единства.

Войска, отступавшие вдоль берега моря к Сантандеру, были деморализованы. Бойцы знали, что теперь падение Сантандера и Астурии – дело времени. Возможность перегруппироваться появилась у них только после приостановки продвижения националистов из-за крупного наступления республиканцев под Брунете в мадридском секторе 6 июля. Когда наступление было отбито, генерал Давила снова развернул свои войска. Они состояли из шести бригад карлистов под командованием генерала Солчаги и итальянцев генерала Бастико (дивизия «Littorio» Бергонцоли, дивизия «23 марта», «Черные факелы» и смешанные «Черные стрелы»). Поддержку с воздуха обеспечивали более 200 самолетов – машины легиона «Кондор», «Легионерские ВВС» и эскадрильи националистов, получавшие «Хейнкели-51» в связи с массированными поставками «Мессершмиттов» для «Кондора».

Силы Гамира Улибарри, примерно 80 тысяч человек, уступали националистам не только по численности пехоты: у него было всего сорок годных истребителей и бомбардировщиков, причем многие устарели. Перейдя в наступление 14 августа, бригады карлистов Солчаги атаковали с востока и прорвали порядки 54-й дивизии. Итальянцы забуксовали было из-за решительного сопротивления в Кантабрийских горах на юго-западе, но уже через два дня благодаря превосходству в артиллерии и в самолетах овладели перевалом Эскудо. Три республиканские дивизии, отправленные для ликвидации бреши, опоздали и не смогли помешать прорыву.

Многие республиканские формирования с боями отошли в горы Астурии. Остальные оказались заперты в районе Сантандера и маленького порта Сантонья. В Сантандере царило такое отчаяние, что многие искали утешения в выпивке. Группы солдат под предводительством офицеров опустошали винные склады. Штаб эвакуировался по морю, лодки, полные паникующих людей, часто захватывались неприятелем. 122-й и 136-й батальоны пытались организовать оборону, но восторжествовало безразличие, и последний шанс на спасение был упущен. Оставалось дожидаться националистов и их расстрельных команд. За год многих националистов здесь перебили, причем часто это происходило по приказу социалиста Нейлы, так что надеяться на ответное великодушие не приходилось.

В Сантонье баски договорились об условиях сдачи своих gudaris с командиром итальянских «Черных стрел» полковником Фариной. Эти условия предварительно обговаривались в Риме графом Чиано и представителями баскской PNV, считавшими, что правительство в Валенсии их предало. Решили, что репрессий не будет и что баскских солдат не станут заставлять воевать на стороне националистов. Испанские офицеры тут же объявили это соглашение недействительным, и баскских солдат насильно сгрузили с британских судов. Последовали суммарные суды по упрощенной процедуре, многих офицеров и солдат казнили. Именно невыполнение условий этой сдачи партизаны баскской ETA называли в последующие годы причиной своей продолжающейся войны с франкистским государством[576].

Муссолини и граф Чиано были в восторге от этой «великой победы». Чиано требовал «отнятых у басков флагов и пушек – я завидую французам с их Домом инвалидов и немцам с их военными музеями. Отобранное у врага знамя ценнее любой картины»[577]. Они считали, что решение оставить итальянские войска в Испании после разгрома у Бриуэги теперь оправдалось. Но радовались они преждевременно, так как почти половина республиканских сил ушла в горы Астурии, где до конца октября продолжалась яростная кампания, за которой последовали еще пять месяцев свирепой партизанской войны. Франко не смог одолеть Северную армию так быстро, как надеялся.

Относительная быстрота победы в Баскской кампании была обусловлена вкладом легиона «Кондор». Нацистское правительство не замедлило взять свое: на заводы и металлургические предприятия, оставленные в целости баскскими националистами, пришли немецкие инженеры, и большая часть промышленного производства стала отправляться в Германию как плата за старания люфтваффе по разрушению региона.

Франко пришлось ждать плодов победы гораздо дольше, хотя он знал, что покорение севера страны в конце концов обеспечит ему паритет с противником в пехоте в центре и на юге. Вместе с растущим превосходством в авиации и в артиллерии это должно было обеспечить ему окончательную победу, если только раньше этого не разразится война в Европе. Война превратилась в битву не на жизнь, а на смерть, и у него крепла надежда одолеть врага, поскольку, как показала эта кампания, его союзники располагали большим количеством средств, чтобы обрушивать на голову врага снаряды и бомбы.

Глава 21. Пропагандистская война и интеллектуалы

«История может сказать побежденным – «Увы!», – писал У. Х. Оден в своей поэме «Испания 1937», – но не в силах ни помочь, ни простить». Гражданская война в Испании принадлежит к тем немногочисленным случаям в истории, когда гораздо более распространенная и куда более убедительная версия событий написана проигравшими, а не победителями. Такой результат предопределило, конечно, последующее поражение союзников националистов из «оси». Но в процессе самой войны республика, пусть и выигравшая ряд сражений за симпатии мирового общественного мнения, в целом проигрывала националистам, сосредоточившимся на избранной элитной аудитории в Британии и США. Пропаганда Франко играла на страхе перед коммунизмом и взывала к консервативным и религиозным чувствам, а подозрения их аудитории в отношении республики подтверждались советской военной помощью.

Националисты утверждали, что отстаивают дело веры, порядка и западной цивилизации, столкнувшейся с «азиатским коммунизмом». В подкрепление этой версии событий они, опираясь на поддельные документы[578], доказывали, что в 1936 году коммунисты замышляли революцию и собрали для нее 150 тысяч бойцов и 100-тысячный резерв, а националисты, опередив их, сорвали переворот. По их утверждениям, результаты выборов февраля 1936 года были недостоверными, несмотря на то что эти результаты были приняты и СЭДА, и лидерами монархистов. Они усиленно изображали жизнь в республиканской зоне как непрерывные казни священников, монашек и невинных людей, сопровождаемые ожесточенным разрушением храмов и произведений искусства. В оправдание своей неспособности занять Мадрид они утверждали, что в Испании воюют полмиллиона иностранных коммунистов[579].

Если предельно упрощенно изложить позицию республиканского правительства, то оно считало себя законно избранным в феврале 1936 года, а потом – атакованным реакционными генералами при поддержке диктатур «оси». Республика, соответственно, в противовес фашизму воплощала демократию, свободу и просвещение. Зарубежная пропаганда республики подчеркивала, что ее правительство – единственное законное и демократическое в Испании. Это было, конечно, правдой в сравнении незаконностью и авторитаризмом его оппонентов, но сами либеральные и левые политики не всегда следовали собственной конституции. Восстание в октябре 1934 года, в котором участвовали Прието и Ларго Кабальеро, сильно компрометировало их борьбу с мятежниками.

Страстные сторонники республики отказывались признать, что угрозы левых уничтожить буржуазию и сама предреволюционная ситуация весны 1936 года неизбежно влекли ответную реакцию. Невероятные ужасы Гражданской войны в России и созданная в СССР система подавления (та самая диктатура пролетариата, которой требовал Ларго Кабальеро) послужили незабываемым уроком. После начала войны республике не добавляло доверия превращение кортесов в сугубо символический орган, не имевший контроля над властью. Потом, с середины 1937 года, администрация Хуана Негрина стала проявлять отчетливо авторитарные наклонности. Критика премьер-министра и коммунистической партии была уподоблена предательству.

Обе стороны кровавого конфликта подходили к истории крайне выборочно и манипулятивно. В последующие годы сторонники республики представляли испанский конфликт началом Второй мировой войны, франкисты же называли ее просто прелюдией к третьей мировой войне между западной цивилизацией и коммунизмом, а помощь нацистов и фашистов – случайной и несущественной.

Необходимость для республики убедить внешний мир в правоте своего дела усиливалась последствиями внешней политики Британии. Помимо этого и без того напряженная политическая атмосфера 30-х годов, как и интернационализация Гражданской войны, принуждали верить в решающее значение для ее исхода мирового общественного мнения.

Испанские рабочие и крестьяне питали наивную уверенность, что если внятно объяснить происходящее аудитории за границей, то правительства Запада помогут им одержать победу над диктатурами «оси». Приезжих из-за рубежа спрашивали, как такое возможно, чтобы в демократической Америке, где большинство населения поддерживало Испанскую республику (согласно опросам общественного мнения – более 70 процентов), правительство отказывало ей в оружии для самообороны. Республиканское руководство лучше понимало причины такой позиции западных правительств – но и оно ошибалось в своей надежде, что правительства Британии и Франции в конце концов будут вынуждены согласиться, что в их интересах перейти, пока не поздно, к сильной политике против держав «оси».

При таких обстоятельствах республика не могла не обхаживать журналистов и знаменитых писателей. После первых сообщений о «зверствах красных» пришлось немало потрудиться, чтобы в ноябре 1936 года, после бомбардировки рабочих районов и больницы Сан-Карлос в сражении за Мадрид, волна негодования покатилась наконец в противоположную сторону. Через пять месяцев бомбардировка Герники принесла республике ее крупнейшую победу в пропагандистской войне, особенно в связи с тем, что баски были католиками-консерваторами. Но даже эти события не оказали влияния на политику невмешательства западных правительств.

В июле 1936 года мировая католическая пресса встала на защиту националистского мятежа, клеймя антиклерикализм республики, осквернение церквей и убийства священников. Наибольшей сенсацией стало обвинение в изнасилованиях монахинь – измышление, коренящиеся в Средних веках, когда таким наветом оправдывали убийства евреев. Из двух недоказанных инцидентов раздули беспрецедентную по разгулу кампанию. Националисты гораздо увереннее выдвигали обвинения в убийстве священников, потому что имели поддержку папы римского, объявившего священников святыми мучениками[580].

1 июля 1937 года кардинал Гома выступил с открытым письмом «Епископам всего мира», призывавшим к церковной поддержке националистов. В письме он писал в оправдывающемся тоне, что это «не крестовый поход, а политико-социальная война с религиозным подтекстом»[581]. Не подписали письмо только кардинал Видаль-и-Барракуэр и епископ Матео Мугика. Это контрастировало с заявлением архиепископа Валенсии месяцем раньше, что «к войне призывало священное сердце Иисусово, которое наделило силой оружие солдат Франко». Епископ Сеговии говорил, что эта война «в сотни раз важнее и священнее Реконкисты», а епископ Памплоны называл ее «самым могучим крестовым походом в веках… походом, в котором Божественное присутствие на нашей стороне очевидно». Националистским войскам раздавали листовки с фотомонтажом – Христос в окружении генералов Молы и Франко.

Игнорируя политическую роль Церкви, погибших священников объявляли святыми мучениками – впрочем, некоторые католические писатели улавливали связь между франкистами и церковью. Одним из них был Франсуа Мориак, ставший противником дела правых после того, как услышал от офицера-националиста: «Медикаментов мало, и они дороги. Вы действительно воображаете, что мы станем расходовать их просто так?.. В конце концов, мы все равно должны их перебить, что толку их лечить?»[582]

«Для миллионов испанцев, – писал Мориак в послании Рамону Серрано Суньеру (шурину и главному политическому советнику Франко), – христианство и фашизм теперь переплелись, и они не могут ненавидеть одно, не ненавидя другое». Мориак вступился за своего коллегу, тоже писателя-католика, Жака Маритена, названного поклонником нацистов Серрано Суньером «евреем-выкрестом». Выход в 1938 году книги Жоржа Бернаноса «Большие кладбища в лунном свете» с описанием террора, учиненного националистами на Майорке, усилил оппозицию либеральных католических кругов официальной поддержке Франко Церковью.

В США католическое лобби пользовалось большим влиянием. Луис Болин рассказывал, как молодая ирландка Эйлин О’Брайен «обзванивала по телефону всех католических епископов США и умоляла, чтобы они поручили всем приходским священникам просить прихожан отправлять президенту Рузвельту телеграммы протеста»[583]. Благодаря ее стараниям, продолжал Болин, в Белом доме получили более миллиона телеграмм, в результате чего была прекращена отправка боеприпасов для республики. Сила пронационалистского лобби была наглядно продемонстрирована в мае 1938 года, когда группа во главе с послом США в Великобритании Джозефом Кеннеди сумела запугать конгрессменов, зависевших от католических голосов, принудив их выступить против отмены эмбарго на поставки оружия. Те так и сделали, несмотря на то что националистов поддерживало не более 20 процентов населения и только 40 процентов католиков.

Тем не менее в 1937 году националисты почувствовали, что проигрывают сражение за мировое общественное мнение – против них сработало сразу несколько факторов. Во-первых, командование двух противоборствующих сторон совершенно по-разному общалось с прессой. Националисты нередко видели в журналистах потенциальных шпионов и ограничивали их свободу – особенно когда была опасность, что те станут свидетелями зачистки захваченной территории. В результате работавшие в их лагере корреспонденты не могли конкурировать со своими коллегами на республиканской стороне в жанре столь ценимого в этой профессии «репортажа с поля боя». К тому же не все офицеры националистов по связям с прессой были так красноречивы и учтивы, как Луис Болин. Один из тех, кто пришел ему на смену, Гонсало де Агилера, граф де Альба-и-Йелтес, землевладелец из Саламанки, разъезжал по националистской Испании в желтом «мерседесе» с двумя магазинными винтовками на заднем сиденье. Он гордо заявил одному заезжему англичанину, что «в день начала гражданской войны построил батраков своего имения, отобрал шестерых и расстрелял их перед остальными – “…ну, чтобы другим неповадно было, вы же понимаете!”»[584]

Иностранные журналисты, допущенные в националистскую Испанию, вскоре, к своему изумлению, обнаруживали, что там подозрительно нервно относятся к правде. В любом усомнившемся в каком-либо, даже самом нелепом пассаже националистской пропаганды подозревали скрытого «красного». Американская журналистска Вирджиния Коулз, незадолго до того побывавшая в республиканской Испании, обнаружила в Саламанке людей, интересовавшихся происходившим в Мадриде, но отказывавшихся верить чему-либо, что не укладывалось в рамки их гротескной картины происходящего. Уровень политического зомбирования, с которым она столкнулась, был так велик, что она назвала это «почти что душевной болезнью». Когда она говорила своим собеседникам, что на той стороне трупы не гниют в канавах, как им рассказывали, и что милиция не скармливает пленных из числа правых зверям в зоопарке, те тут же называли «красной» ее саму. Пабло Мерри дель Валь, глава пресс-службы Франко, восхитившись ее золотым браслетом, сказал с улыбкой: «Вряд ли вы брали его с собой в Мадрид». Коулз ответила, что на самом деле она купила браслет в Мадриде. Мери дель Валь воспринял это как «личное оскорбление» и больше с ней не разговаривал[585].

Очередной офицер по связям с прессой сглаживал некоторые наиболее возмутительные высказывания основателя испанского Иностранного легиона Хосе Мильяна Астрая, искалеченного в колониальных войнах. «Отважные мавры, – заявил тот однажды, – хотя они только вчера изуродовали мое тело, ныне заслуживают моей душевной признательности, ибо воюют за Испанию против испанцев… я хочу сказать, против плохих испанцев, отдают жизни, защищая священную веру Испании, что доказано их присутствием на коллективных молебнах и в охране каудильо и священными медальонами и реликвиями на их бурнусах»[586]. Сам Франко избегал, конечно, таких противоречий, когда говорил о «крестовом походе».

Существовал и технический фактор, опровергавший националистскую версию событий почти всей войны. Выходы кабеля трансокеанской связи находились на республиканской территории, поэтому первыми всегда отправлялись сообщения журналистов, работавших в этой зоне, а сообщения из националистской Испании обычно запаздывали. Тем не менее первый раунд пропагандистского противоборства остался за националистами, и тому было несколько причин. В первые дни арьергардной бойни на их территории было очень мало журналистов, тогда как Барселона и Мадрид привлекали большое их количество, отчего о первых жертвах на республиканской территории было сообщено раньше всего. Другим ключевым источником ранних сообщений был Гибралтар, куда прибывало много состоятельных беженцев, особенно из Малаги.

21 августа 1936 года репортер «Нью-Йорк геральд трибьюн» Роберт Невилл писал: «В Гибралтаре я, к своему удивлению, обнаружил, что большинство газетчиков передают одни «страшные» репортажи. Казалось, их совершенно не заботят ужасные международные последствия всей этой ситуации». Сенсации способствовали продаже тиражей, однако начало «белого террора» чуть севернее, в той же Андалусии, было замечено только парой корреспондентов, в частности Бертраном де Жувенелем[587] из «Пари-Суар». Объяснением этому служит отчасти тот факт, что большинство журналистов были не в состоянии понять бегущих от Африканской армии крестьян, в отличие от испанцев среднего и высшего класса, часто владевших каким-нибудь иностранным языком. Перекос в противоположную сторону тоже порой имело место.

Во Франции, Великобритании и США быстро пролегли линии испанских фронтов. В Великобритании пропагандистская война началась еще до военного мятежа, после появления репортажей с утверждениями, будто бы Кальво Сотело выкололи кинжалом глаза – россказни, которые опровергали даже правые газеты в самой Испании. Республику поддерживали «Ньюс кроникл» и «Манчестер гардиан». «Таймс» и «Телеграф» более-менее сохраняли нейтралитет, остальная британская печать поддерживала националистов. Симпатию к мятежу немедленно выразила «Обсервер» (ее редактор Джеймс Гарвин восхищался Муссолини) и пресса лорда Нортклиффа, поощрявшая Британский союз фашистов Мосли. Недаром корреспондент «Дейли мейл» Гарольд Кардозо без проблем получил аккредитацию при армии националистов.

Стала привычной практика отправки репортера газеты на ту сторону, которую эта газета поддерживала. Даже Ким Филби[588], уже ставший втайне коммунистом, создавал себе имидж консерватора в роли корреспондента «Таймс» у националистов. На первых порах исключением был писатель Артур Кестлер, который, представляя левую «Ньюс кроникл», начинал у националистов в Севилье, но был вынужден сбежать, когда попался на глаза немецкому журналисту Штринбергу, знавшему его как коммуниста. Луис Болин, офицер националистов по контактам с прессой, уже хотел арестовать Кестлера как шпиона, но не успел. Кестлер вернулся на республиканскую территорию, но Болин все равно сцапал его после падения Малаги, и только давление британской и американской прессы спасло пленного писателя от казни[589].

В большинстве случаев позиция корреспондента соответствовала политической направленности его газеты либо адаптировалась под нее. В итоге соображение Ричарда Форда, высказанное в 1846 году, оставалось в силе и спустя 90 лет: «Публика дома с удовольствием читает “подлинные” отчеты из самой Испании, соответствующие ее точке зрения на происходящее в стране». В начале войны корреспондентов спешно командировали в Испанию, не обращая внимания на их знание языка и понимание тамошней политики. Собственно, даже такой авторитетный знаток, как профессор Эллисон-Пирс, толком не разбирался в левых партиях Испании и объяснял крестьянские волнения в Андалусии кознями агитаторов, пользующихся прогрессом средств связи. Заблуждения насчет «насилия в крови латинских народов» и естественности для них военных диктатур сквозили даже в заголовках. Как всегда, экономия газетного места и журналистские упрощения с целью облегчить переваривание новостей приводили к вопиющим искажениям действительности.

Газетчики были подвержены эмоциям не меньше остальных людей. Многие, побывавшие в осажденном Мадриде, превращались в решительных и зачастую некритичных сторонников республики. Их пристрастность влияла на освещение ими последующих событий, как, например, стараний компартии добиться полного контроля. Идеалы антифашистской борьбы заставляли их закрывать глаза на многие неудобные стороны войны. Атмосфера не способствовала сохранению объективности. В США республику поддерживали Герберт Мэттьюс и Лоуренс Фернсуорт из «Нью-Йорк таймс», Джей Аллен и Джон Уитакер из «Чикаго трибюн».

На информацию, появлявшуюся в печати, влияли всевозможные «сторонние факторы». К ним относились пропагандистские брифинги правительственных пресс-секретарей, республиканская цензура, политические и коммерческие предубеждения издателей. В конце войны издатель «Нью-Йорк таймс» запретил Мэттьюсу «присылать сентиментальщину про лагеря беженцев». В 1937 году издатель «Таймс» Доусон отказывался печатать некоторые материалы Стира из Басконии из-за нежелания нервировать немцев. 3 мая, через неделю после репортажа Стира о Гернике, он писал, что «ночь за ночью делал невозможное, чтобы газета не затронула их за живое»[590]. Самую громкую огласку получил спор между Луи Делапре и издателем правой «Франс Суар». Незадолго до гибели (самолет, в котором он летел обратно во Францию, был сбит) Делапре жаловался, что его статьи не печатают. В своем последнем репортаже он с горечью заметил, что «убийство сотни испанских детей менее интересно, чем вздох миссис Симпсон»[591].

Республиканская пропаганда часто не отличалась от националистской[592]: обе стороны раздували отдельные инциденты и делали из них обобщенные выводы. Республиканцы распространяли ужасные рассказы про то, как марокканские «регуларес» отрубают руки детям, сжимавшим кулачки в «левом» приветствии. Находилось место и для чудес на светский лад, например для неразорвавшихся бомб националистов, начиненных вместо взрывчатого вещества посланиями солидарности от зарубежных трудящихся. Случаи саботажа на оружейных заводах, без сомнения, имели место, но республиканская пропаганда слишком грешила преувеличениями и порождала неоправданные надежды. Полковник Касадо не без основания утверждал, что именно они послужили немалым вкладом в поражение республиканцев – правительство возбуждало необузданный оптимизм по поводу очередного наступления, после чего не могло признать его неудачу, и это влекло огромные потери при защите бесполезных целей.

Роковой проблемой для республиканских властей стала необходимость поддерживать две несовместимые версии событий в одно и то же время. Версия для внешнего употребления должна была убедить правительства Франции, Британии и США, что республика – это либеральная демократия, уважающая право частной собственности, тогда как внутренние коммюнике внушали рабочим, что они по-прежнему отстаивают дело социальной революции. Цензурой заправлял Альварес дель Вайо. Сотрудник, приставленный к англоязычным журналистам, утверждал, что имел «инструкцию не пропускать вовне ни единого слова об этой революции в экономической системе лоялистской Испании и не разрешать корреспондентам в Валенсии свободно писать о произошедшей революции»[593].

Гражданская война в Испании в небывалом масштабе привлекала внимание творческих людей и интеллектуалов, подавляющее большинство которых заняло сторону республики. Конфликт завораживал их размахом, свойственным эпической драме, в которой подвергаются испытанию главные силы человечества. Но они не ограничивались ролью пассивных наблюдателей: бойня, в которую выродилась Первая мировая война, подорвала нравственные основы отстраненности художника от политики и превратила принцип «искусство для искусства» по меньшей мере в презираемую обществом наглость. Это явление было доведено до логической крайности социалистическим реализмом – подчинением всех форм художественного выражения делу пролетариата.

Интеллектуалы поддерживали борьбу республики скорее морально, чем практически, хотя некоторые писатели, включая Андре Мальро, Джорджа Оруэлла и Джона Корнфорда, взяли в руки оружие, а другие, как Хемингуэй, Джон Дос Пассос, чилийский поэт Пабло Неруда, У. Х. Оден, Стивен Спендер, Сесил Дей-Льюис, Герберт Рид, Жорж Бернанос, Антуан де Сент-Экзюпери, Луи Арагон и Поль Элюар, подолгу находились в Испании. Роман Мальро «Надежда» многие сочли гимном сопротивлению Испанской республики, хотя совсем скоро этот крупный политический оппортунист превратился в заядлого антикоммуниста.

Но ничто не могло сравниться с той интеллектуальной мобилизацией, которой добилась Коммунистическая партия. В 1930-х годах она привлекла на свою сторону многих писателей и особенно поэтов: Мигеля Эрнандеса и Рафаэля Альберти, Стивена Спендера, Сесила Дей-Льюиса, Хью Макдиармида и Пабло Неруду. Самым прославленным писателем – сторонником республики, изо всех сил поддерживавшим развернутую коммунистами кампанию, был Эрнест Хемингуэй. Тем не менее любопытно взглянуть на противоречивость его натуры, подчеркивавшую конфликт политических сил в республиканской Испании.

Хемингуэй был индивидуалистом для себя и при этом – поборником дисциплины для всех остальных. Он поддерживал борьбу коммунистов с анархистами и ее методы, но только потому, что считал это необходимым для победы в войне. «Мне нравятся коммунисты, когда они становятся солдатами, – сказал он другу в 1938 году. – Но когда они играют в святош, я их ненавижу». Обхаживая его, коммунисты не отдавали себе отчета, что его глубокая и искренняя ненависть к фашизму не тождественна восхищению ими самими из политической убежденности. Но грубость, с которой Хемингуэй сообщил Дос Пассосу о тайной казни коммунистами Хосе Роблеса (закадычного друга Дос Пассоса), положила конец союзу двух писателей. Хемингуэй осуждал Дос Пассоса за поддержку анархистов и за «не совсем верное отношение к коммунистам»[594].

Трудно определить, насколько Хемингуэй был подвержен влиянию руководящих партийных кадров и советских советников, от которых получал важные сведения. Специалисты принимали его всерьез, это искажало его видение, и он уже не возражал предоставить им нравственный карт-бланш в борьбе за республику. Взять хотя бы его нелепые заявления, что «Бриуэга займет место в военной истории наряду с другими решающими мировыми сражениями» или что республика «колошматит мятежников» – можно было подумать, что речь идет о войне янки с рабовладельцами Юга… В его важнейшем произведении «По ком звонит колокол» настойчиво звучат отзвуки Гражданской войны в США. Этот роман, написанный сразу после поражения республики, полон восхищения профессионализмом коммунистов и наряду с этим эгоистичного либертарианства самого автора. Герой, Роберт Джордан, один из альтер эго самого Хемингуэя, спрашивает: «Можно ли найти еще народ, вожди которого были бы такими истинными его врагами?»

Были другие писатели, чей идеализм гораздо больше страдал от наблюдаемых ими событий. Симона Вейль, поддерживавшая анархистов, пришла в уныние от волны убийств на востоке Испании – особенно удручил ее случай с 15-летним фалангистом из Пины, пойманным на Арагонском фронте и расстрелянным после того, как Дуррути час убеждал его изменить политические взгляды, а потом дал время подумать до утра. Стивен Спендер, написавший «Стихи из Испании», был потрясен казнями в Интернациональных бригадах и вскоре после этого вышел из компартии. Оден, воодушевленно описывавший в конце 1936 года социальную революцию и мечтавший служить в бригаде «скорой помощи», вернулся из Испании молчаливым и явно разочарованным. Правда, он менее чем за месяц сочинил длинную поэму «Испания 1937» со знаменитой строчкой «но сегодня борьба» и пожертвовал свой гонорар организации медицинской помощи Испании. Последующая критика этого произведения Оруэллом настроила поэта против его собственного труда.

Не все писатели поддерживали республику. За националистов были Шарль Моррас, Поль Клодель, Робер Бразийяк, Анри Массис и Дрие ла Рошель, а также южноафриканец Рой Кэмпбелл, сочинивший длиннейшую эпическую поэму «Цветущая винтовка», признанную непримиримо расистской. Ивлин Во, сказавший, что поддержал бы Франко, будь он испанцем, оговорился: «Я не фашист и не стану им, если будут другие альтернативы фашизму. Вредно представлять неизбежным такой выбор». Эзра Паунд назвал Испанию «эмоциональным пиром для шайки дилетантов с размягчением мозга», а Хилэр Белок, сторонник националистов, описывал тамошнее сражение как «пробу сил между еврейским коммунизмом и нашей традиционной христианской цивилизацией». Тем не менее большинство опрошенных Нэнси Кунард для сборника «Writers take Sides» («Писатели определяются») так или иначе заявили, что выступают против Франко. Самюэль Беккет ответил: «UPTHEREPUBLIC!» («Республика, вперед!») Американцы Уильям Фолкнер и Джон Стейнбек просто заявляли, что ненавидят фашизм, другие уточняли, что поддерживают ту или иную фракцию республиканцев. Олдос Хаксли высказал несогласие с коммунизмом и симпатию к анархизму (отчего Нэнси Кунард, симпатизировавшая коммунистам, отнесла его к нейтралам)[595]. НКТ-ФАИ пользовались также поддержкой Джона Дос Пассоса, Б. Трейвена и Герберта Рида.

Республика побеждала при помощи Коминтерна в пропагандистской войне, а коммунисты тем временем одерживали верх в конфликте в левом лагере. Большевистский переворот в России ставил их в уникальное положение «владельцев единственного в мире маяка надежды». Как заметил Бертран Рассел, любое сопротивление или возражение «клеймилось как предательство дела пролетариата. Критика анархистов и синдикалистов забывалась или игнорировалась, восхваление государственного социализма позволяло сохранять веру, что есть одна великая страна, осуществившая чаяния первопроходцев»[596]. Трехсторонний характер гражданской войны в Испании можно было считать эхом Кронштадтского мятежа против большевистской диктатуры в 1921 году. Через три года, когда на ужине 250 левых интеллектуалов в честь Эммы Гольдман она оказалась единственной, кто решительно осудил коммунистический режим, ее поддержал один Бертран Рассел. Остальные сидели молча, кто в потрясении, кто в смущении. Даже Рассел написал потом, что «не готов отстаивать какое-либо альтернативное правление в России».

Раскол в среде испанских интеллектуалов был сложнее. Многие отправились в изгнание, испытав ужас и от правых националистов, и от левых революционеров. В целом самые известные, а также большинство оставшихся в Испании поддерживали республику[597]. Качество литературы во время войны было очень неровным: были и сильные стихотворения, и удручающие романы[598]. Республиканцы прикладывали много усилий в области массовой культуры через такие организации, как театральная секция в Альянсе интеллектуалов-антифашистов и труппа «Новая сцена», для которой творили авторы калибра Рафаэля Альберти, Хосе Бергамина и Рамона Х. Сендера[599]. Существовала также «Культурная служба милиции», «Фронтовой рупор», «Герильерос театра». В ход шло все: книги из вторых рук, листовки, пресса, радио, кинематограф, театр.

В тылу политические организации и профсоюзы издавали множество газет. На фронте почти каждый корпус, дивизия, бригада, порой даже батальон имели свой печатный орган[600]. Но, наверное, одним из самых новаторских методов пропаганды были плакаты, призывавшие к верности правому делу, внушавшие уверенность в победе, предостерегавшие от козней шпионов и от венерических болезней. Авторов таких плакатов называли «солдатами бумаги и чернил»[601]. Искусство плаката, особенно его советский вариант, оказывало сильное влияние на художественные круги даже до Гражданской войны. Республика прибегала к услугам лучших мастеров плаката в Испании, тогда как у националистов таких почти не было[602].

Обе стороны всячески использовали радио, занимаясь с его помощью информированием, вербовкой, пропагандой[603]. Республиканцы к тому же успешно использовали кино: с самого начала войны в кинотеатрах стали показывать советские фильмы. Чемпионом проката был «Чапаев» – сильно романтизированная история красного партизана, героя Гражданской войны в России. Он поднимал крестьян на защиту революции и в конце героически погибал. В Испании, правда, кинооператоры часто не ставили в проектор последнюю бобину пленки и оставляли зрителей с впечатлением, что Чапаев выжил.

Другой картиной, разжигавшей воображение испанских коммунистов, была «Мы из Кронштадта» Ефима Дзигана, где матросы-анархисты из Кронштадта преображаются в дисциплинированный отряд Красной армии. Само собой, анархисты, знавшие правду о подавлении большевиками Кронштадского мятежа, не испытывали такого энтузиазма по поводу фильма. Не сходил с экранов также «Броненосец «Потемкин» Сергея Эйзенштейна, как и ряд других советских фильмов. Показывали документальные фильмы, снятые в воюющей Испании. Советские режиссеры Роман Кармен и Борис Макасеев сняли «Мадрид обороняется», «Мадрид в огне» и полнометражную «Испанию»[604].

Республиканское правительство субсидировало новостные выпуски и пропагандистские фильмы, такие как «España Leal en Armas» («Верная Испания во всеоружии»), над которым работал Луис Бунюэль, а потом, когда появились собственные киностудии, «Мадрид» Мануэля Вильегаса Лопеса, «Viva la Republica», «Los Trece Puntos de la Victoria» («13 пунктов победы») и самый знаменитый из всех – «Надежда» Андре Мальро и Макса Оба, вышедший уже после войны. Даже каталонский Женералитат создал собственную киностудию, «Laya Films», выпускавшую еженедельные журналы новостей «España al dí» и снявшую около 30 документальных лент[605].

Весной 1937 года, когда чаша весов в войне пропагандистов стала наконец клониться на сторону республиканцев, в Париже прошла Международная выставка искусства. Павильон республики прогремел картиной Пикассо «Герника», а также работами других больших художников, включая Жоана Миро, Александера Кальдера, Луиса Лакасы, Жосепа Луиса Серта, Орасио Феррера и Энтони Бонета. Националистское правительство разместило на выставке собственную экспозицию, но под флагом Ватикана. Главной в ней была алтарная роспись Хосе Марии Серта «Заступничество святой Терезы за испанское воинство»[606].

Другим крупным событием стал Международный конгресс писателей в защиту культуры, заседавший в Валенсии и Мадриде, а потом в Париже. Это была настоящая фронтовая операция коммунистов с участием писателей из Испании, СССР, Франции, Британии, США и Южной Америки, а также беженцев из стран оси[607]. Но попытке коммунистов установить на левом фланге свою культурную и политическую гегемонию не способствовали события в Москве.

Гражданская война в Испании не длилась еще и месяца, когда начался первый из больших показательных процессов. Любого, кто осмеливался их критиковать, объявляли замаскировавшимся фашистом. Виктору Сержу, обрушившемуся на них в Париже, рабочий-коммунист крикнул: «Предатель! Фашист! Что бы ты ни делал, Советский Союз есть и останется родиной угнетенных!»[608] За редкими исключениями (вроде поэта Андре Бретона) социалисты не смели подать голос, так как интересы Народного фронта требовали уважения к коммунистам.

Андре Жид приготовил выступление о советской диктатуре, но прознавший об этом Илья Эренбург устроил так, что бойцы коммунистической милиции с Мадридского фронта забросали его телеграммами с мольбами не «наносить им смертельный удар». Жид был поражен: «Сколько на меня обрушится клеветы! В испанской милиции меня сочтут предателем!» В самой Испании газета ПОУМ «La Batalla» печатала критические материалы о московских процессах, чем сильно увеличивала враждебность коммунистов к их марксистским соперникам. Даже вожаки НКТ пытались не позволять своей печати нападать на сталинские расправы в момент острой нужды в советском оружии. Недальновидность, даже слепота западных правительств и их слабость перед лицом Гитлера и Муссолини обеспечивала Коминтерну очевидную монополию на сопротивление фашизму.

Все это время республика страдала от своей зависимости от советских поставок, подтверждавшей страхи и предрассудки меньшинства, к которому обращалась пропаганда националистов. В декабре 1938 года Черчилль пришел наконец к выводу, что «победа испанского правительства представляет для Британской империи гораздо меньше риска, чем победа генерала Франко». О Невилле Чемберлене он сказал, что «ничто не усиливает влияние премьер-министра на благополучное общество так, как уверенность, что он дружественно настроен к генералу Франко и к делу националистов в Испании»[609]. Небольшая часть населения, не более 20 процентов от общей численности, оказывала, казалось, больше влияния на британскую и вообще на западную политику в отношении Испании, чем весомое большинство, поддерживавшее республику. На этом фоне роль коммунистов в политике республики в конце концов помогла националистам одержать победу в пропагандистской войне. Политика умиротворения и западный бойкот республики значительно усилили влияние Коминтерна, который стал претендовать на роль единственной реальной силы в борьбе с фашизмом.

Другой важный урок, преподнесенный той эпохой, заключается в том, что массовый самообман – это просто болеутоляющее, прописываемое руководством, не способным смотреть в глаза реальности. Как доказала гражданская война в Испании, первой несет потери на войне не правда, а ее источник – честность и совесть каждого человека.

Часть пятая. Внутренняя борьба

Глава 22. Схватка за власть

Неудача четырех попыток взятия Мадрида, предпринятых на протяжении пяти месяцев, привела к напряженности в отношениях Франко с германскими и итальянскими союзниками. Однако, кроме того, она вызвала ропот недовольства внутри самой коалиции националистов. Карлисты не забыли резкую реакцию Франко на их попытку сохранить независимость подразделений «рекетес». «Старые рубашки» Фаланги разделяли опасения своего лидера, что их поглотит армия, несмотря на рост численности фалангистов за год с тридцати тысяч до нескольких сотен тысяч.

Франко всегда был в курсе настроений в этих двух партиях. Он был не слишком обеспокоен, поскольку альянс националистов нуждался в едином командующем, а достойного соперника ни в армии, ни вне ее у него не было. Главный вождь карлистов Фаль Конде был изгнан в Португалию, а оставшийся в строю граф Родесно был гораздо сговорчивее. Казнь Хосе Антонио Примо де Риверы в Аликанте по-прежнему замалчивалась, что порождало в гуще фалангистов слухи, что он все еще жив. Это не позволяло назначить вместе него на постоянной основе кого-то другого. Германский посол Фаупель воспроизвел в своем донесении на Вильгельмштрассе слова проницательного итальянского атташе: «Франко – вождь без партии, Фаланга – партия без вождя»[610].

Кроме того, Фалангу по-прежнему ослабляла опасность раскола из-за принципиального противоречия в философии Хосе Антонио: социальные чаяния тонули в болоте реакционного национализма. Порой Хосе Антонио цитировали пролетарские «старые рубашки», возглавляемые провинциальным вождем Мануэлем Эдильей, стремившиеся доказать фундаментальную роль «социалистического» аспекта их движения. При этом реакционное крыло, становившееся сильнее «старых рубашек», не без основания ссылалось на другие заявления, доказывая, что для Хосе Антонио важнее всего воссоздать «традиционную Испанию».

Вторая группа, современные реакционеры, вступила зимой 1936/37 года в тайные переговоры с карлистами о союзе, против которого выступали пролетарские элементы во главе с Эдильей. Санчо Давила, кузен Хосе Антонио, поддерживал связь с Фаль Конде еще до начала выступления и предлагал союз двух партий. Франко прознал об этих дискуссиях, произошедших в Лиссабоне 16 февраля, и, несмотря на их бесплодность, понял, что опасность исходит скорее от фалангистов, чем от карлистов – дисциплинированных бойцов, не проявлявших интереса к политическим интригам.

Эдилья раньше возглавлял фалангистов в Сантандере. Ему повезло: в момент начала восстания он оказался в Ла-Корунье, тогда как его родной город остался в руках республиканцев. В Ла-Корунье он стал играть важную роль: направил хорошо вооруженных фалангистов на помощь мятежникам, удерживавшим город, затем развернул репрессии, одни из самых страшных во всей Испании. Тем не менее этот бывший механик вскоре превратился в одного из самых непримиримых критиков повальных расправ, устраиваемых националистами, поскольку они отвлекали пролетариат от его миссии. В Рождество 1936 года он приказал Фаланге не карать бедноту только на том основании, что она проголосовала за левых «от голода или от отчаяния. Все мы знаем, что во многих городах правые были раньше и остаются сейчас хуже красных».

Такие заявления делали Эдилью и левых фалангистов в высшей степени подозрительными в глазах испанских правых. Многие старшие офицеры армии, убежденным левым фалангистом среди которых был один Ягуэ, считали их ненамного лучше «красных». Один граф в Саламанке даже заявил в гневе Вирджинии Коулз, что «половина фашистов – отпетые красные» и что на севере «многие из них салютовали Народному фронту и разглагольствовали о своих барселонских братьях»[611]. С другой стороны, «землевладельческое» крыло Фаланги, имевшее наибольшую силу в Андалусии, вызывало симпатии у других националистов. К нему тянулись многие профессионалы из среднего класса.

Зимой 1936 года германский посол стал поощрять восхищение, которое испытывали «старые рубашки» перед нацистами: похоже, этим Фаупель добивался похвалы начальства у себя дома, а не выполнял приказ. Он подбивал Эдилью сопротивляться переходу Фаланги в руки среднего класса и объяснял Франко, что националисты победят в войне, только если проведут социальную реформу. При этом он писал в свое министерство, что в случае столкновения Франко и Фаланги «…мы согласны с итальянцами в том, что, невзирая на свою симпатию к Фаланге и на ее здоровые тенденции, станем изо всех сил поддерживать Франко».

Франко терпел вмешательство союзников в военные дела, так как у него не было выбора, однако не допустил бы их попыток влиять на политическое будущее Испании. Он потребовал замены фон Фаупеля, хотя тот ничего не предпринимал для смены руководства националистов.

Поздним вечером 16 апреля 1937 года сторонники Эдильи попытались захватить штаб Фаланги в Саламанке, чтобы нанести поражение правым во главе с Санчо Давилой. На Плаза Майор вспыхнула стрельба, погибли двое фалангистов, для наведения порядка пришлось использовать гражданскую гвардию, прошли аресты. Эдилье опять повезло: он не имел отношения к этой вылазке. 18 апреля он провел собрание совета Фаланги и был избран вождем. Считая свою победу уже предопределенной, он явился в епископский дворец к Франко, объявил ему о своем избрании и сказал, что поступает в его распоряжение. Лукавый каудильо, не вмешивавшийся во внутренние трения Фаланги, поздравил Эдилью, но уже следующим вечером нанес хорошо подготовленный удар[612].

По его указу Фаланга, карлисты, движение монархистов-альфонсистов «Испанское возрождение» и остатки прочих правых группировок, вроде «Народного действия» СЭДА, сливались в одну партию, предводителем которой он объявил себя[613]. Новая партия получила название Falange Española Tradicionalista y de las JONS («Испанская традиционалистская фаланга и хунты национально-синдикалистского наступления»). Как следовало из самого названия, карлисты в этом насильно созданном союзе с программой, основанной на 26 пунктах из «27 пунктов Хосе Антонио», оказались обойденными[614]. Но, как Франко и рассчитывал, далекие от политики карлисты проявили послушание.

Новая партийная униформа состояла из синей рубашки Фаланги и красного берета карлистов. Было официально утверждено фашистское приветствие, лозунгом движения стали слова «Por el Imperio hacia Dios» («За Империю, к Богу!»). Вождем новой партии был провозглашен сам каудильо, а ее исполнительным руководителем стал его шурин Рамон Серрано Суньер. (Это породило новое испанское слово cunadismo, «шуринизм» – вид непотизма.)

Серрано Суньер, умный и честолюбивый юрист, друживший с Хосе Антонио и бывший вице-президентом СЭДА, весной 1936 года переметнулся в Фалангу. После мятежа он был арестован и заключен в тюрьму Модел, где стал свидетелем казней в порядке мести после известия о произошедшем в Бадахосе. Это, а также гибель двоих его братьев превратило Серрано Суньера в одного из самых решительных сторонников «зачистки» после того, как, сбежав из госпиталя (при так и оставшихся неразъясненными обстоятельствах), он в феврале 1937 года добрался до территории националистов[615].

Эффективности произведенного Франко переворота способствовала его внезапность. Когда до всех дошел смысл случившегося, любой, кто пожелал бы возразить, уже навлекал на себя обвинение в измене национальному движению. Эдилья, проявляя упрямство, продолжал мнить себя влиятельным деятелем, считая, что главенство в Фаланге гарантирует ему независимость. Он отказался присоединиться к совету новой партии и попытался мобилизовать своих сторонников. 25 апреля его арестовали, а через месяц приговорили к смертной казни за «вопиющую недисциплинированность и подрыв единоначалия в националистической Испании»[616]. По совету Суньера казнь была заменена на пожизненное заключение, на деле же Эдилья отсидел всего 4 года, которых хватило, чтобы не позволить ему влиять на политику в решающий период. Новый назначенный Франко опереточный совет мог уже не опасаться вызовов, так как остальную Фалангу быстро укротили отставками и восьмидесятью приговорами к тюремному заключению.

Франко, командовавший крупнейшим и важнейшим соединением в армии националистов, Африканской армией, начинал свое восхождение к власти с самой выгодной позиции: у него не было достойного соперника, к тому же сама природа националистического движения требовала единоначалия и беспрекословного подчинения. В результате он достиг верховной власти в два этапа: сентябрь 1936-го и апрель 1937 года. На первом он стал вождем де-юре, на втором, подавив всякую потенциальную оппозицию, сделался диктатором уже де-факто. Теперь он мог вести длительную войну и перестраивать Испанию сообразно своим собственным представлениям.

На республиканской территории зимой 1936-го – весной 1937 года тоже началась борьба за власть, хотя, в отличие от Франко, победившие в ней коммунисты так и не достигли полной гегемонии. Они стартовали практически с нуля – их электорат был невелик, а их призывы к централизации власти встречали сопротивление одной из важнейших партий республиканского альянса – анархистов. При этом правительство в Валенсии негодовало из-за отсутствия у него контроля над независимыми областями, особенно Каталонией и Арагоном.

В декабре 1936 года Центральный комитет Коминтерна неоднократно собирался для анализа хода событий в Испании и определения официальной позиции Испанской компартии. 21 декабря Сталин направил Ларго Кабальеро письмо, подписанное также Молотовым и Ворошиловым. Прежде всего Сталин подчеркивал тот факт, что республиканское правительство просило советских советников о помощи и что офицерам, отправленным в Испанию, говорилось, что «они должны всегда помнить, что, несмотря на солидарность народов СССР с народом Испании, советский специалист, будучи иностранцем в Испании, может быть по-настоящему полезен, если остается только и исключительно советником»[617].

Далее он подчеркивал коминтерновскую линию на оказание помощи республиканской Испании с целью сохранения демократии и настаивал, чтобы правительство следовало стратегии Народного фронта – поддержки крестьян-землевладельцев и привлечения среднего класса. Таким образом, Сталин стремился избежать проблем в своей внешней политике, состоявшей, с одной стороны, в том, чтобы не провоцировать нацистскую Германию, а с другой – в сближении с Британией и Францией. Испанским властям ставилась задача сохранения парламентаризма с тем, «чтобы враги Испании не видели в ней «коммунистическую республику».

Одновременно агенты Коминтерна получали инструкции о сколачивании дисциплинированной армии, где проводился бы принцип единоначалия, о развитии военной промышленности и достижении единства всех политических сил. Кодовилье было приказано убедить Ларго Кабальеро в важности проведения этой программы – сложная задача, учитывая ухудшение отношений после победы коммунистов в организации социалистической молодежи. Падение Малаги и приезд в Испанию агента Коминтерна болгарина Стояна Минева («Степанова») положили этому оптимизму конец.

17 марта Степанов сообщил в Москву, что в падении Малаги виновен Ларго Кабальеро, попустительствовавший предателям из Генерального штаба. Коминтерн убедил Сталина, что самое главное – снять Ларго Кабальеро с поста военного министра и добиться от компартии необходимых действий для того, чтобы «Старик» (Ларго Кабальеро) оставался только главой правительства[618].

Тактика коммунистов заключалась в отстранении министров от контроля над Народной армией: это считалось крайне важным как для победы в войне, так и для усиления их собственной власти. Но анархисты с самого начала ясно дали понять, что всякая попытка навязать их войскам офицеров-неанархистов встретит силовой отпор.

Перед лицом этого сопротивления коммунисты обратились за помощью к офицерам из регулярной армии. Надежда возлагалась на самых честолюбивых среди них, называвших себя поборниками железной дисциплины и организованности. Мастерски владея оружием бюрократической манипуляции, коммунисты расставляли членов компартии на ключевые позиции. Так, подполковника Антонио Кордона удалось сделать начальником технического секретариата Военного министерства, что позволяло ему контролировать вопросы назначений жалованья, повышений по службе, дисциплины, поставок и комплектования. Полковника Сегисмундо Касадо, наоборот, сняли с должности главы операционного отдела Генштаба, так как он разоблачал махинации коммунистов; вместо него эту должность занял член компартии.

Из донесения в Москву в марте 1937 года следует, что 27 из 38 ключевых командных постов на Центральном фронте уже занимали коммунисты, еще три – симпатизировавшие компартии[619]. В более позднем донесении говорилось, что «партия обладает ныне гегемонией в армии, и эта гегемония развивается и день за днем все больше укореняется как на фронте, так и в тылу»[620].

Коммунисты решили отстранить от должности генерала Асенсио Торрадо, прозванного ими «Генерал-Проиграл», – его обвиняли в некомпетентности и в измене. Старательнее всего занимался этим советский посол Марсель Розенберг, который с января 1937 года вел себя как «русский вице-король в Испании», постоянно донимал Ларго Кабальеро советами, что надо делать и чего не надо. Однажды старый профсоюзник не вытерпел и выгнал его из своего кабинета. Ирония ситуации заключалась в том, что уже 21 февраля, пока коммунисты требовали расстрела Асенсио Торрадо, Розенберга отозвали в Москву, где вскоре, в разгар чисток, расстреляли. Хотя преемник Розенберга Леонид Гайкис играл более скромную роль, он продолжил настаивать на слиянии социалистической и коммунистической партий – шаге, который Ларго Кабальеро теперь полностью исключал. На таком высоком уровне тактика сильной руки утратила прежнюю необходимость, раз партия уже контролировала большую часть бюрократии.

Тем не менее советские военные советники продолжали оказывать давление, твердя любому испанскому офицеру, возражавшему против их планов, что тому придется обратиться к своему правительству с вопросом, нужна ли по-прежнему республике советская помощь. Это происходило вопреки содержавшимся в письме Сталина утверждениям, что советскому персоналу «категорически приказано не выходить за рамки функций исключительно советников».

После появления в социалистической газете «Adelante» 30 апреля 1937 года статьи «с провокационными нападками на СССР и его руководителей» Ворошилов отправил главному советнику генералу Штерну шифрованную телеграмму. В ней тому приказывалось «лично побывать у Кабальеро и заявить в ответ на его требование к нам направить в Испанию летчиков и проч., что, учитывая его вероломную позицию, мы не только не можем продолжить отправлять им наших людей, но должны будем отозвать тех, кто там находится сейчас, если они не опровергнут эту провокационную статью в «Adelante», не накажут виновных в ее публикации и не принесут нам извинения»[621].

Позиции Ларго Кабальеро подрывались и изнутри: он больше не мог игнорировать тот факт, что его друг Альварес дель Вайо, министр иностранных дел, активно поддерживает компартию. Коммунист Энрике Кастро выразил отношение коммунистов к дель Вайо, перефразировав известную фразу Ленина: «Он идиот, но более-менее полезный». Ларго Кабальеро пытался уменьшить влияние Альвареса дель Вайо на назначение армейских комиссаров. 17 апреля он издал указ о подчинении корпуса комиссаров непосредственно ему[622]. В ответ коммунистическая пресса взорвалась гневом. «У кого вызывает враждебность этот геройский корпус? – вопрошала она. – Эти люди совершенно несовместимы с теми, кто сплачивает Народную армию. Кто они, если не враги народа?»[623]

Итак, Ларго, в свое время превознесенного в качестве «испанского Ленина», теперь причисляли к «отъявленным врагам народа». Пассионария явила примечательный пример того, что Оруэлл назвал впоследствии «двоемыслием». По ее словам, «ограничить комиссаров – значит отдать наших солдат на милость офицеров, которые могут в любой момент извратить характер нашей армии возвращением в былые времена казарменной дисциплины». При этом именно коммунисты были главными поборниками муштры, отдания чести и офицерских привилегий.

Попытки Кабальеро не позволить коммунистам вербовать себе сторонников в армии тоже кончились ничем. Советский офицер докладывал в Москву: «Ларго Кабальеро запретил партийную работу в подразделениях, поэтому мы обучили наших друзей вести партийную работу под видом любительской творческой деятельности. Например, мы устроили накануне дня 1 Мая праздничный ужин и пригласили представителей антифашистского комитета, партийного комитета, редакции “Mundo Obrero” и лучших командиров других подразделений “друзей” (Листера и других)»[624].

Среди прочего коммунисты открыли в Мадриде полицейское училище, на вступительных экзаменах в которое проваливались нечлены партии. Тайная полиция оказалась под контролем агентов НКВД поздней осенью 1936 года и вскоре превратилась в самое страшное орудие коммунистов – даже Венсеслао Каррильо, генеральный директор службы безопасности, оказался перед ней бессилен. Многих испанцев, поступивших на работу в ее ряды, вряд ли можно было причислить к «антифашистам» – тем не менее им выдали партийные билеты. Когда первый советский посол Розенберг высказался насчет «пены», всегда поднимающейся наверх в революцию, он забыл добавить, что потом немалая часть этой «пены» переползла в тайную полицию.

Кампании по переманиванию на свою сторону полувоенных формирований, вроде штурмовой гвардии, помогала Маргарита Нелкен, социалистический депутат кортесов, тайная коммунистка. Именно против таких маневров возражал генерал Асенсио Торрадо, вызывавший своей позицией непримиримую враждебность компартии.

Коммунисты-полицейские, превратившиеся под влиянием кураторов из НКВД в параноиков, часто арестовывали и допрашивали членов других партий. Вскоре после сражения у Бриуэги Антонио Верардини, начальник штаба 14-й дивизии Меры, отправился на сутки в увольнение в Мадрид. Там по приказу коммунистического советника по общественной безопасности Хосе Кацорлы он был арестован и обвинен в шпионаже и в измене. Узнав об этом, Мера помчался в столицу вместе с командиром 70-й бригады Сансом в грузовике, набитом вооруженными до зубов солдатами. Приехав, он сказал генералу Миахе, что если коммунисты не отпустят Верардини, то его силой освободят его люди – в итоге Миаха добился немедленного освобождения арестованного.

Позднее Мере пришлось вернуться в Мадрид с аналогичной целью, когда преследование коммунистами членов ПОУМ стало особенно сильным. Во второй раз это было связано с арестом за «нелояльность республике» Мики Эчебеэре, женщины – командира милиции. Чтобы ее освободили, ему пришлось обратиться к самому директору службы безопасности, а потом увезти ее в свой штаб во избежание нового ареста.

Весной 1937 года коммунистическая полиция и милиция анархистов сталкивались на улицах Мадрида все чаще. НКТ устроила громкий скандал, опубликовав разоблачения Мельхора Родригеса, ответственного за тюрьмы делегата, положившего конец вывозу за город и убийствам заключенных-националистов в ноябре 1936 года. По свидетельствам Мельхора Родригеса, Хосе Кацорла, коммунист, ведавший общественным порядком, организовал секретные тюрьмы, где держали социалистов, анархистов и республиканцев, многие из которых раньше были освобождены революционными трибуналами; заключенных подвергали пыткам и казнили как шпионов или предателей. Ларго Кабальеро использовал эти разоблачения 22 апреля для роспуска подконтрольной коммунистам Хунты обороны и восстановления в Мадриде власти правительства Валенсии. Однако он мало что мог сделать для обуздания НКВД, прозванного в СССР «карающим мечом революции».

При этом премьер-министр понимал, что, обличая опасный рост коммунистической власти, он подтверждает подозрения британского правительства. Одновременно в собственном кабинете он неуклонно терял союзников. Умеренные социалисты, такие как Прието и Негрин, обдумывали слияние социалистической партии с Испанской коммунистической партией и соглашались с доводами коммунистов, что без прекращения дробления власти войну не выиграть[625].

Либеральные республиканцы из Республиканского союза Мартинеса Баррио и левые республиканцы Мануэля Асаньи шли сходным путем с умеренными социалистами, противостоявшими баскскому и каталонскому сепаратизму и революционному коллективизму анархистов. Не имея поддержки либералов и социал-демократов, Ларго Кабальеро мог рассчитывать только на четырех министров из НКТ-ФАИ – его союзников в противостоянии коммунистам и в намерении установить контроль над армией. Однако само анархистское движение уже начало страдать от раскола между реформистским руководством, сотрудничавшим с правительством, и своими активистами в Барселоне и в милицейских колоннах.

Одной из радикальных групп, «Друзья Дуррути», командовал бывший католик и сепаратист Хайме Балиус. Начиная с марта «Друзья Дуррути» разоблачали в своих листовках и публикациях «сталинскую контрреволюцию» и «коллаборационизм» руководства НКТ. Они объявляли себя хранителями «духа 19 июля» и требовали формирования правительства только из членов НКТ и ВСТ. Но главной проблемой было охватившее либертарное движение разочарование в связи с полной утратой им влияния и власти. У его членов вызывала глубокое сожаление упущенная в июле 1936 года возможность установить в Каталонии либертарный коммунизм.

Наблюдатели, вернувшиеся после годичного отсутствия, замечали, насколько сильно изменилась атмосфера в Барселоне. Исчезли былое товарищество и оптимизм, снова открылись ночные клубы и дорогие рестораны, снабжавшиеся с черного рынка, при этом очереди за хлебом начинали выстраиваться еще с 4 утра. Анархисты винили в продовольственном кризисе советника Женералитата Хоана Комореру, коммуниста – лидера ОСПК. Коморера распустил комитеты по продовольствию, созданные НКТ в июле 1936 года, и положил конец рационированию хлеба. У комитетов по распределению продовольствия имелись, конечно, недостатки, но их роспуск сразу привел к очередям и злоупотреблениям. Коммунисты тем временем во всем винили анархистские сельскохозяйственные коллективы[626]. Часто перед магазинами вспыхивали злобные стычки. Штурмовая гвардия нередко врезалась верхом в очереди за хлебом или разгоняла женщин ударами прикладов.

Анархистам и ПОУМ в Каталонии угрожало многое – зимой ОСПК поставила задачу удалить ПОУМ из каталонского правительства. Анархисты, до этого видевшие в противостоянии между коммунистами и ПОУМ просто соперничество марксистов, начали понимать, что его исход отразится и на них. Женералитат, ощущавший теперь достаточно власти, чтобы возобладать над анархистами, издал 4 марта декрет о роспуске контрольных патрулей и совета безопасности, где преобладала ФАИ. При этом он слил штурмовую гвардию и республиканскую Национальную гвардию в единое формирование, подчиненное советнику внутренней безопасности Артеми Айгуадеру. Декрет содержал также требование о сдаче оружия.

В следующем месяце коммунистическая ОСПК усилила давление. Она выступила с «планом победы», требовавшим полного объединения сил Каталонии в Народной армии, мобилизации всех категорий призывников 1932–1936 годов, национализации военной промышленности, милитаризации транспорта, передачи под контроль правительства всего оружия[627]. Анархисты, хотя и расколотые на два лагеря, решили, что слишком долго давали фору коллегам по правительству. «Мы делали слишком много уступок и достигли момента, когда кран может быть сорван», – писала их газета «Solidaridad Obrera»[628].

Лидер ПОУМ Андреу Нин доказывал, что НКТ дошла до предела уступок, и требовал присоединения анархистов к ПОУМ в наступлении на «контрреволюцию»[629]: таким способом были проведены линии фронта так называемых «майских событий».

ПОУМ нельзя было назвать «троцкистской» партией, вопреки постоянным утверждениям сталинистской пропаганды, тем более «троцкистско-фашистской» – обычный коминтерновский эпитет, равносильный в советской терминологии смертному приговору. Сталинисты отказывались признавать, что троцкистский Четвертый интернационал осудил ПОУМ за присоединение на выборах к Народному фронту, а сам Троцкий клеймил своего бывшего коллегу в гневных статьях[630].

Для Нина все нереволюционное непременно означало реакцию, поэтому он презирал республиканские институты и призывал НКТ к установлению рабочей демократии. В своем революционном фанатизме ПОУМ даже убедила себя, что правительство Народного фронта тайно вынашивает сговор с националистами – смехотворное клонирование сталинской подозрительности. Гораздо более оправданной была ее уверенность, что коммунисты готовят чистку по примеру происходящего в Советском Союзе[631].

Глава 23. Гражданская война внутри гражданской войны

Серия политических событий в Барселоне в конце апреля еще более обострила ситуацию. 16 апреля Компанис перетасовал правительство, отдав пост министра юстиции Хоану Коморере, вожаку коммунистической ОСПК. Это вызвало глубокое недовольство, особенно в ПОУМ, которой грозил роспуск. 24 апреля была предпринята неудачная попытка покушения на другого члена руководства ОСПК, комиссара общественной безопасности Женералитата Эусеби Родригеса Саласа.

25 апреля посланные Хауном Негрином карабинеры взяли под свой контроль пограничные посты в Пиренеях, которыми до того распоряжалась милиция НКТ. В стычках в Беллвер-де-Серданиа погибло несколько анархистов, в том числе Антонио Мартин, председатель революционного комитета Пигсерды[632]. В Мадриде Хосе Кацорла, взбешенный разоблачением его секретных тюрем, сделанным Мельхором Родригесом, закрыл газету НКТ «Solidaridad Obrera».

В тот же день в Барселоне, в «Molins de Rei», был убит коммунист и вожак ВСТ Ролдан Кортада. Убийцей был, вероятно, анархист, хотя существовали и другие версии[633]. ОСПК организовала громкие похороны, превратившиеся в массовую демонстрацию против НКТ. Тем временем Родригес Салас устроил в бастионе анархистов Оспиталет-де-Льобрегат облаву в попытке найти убийц Кортады.

Опасение открытого столкновения на улицах Барселоны побудило Женералитат отменить с согласия НКТ и ВСТ все первомайские шествия. 2 мая «Solidaridad Obrera» призвала рабочих ни при каких обстоятельствах не позволить себя разоружить: «Над Барселоной нависают все более опасные грозовые тучи»[634].

На следующий день Женералитат, решив вернуть себе власть, утраченную после 19 июля 1936 года, занял здание компании «Телефоника» на площади Каталонии. Хотя этой телефонной станцией управлял совместный комитет НКТ и ВСТ при участии делегата каталонского правительства, анархисты, захватившие ее в июле, считали ее своей – оттуда они могли подслушивать все звонки из Барселоны и в Барселону, включая переговоры Компаниса и Асаньи.

В три часа дня коммунистический комиссар общественной безопасности Родригес Салас прибыл на телефонную станцию с тремя грузовиками штурмовых гвардейцев (считается, хотя точно не установлено, что он действовал по приказу советника внутренней безопасности Артеми Айгуадера). Застигнутые врасплох часовые были разоружены, но потом с верхнего этажа был открыт пулеметный огонь, остановивший нападавших. Анархисты стреляли очередями из окон для привлечения внимания, и в считаные минуты известие о происходящем разлетелось по всем рабочим кварталам города.

Начальник контрольных патрулей Дионисио Эролес примчался на телефонную станцию и попытался уговорить штурмовых гвардейцев снять осаду здания, но безуспешно. В последующие часы народ стал строить из булыжников мостовых и камней баррикады на бульваре Рамбла, на Паралело, в Старом городе, на проспекте Лайетана и в кварталах Сантс и Сант-Андреу. Закрылись магазины, перестали ходить трамваи. На одной стороне были правительственные силы, коммунистическая ОСПК и Союз социалистической молодежи, а также некоторые из Estat Catala. По другую сторону находились НКТ и ФАИ, «Либертарная молодежь», «Друзья Дуррути», ПОУМ и ее молодежный филиал, «Коммунистическая молодежь Иберии».

Руководители НКТ отправились во дворец Женералитата на встречу с Компанисом и главным советником Жозепом Таррадельясом. Они потребовали немедленной отставки Айгуадера и Родригеса Саласа, которая успокоила бы страсти, но после марафонского совещания, затянувшегося до раннего утра, переговоры зашли в тупик. Тем временем региональный комитет НКТ объявил на следующий день всеобщую забастовку.

Баррикады, перегородившие город во вторник 4 апреля, многим напомнили «Трагическую неделю» 1909 года и почти всем – 19 июля 1936 года. Группы вооруженных рабочих охраняли баррикады и готовились к обороне здания. Немецкий агент Коминтерна докладывал через неделю в Москву: «Не принадлежащим НКТ машинам проезд был запрещен, больше 200 полицейских и штурмовых гвардейцев разоружены»[635]. Машины «скорой помощи» с большими красными крестами эвакуировали первых раненых. Из-за беспорядочной стрельбы НКТ прибегло к оставшимся с лета грузовикам с самодельной бронезащитой. На Паралело, Пасео-де-Колон, площади Палау и железнодорожных вокзалах, а также вокруг здания Женералитата шли бои. Военизированная полиции вела огонь из отелей «Виктория» и «Колумб». Правительственные силы и ОСПК занимали только несколько участков в центре, тогда как анархо-синдикалисты и их союзники контролировали большую часть города и тяжелые орудия в крепости Монтжуик.

Штурмовых гвардейцев, пытавшихся захватить то или иное здание, встречал град пуль. На улицах, среди домов, обложенных до балконов и крыш мешками с песком, гремели выстрелы. «Время от времени, – писал Оруэлл, – к ружейным залпам и пулеметным очередям примешивались разрывы гранат. Иногда мы слышали сильнейшие взрывы, которые тогда никто не мог объяснить. Это походило на бомбы, но откуда они, раз не было видно самолетов? Позже мне сказали – вероятно, это было правдой, – что провокаторы подрывали горы взрывчатки для усиления грохота и паники»[636].

В середине дня в Барселону приехали Хуан Гарсиа Оливер, национальный секретарь НКТ Мариано Васкес и два лидера ВСТ. Их прислало правительство Валенсии с целью найти способ выхода из чрезвычайно опасного положения, в котором оказалась республика, особенно перед лицом европейской прессы. Приехавшие провели встречу с Женералитатом, по-прежнему сопротивлявшимся силовому снятию Айгуадера и Родригеса Саласа. Компанис заявил, что такой поворот событий не оставляет ему другого выхода, кроме просьбы, чтобы правительство Валенсии взяло ситуацию в свои руки, даже если это будет означать конец Совета обороны Женералитата.

Вожаки анархистов призвали по радио к прекращению огня, Абад де Сантильян обратился к контрольным патрулям[637]. Вечером того же дня в Валенсии собрался Совет министров: было решено назначить делегатом правительства в Каталонии полковника Эскобара, однако он не смог занять пост в связи с серьезной травмой. Командование всеми силами на Арагонском фронте было передано коммунисту генералу Посасу.

Вожаки анархистов старались успокоить ситуацию, однако газета ПОУМ «La Batalla» твердила, что лучшая оборона – это наступление, и призывала к немедленному созданию комитетов защиты революции. В среду 5 мая руководство анархистов снова встретилось с Компанисом: было достигнуто компромиссное решение о новом составе каталонского правительства без участия Айгуадера. Но напряжение на улицах не спадало. В 13 часов генеральный секретарь ВСТ Каталонии Антонио Сесе был застрелен в своей машине по пути в Женералитат, где должен был вступить в новую должность советника по обороне. Позже были обнаружены бездыханные тела итальянских анархистов Камилло Бернери, профессора философии университета Флоренции, и Франко Барбиери, а также Франсиско Феррера, племянника педагога, казненного в Монтжуике после «Трагической недели», и Доминго Аскасо, брата героя анархистов, убитого годом раньше при штурме казарм Атарасанас[638].

Средний класс Барселоны, уставший от беспорядков и стрельбы на улицах, хотел восстановления власти правительства. Центральное правительство отправило в Барселону Федерику Монтсени, чтобы она по радио призвала своих собратьев-анархистов сложить оружие. Не добившись успеха, она признала, что восстановление порядка возможно только силой. «То были наихудшие, горчайшие дни в моей жизни», – признавалась она много лет спустя[639].

Ларго Кабальеро оказался в трудном положении: он нуждался в НКТ, однако события в Барселоне усиливали коммунистов. Кабальеро осознавал, что остается единственный выход – прибегнуть к штурмовой гвардии, сняв ее подразделения с фронта на реке Харама. Кроме того, Прието прислал из Валенсии два эсминца с вооруженными отрядами. В это время в других районах Каталонии и Арагона коммунисты, пользуясь событиями, расширяли наступление, захватывая телефонные станции в Таррагоне, Толосе и нескольких менее крупных городах. Сопротивление их попыткам выливалось в уличные бои, из-за чего колонне штурмовой гвардии, направлявшейся с Харамы в Барселону, пришлось остановиться в Таррагоне и подавлять сопротивление там.

В тот же день более 1500 человек из «Красно-черной колонны», 127-й бригады 28-й дивизии и дивизии «Ленин» ПОУМ покинули фронт и устремились в Барселону; в Бинефаре их продвижение прервала республиканская авиация. В конце концов удалось уговорить их вернуться на фронт, но только после того, как они выместили свой гнев на Барбастро и других арагонских деревнях[640].

Идальго де Сиснерос прибыл на аэродром Реуса с двумя эскадрильями истребителей и двумя бомбардировщиками «для операций в регионе в случае победы восставших»[641]. Подкрепления, доставленные в Барселону эсминцами «Lepanto» и «Sanches Barcaiztegui», довели численность правительственных сил почти до уровня сил мятежников в июле прошлого года – но надежды завладеть городом у них было еще меньше. Анархисты обладали подавляющим численным превосходством, в их руках находилось почти 90 процентов Барселоны и пригородов, а также тяжелая артиллерия Монтжуика. Это огромное превосходство не использовалось потому, что в НКТ-ФАИ сознавали: продолжение боев приведет к полномасштабной гражданской войне, в которой их заклеймят как предателей, даже если сложившимся положением не сумеют воспользоваться националисты.

Днем на баррикадах раздавали знаменитую листовку «Друзей Дуррути», которую на следующее утро напечатала «La Batalla». Воззвание, адресованное рабочим, составили вечером 4 мая в ПОУМ – оно содержало требования революционной хунты, казни виновных, разоружения военизированных формирований, социалистических преобразований в экономике, роспуска политических партий, напавших на рабочий класс. Там заявлялось: «Мы не уйдем с улиц! Революция прежде всего! Да здравствует социалистическая революция! Долой контрреволюцию!» Еще до вечера НКТ и ФАИ дезавуировали листовку.

На рассвете четверга 6 мая руководство НКТ-ФАИ предложило правительству соглашение: они разберут баррикады и прикажут своим последователям вернуться на работу при условии отвода штурмовой гвардии и отказа от репрессий. Положительный ответ Женералитата поступил в 5 часов следующего утра. «Solidaridad Obrera» вышла с призывом: «Товарищи из правительственных сил, возвращайтесь в свои казармы! Товарищи из НКТ, назад в союзы! Товарищи из ВСТ и ОСПК, назад в центры! Да здравствует мир!» Но коммунистическое издание «El Noticiero Universal», намекая на листовку «Друзей Дуррути», нападало на «преступный троцкизм», подбивавший антифашистов Каталонии на братоубийственную войну. Другие коммунистические издания делали схожие подстрекательские заявления.

В пятницу 7 мая в Барселону въехали 150 грузовиков с 5000 штурмовыми гвардейцами и карабинерами. Региональный комитет НКТ в радиообращении призвал всех к участию в восстановлении законности и порядка. Стрельба прекратилась не полностью, но начался разбор баррикад. При этом ОСНК и штурмовая гвардия своих позиций не оставили и подвергли либертарианцев жестоким репрессиям.

Либертарианцам не досталось даже пирровой победы. Компанис отрекся от попытки Родригеса Саласа захватить здание телефонной станции и убрал из правительства Айгуадера, но фактически и либертарное движение, и Компанис потерпели поражение, а коммунисты получили желанный рычаг отстранения от власти Ларго Кабальеро.

Гневу коммунистической печати, выражавшей партийную линию и осуждавшей троцкистскую измену, не было предела. Это отражалось и в донесениях Коминтерна в Москву, утверждавших, что беспорядки планировались заблаговременно. Один представитель Коминтерна назвал события в Барселоне просто «путчем» и добавил, что существуют «очень интересные документы, доказывающие связь испанских троцкистов с Франко… Подготовка к путчу началась два месяца назад. Это тоже доказано»[642].

«Нам удалось вскрыть тесные связи, – писал другой, – между агентами гестапо, OVRA (итальянский «Орган надзора за антигосударственными проявлениями»), агентами Франко, живущими во Фрайбурге, троцкистами и каталонскими фашистами. Известно, что они систематически переправляют оружие и пулеметы через границу в Каталонии и что испанские фашисты отправляют за границу ценности из Каталонии для оплаты этого оружия… Факт быстрого подавления бунта в Каталонии оценивается фашистскими органами как крупный провал»[643]. В другом донесении говорилось: «Нет ни малейшего сомнения, что люди из ПОУМ сотрудничают с Франко, а также с итальянскими и германскими фашистами»[644].

Порой сталинистская паранойя порождала фантазии, выдававшие желаемое за реальность. «Во многих местах вспыхнули отвратительные грабежи, – говорилось в одном из донесений. – Банды троцкистских бандитов отнимали у гражданского населения все его скудные припасы, все более-менее ценное имущество. Те испанцы, у которых было оружие, немедленно оказывали сопротивление. Троцкистских изменников истребили в считаные часы»[645].

В Барселону были направлены офицеры НКВД из ведомства Орлова для расследования и подготовки подробного доклада. Они быстро соорудили еще более грандиозную теорию заговора, вроде тех, которые уже стали нормой при сталинском терроре, известном в СССР как «ежовщина» – по фамилии главы НКВД. «Расследуя мятеж в Каталонии, органы государственной безопасности вскрыли обширную организацию, занимавшуюся шпионажем. В этой организации троцкисты тесно сотрудничали с фашистской организацией Испанская фаланга. У сети были ответвления в армейских штабах, в военном министерстве, в Национальной республиканской гвардии и т. д. Используя секретные радиостанции, организация передавала неприятелю информацию о планируемых операциях республиканской армии, о передвижениях войск, о позициях батарей, направляла при помощи световых сигналов воздушные налеты. При одном из членов организации обнаружен план с отмеченными целями для фашистских бомбардировок, на обратной стороне карты было написано невидимыми чернилами: “Генералиссимусу. В данный момент мы можем сообщить вам все, что знаем, о расположении и передвижении войск красных. Последняя информация, переданная нашей радиостанцией, свидетельствует о серьезном улучшении нашей информационной службы”»[646].

Как впоследствии признавали многие разочаровавшиеся коммунисты, чем грубее была ложь, тем сильнее она воздействовала, ибо не поверить в нее мог только отпетый антикоммунист. Испанская республика оказалась заражена чудовищной паранойей НКВД – но в дополнение к этому, как недавно доказали российские историки, события в Испании поспособствовали разрастанию террора в самом Советском Союзе. В любом случае лавина коммунистической лжи похоронила всякое единство республиканцев, несмотря на временный выигрыш от нее для центрального правительства и для восстановления военной дисциплины.

Разумеется, Франко обрадовал поворот событий в Барселоне, хотя в военном отношении националисты ничего от этого не выиграли. Он хвастался Фаупелю, что «уличные бои затеяли его агенты». Николас Франко говорил германскому послу, что у него «было в Барселоне примерно тринадцать агентов»[647].

Конец влияния НКТ и ПОУМ позволил перестроить юридическую систему Каталонии. Коммунистический советник юстиции Хоан Коморера ввел особые народные трибуналы, больше похожие на военно-полевые суды. Месяц спустя центральное правительство учредило Особый трибунал по шпионажу и государственной измене. Из многих тысяч обвиненных и арестованных за участие в «майских событиях» обычные народные суды освободили 94 процента, тогда как трибунал Комореры – только 57 процентов[648]. В то же время многие политические заключенные содержались вместе с уголовниками. Некоторые были задержаны находившейся под командованием коммунистов службой контрразведки DEDIDE, переименованной в Servicio de Investigacion Militar. Их содержали в секретных тюрьмах, включая «Palacio de las Misiones», «Preventorio C» («Семинария»), «Preventorio G» (монастырь Дамас Хуанас), а также в государственной тюрьме на улице Деу-и-Мата. Существовали и трудовые лагеря с 20 тысячами узников[649].

Коммунисты обвиняли в организации беспорядков «троцкистских фашистов», в то время как НКТ и ПОУМ обвиняли ОСПК в намеренном нападении на телефонную станцию для провоцирования бунта и подавления оппонентов. Коммунисты выбрали подходящий для себя момент: им хотелось избавиться наконец от Кабальеро и покончить с властью анархистов в Каталонии, которая, по их мнению, быстро ослабевала. Впрочем, это не так уж очевидно – если бы дела обстояли именно так, коммунисты заранее стянули бы в Барселону крупные силы, а по словам Компаниса, 3 мая в городе насчитывалось не более 2 тысяч полицейских.

В любом случае НКТ и ПОУМ потерпели поражение: их газеты подвергались теперь строгой цензуре, так что ПОУМ оказалась совершенно не способна противостоять напору обвинений, порой смехотворных. Ее обвиняли даже в планах покушения на Прието и на коммуниста генерала Вальтера, «одного из популярнейших командиров в испанской армии». Само бесстыдство лжи первоначально дезориентировало людей – они были склонны верить тому, что слышали, на том основании, что никто не посмел бы такое выдумывать.

Хесус Эрнандес, министр-коммунист, выступивший после войны против своей партии, говорил, немного преувеличивая: «Если бы мы решили обвинить в нашей неудаче Ларго Кабальеро, Прието, Асанью или Дуррути, то полмиллиона людей, десятки газет, миллионы манифестантов, сотни ораторов стали бы превращать в евангелие причиненное этими гражданами зло, причем так убежденно и настойчиво, что за две недели с нами согласилась бы вся Испания».

Однако кое-кто из лидеров испанских коммунистов не был согласен с наглой тактикой, навязываемой советскими и коминтерновскими советниками. Например, Пассионария понимала «преждевременность» таких методов в Испании, где у коммунистов не было полного контроля над прессой.

9 мая, сразу после заключения перемирия в Барселоне, член ЦК партии Хосе Диас выдвинул стратегию смещения Ларго Кабальеро и суровой расправы с ПОУМ. «Пятая колонна разоблачена, – заявил он, – теперь мы должны ее уничтожить… Некоторые называют себя троцкистами, это имя используют многие скрытые фашисты, сеющие смуту при помощи революционной риторики. Поэтому я спрашиваю: если это знают все, если это знает правительство, то почему не обращаться с ними как с фашистами, почему не приступить к их безжалостному истреблению? Сам Троцкий возглавлял преступную банду, пускавшую под откос поезда в СССР, занимавшуюся саботажем на больших заводах, делавшую все для выведывания военных тайн с целью их передачи Гитлеру и японским империалистам. Ввиду того что все это вскрыто на процессе…» Этими речами коммунисты разоблачали свой план расправы с ПОУМ. Сталинисты игнорировали, конечно, новые нападки Четвертого интернационала Троцкого на ПОУМ, твердо придерживаясь выбранных клише и ярлыков[650].

На заседании кабинета 15 мая (за два дня до начала действия введенных Ларго Кабальеро мер против коммунистического проникновения в департамент комиссаров) министр-коммунист Урибе потребовал по приказу Москвы запрета ПОУМ и ареста ее руководства. Ларго Кабальеро отказался это сделать, сказав, что не объявит вне закона партию рабочего класса, обвинения против которой совершенно не доказаны. Поддержавшие его министры-анархисты обвинили коммунистов в провоцировании событий в Барселоне. Урибе и Эрнандес покинули заседание, их примеру последовали правые социалисты Прието и Негрин, баскский националист Ирухо, Альварес дель Вайо и Хираль[651]. С Ларго Кабальеро остались только четыре министра-анархиста и его старые коллеги-социалисты.

За неделю до этого Хираль предупредил Асанью, что на следующем заседании кабинета социал-демократы и либералы поддержат коммунистов. Те приняли это решение отчасти потому, что поддерживали линию коммунистов на усиление центрального правительства, отчасти из опасения, что иной курс поставит под угрозу снабжение армии вооружениями. Прието настаивал, что в связи с распадом коалиции Ларго Кабальеро должен обратиться к президенту, но Асанья не захотел осложнений. Он велел Ларго продолжать работу, чтобы не мешать наступлению на Эстремадурском фронте, которое должно было начаться позже в этом месяце.

Пресса анархистов выступила вместе со своими вожаками в поддержку Ларго Кабальеро и его «твердой и справедливой позиции, которую все мы одобряем». Но без советской поддержки действий правительства армия осталась бы без оружия. Ларго Кабальеро не понимал, что все больше оказывается в изоляции. Он знал об Альваресе дель Вайо, мог иметь подозрения насчет Негрина, часто ссорился с Прието, но никак не мог ждать от того перехода на сторону коммунистов.

Когда Асанья попросил его 14 мая продолжить работу в должности премьер-министра, старый профсоюзник знал, что не сможет сформировать новую администрацию при существующем распределении министерских должностей. Поэтому он вернулся к идее правительства, основанного на профсоюзах. Это было похоже на Национальный совет обороны, создать который предлагали в сентябре прошлого года анархисты: его возглавил бы сам Ларго Кабальеро, а министерства поделили бы между собой НКТ и ВСТ. В первый раз он напомнил об этой идее в феврале, когда впервые встревожился из-за роста влияния коммунистов, но тогда Асанья гневно отверг это предложение – контроль СССР за поставками оружия делал его совершенно неосуществимым. Теперь условием сохранения за Ларго Кабальеро премьерского поста был назван его отказ от кресла военного министра, чего хотел Сталин. Ларго отказался, считая себя последней преградой на пути коммунистического переворота.

17 мая Ларго Кабальеро подал в отставку, что стало точкой в длительном правительственном кризисе. Некоторые историки считают, что корни майского кризиса 1937 года тянулись от восстания октября 1934 года и что Кабальеро сокрушили не коммунисты, а конфликт с умеренным крылом Социалистической партии[652].

Еще в конце прошлого года коммунисты, обратившись к Негрину, получили его согласие стать следующим премьер-министром[653]. Позднее генерал Кривицкий, сбежавший от НКВД, утверждал, что все это подготовил еще прошлой осенью Сташевский. Другой крупный коммунист-ренегат, Эрнандес, доказывает, что решение было принято на политбюро в начале марта, когда иностранные коммунисты, включая Марти, Тольятти, Гере и Кодовилью, численно перевесили членов Испанской компартии. Прието и либеральные республиканцы согласились с их выбором, и 17 мая Асанья поручил сформировать правительство Негрину.

Негрин, став председателем Совета министров, сохранил за собой пост министра финансов. Прието стал министром обороны, Хулиан Сугасагойтиа – внутренних дел, Хираль – иностранных дел, баскский консерватор Ирухо – юстиции. С целью скрыть, согласно инструкциям Сталина, коммунистическое влияние, компартия получила только два второстепенных портфеля: Хесус Эрнандес стал министром образования и здравоохранения, Висенте Урибе – министром сельского хозяйства[654].

Новую систему власти в республике Негрин и коммунисты называли впоследствии «управляемой демократией». В общих чертах это подразумевало управление сверху, при котором основные партии проводят переговоры о распределении министерских постов. В условиях войны обычная политическая жизнь с дискуссиями была осложнена, контакты партийных лидеров и рядовых членов были резко ограничены. Асанья жаловался на отсутствие парламентских дебатов и на результат этого: «Кажется, что в газетах пишет один и тот же человек, они не печатают ничего, кроме проклятий «мировому фашизму» и уверений в скорой победе»[655]. Последними проблесками демократии были нечастые заседания кортесов. В этой косметической роли выступали только выжившие члены партий Народного фронта.

Негрина обычно рисуют либо марионеткой Москвы, либо человеком, который, отступая перед необходимостью, пытался оседлать коммунистического тигра во имя Испанской республики. Обе характеристики вводят в заблуждение.

Хуан Негрин Лопес родился в 1892 году в богатой семье верхушки среднего класса на Канарских островах. В юности он симпатизировал движению за автономию Канар и соглашался с федералистской программой ИСРП. Он верил прежде всего в свои собственные способности и, похоже, был не вполне удовлетворен своей успешной и не требовавшей больших усилий врачебной карьерой: после учебы в Германии он в возрасте 29 лет стал профессором физиологии в Мадридском университете. Вскоре он стал активно заниматься политикой, затмевая своими талантами профессионалов. Подобно многим людям, сознающим свой потенциал, он твердо верил в иерархию, имел авторитарные тенденции и мало оглядывался вокруг, твердо зная, что лучше для других. Неудивительно, что он быстро вошел во вкус власти, когда она была ему предложена. Властолюбие у него сопутствовало чревоугодию и сладострастию, а не заменяло того и другого.

Назначение Негрина и его правление «железной рукой» вызвали аплодисменты официальных кругов Лондона и Вашингтона. Но, как ни приветствовал Черчилль это правительство за его приверженность «закону и порядку», оно не мешало тайной полиции, подчинявшейся НКВД, преследовать людей, выступавших против линии Москвы, и принесло в жертву Сталину ПОУМ, чтобы не прерывать поступление оружия и добиться победы в войне.

В первый же день правительство Негрина согласилось на закрытие газеты ПОУМ «La Batalla». Советские и коминтерновские советники находились под сильным давлением: от них требовали быстрых результатов. Подполковник Антонио Ортега, новый генеральный директор безопасности и коммунист, подчинялся не Сугасагойтиа, министру внутренних дел, а Орлову. 16 июня, когда ПОУМ была объявлена вне закона, коммунисты превратили ее штаб-квартиру в Барселоне в тюрьму для «троцкистов». Командира 29-й дивизии полковника Ровиру вызвали в штаб армии и арестовали. Были арестованы все руководители ПОУМ, которых удалось найти, в том числе Андреу Нин. Вместо ненайденных брали их жен. Ради видимости законности этих действий задним числом, спустя неделю, был издан указ об учреждении трибуналов для разбора дел о шпионаже и государственной измене.

Лидеров ПОУМ передали оперативникам НКВД; их доставили в секретную тюрьму, устроенную в церкви на улице Аточа. Нина отделили от его товарищей и отправили в Алькала-де-Энарес, где с 18 до 21 июня подвергали допросам. Невзирая на пытки, примененные Орловым и его подручными, Нин отказывался от самооговора, отрицая, что передавал неприятелю координаты целей для артиллерийских обстрелов. Затем его перевезли в загородный летний домик, принадлежавший Констансии де ла Море, жене Идальго де Сиснероса, и запытали до смерти. После этого была разыграна гротескная комедия в сталинском духе. Отряд добровольцев-немцев из Интербригад в форме без опознавательных знаков, выдававших себя за гестаповцев, вломился в дом, изображая попытку спасения Нина. Затем туда подбросили «улики» их присутствия, в том числе германские документы, значки Фаланги и денежные купюры националистов. Убитого людьми Орлова Андреу Нина похоронили неподалеку. Когда на стенах появлялись граффити: «Где Нин?» – коммунисты подписывали внизу: «В Саламанке или в Берлине». Официальная партийная версия, согласно «Mundo Obrero», состояла в том, что освобожденный фалангистами Нин находится в Бургосе[656].

Невзирая на протесты в республиканской Испании и петиции из-за рубежа, Негрин, неспособный поверить в подобную версию событий, ничего не предпринял в ответ на утверждения коммунистов, что они ничего не знают об участи Андреу Нина. Это постыдное поведение стало причиной глубокого раскола в новом правительстве. Когда Негрин повторил коммунистическую версию Асанье, президент не поверил ни единому слову. «Не слишком ли похоже на бульварное чтиво?» – бросил он[657].

По прошествии времени, зная о московских показательных процессах и о настроениях в Испании в 1937 году, крайне трудно понять, как кто-либо мог верить в предъявленные ПОУМ обвинения в фашизме. А главное – почему правительство ничего не сделало, чтобы прекратить грязную войну сталинистов против Нина и его соратников, подвергнутых пыткам и «исчезнувших». Возобладала «дисциплинированная машина», уже лишившаяся, однако, энергии народной поддержки. Многие утратили почти все идеалы, которые стоило бы защищать. Как заметил теоретик анархизма Абад де Сантильян, «кто бы ни победил – Негрин со своими коммунистическими когортами или Франко с его итальянцами и немцами, – результаты для нас были бы одинаковыми»[658].

Глава 24. Битва при Брунете

В начале 1937 года Никонов, заместитель начальника разведки Красной армии в Испании, с воодушевлением писал Ворошилову: «Война в Испании обнаруживает множество чрезвычайно важных аспектов применения современного вооружения и дает ценный опыт для изучения оперативных, тактических и технических задач»[659]. На самом деле и советские советники, и коммунистические командиры усвоили очень мало, как показало первое же крупное наступление. Очень скоро «активная военная политика» картинных атак, предназначенных для коминтерновской пропаганды, окончательно лишит республику возможности сопротивляться.

В апреле 1937 года, во время продвижения войск националистов на северном побережье в направлении Бильбао, Генеральный штаб Ларго Кабальеро начал готовить крупное наступление в Эстремадуре, в котором предполагалось участие 23 бригад и танков Павлова[660] – этот план был разработан генералом Асенсио Торрадо еще до его смещения. Предполагалась массированная атака на юго-западе с целью рассечь территорию националистов надвое и покончить с непрекращающимися боями вокруг Мадрида, всегда выливавшимися в бесполезное кровопролитие. Другая причина выбора Эстремадуры, а не Новой Кастилии, состояла в том, что там у националистов находились неопытные, плохо вооруженные и распыленные войска. Франко трудно было бы отправлять туда подкрепления по железной дороге, учитывая действия республиканских партизан у него в тылу. С другой стороны, республиканцам тоже было бы крайне трудно тайно развернуть свои войска и танки так далеко от Мадрида; столица осталась бы незащищенной, снабжение армии в Эстремадуре тоже сталкивалось бы с трудностями.

Советские советники коммунистического руководства воспротивились этому плану по политическим причинам. Они развернули широкую пропаганду за рубежом, рисуя геройскую оборону Мадрида, но не говоря о принесении в жертву лучших войск в четырех сражениях. Теперь они были зациклены на столице в такой же степени, в которой это происходило с Франко в предыдущем полугодии. Поэтому они сообщили Ларго Кабальеро, что наступление в Эстремадуре не получит ни танковой, ни воздушной поддержки и что генерал Миаха не станет перебрасывать от столицы войска для этой операции. Вместо этого они предлагали наступать западнее Мадрида, вблизи тех мест, где раньше шли бои за дорогу на Ла-Корунью.

Спор из-за наступления в Эстремадуре привел к первому возмущению кадровых офицеров против коммунистического контроля в республиканской армии. Многие из них, поначалу приветствовавшие пристрастие коммунистов к дисциплине, теперь подозревали, что укрепление власти занимает их больше, чем победа в войне. Военных тревожило, что вопросы, касаемые армии, становятся предметами манипуляций в сугубо пропагандистских целях, их пугало проникновение партии в командные структуры и ее нападки на осмеливавшихся сопротивляться этому офицеров.

Падение Ларго Кабальеро в мае и назначение главой правительства Негрина усугубило положение. Прието, военный министр, отвечавший за все три рода войск, был готов к тесному сотрудничеству с коммунистами и к следованию их советам по ведению военных действий. Это не помешало ему впоследствии превратиться в их непримиримейшего оппонента.

На севере складывалась критическая ситуация: националисты угрожали взятием Бильбао. Руководство республики решило провести две операции, в мае и в июне, чтобы оттеснить противника от баскской столицы. Первая, начатая 30 мая, развернулась в Сьерра-де-Гвадарраме. В ее рамках началось наступление на Ла-Гранха-де-Сан-Ильдефонсо, имевшее целью, согласно инструкциям Прието, «неожиданный захват Сеговии в результате энергичной атаки». Позже Хемингуэй использовал это наступление как фон для своего романа «По ком звонит колокол». Оно же вдохновило Бертольта Брехта на единственное стихотворение о гражданской войне в Испании:

Мой брат был храбрый летчик,

Приказ ему дали вдруг.

Собрал он быстро чемодан

И укатил на юг.

Мой брат – завоеватель.

В стране у нас теснота.

Чужой земли захватить кусок –

Старинная наша мечта.

Мой брат захватил отважно

Кусок чужой страны:

Длины в том куске метр семьдесят пять

И метр пятьдесят глубины[661].

В этой операции республиканцев участвовали 34-я дивизия под командованием Хосе Марии Галана, 35-я дивизия генерала Вальтера и 69-я дивизия Дурана при поддержке артиллерии и танковой бригады Павлова. Все эти силы подчинялись командующему I корпусом полковнику Доминго Морионесе.

На рассвете 30 мая был нанесен массированный бомбовый удар по позициям националистов вокруг Кабеса-Гранде, Матабуйеса и Ла-Крус-де-ла-Гальеги. Пехота 69-й дивизии пошла в атаку без прикрытия с воздуха. Республиканская авиация, появившаяся только в 11 часов, сбросила бомбы на позиции самих республиканцев[662]. Тем не менее 69-й дивизии удалось занять Ла-Крус-де-ла-Гальегу и продолжить наступление к Кабеса-Гранде, откуда можно было вести огонь прямой наводкой по дороге, ведущей в Сеговию. Вальтер бросил XIV Интербригаду в лобовую атаку, усеявшую трупами поросший соснами склон холма. Цинизм Вальтера сквозит в его рапорте в Москву, где он пишет: «…XIV, которая геройски, но пассивно позволяла истреблять себя в течение пяти дней»[663].

1 июня контратаковали силы Варелы: одна дивизия из Авилы и приведенные Барроном с мадридского фронта подкрепления, имевшие сильную поддержку – истребители и бомбардировщики. Они выбили республиканцев из Кабеса-Гранде и поставили под угрозу все их наступление на Ла-Гранху[664]. Назавтра Вальтера отстранили от операционного командования наступлением, а 6 июня полковник Морионес приказал своим войскам отойти на позиции, с которых начиналось наступление. По донесениям Морионеса, атака стоила жизни 3 тысячам бойцов, из которых тысяча были из XIV Интербригады. Что касается первоначальной цели операции, то наступление националистов на Бильбао замедлилось не более чем на две недели.

Неудача операции частично была вызвана тем, что националисты узнали о ее подготовке, но главной причиной стала недооценка республиканским командованием скорости реакции националистов и эффективности их военной авиации. Истребители «Фиат» националистов под командованием Гарсиа Морато подвергли пулеметному обстрелу даже штаб Морионеса[665]. Советским пилотам республиканских самолетов, наоборот, не хватило настойчивости. Полковник Морионес писал в донесении: «Наша авиация вела бомбардировки с большой высоты и небрежно… наши истребители держались на почтительном расстоянии и редко снижали высоту, чтобы обстрелять противника из пулеметов… вражеская авиация проявляла высокую активность и была чрезвычайно эффективна»[666].

Эти бои в горах Гвадаррамы стали первым примером недовольства Интербригад, почти бесцельно приносимых командованием в жертву. Их командиры проявляли крайнюю жестокость в отношении тех, кто не выдерживал пикирования истребителей националистов. Капитан Дюшен, командир карательной роты XIV Интербригады, «выбрал наугад пятерых и застрелил их одного за другим по-советски, из пистолета в затылок»[667].

Когда 69-я дивизия отступила из Кабеса-Гранде, взбешенный Вальтер (еще не отозванный) приказал «бить из пулеметов по тем, кто отходит, расстреливать на месте, избивать отставших»[668].

Второй тактической операцией с целью отвлечь силы неприятеля с Северного фронта стала атака на Уэску недавно созданной Восточной армии под командованием генерала Посаса. Из Мадрида отозвали XII Интербригаду генерала Лукача, включавшую батальон «Гарибальди», еще четыре бригады сняли с Центрального фронта. Командование операцией поручили Лукачу, убедившемуся, что многие солдаты плохо вооружены и что на мощную артиллерийскую и танковую поддержку можно не рассчитывать.

Лукач начал наступление на Уэску 12 июня. Перед пехотой простиралась открытая местность шириной в километр, по которой пришлось идти в атаку. Хорошо окопавшиеся националисты отбили ее при помощи артиллерийского и пулеметного огня. В довершение зол в машину с генералом Лукачем и его помощниками попал снаряд. Лукач и водитель погибли, комиссар XII Интербригады Густав Реглер получил тяжелое ранение[669].

На рассвете 16 июня республиканские войска пошли в новое наступление на деревни Алерре и Чимильяс, но были вынуждены отступить из-за сильного вражеского огня. 19 июня, после двухдневной беспорядочной перестрелки, наступление было отменено. Бригады наваррцев только что вошли в Бильбао. Вальтер доносил, что действия XII Интербригады «нельзя было сравнить с тем, что она показывала первоначально»[670].

Наступление на Уэску, которой посвятил свою книгу «Великий пример» Густав Реглер, поспособствовало распространению в республиканских рядах пораженческих настроений. Оно происходило вскоре после майских событий в секторе, где находилось много подразделений анархистов, а также 29-я дивизия ПОУМ, в которую была включена британская «центурия» Джорджа Коппа, недавно арестованного по обвинению в шпионаже. Газеты из Валенсии и Барселоны перехватывались, чтобы в войсках не узнали о разоблачении членов ПОУМ как предателей[671].

Суммарные потери в наступлении на Уэску в три раза превысили число погибших в наступлении на Сеговию. Очень тяжелые потери понесли анархисты и ПОУМ. (Джордж Оруэлл был ранен навылет в горло, из-за чего выбыл из войны.) Националисты оказались предупреждены об операции, которой командовали коммунисты, отчего у последних еще больше возросла подозрительность.

Однако самая масштабная операция, заменившая несостоявшуюся операцию в Эстремадуре, развернулась у Брунете, деревни в 25 километрах западнее Мадрида. Замысел состоял в том, чтобы прорвать плохо обороняемые порядки националистов и ликвидировать выступ, доходивший по окраины столицы. Компартия тщательно готовила наступление у Брунете, стремясь продемонстрировать свою силу и военную эффективность.

Ключевая роль в наступлении была отдана всем пяти Интернациональным бригадам и самым известным коммунистическим формированиям; при каждом крупном офицере состоял советский советник. Командовал всей операцией Миаха. Справа в его распоряжении находился V корпус Модесто с 11-й дивизией Листера, 46-й дивизией Кампесино и 35-й дивизией Вальтера; слева действовал XVIII корпус Хурадо с 10, 15 и 34-й дивизиями. (Хурадо, единственный старший командир-некоммунист, заболел и был заменен в бою полковником Касадо). Имелся также передовой резерв в составе 45-й дивизии Клебера и 69-й Дурана. Для поддержки этих сил общей численностью в 70 тысяч человек Миаха мог привлечь 132 танка, 43 броневика, 217 полевых орудий, 50 бомбардировщиков и 90 истребителей, только 50 из которых смогли подняться в воздух[672]. Это было самое крупное сосредоточение войск с начала войны. Южнее Мадрида должен был наступать в направлении Алкорсона, на соединение с XVIII корпусом, II корпус полковника Ромеро. Этому же корпусу предстояло предпринять отвлекающую атаку у Куэста-де-ла-Рейна. «Если мы и с такими силами не добьемся успеха, – записал со своим трезвым пессимизмом Асанья, – значит, мы не добьемся его уже нигде»[673].

Но большая численность войск лишь маскировала серьезную слабость. Службы снабжения Народной армии не были приспособлены к такому размаху операций; наступление на Сеговию выявило недостатки связи между командирами, а также их безынициативность. Последний недостаток, который очень серьезно скажется в наступлении у Брунете, обычно объясняют страхом независимых решений у членов компартии. Такая осторожность может показаться странной, когда речь идет о решительных 30-летних мужчинах, вроде Модесто или Листера. Однако среди этих командиров новой формации только Модесто и Кампесино успели послужить в Марокко сержантами, Листер же обучался в Москве. Первый опыт военного командования они приобрели в стычках в горах предыдущим летом. Они часто демонстрировали отвагу и находчивость на батальонном уровне, но теперь, когда под их командованием оказались соединения в составе до 30 батальонов, новоиспеченным командирам пришлось столкнуться с незнакомыми им штабными процедурами.

Асанье не нравилось, что эти «неотесанные герильерос», «невежественные импровизаторы», оттесняют кадровых офицеров. При всех их стараниях, им «нечем было компенсировать свою неопытность»[674]. Но новые командиры Народной армии скрывали свой трепет перед свалившейся на них ответственностью, хотя и сознавали ограниченность своих возможностей. Как в Интернациональных бригадах на Хараме, невежество прятали под маской заносчивой самоуверенности и восполняли насаждением свирепой дисциплины.

Наступление началось в утренние часы 6 июля, когда 34-я дивизия XVIII корпуса атаковала Вильянуэва-де-ла-Каньяду. Сопротивление националистов оказалось неожиданно упорным, и, когда войска перед штурмом проявили неуверенность, Миаха приказал «любой ценой взять Каньяду, а если пехота не пойдет вперед, поставить позади наших войск пушки, чтобы их заставить». Но даже при численном соотношении 1:10 в пользу наступающих обороняющиеся сдерживали республиканцев целый день.

11-я дивизия Листера, не участвовавшая в этом бою, атаковала Брунете, защищаемую маленьким отрядом националистов, которым помогала горстка санитаров[675]. Утром 7 июля Листер захватил деревню, но потом не смог продвинуться в направлении Севилья-ла-Нуэвы и Навалькарнеро. Его настораживало то, что 46-я дивизия Кампесино не смогла раздавить батальон фалангистов, оборонявший Кихорну на правом участке его тыла. (Такая же заминка, вызванная храбростью оборонявшихся, случилась на левом фланге XVIII корпуса в Вильянуэва-дель-Пардильо.) Вместо наступления, которому никто не мешал, Листер и его русский советник Родимцев приказали своим войскам окопаться на южной окраине Брунете и дождаться, пока войска Кампесино покончат с фалангистами в Кихорне. На это ушло три дня отчасти из-за неправильного окружения деревни. Это дало Вареле время для отправки на помощь к фалангистам табора «регуларес»[676].

Тем временем два республиканских разведчика, захваченные националистами, признались, что целью наступления является Навалькарнеро[677]. Город не был подготовлен к обороне и не имел гарнизона, не считая горстки гражданских гвардейцев и подразделений снабжения. Националистов спасло промедление Листера. Варела мог рассчитывать, что не позже чем через сутки подойдет 13-я дивизия Баррона; на следующий день с севера приехали несколько сот грузовиков, приобретенных на американские кредиты, с солдатами 150-й дивизии Сайнса де Буруаги[678]. Он приказал 150-й дивизии наступать между Брунете и Кихорной. Наступление отражала 35-я дивизия Вальтера, заполнявшая промежуток между Листером и Кампесино.

На левом фланге 15-я дивизия, поддержанная артиллерией и авиацией, ударила в направлении Вильянуэва-де-ла-Каньяды и к 10 часам вечера захватила деревню после тяжелого боя с защищавшей сектор дивизией националистов. В конце первого дня боев фронт националистов был отодвинут только в центре, где часть 11-й дивизии Листера подошла к Севилья-ла-Нуэве на расстоянии менее двух километров. Центурия фалангистов из Саламанки[679] храбро держала оборону вокруг Кихорны и Вильяфранка-дель-Кастильо. Наступление республиканцев могло продолжиться только при разрыве неприятельской линии обороны, который позволил бы соединиться двум атакующим силам. На этом этапе республиканцы обладали численным превосходством в людях, артиллерии и авиации. Тем не менее угроза на обоих флангах Листера не позволила ему развить наступление.

Пока Листер ждал, 15-я дивизия генерала Гала успешно наступала на Боадилья-дель-Монте. Однако продвижению войск помешал холмик, прозванный «комариным» из-за свиста пуль, – ему суждено было оставить такую же ужасную память, как «холм самоубийц» на Хараме.

Дивизию Гала поджидали войска Асенсио, две бригады наваррцев и только что прибывшая 108-я галисийская дивизия. Вспыхнул ожесточенный бой, приведший к большим потерям с обеих сторон. Той ночью был убит и похоронен на месте гибели Оливер Лоу, чернокожий командир американского батальона «Вашингтон». Тем временем республиканские войска заняли наконец Кихорну, от которой остались одни дымящиеся развалины.

Хотя в начале сражения превосходство в небе было на стороне авиации республиканцев, каждый вылет которой насчитывал до тридцати истребителей, с 11 июля в небе стали господствовать националисты[680]. Их самолеты – сначала «Юнкерсы-52», «Фиаты» и «Хейнкели-51», пилотируемые испанскими летчиками, а потом и легион «Кондор» – не давали покоя восьми республиканским дивизиям, скопившимся на площади менее 200 квадратных километров посреди голой кастильской равнины. Первейшей мишенью самолетов националистов были танки Т-26, очень уязвимые на открытой местности. За два дня, выйдя на максимальный ритм вылетов, националисты сократили количество бронетехники республиканцев до 38 единиц. День и ночь «Юнкерсы-52» и «Хейнкели-111» бомбили республиканцев, не встречая сопротивления. С 12 июля легион «Кондор» задействовал «Мессершмитты-109», пилотируемые такими летчиками, как Адольф Галланд, ставший потом одним из главных асов Второй мировой войны. «Чато» и «Моска» республиканцев полностью им проигрывали. В тот день «в небе одновременно можно было наблюдать более 200 самолетов»[681].

10 июля ХХ Интербригада взяла наконец деревню Вильянуэва-дель-Пардильо, которую храбро защищал батальон пехотного полка Сан-Квентин. Националисты, в свою очередь, контратаковали на юго-востоке, между Кихорной и Брунете, силами 10-й и 150-й дивизий. Им противостояла 35-я дивизия генерала Вальтера, выдвинутая вперед для заполнения разрыва между войсками Кампесино и Листера. В боях пало 3 тысячи республиканских солдат, Интернациональные бригады были полностью обессилены[682]. 16 июля осколком бомбы ранило в плечо Джорджа Нейтана, командира британского батальона, который спустя несколько часов скончался. Безутешные товарищи похоронили его на берегу Гвадаррамы.

Кроме всего прочего, республиканским войскам отчаянно не хватало боеприпасов и воды: в июльский зной они страдали от жажды. Штаб Миахи сильно недооценил потребности в снабжении для операции подобного размаха. Уроки наступления на Ла-Гранхе не были учтены – кастильская равнина, выжженная солнцем, превращалась в топку, особенно для танкистов: внутри танка царил настоящий ад. Пехоте не хватало растительности для того, чтобы укрыться, в спекшейся земле трудно было рыть окопы. Повсюду валялись раздувшиеся, почерневшие на солнцепеке трупы, санитары, пытавшиеся эвакуировать раненых с поля боя на носилках, сами несли серьезные потери.

Целую неделю сохранялась патовая ситуация: не происходило ни продвижения, ни отступления. Но 18 июля, в годовщину мятежа, пехота националистов при поддержке артиллерии и авиации перешла в наступление во всех секторах. Фон Рихтхофен, прервавший отпуск, чтобы снова возглавить эскадрильи легиона «Кондор», записал: «18 июля. Атака на красную пехоту, оказавшуюся гораздо лучше, чем ожидалось. Воздушные атаки очень хороши, несмотря на небывалый огонь красных зениток. Хорошо продвигается 4-я бригада. Тяжелые потери с обеих сторон. 4-я бригада потеряла к обеду 18 офицеров и около 400 солдат. Артиллерия сильно пострадала. Три волны бомбовых атак прошли хорошо, но это не помогло. Правое крыло вообще не вступало в бой из-за невыхода на позиции артиллерии. Manaña!»[683]

«19 июля, – записал он на другой день, – красные летчики сбрасывали тяжелые бомбы даже на свою пехоту! Досталось и их командному посту. Красные сильно атаковали 4-ю бригаду, но были отброшены. Атаки красных южнее Брунете. Правое крыло не может продвигаться. Наши летчики действуют против позиций красных вокруг Брунете.

20 июля. Мы летаем и атакуем аэродромы красных, чтобы не позволить им взлететь. Рихтхофен и Сандер (Шперле) с Франко на большом совещании с его генералами, командующим армией и генералом авиации Кинделаном. Очистить здесь и скорее обратно на север. Франко надеется, что тяжелые потери деморализуют красных. Франко требует, чтобы Рихтхофен сосредоточился на тяжелой артиллерии».

Снова стало ясно, что германские летчики и летчики националистов гораздо лучше обучены и более находчивы, чем их противники. Даже «Хейнкель-51», уступавший советским самолетам, наносил больший урон, чем они. Авиация националистов атаковала Интербригады у реки Гвадаррамы. В тот день погиб племянник Вирджинии Вулф Джулиан Белл, прибывший в Испанию всего месяц назад.

Бомбардировщики и истребители легиона «Кондор» без труда находили цели на открытой равнине. «Хейнкели-111» бомбили артиллерийские батареи, штабы и исходные позиции, а «Хейнкели-51» атаковали наземные цели на бреющем полете, бомбили и расстреливали танки республиканцев из 20-миллиметровых пушек. Кроме того, каждый истребитель нес по шесть 10-килограммовых осколочных бомб. Летя крыло к крылу, они сбрасывали бомбовый груз одновременно – в этом случае траншеи, вырытые не зигзагами, плохо защищали пехоту. Один командир германской эскадрильи хвастался, что после одного такого налета на 200-метровом отрезке траншеи нашли 120 мертвых тел[684].

23 июля войска националистов при поддержке массированного артиллерийского огня, танков и авиации перешли в наступление. На следующий день они достигли окраины Брунете. «Из-за бомбежек, – записал Рихтхофен, – все затянуто дымом, видимость плохая. Когда рассеивается туман, красные контратакуют. Красные летчики очень сильны в воздухе. Наша пехота несет тяжелые потери. Сегодня впервые развернута вся авиация. Благодаря этому красная пехота отброшена, но им на поддержку приходят семь новых батальонов»[685].

Отброшенная «красная пехота» – это, вероятно, дивизия Листера, потерпевшая поражение 24 июля, несмотря на свою репутацию соединения, скованного железной дисциплиной. Главный советский советник докладывал потом в Москву: «Дивизия Листера, лишившаяся командира, бежала. Мы с большим трудом снова привели ее к повиновению и не позволили солдатам покинуть подразделения. Пришлось прибегнуть к самым суровым репрессивным мерам. Около 400 бежавших было расстреляно 24 июля»[686]. «Была всеобщая паника и бегство, – доносил в Москву Вальтер. – Интернациональные бригады, кроме XI и отчасти XV, удержавших свои позиции, так же поспешно и необъяснимо откатывались назад»[687].

«Все атаки красных отбиты, – восторженно писал на следующий день Рихтхофен. – Несчетные красные потери, трупы уже разлагаются на жаре. Всюду подбитые красные танки. Великое зрелище! Наши “Хейнкели-51” и испанские истребители атакуют севернее Брунете». Через два дня он приписывал победу легиону «Кондор» и авиации националистов: «Положение здесь спасли летчики. Наземные силы оказались не на высоте»[688].

Генеральный штаб и коммунисты провозглашали наступление у Брунете шедевром военного планирования. Генерал Рохо даже хвалил его за «великолепную, почти безупречную техническую строгость»[689]. Эти суждения были, мягко говоря, слишком оптимистичными. Под Брунете планировалось окружение, врага собирались застать врасплох; предполагаемая операция во многом походила на то, что происходило потом во Второй мировой войне.

Лучшие умы Красной армии к тому времени уже разработали теорию «глубокого проникновения» и использования танковых частей как бронированного кулака. Прошлой осенью Арман применил эту тактику в атаке на Сесенью. Но ничего подобного у Брунете в июле 1937 года не произошло. Маршал Тухачевский, крупнейший теоретик танковой войны, признался под пытками в измене и в шпионаже в пользу Германии. За месяц до битвы у Брунете его судили и казнили вместе с еще семью военачальниками: их застрелили одного за другим на выходе из суда. Поэтому никто из советских советников не осмеливался следовать его тактическим теориям.

Дивизии действовали разрозненно, танки тоже. Вместо того чтобы двигаться дальше, оставляя очаги сопротивления позади, чтобы их впоследствии уничтожил следующий эшелон наступления, силам прорыва разрешали останавливаться. Удивительнее всего было то, что навстречу наступлению с севера должно было вестись наступление из южных предместий Мадрида в направлении Алкорсона с целью завершить окружение. Из этого ничего не вышло, план с самого начала оказался бесполезным: его разработчики не только серьезно недооценили способность неприятеля быстро реагировать, но и не смогли предвидеть, что, как только националисты достигнут превосходства в воздухе, растянутые коммуникации будут уничтожены.

Наряду с недостатками личного состава и с поражением в воздухе, республиканцы страдали от плохой связи между штабами. Полевые телефонные линии постоянно повреждались из-за попаданий снарядов, и связистам трудно было добираться без прикрытия до мест разрыва. Естественные трудности боевых действий без радиосвязи усугублялись безынициативностью республиканских командиров. В отличие от них, полевые командиры националистов реагировали инстинктивно и быстро, не дожидаясь приказаний сверху. К тому же они были чужды слепому следованию устаревшим инструкциям, понимая значение резких изменений ситуации.

Кроме всего прочего, штабы республиканцев не могли обеспечить свои войска картами: Интербригадам пришлось составлять их самостоятельно[690]. Проблемы командования и управления усугублялись привычкой командиров, подвергавшихся излишнему давлению, докладывать о результатах, когда до их достижения еще было очень далеко, – то же самое происходило потом в Красной армии во время Второй мировой войны.

Некоторые республиканские командиры сознательно врали своему начальству из тщеславия. Например, Кампесино без зазрения совести преувеличил потери националистов в Кихорне, когда она наконец пала, чтобы оправдать свои первоначальные неудачные действия. Листер в четыре раза завысил в донесении количество солдат противника, оборонявших Брунете, и даже доложил, что его войска достигли Навалькарнеро, когда до него оставалось еще 12 километров. Когда 14-я дивизия Меры двинулась к Брунете, чтобы сменить 11-ю, Листер заявил, будто не знал, что неприятель опять захватил этот населенный пункт. Начальник штаба Миахи полковник Матальяна предполагал, что подчиненные Листера все еще занимают невысокие холмы за ним.

Прието, находившийся в штабе Миахи в тот момент, когда Мера пожаловался на несоответствие получаемых приказов реальному положению, впал в бешенство именно из-за возмущения командующего тем, что его вводят в заблуждение. Генерал Вальтер докладывал в обычной для него едкой манере, что «причиной трогательного неведения командования 11-й дивизии о позициях их батальонов» был избыток офицеров в штабе Листера[691]. Тем не менее Модесто, командующий V корпусом, пытался отстоять репутацию прославленного коммунистического соединения, допустившего потерю Брунете.

После сражения Листеру было приказано «отвести дивизию на переобучение и пополнение», что было, наверное, необходимо после казни 400 человек. Его военного советника Родимцева вызвали в предместье Мадрида «к товарищу Малиновскому, желающему узнать о положении дел»[692].

Тем не менее главным фактором разгрома, как до того и неудачи наступления на Сеговию, было превосходство националистов в воздухе. Прието справедливо отмечал, что ахиллесова пята Народной армии – это «ее командиры и военно-воздушные силы»[693].

В результате наступления республиканцев у Брунете удалось завладеть всего 50 квадратными километрами территории, потеряв 25 тысяч человек, 80 процентов своих бронетанковых сил и лишившись трети приписанных к фронту истребителей[694]. Утрата вооружений и снаряжения была особенно болезненной в ситуации все более эффективной блокады республиканских портов.

Потери националистов составили 17 тысяч человек, но доля убитых была гораздо меньше, чем у республиканцев, более того, не столь велики оказались также потери техники и авиации.

Первое крупное наступление республики, слегка ослабившее напор противника на севере и давшее передышку в пять недель, завершилось серьезной неудачей. Упадок боевого духа в связи с потерями в лучших войсках усугублялся пониманием того, что националисты скоро сравняются с республиканцами в численности наземных сил. Франко заявил, что сражение завершилось 25 июля, в день святого Иакова, покровителя испанской армии, – а это значит, что победу даровал ей святой заступник. Он в тот момент был склонен использовать слабость республиканцев под Мадридом и развить успех у столицы, но генерал Вигон постарался убедить его, что важнее сначала уничтожить северную зону[695].

Погрешив против правды, коммунисты раструбили на весь мир о своей победе при Брунете. В XV Интербригаде комиссары рассказывали рядовым, что «полностью оправдалась активная военная политика правительства Негрина, пришедшая на смену бездействию Ларго Кабальеро». Преждевременные и сильно преувеличенные заявления об успехе операции в первые два дня заставили Миаху и его штаб упорствовать, платя высокую цену, вместо того чтобы признать свой провал. Коммунисты яростно отстаивали план операции, однако сосредоточение медленно движущихся войск на ограниченном пространстве позволило националистам использовать превосходящий потенциал своих ВВС для ударов по наземным целям противника. Аэродромы Авилы и Талаверы находились менее чем в получасе лета от Брунете, что позволяло непрерывно производить налеты бомбардировочной и истребительной авиации, сильно недооцененной сторонниками наступления.

Пропагандистский раж коммунистов, в жертву которому часто приносились человеческие жизни, привел к недовольству в Интернациональных бригадах. Мятежи американцев, британцев и поляков XIII Интербригады изображались в донесениях в Москву как «неприятные происшествия». Бойцов батальона «Линкольн» заставили снова встать в строй под угрозой расправы. Британцы – их осталось всего 80 человек – обвинили генерала Гала в некомпетентности и вернулись на фронт только из-за того, что их командиру Уолтеру Тапселлу грозил расстрел. Поляки, проведшие на фронте без перерыва несколько месяцев, решили вернуться в Мадрид. Командир бригады Винченцо Бианко («Кригер») попытался подавить выступление силой: одного из мятежников он убил выстрелом в голову. Для восстановления порядка и предотвращения бегства личного состава с фронта был использован Интернациональный кавалерийский отряд, не задействованный в сражении. Модесто приказал установить позади республиканских порядков пулеметы и открывать огонь по любому, кто станет отходить, независимо от предлога. Войска были разгневаны огромными потерями; главное, сильны были подозрения, что людей приносят в жертву в бессмысленной бойне[696].

В советских донесениях подчеркивалось ужасное состояние Интербригад после Брунете. При численности 13 353 человек их потери составили 4300 человек, около 5 тысяч оказались в госпиталях[697]. Теперь иностранцы-добровольцы составляли только 10 процентов XI бригады, а оставшиеся в абсолютном большинстве испанцы были, конечно, недовольны тем, что ими командуют офицеры, не владеющие их языком. В XIV и XV бригадах от прежних четырех батальонов в каждой осталось менее двух. Гомес, начальник лагеря Интернациональных бригад в Альбасете, докладывал командованию разведки Красной армии в Москве, что на действия Интербригад при Брунете оказала воздействие «систематическая работа пятой колонны»[698].

Параноидальная охота на ведьм-троцкистов достигла в то время немыслимых масштабов. Каждая оплошность – а их на войне не счесть – объявлялась сознательным саботажем. Генерал Вальтер был до такой степени убежден в том, что бригады нашпигованы изменниками, что, как и Модесто, прибег к заградотрядам из пулеметчиков, чтобы предотвратить сдачу батальонов неприятелю. «В первую ночь операции, – докладывал он в Москву, – пришлось разоружить и арестовать целую роту одного из батальонов бригады. Восемнадцать человек из роты во главе с лейтенантом и тремя сержантами были расстреляны по приговору военного трибунала за организацию перехода роты к неприятелю. Дивизионный комиссар и командир бригады (анархисты) были расстреляны Листером во вторую ночь операции за отказ выполнить распоряжение командования и за склонение командиров к сдаче. Более того, за 22 дня нахождения бригады на передовой было разоблачено и удалено из дивизии до двадцати вражеских агентов. Добрая половина их были офицерами. Сдача Брунете и бегство многих бригад стали в значительной степени результатом паники, которую сеяла “пятая колонна”, внедренная фашистами в наши ряды»[699].

Во всех случаях боевой дух стал крайне низким, о чем докладывал в Москву генерал Клебер: «Меня стало сильно беспокоить состояние Интернациональных бригад. Там происходит много событий: меняется отношение к ним испанцев и их отношение к испанцам; волнуют вопросы боевого духа; шовинизм некоторых национальностей (особенно французов, поляков и итальянцев); желание вернуться на родину; наличие врагов в рядах Интербригад. Крайне важно срочно прислать крупную фигуру из большого дома, в целях обеспечения лидерства в этом отношении»[700].

В следующем докладе говорилось, что «значительное большинство политических лидеров, солдат, чиновников и политических партий республиканской Испании… считает Интербригады чуждым образованием, бандой незваных гостей…». При этом сами иностранные добровольцы «чувствовали отношение к себе как к иностранному легиону, которым готовы пожертвовать», так как их всегда бросали в самые опасные атаки, в которых они видели «сознательные усилия погубить интернациональный контингент». Некоторые Интербригады оставались на фронте по «150 дней подряд». В XIII Интербригаде капитан Рер «совершил самоубийство в бою, потому что не мог больше чего-либо приказывать своим обессиленным подчиненным и в то же время считал себя не вправе требовать от командования отдыха для них»[701].

В еще одном докладе Ворошилову, переданном Сталину, отмечались «пессимизм и отсутствие веры в победу» (последнее особенно усилилось после Брунетской операции). Многие интербригадовцы чувствовали себя обманутыми. Они добровольно приехали на полгода, но по истечении этого срока их не отпускали домой[702].

…Самым же поразительным было создание Интербригадами собственного концлагеря, названного «лагерем Лукача». За три месяца начиная с 1 августа туда отправили не менее 4 тысяч человек[703].

Глава 25. Республика в осаде

Несмотря на неблагоприятное начало «активной военной политики» правительства Негрина, новый премьер-министр надеялся, что образ его умеренного и дисциплинированного кабинета убедит западные правительства изменить отношение к Испании. Он сумел произвести благоприятное впечатление на Идена и Черчилля, но первому оставалось провести на посту всего полгода, после чего он подал в отставку в знак протеста против политики Чемберлена, а второй до самого конца испанской войны оставался не у дел.

Британское правительство старалось сохранить Францию в лагере сторонников невмешательства, спекулируя на ее страхе изоляции перед лицом Гитлера. Комитет по невмешательству из восьми стран принял 8 марта новый план контроля, подразумевавший наблюдение за сухопутными и морскими границами Испании, чтобы пресечь поток оружия и добровольцев. Морским патрулям полагалось сторожить испанские берега со стороны океана, тогда как за Средиземноморское побережье отвечали немцы и итальянцы[704].

Дипломатическая игра в «нас там нет» получила сильный удар 23 марта 1937 года, когда итальянский посол граф Гранди открыто признал в выступлении перед Комитетом по невмешательству, что в Испании находятся итальянские войска, и предупредил, что они не будут выведены, пока в войне не будет одержана победа[705]. Но и тогда германо-итальянское вмешательство осталось «непризнанным». Единственным практическим шагом стала мера по предотвращению иностранного «добровольчества»: все страны-участницы должны были принять законы, запрещавшие добровольную воинскую службу в Испании. Это должно было остановить желавших вступить в Интербригады, при этом игнорировалась служба граждан стран – членов «оси» допустить появления баз в военных формированиях другой стороны. Кроме того, единственной реальной преградой поставкам вооружений были Пиренеи, следовательно, опять страдала республика. Но националистам было мало и этого. Вирджиния Коулз столкнулась в Саламанке с серьезным недовольством британским правительством: там твердо верили, что невмешательство – «коммунистический заговор с целью ослабить Франко, препятствуя поступлению иностранной помощи»[706].

Националистам был на руку также изоляционизм США, позволявший многим влиятельным сторонникам Франко в Вашингтоне оказывать им помощь. Правительство Рузвельта с самого начала оказывало политике невмешательства скрытую поддержку. Затем, в январе 1937 года, когда компания «Вималерт» из Нью-Джерси задумала отправить в Испанию самолеты, конгресс принял закон, не позволявший этого делать. Внушительное большинство в обеих палатах выступало за запрет, но допущенная сенатом техническая ошибка предоставила компании время для погрузки самолетов и авиационных двигателей на испанское судно «Mar Cantabrico» в порту Нью-Йорка.

Судно отплыло 6 января, за сутки до вступления в силу нового закона, дозагрузилось в Мексике и, выдавая себя за британское, направилось в баскские воды. Обман не удался: 4 марта навстречу кораблю вышел из Ферроля крейсер националистов «Canarias». «Mar Cantabrico» был арестован 8 марта, все матросы-испанцы были казнены. До сих пор точно не выяснено, кто предупредил националистов о маршруте судна, хотя известно, что германское посольство в Вашингтоне передавало в Берлин много сведений по этому поводу[707].

20 апреля вступило в силу решение о контроле портов и границ: за побережьем стали следить военно-морские патрули Великобритании, Франции, Германии и Италии. Бесполезность этой меры продемонстрировал тот факт, что к моменту ее отмены осенью того же года не было сообщено ни об одном случае нарушения соглашения. Опасные инциденты имели место 24 и 29 мая, когда порт Пальма-де-Майорки подвергли бомбардировке вылетевшие из Валенсии бомбардировщики с русскими летчиками за штурвалами. 24 мая бомбы падали у самых бортов итальянских военных кораблей «Quarto» и «Mirabello», германского эсминца «Albatross» и британского эсминца «HMS Hardy».

29 мая бомба, сброшенная республиканским самолетом, угодила в итальянский линкор «Barletta», убив шесть членов экипажа, в тот же день было два прямых попадания в германский линкор «Deutschland», убившие 20 матросов и ранившие 73. Гитлер, узнав об этом, впал в необузданную ярость: Нейрат едва уговорил его не объявлять республике войну. Тогда фюрер приказал германскому ВМФ, в том числе линкору «Admiral Scheer», обстрелять в отместку незащищенный город Альмерию. По оценке местных властей, по городу было выпущено более 200 снарядов, 20 человек погибло, 50 было ранено, 40 домов разрушено.

Прието хотел, чтобы республиканская авиация в ответ атаковала все германские военные суда, что было бы равносильно объявлению войны. Встревоженные коммунисты запросили по радио инструкций из Москвы. Реакция Сталина была ожидаемой: он был против предложения Прието, так как провоцирование Гитлера беспокоило его больше всего остального. Позже появились слухи, что существовал приказ ликвидировать Прието, если тот проявит настойчивость. На заседании Совета министров против его плана выступили Хираль и Эрнандес. Негрин и Асанья решили направить ноты протеста Генеральному секретарю Лиги Наций и министрам иностранных дел Франции и Великобритании. Однако Форин Офис и Ке-д’Орсе[708] сочли, что ответ Германии был обоснованным. После этого Альварес дель Вайо потребовал внеочередного заседания Лиги Наций, но безрезультатно[709].

30 мая Германия и Италия вышли из Комитета по невмешательству. Невилл Чемберлен, ставший 17 мая премьер-министром, попытался успокоить Гитлера «четкими и обдуманными» попытками убедить Германию вернуться в комитет. Немцы, поняв, что ситуация сулит им новые преимущества, заявили 15 июня, что неопознанная подводная лодка нанесла торпедный удар по крейсеру «Leipzig» в водах недалеко от Орана, и потребовали введения санкций против республики. Этот инцидент они использовали как оправдание своего отказа участвовать в морском патрулировании. Республика отрицала, что имеет какое-либо отношение к случившемуся.

Германия и Италия лучше координировали свою испанскую политику, чем Англия и Франция. Признав в ноябре 1936 года режим Бургоса, они выступали за предоставление прав воюющих сторон участникам противостояния, что способствовало бы прекращению «контроля невмешательства». Британцы были против этого предложения, которое привело бы к проблемам для свободы британского судоходства.

Французское правительство (возглавляемое теперь Камилем Шотаном, но все еще включающее Блюма и Дельбоса) знало, что ВМФ националистов, пользовавшийся негласной помощью итальянских субмарин, способен устроить блокаду республике и тем самым принудить ее к капитуляции. Негрин посетил Париж, где его выслушали с сочувствием. Французы обещали не предоставлять националистам прав воюющей стороны, однако британское правительство предложило компромиссную формулу: предоставление данного статуса только после вывода иностранных войск. Затем «вывод» был заменен «существенным сокращением», что повлекло жонглирование цифрами и процентами.

В конце июля итальянцы приступили к кампании беспорядочных рейдов «легионерских» субмарин и бомбардировщиков с Майорки. Только за август они пустили ко дну 200 тысяч тонн грузов, предназначавшихся для республиканской Испании, включая 8 британских и 18 других нейтральных торговых судов. 23 августа Чиано сделал запись о визите британского поверенного в делах в Риме: «Инграм сделал дружественный демарш в связи с торпедной атакой в Средиземном море. Я ответил вполне дерзко. Он ушел почти удовлетворенный»[710].

31 июля итальянская подводная лодка «Irida» ударила торпедами по британскому эсминцу «HMS Havock» к северу от Аликанте. 3 сентября Чиано записал: «Весь оркестр – Франция, Россия, Британия. Тема – пиратство в Средиземном море. Виновны – фашисты. Дуче совершенно спокоен. Глядя в сторону Лондона, он не верит, что англичане хотят столкновения с нами»[711]. Такие выводы Муссолини не вызывают удивления: британского посла лорда Перта Чиано назвал позже (возможно, с излишним оптимизмом)«настоящим новообращенным», человеком, «понявшим и даже полюбившим фашизм». Так или иначе, Чемберлен, не последовав совету Идена, писал напрямую Муссолини дружеские письма, воображая, что сумеет оторвать его от Гитлера. Перту он поручил начать готовить договор о дружбе с Муссолини. Его личной посланницей стала невестка, леди Чемберлен, гордо носившая фашистские символы и значки.

Тем временем в Консервативной партии начинала формироваться небольшая группа, сознававшая опасность политики Чемберлена. Один из ее членов, Гарольд Николсон, соглашался с мнением Даффа Купера, что «вторая германская война началась в июле 1936 года, когда немцы начали интервенцию в Испании». Развивая эту мысль, он предупреждал, что «состоятельные классы этой страны с их безумной профранкистской позицией поставили нас в крайне опасное положение»[712]. Единственной областью, где правительство консерваторов было готово проявить хоть какую-то твердость, было Средиземное море – водный путь в империю. Главной заботой британцев было не допустить появления баз «оси» на испанской территории после завершения гражданской войны.

22 июня Иден заявил в связи с нападением на «Leipzig», что «субмарины патрулирующих в испанских водах (включая Западное Средиземноморье) держав должны подняться на поверхность, так же и стороны в Испании должны быть проинформированы о необходимости поступить аналогичным образом»[713]. После этого у патрулирующих держав появилось бы право атаковать любую невсплывшую подлодку. Итальянцы при поддержке немцев заблокировали это предложение как «беспочвенное»: наибольшая опасность возникла бы для «легионерских» подлодок.

Французы, используя, без сомнения, предложение Идена, созвали в Нионе на берегу Женевского озера конференцию для обсуждения положения в Средиземном море, но Италия и Германия отказались в ней участвовать. Нацистское правительство заявило, что инцидент с крейсером «Leipzig» не исчерпан, а итальянцы заявили протест против выдвинутого СССР прямого обвинения в постоянных нападениях на подводные лодки. Британцы и французы восприняли решение стран «оси» «с сожалением» и добавили, что будут держать их в курсе событий.

Нейрат предупредил Чиано, что британская военно-морская разведка засекла обмен сигналами между итальянскими субмаринами. Чиано, зная, что опасаться почти нечего, ответил, что в будущем подлодки будут осторожнее. На конференции в Нионе было экстренно принято решение атаковать силами ВМФ стран-подписантов любую невсплывшую подводную лодку, замеченную вблизи места торпедирования[714]. О нападениях с воздуха и на поверхности моря не было, правда, сказано ни слова – речь об этом должна была пойти позднее, на заседании Лиги Наций в Женеве. Британцы обусловили свое согласие с этим решением таким количеством оговорок, преследовавших цель побудить итальянцев присоединиться к соглашению, что вся затея лишалась всякого смысла – Муссолини хвастался Гитлеру, что не прекратит своих «торпедных операций» ни при каких условиях.

16 сентября Негрин принял участие в обсуждении событий в Средиземном море в Лиге Наций. Он потребовал прекращения фарса, но его слова не возымели действия. Он доказывал, что сохранение видимости невмешательства равносильно разжиганию войны, и требовал официального признания, что Германия и Италия совершают агрессию. Его поддержали только СССР и Мексика.

Той же осенью Иден пытался оправдать невмешательство в Лиге Наций, утверждая вопреки истине, что оно сократило поток войск из-за рубежа. Кроме того, британское правительство пыталось не позволить Испанской республике огласить подробности итальянской интервенции. Иден соглашался, что «было бы бессмысленно отрицать, что в соглашении существуют большие бреши», но при этом по-прежнему выступал за сохранение соглашения о невмешательстве, ибо «даже дамба с течью может работать по назначению»[715]. Правда, националистам «дамба» ничуть не мешала.

В конце концов Лига Наций решила, что если «политика невмешательства не заработает в ближайшем будущем, то члены Лиги задумаются о ее прекращении». Представитель республиканской Испании попросил уточнить, что означает «ближайшее будущее». Министр иностранных дел Франции Дельбос выразил надежду, что речь идет максимум о десяти днях, а британский делегат ответил, что это произойдет «вероятно, раньше, чем полагает делегат Испании». «Ближайшее будущее» не наступило и спустя полтора года, когда Испанская республика прекратила существование.

Отношение британских консервативных политиков к республиканскому правительству могло бы измениться к лучшему, если бы они догадывались о невидимой борьбе за власть в Валенсии. Коммунистические руководители и советские советники приходили в волнение и даже впадали в гнев, видя, что против них выступают их прежние политические союзники.

30 июля Димитров направил Ворошилову доклад видного советского представителя в Валенсии о состоянии отношений с правительством Негрина. Из документа ясно, как велика была решимость коммунистов полностью завладеть властью в Испании. «Медовый месяц позади… Правительственное семейство далеко не дружное, в нем мало любви и мира… Верно, что у нашей партии больше возможностей работать с этим правительством, оказывать давление на его политику, чем было при другом правительстве. Но мы еще далеки от достижения даже желаемого минимума».

Вновь развернулась кампания критики в адрес Прието из-за освобождения из тюрьмы командира ПОУМ Ровиры – Прието даже приказал снова вооружить 29-ю дивизию ПОУМ, но коммунисты, действуя через своих партийцев в армии, успели полностью ее развалить. Прието, говорилось далее в докладе, «боится, что Народная армия, возглавляемая командирами из народа (то есть верными коммунистами), закаленными в борьбе, станет огромной революционной силой и в результате сыграет решающую роль в определении экономической и социальной жизни и в политической системе будущей Испании». Иными словами, Прието пытался помешать политической активности, «особенно коммунистической, и в этом он пользуется поддержкой профессиональных военных, в том числе Рохо. Он не желает, чтобы командный состав был представлен активными революционерами. Эта политика Прието фундаментально связана с его политическим мировоззрением, не допускающим развития испанской революции за пределы классической буржуазно-демократической республики… Должен добавить, что позиция Прието по армии пользуется полной поддержкой Мартинеса Баррио и республиканцев… Республиканцы начинают все сильнее менять свои отношения с коммунистической партией. Еще недавно они относились к ней с большим уважением. В июне это стало меняться». Видимо, одной из причин охлаждения послужило исчезновение Андреу Нина.

Далее в докладе представлен как «замаскированный троцкист» Сугасагойтиа, министр внутренних дел – социалист. «Это он саботировал преследование ПОУМистов. Более того, он сам организовывал и проводил ряд кампаний шантажа, провокаций с целью обернуть дело шпиона-троцкиста против партии. Он не позволял публиковать материалы, вскрывавшие связи между Нином и ПОУМистами и Генштабом Франко. Он снял с поста генерального директора общественной безопасности коммуниста Ортегу».

Атакам подверглись и другие министры. Баск Ирухо, министр юстиции, «действует как настоящий фашист… Вместе с Сугасагойтиа Ирухо делает все возможное и невозможное для спасения троцкистов и для саботирования судов над ними. Он все сделает, чтобы добиться их оправдания».

Министр иностранных дел Хираль обвинялся в докладе в наводнении министерства троцкистами. Поддерживал коммунистическую партию один Негрин, но он был недостаточно силен. «Наша партия настаивала на следующих трех пунктах: чистка военного аппарата и помощь в выдвижении на высокие посты командиров из народа, прекращение антикоммунистической кампании; неустанное вычищение троцкистских элементов в тылу; раз и навсегда прекратить потворствовать прессе, группам и отдельным лицам, ведущим клеветническую кампанию против СССР. Если он этого не сделает, то партии хватит сил и понимания своей ответственности, чтобы найти необходимые методы и средства для защиты интересов народа». Обзор политической ситуации завершался утверждением: «Народная революция не может кончиться успехом, если коммунистическая партия не возьмет власть в собственные руки»[716].

Глава 26. Война в Арагоне

После неудачи июльского наступления на Брунете республиканский Генеральный штаб не мог не признать полного провала тактики крупных операций в центральной области. Но даже при невозможности новой операции такого масштаба после понесенных потерь в живой силе и технике требовались усилия для помощи Сантандеру и Астурии. Если бы республиканские силы на севере смогли продержаться до зимних снегов, которые закроют перевалы в горах Кантабрии, Франко лишился бы возможности перебросить на юг свои наваррские, галисийские и итальянские войска (добившись тем самым численного паритета), а также большей части своей авиации до конца весны 1938 года.

В качестве главного направления следующего наступления республиканцев был выбран Арагонский фронт. Восток оказался предпочтительнее юго-запада по сугубо политическим причинам: коммунисты и их кураторы в армии не могли остановиться на Эстремадуре, так как сделать это значило бы признать ошибочность стратегии при Брунете и правоту проекта Ларго Кабальеро. Однако главной причиной переноса основных военных усилий на восток было намерение правительства Негрина и коммунистов полностью овладеть Каталонией и Арагоном.

По следам майских событий в Барселоне центральное правительство взяло под контроль общественный порядок в Каталонии, распустило Совет обороны Женералитата, где с момента его появления заправляли анархисты, и назначило командующим вновь созданной Восточной армией генерала Посаса. Это стало первым шагом к прекращению независимости Женералитата и власти анархистов в Каталонии.

Второй стадией укрепления контроля Центра должен был стать разгром Совета Арагона путем ввода коммунистических войск и подчинения всех трех анархистских дивизий коммунистическому командованию. Состав республиканских сил на востоке был радикально изменен летом 1937 года. До Брунете единственным коммунистическим соединением там была 27-я дивизия ОСПК («имени Карла Маркса»), но в конце июля – первой половине августа с Центрального фронта были переведены все элитные коммунистические соединения, включая 45-ю дивизию Клебера и V корпус Модесто (с 11-й дивизией Листера, 35-й Вальтера и 46-й Кампесино). Впервые анархисты оказались под угрозой в своей «Испанской Украине».

В конце июля, после битвы при Брунете, коммунисты развернули пропагандистскую атаку на президента Совета Арагона Хоакина Аскасо – фигуру противоречивую и яркую. Коммунисты обвиняли его в замашках мафиозного главаря, а сторонники-либертарианцы яростно бросались на защиту Аскасо, когда того обвиняли в незаконном вывозе из страны драгоценностей. Система самоуправляемых сельскохозяйственных коллективов подвергалась свирепым атакам в главных партийных газетах «Mundo Obrero» и «Frente Rojo», потому что противоречила «управляемой демократии», отстаиваемой Негрином и коммунистами.

В конце июля карабинеры, которых Негрин опекал в бытность министром финансов, стали притеснять коллективы, отбирая у них урожай. Затем, 11 августа, центральное правительство своим декретом распустило Совет Арагона; в тот момент его члены как раз собирали остатки урожая. Анархистские 25, 26 и 28-я дивизии находились на фронте, отрезанные от известий о происходящем, поэтому против анархистов и совместных коллективов НКТ-ВСТ можно было использовать 11-ю дивизию Листера, а также 27-ю и 30-ю дивизии. Эти маневры (так это называлось официально) включали массовые аресты и насильственный роспуск Совета Арагона вместе со всеми входившими в него организациями. Были захвачены и разорены отделения НКТ; технику, транспорт, орудия труда и семенной фонд коллективов передали мелким собственникам, которых коммунисты подбивали сопротивляться кооперации[717].

Первыми подверглись аресту анархисты из совета; им, впрочем, повезло – они избежали немедленного расстрела. Примерно 100 человек бросили в тюрьму в Каспе, где их застали националисты, занявшие город в марте 1938 года[718]. Коммунисты рассчитывали на показательный процесс над Аскасо, но 18 сентября его пришлось выпустить за отсутствием улик. (В 1968 году Пассионария решила вытащить на свет старые обвинения, утверждая, будто бы Аскасо сбежал в Южную Америку и живет там в роскоши на награбленное. На самом деле Аскасо в то время работал коридорным в венесуэльской гостинице.)

Оправданием этой операции (суровость которой поразила даже некоторых партийцев) называли освобождение Листером крестьян, силой загнанных в коллективы. Если не сила, то давление применялось несомненно, что было неизбежным в обстановке спешки, вызванной вспыхнувшим военным мятежом. Но сам факт, что каждая деревня представляла собой смесь коллективов и индивидуальных хозяйств, доказывает, что крестьян не загоняли в коллективное хозяйствование под угрозой нагана[719]. По оценкам, в коллективах состояло до 200 тысяч человек, единоличников при этом оставалось 150 тысяч[720].

Возможно, самым весомым обвинением коммунистам служит количество коллективов, умудрившихся восстановиться после ухода войск Листера. Одновременно вспыхнули яростные споры об уроне, нанесенном производству продовольствия. Глава Института аграрной реформы Хосе Сильва позже сильно подвел своих коллег-коммунистов, признав, что вся операция была «серьезнейшей ошибкой, вызвавшей колоссальную дезорганизацию на селе»[721].

Роль в этих событиях некоммунистических членов правительства Негрина, особенно Прието, остается под вопросом. Сам Негрин безоговорочно поддержал акцию коммунистов, либералы и другие правые социалисты продолжали выступать за меры против «кантонализма», за усиление центральной власти. Министр обороны Прието и министр внутренних дел Сугасагойтиа, без сомнения, давали инструкции по роспуску Совета Арагона и были готовы при необходимости прибегнуть к силе. При этом Прието отрицал утверждения Листера, будто бы тот получил карт-бланш также и на уничтожение коллективов[722]. Так или иначе, либертарного переворота, которого опасались власти, так и не произошло.

Помимо прочего, события в Арагоне привели к расширению пропасти между руководством НКТ и массой ее членов. Слабость вожаков НКТ, отказавшихся осудить действия Листера, вызвала растерянность и негодование. Попытку унять коммунистов предпринял только генсек НКТ Мариано Васкес, попросивший Прието немедленно направить в Арагон дивизию Меры. Но его устроил ответ министра обороны об объявленном Листеру выговоре. (Васкес, профсоюзник-«реформист» и главный среди руководства в НКТ сторонник полного повиновения приказам правительства, был большим поклонником Негрина, хотя тот, говорят, его презирал.) Руководство НКТ заявляло, что не позволило привести в исполнение смертные приговоры, вынесенные особыми военными трибуналами коммунистов, – но сильнее всего подействовала, вероятно, перспектива столкновения между войсками Листера и тремя анархистскими дивизиями. В любом случае эти события свидетельствовали об усилении коммунистов и наносили удар по самоуверенности анархистов.

Пока разворачивались эти события, Рохо готовил новую операцию Восточной армии: ее целью было атаковать Сарагосу и тем самым отвлечь националистов от их финального наступления на севере страны. Новый захват этой региональной столицы имел бы не только символическое значение: в Сарагосе сходились коммуникации всего Арагонского фронта. Ход боевых действий в этой части Испании в первый год войны показывал, что захват того или иного стратегического города значительно превосходил по важности контроль над обширными открытыми пространствами. На 300 км фронта у националистов имелись только 51, 52 и 105-я дивизии, при этом большая часть их войск была сосредоточена в городах.

Генерал Посас и начальник его штаба Антонио Кордон разместили свою ставку в Бухаралосе. Их план подразумевал прорыв центрального участка фронта длиной 100 километров между Суэрой и Бельчите сразу в семи местах. Целью дробления атакующих сил было сорвать массированную контратаку националистов и не предоставлять, учтя урок Брунете, целей для их бомбардировочной и истребительной авиации.

На северном фланге 27-я дивизия атаковала Суэру, а затем должна была отклониться влево и ударить по Сарагосе. В центре правого фланга 45-я дивизия Клебера должна была вести наступательные действия в юго-восточном направлении, от Сьерра-де-Алькубьерре на Сарагосу. 26-я дивизия и часть 43-й дивизии атаковали из Пины, переправлялись через Эбро и перерезали дорогу из Кинто на Сарагосу.

Главный кулак наступления – V корпус Модесто, включавший 11-ю дивизию Листера и 35-ю Вальтера, – был сосредоточен в южной части долины Эбро. 11-я дивизия Листера наносила удар вдоль южного берега реки в направлении Сарагосы, имея в авангарде почти все танки Т-26 и БТ-5, участвовавшие в наступлении[723]. БТ-5 были собраны в Интернациональный танковый полк полковника Кондратьева. Все механики-водители танков были бойцами Красной армии[724]. Большая часть из 200 республиканских самолетов фронта также поддерживали атаку в долине Эбро. Они значительно превышали числом авиацию националистов – устаревшие легкие бомбардировщики «Хейнкель-46» и истребители «Хейнкель-51»[725].

Республиканцы создали себе значительное локальное превосходство на земле и в воздухе. Модесто был уверен, что операция обречена на успех – в приказах штаба подчеркивались недостатки войск противника, слабость его резервов в Сарагосе и неминуемость восстания в городе, которое поддержит наступление[726]. Модесто больше заботился о том, чтобы слава вступления в город досталась дивизии Листера, поддержанной танками, чем о вспомогательных планах на случай, если все пойдет не так гладко. После Брунете прошло всего полтора месяца, а Модесто, похоже, уже успел забыть о той неудаче, а может, верил пропаганде, превращавшей поражение в победу.

Наступление в Арагоне началось 24 августа, когда националисты на северном побережье вышли на подступы к Сантандеру, так что главная цель атаки была упущена. Ради эффекта неожиданности решили не прибегать к артподготовке и к авианалетам[727].

На севере 27-я дивизия к полудню заняла Суэру. Клебер бросил в атаку свою 45-ю дивизию и достиг Вильямахор-де-Гальего в 6 километрах от Сарагосы, где остановился, так как не располагал разведданными о неприятельской обороне. 25-я дивизия захватила Кодо, преодолев упорное сопротивление карлистов из «терции» в Нуэстра-Синьора-де-Монсеррат, блокировавших дорогу из Бельчите в Медину.

Тем временем 11-я дивизия Листера, наступавшая на Фуэнтес-де-Эбро, не смогла его взять. На подавление одной оборонительной позиции неприятеля за другой уходило слишком много времени, приданная дивизии кавалерийская бригада была рассеяна и утратила боеспособность. Тяжелее всего пришлось Интернациональному танковому полку, оставшемуся при прорыве без поддержки пехоты. Почти все танки БТ-5 были подбиты. Модесто, гневаясь, обвинял в случившемся Листера; с этого момента взаимная ненависть двух крупнейших командиров-коммунистов превратилась в опасную проблему. Ее тоже списывали на «проникновение фашистских элементов, разжигающих взаимную враждебность двух командиров и тем самым ослабляющих V корпус»[728]. В более взвешенном донесении в Москву вина возлагалась, впрочем, на «открытый саботаж со стороны Листера, не желающего подчиняться Модесто»[729].

Атаковавшая Кинто 25-я дивизия овладела им 26 августа, невзирая на отважную оборону войсками националистов часовни Бонастре. 35-ю дивизию пришлось отправить на выручку к 11-й, застрявшей в Фуэнтес-де-Эбро. Республиканские командиры опять старались уничтожать все оборонительные позиции неприятеля, вместо того чтобы рваться вперед, к главной цели, оставляя второстепенные войска второго эшелона. На этом этапе Модесто предложил изменить первоначальный план: вместо взятия Сарагосы сосредоточиться на взятии Бельчите, который обороняло всего несколько сот человек. У этих обороняющихся были, правда, хорошие пулеметные позиции, часть из которых представляли собой железобетонные дзоты, другие располагались в специально подготовленных помещениях, а также в семинарии и в церкви Святого Августина.

Атака на Бельчите началась в 10 часов утра 1 сентября. Она сопровождалась огнем артиллерии при поддержке с воздуха; самолеты пилотировали первые испанские летчики, выпущенные училищами в СССР. Большая часть города была превращена в руины. Затем вперед пошли танки – очень неудачное решение, так как на улицах, перегороженных рухнувшими зданиями, танки чрезвычайно уязвимы. Назавтра было подавлено сопротивление в семинарии, и центром боев стала церковь Святого Августина. Главной линией огня стала улица Майор, националисты обороняли позиции также на улице Гойи и в ратуше, забаррикадированной мешками с песком. Упорные бои продолжались до 6 сентября, когда весь Бельчите превратился в дымящиеся, усеянные трупами людей и животных развалины. «Тошнотворное зловоние» ощущалось даже в окрестностях[730].

Операция заняла 13 дней, и все это время республиканские войска мучались от удушающей жары, жажды и всепроникающего запаха разлагающейся плоти – те, у кого были противогазы, старались их не снимать, несмотря на зной[731]. Промедление, вызванное упорной обороной националистов в Кинто и Кодо, дало им время подтянуть 13-ю дивизию Баррона и 150-ю Сайнса де Буруаги. Повторились ошибки, допущенные республиканцами у Брунете: они понапрасну теряли живую силу и время, подавляя очаги сопротивления, которые можно было бы миновать без остановки. Небольшие гарнизоны националистов не представляли бы серьезной угрозы для арьергардов Модесто, если бы он продолжал наступление. В конце концов колоссальное напряжение республиканских сил, имевших огромное численное превосходство, вылилось в продвижение всего на 10 километров и в захват нескольких деревень и городков. Главные цели – занять Сарагосу и не позволить националистам развивать кампанию на севере – достигнуты не были.

Республика снова потеряла много столь нужного ей вооружения, особенно танков. И снова сталинистская паранойя сваливала вину за неудачи на «троцкистскую» пятую колонну. Генерал Вальтер оценивал ситуацию еще хуже, чем при Брунете. «Медицинское подразделение 35-й дивизии, – писал он, – отметило случаи гибели раненых интернационалистов в испанских госпиталях из-за злостной нерадивости, совершенно излишних хирургических операций, неверных диагнозов и методов лечения, явно указывающих на злой умысел». Кроме того, в XIV Интербригаде было заподозрено существование «крупной троцкистской шпионско-террористической организации». Ее члены якобы замышляли убийство ее командира Ганса Санхе и самого Вальтера. Вальтер обратился в НКВД в Барселоне с просьбой провести расследование, но «командир бригады Санхе взял его на себя. Он принялся за дело так ретиво и неуклюже, что арестованный, французский лейтенант, быстро умер во время допроса, унеся с собой на тот свет секрет организации»[732].

Генерал Посас считал виновным в провале операции Вальтера, сосредоточившегося на второстепенных целях и упустившего главную. Прието обрушивался на всех командиров операции, своей злой критикой настраивая против себя партию. Вместе с растущим числом старших офицеров он все больше понимал, что коммунистическое управление военными действиями губит Народную армию, вынужденную проводить операции только ради престижа и вредной победной пропаганды. 4 сентября, когда еще шли бои за Бельчите, каталонская пресса трубила, что «разумные и своевременные действия правительства впервые привели к движению на всех фронтах. Испанский народ начинает ощущать давно чаемые последствия политики национального единства перед лицом фашистского вторжения»[733].

Наступление в Арагоне запоздало и не могло помочь обороне Сантандера – равно как и оттянуть начало третьего, завершающего этапа войны на севере Испании. Хорошо понимая важность сокращения остающейся у республиканцев территории Астурии до начала зимы, генерал Давила быстро передислоцировал свои силы для продолжения наступления из Сантандера на запад.

Глава 27. Гибель Северного фронта и республиканского идеализма

29 августа, когда битва за Бельчите достигла апогея, Провинциальный совет Астурии присвоил себе всю военную и гражданскую власть, провозгласив себя Суверенным советом Астурии под председательством Белармионо Томаса. Первым делом Томас заменил генерала Гамира Улибарри полковником Адольфо Прадой, ставшим командующим 40-тысячными остатками Северной армии.

Начальником штаба у Прады стал майор Франсиско Сьютат. Главным соединением был XIV корпус Франсиско Галана. Республиканские ВВС на севере исчерпывались двумя отрядами самолетов «Моска» и уменьшенной эскадрильей «Чато»[734]. Территория республиканцев имела теперь глубину всего в 90 километрах между Хихоном и Ла-Роблой, протянувшуюся на 120 километров вдоль океанского берега, причем на западной оконечности в нее вклинивался Овьедо.

Наступление Давилы на этот последний очаг сопротивления республики на севере началось на востоке и на юго-востоке его территории и было направлено на Хихон. Его силы, вдвое превышавшие республиканские, включали четыре бригады карлистов Солчаги, три галисийские дивизии Аранды и итальянский Экспедиционный корпус. Поддержку им оказывали 250 самолетов, включая легион «Кондор».

Тем не менее, начав бои 1 сентября, наступающие продвигались меньше чем на километр в день даже при своем подавляющем превосходстве в воздухе. Вершины Пикос-де-Эуропа и Кантабрийские горы позволяли республиканцам сдерживать неприятеля, что они и делали с замечательной отвагой. Утверждали, что причиной их отчаянности в бою было отсутствие надежды вырваться из блокады, но это было только одним из факторов. Когда большинству старших офицеров удалось спастись на утлых суденышках, остальные стали драться еще самоотверженнее.

Только 5 сентября карлисты Солчаги достигли Льянеса. Затем наваррские бригады занялись перевалом Эль-Масуко: они неоднократно завладевали им, теряли, снова захватывали. Оборона перевала, которой командовал рабочий, активист НКТ из Ла-Фельгуэры, продолжалась 33 дня. В конце концов карлисты завладели им в штыковой атаке, понеся большие потери. Тем временем легион «Кондор» неустанно бомбил и расстреливал на бреющем полете республиканские тылы[735], поскольку позиции в горах были недоступны для обычного бомбометания. Немецкие эскадрильи экспериментировали теперь с прототипом напалма – канистрами бензина в связке с зажигательными бомбами.

18 сентября карлисты Солчаги приступили к самому кровопролитному этапу всей кампании. После тяжелых боев 1-й наваррской бригаде удалось ворваться в Рибадеселью; 1 октября 5-я наваррская бригада заняла Ковадонгу; еще через десять дней они очистили западный берег реки Сельи в верхнем течении. 14 октября пал Арриондас. Тем временем полковнику Муньосу Грандесу удалось прорваться через Таму, одну из самых укрепленных позиций астурийских горняков, и подступить к Кампо-де-Касо, завершив окружение. Легион «Кондор» расстреливал пулеметными очередями республиканцев, отходивших к Хихону. 20 октября силы Солчаги соединились с силами Аранды[736].

Республиканское правительство в Валенсии приказало полковнику Праде приступить ко всеобщей эвакуации, но беглецов караулил флот Франко. Легион «Кондор» нанес бомбовый удар по республиканскому эсминцу «Ciscar», потопив его, что унесло жизни множества людей. В это время военный флот националистов останавливал суда под иностранными флагами: многие офицеры старших и средних чинов уплывали во Францию на канонерках и других мелких судах.

Однако костяк республиканских войск продолжал непреклонное сопротивление до середины дня 21 октября, когда в Хихон вошла 4-я наваррская бригада. Часть республиканских войск ушла в горы и соединилась там с остатками войск, вырвавшимися из Сантандера. Партизанская война в горах продолжалась еще полгода, сковывая значительную часть войск националистов.

После взятия националистами Хихона по всей области началось «очищение от красных». Арестованных сгоняли на арену для боя быков в Хихоне, набивали ими театр «Луарка» и другие здания города. Расстрельные команды не знали отдыха[737].

Северный фронт прекратил существование. С точки зрения Прието, главной причиной разгрома послужило отсутствие единого командования[738]. Министр обороны произвел Рохо в генералы и подал Негрину прошение об отставке, но премьер отказался его принять.

Настоящие последствия завоевания националистами севера Испании стали ощутимыми только в следующем году, когда началось развертывание в южной зоне соединений карлистов, итальянского корпуса и галисийских войск Аранды. Военные корабли националистов покинули Бискайский залив и передислоцировались в Средиземное море, усилив контроль за его побережьем. В Пальма-де-Майорке было учреждено новое военно-морское и военно-воздушное командование адмирала Франсиско Морено[739]. Но для Франко чуть ли не самым главным приобретением стали угольные и прочие горные разработки, продукция которых должна была пойти на выплату долга нацистской Германии.

Росту численности националистских войск способствовало зачисление в пехоту более 100 тысяч пленных Северной кампании, а также трудовые батальоны. Такой способ наращивания численности не всегда оправдывал себя: многие солдаты, едва попав на передовую, дезертировали. Произошло как минимум два мятежа, спровоцированные левыми элементами в армии. В Сарагосе зачисленные в Иностранный легион анархисты подняли мятеж и попытались освободить из тюрьмы своих товарищей. В Ферроле выяснилось, что 200 моряков, в основном на линкоре «España», готовили восстание еще прошлой зимой. В обоих случаях все мятежники были казнены.

В республиканской Испании осень 1937 года была отмечена дальнейшим упадком влияния анархистов, изоляцией каталонских националистов, разладом в лагере социалистов и укреплением тайной полиции. Всеми этими процессами руководило правительство Негрина. При власти коммунистов репрессии против инакомыслящих оказались гораздо шире, чем при диктатуре Примо де Риверы. Утверждения премьер-министра, будто бы он не знает о деятельности тайной полиции, звучали неубедительно. Как указывает Хью Томас, он пытался ограничить политическую активность, применяя цензуру, запреты и аресты – подобно Франко, тоже создавшему государственную машину, в которой не было места идейным разногласиям[740]. Однако большинство сторонников республики за рубежом, отстаивавшие левые идеалы из приверженности свободе и демократии, не протестовали против этих явлений.

Впоследствии сторонники Негрина оправдывали действия его администрации необходимостью сотрудничать с Советским Союзом и серьезностью военной ситуации. Однако именно Негрин уговорил Ларго Кабальеро отправить золотые запасы страны в Москву, поэтому он первым несет ответственность за подчинение республики Сталину. С другой стороны, при нем поступление советской помощи резко сократилось: отчасти к этому привела устроенная националистами морская блокада, но важнее было растущее желание Сталина свернуть участие в испанских делах, вызванное пониманием того, что правительства Британии и Франции не намерены бросать вызов «оси». К тому же теперь СССР помогал Китаю бороться с японской агрессией. Как ни парадоксально, недовольство Сталина могла усилить очевидная надежда Негрина на то, что республику спасет война в Европе.

В первый период администрации Негрина президент Асанья поощрял его твердое правление, но потом, когда он лучше разобрался в характере Негрина, его отношение стало меняться. Оба не любили Компаниса, и Асанья одобрял план Негрина подчинить Каталонию центральной власти. Президент был по-прежнему озабочен первоначальным успехом Компаниса, усилившего под лязг мятежа независимость Женералитата. Символом укрощения Каталонии становился переезд правительства республики из Валенсии в Барселону; Негрин пользовался любым предлогом, чтобы подчеркнуть урезание статуса Женералитата[741]. «Негрин избегал любого прямого контакта с Компанисом, – писал коммунист Антонио Кордон, заместитель военного министра. – Не помню ни одной церемонии, в которой они приняли бы участие вместе»[742].

После утраты власти Ларго Кабальеро понял, что Социалистическая партия и ВСТ находятся в худшем положении, чем он предполагал. У него еще оставались верные последователи, особенно ближний круг: Луис Аракистайн, Карлос де Бараибар, Венсеслао Каррильо (отец Сантьяго Каррильо). Но многие правые социалисты, сильная фракция внутри ВСТ и большая часть Объединенного союза социалистической молодежи тесно сотрудничали с коммунистами[743]. Некоторые группировки откликались на их призывы к объединению: в Валенсии стала выходить коллективная газета «Verdad» («Правда»), задуманная как испанская «Правда». Она первой приветствовала социалистов Хаэна, создавших свое собственное объединение социалистов и коммунистов – Объединенную социалистическую партию (ОСП).

Газета ИСРП «El Socialista» и даже орган Ларго Кабальеро «Claridad» уже перешли под контроль прокоммунистического крыла партии. Но самое тревожное для Ларго Кабальеро событие произошло в конце сентября, когда его сторонникам не позволили голосовать на национальном пленуме ВСТ. Однако многие прокоммунистические социалисты, в том числе даже Негрин, все еще воздерживались от рокового шага – полного объединения с КПИ. В своей речи 17 октября (первой, с которой ему разрешили выступить с мая месяца) Ларго Кабальеро привел причины падения своего правительства и настойчиво предостерег о грозящих партии опасностях. Никакой власти он больше не получил, потому что не был допущен в исполнительный комитет, где его сторонники остались в меньшинстве. В конце октября он переехал в Барселону, в своего рода внутреннее изгнание, где занялся мелкими делами[744].

Вероятно, самым зловещим событием на республиканской территории в то время было превращение служб безопасности в Службу военной разведки (СИМ), произошедшее 9 августа 1937 года[745]. Архитектором этой реструктуризации, преследовавшей цель усиления центрального контроля, стал Прието, считавший, что рост отдельных контрразведывательных структур ведет к бесконтрольности и неэффективности. Один из начальников разведки сетовал, что «у нас в тылу каждый – контрразведчик». Самостоятельные службы с собственными сетями агентов имелись у армии, у Генерального управления безопасности, у пограничников-карабинеров, у министерства иностранных дел, у Женералитата, у баскского правительства в изгнании (обосновавшегося теперь в Барселоне) – даже у Интербригад была своя организация по охоте за еретиками, управляемая НКВД и расположившаяся в Альбасете. Ее шеф «Морено», югослав из СССР, после возвращения был расстрелян[746].

Новая структура вышла из-под контроля ее создателя сразу после своего учреждения в августе: коммунисты стали проникать в полицию и в службы безопасности и подчинять их себе еще с осени 1936 года. Первые начальники, социалисты Анхель Диас Баса и Пруденсио Сайагуэс, для этой работы не годились, а других приходилось снимать с должностей, как, например, Густаво Дурана, назначенного Прието главой СИМ в Центральной армии, который набирал к себе одних коммунистов. Следующим стал Мануэль Урибарри, отчитывавшийся только перед советскими агентами – позднее он сбежал во Францию, прихватив с собой 100 тысяч франков[747]. Коммунистический контроль ослабел только в следующем году. Организации удалось разоблачить несколько шпионских сетей националистов: «Concepcion», «Circulo Azul», «Capitan Mora», «Cruces de fuego» и другие; однако нет сомнения, что в первые восемь месяцев существования СИМ, впоследствии названная немецким писателем Густавом Реглером «русским сифилисом», была мрачным орудием в руках Орлова и его подчиненных из НКВД.

Среди сотрудников СИМ были и безусловно преданные партийцы, и властолюбцы – ее бесспорная власть привлекала в ее ряды всевозможных авантюристов. Организация создавала свою сеть агентов при помощи подкупа и шантажа, им удалось внедриться даже в сугубо антикоммунистические формирования, что стало следствием контроля над переходами с должности на должность и над повышениями в звании. Так, подкупленный 19-летний стрелок из 119-й бригады мигом превратился в главу СИМ целого соединения, имевшего больше власти казнить и миловать, чем его командир[748].

Из-за уничтожения архивов трудно точно назвать численность агентов СИМ: говорили, что только в Мадриде их набралось 6 тысяч, и на их жалованье официально расходовалось 22 млн песет. Ее шесть военных и пять гражданских отделов, в том числе «бригада Z», держали под наблюдением все стороны жизни: ее агенты присутствовали в каждом районе, в каждом подразделении[749]. Больше всего страха внушала «особая бригада», занимавшаяся допросами, – когда чудовищные слухи о деятельности бригады просочились за рубеж, она просто изменила название. Правительство утверждало, что СИМ распущена, в действительности же число ее жертв только выросло: это были «перебежавшие к неприятелю» (эвфемизм, применявшийся к гибели под пытками и к тайным казням). Она работала с сетью агентов-«невидимок» на фронте и в тылу[750].

В центральном регионе СИМ пользовалась секретными по большей части тюрьмами, раньше принадлежавшими DEDIDE. Первой служил религиозный колледж Сан-Лоренсо, где держали 200 подозреваемых. Второй – «рабочий лагерь № 1» в Куэнке. Те, кому выпало через них пройти, дружно рассказывают о побоях, использовании пыток холодом и голодом для вырывания признаний, карцерах «ледник» и «холодильник», где голые заключенные находились по колено в воде или обдавались ледяной водой в зимние месяцы[751].

В Барселоне у СИМ было две главных тюрьмы: на улице Сарагосы и в Seminario Consiliar, хотя использовались также и «Ангельские врата», где летом 1937 года томилось 300 узников, «маслобойня Нестле», отель «Колумб», тюрьма на улице Вальмахор и другие. Мастера допросов трудились не покладая рук, вырывая признания, способные стать подтверждением их теории заговора. В сентябре 1937 года органы безопасности Барселоны докладывали о разоблачении «шпионской организации разветвленнее мадридской, которую якобы тоже организовали каталонские троцкисты. Ее опознавательными знаками были буквы TS, у каждого агента был индивидуальный номер. Документы, найденные в матрасе у одного из членов организации, показывают, что банда совершила несколько актов саботажа и готовила покушения на руководителей Народного фронта и республиканской армии». Далее приводился список республиканских лидеров, которых намечалось убить для получения поддержки со стороны некоммунистических министров[752].

Под управлением НКВД СИМ совершала бесчеловечные зверства: эксплуатируя и преувеличивая их, националисты создали чудовищную легенду. Несмотря на то что все документы уничтожены, устные свидетельства и разоблачения, сделанные Мануэлем де Ирухо и Пере Бош-Гимперой, не оставляют сомнений, что советские «специалисты» активно применяли свои «научные» методы допроса. Методы СИМ тоже эволюционировали: избиения резиновой трубой, пытки ледяной водой и кипятком ушли в прошлое. Были придуманы специальные полы камер с направленными наружу острыми краями кирпичей, чтобы голые заключенные испытывали постоянную боль. Для дезориентации и создания невыносимых условий использовали раздражители вроде скрежета металла, смены цветов, слепящего света и покатых полов. Если это не помогало или если следователи спешили, всегда можно было прибегнуть к «электрическому стулу» или к «шумовому ящику»: и то и другое могло быстро свести заключенного с ума.

Надежных оценок общего количества узников СИМ и относительных соотношений по районам и годам не существует, но можно не сомневаться, что республиканцев среди них было больше, чем националистов. Любой критик советской военной некомпетентности – например, иностранный летчик-доброволец – мог быть обвинен в измене, как и всякий идейно несогласный с коммунистами. Министр юстиции Мануэль де Ирухо в знак протеста подал 10 августа в отставку, хотя и остался в правительстве в качестве министра без портфеля. Многие другие видные республиканцы были возмущены всеми этими беззакониями, в первую очередь практикой СИМ. Но Негрин отвергал критику деятельности СИМ как вражескую пропаганду: только в 1949 году он признался в своей ошибке в интервью американскому журналисту Генри Бакли[753].

Коммунистам удивительно быстро удалось поставить под контроль правительство, бюрократию и машину общественного порядка, сохраняя при этом за собой, по требованию советской внешней политики, лишь два второстепенных министерских портфеля. Они постарались стать необходимыми для политиков-центристов, стремившихся вернуть государству силу и так вовлекшихся в этот процесс, что им стало уже не до протестов. Тем не менее острая реакция на всевластие коммунистов была неизбежна, особенно в армии.

Осенью 1937 года коммунистическая пропаганда громко славила прогресс Народной армии: улучшения на уровне подразделений и впрямь были налицо. Однако мало кто из командиров и работников штабов проявлял компетентность и тактическое чутье, организация снабжения оставалась коррумпированной и неэффективной. Самый значительный урон боевому духу наносили события в тылу. Предпочтение коммунистам в кадровой политике и вербовка в партию достигли таких масштабов, что офицеры регулярной армии, раньше поддерживавшие коммунистов, хватались за голову. Прието был потрясен, когда услышал, что раненым некоммунистам часто отказывают в медицинской помощи; батальонным командирам, отвергавшим предложения вступить в партию, недодавали боеприпасы, провиант, даже отказывали в пополнении. Зато те, кто соглашался, сразу видели, насколько полезно быть коммунистом. Их повышали в должности, начинали выделять в донесениях и славить в прессе.

С беспартийными офицерами даже на самых высоких постах отказывались сотрудничать – к примеру, полковнику Касадо в бытность командующим армией Андалусии не сообщали о расположении аэродромов и о наличии авиации на его фронте. Комиссары получали от своего партийного начальства целевые показатели по приему в партию и шли на все для их выполнения. Прието впоследствии рассказывал, что служивших в коммунистических подразделениях социалистов, отказывавшихся вступить в компартию, часто расстреливали по ложным обвинениям, вроде трусости или дезертирства. После сражения при Брунете 250 человек из дивизии Кампесино искали защиты в 14-й дивизии Меры из-за дурного обращения, которому они подверглись за свое нежелание стать коммунистами. Разгневанный Кампесино примчался в штаб Меры, но тот отказался вернуть ему людей. Генерал Миаха, хоть и состоял официально в КПИ, поддержал Меру в конфликте со своим однопартийцем.

Самое сильное падение боевого духа во второй половине 1937 года произошло, наверное, в рядах Интернациональных бригад, только в октябре потерявших от эпидемии тифа 2 тысячи человек[754]. В их рядах всегда присутствовали некоммунисты, отказывавшиеся следовать партийной линии, но теперь даже убежденные коммунисты сомневались в своей прежней правоте.

В начале 1937 года, после разгрома на Лопере, чуть не взбунтовались ирландцы, которым в последний момент не позволили сформировать собственную роту. Мятеж американцев на Хараме ранней весной оказался успешным, хотя в нем видели только аномалию, которую удалось быстро устранить. Несколько итальянцев из батальона «Гарибальди» перебежали в анархистскую колонну «Giustizia e Liberta» («Справедливость и свобода»). Во время наступления на Сеговию XIV Интербригада отказалась участвовать в бессмысленных лобовых атаках на Гранхе, а иностранцы в карательном батальоне, получив приказ стрелять в дезертиров, тоже проявили неповиновение.

Возмущение бессмысленной бойней сопровождалось растущим недовольством существованием «лагерей перевоспитания», управляемых советскими офицерами и охраняемых испанскими коммунистами с современным автоматическим оружием. Труд в этих лагерях был организован по стахановским правилам: выдача еды зависела от выполнения завышенных норм выработки. В лагеря попадали в основном те, кто по разным причинам просился домой, но получал отказ. Только недавно стало известно, что нескольких интербригадовцев из этой категории поместили в больницы для умалишенных – типичная советская мера.

Один из самых отвратительных лагерей находился в Хукаре, примерно в 40 километрах от Альбасете, где держали разочаровавшихся британских, американских и скандинавских добровольцев. Нескольких британцев спасло от казни вмешательство британского МИДа, заключенных других национальностей развезли по тюрьмам Альбасете, Мурсии, Валенсии и Барселоны[755].

Постоянное недовольство в Интербригадах проистекало в том числе и из того обстоятельства, что добровольцы, чей срок службы не был определен, считали себя вправе по истечении некоторого времени покинуть ряды воюющих. При поступлении на службу у них отбирали паспорта – часть документов тут же отправляли дипломатической почтой в Москву для последующего использования агентами НКВД за границей. Командования Интербригад, встревоженные доходившими до тыла через письма бойцов сведениями о волнениях в войсках, усиливали дисциплинарные взыскания. Письма подвергались цензуре, любой, кто критиковал компетентность партийного руководства, мог угодить в тюремный лагерь или даже рисковал расстрелом. Увольнения часто отменялись, а добровольцев, самовольно устраивавших себе несколько дней отдыха, после возвращения в подразделение расстреливали за дезертирство. Ощущение, что они попали в ловушку к организации, которой больше не сочувствуют, даже принуждало некоторых добровольцев переходить на другую сторону, к националистам. Другие прибегали к таким неоригинальным методам, как самострел себе в ногу при чистке оружия.

Организаторы из Коминтерна были обеспокоены тем, что просачивавшиеся во внешний мир слухи о нестерпимых условиях сильно сокращают приток добровольцев из-за границы. Новичков поражал цинизм ветеранов, смеявшихся над их идеализмом и с горечью пересказывавших собственный невеселый опыт. Некоторые новички попадали в Альбасете в результате банального спаивания. Иностранные специалисты и механики, подряжавшиеся решать только определенную задачу, подвергались давлению и запугиванию, вплоть до угрозы расстрела в случае отказа[756]. Даже отпущенных на берег моряков иностранных торговых судов, заходивших в республиканские порты, хватали как «дезертиров» из Интербригад и под охраной отправляли в Альбасете.

23 сентября 1937 года Прието издал указ о включении Интернациональных бригад в состав испанского Иностранного легиона, распространявший на них правила испанской военной юстиции. Он также установил правило, что количество офицеров-интербригадовцев в любом подразделении и соединении не должно превышать количество офицеров-испанцев более чем на 50 процентов[757].

Сильнее всего потрясло интербригадовцев преследование ПОУМ: травля членов этой партии, развязанная коммунистами, набирала обороты. «В нашей стране, – утверждал один партийный оратор в конце 1937 года, – выявлена длинная цепочка фактов, доказывающая, что троцкисты давно вовлечены в абсурдную преступную деятельность и по мере нарастания трудностей, с приближением решающих боев, начинают все более открыто пропагандировать вражеские лозунги, сеять семена пораженчества, недоверия и раскола масс, активнее, чем прежде, занимаются шпионажем, провокациями, саботажем и иными преступлениями»[758].

Партийная версия событий была настолько открыто лживой, что поверить в нее можно было, только испугавшись настоящей правды. Однако большинство, понимая, что их водят за нос, было возмущено этими попытками оглупления. В Испании им приходилось помалкивать, чтобы не привлекать внимания СИМ. Даже дома они обычно продолжали молчать из нежелания подрывать дело республики. Для тех, кто не молчал, например для Оруэлла, оказались закрыты двери левых издательств.

Безоговорочным сторонникам республики приходилось поддерживать линию Москвы. Однако при попытках экспорта в Испанию психологии показательных процессов игнорировалось то обстоятельство, что правительство Негрина было авторитарным, но не тоталитарным. В результате в Испании не удалось воспроизвести систему кривых зеркал, успешно искажавшую реальность в СССР.

Часть шестая. На пути к катастрофе

Глава 28. Теруэльская операция и «победоносный меч» Франко

К концу 1937 года нарастание военного превосходства националистов было уже очевидным: оккупация Северной зоны стала важнейшим промежуточным шагом, предвещавшим их победу. Впервые с начала войны они сравнялись с республиканцами по численности живой силы (650 и 700 тысяч воюющих с обеих сторон), и чаша весов продолжала склоняться на их сторону.

Захват кантабрийского побережья не только высвободил войска для развертывания в центре страны, но и передал в руки националистов важную часть промышленности. Ключевую роль в их успехе сыграли военные заводы Басконии, уголь и железная руда севера (хотя значительная часть того и другого потом пошла на уплату долга Германии).

Вооруженные силы националистов были реорганизованы: пять армий воевали на фронтах, еще пять, самые сильные, куда входили все элитные части, составили Маневренную армию, предназначенную для наступления[759]. Но, даже столкнувшись со столь грозной военной машиной, республиканский Генеральный штаб и советские советники отказывались признать, что ее натиск постепенно разрушает способность Народной армии и республики к сопротивлению. Они не желали видеть, что единственная надежда заключается в непрерывной регулярной обороне в сочетании с нерегулярными партизанскими ударами в тылу врага и стремительными рейдами на максимальном количестве слабых участков фронта. Это по меньшей мере помешало бы националистам сосредоточить их новую Маневренную армию для крупного наступления.

Важнее всего было то, что при такой стратегии крупные соединения республиканцев не оказывались бы под ударом превосходящей артиллерии и авиации противника. Сочетание регулярных и нерегулярных методов войны стало бы наиболее эффективным и наименее затратным способом поддержания республиканского сопротивления, пока в Европе не разразится война. Тем не менее республика продолжала придерживаться стратегии детально прописанных наступательных операций, пока ее силы не были окончательно исчерпаны на Эбро осенью 1938 года. Пропаганда продолжала требовать именно таких престижных усилий, а принцип «единого командования» неизменно поддерживался коммунистами, правительством и офицерами регулярной армии, хотя он почти не обеспечивал эффективного руководства.

Косность республиканской стратегии стала еще опаснее в конце 1937 года, когда усилилась авиационная поддержка действий националистов. Испанские пилоты пересели за штурвалы устаревших немецких самолетов, особенно «Юнкерсов-52», итальянских S-79 и S-81; четыре истребительные эскадрильи националистов получили на вооружение «Фиаты»[760]. У итальянских ВВС было теперь в Испании девять эскадрилий «Фиатов» и три бомбардировочные эскадрильи, не считая самолетов, базировавшихся на Майорке. Советская разведка уверенно доносила, что прибывший в Испанию в октябре сын Муссолини Бруно командует одной из эскадрилий бомбардировщиков S-79, поддерживающих действия Итальянского экспедиционного корпуса на Арагонском фронте[761]. Легион «Кондор» полностью пересел с «Юнкерсов-52» на «Хейнкели-111». Кроме того, в его составе была разведывательная эскадрилья «Дорнье-17», две эскадрильи «Мессершмиттов-109» и еще две – старых «Хейнкелей-51». В общей сложности националисты и их союзники располагали почти 400 самолетами[762].

Республиканские ВВС после потерь на севере и при Брунете уступала неприятельским численно и качественно. В них оставалось только несколько эскадрилий «Чато» и «Моска» и две эскадрильи бомбардировщиков[763]. Главный истребитель националистов «Фиат» зарекомендовал себя надежным и очень маневренным, «Мессершмитт» при правильном управлении был непобедим. Наконец, республиканские пилоты, особенно советские, шли на риск воздушного боя не так решительно, как националисты. Горстке «Фиатов» порой удавалось обращать в бегство целые эскадрильи «Моска».

Советы, переводившие своих летчиков на Восток, для участия в китайско-японском конфликте, передавали все больше машин летчикам-испанцам, возвращавшимся после учебы в России. Две эскадрильи «Моска» были теперь полностью испанскими, во всех четырех эскадрильях «Чато» служили только испанцы. Производило эти бипланы предприятие «Sabadell-Reus» близ Барселоны. Что касается «Моска», то их поступление было ограниченным из-за все более эффективной блокады Средиземноморского побережья: 7 сентября крейсер националистов «Baleares» потопил целый конвой из России. Правда, республиканцы получили партию из 31 бомбардировщика «Катюшка», отчего их бомбардировочная авиация выросла до четырех эскадрилий самолетов «Наташа»[764] и четырех – «Катюшка».

Единственный успех республики в воздухе был достигнут в ходе серии взаимных ударов сторон по аэродромам. 15 октября, во время в целом неудачного налета на Сарагосу, истребители и бомбардировщики республиканцев нанесли удар по аэродрому вблизи города и поразили почти все находившееся там самолеты. В качестве меры сокращения ущерба от налетов на собственные аэродромы республиканские ВВС успешно пользовались муляжами самолетов, перебрасывая настоящие самолеты с одного летного поля на другое.

Одержав победу на севере, Франко считал оправданным организовать в конце 1937 года новое наступление на Мадрид. Нарастив силы, он мог больше не опасаться преимущества республики во внутренних коммуникациях в этом районе. Маневренная армия националистов приготовилась к удару от линии Арагонского фронта на юго-запад, вдоль дороги Сарагоса – Мадрид, которую итальянцы использовали как свою центральную линию коммуникации при наступлении на Гвадалахару в марте. Слева находился Кастильский корпус Варелы, Итальянский экспедиционный корпус занимал центр, Марокканский корпус – правый фланг, Галисийский и Наваррский корпуса были оттянуты в резерв. При этом, как отмечал Рихтхофен 3 декабря, националистический альянс переживал кризис «из-за невероятной напряженности между испанцами и итальянцами»[765].

Самый уязвимый сектор Гвадалахарского фронта удерживал республиканский IV корпус, которым теперь командовал Сиприано Мера. Как перед сражением за Бриуэгу, Мере помогали анархисты, совершавшие разведывательные рейды через линию фронта: в этот раз разведданные были на вес золота. В источниках националистов впоследствии утверждалось, что однажды в такой рейд отправился Мера, переодетый пастухом, и якобы познакомился в штабе националистов с планами операции. На самом деле, как свидетельствует сам Мера, разведывательную вылазку предложил и исполнил молодой анархист Долда, ни в каком штабе не орудовавший. Из донесения членов НКТ, переданных из занятого националистами Арагона, где он тайно побывал, явствовало, что между Сарагосой и Калатаюдом сосредоточены крупные силы. Возвращаясь через Мединасели, Долда укрепился в подозрении, что националисты готовят крупнейшее наступление в направлении сектора Гвадалахары. 30 ноября он вернулся к своим и обо всем доложил Мере, а тот поставил в известность Миаху.

Рохо уже отказался от прежних планов наступления в Эстремадуре, в направлении португальской границы, для рассечения надвое территории националистов. Вместо этого изучалась возможность атаки с целью срыва Гвадалахарской операции националистов. Для упреждающего удара был выбран город Теруэль, образовывавший угол, где Арагонский фронт поворачивал на северо-запад, в провинцию Гвадалахара. Одной из главных опасностей этого плана была близость франкистской Маневренной армии, которая могла стремительно развернуться. Тем не менее Рохо называл предстоящую операцию «наступательно-оборонительным сражением, преследующим цель нанесения неприятелю ограниченного поражения и достижения явного преимущества для дальнейшего развития наступления»[766].

Рохо отдал распоряжения по переброске на Теруэльский фронт ударных сил республики: XVIII корпуса Энрике Фернандеса Эредии, XX корпуса Леопольдо Менендеса и XXII корпуса Хуана Ибарролы. Дополнительно привлекались XIII и XIX корпуса. Командовать операцией было приказано полковнику Хуану Эрнандесу Саравии, командующему Армией Леванта. Всего Рохо сосредоточил 40 тысяч человек[767]. Танковые силы были не сосредоточены в малоэффективной советской манере, а разбросаны по атакующим дивизиям.

Рохо считал, что на Интернациональные бригады ввиду их прискорбного состояния надежды нет. Вальтер, побывавший в британском и в канадском батальонах XV Интербригады, счел, что «трудно передать словами состояние оружия и то, насколько оно грязное, особенно винтовки». Вальтера насторожили также «мелкие свары и сильный антагонизм в интернациональных подразделениях», а также антисемитизм во французских подразделениях. Его огорчило стойкое высокомерие к испанцам, получившее название «клеберизма». «Больше года, – писал он о немцах XI Интербригады, – настойчиво насаждается и культивируется шовинизм, все это время проводится открыто расистская национальная политика». Слишком часто испанские войска в составе Интербригад не получали надлежащей медицинской помощи, интернационалисты не делились с ними едой и сигаретами, которые получали из дома[768].

Силы националистов на Теруэльском выступе ограничивались 52-й дивизией, насчитывавшей, даже вместе с добровольцами-горожанами, менее 10 тысяч человек. Командир дивизии полковник Димонго Рей д’Аркур создал линию траншей и укрепленных пунктов, а также опорные пункты на высотах, таких как гора Ла-Муэла, господствовавшая над Теруэлем. План наступления генерала Рохо предполагал окружение города силами 11-й и 25-й дивизий, которые атаковали бы с северо-востока, в направлении деревень Кауде и Конкуд, тогда как 34-я и 64-я дивизии XVIII корпуса атаковали бы с юго-востока, в направлении Пико-дель-Зорро и Ла-Муэла-де-Теруэль. Еще две дивизии, 40-я и 68-я из ХХ корпуса, должны были наступать на Эскандон и Эль-Вертисе-Кастельяр. В случае действий по плану Теруэль оказался бы отрезанным от территории националистов. На следующем этапе частям XVIII и XXII корпусов надлежало установить оборонительную линию для отражения неизбежных контратак националистов, а ХХ корпусу при поддержке танков вести бои в городе[769].

Провинциальная столица Теруэль, мрачный городок на невзрачной местности, славился зимними холодами – в середине декабря 1937 года погодные условия там были почти сибирские. На рассвете 15 декабря пошел снег, и именно в это время 11-я дивизия, где служил поэт Мигель Эрнанденс, прорвала слабую оборону националистов. К 10 часам утра она взяла Конкуд. Республиканские силы добились полной внезапности отчасти благодаря погоде, отчасти потому, что не провели предшествующей наступлению бомбардировки.

Тем не менее многие атаки оказались напрасными. 17 декабря 3-я танковая рота капитана Губанова пять раз предпринимала попытки атаковать, но не получала поддержки пехоты. Интернациональный танковый полк состоял в основном из советских добровольцев, дравшихся на самых опасных участках фронта[770]. Особенно геройски вел себя капитан Цаплин: его танк был подбит, одна из гусениц получила повреждение всего в полусотне метров от вражеских окопов. Он оставался в танке 8 часов, «отбивая яростные атаки противника. Расстреляв все боеприпасы, он привел танк в негодность, вылез и сбежал»[771].

В полдень 18 декабря XVIII корпус, преодолев слабое сопротивление и обойдя город Ла-Муэла-де-Теруэль, занял его. Через два дня его войска соединились в Сан-Боасе с XXII корпусом и приступили к подготовке рубежа обороны северо-западнее города. 19 декабря 40-я дивизия после сильных боев в Эскадоне достигла окраин Теруэля. В тот день на фронте побывали Прието и Рохо в сопровождении многочисленной свиты иностранных журналистов, включая Хемингуэя, Герберта Мэттьюса и Роберта Капы, ждавших момента, когда можно будет сообщить миру известие о взятии Народной армией столицы провинции[772].

Новость о наступлении застала командование националистов врасплох. «Тревожное известие, – записал в своем военном дневнике Рихтхофен. – Красные прорвали фронт у Теруэля»[773]. Франко был чрезвычайно огорчен – он разрывался между желанием атаковать в соответствии со своим планом Мадрид, как рекомендовали германские и итальянские советники, и отреагировать на красную тряпку республиканцев у себя перед носом. К сильнейшему неудовольствию советников, Франко не мог позволить республиканцам насладиться даже небольшим триумфом. «Генералиссимус, – докладывал легион «Кондор» в Берлин, – сразу решил по причинам особого политического престижа и ценой уже подготовленного наступления на Мадрид через Гвадалахару восстановить фронт вокруг Теруэля по состоянию на 15 декабря»[774]. Первым побуждением Франко было немедленно прибегнуть к помощи легиона «Кондор», но Рихтхофен проявил осторожность, сославшись на «опасные погодные условия»[775].

Чтобы ликвидировать прорыв, Франко отправил в Теруэль Аранду с тремя дивизиями и приказал Давиле вести туда же 81-ю дивизию из верховий Тахо. 20 декабря он издал директиву о формировании специальной армии для освобождения города – командование поручили Давиле. В нее включили Галисийский корпус, которому предстояло действовать севернее реки Туны, и Кастильский корпус, усиленный двумя наваррскими дивизиями, разворачивавшийся южнее. Поддержку этим силам оказывала вся наличная артиллерия и авиация, в особенности итальянская артиллерия и легион «Кондор». Однако еще целую неделю авиация оставалась на земле из-за плохой видимости и необычайно суровых морозов, опасных для двигателей, крыльев и взлетно-посадочных полос. Для действий против прорвавшихся войск можно было использовать только зенитную артиллерию «Кондора».

21 декабря вспыхнули яростные уличные бои в самом Теруэле. Газеты всего мира напечатали нечеткие фотографии республиканских танков – 68-я дивизия республиканцев при поддержке танков Т-26 заняла окрестности арены для боя быков. Националистский гарнизон Рея д’Аркура отошел к центру города и приготовился оборонять здания на площади Сан-Хуан и вокруг стоявшего там собора (речь шла о военной комендатуре, резиденции гражданского губернатора, Банке Испании, больнице «Асунсьон» и многих других).

Обороной семинарии, монастыря Святой Клары и церквей Сантьяго и Санта-Тереза командовал полковник Барба. Республиканская пехота продвигалась вглубь города под завесой пулеметного огня. «Было слышно, как подрывники бегут по первым улицам, – писал корреспондент «Нью-Йорк таймс» Герберт Мэттьюс. – После вспышек внутри домов гремели взрывы. Наступил великий момент, один из драматических моментов в истории и в журналистике»[776]. Этот преувеличенный оптимизм оказался преждевременным: зимние бои в Теруэле быстро обернулись самыми кровопролитными сражениями всей гражданской войны.

Республиканцам приходилось продвигаться по замерзшим улицам от одной горы обломков до другой под огнем националистов. Дом за домом очищались при помощи гранат и личного оружия. Сначала дыры пробивались в полах, потом, когда солдаты пробирались от дома к дому, – в стенах домов, чтобы избежать смертоносного огня на улицах. Гражданским лицам, прятавшимся в подвалах, грозила опасность погибнуть от взрывов гранат или под завалами. «Мы вдруг увидели, – записал один республиканский солдат, – человека в окне, державшего в руках младенца и кричавшего, чтобы мы не стреляли, потому что в доме были жильцы»[777].

Выполняя полученные лично от Прието инструкции по защите гражданского населения, республиканцы спускали женщин и детей в подвалы домов вблизи площади Торико. Но многие женщины, невзирая на страшную опасность, тащили с собой все, до чего могли дотянуться. При температуре ниже минус 15 градусов в городе почти не было воды: намертво замерзли водопроводные трубы. Люди рубили мебель, чтобы топить на кострах снег и согреваться у огня. Бои не утихали и ночью, когда солдаты кололи друг друга штыками, почти не видя противника, с которым сходились в ближнем бою. Через пять лет грянет Сталинград, и там условия будут примерно такими же.

С 22 декабря артиллерия республиканцев била прямой наводкой по занимаемым националистами общественным зданиям. Шахтеры под командованием Белармино Томаса пытались заложить взрывчатку под дома, занятые бойцами Рея д’Аркура и Барбы. После захвата резиденции гражданского губернатора «некоторые защитники пробрались в соседний отель «Арагон», откуда продолжили жестокое сражение. В резиденции было взято некоторое количество пленных, оттуда же вынесли много мертвых тел. Большинство были умершие от голода дети»[778].

Военный фотограф Роберт Капа так описывал эту сцену: «Более пятидесяти человек, женщины и дети, ослепленные светом, смахивали на трупы, лица их были в крови и в земле. Они две недели сидели в подземелье, жили в постоянном страхе, питаясь оставляемыми солдатами объедками и консервированными сардинами. Очень немногим хватало сил встать; большинству пришлось помогать выйти. Это была неописуемо тяжелая сцена»[779].

Теруэль еще не был полностью занят республиканцами, а правительство уже трубило о победе. К Рождеству начались награждения и присвоение новых званий: Эрнандес Саравия был произведен в генералы, был отмечен и Рохо. Коммунисты объявили победителями себя. Даже Прието поддался всеобщему оптимизму и шутил, что теперь он министр обороны и наступления[780]. Профессор Холдейн, пламенный сторонник республики, пригласил в Теруэль великого певца Пола Робсона, который почти целую ночь пел для бойцов британского батальона духовные гимны[781].

До 29 декабря ужасные погодные условия не позволяли националистам контратаковать. Наконец началась самая сильная артподготовка за всю войну. В тот день видимость улучшилась, туман рассеялся, и эскадрильи националистов смогли действовать в полную силу, сбросив на позиции республиканцев 100 тонн бомб. Из-за сильного боевого охранения (истребителей «Фиат») истребители «Моска» республиканцев не смогли даже приблизиться к бомбардировщикам.

Бомбежки и артобстрел продолжались два часа[782]. Когда огонь прекратился, десять дивизий националистов нанесли удар в юго-восточном направлении, но республиканский рубеж устоял. По донесению легиона «Кондор», результат был «невелик». Галисийский корпус продвинулся всего на 300–400 метров, а Кастильский корпус так и «остался на линии выдвижения»[783].

Назавтра погода улучшилась, и вновь заговорила артиллерия националистов. «Хейнкели-51» легиона «Кондор» атаковали системы траншей и позиции резервов, бьющие точно в цель 88-миллиметровые зенитные орудия открыли огонь по ключевым точкам. «Как уже бывало в Астурии, – докладывал в Берлин штаб «Кондора», – неприятель теряет способность к сопротивлению, когда на его траншеи пикирует авиация под огнем прямой наводкой зенитной артиллерии»[784].

31 декабря снова сгустился туман, видимость сократилась до считаных метров, к ночи температура упала до минус 20. Несмотря на погоду, бомбардировщики и «Хейнкели-51» «Кондора» смогли подняться с земли, для чего пришлось сначала сбивать с их крыльев лед. Танки и прочая техника встали от мороза; те из солдат, кто пытался греться спиртным, а потом засыпал, замерзли насмерть. Потери от обморожения были очень велики.

В последний день 1937 года обе наваррские дивизии под командованием Гарсиа Валиньо и Муньоса Грандеса отбили у республиканцев гору Муэла-де-Теруэль. Генерал Рохо доложил по телетайпу Прието о положении и нарвался на раздраженную отповедь[785]. Но худшее было впереди: в тот вечер майор Андрес Нието, командир 40-й дивизии, назначенный военным комендантом города, неожиданно приказал своим войскам покинуть Теруэль. Осажденные националисты не сразу поняли, что произошло. «Несколько часов, – отмечал Сугасагойтиа, – Теруэль оставался ничейным»[786]. Генерал Вальтер рвал и метал – он назвал этот день «трудным днем паники, когда республиканские силы бежали с фронта и оставили сам Теруэль. Это в значительной степени стало результатом паники, поднятой в наших рядах фашистскими агентами»[787].

1 января 1938 года генерал Рохо приказал Модесто остановить наступление националистов на город силами V корпуса. Но от пурги, засыпавшей снегом траншеи, двигаться было почти невозможно – на открытой местности темные силуэты солдат превращались в удобные мишени. Условия были так плохи, что даже легион «Кондор» не смог подняться в воздух. Немцы нещадно критиковали итальянских артиллеристов, стрелявших согласно карте и не смотревших, куда падают снаряды, которые «ни разу за атаку не попали в цель»[788].

Республиканские войска снова заняли большую часть города, и бои возобновились. За неделю до этого, 23 декабря, Франко отправил полковнику Рею д’Аркуру телеграмму с требованием усилить сопротивление и с обещанием немедленного подкрепления. «Верьте в Испанию, как Испания верит в вас!» – говорилось в телеграмме[789]. Но Теруэль не был Алькасаром Толедским, а республиканские войска – милицией 1936 года.

7 января, после 24 дней боев, Рей д’Аркур капитулировал. Националисты обвиняли в потере Теруэля «слабость и некомпетентность командующего сектором, пошедшего на сговор с красными и изменившего долгу»[790]. Невзирая на ужасные погодные условия, республиканские власти эвакуировали раненых, примерно 1500 человек, и перевезли большую часть гражданского населения в Эскандон.

Через десять дней после сдачи Теруэля националисты контратаковали с севера в направлении высот Альто-де-Селадас и Эль-Мулетон, господствующих над долиной реки Альфамбры. Наземные действия активно поддерживались авиацией и артиллерией. Над долиной Альфамбры вступили в воздушный бой более сотни самолетов. На помощь 35-й дивизии, пытавшейся остановить Галисийский корпус Аранды, Вальтер бросил Интербригады. Согласно его донесению, XI бригада сражалась доблестно и заслужила «наивысшую похвалу»[791].

Через 2 дня, 19 января, 5-я наваррская дивизия атаковала высоту Эль-Мулетон, обороняемую XV Интербригадой. Республиканцы понесли тяжелые потери, но отстояли рубеж обороны. Последовал приказ контратаковать, но командиры явно хотели от своих войск слишком многого: из-за трудностей с подвозом они расстреляли все боеприпасы, почти не получали пищи и были вынуждены есть снег из-за отсутствия питьевой воды и дров. Топливо можно было добыть только в самом Теруэле, отрывая от стен домов доски. В тот день солдаты смешанной бригады 84–1, входившей в 40-ю дивизию, отказались возвращаться на фронт. На заре следующего дня 46 из них были казнены без суда[792].

5 февраля, «при прекрасных погодных условиях для полета»[793], националисты перешли в самое мощное наступление в направлении Альфамбры. Генерал Хуан Вигон, командовавший этой операцией, располагал тремя корпусами – Галисийским, Марокканским и Наваррским, – а также войсками Итальянского экспедиционного корпуса и кавалерийской дивизией Монастерио. В горах Сьерра-де-Паломера на фронте протяженностью 30 километров было сосредоточено примерно 100 тысяч человек и около 500 орудий.

Питер Кемп, английский волонтер, служивший теперь в Иностранном легионе, живо описывает начало этого наступления. Ясным морозным утром дивизии карлистов в красных беретах и легионеров в зеленых мундирах ждали в Сьерра-де-Паломера, пока бомбардировщики усмирят врага. Сперва тишину нарушал только рев вьючных мулов, но потом войска националистов, оседлавшие хребет, услышали низкий гул летящих из тыла итальянских бомбардировщиков. К своему ужасу, они поняли, что «Савойя-Маркетти» перепутали их с неприятелем. Две волны самолетов бомбили горы, несмотря на специально выложенные на склонах опознавательные полосы и стрелы. Однако потери националистов оказались гораздо меньше, чем могли бы быть, и ошибка чуть не привела к переносу времени операции.

Наступление сопровождала 1-я кавалерийская дивизия Монастерио, предпринявшая в долине внизу единственную за всю войну конную атаку. Республиканские войска, находившиеся в этой части фронта, впервые попали в бой и были немедленно сломлены: националисты устремились на юг, принуждая главные силы республиканцев к быстрому отходу. Республиканцы понесли потери почти в 20 тысяч человек и лишились огромного количества вооружений и техники.

19 февраля националисты перерезали дороги из Теруэля на Валенсию, окружив в Теруэле 46-ю дивизию Кампесино. На рассвете 22 февраля город покинули последние республиканцы, надеявшиеся просочиться через порядки националистов. Спустя три дня Модесто сумел создать линию обороны вдоль правого берега Альфамбры, но это еще не было концом сражения. Националисты еще месяц перемалывали и теснили республиканские силы.

Сражение за Теруэль, с уличными боями и морозами, стало одним из самых страшных в этой ужасной войне: потери националистов составили примерно 40 тысяч человек, из них четверть обмороженных, потери же республиканцев оказались еще чудовищнее, составив в общей сложности около 60 тысяч человек[794]. В воздушных боях националисты уничтожили гораздо больше самолетов республики, чем потеряли сами, в том числе 12 бортов только за один день, 7 февраля[795]. Но худшим врагом для летчиков обеих сторон оказалась погода, по вине которой было потеряно больше самолетов, чем от неприятельских действий.

Самые большие потери республиканская пехота понесла уже после взятия самого Теруэля, что подчеркивает трагедию и бесполезность всей операции. Республика напрягла все свои силы ради взятия города, не имевшего стратегического значения, на удержание которого не было никакой надежды, – и заплатила за это катастрофическими потерями живой силы и техники. В очередной раз упорство республиканских лидеров, угодивших в расставленную ими самими ловушку преждевременных заявлений о победе в пропагандистских целях, привело к утрате их лучших сил. Плачевное состояние выживших, их деморализация и истощение в считаные недели имели прямым последствием новую, еще более масштабную катастрофу.

В республиканском командовании вспыхнули ожесточенные споры о том, на кого возложить вину за провал. В докладе политуправления Народной армии перечислялись многочисленные причины: сила вражеской военной авиации, эффективность ее взаимодействия с артиллерией, недостаточные силы республиканцев, их проигрыш в вооружении, упадок боевого духа и т. д[796]. Но там ничего не говорилось об изначальной ущербности плана операции и некомпетентности командиров.

Компартия попыталась взвалить основную вину на Прието и Рохо: коминтерновские советники даже обвиняли Прието в «размежевании с коммунистами»[797]. Степанов, делая обычные для него угрожающие намеки, доносил в Москву, что провал у Теруэля был вызван, среди прочего, «ошибочными или предательскими действиями Генерального штаба, в особенности Рохо»[798].

Ранней весной 1938 года у республики было всего два утешения. Первым стало открытие 17 марта границы с Францией, обеспечившее переправку вооружения. Второе пришло откуда не ждали – от республиканского военного флота. Всю войну он мало чем мешал выставленной националистами и итальянцами морской блокаде. Это объяснялось в основном инертностью и неэффективностью судовых команд республиканцев. Тем временем флот националистов вырос благодаря помощи Муссолини, приславшего две подводные лодки: их переименовали в «Мола» и «Санхурхо» (не слишком вдохновляющий выбор названий для подводников с их традиционными суевериями). Кроме того, в Средиземном море продолжали действовать семь итальянских подлодок, готовых при всплытии поднять королевский флаг Испании. Муссолини передал Франко четыре эскадренных миноносца, а позже, в 1938 году, старый крейсер «Taranto».

Конец войны на севере Испании означал усиление флота националистов в Средиземноморье судами, раньше дежурившими у кантабрийского побережья, включая крейсер «Almirante Cervera» и две эскадрильи гидросамолетов «Хейнкель-60». Одна из них перелетела в Пальма-де-Майорку, где адмирал Франсиско де Морено создал совместный штаб с итальянскими ВМФ и ВВС. Пальма использовался как главная база итальянских бомбардировщиков, совершавших налеты на торговые суда и на республиканское побережье, особенно на Барселону и Валенсию. Главную роль в партнерстве играли итальянцы, Майорка находилась почти под их полной оккупацией. Так было с первых дней войны, когда остров терроризировал итальянский фашист, называвший себя Conde Rossi[799].

Но даже в условиях почти полного контроля неприятеля за Западным Средиземноморьем республиканский флот сумел преподнести в марте 1938 года нежданный сюрприз (трудно сказать, в какой степени здесь сыграло роль везение).

5 марта из Картахены вышла флотилия торпедных катеров в сопровождении двух крейсеров, «Libertad» и «Méndez Nuúñez», и девяти эсминцев, имевшая приказ нанести удар по флоту националистов в Пальма-де-Майорке. Им навстречу двигалась эскадра националистов, сопровождавшая конвой из Пальмы. В ней было три крейсера, «Baleares», «Canarias» и «Almirante Cervera», три эсминца и два минных заградителя. Столкновение началось около 1 часа ночи 6 марта. Три республиканских эсминца заметили флагман «Baleares» и дали по нему торпедный залп. Крейсер националистов быстро затонул, среди 726 погибших был адмирал Виерна. Это крупнейшее морское сражение не дало больших результатов, так как националисты быстро ввели в строй старый крейсер «Republica», переименовав его в «Navarra». Теперь они были гораздо осторожнее, но их контроль за побережьем не ослабел. Спустя считаные дни при бомбардировке «Хейнкелями» рейда Картахены был серьезно поврежден единственный крупный боевой корабль республики «Jaime I».

Весть о гибели крейсера «Baleares» достигла Маневренной армии перед наступлением, которому суждено было стать самым опустошительным за всю войну. Непонятно, решил ли Франко после Теруэля отказаться от решительных ударов, призванных разом одержать победу, и продолжить стратегию разгрома ключевых регионов – или же его убедили воспользоваться слабостью Народной армии, прежде чем она опомнится от последствий зимнего сражения. Было, безусловно, заманчиво нанести новый мощный удар по самым опытным неприятельским соединениям и заодно отрезать от остальной территории Каталонию, главный источник живой силы и промышленный центр республики. Затем можно было бы попробовать разгромить саму Каталонию и отрезать республику от Франции. Без каталонской промышленности и зарубежных поставок Центральный регион быстро пал бы. Этой стратегии недоставало блеска, в отличие от удара по Мадриду, зато она была более надежным путем к успеху.

Националисты начали очередную кампанию в условиях очевидного преимущества, развернув свои соединения гораздо стремительнее, чем мог предположить республиканский Генштаб. Разведка предупреждала о нависшей угрозе, однако республиканское командование каким-то образом убедило себя, что целью противника остается Гвадалахарский фронт. Оно предполагало также, что вражеские войска так же измотаны после Теруэля, как их собственные. Но не прошло и двух недель после взятия Теруэля, а начальник штаба генерала Давилы генерал Вигон уже представил готовый план. Маневренная армия занимала исходный рубеж в южной половине центрального арагонского сектора. Начиная от левого фланга, ограниченного южным берегом Эбро, располагались Марокканский корпус Ягуэ, 5-я Наваррская и 1-я кавалерийская дивизии, Итальянский экспедиционный корпус и Галисийский корпус Аранды. Разворачивались также три дополнительных корпуса – Кастильский, Арагонский и Наваррский. В общей сложности Давила располагал 27 дивизиями, насчитывавшими 150 тысяч человек, 700 орудиями и 600 самолетами.

Кампания националистов началась 9 марта массированной артиллерийской подготовкой и бомбардировкой с воздуха. К тому моменту, когда пехота националистов добежала до траншей республиканцев, те уже почти не могли держать оружие. Превосходство артиллерии националистов, не говоря о легионе «Кондор», итальянской «Aviazione Legionaria» и испанской «Brigada Aerea Hispana» в воздухе, не оставляло республиканцам никаких шансов. В этой кампании впервые приняли участие пикирующие бомбардировщики «Юнкерс-87». Офицеры люфтваффе в Испании утверждали, что точность попадания его бомбы в цель составляет 5 метров.

Защитникам республики, попавшим под эти бомбежки, потом пришлось столкнуться с танками фон Тома, использовавшимися с большой эффективностью: это был «настоящий блицкриг»[800]. При этом потери пехоты националистов были самыми низкими по сравнению с остальными крупными наступлениями войны. После бомбардировок Иностранному легиону часто не оставалось «работы», не считая штыковой расправы с контуженными, выжившими в траншеях.

Генерал Вальтер снова возложил вину за разгром на «колоссальную активность пораженческих элементов и агентов пятой колонны в республиканских рядах… В те дни пышным цветом расцвела гнилая, зловонная деятельность негодяев всех цветов и оттенков»[801]. Правда, в другом докладе в Москву говорилось, что «мы считали его (наступление националистов) обманом и упорно продолжали ждать генерального сражения у Гвадалахары»[802]. Излишне говорить, что эта оценка положения была гораздо точнее.

В первый день наступления Марокканский корпус Ягуэ при поддержке танков прорвал оборону 44-й дивизии и продвинулся по южному берегу Эбро на 36 километров. Назавтра, 10 марта, Бельчите, по-прежнему лежавший в руинах, оказался в руках карлистов-«рекетес» второго эшелона наступления. Тем временем Ягуэ не снижал темпов продвижения: только что созданные оборонительные рубежи республиканцев немедленно прекращали существование. В тот же день легион «Кондор» отправил все свои «Хейнкели-111», «Дорнье-17» и «Хейнкели-51» атаковать республиканские аэродромы. Благодаря эффекту внезапности «неприятельская авиация понесла огромный урон на земле». Назавтра рывок 5-й дивизии от Бельчите осуществлялся при помощи германских танков из «Gruppe Droehne» и 88-мм пушек легиона «Кондор»[803]. Ягуэ, не заботясь об угрозе своим флангам, наступал на Каспе.

После Теруэля войска республиканцев были измотаны и плохо вооружены (многие подразделения так и не получили боеприпасов взамен израсходованных), свежие части на линии фронта состояли из необстрелянных новобранцев. Отступление больше походило на бегство, чем на отход. «Значительная часть армии, уцелевшая при наступлении фашистов, подавляющая часть которых были офицерами вплоть до майора, – писал Степанов, – пришла в смятение, поддалась панике и сломя голову ринулась в тыл»[804].

Несмотря на один-два очага отважного сопротивления, республиканцы были быстро деморализованы, видя свою неспособность сопротивляться натиску националистов на земле и в воздухе. Положение усугублялось ростом антикоммунистических настроений после Теруэля: теперь почти любые рассказы о коммунистическом коварстве принимались на веру. В некоммунистических частях считали, что им намеренно не подвозят боеприпасов – к примеру, во время сражения за Теруэль части 25-й дивизии было отказано в оружии и припасах, когда один из ее старших офицеров отказался вступить в КПИ. Внутри полевого и штабного командования, особенно среди членов компартии, после Теруэля не утихали горячие споры. Листер отказывался подчиняться Рохо, Кампесино утверждал, что Модесто намеренно допустил, чтобы его дивизия оказалась отрезанной при отходе[805]; Модесто и Листер продолжали ненавидеть друг друга после потери танков БТ-5 при Фуэнтес-де-Эбро.

В разгар хаоса, вызванного разгромом в Арагоне, появилась еще одна пара врагов – Марти и Листер: каждый оправдывал собственное поведение, обвиняя другого в измене и в произвольных казнях. Руководство КПИ требовало разжалования за допущенные ошибки ряда командиров Интербригад, включая Вальтера и других.

В первые десять дней Арагонского наступления на правом крае центрального участка фронта националисты углубились на территорию противника на 50–100 километров. 22 марта они перешли в наступление в секторе от Эбро до Уэски. Корпус Москардо и карлистские дивизии Солчаги продвигались в юго-восточном направлении, Ягуэ переправился через Эбро, чтобы ударить по тылам республиканцев на их левом участке. После захвата всего центра Арагона в конце марта развернулось наступление в направлении моря.

14 марта передовые части Итальянского экспедиционного корпуса вступили в Альканьис, разбомбленный за 11 дней до этого 14 самолетами «Савойя-Маркетти», сбросившими 10 тонн бомб и убившими 200 человек. Националистская газета «Heraldo de Aragon» утверждала, что «город подожгли перед бегством красные»: итальянские ВВС получили свою собственную Гернику[806].

22 марта националисты остановились для недолгой перегруппировки. Следующий свой удар они наносили севернее Эбро, в направлении Лериды. Арагонский корпус Москардо и наваррские дивизии Солчаги продолжали продвижение на юго-восток, взяв Барбастро и Монсон, а Ягуэ, переправившийся 23 марта через Эбро вблизи Кинто, преследовал республиканцев, отходивших слева от него. В тот же день националистское командование приказало бомбить Лериду, готовя штурм города.

Отступление республиканцев замедлялось только тогда, когда неприятель останавливался, чтобы передохнуть. Отход фланговой части создавал панику, и никто уже не заботился о том, чтобы предупредить соседей. Еда и боеприпасы редко попадали по назначению. Отступающим войскам не давали покоя вражеские истребители, которые пикировали, забрасывая республиканцев гранатами, а затем – расстреливали уцелевших на бреющем полете. Страх попасть в окружение, приводивший к разгрому милиции в начале войны, теперь поразил и Народную армию. Старший офицер-коммунист Мануэль Тагуэнья докладывал, что к 1 апреля 35-я и 45-я интернациональные дивизии у Мора-дель-Эбро «полностью утратили боеспособность»[807].

3 апреля под ударами войск Ягуэ пала Лерида, бывший оплот ПОУМ, однако 11-я дивизия Листера временно задержала итальянцев у Тортосы, превращенной бомбежками в груды развалин. Арагонский и Наваррский корпуса захватили водохранилища Тремп и Камараса вместе с гидроэлектростанциями, снабжавшими энергией промышленность Барселоны. Балагуэр пал 6 апреля после массированной бомбардировки 100 самолетами. Берти вступил с Итальянским корпусом и кавалерией Монастерио в Гандесу, где его приветствовали герцогиня де Монпансье-и-Монтеалегре и графиня Байлене-и-Гамасо, спешившие отдать должное победоносному воинству.

Тем временем Галисийский корпус Аранды и 4-я Наваррская дивизия рвались к берегу моря чуть южнее устья Эбро. 15 апреля они захватили приморский городок Винарес, пробив коридор, отрезавший Каталонию от остальной республиканской Испании. В тот день, в Страстную пятницу, карлисты-«рекетес» окунались в море, как в воды Иордана. Вся пресса националистов ликовала, живописуя, как генерал Алонсо Вега, смочив в воде пальцы, осенил себя крестным знамением. Националисты верили в скорое завершение своего крестового похода, ибо «победоносный меч Франко разрубил надвое занятую красными Испанию»[808].

Глава 29. Крушение надежд на мир

Всю весну 1938 года, пока Маневренная армия националистов отвоевывала Арагон, республика все глубже погружалась в экономический кризис и испытывала падение боевого духа в тылу. Политические группировки не доверяли друг другу, боялись тайной полиции СИМ, возражали против авторитарности правительства Негрина, протестовали против дефицита продовольствия, спекуляции и пораженчества. При этом население Барселоны, превращенной теперь в столицу республики, страдало от сильнейших с начала войны бомбежек.

В республиканской зоне галопировала инфляция: менее чем за два военных года стоимость жизни выросла втрое[809]. В начале войны самой большой нагрузкой для экономики была зарплата милиции – с тех пор ей не стали платить больше первоначальных 10 песет в день, несмотря на высокую инфляцию, в результате чего к зиме 1936/37 года главной статьей расходов стало приобретение оружия из-за границы. У Испании не было военной промышленности, не считая небольших производств в Басконии и в Астурии, поэтому было нереалистично ждать от металлургии Каталонии перехода на военные рельсы при отсутствии соответствующего опыта. Вызывает восхищение то, что заводы сумели наладить хоть какое-то военное производство за первые шесть месяцев войны, когда центральное правительство, стремившееся отнять власть у коллективов НКТ и у Женералитата, отказывалось выделять твердую валюту на приобретение станков за рубежом.

Все необходимое республике оружие приходилось покупать за границей, за авансовую оплату золотом и валютой. Как только стало известно о переправке золотого запаса республики во Францию и в Советский Союз, правительства стран Европы заболели золотой лихорадкой. Сильнее всего этой болезни были подвержены торговцы оружием, почуявшие шанс сильно нажиться при небольшом риске.

С самого начала конфликта республиканские власти, несведущие в оружейной торговле, своим очевидным отчаянием создали в Европе и в Северной Америке выгодные для спекулянтов условия. 8 августа 1936 года посол республики в Париже Альваро де Альборнос подписал с компанией «Société Européenne d’Etudes et d’Entreprises» (S.E.E.E.) контракт с предоставлением исключительных прав на «приобретение во Франции и в других странах всей продукции», обязывавший республику платить за услуги компании 7,5 процента комиссионных. В действительности компания принадлежала в основном коммерческим банкам (таким, как «Worms et Cie» и Оттоманский банк), газетам («Le Temps» и «Le Matin») и крупным промышленным компаниям, вроде Schneider-Creusot, поддерживавшим генерала Франко.

Республиканские покупатели столкнулись с шантажом: министры и крупные чиновники требовали огромных взяток, от 25 до 275 тысяч долларов за подпись на экспортных лицензиях и прочих документах. Иногда, взяв деньги, они блокировали отправку продукции[810] – из-за политики невмешательства республика была совершенно беззащитной перед подобными злоупотреблениями. Часто, когда заранее оплаченное поступало, в контейнерах находили оружие не того качества или вообще негодное к употреблению. Потребность в оружии была так велика, что Народной армии приходилось мириться с разнобоем в калибрах и, соответственно, в типах боеприпасов. Львиная доля приобретенного оружия – вероятно, до половины – так и не достигла пунктов назначения по причинам мошенничества, блокады, торпедирования морских судов и бомбардировок портов.

Испанское правительство приобретало оружие у Германии задолго до прихода к власти нацистов: Колониальной армии, воевавшей в Марокко, требовался горчичный газ для борьбы с племенами Рифа, превратившимися впоследствии в ее главных подручных. Однако во время гражданской войны оружие у нацистской Германии приобретала и республика. Недавние исследования[811] доказали то, что раньше оставалось на уровне подозрений: генерал-полковник Герман Геринг, министр-президент Пруссии и командующий люфтваффе, продавал оружие республике, пока его подчиненные сражались на стороне Франко.

1 октября 1936 года торговое судно из Уэльса «Bramhill» доставило в Аликанте из Гамбурга груз из 19 тысяч винтовок, 101 пулемета и более 28 млн патронов – заказ НКТ Барселоны для колонн его милиции. В порту Аликанте «Bramhill» заметили офицеры британского военного судна «Woolwich». Капитан немедленно проинформировал об этом Форин Офис, который решил разобраться в этом вопросе. Германское правительство принесло извинения, объяснив, что Гамбург – свободный порт. И хотя было совершенно ясно, что груз не мог прибыть без официального одобрения немецких властей, Форин Офис больше этим не занимался.

На самом деле архитектором тайной продажи оружия республике был Герман Геринг, посредниками выступали известный контрабандист оружия Йозеф Фелтьенс, еще до мятежа продававший оружие генералу Моле, а главное – Продромос Бодосакис-Афанасиадис, грек с замашками пирата, близкий к диктатору Метаксасу. Бодосакис-Афанасиадис был основным акционером компании «Poudreries et Cartoucheries Helleniques SA» («Греческие патроны и порох»), главным партнером которой был концерн «Rheinmetall-Borsig», который контролировал лично Геринг.

Бодосакис передавал полученные заказы на оружие «Рейнметаллу», а правительство Метаксаса обеспечивало товарные сертификаты, согласно которым продукция предназначалась для греческой армии. Когда груз достигал Греции, Бодосакис перегружал его на другое судно, якобы направлявшееся в Мексику, а на самом деле – в Испанию. Торгуя и с националистами, и с республикой, Бодосакис должен был делить груз между судами, причем лучшее, современнейшее оружие попадало к националистам, а худшее, еле пригодное, – к республиканцам.

В 1937–1938 годах, когда продажа германского оружия республике достигла пика, компания Бодосакиса заказала продукции у «Рейнметалла» почти на 40 млн рейхсмарок (3,2 млн фунтов стерлингов по тогдашнему курсу). Почти вся она предназначалась для республики, и можно не сомневаться, что Бодосакис зарабатывал в пять-шесть раз больше, чем платил Герингу. Скорее всего, ему приходилось делиться крупной частью своих огромных прибылей с самим Герингом, а не с «Рейнметаллом», а также отваливать крупные взятки режиму Метаксаса и всевозможным чиновникам[812].

В этой свободной торговле нацистской Германии с республиканской Испанией оказалась замешана и «рука Москвы». В ноябре 1937 года Бодосакис прилетел в Барселону на советском самолете вместе с Георгием Розенбергом, сыном погибшего в «чистках» советского посла. Розенберг-младший, судоходный агент и махинатор, подписал на пару с Бодосакисом контракт с республикой на поставки боеприпасов на сумму 2,1 млн фунтов – как и в других случаях, продавцы настояли на полной предоплате. Поставки немецкого оружия республике продолжались до самого конца войны, что было установлено международной комиссией по репатриации иностранных добровольцев в январе 1939 года[813].

Националисты, возмущенные этими невероятными аферами, неоднократно заявляли протест германским властям[814]. С 3 января 1937 по 11 мая 1938 года они засекли 18 судов с такими грузами для республиканских портов, но не получили почти никаких вразумительных разъяснений. Для Германа Геринга республиканская твердая валюта была ничем не хуже националистской[815]. Убранство Каринхалле, его загородного дома к северу от Берлина, поражавшего своей пышной вульгарностью, было, без сомнения, отчасти приобретено в счет колоссальных прибылей во время Гражданской войны в Испании.

Республика больше не могла платить за оружие золотом и твердой валютой[816]: к началу 1938 года ее золотые счета в Париже и Москве оказались почти исчерпаны[817], и в апреле Негрин начал продавать США серебро Банка Испании. Правительство в Бургосе гневно протестовало, подрядив в качестве своего адвоката Джона Фостера Даллеса (впоследствии – госсекретарь США при Эйзенхауэре), но это ничего не дало: 29 апреля министр финансов Франсиско Мендес Аспе подписал официальное разрешение[818].

Летом правительство установило правила реквизиции драгоценных камней и металлов и конфискации собственности «отъявленных врагов Республики» для последующей перепродажи. Продажа серебра, драгоценностей и прочего имущества принесла 31 млн долларов, при этом республика расходовала 27 млн долларов в месяц, не считая оплаты советских поставок оружия[819].

Единственная надежда заключалась в новых просьбах к Советскому Союзу: в марте республика получила кредит в 70 миллионов долларов, о котором договорился еще осенью в Москве Паскуа[820], под 3 процента годовых, с уплатой половины долга золотом, которое пришлось во второй раз отправлять в СССР. Последовала просьба об очередном кредите, в этот раз на 85 млн долларов, главная цель которого была в приобретении советского оружия. Ответа на этот запрос пришлось ждать очень долго, пока не стало слишком поздно.

Многие запросы республиканского правительства о военной помощи Сталин попросту игнорировал. В очередной раз это произошло весной 1938 года, когда ситуация особенно обострилась. «Я передал просьбу Негрина о помощи в соответствующую инстанцию (политбюро), – писал Литвинов 29 апреля Марченко, советскому поверенному в делах в Испании, – но решение пока не принято»[821]. Наконец, 7 августа Литвинов написал Марченко в Барселону: «Пока что решений по запросам испанпра (испанского правительства) не принято. Полагаю, причина задержки в том, что ответ будет отрицательный»[822]. Кое-какие поставки оружия продолжались, но Сталин утратил интерес к Испании из-за положения в Европе и на Дальнем Востоке. Было совершенно ясно, что республиканское правительство ждет поражение, и у него имелись другие приоритеты.

Кроме огромных расходов на импорт оружия, республике приходилось покупать нефть, всевозможное оборудование и материалы, а после потери сельскохозяйственных районов Арагона – еще и продовольствие. Основу рациона в республиканской зоне теперь составляли нут и чечевица из Мексики. Повсюду наблюдались перебои с продовольствием, а Барселоне, помимо этого, приходилось справляться с потоком беженцев из Арагона, добавившихся к тем, кто на прежних этапах войны бежал из Андалусии, Эстремадуры и Кастилии; всего беженцев теперь насчитывался миллион человек[823].

Сцены, когда крестьяне из арагонских коллективов пригоняли свой скот и привозили на телегах весь свой утлый скарб, были еще более тяжелыми, чем в Мадриде осенью 1936 года. Очереди за продовольствием стали длиннее, чем когда-либо прежде, женщины гибли и получали увечья во время бомбежек, потому что не хотели терять места в очередях. Ежедневные пайки – 150 г риса, бобов или, что чаще, чечевицы («таблеточек доктора Негрина») – не спасали от витаминного и белкового голодания тех, кто не мог позволить себе покупок по ценам черного рынка. Дети, особенно растущее число военных сирот (по данным квакеров, в одной Барселоне их скопилось 25 тысяч), болели рахитом. В 1938 году удвоилась смертность детей и стариков[824].

Местное население противопоставляло кризису свою привычную находчивость. На балконах Барселоны держали кур и кроликов, и город будили на заре петушиные крики. В горшках, а также на газонах по всему городу выращивали овощи. Во всем городе исчезли голуби, попав в кастрюли, та же участь постигла кошек, чье мясо продавалось под видом крольчатины. Вместо картошки резали и жарили апельсиновую кожуру, сушеные салатные листья заменяли табак, но результат всего этого был мизерный[825]. Матери вставали до рассвета и брели по двадцать километров до окрестных ферм в надежде обменять хоть что-нибудь на еду.

При этом политики и крупное чиновничество не слишком теряли в весе, и банкет в честь Негрина в Барселоне вызвал волну гневного возмущения. В целом войска кормили гораздо лучше гражданского населения, что не мешало бойцам с горечью наблюдать, как бедствуют их семьи. Поэтому они остро реагировали на скандалы в связи с хищениями штабными и снабженцами горючего, съестного и всего прочего для последующей перепродажи на черном рынке.

Барселона, и так страдавшая от всевозможных лишений, к тому же подвергалась непрерывным бомбежкам итальянской авиации. В феврале 1937 года город бомбардировал итальянский военный флот, а с марта город взялись утюжить эскадрильи самолетов, поднимавшиеся с Майорки. Самые страшные налеты произошли 29 мая и 1 октября. В 1938 году налеты стали еще более концентрированными – в январе бомбы падали на гавань и на окружающие кварталы, вселяя ужас в гражданское население. Чиано возбуждали рапорты о разрушениях, которые он называл «фантастически устрашающими»[826].

В ответ на эти налеты республиканская авиация обрушила бомбы на города националистов, где погибло несколько десятков человек[827]. Предпринимались дипломатические попытки положить конец взаимным бомбежкам. Республиканцы прекратили налеты, когда помощь предложил Иден – как позднее выяснилось, британцы ничего не собирались предпринимать. Муссолини прервал бомбардировки в феврале, когда был пик его недовольства националистами, отказывавшими Итальянскому экспедиционному корпусу в должном уровне славы в сражении за Теруэль. Но потом, в ходе продвижения к морю, дуче, не предупреждая Франко, возобновил налеты, причем еще более интенсивные, чем прежде[828]. Чиано отмечал: «По мнению Муссолини, эти воздушные рейды – замечательный способ сломить боевой дух красных»[829].

Ночью 16 марта эскадрильи «Савойя-Маркетти» с Майорки приступили к круглосуточным бомбардировкам Барселоны: противовоздушная оборона там отсутствовала, республиканские истребители взлетели с окрестных аэродромов только днем 17 марта. Потери составили тысячу убитых и 2 тысячи раненых[830]. Бомба, угодившая, видимо, в грузовик с боеприпасами на Гран-Виа, привела к чудовищному взрыву. Это послужило почвой для ложных слухов, будто бы итальянцы экспериментируют с гигантскими бомбами. Муссолини был вдохновлен реакцией в мире. «Его радовало, – писал Чиано, – что итальянцы научились внушать миру ужас своей агрессивностью, а не только доставлять удовольствие музыкой своих мандолин. Это поднимет наши акции в Германии, где любят тотальную, беспощадную войну»[831].

На республиканской стороне нарастала усталость от войны, усугубляемая цинизмом, порождаемым поведением руководства. Все больше людей убеждалось в необходимости того или иного компромисса с националистами, напрямую или при международном посредничестве. Уже в октябре 1936 года Асанья поручал Бош-Гимпере начать сближение через Лондон, но процесс саботировал тогдашний посол в Лондоне Аскарате. В конце концов предложение достигло Форин Офис через французское правительство. В 1937 году Асанья предпринял новую попытку, когда направил в Лондон Хулиана Бестейро представлять республику на коронации Георга VI.

Среди военных мало кто помышлял о прекращении войны, разве что в отчаянии и панике отступления, так как республиканская пропаганда давала пищу для их веры в конечную победу. Другое дело – либералы и социал-демократы среднего класса, лучше понимавшие опасность затягивания войны. Но некоторые из них, например Мартинес Баррио, приходили к выводу, что в случае победы Франко они пострадают куда сильнее, чем рабочие.

К 1938 году деморализация охватила в первую очередь каталонских националистов, в 1936 году поддерживавших республику гораздо сильнее, чем баски. Объединение каталонских левых сил, «Esquerra», сильно пострадало в 1937 году, и при переезде правительства в Барселону Компанис был проигнорирован. Большинство в «Esquerra» поддерживало коммунистов в их упоре на дисциплину и на уважение к частной собственности – но почувствовало себя преданным, когда в ходе майских событий правительство Негрина быстро покончило с независимостью Женералитата. Их также возмущал отказ в помощи со стороны старых торговых партнеров – Франции и особенно Великобритании. В итоге эти люди стали пораженцами и пополнили собой молчаливый каталонский центр, не принимавший ни националистов, ни революционеров-леваков. Большинство их теперь мечтало о прекращении войны, убеждая себя, что на них недолго будет сказываться первоначальная суровость режима Франко.

Однако главные противоречия возникли непосредственно во власти, сначала между Прието и коммунистами. Последним проявлением его сотрудничества с ними при восстановлении силы государства стало разрушение Листером коллективов Арагона; но после этого стали учащаться мелкие и крупные стычки. Вспыхнул, к примеру, спор по вопросу, кому передать захваченный в целости и сохранности «Мессершмитт-109» – французам или Советскому Союзу. Но главным камнем преткновения было проникновение коммунистической партии на командные посты в армии.

Пытаясь ограничить власть коммунистов в армии, Прието не позволял разрастаться комиссарской системе. Он запрещал склонять военных к вступлению в компартию, заменил сочувствовавшего коммунистам Альвареса дель Вайо одним из своих сторонников, социалистом Кресенсиано Бильбао. Кроме того, он часто увольнял офицеров-коммунистов: например, снял Антонио Кордона с должности начальника штаба Восточной армии. Он даже приказал отправиться на передовую Франсиско Антону, молодому Генеральному комиссару Центральной армии, считавшемуся любовником Пассионарии. Многие его приказы, включая этот, игнорировались, поскольку партия внушала всем коммунистам, что следует выполнять только ее указания. Кроме всего прочего, коммунисты ненавидели Прието за разоблачение махинаций компартии – она зарабатывала для себя деньги на операциях торгового флота республики, реорганизованного при участии британских холдинговых компаний с целью обхода блокады.

Прието стал мешать контролю коммунистов над его собственной СИМ, когда осознал, в какую чудовищную машину превратилась эта служба, но было уже поздно. Меры против отдельных деятелей этого государства в государстве превратили коммунистов и «советников» из русского НКВД в его врагов, но не помешали тайным пыткам и казням. Редкие случаи реального сопротивления действиям СИМ имели место только на фронте, где в агентов СИМ, выискивавших инакомыслящих, случалось, попадала «шальная пуля».

В Прието совмещались отвага и политическая решительность, с одной стороны, и страшный пессимизм – с другой. Этим он оставлял позади даже Асанью, причем еще меньше, чем тот, стеснялся этого своего качества. Будучи министром обороны, он позволял себе убеждать французского посла Лабона, что война уже проиграна. Его склонность открыто выражать свои мысли превратилась в большую проблему для Негрина, положив в итоге конец их дружбе.

Прието надеялся, что взятие Теруэля обеспечит республике сильные позиции для начала переговоров с Франко – однако, подобно Негрину спустя несколько месяцев и полковнику Касадо в самом конце войны, он сильно недооценивал маниакальное стремление Франко окончательно раздавить врага и навязать всей стране свое собственное представление об Испании. Неудача наступления и ее катастрофическое развитие в Арагоне полностью деморализовали Прието.

Коммунистическая пресса принялась резко критиковать его политику деполитизации армии. В феврале его коллега по кабинету Хесус Эрнандес опубликовал в газете «Frente Rojo» статью, в которой заклеймил Прието как пораженца[832]. Нападки коммунистов, включая Пассионарию, вынудили Прието сказать Негрину, что он больше не сможет работать с Эрнандесом. Негрин поднял этот вопрос на Совете министров, где поддержал Прието, заставив коммунистов временно умолкнуть.

12 марта Негрин отправился в Париж на встречу с французскими министрами – главным образом с Блюмом, Даладье, Ориолем и Котом: он надеялся уговорить их ввести в Испанию пять дивизий при поддержке 150 самолетов. Французский военный атташе в Испании полковник Морель уже предостерегал свое правительство о подавляющем превосходстве националистов в воздухе и о необходимости поставить республиканцам как минимум 300 самолетов для исправления ситуации. Но французское правительство было слишком встревожено аншлюсом Австрии, устроенным нацистской Германией как раз в день приезда Негрина в Париж. Оно не имело планов военного вмешательства в Испании, которое могло бы поджечь всю Европу. Негрин добился всего лишь соглашения с французским правительством об открытии границы для пропуска задержанных на ней вооружений.

Вернувшись утром 16 марта, Негрин собрал в барселонском дворце «Педральбес» кабинет министров. В тот же день итальянцы подвергли город массированным бомбардировкам. Непосредственно перед заседанием Негрин потребовал, чтобы его поддержали Прието и Хираль, который тоже намекал на неизбежность поражения. Но назавтра тревогу выразил сам Асанья, попросивший Прието высказать соображения о слабости Народной армии, критическом положении республики и необходимости достижения соглашения о прекращении войны. Прието не только согласился, но и нарисовал отчаянную в своей точности картину мнений военного командования. Он дошел до того, что предложил заморозить авуары республики за рубежом с целью обеспечения нужд волны изгнанников. Негрин полностью проиграл спор президенту республики, назвавшему его «visionario fantastico» за уверенность, что республике необходимо продолжать борьбу.

В этот напряженный момент совет узнал о собравшейся перед дворцом массовой демонстрации. Ее начали готовить за несколько дней согласно решению, принятому на встрече коммунистических лидеров – Михе, Пассионарии и Диаса[833] – и представителей других организаций рабочего класса, включая НКТ и ФАИ. Негрина заранее предупреждали, что на демонстрации будут звучать требования отставки министров-«капитулянтов». Он вышел к толпе и попытался уверить ее, что борьба против фашистов будет продолжаться до самого конца. Это помогло: демонстрация рассеялась.

18 марта, после страшных бомбежек, представители ВСТ и НКТ подписали соглашение о переводе промышленного планирования под контроль правительства. Это стало, наверное, самой крупной уступкой анархо-синдикалистов за всю войну, откровенным признанием силы государства, продавленным Мариано Васкесом.

29 марта Прието совещался с Негрином: он доказывал, что война проиграна, и предрекал падение республики. Негрин пришел в ужас и сказал одному из коллег: «После тех ужасов, которые я узнал из доклада Прието, я не знаю, куда должен отвезти меня водитель – домой или на границу»[834]. По утверждению Сугасагойтиа, этот доклад убедил Негрина в необходимости просить Прието покинуть пост министра обороны. Он предложил ему более скромную должность в правительстве, но Прието, к радости коммунистов, отказался[835]. Не прошло и года, как правота Прието, Кассандры революции, подтвердилась.

Уход Прието из правительства стал печальным напоминанием об участи его старого соперника Ларго Кабальеро: анархисты поддерживали Прието, вопреки огромным идеологическим расхождениям с ним, из страха перед коммунистами. Апрельский правительственный кризис сделал Прието и его бывшего последователя Негрина врагами. Их вражда продолжится и в изгнании.

Узнав от Негрина о кризисе, президент республики Асанья созвал совещание во дворце «Педральбес» и в длинной речи, полной намеков, дал понять, что с надеждой возобладать над врагом военным путем придется расстаться[836]: он уже подумывал о «правительстве капитуляции» во главе с Прието или Бестейро. Негрин заспорил с Асаньей, настаивая на нерушимой воле стоять до конца. Такой же была позиция главы коммунистов Хосе Диаса, настолько яростно доказывавшего, что президент «рискует злоупотребить своими конституционными полномочиями», что Асанья пришел в уныние.

6 апреля 1938 года Асанья снова попросил Негрина сформировать правительство. Предполагалось, что это будет «правительство единства», существовала даже надежда на воссоздание Народного фронта, однако впоследствии новый кабинет назвали «правительством войны». Негрин не только возглавил Совет министров, но и взял на себя роль министра обороны[837]. То, что в кабинете остался один-единственный министр-коммунист, было связано с позицией Сталина, встревоженного китайско-японской войной и нацистской экспансией. Главной причиной скромного поведения коммунистов было сохранение надежды на договоренность с Британией и Францией (лидеру французских коммунистов Морису Торезу Коминтерн тоже приказал не входить в правительство Блюма). Тем не менее Сталина убедили разрешить остаться в кабинете Урибе.

Несмотря на впечатление политического единства, создаваемое правительством, истинная власть принадлежала «негринистам» и в первую очередь коммунистам. Антонио Кордона назначили заместителем министра обороны, Карлоса Нуньеса – заместителем военно-воздушного министра, Элеутерио Диас-Тендеро – начальником кадрового управления Министерства обороны; Мануэль Эстрала командовал информацией, Прадос – военно-морским штабом. Хесус Эрнандес стал комиссаром Центральной армии. Все они были членами КПИ. Правда, Негрин отдал кое-какие посты и «приетистам», например, Хатива был назначен заместителем министра ВМФ, Бруно Алонсо – комиссаром флота.

Пусть коммунистам принадлежали не все посты в вооруженных силах, зато ключевые административные должности они захватили полностью, не говоря о своих командирах на фронте: Хуане Модесто, Энрике Листере, Валентине Гонсалесе, Этельвино Веге, Мануэле Тагуэнье, генерале Вальтере и других.

Военно-воздушные силы и танковый корпус находились под полным советским контролем, поэтому для любой военной операции требовалось одобрение коммунистов. Пальмиро Тольятти писал в докладе Коминтерну, что Испанская компартия должна «завладеть всем аппаратом Министерства обороны и всей армией».

Тем временем войскам республики, оттесненным в Арагонской кампании обратно в Каталонию, требовалось время на перегруппировку и перевооружение, прежде чем приступать к эффективным боевым действиям. Разгром в Арагоне, где потери мало уступали огромной цене, заплаченной за Теруэль, совершенно лишил Народную армию сил, как и предрекал Прието. Теперь мало что могло помешать продвижению Наваррского и Марокканского корпусов по северу Арагона, притом что утрата гидроэлектростанций в Пиренеях западнее реки Сегре приводила к бездействию каталонской промышленности.

В начале 1938 года правительство Невилла Чемберлена (сменившего в мае 1937 года Болдуина) так усердствовало в политике умиротворения, что 20 февраля Этони Иден ушел с поста министра иностранных дел. Это укрепило уверенность Гитлера и Муссолини, что им не надо опасаться Великобритании. Настойчивость Чемберлена в продвижении идеи англо-итальянского договора с целью выведения Италии из-под влияния Германии убедительно демонстрировала, что державы «оси» могут беспрепятственно вмешиваться в испанскую войну, что бы ни предложил Негрин в Лиге Наций.

Как только на пост министра иностранных дел заступил сменивший Идена лорд Галифакс, начались переговоры о заключении договора, несмотря на случаи потопления итальянскими подлодками британских судов в начале месяца. Иден распорядился о возобновлении противоподлодочного патрулирования, указав, правда, что «…адмиралтейство опасается, как бы это не навредило отношениям, установившимся с адмиралом Морено, соратником генерала Франко»[838].

16 апреля Чиано записал: «В 18:30 подписал пакт с Англией. Лорд Перт в восторге. Он сказал мне: “Вы знаете, как сильно я хотел наступления этого момента”. Так оно и есть: Перт – наш друг. Об этом свидетельствуют десятки его докладов, которыми мы располагаем»[839]. Подписание было специально назначено на день рождения Галифакса, чтобы «доставить ему удовольствие. Все очень романтично…» – саркастически добавляет молодой фашистский министр иностранных дел»[840].

Раздел договора, непосредственно касавшийся Испании, позволял последней держать в Испании свои войска до конца войны. В соглашении не упоминались страны – подписанты пакта о невмешательстве, хотя номинально он по-прежнему действовал. Неудивительно, что даже Черчилль, активно поддерживавший невмешательство, впоследствии назвал его «затейливой системой официального обмана», которой «тщательно придерживались».

Испанское республиканское правительство этот договор поверг в ужас. Через две недели после его подписания Негрин перешел в безуспешное дипломатическое наступление: он выступил со своим планом «Тринадцать пунктов», преследовавшим цель образования переходного правительства, за которым должны были последовать свободные выборы[841]. План замышлялся как отправная точка для переговоров о мире: по утверждению Степанова, пункты плана продиктовал Негрину Центральный комитет Коммунистической партии Испании. Вот они:

1. Обеспечить абсолютную независимость и территориальную целостность Испании.

2. Освободить испанскую территорию от иностранных войск.

3. Защита народной республики и государства на базе демократических принципов.

4. Созыв плебисцита сразу после окончания войны.

5. Не подрывая единства Испании, защищать и поощрять культуру ее различных районов.

6. Уважение гражданских прав: свобода совести и религиозных культов.

7. Уважение к законной собственности и к иностранному капиталу.

8. Глубокая аграрная реформа и демократия на селе.

9. Развитие социального законодательства для гарантии прав трудящихся.

10. Совершенствование физической и нравственной культуры нации.

11. Армия – инструмент народа, независимый от политических партий.

12. Отказ от войны как инструмента национальной политики.

13. Широкая амнистия для всех испанцев.

Излишне говорить, что Франко не был бы готов обсуждать ни один из этих пунктов. Он раз за разом повторял, что мирная сделка невозможна. В мае 1937 года Фаупель докладывал в Берлин: «Франко отверг идею любого компромисса как совершенно невозможную, заявив, что война при любых обстоятельствах будет вестись до победного конца»[842].

Через несколько дней Серрано Суньер сказал: «Рано или поздно обязательно состоятся выборы. Поскольку красная пропаганда в Испании сейчас, без сомнения, гораздо умнее и эффективнее, чем белая, и поскольку она пользуется поддержкой марксистов, евреев и масонов всего мира, такие выборы неизбежно приведут к формированию правительства, политический состав которого окажется решительно левым, открыто антигерманским и анти-национал-социалистским… Поэтому мы ни можем быть сколько-нибудь заинтересованы в компромиссном решении в Испании»[843]. Франко повторил Фаупелю, что он и «все испанские националисты лучше умрут, чем снова отдадут судьбу Испании в руки красного или демократического правительства»[844]. Даже сочувствовавший коммунистам Альварес дель Вайо сказал французскому репортеру, что «после такого кровопролития предложенное Черчиллем посредничество между двумя сторонами совершенно невозможно»[845].

Трудно понять, на какое урегулирование мог надеяться Негрин. Был ли это просто призыв к демократам к пересмотру позиции или сознательное провоцирование националистов, которые были обязаны отвергнуть все до одного пункты плана? При этом Негрин, несмотря на его открытое несогласие с реализмом Асаньи и Прието, делал всевозможные тайные предложения, нацеленные на мирный исход. Очевидно одно: Негрин всерьез полагался на свой дипломатический талант. Он считал, что ему нужна всего лишь одна военная победа – и он усадит неприятеля за стол переговоров. Это привело к последней, окончательной неудаче Испанской республики, которую она навлекла на себя сама.

Глава 30. Arriba España!

Ничто не могло заставить Франко свернуть с пути к главной цели войны – полному разгрому его врагов и преображению Испании. В этом великом проекте его соратниками с самого начала были его брат Николас и генералы Кинделан, Оргас и Мильян Астрай, к которым в феврале 1937 года присоединился его честолюбивый шурин Рамон Серрано Суньер.

Простота идей Франко и других генералов открывала Серрано Суньеру возможность к продвижению в государственной иерархии. Ограниченные вояки могли победить в войне (он называл это «государством военного лагеря»), но после прекращения боев они вряд ли могли предстать перед цивилизованным миром убедительной силой[846].

После перехода полного командования всеми вооруженными силами к Франко и назначения им самого себя верховным лидером национального движения, «ответственным только перед Богом и Историей» пришло время заменить «техническую хунту» первых дней войны нормальным правительством. 30 января 1938 года Франко сформировал свой первый кабинет министров и продиктовал закон о центральной администрации государства. «Председательство (в Совете министров) остается за главой государства. Министры составляют правительство. Они приносят клятву верности главе государства и националистскому режиму». Кроме этого, главе государства принадлежит «верховная власть диктовать юридические нормы общего характера». По сути, это означало, что националистский глава государства обладает полной единоличной властью – исполнительной, законодательной и юридической.

Создание трех ключевых министерств – обороны, общественного порядка и иностранных дел – тоже было задачей именно «военного лагеря»[847]. Эти руководители и их ведомства были всего лишь продолжением ставки генералиссимуса. Три министерства, управляемые фалангистами, были связаны с Министерством внутренних дел и с определяющим влиянием Серрано Суньера, правившим в своей епархии железной рукой. Он подмял под себя гражданских губернаторов и назначил двоих своих сподвижников, Хосе Антонио Гименеса-Арнау и Дионисио Ридруэхо, начальниками прессы и пропаганды. Серрано Суньер оказывал решающее влияние на назначение других министров, лично предлагая ряд кандидатур. Ему каким-то образом удалось уговорить Франко назначить министром финансов Амадо, бывшего единомышленника Кальво Сотело, которого каудильо недолюбливал за критическое отношение к своему брату Николасу. Усилиями Серрано Суньера назначение получил также монархист Сайнс Родригес, подозреваемый Франко в принадлежности к масонам.

На следующий день после формирования в Бургосе нового правительства Франко принял членов дипломатического корпуса, в частности Роберта Ходжсона, тогдашнего британского агента при националистском правительстве. Тот пришел от каудильо в полнейший восторг[848].

12 февраля в монастыре Las Huelgas министры поклялись в верности Франко в следующих выражениях: «Клянусь по имя Господа и Его святых евангелистов исполнять мой долг министра Испании, строго соблюдая верность главе государства, генералиссимусу наших славных войск, конституционным принципам национального режима и судьбе отечества». Ни республика, ни монархия в присяге не упоминались – только сам генералиссимус, вольный определять национальный режим по собственному усмотрению.

На протяжении марта генерал Франко утверждал все подготовленные Серрано Суньером указы, включая касавшиеся отмены свободы собраний и ассоциаций. Министерства юстиции и образования взялись за отмену всего республиканского законодательства о церкви и преподавании. Школы снова были отданы под контроль церковных властей. В каждом классе впредь должно было висеть распятие. Самый важный указ касался «fuero del trabajo», права на труд: он представлял собой сочетание церковной социальной доктрины, сформулированной в энциклике «Rerum Novarum», «26 пунктов» Фаланги и некоторых элементов Carto del Lavoro итальянских фашистов. Прежде всего он был призван положить конец классовой борьбе в Испании, заменявшейся вертикальной ассоциацией работодателей и трудящихся. Указ свидетельствовал о намерении режима взять экономику под полный контроль.

Законодательная машина бесперебойно трудилась несколько месяцев: выпускались указы по всем аспектам жизни – от отмены республиканских праздников и назначения новых до вида денежных знаков и дизайна почтовых марок (обычно с символикой Эль Сида, католических монархов Фердинанда и Изабеллы, нового государства).

5 апреля был упразднен Статут Каталонии, 22 апреля утвержден закон о прессе, по которому все издания начинали обслуживать Франко. Целью закона было покарать «любой текст, прямо или косвенно умаляющий престиж нации или режима, подрывающий работу правительства в новом государстве или сеющий разрушительные для слабых умов идеи. Закон о прессе действовал до 1966 года. 21 мая единственным официальным языком был объявлен кастильский. Публичное использование баскского и каталанского языков отныне запрещалось. 7 июля, с некоторым опозданием, была восстановлена смертная казнь. Тем временем Педро Сайнс Родригес перестраивал начальное образование, внедряя религиозное и патриотическое воспитание. Искоренялось любое чужеземное влияние, даже в спорте. Разрешались только подлинно испанские виды спорта, вроде игры в пелоту[849].

В мае правительство Португалии официально признало правительство Франко, Ватикан назначил папским нунцием в Испании кардинала Гаэтано Киконьяни. Франко аннулировал все республиканские декреты, направленные против иезуитов, и вернул им собственность и привилегии. Глава ордена Влодзимеж Ледуховский поблагодарил каудильо и заявил, что в «момент его смерти 30 тысяч иезуитов всего мира отслужат три мессы за спасение души генералиссимуса»[850], – весьма выгодный для «Общества Иисуса» обменный курс… Однако Франко стремился к тому, чтобы Церковь Испании превратилась в очередное лобби, наряду с карлистами, фалангистами и его собственными генералами[851]. Он настаивал на своем праве утверждать или отвергать назначение епископов – старинной прерогативе монархов.

Кроме того, весной 1938 года Франко занимал вопрос обращения с военнопленными. В результате крушения Северного фронта и наступления в Арагоне их стало на целых 72 тысячи человек больше, и общее количество составило более 160 тысяч человек. Такую цифру докладывал глава Инспекции лагерей содержания военнопленных, перешедшей в непосредственное подчинение ставки Франко[852]. К концу войны военнопленных стало 367 тысяч человек – их держали в обыкновенных тюрьмах, в лагерях, замках, всевозможных монастырях, в кинозалах и на кораблях-тюрьмах. Проблема заключалась в идентификации «неисправимых» – их обычно казнили – и «заблудших», которых можно было методом перевоспитания вернуть на путь служения националистическому делу.

По причине успеха переворота 1936 года в главных областях сельскохозяйственного производства националистская Испания, в отличие от республиканской зоны, никогда не страдала от дефицита продовольствия – даже в 1938 году, во время упадка экономики. Промышленное производство тоже росло, и не только вследствие захвата севера страны[853], но и того, что практически все фабриканты и управленцы остались на своих местах. Похожий процесс имел место на отвоеванных территориях. К тому же националисты проводили очень эффективную торгово-экономическую политику, вроде помощи Кейпо де Льяно андалусийской торговле. Националистические власти держали сельскохозяйственное и промышленное производство в железных тисках, не ослабляя централизованного контроля и над внешней торговлей, хотя он, согласно плану Серрано Суньера, вводился как мера на время войны. Строго контролировалась и монетарная политика: к концу войны песета националистов потеряла только 27,7 процента своей стоимости[854].

Продукты были в изобилии – но только для тех, кто мог за них заплатить. В столицах провинций националистической зоны – Бургосе, Памплоне, Ла-Корунье, Севилье, Бильбао – по улицам прогуливались хорошо одетые люди, отправлявшиеся после прогулки вкушать аперитивы или ужинать. Бары и рестораны были полны, как и церкви, и арены для боя быков[855].

Главные поставщики Франко (в отличие от контрагентов республики) не принуждали националистов платить авансом и не завышали цены. Из-за острой нехватки у националистов твердой валюты Франко удачно заложил богатства испанских недр. Самыми жадными его кредиторами, а также главными поставщиками самой необходимой помощи были немцы. Герман Геринг, ответственный за «Четырехлетний план» нацистов и одновременно командующий люфтваффе, играл в этом ключевую роль – о подноготной германской коммерческой структуры HISMA/ROWAK, превратившейся в испанскую экспортно-импортную монополию, мы уже рассказывали. Однако Геринг, озабоченный размером долга националистов и стремившийся к постоянному контролю за продукцией испанской горнодобывающей промышленности, создал особый филиал HISMA – проект «Монтана». Это была структура для надзора за разработкой и вывозом в Германию железной руды, свинца, пиритов, вольфрама и сурьмы с 73 испанских шахт.

10 января 1938 года фон Шторер, германский посол в Саламанке, созвал совещание для обсуждения деятельности в 1937 году HISMA/ROWAK, отправившей в Германию 2 584 000 тонн полезных ископаемых[856]. Через две недели министр иностранных дел граф Хордана сообщил германским представителям, что проект «Монтана» застопорился, так как существующее (республиканское) законодательство настаивает на поочередном изучении каждой из 73 шахт и не может быть применено к ним всем сразу. По тому же закону доля иностранного капитала в испанских шахтах не могла превышать 20 процентов. Хордана просил немцев потерпеть, пока не будет принят новый закон.

При этом националисты подвергались сильному давлению Великобритании, крупнейшего экспортера железной руды и пиритов из Испании, желавшего защитить свои интересы. До июля 1936 года на долю пяти британских компаний, включая «Рио Тинто», приходилось 65 процентов британского импорта пиритов, незаменимых при производстве вооружений.

Германские требования заставили вскипеть национальную гордость Франко, который, желая выиграть время, потребовал увеличения военных поставок. Возмущенные немцы пригрозили отменой всякой помощи, после чего в июле 1938 года Франко пришлось подписать новый закон о добыче полезных ископаемых. Немцы немедленно усилили свой легион «Кондор», что было очень кстати накануне сражения на Эбро.

С итальянскими союзниками Франко приходилось гораздо проще. Мегаломания побуждала Муссолини к царственным жестам щедрости, приводившим в отчаяние его министра финансов. Он никогда не торопил националистов с платежами и не эксплуатировал богатств испанских недр. Поддержка националистической Испании была губительной для экономики Италии: цена авантюры Муссолини в Испании достигла 8 млрд 500 млн лир (что равно 3 млрд евро).

В 1938 году Франко, посвящая свою энергию перестройке политической и экономической структуры Испании, должен был сосредоточиться на завершении войны. После смертоносного наступления националистов через Арагон к морю их союзники ждали падения Барселоны, однако Франко не торопился срывать созревший плод. Генерал Вигон и другие командиры националистов не могли взять в толк, почему генералиссимус не пользуется прекрасной возможностью, когда его войска стоят почти у самых ворот каталонской столицы. Не понимали этого и его республиканские противники: сам генерал Рохо признавал, что Барселону можно было бы взять тогда «меньшими силами и быстрее», чем когда это наконец произошло в январе 1939 года[857].

Причина робости Франко и впрямь была необычной: с осени 1936 года он пребывал в уверенности, что Франция ведет двойную игру. Он подозревал, что французские офицеры тайно служат в республиканских войсках и что Франция замышляет аннексию Каталонии. В сентябре 1936 года он говорил германскому представителю, что «настоящей правительницей Каталонии является Франция»[858]. Он долго не расставался с иллюзией, что Франция готова аннексировать Каталонию, чтобы «не позволить националистской Испании слишком усилиться», как он заявил в ноябре 1937 года Рихтхофену[859]. Надо оговориться, что в марте 1938 года даже немцы короткое время были озабочены передвижением французских войск на юго-восток Франции и приказом французской средиземноморской эскадре «быть готовой к действиям»[860].

Но Франко продолжал испытывать эти опасения еще долго после того, как его союзники полностью списали со счетов эту угрозу. Даже 17 января 1939 года, во время наступления войск националистов на Барселону, Рихтхофену снова пришлось убеждать Франко, что вмешательства Франции не будет[861]. При этом Чемберлен ясно предупреждал Францию, что в случае резкой реакции нацистов на французское вторжение в Каталонию британцы не придут ей на помощь. В довершение всего Франко докладывали, что французский Генеральный штаб выступает против вмешательства в Испанию, частично из-за того, что мало кто симпатизировал республике, а главное, из-за страха перед конфликтом, который привел бы к войне на два фронта.

Что касается Муссолини, то он снова колебался между энтузиазмом и пессимизмом: война в Испании начинала ему надоедать. Он уже поглядывал через Адриатическое море, на Албанию, и был возмущен неблагодарностью Франко. К тому же Чиано разгневала позиция националистов. «Я говорил с Николасом Франко о нашей помощи в 1939 году, – записал он в дневнике в конце марта. – Они хотят поставок на миллиард лир, обещая только натуральную оплату, и та весьма проблематична. Мы должны сдерживаться. Мы проливаем за Испанию нашу кровь – чего им еще?»[862]

Отношениям между контингентами разных стран явно не помогали ошибки, пусть и ненамеренные: итальянским бомбардировщикам случалось путать цели, «Мессершмиттам» легиона «Кондор» – атаковать «Фиаты» националистов, приняв их за «Чато». Итальянские войска заслужили дурную репутацию в тылу: даже офицеры нередко вступали в драки с испанцами после взаимных оскорблений. Все больше легионеров перебегали к неприятелю, а их командиры зарабатывали на черном рынке. «Согласно получаемым нами донесениям, – записал Чиано, – итальянские войска производят плохое впечатление, толпясь в тыловых кабаре и борделях, пока испанцы бьются не на жизнь, а на смерть… Солдаты фашизма не должны никогда, ни по каким причинам подавать пример безразличия к борьбе»[863].

Германский военный министр требовал, чтобы генерал Фолькманн подтолкнул Франко к наступлению на Барселону, но Франко упорно не поддавался. Некоторые считают, что он хотел продлить войну, чтобы иметь время на подавление всякой оппозиции на занятых территориях. По мнению Дионисио Ридруэхо, для него короткая война «неизбежно означала переговоры и уступки для ее завершения. Длительная война означала полную победу. Франко выбрал более жестокий вариант, который, с его точки зрения, был также более эффективным»[864].

Вместо того чтобы развернуть Маневренную армию и стремительно атаковать каталонскую столицу, Франко решил расширить ведущий к морю коридор и направил свои войска на юго-запад, к Валенсии. При такой стратегии терялась вся инерция, набранная в Арагонской кампании, а отступавшие вглубь Каталонии республиканские войска получали возможность для реорганизации и перевооружения – тем более что через вновь открытую границу с Францией стало поступать все необходимое. Кроме того, обильные дожди в марте-апреле значительно снижали эффективность действий франкистской авиации. Но главное заключалось в том, что теперь войскам Франко приходилось иметь дело со свежими республиканскими силами, занимавшими хорошие оборонительные позиции.

25 апреля, через неделю после выхода карлистов к Средиземному морю, началось наступление на Валенсию. Его вел корпус Варелы из Кастилии, Галисийский корпус Аранды и соединение Гарсиа Валиньо. Для начала они заняли Альягу и начали использовать выступ для дальнейшего продвижения в горы Эль-Побо и Ла-Гарроча. На то, чтобы закрепить этот успех, ушло всего четыре дня, но затем ненастье вынудило франкистов приостановить боевые действия.

4 мая наступление возобновилось. Кастильский корпус атаковал по двум направлениям: с севера на юг в направлении Алкеала-де-ла-Селва и от Теруэля на Корбальян. Галисийский корпус наступал на юг по прибрежной дороге, в направлении Беникассима и Кастельон-де-ла-Плана. Корпус Гарсиа Валиньо наступал от Мерельи на Москеруэлу. План состоял в том, чтобы протянуть линию от Теруэля к Виверу, Сегорбе и Сагунто, но наступление националистов было трудным ввиду ширины фронта и сильной линии обороны республиканцев – линии XYZ, – закрепившейся слева в Сьерра-де-Хаваламбре и протянувшейся через Сьерра-де-Торо к прибрежным высотам Альменара. Националисты беспрестанно атаковали, но ни тысяча полевых оружий, ни воздушные налеты не помогали прорвать фронт. Хорошо подготовленный оборонительный рубеж обеспечивал республиканцам уверенность в своих флангах.

Тяжелый опыт бомбардировок и артобстрелов в конце концов научил республиканцев необходимости строить прочные траншеи и бункеры. Они также научились вести огонь таким образом, чтобы не образовывалось мертвых зон, через которые можно было бы проникнуть на их позиции. Теперь их батареи готовили огневые планы для обстрела предположительных участков неприятельского наступления. Националисты, медленно наступая вдоль побережья, 13 июня заняли Кастельон, на следующий день – Вильярреаль. Но сопротивление республиканцев в Сьерра-де-Эспадан не позволило националистам достичь их цели – выхода на рубеж Сегорбе – Сагунто.

Командование националистов было глубоко озабочено силой встреченного сопротивления и своими потерями, особенно после блестящей победы в Арагонской кампании[865]. Кинделан пытался убедить Франко, что дальше наступать в этом секторе будет слишком трудно, и умолял прекратить операцию из-за тяжелых потерь, однако генералиссимус приказал продолжить атаки. У националистов не было аэродромов на нужном расстоянии, а легион «Кондор» прервал участие в боях до вступления в силу нового закона об испанских недрах. Зато Франко получил свежие подкрепления из Италии – 6 тысяч солдат и новые самолеты: 25 «Савойя-Маркетти-81», 12 «Савойя-Маркетти-79» и 7 Br-20[866].

В начале июля Франко приказал усилить фронт при помощи солдат Итальянского экспедиционного корпуса генерала Берти и сформировал новый корпус «Турия» из четырех дивизий под командованием Солчаги. Генералиссимус потребовал взять Валенсию к 25 июля, празднику в честь апостола Иакова – святого покровителя Испании. Против пяти корпусов националистов, насчитывавших 14 дивизий (примерно 125 тысяч человек), у республиканцев было шесть корпусов[867], но по численности стороны были примерно равны, так как соединения Народной армии обычно были недоукомплектованы.

13 июля началась четвертая, финальная фаза сражения. Националисты атаковали в южном направлении по дороге Теруэль – Сагунто силами двух корпусов – «Турия» и Кастильского. Одновременно Галисийский корпус и соединение Гарсиа Валиньо пытались наступать вдоль побережья. Такое сосредоточение сил помешало «абсурдному маневру» националистов[868]. Десять дней они тщетно пытались прорвать оборонительные линии республиканцев под палящим солнцем Леванта, посылая под огонь волну за волной пехоты и не жалея бомб.

К удивлению националистов, у новых республиканских дивизий нашлись силы, чтобы наносить атакующим серьезные потери и не нести их в тех же масштабах самим, в отличие от того, к чему привыкли войска Модесто. В результате эта сугубо оборонительная операция стала для республики гораздо более крупной победой, чем Гвадалахарская. У националистов потери составили 20 тысяч человек, а у республиканцев – только 5 тысяч, и лозунг «сопротивляться – значит побеждать» обрел наконец смысл.

Трагедия, однако, заключалась в том, что даже на этой поздней стадии войны республиканское руководство не усвоило главного урока и по-прежнему ставило на первое место политические и пропагандистские соображения, пренебрегая военной эффективностью. Сражение на Эбро, начавшееся вскоре после этого, превзошло даже битву за Брунете попытками добиться яркого успеха, кончившимися катастрофой. А она уже напрямую вела к окончательному разгрому республиканской армии.

Упорные сражения севернее Валенсии были не единственными боями того лета. После многомесячного бездействия генерал Кейпо де Льяно положил конец относительному спокойствию на западе Испании. 20 июля он перешел в наступление из Мадригалехо с целью отсечь республиканский выступ, тянувшийся к португальской границе по обеим берегам реки Гвадианы. Пять дивизий Кейпо и кавалерийская бригада прорвались сквозь слабые республиканские заслоны, опрокинув плохо вооруженные и необученные войска. 23 июля была взята Кастуэра, назавтра Дон-Бенито и Вильянуэва-де-ла-Сирена. Это привело к ликвидации выступа республиканского фронта в Эстремадуре. Но 25 июля операция Кейпо де Льяно была прервана из-за начала большого наступления республиканской армии в Каталонии, на Эбро. Франко был нужен теперь каждый батальон.

Всего за неделю до того, 18 июля, во вторую годовщину переворота, правительство в Бургосе решило «произвести в звание капитан-генерала армии и флота главу государства и главнокомандующего вооруженными силами, национального предводителя традиционной испанской Фаланги y de las JONS, высокочтимейшего дона Франсиско Франко Баамонде». Для военных это повышение имело большое значение. Капитан-генералами бывали только испанские монархи. Франко уверенно шагал если не к трону, то к статусу всемогущего регента.

Это был день торжественных маршей по улицам Бургоса, увешанных флагами и огромными портретами генералиссимуса. Все это убранство представляло собой «смесь фашистских и средневековых элементов»[869]. В старинном капитан-генеральстве Бургоса новый капитан-генерал произнес речь, в которой вспомнил революцию 1934 года, воздал должное «отсутствующему», Хосе Антонио Примо де Ривере, заклеймил заговор атеистической России против католической Испании, перечислил преступления красных и пообещал окончательную победу своего военного крестового похода[870]. «Это обязывает каждого испанца быть верным памяти. Суровый урок не должен быть забыт, и благо христианского прощения, не имеющего границ для заблудших и кающихся, добросовестно присоединяющихся к нам, все же должно быть ограничено осторожностью во избежание проникновения упорных врагов отчизны, для здравия которой, как для здоровья тела, нужен карантин, спасающий от засланцев из чумного лагеря… В память о них (павших националистах) и во имя святой Испании я закладываю ныне это семя в пропаханную нашей доблестной армией глубокую борозду. И да провозгласят все испанцы: «Arriba España! Viva España!»[871]

Глава 31. Сражение на Эбро

Весной, после падения Арагона, республиканское правительство взялось заново собирать армию из разрозненных соединений, отброшенных в изолированную восточную зону. Надежными рубежами, за которыми они могли собираться, служили реки: Сегре на западе и Эбро на юге. С марта по середину июня через французскую границу поступило 18 тысяч тонн военного снаряжения. На реорганизацию было больше времени, чем первоначально ожидалось, – помогло несвоевременное наступление Франко на Валенсию.

В конце весны – начале лета воинский призыв коснулся всех, кто входил в призывные категории 1925–1929 и 1940–1941 годов. Это помогло сформировать двенадцать новых дивизий. Теперь среди новобранцев были и 16-летние (которых ветераны называли quinta del biberon, «оторванные от бутылочки»), и отцы семейств средних лет. К ним добавлялись военнопленные и многие квалифицированные технические специалисты, призванные в армию ввиду того, что утрата пиренейских гидроэлектростанций нанесла сильный удар по промышленности Каталонии. Но поскольку оружия на всех не хватало, указы о мобилизации скорее создавали видимость решительности и концентрации, а не были обусловлены военной необходимостью. Новое снаряжение больше всего пригодилось военной авиации, пулеметным ротам и т. д., а полученное стрелковое оружие заменило утраченное фронтовыми дивизиями у Теруэля и в Арагоне.

После неудачи своих мирных инициатив Негрин, поддержанный коммунистами, решил привлечь внимание внешнего мира к Испании новым героическим усилием – в случае его успеха республика могла бы провести переговоры о мире с более сильных позиций. Но у этой логики было несколько уязвимых мест: внимание Европы было теперь приковано к событиям на Востоке, особенно к притязаниям Гитлера к Чехословакии. Рассчитывать на то, что Франко передумает и согласится с компромиссом[872], как и на помощь республике со стороны Чемберлена, не было никаких оснований.

Военное обоснование проекта представляло собой более чем утопическую идею – завладеть пробитым националистами коридором к морю и снова связать воедино две республиканские зоны. Но это лишь демонстрировало, что правительство и коммунисты по-прежнему отказываются учиться на собственных катастрофических ошибках. Ход событий был предсказуем: даже если бы республиканцы застали армии националистов врасплох, те, располагая американскими грузовиками, сумели бы развернуться и быстро поставить заслон наступлению. На открытой местности превосходство националистов в воздухе и в артиллерии не оставляло республиканцам никаких шансов. Кроме того, на пути наступления лежала крупная река, что влекло за собой трудности с подвозом и создавало куда более серьезные риски, чем даже наступления на Брунете и на Теруэль. Потери авиации и другой техники были бы гораздо катастрофичнее, чем раньше, так как французская граница снова закрылась, и ждать новых поставок уже не приходилось.

Негрин отказывался видеть, что еще одно сражение с огромными потерями нанесет непоправимый удар боевому духу республиканцев. Все вместе представляло собой чрезвычайно рискованную игру в заведомо проигрышной ситуации, совершенно не соответствовавшую надежде самого Негрина на то, что республика сохранит силы к моменту начала европейской войны.

Для этого наступления была специально сформирована армия Эбро. Как и под Брунете, в ней доминировали коммунисты, она получила почти все бронетанковые силы, артиллерию и авиацию. Командование армией доверили Модесто. В нее входил V корпус Листера и XV корпус 26-летнего физика-коммуниста Мануэля Тагуэньи. Правый фланг Модесто прикрывал XIII корпус, защищавший верховья Сегре от Лериды до места ее слияния с Эбро напротив Мекиненсы[873].

Излучина Эбро между Файоном и Чертой стала сектором, выбранным для главного удара. Справа находился XV корпус, слева V. Предполагалось две дополнительные операции: 42-я дивизия переходила на северный берег между Файоном и Мекиненсой для препятствования контратаке с правого фланга, а французская XIV Интербригада переправлялась ниже по течению, в Ампосте. Всего в операции было задействовано 80 тысяч человек[874].

Самым слабым местом была вследствие понесенных в Арагоне потерь артиллерия. Во всей армии набиралось не более 150 орудий, считая уцелевшие еще с прошлого века. К тому же было известно о неисправности 76-мм зенитной артиллерии, хотя солдат об этом не информировали «по соображениям сохранения боевого духа»[875].

Войска националистов на противоположном, правом берегу Эбро состояли из 50-й дивизии полковника Луиса Кампоса Гереты, штаб которой располагался в Гандесе, резервной 13-й дивизии и 105-й, прикрывавшей фронт от Черты до моря[876]. Численность этих дивизий Марокканского корпуса Ягуэ составляла примерно 40 тысяч человек.

Последние несколько дней перед наступлением республиканцев полковник Кампос пересылал Ягуэ разведдонесения и предупреждал, что его подчиненные наблюдают на противоположном берегу Эбро передвижения войск и другие подготовительные действия. Эти наблюдения подтверждались воздушной разведкой, тем не менее командование националистов не приняло угрозу всерьез. Им казалось невероятным, чтобы республиканская армия, которой так досталось в Арагоне, снова была готова к наступлению, тем более связанному с переправой через широкую реку.

24 июня адъютант генералиссимуса полковник Франко-Салгадо получил донесение о подготовке республиканцами плотов для переправы через реку и понтонных мостов, а также о сосредоточении большинства Интернациональных бригад в Фалсете[877]. Это подтверждали на допросах дезертиры и пленные, однако Франко ограничился приказом Ягуэ сохранять бдительность[878].

Переправу через Эбро готовили в мельчайших деталях целую неделю: республиканские войска тренировались в оврагах, на реках, на морском берегу. Инженерные войска отрабатывали переправу на мостах, построенных в Барселоне или купленных во Франции. Тем временем разведка особого XIV диверсионно-десантного корпуса ночью переправилась на неприятельский берег. Там она встретилась с крестьянами, чтобы добыть сведения о позициях националистов. Среди разведчиков был 17-летний сын Пассионарии Рубен Руис – впоследствии он стал майором Красной армии и погиб в 1942 году под Сталинградом.

В ранние утренние часы 25 июля бесшумно переправившиеся через Эбро диверсанты сняли часовых националистов, затем они закрепили ориентиры для атакующих плавсредств. После этого шесть республиканских дивизий приступили к переправе через реку. Штурмовые подразделения переправлялись на плавсредствах, следуя указаниям знавших реку местных крестьян. Главные силы воспользовались двенадцатью наведенными саперами понтонными мостами.

Выше Файона 22-я бригада из 42-й дивизии перерезала дорогу из Мекиненсы, остальной XV корпус переправился через Эбро в Рибаррохе и во Флисе с целью создания плацдарма на линии Аско – Ла-Фатарелья. Одновременно V корпус переправлялся близ Миравета с целью захватить Корбера-д’Эбре на своей линии наступления к Гандесе, а также у Бениссанета, чтобы атаковать Мора-д’Эбре и сомкнуться с фланговыми частями XV корпуса.

Гораздо дальше вниз по течению, почти у моря, пыталась переправиться XIV Интербригада, однако до другого берега добрались живыми лишь немногие. Тяжелые потери им нанесли рифские стрелки 105-й дивизии: всего XIV Интербригада потеряла за сутки 1200 человек убитыми и утонувшими. По словам Пьера Ландрие из батальона «Анри Барбюс», переправиться через реку и помочь застрявшим там товарищам, напрасно звавшим на помощь, было невозможно[879].

На центральном участке быстро наступавшие республиканские войска захватили в плен 4 тысячи человек из 50-й дивизии. На следующий день они приблизились к Вилальба-дельс-Арс и к Гандесе, заняв перед этим Пуиг-де-л’Алигу между горами Пандолс и Каваллс – ключ к Терра-Альте, как назывался этот засушливый горный район. Там находилась роковая «точка 481», прозванная «смертельной высотой», – по выражению интербригадовцев, «прыщ»[880].

За сутки с небольшим войска Модесто заняли 800 квадратных километров. Но Ягуэ, не забывший ошибок Модесто при Брунете и Бельчите, приказал 13-й дивизии Баррона поспешить на защиту Гандесы. Форсированный марш на расстояние 50 километров под июльским солнцем стоил многих жизней: люди гибли от жары и изнеможения. У многих после этого марш-броска ноги превратились в кровавое месиво[881]. Тем не менее к утру 26 июля 13-я дивизия изготовилась к защите города. Новый командующий легиона «Кондор» генерал Фолькманн, побывавший как раз тогда в ставке Ягуэ, обратил внимание на его спокойствие и писал о нем как о самом способном полевом командире.

Франко узнал о наступлении республиканцев через считаные часы после его начала 25 июля, в день завершения битвы при Брунете и праздника святого Иакова; в этот самый день он раньше планировал взять Валенсию. Он отреагировал типичным для него образом: отверг всякие мысли о том, чтобы позволить республиканцам удержать какие-либо территории, какой бы ни оказалась цена. Операции на Левантском фронте были немедленно остановлены, восемь дивизий были развернуты и брошены против республиканского плацдарма. Легион «Кондор», ВВС Итальянского экспедиционного корпуса и испанская воздушная бригада оперативно получили приказы о действиях на фронте Эбро. В полдень первого же дня авиация националистов уже была над Терра-Альтой, бомбя переправы через реку. Главными целями бомбометания были понтонные мосты. В налете участвовали 40 самолетов «Савойя-79», 20 – «Савойя-81», 9 – «Бреда-20», 30 – «Хейнкель-111», 8 – «Дорнье-20», 30 – «Юнкерсов-52» и 6 – «Юнкерсов-87» («Штука»)[882], а также 100 истребителей. Авиации республиканцев замечено не было[883].

Получив от одного из инженеров заверения, что промышленность Барселоны не получит непоправимых повреждений[884], Франко приказал открыть плотины в Тремпе и Камасаре в Пиренейских горах. Поднявшаяся на два метра вода Эбро смыла понтонные мосты, по которым к войскам Модесто должны были поступать подкрепления и боеприпасы. Республиканские военные инженеры справились с бедой за два дня, но эта задержка оказалась роковой: через реку успели переправиться лишь немногие танки и орудия, которых оказалось недостаточно, чтобы разбить войска Баррона в Гандесе.

Непрерывная бомбардировка мостов в ходе сражения требовала от республиканских саперных войск максимального напряжения сил. Это был воистину сизифов труд: ночь за ночью они устраняли причиненные днем повреждения. Самым эффективным оружием националистов против узких мостов был пикирующий бомбардировщик «Штука», но легион «Кондор» ни разу не использовал больше двух их пар за раз, причем всегда с сильным охранением из истребителей. Люфтваффе боялось, как бы такой самолет не сбили над вражеской территорией: тогда обломки отправили бы в Советский Союз. Подходить к этим машинам не разрешалось даже офицерам-националистам. Впервые «Штуки» были применены в Арагонском наступлении, но тогда эта опасность была невелика: республиканцы быстро отступали, и обломки сбитого самолета можно было подобрать самим.

На рассвете 27 июля, так и не дождавшись своей авиации, Модесто приказал своим немногочисленным танкам атаковать Гандесу. Генерал Рохо был в ужасе от необъяснимого отсутствия республиканского воздушного прикрытия. 29 июля он писал в Центральную армию, своему другу полковнику Мануэлю Матальяне: «Фронт Эбро почти парализован… Мы сталкиваемся с одним и тем же явлением, во всех наших четырех наступлениях из некоторых как будто выпускают воздух»[885].

Удивляться тут было нечему – план с самого начала был глубоко ущербным, и, когда первоначальное преимущество, достигнутое эффектом неожиданности, было исчерпано, у коммунистического командования не осталось идей, как исправить ситуацию. Оно вернулось к своей привычной практике бесцельного расходования жизней, не имея сил признать, что операция провалилась. За одну первую неделю боев войска понесли большие потери от бомбежек и от расстрела с воздуха на бреющем полете, а также от дизентерии и тифа[886].

Остро стояла проблема физического и психологического истощения, особенно в Интербригадах. Димитров докладывал Ворошилову и Сталину: «Бойцы Интернациональных бригад крайне измотаны непрекращающимися боями, их боеспособность резко снизилась, и испанские дивизии значительно превзошли их по боеготовности и дисциплинированности»[887].

30 июля Модесто реорганизовал свои войска в центральном секторе и лично возглавил операции. Танки и артиллерию, сумевшие переправиться через Эбро, он сосредоточил вокруг Гандесы. Однако танки представляли собой отличные мишени для зениток калибра 88 мм легиона «Кондор», использовавшихся там, где не было опасности налетов. Kampfgruppe бомбардировщиков «Хейнкель-111» продолжали бомбить мосты, делая по 40 самолето-вылетов в день, уничтожив два моста и один пешеходный мост с высоты 4 тысячи метров. Один из мостов починили, но при ночном налете он был снова разрушен. Звено бомбардировщиков «Штука» сбросило на мосты в Аско и в Винебре 8 своих бомб весом 4500 кг каждая. Последний мост пострадал от прямого попадания[888]. На следующий день самолетам «Штука», метившим в выезд из тоннеля в четырех километрах восточнее Мора-ла-Нуэва, повезло меньше.

Модесто, непрерывно обстреливавший Гандесу из орудий своих тринадцати батарей, бросил в атаку пехоту. Она добралась до кладбища и вплотную приблизилась к хорошо защищенному зданию сельскохозяйственного профсоюза, но сладить с людьми Баррона не смогла.

Тем временем 3-я дивизия атаковала Вильяльбу-дельс-Аркс. Но все светлое время суток авиация националистов и их союзников продолжала наносить удары по сосредоточениям войск и линиям подвоза, не встречая сопротивления со стороны республиканской авиации. Первый налет на Гандесу республиканская авиация предприняла только 31 июля.

После этого над фронтом Эбро развернулись самые масштабные за всю войну воздушные бои. 31 июля более 300 самолетов участвовали в воздушных боях и препятствовали бомбардировщикам, бомбившим наземные позиции. «Стояла чудовищная трупная вонь, – писал американский интербригадовец Эдвин Рольф. – Вражеские бомбардировщики снова принялись за наши позиции в долине, убивая эвакуировавшихся раненых и санитаров, тащивших носилки, бомбя колодцы… Над нашими головами свистели пули, красные трассирующие снаряды, казалось, зависали в воздухе… Это был самый долгий день в моей жизни»[889].

Не земле царил сущий ад, но предыдущие четыре недели были катастрофой для республики, несмотря на отсутствие ее авиации на фронте Эбро. Только в июле легион «Кондор» и националисты, по их утверждениям, сбили 76 республиканских самолетов и докладывали о 7 вероятных воздушных победах. Но сражение на Эбро предоставило националистам и их союзникам еще более удобную возможность раз и навсегда уничтожить республиканскую авиацию.

Рохо, Модесто и Тагуэнья считали все произошедшее до этого тактической победой. Они не сомневались во впечатлении, производимом сражением на зарубежную аудиторию, как и на республиканскую зону. Но в действительности они добились одного: выпустили на арену своего быка, почти не оставив ему шансов выжить. Даже если бы они взяли Гандесу, дальнейшее наступление все равно нельзя было бы развить из-за скорости сосредоточения противостоявших им сил националистов. За первую неделю они растратили все свои преимущества – неожиданность, скорость и дерзость[890]. Крупное наступление республиканцев снова выдохлось, не достигнув поставленных целей, из-за незавершенности, вызванной тратой времени на подавление узлов вражеского сопротивления вместо концентрации сил на главной задаче. Быстрая реакция Ягуэ на атаку предоставила националистам время на подтягивание восьми дивизий подкрепления. Положение республиканцев было еще хуже, чем под Брунете, – за спиной у них была река, что крайне затрудняло любое снабжение. Крайне острой была ситуация с питьевой водой.

1 августа Модесто отдал армии Эбро приказ перейти к обороне. Ради захвата безлюдного, выжженного солнцем клочка земли, лишенного всякого стратегического значения, полегло 12 тысяч человек. Жара нарастала: 4 августа легион «Кондор» зафиксировал температуру 37 °C в тени и 57 °C на солнце. Даже ночь не приносила облегчения[891].

Решение перейти к обороне далось республиканцам нелегко. В спекшейся до состояния железной твердости земле среди скал Терра-Альта невозможно было рыть траншеи, защищаться можно было только при помощи брустверов и заграждений из камней. Но вскоре стало ясно, что артиллерийские снаряды куда опаснее на такой местности, чем на открытом пространстве: здесь каждый взрыв превращал камни в шрапнель.

Продолжать сражение в таких условиях было бы совершенно бессмысленно в военном отношении, особенно при такой уязвимости республики и при отсутствии всякой надежды добиться первоначальной цели наступления. Но вместо организованного отвода своих лучших войск для последующего продолжения боев республиканское командование все отправляло и отправляло бойцов через Эбро. Происходило это из-за веры Негрина в то, что на них смотрит вся Европа и что для него невозможно признать свое поражение. В очередной раз соображения политики и пропаганды приводили к разгрому, которого можно было бы избежать. Единственным утешением служило разве что то, что Франко стремился в первую очередь разгромить силы, занявшие территорию националистов, и это спасло армию Эбро от контратаки националистов через Сегре, в тыл ее правого фланга, которой как будто требовала военная логика[892].

Желая довести до победного конца «слепое столкновение баранов»[893], националисты были вынуждены шесть раз переходить в контрнаступление против позиций республиканцев. Первое, начавшееся 6 августа, было направлено против плацдарма в Файоне, защищаемого 42-й дивизией. За два дня легион «Кондор» произвел 40 самолето-вылетов против этой цели, сбросив 50 тонн бомб. «Потери красных очень велики», – отмечено в боевом журнале легиона[894]. Бойня продолжалась до 10 августа, когда националисты оттеснили республиканцев за реку.

Следующая атака, начавшаяся 11 августа, была нацелена против 11-й дивизии в Сьерра-де-Пандолс. Это было неудачное решение, так как республиканцы, оседлавшие высоты, могли с легкостью расстреливать карабкающихся снизу солдат. Всю следующую неделю легион «Кондор» использовал все свои самолеты, включая «Штуки», для бомбардировок мостов с целью перерезать снабжение. Возможно, расчет националистов был на измождение подчиненных Листера, на их нестерпимую жажду в убийственную жару, на голод вследствие отсутствия подвоза. Нехватка воды заставляла их мочиться в кожухи водяного охлаждения на стволах пулеметов «максим».

В дневное время не было конца бомбежкам и обстрелам. Республиканцам оставалось одно – ждать наступления ночи. Погибших нельзя было похоронить, нигде не было ни клочка тени[895]. Согласно утверждениям пропаганды, войска заняли позиции на такой неудобной местности, будучи дисциплинированными борцами с фашизмом, хотя скептики указывали на другую причину – истерику таких командиров, как Модесто и Листер, грозивших пристрелить любого, кто «отдаст хоть пядь земли». Но скорее всего, эта упорная отвага была инстинктивным выражением ненависти к врагу.

13 августа, во время наступления националистов в Сьерра-де-Пандолс, в небе над Терра-Альта вспыхнул упорный бой между авиацией республиканцев и истребителями националистов: три эскадрильи «Мессершмиттов» и рой «Фиатов» напали на армаду «Чато» и «Супер-Моска» – усиленной по вооружению и мощности двигателей версии советского моноплана. Одновременно «Хейнкели-111» легиона «Кондор» и «Юнкерсы-52» Испанской авиабригады продолжали бомбить речные переправы, когда они не использовались как «летающая артиллерия» для расстрела позиций войск в горах.

Воздушные бои были неравной дуэлью: республиканцы проигрывали численностью как минимум вдвое. Пока «Моска» и «Чато», выстроившись буквой V, бились по старинке с «Фиатами», эскадрильи «Мессершмиттов» опробовали новую тактику. Они вели воздушный бой парами – система, принятая потом обеими сторонами в Битве за Британию. Главной опасностью таких хаотичных воздушных боев было столкновение самолетов или дружественный огонь. Великого воздушного аса националистов Гарсиа Морато сбил по ошибке их же пилот – первый такой случай за войну.

18 августа националисты снова открыли плотины на Сегре. Стена воды, поднявшейся на 3,5 м, снесла мосты во Фликсе, Мора-д’Эбре и Гинестаре. На следующий день началась «долгожданная» контратака националистов против главного плацдарма республиканцев на берегу Эбро, в которой приняли участие шесть дивизий и кавалерийская бригада. 88-миллиметрового орудия легиона «Кондор» поддерживали наземное наступление, самолеты «Штука» бомбили артиллерийские батареи республиканцев. Kampfgruppe «Хейнкелей-111» снова атаковали мосты. Наибольшего успеха добилась эскадрилья «Мессершмиттов», сбившая четыре «Моска» (националисты называли эти самолеты «Рата»), сами не понеся в тот день потерь. Один из пилотов, обер-лейтенант Вернер Мельдерс, во Второй мировой прославился как ас: в Испании он сбил 14 неприятельских самолетов – наивысшее достижение в авиации националистов, а потом стал первым пилотом-истребителем люфтваффе, одержавшим сто побед[896].

Ягуэ бросил свои войска против позиций республиканцев вокруг Вильяльбы-дельс-Аркс и захватил высоты Гаэта. Теперь самолеты националистов стали разбрасывать листовки с призывом сдаваться, за ними на землю летели тяжелые бомбы. На протяжении пяти дней упорных боев дивизии Ягуэ наталкивались на умело подготовленные позиции опытных войск, способных отбивать волны пехоты. Тактика националистов часто бывала не лучше тактики республиканских командиров.

26 августа Модесто был произведен в полковники – первое столь высокое звание, присвоенное офицеру милиции. Однако наибольшее, что могла теперь делать армия Эбро, – это держаться. В ее окопы наведывались дружественные журналисты, свидетели прошлых боев: Хемингуэй, Мэттьюс, Капа; приезжали также Джозеф Норт из «Нью-Йорк дейли уоркер», Дениэл Рузвельт из «Бруклин дейли игл», Луис Фишер из «Нейшн», немецкий поэт Эрнст Толлер[897].

С командного поста Ягуэ в Коль-дель-Моро генерал Франко разглядывал в бинокль поле боя: справа Сьерра-де-Пандолс, посередине Гандесы и горы Каваллс и Лаваль-де-ла-Торре, слева Корбера, дальше последний перед впадением в море участок течения Эбро. «Все на протяжении менее 35 километров! – радостно сказал Франко своему адъютанту Луису Марии де Лохендио. – Я поймал в ловушку лучшие красные части»[898]. Но в Италии Муссолини смотрел на вещи иначе. «Сегодня, 29 августа, – сказал он Чиано, – я предрекаю поражение Франко. Этот человек либо не умеет, либо не хочет воевать»[899].

23 августа националисты начали свое третье контрнаступление – оно развивалось между Пуиг-де-л’Алига и дорогой из Альканьиса в Таррагону. Целью было любой ценой захватить гряду Серра-де-Кавальс и подступить к Корбера-д’Эбре. Передовые войска получили в качестве подкрепления корпус «Маэстрасго» Гарсиа Валиньо и теперь насчитывали восемь дивизий, 300 орудий, 500 самолетов и 100 танков. Им противостояла 35-я дивизия между Корберой и Гандесой, 11-я дивизия вокруг Каваллас и 43-я в Пуиг-де-л’Алига. (По словам Тегуэньи, телефонную линию из ставки пришлось чинить 83 раза за одно утро из-за града снарядов.) Республиканские солдаты вешали себе на шею кусочки дерева и кусали их во время бомбежек. Взрывные контузии и непреодолимая усталость от боев случались среди республиканцев гораздо чаще, чем на противоположной стороне, что неудивительно при такой интенсивности бомбардировок.

3 сентября, ровно за год до начала Второй мировой войны, националисты предприняли четвертую по счету атаку, в этот раз против Листера, в горах. После массированного артобстрела они двинулись из Гандесы на Ла-Вента-де-Кампосинес и на следующий день захватили Корберу. В этом секторе они развернули 300 полевых орудий и немецкие 88-миллиметровые зенитки, стрелявшие прямой наводкой по наземным целям[900].

В этой атаке силам Ягуэ удалось взломать оборону республиканцев между секторами V и XV корпусов. У Модесто не было выбора, кроме введения в действие единственного резерва (35-й дивизии) для устранения прорыва. Приказы, которые отдавал при этом Модесто, подчеркивают безумие решения республиканцев держаться. «Ни одна позиция не должна быть потеряна. Если противник захватит хотя бы одну, необходима быстрая контратака – сражайтесь столько времени, сколько понадобится, чтобы позиция осталась в руках республиканцев. Ни пяди земли врагу!»[901]

Через две недели, между 19 и 26 сентября, националисты в упорных боях штурмовали высоты Серра-де-Каваллс, удерживаемые измотанными бойцами армии Модесто. Рохо находился в отчаянии, так как у Менендеса, командующего армией Леванта, и у Миахи не было сил для наступления на их стороне коридора, которое уменьшило бы давление на армию Эбро.

2 октября, после захвата высот Лавалл, националисты достигли Ла-Вента-де-Кампосинес. Еще через две недели они захватили в ночной атаке точку 666 – ключ к Сьерра-де-Пандолс. Сокрушив оборонительные позиции в горах Каваллс, они оставили республиканцев без прикрытия, а потом взяли их в клещи: Ягуэ атаковал в направлении Ла-Фатерелла, а Гарсиа Валиньо отдал приказ о подрыве. «Взрыв, вспышка, падение железных обломков в воду оповестили о завершении сражения на Эбро через 113 дней после его начала»[902]. Генерал Рохо оказал поддержку Тагуэньо при отходе в направлении Аско и Фликса.

У республиканцев, понесших огромные потери, осталась только небольшая полоска земли на правом берегу Эбро. В 4:30 утра 1 ноября, воспользовавшись густым туманом на реке, последние бойцы 35-й дивизии ушли на другую сторону Эбро по чугунному мосту во Фликсе. Через пятнадцать минут решение об уходе принял и Тагуэньо.

Главная ошибка была в том, что это решение не было принято тремя месяцами раньше – теперь же армия Модесто практически прекратила существование. Ее остатки вернулись на позиции, которые она занимала 24 июля.

Терра-Альта представляла собой крайне неудобную местность для кровопролитного столкновения, вылившегося в летнее повторение зимних ужасов Теруэля. Потери националистов составили 60 тысяч человек, республиканцев – 75 тысяч, в том числе 30 тысяч убитых, многие из которых так и остались непохороненными, так как армии Модесто пришлось покинуть горы. Помимо невосполнимых людских потерь, в этой бессмысленной игре было утрачено почти все оружие, необходимое для обороны Каталонии.

Офицеры-некоммунисты были наиболее решительными критиками самой кампании на Эбро и способов ее ведения. Генерал Гамир Улибарри утверждал, что на Эбро пала Каталония. Другие, например полковник Переа, командующий Восточной армией, негодовавший на Рохо, возмущался военными ошибками на протяжении всей операции. Что касается агентов Коминтерна, то они пытались свалить всю вину на Рохо и на Генеральный штаб. Тольятти сообщил в Москву, что армия Эбро осталась без поддержки Центрального фронта из-за «саботажа и вредительства генерала Миахи и других командующих центром»[903].

Искажая действительность в худших советских традициях, Степанов набросился на Генеральный штаб и на Рохо за затягивание операции, которое было, дескать, «расчетом на обессиливание армии Эбро, на лишение ее способности к сопротивлению»[904]. Тот факт, что вся стратегия была разработана Негрином и коммунистами и что армией командовал коммунист, отказывавшийся отступать, естественно, не принимался во внимание. Ущербность всего плана в целом и вовсе осталась за кадром – а ведь очевидно было, что атака в секторе неподалеку от основных сил Маневренной армии гарантировала быстрое неприятельское контрнаступление. Широкая река за спиной в условиях подавляющего превосходства врага в воздухе, при котором было невозможно снабжение, – диспозиция, граничившая с идиотизмом; отказ отойти через неделю боев, показавших отсутствие шансов на достижение поставленной цели, вел к бессмысленному принесению в жертву целой армии, которую было некем возместить. Все это было не просто военной глупостью, а неизбежной расплатой за безумное пропагандистское ослепление.

Глава 32. Республика и кризис в Европе

Пока на Эбро продолжалась бойня, в тылу процветали завышенные ожидания, спровоцированные сверхоптимистической пропагандой. Первые донесения воодушевили даже склонного к пессимизму Асанью – мало кто в Барселоне понимал, что наступление провалилось уже к 1 августа.

Негрин тем временем пытался еще больше подчинить своей власти правительство: 5 августа он собрал заседание Совета министров и запросил утверждения 58 вынесенных смертных приговоров. Кроме этого, он представил проект указа о милитаризации военной промышленности Каталонии и о ее подчинении заместителю министра обороны, а также проект учреждения особого трибунала по делам финансовых спекулянтов, уличенных в вывозе капитала; еще один указ учреждал милитаризацию чрезвычайных трибуналов.

Все эти меры вызвали резкое возмущение пяти министров, в том числе Мануэля де Ирухо и Хайме Айгуадера (брата Артеми Айгуадера, участника событий мая 1937 года). Ирухо откровенно выступил против СИМ и скатывания к диктатуре, а Айгуадер доказывал, что указы Негрина противоречат автономному статусу Каталонии. Но Негрин, невзирая на протесты, добился при голосовании кабинета большинства. Управление цензуры постаралось не дать этой истории огласки: об утверждении смертных приговоров не был проинформирован даже Асанья. Когда известие о спорах все же просочилось, коммунисты поспешили обвинить баска Ирухо и каталонца Айгуадера в участии в «сепаратистском заговоре».

11 августа Ирухо и Айгуадер подали в отставку. Смертные приговоры были приведены в исполнение, и через два дня потрясенный Асанья записал в дневнике: «Таррадельяс сказал мне, что вчера расстреляли 58 человек. Ирухо прислал мне подробности. Ужасно! Я возмущен всей этой историей. Через неделю после (моей) речи о снисхождении и прощении они убивают эти 58 человек, ничего мне не говоря и не спрашивая моего мнения. Я узнаю об этом из прессы, постфактум»[905]. Негрин не моргнув глазом тем же вечером отбыл на фронт Эбро.

Началось активное обсуждение правительственного кризиса. Газета «La Vanguardia» (возможно, по просьбе самого Негрина) напечатала статью с предостережением о направленном против него перевороте и формировании «правительства капитуляции», которое станет искать мира с националистами. Коммунистическим войсковым формированиям было сказано отправлять телеграммы о поддержке главы правительства.

16 августа на встрече с Анасьей, названной президентом «незабываемой», Негрин, почти не скрывая угрозы, утверждал, что за ним стоит командование армии. Коммунисты и вправду были за него. Двумя днями раньше «Frente Rojo» провозглашала: «Перед лицом всех уловок рабочие, солдаты, весь народ твердо занимают сторону правительства и его главы Негрина».

Вряд ли мог быть совпадением проведенный в Барселоне в день встречи Негрина с Асаньей военный парад с участием танков и авиации на бреющем полете, устроенный XVII корпусом под командованием коммуниста Хосе дель Баррио. Эта неприкрытая демонстрация силы в тылу была двойной провокацией в момент, когда республиканцы дрались не на жизнь, а на смерть за Эбро. Бывшие либеральные и социал-демократические союзники Негрина были возмущены. Прието осудил премьер-министра за «навязывание своей воли остальному правительству бряцанием оружия на улицах Барселоны». Но протестовать было поздно: действия Негрина оказались заслонены еще более серьезными событиями. Европа просто не обращала внимания на ужасное жертвоприношение на Эбро, поскольку в конце лета 1938 года оказалась на пороге войны из-за Чехословакии.

Следующий шаг Негрина был любопытной формой шантажа. Он прибыл на встречу с президентом Каталонии в его резиденции – кроме самого Компаниса, там были Таррадельяс, Сберт, Бош-Гимпера и Пи Суньер. Негрин заявил, что слишком устал и готов уйти в отставку, и предложил сменить его Компанису. Отличаясь ненасытным сластолюбием и чревоугодием, он якобы признался Компанису (поделившемуся этим с Асаньей), что является «животным и хочет, чтобы у него были развязаны руки для удовлетворения плотских желаний. Каждые десять дней – новая женщина»[906].

Компанис подверг Негрина резкой критике, но сказал, что тому следует остаться во главе правительства республики, поддерживая диалог с Женералитатом для устранения разногласий. На самом деле Негрину не было приемлемой альтернативы: его тесный альянс с коммунистами оставался единственным способом избежать полного паралича военной машины, ввязавшейся в самое отчаянное сражение всей войны. Однако шансов на согласие по вопросу об автономии Каталонии почти не было – Негрин был почти таким же централистом, как Франко. «Я сражаюсь с Франко не для возрождения глупого и ребяческого сепаратизма, – говорил он в июле. – Я воюю за Испанию и ради Испании… Есть только одна нация – Испания!»[907]

Негрин решил сформировать новое правительство, но ограничил изменения в своем кабинете заменой Айгуадера и Ирухо Хосе Моисом из каталонской коммунистической ОСПК и Томасом Бильбао из баскского «Национального действия» (Accion Nacionalista Vasca). После этого он отправился в Цюрих, официально – для участия в международной медицинской конференции, а на самом деле для тайных переговоров то ли с некими «профранкистскими немцами», как утверждал Асанья[908], то ли, согласно Хью Томасу[909], с германским послом во Франции графом Вельчеком, то ли, как гласит наиболее распространенная версия, с герцогом Альбой, чтобы попытаться нащупать выход из войны путем переговоров. Так или иначе, Негрин искал способ закончить войну и при этом нападал на своих противников за пораженчество.

Англо-итальянский договор, заключенный в апреле 1938 года, означал фактическое признание итальянской интервенции. Он стал серьезным ударом по надеждам республики на международную поддержку. Еще серьезнее было сентябрьское Мюнхенское соглашение – этот апофеоз умиротворения не только означал неизменность политики Британии в отношении Испании, именно оно подтолкнуло Сталина к выводу, что в интересах Советского Союза будет сблизиться с Гитлером. Советская помощь республике превращалась в помеху этому процессу.

Мюнхенское соглашение означало также оттягивание войны в Европе, на которую так рассчитывал Негрин, считая, что она заставит Великобританию и Францию помогать республике. Но в действительности он напрасно надеялся на существенную пользу от их гипотетического вмешательства – вряд ли британское правительство захотело бы помогать серьезно ослабленной республике в момент, когда все имеющееся оружие понадобилось бы самому Лондону. Кроме того, его активное вмешательство сделало бы жертвой Франко Гибралтар еще до начала осуществления программ защиты «Скалы».

С другой стороны, вторая потенциальная союзница республики, Франция, проявляла все больше недовольства доминированием британского правительства в ее внешней политике – французов постоянно принуждали к компромиссам во имя так называемого «демократического единства». При этом Чемберлен был даже ближе к Франко, Муссолини и Гитлеру в своей уверенности в политическом и нравственном разложении Франции.

Страх перед традиционным врагом, Германией, в сочетании с обидой на превалировавшие в британском правительстве антифранцузские настроения склонял даже консервативных армейских офицеров к мысли о вторжении в Каталонию для защиты республики. Однако французский Генеральный штаб был категорически против любых шагов, которые привели бы к войне на два фронта. Поэтому во время Чехословацкого кризиса он испытал большое облегчение, когда Франко (по совету Британии) заверил его в испанском нейтралитете в случае войны в Европе и гарантировал, что войска «оси» не приблизятся к пиренейской границе. Чиано был резко против этого ублажения Франции, зато германский и итальянский режимы получили заверения, что Франция и Великобритания ничем не помешают их вмешательству в Испании. Это, как уже говорилось выше, не мешало Франко маниакально бояться такого развития событий.

В действительности деятельность Комитета по невмешательству никогда не давала державам «оси» поводов для тревоги. Его заседания продолжались, как раньше, невзирая на апрельский англо-итальянский пакт. «Все переговоры в комитете, – докладывал германский представитель, – отмечены печатью нереальности, так как все участники видят игру противоположной стороны насквозь… Политика невмешательства так нестабильна и искусственна, что каждый боится обрушить ее четким «нет» и понести за это ответственность»[910]. Англо-итальянский пакт противоречил плану вывода добровольцев, предложенному британцами как способ затянуть с предоставлением противникам прав воюющих сторон. Лорд Галифакс счел частичный вывод войск достаточным для сохранения духа соглашения о невмешательстве.

Франко не был уверен, как реагировать на пересмотренный британский план вывода иностранных сил из Испании, принятый Комитетом в Лондоне 5 июля. В ответ на его просьбу о совете союзники порекомендовали одобрить план в принципе, но тянуть с его осуществлением. 26 июля правительство Негрина приняло предложения о выводе иностранных войск, хотя его сильно беспокоила перспектива предоставления националистам статуса воюющей стороны. Оно означало возможность обыска даже судов под британским флагом, что значительно усилило бы блокаду.

16 августа Франко дал ответ британскому представителю Роберту Ходжсону. Он потребовал представления ему прав воюющей стороны до того, как будет достигнуто согласие по предложенной британцами минимальной численности вывода войск – 10 тысяч человек с каждой стороны. Его, видимо, поощряло давление британцев на французов с целью закрытия границы для предназначенных республиканцам вооружений.

На этом фоне Негрин выступил 21 сентября с речью в Лиге Наций, в которой объявил о безусловном выводе Интернациональных бригад. Этот неожиданный жест не произвел и малой доли рассчитанного драматического эффекта и не вызвал ожидаемого прилива сочувствия республике. Тревога из-за чехословацкого кризиса, достигшая в те дни предела, превращала вопрос Испании во второстепенный, и дипломаты в Женеве предпочитали просто забыть – как о смущающем напоминании о «больной точке» международных отношений.

Чиано был озадачен ходом Негрина. «Зачем они это делают? – задавался он вопросом в дневнике. – Чувствуют себя такими уж сильными? Или это чисто словесная демонстрация? В том, что касается нас, это, полагаю, несколько лишает нашу частичную эвакуацию ее значимости. Преимущество в том, что инициатива принадлежит не нам – иначе мы, итальянцы, не избежали бы критики за истощение, предательство дела Франко и т. д.»[911].

Одновременно Муссолини, несмотря на то что его порой крайне злил «безоблачный оптимизм» Франко и его «вялость в ведении войны», предлагал каудильо новые дивизии – на тот момент в Испании уже находилось 40 тысяч итальянских военных. В конце концов было договорено, что лучшие войска останутся и будут сведены в одну усиленную дивизию, а остальные будут выведены. Вместо отзываемых войск Муссолини предлагал дополнительную авиацию и артиллерию – то, что и было нужно Франко. После этого итальянское правительство получало возможность указывать на вывод своей пехоты и настаивать на вступлении в силу англо-итальянского пакта.

Чемберлен попросил короткой отсрочки, чтобы все не выглядело в палате общин, как выразился Чиано, так, «будто дату назначил Муссолини». Это было необходимо ввиду продолжения итальянских атак на суда под британским флагом. Первые сошедшие на берег в Неаполе итальянские войска встречали 20 октября с оркестром. Лорд Перт просил, чтобы событие позволили засвидетельствовать его военному атташе, в связи с чем Чиано заметил: «Принципиальных возражений с нашей стороны нет – пока это нужно Чемберлену для дебатов в парламенте»[912].

У Чиано были все основания для снисходительной позиции в дни Мюнхена. Перспектива войны в Европе (пугавшая и Муссолини, и Чиано, при всех их помпезных утверждениях) отдалилась: Муссолини заявил, что «взятие Праги – это уже почти взятие Барселоны». Это еще одно свидетельство того, что Британия принесла в жертву Испанскую республику в своем отчаянном, но все равно ошибочном желании избежать войны, как потом она пожертвовала и чехами.

Советская политика в отношении республики поменялась от осторожной поддержки до активного отречения. Предательство Чехословакии окончательно убедило Сталина, что он не может рассчитывать на Великобританию и Францию как на своих союзников против Гитлера и потому должен прикрыть свою слабость союзом с Германией. Но полностью связывать участь республики с событиями в Чехословакии было бы ошибкой: окончательная гибель надежды республики на выживание началась с боев на Эбро, минимум за месяц до Мюнхенского соглашения.

При всем том Чемберлен посчитал Мюнхенское соглашение дипломатическим триумфом – он был так доволен содеянным, что перед отъездом Чиано из Мюнхена предложил провести «четырехстороннюю конференцию для решения испанской проблемы»[913]. Очевидно, он полагал, что испанских республиканцев можно вразумить, как чехов, и убедить принести себя в жертву во имя того, что он считал европейской стабильностью.

Конец 1930-х годов был временем особенной склонности государственных мужей раздувать свое дипломатическое самомнение. Дипломатический успех в условиях напряженности манит блестящей перспективой политической «звездности». Как сказал Энтони Иден о Чемберлене, «премьер-министр должен быть готов к лести такого рода: она очень привлекательна, ей трудно воспротивиться». Это было верно также и в отношении Негрина, который – возможно, в силу своих неоспоримых и многогранных способностей – сильно переоценивал возможность успеха как следствия своей личной репутации и силы убеждения. Иначе трудно понять, как он мог положиться на столь неоправданный риск, как наступление на Эбро, как на основание для своих дипломатических шагов.

Собственно, заявление Негрина в Лиге Наций 21 сентября не стало для республики такой уж жертвой, так как количество иностранцев в Народной армии и так уже сильно сократилось. «Международная военная комиссия по наблюдению за выводом бойцов-неиспанцев из правительственной Испании» отмечала: «Можно говорить о том, что решение правительства Негрина вывести и отослать добровольцев разных наций под наблюдением Лиги Наций было принято в силу необходимости»[914]. Это был хитрый пропагандистский ход, потому что как республика, так и националисты сильно преувеличивали роль иностранцев в войне. В сентябре 1938 года в Интернациональных бригадах оставалось только 7102 человека, выбывших иностранцев заменили испанцы.

Рассказы о коммунистической охоте за еретиками и об обращении с добровольцами, пожелавшими уехать, ходившие во второй половине 1937 года, так сильно повлияли на их вербовку, что тоненький ручеек новичков никак не мог восполнить потери, понесенные при Теруэле и в Арагоне. По данным советской военной статистики, смертность среди неиспанцев в Интербригадах была к концу Арагонской кампании чуть менее 15 процентов. Общий уровень потерь принято считать равным 40 процентам. Международная военная комиссия, наблюдавшая за их выводом, удивлялась впоследствии немолодому возрасту многих иностранных добровольцев. Шведский полковник Риббинг обращал особенное внимание на своих соотечественников. «Относительно шведов, которых я проверял в Сант-Кирсе-де-Бесуаре, я записал: «Удивительно велико количество 40-летних и лиц старше 40 лет»[915].

На фронте Эбро план Негрина по выводу иностранцев не был доведен до сведения американцев, канадцев и британцев XV Интербригады, потому что она готовилась назавтра атаковать «точку 401», и известие могло бы повлиять на их боевой дух. В последнюю неделю сентября выживших отвели с фронта в Барселону для официального прощания, хотя более чем половина из них получила испанское гражданство и была переведена в Народную армию. Обычно это были те, кого на родине поджидала тайная полиция: немцы, итальянцы, венгры, граждане других стран Европы и Латинской Америки с диктаторскими режимами[916].

Тем не менее Андре Марти переписал последнюю передовицу газеты Интербригад «Volunteer for Liberty» («Доброволец свободы») и призвал «борцов-антифашистов» вернуться в родные страны и возглавить там борьбу с фашизмом. Это был завуалированный намек на то, что убежище в СССР будет предоставлено только избранным руководящим кадрам. Марти тоже пугало, что доказательства учиненных их массовых казней станут угрозой его будущему, и сотрудникам штаба в Альбасете с трудом удалось спастись и не пасть жертвами его мании спрятать правду[917].

28 октября, через семь недель после отзыва с фронта, Интербригады прошли волнующим прощальным парадом по барселонскому проспекту Диагональ. Парад принимали президент Асанья, Негрин, Компанис и генерал Рохо, а также многие другие руководители республики. Улицы заполнили 300 тысяч человек, поднятые в воздух самолеты были готовы защитить их от налета авиации националистов. Пассионария в своей речи сказала: «Товарищи интербригадовцы! Политические и государственные соображения, забота о том самом деле, ради которого вы с такой безграничной щедростью проливали свою кровь, вынуждают вас покинуть нас и отправиться кому на родину, кому в вынужденное изгнание. Вы можете уезжать с гордо поднятой головой. Вы – история, вы – легенда. Вы – героический пример солидарности и всемирности демократии. Мы вас не забудем, и, когда олива мира вновь оденется листвой, смешанной с лаврами победы Испанской республики, – ждем вас обратно!»[918]

Прощание вышло трогательным: даже бесстрастное выражение лица советского вождя, тайно замышлявшего сговор с Гитлером, на огромном портрете не умаляло волнения интернационального единства, вызывавшего слезы на глазах бойцов бригад и зрителей. Уходящие оставляли в земле Испании 9934 трупа, 7686 человек пропали без вести, 37 541 человек был ранен[919].

Позднее члены международной комиссии по выводу иностранных добровольцев были совершенно шокированы, узнав, что 400 интербригадовцев остаются в тюрьмах Барселоны и ее окрестностей, в том числе в замке Монтжуик и в тюрьме имени Карла Маркса. Швед Риббинг, член комиссии, отмечал: «Что касается иностранных добровольцев, то их порой приговаривали за пустяки, хотя бывало, что и за явные и серьезные нарушения воинской дисциплины. Многие заявляли, что обвинялись в шпионаже и в саботаже; большинство заявляло о своей полной невиновности». Несмотря на согласие правительства Негрина на репатриацию также и заключенных интербригадовцев, комиссия насчитала в середине января 1939 года, во время наступления националистов на Барселону, еще 400 заключенных из их числа. Это было вызвано, вероятно, некомпетентностью и бюрократической инертностью в ситуации хаоса, а не намерением бросить этих людей на растерзание врагу[920].

Начавшийся во второй половине 1938 года отъезд иностранных коммунистов внешне не слишком повлиял на политику компартии. Вероятно, испанские коммунисты вздохнули с облегчением, когда советские экспортеры паранойи с показательными процессами отправились домой, но утверждать это трудно. Позднее лидеры испанских коммунистов заявляли, что неоднократно оспаривали приказы Москвы, причем необязательно из-за неприятия советских методов, а потому, что считали их, как выразилась Пассионария, «преждевременными». Однако в советских документах почти не найти свидетельств такого противодействия. Еще поразительнее, что в документах Коминтерна ничто не указывает на то, чтобы Димитров хоть раз предостерег советских советников, что их нетерпеливое стремление полностью подмять под себя правительство противоречит политике Сталина по поощрению буржуазных демократий.

30 сентября – 1 октября, вернувшись из Цюриха, Негрин собрал кортесы в монастыре Сант-Кугат-дель-Вальес в горах под Барселоной. Там он произнес речь, в которой почтил память павших на Эбро солдат – обойдя, разумеется, молчанием никчемность самого плана этой операции. Затем он остановился на теме правительственного кризиса и отношений между центральной властью и Женералитатом и повторил лозунг «сопротивляться значит победить». Он не упомянул своих тайных попыток найти «вариант Б» для переговоров, настаивая на своей готовности искать соглашения с националистами исключительно на основе собственных «тринадцати пунктов», несмотря на их полную неприемлемость для Франко.

Многие депутаты не скрывали своей тревоги из-за замыслов Негрина. Прието и Сугасагойтиа расслышали в некоторых его завуалированных намеках угрозу подать в отставку. В перерыве между заседаниями Негрин собрал министров и заговорил о новом правительственном кризисе, который может оказаться окончательным, после чего обратился к кортесам с резкой речью. Своей жесткой позицией он принудил оппозицию отступить: палата проголосовала за доверие к правительству, пускай, как писал потом Сугасагойтиа, «и без воодушевления, по необходимости. Негрин и парламент признали, что они друг к другу враждебны»[921].

11 октября, через 15 месяцев после убийства Андреу Нина, начался процесс над вожаками ПОУМ в Трибунале по шпионажу и государственной измене[922]. Большинство испанских коммунистов понимало, что, несмотря на необходимость продолжения начатого суда, было бы неразумно проявлять на нем неумолимость. Тем не менее обвинение действовало топорно, опираясь на грубо подделанные документы, якобы связывавшие ПОУМ с националистской шпионской организацией в Перпиньяне. У коммунистов была и запасная тема – усугубление обвинения в измене участием подсудимых в событиях мая 1937 года. Они утверждали, что ПОУМ заключила «пакт о ненападении с врагом», чтобы ее 29-я дивизия смогла участвовать в боях в Барселоне. Однако суды завершились в той или иной степени компромиссным вердиктом – репутацию республики нельзя было пачкать в такой момент показательным процессом, поэтому самые вопиющие обвинения были отброшены. Несмотря на это, роль ПОУМ в событиях в Барселоне использовали для оправдания тюремных сроков, присужденных их вожакам.

Начало зимы было в республиканской Испании унылым. Дефицит продовольствия становился все острее, промышленное производство составляло всего одну десятую от уровня 1936 года, что было вызвано проблемами с сырьем и с подачей электричества в Барселоне. Не хватало топлива для отопления, сигарет и мыла невозможно было достать уже много месяцев. Все сильнее распространялись пораженческие настроения; даже те, кто от отчаяния убедил себя, что борьба рано или поздно увенчается победой, теперь не мог не смотреть правде в глаза. Даже эти люди понимали, что следующее сражение окажется последним, и с горестной покорностью ждали развязки.

Население Барселоны находилось на грани голода: паек, если его удавалось получить, составлял на пороге зимы всего 100 граммов чечевицы в день. Люди на разбомбленных улицах падали в голодные обмороки, множились случаи цинги. Пропагандистские радиопередачи окончательно оторвались от реальности. Люди еще как-то двигались просто потому, что им ничего больше не оставалось – ослабленные недоеданием рабочие тащились на свои заводы, где почти полностью прекратилась подача электроэнергии и кончилось все сырье, причем именно по той причине, что армия продолжала драться. Являться на работу было не так болезненно, как представить себе прекращение работы.

В конце ноября – начале декабря правительство Негрина издало очередные мобилизационные указы, толку от которых было мало из-за отсутствия оружия для призывников. Многие новобранцы расходились обратно по домам сразу после призыва – при этом на фронте по-прежнему расстреливали дезертиров. Впрочем, попадалось незначительное меньшинство беглецов, так как власти не могли справиться с новой волной мобилизованных.

Даже армия, боевой дух которой был обычно выше, чем в тылу, перед началом битвы за Каталонию выглядела побитой, что не означало, что она утратила способность еще раз удивить неприятеля геройским сопротивлением. Республиканские силы в Каталонии потеряли на Эбро не только 75 тысяч человек, но и почти всю свою технику и снаряжение. Армия Эбро и Восточная армия, насчитывавшие в общей сложности больше четверти миллиона человек, имели теперь для отражения натиска националистов всего 40 танков, менее сотни полевых орудий, 106 боевых самолетов (из которых подняться в воздух из-за отсутствия запчастей могла только половина) и только 40 тысяч винтовок.

Тем не менее советские советники, похоже, преуменьшали опасность. Возможно, они считали, что республику ждет неминуемое поражение, а значит, им недолго оставаться в Испании и надо получить от командировки максимум удовольствия. «У меня все по-прежнему, – писал на родину один из переводчиков, – то есть очень хорошо. Я заделался заядлым доминошником, по вечерам мы забиваем «козла», слушаем граммофон. У меня ненормальный аппетит (ем до одури)… После обеда мы спим часок-другой, вот и набираешь вес… Я здесь много читаю»[923].

Негрин думал о будущем, хотя ничего не обсуждал со своими министрами. Как сообщал Димитрову Гере, «министры жалуются, что не видят Негрина и не могут решать с ним свои отраслевые вопросы»[924]. Похоже, Негрин встречался только с ведущими коммунистами и с советскими официальными лицами. 17 ноября на встрече с советским поверенным в делах Марченко он поднял «вопрос наших «соседей» в Испании» (эвфемизм для сотрудников НКВД). Он сказал, что «связь между товарищем Котовым и его работниками с Министерством внутренних дел и с СИМ нецелесообразна. Он предложил, чтобы товарищ Котов сохранял косвенные контакты с ним, Негрином, так как он создает свой собственный особый аппарат. То, что Негрин, всегда крайне деликатный в отношении наших людей, счел необходимым такое замечание, несомненно, свидетельствует о сильном давлении на него со стороны социалистической партии, анархистов и особенно агентов Второго интернационала по вопросам «вмешательства» наших людей в работу полиции и контрразведки»[925].

На другой встрече, 10 декабря, Негрин изложил свои далеко не демократические представления, полностью совпадавшие с коммунистической политикой. Перед этим он обсуждал с Диасом и с Урибе идею «объединенного национального фронта, который он, видимо, представляет собственной новой партией. Эта мысль посетила его после утраты надежд на объединение социалистической и коммунистической партий… Наибольшее, чего можно ожидать, – это поглощение соцпартии компартией в конце войны».

Негрин понял, что «зависимость от коммунистической партии неблагоприятна с международной точки зрения. У существующих республиканских партий нет будущего. У Народного фронта нет общей дисциплины, его раздирает межпартийная борьба. Поэтому нужна организация, которая объединила бы все лучшее, что есть во всех партиях и организациях, и могла бы оказывать правительству фундаментальную поддержку… Возврата к старому парламентаризму быть не может; будет невозможно позволить «свободную игру» партий, какая была раньше, потому что в противном случае правые опять силой вернутся во власть. Это значит, что требуется либо единая политическая организация, либо военная диктатура. Никакого другого пути он не видит»[926]. План Национального фронта Негрина был неким левым вариантом того, чего достиг Франко своим «Национальным движением».

Глава 33. Падение Каталонии

В начале декабря, через две недели после переправы последнего отряда республиканцев через Эбро, Маневренная армия националистов развернула свои порядки на обоих речных рубежах северо-восточной зоны республики. Республиканский Генштаб, предвидевший такое развитие событий, готовил оборону Каталонии и планировал отвлекающие удары на западе и на юге[927].

Кроме этого, Негрину пришлось заняться настроениями в тылу – лишь немногие партии до самого конца поддерживали его политику сопротивления. В республиканском альянсе углублялся раскол между его сторонниками, главным образом коммунистами[928], и другими партиями, возглавляемыми Прието, Ларго Кабальеро и Бестейро. Особенно сильно возражал против позиции Негрина Бестейро. 16 ноября он приехал в Барселону из Мадрида, чтобы посовещаться с президентом, и сказал Асанье о своей уверенности в том, что Негрин полностью повязан с коммунистами. На заседании исполнительного комитета социалистической партии он прямо заявил главе правительства: «Я считаю вас агентом коммунистов»[929].

За ужином с новым британским представителем Р. К. Шрайн Стивенсоном Негрин сумел убедить своего собеседника в том, что его отношение к коммунизму вызвано сугубой необходимостью. Впоследствии Стивенсон докладывал лорду Галифаксу, что Негрин называл коммунизм неподходящей для испанцев идеологией. Республиканское правительство сотрудничало с коммунистами якобы лишь потому, что те были самой организованной силой, а также по той причине, что Советский Союз оказался единственной страной, способной оказать твердую поддержку республике. Коммунисты были самыми воодушевленными и энергичными сторонниками правительства, потому оно в них и нуждалось; если бы республика смогла получать все ей необходимое от Франции и Британии, то немедленно, за какую-то неделю, раздавила бы компартию[930]. Но эти высказанные Негрином сентенции плохо сочетаются с его же предложением образовать единый национальный фронт и положить конец всем межпартийным раздорам, обращенным к коммунистам 10 декабря.

В начале января Негрин снова пытался уговорить французов оказать помощь попавшей в отчаянное положение республике. 7 января он тайно отправился в Париж, встречаться с британским и американским послами, а также с министром иностранных дел Франции Жоржем Бонне. По его словам, для продолжения сопротивления требовалось 2 тысячи пулеметов и 100 тысяч винтовок[931]. Но французские власти не просто оставили эту отчаянную и откровенную просьбу без ответа. Бонне сотрудничал с франкистским представителем в Париже Киньонес де Леоном и частично заблокировал передачу республиканцам последней партии советского оружия, доставленной в Бордо 15 января[932].

Перед лицом массированного сосредоточения сил националистов на реке Сегре республиканский Генштаб начал осуществлять свой план отвлекающих атак, принятый 6 декабря. 8 декабря началось выдвижение на фронте между Кордовой и Пеньярройей, в направлении Севильи; другая попытка наступления предполагалась в северной части Эстремадурского фронта. На тот же день намечалась высадка усиленной бригады с моря на андалусийском побережье вблизи Мотриля, но ее отменили, когда войска уже были готовы к отплытию. Наступление в Эстремадуре оттягивалось еще около месяца, пока не начался рывок националистов в Каталонии.

Наступление националистов на востоке должно было начаться 10 декабря, но его пришлось отложить из-за ливневых дождей – Франко не желал рисковать и настаивал на том, чтобы дождаться идеальных летных условий для своей «воздушной артиллерии». Националисты развернули 340 тысяч человек, примерно 300 танков, более 500 самолетов и 1400 орудий. Их настораживало одно – угроза отчаянного сопротивления непосредственно в Барселоне. Итальянцы в очередной раз колебались. «Все как будто хорошо, и кампания в Каталонии могла бы стать решающей, – записал Чиано в дневнике 6 декабря. – Но я настроен несколько скептически. Эта фраза произносится слишком часто, чтобы вызывать доверие»[933].

Тем временем иностранные лидеры – Рузвельт, признавший, что эмбарго на поставки оружия «было серьезной ошибкой»[934] и Черчилль с Иденом, раньше не реагировавшие на осуждение республики, наконец осознали, к каким последствиям приведет ее уничтожение. На Европейском континенте осталась лишь жалкая горстка демократий: Франция, Швейцария, Нидерланды и страны Скандинавии, при этом даже пессимисты не могли тогда представить, что большинству из них оставалось всего полтора года жизни.

Попытки посредничества в Испании предпринимались многими правительствами, но Франко все их отвергал. Позиция британских властей убеждала его в надежности положения и поощряла решимость каудильо настаивать на предоставлении прав воюющей стороны до вывода добровольцев. Без итальянской пехоты он мог обойтись, но германский легион «Кондор» служил гарантией его победы.

Исход кампании при условии невмешательства Франции почти не вызывал сомнений. 5 января (вскоре после очередной отправки итальянских истребителей и артиллерии) Чиано предостерег Лондон, что «если Франция двинется, то это станет концом невмешательства. Мы отправим регулярные дивизии. Иными словами, поведем войну с Францией на испанской земле»[935]. Эти угрозы оказались излишними, так как лорд Галифакс немедленно повторил Парижу, что в случае провоцирования стран «оси» из-за Испании Великобритания не станет помогать Франции.

Опасение Франко, что Каталония объявит себя независимой и попросит французов о защите, было беспочвенным: Негрин был почти таким же поборником испанского централизма, как и он сам. Серьезной опасности вступления в бой французских войск никогда не существовало, невзирая на все угрожающие высказывания французов, чувствовавших себя униженными предательством Чехословакии.

Военная авиация националистов успешно воспользовалась месяцем с лишним передышки перед Каталонской кампанией. В эскадрильи «Фиатов» поступило около 400 пилотов-испанцев, выпущенных летными училищами. Одновременно легион «Кондор» стал передавать истребители «Мессершмитт-109б» более опытным испанским летчикам по мере пополнения его собственных эскадрилий «Мессершмиттами-109» модификации «Е». Одна испанская эскадрилья была составлена из «Хейнкелей-112», уступивших в сравнительных испытаниях люфтваффе «Мессершмиттам». Итальянцы надеялись испытать в завершающих боях свой новейший истребитель-моноплан «Фиат G.50», но не успели[936].

В семи эскадрильях республиканцев самолетов «Моска» теперь осталось гораздо меньше, чем «Чато». Причина была в том, что «Моска» доставлялись из СССР, а «Чато» собирали на предприятиях «Сабадель». Модель 45, которую они выпускали в последние три месяца 1938 года, так и не смогла восполнить потерь над Эбро. Наземные силы республиканцев страдали от острой нехватки запасных частей для почти всех боевых машин, поэтому пострадавший парк безжалостно размонтировали, чтобы можно было посылать в бой хоть что-то.

Накануне сражения за Каталонию в республиканской Восточной группе армий было 220 тысяч человек, из которых в организованных смешанных бригадах числилось только 140 тысяч человек[937], причем у многих не было стрелкового оружия. Из 250 полевых орудий половина была негодной, из 40 танков воевать могли всего несколько.

Националисты вывели на Сегре свежесформированные корпуса: Юргельский под командованием Муньоса Грандеса, Маэстрасго под командованием Гарсиа Валиньо и Арагонский под командованием Москардо. Близ места слияния Сегре и Эбро стоял переименованный Итальянский легион – 55 тысяч человек генерала Гамбары и Наваррский корпус Солчаги. Марокканский корпус Ягуэ встал вдоль Эбро. Приоритет, отданный Сегре, свидетельствовал о том, что Генштаб националистов наконец осознал, что эта река представляет собой наилучший исходный рубеж (в этом прогрессе заметна рука генерала Вигона).

Невзирая на призыв Ватикана соблюдать рождественское перемирие, националисты перешли в наступление 23 декабря. День выдался ясный и холодный, с метелями, пришедшими на смену двум дождливым и ветреным неделям. Наваррский корпус и итальянцы атаковали при поддержке легиона «Кондор» со своих плацдармов в направлении Вальса и Монблан. Их попыталась сдержать 56-я дивизия XII корпуса – однако, хотя ее карабинеры были вооружены лучше прочих подразделений Народной армии, они тут же отошли. Эта брешь в оборонительных порядках привела к прорыву на всей протяженности сектора и позволила «рекетес» и итальянцам продвинуться на 16 километров в направлении Гранадельи по тылам фронта Эбро. Назавтра они вошли в Маяльс, хотя 25 декабря их продвижение было остановлено силами V и XV корпусов.

Утром 23 декабря националисты предприняли и другое крупное усилие – не левом фланге, южнее Тремпа, устремившись к Артеса-де-Сегре и Сеорвере. Затем корпуса Маэстрасго и Юргеля при массированной артиллерийской поддержке ударили по 26-й дивизии, бывшей колонне Дуррути, но та, по донесению Рохо, «оказала блестящее сопротивление» и уступила совсем немного территории.

Прорыв на западном фланге имел бы катастрофические последствия. После пяти дней тяжелых боев генералу Вигону пришлось сместить центр наступления в сектор Балагуэра, на 30 километров вниз по течению. Он передвинул туда Арагонский корпус и приказал корпусу Маэстрасго наступать по южному берегу излучины Сегре при максимальной артиллерийской поддержке, используя все наличествующие танки и три подразделения зенитных орудий «Кондора»[938].

Главной угрозой для Каталонии оставался прорыв угла обоих фронтов, где итальянцы и карлисты вели бои с переформированным корпусом Листера. Этому соединению, особенно 11-й дивизии, удалось замедлить наступление националистов у Гранадельи в Рождество. Им и другим войскам, защищавшим Эбро, крупно повезло: паводок, вызванный осадками в Пиренеях, стал преградой для войск Ягуэ. Зато война в воздухе складывалась для республики плохо. В бою в канун Рождества была уничтожена почти целая эскадрилья «Наташ»; всего за первые десять дней кампании было утрачено около 40 истребителей, осталось всего несколько потрепанных эскадрилий.

3 января 1939 года стало критическим днем. Карлисты Солчаги рвались к дороге в 50 километрах за фронтом Эбро, связывавшей Боргес-Бланкес с Монбланом. В тот же день наступление из сектора Балагуэра позволило завладеть ключевым городком Артеса. Войска Ягуэ переправились наконец через Эбро и закрепились на плацдарме напротив Аско, в центре выступа, который осенью занимала Народная армия.

В следующие несколько дней оба корпуса, Юргеля и Маэстрасго, расширяли свой прорыв в центре фронта на Сегре, а Арагонский корпус наступал от Лериды с целью прикрыть левый фланг итальянцев, атаковавших Боргес-Бланкес, занятый 5 января. В этот раз итальянцы воевали гораздо лучше, чем раньше. Тем не менее Рихтхофен сохранял своей прежний желчный подход. «5 января. Взята Артеса, – записал он в дневнике. – Упорное сопротивление. Сегодня началось наступление (на западе). Надеюсь, Франко сдержит свое раздражение»[939].

В то утро XXII республиканский корпус перешел в неожиданное наступление в Эстремадуре и прорвал оборону националистов в секторе Инохоса-дель-Дуке; длина бреши составила 8 километров. На следующий день республиканцам удалось прорвать вторую линию обороны и занять Фуэнтеовехуну, однако главные силы националистов, 80 тысяч человек с без малого сотней орудий, остановили их на холмах Святых, не пустив наступающих к Пеньяррое.

В Каталонии войска генерала Солчаги взяли 6 января Винаиху, но на Рихтхофена это не произвело впечатления. Он отправил генералу Вигону ультиматум: «Если завтра не будет атакован Аргамунт, легион “Кондор” больше не станет оказывать поддержку»[940]. На следующий день он записал: «7 января. Новая неудача корпуса Валиньо. Трижды красных сбрасывают с их позиций атаками (немецких) ПВО и авиации. Вместо возможных пятнадцати километров взяты только два. Из всех 36 батальонов корпуса атакуют только два».

Рихтхофен считал это признаками «измены» и нежелания действовать, поскольку националисты, по его мнению, перекладывали всю работу на легион «Кондор». Днем позже, встретившись с Франко, Давилой и Вигоном, он говорил о негодности испанского командования в Артесе. «Хорошие войска и отвратительные генералы, командующие батальонами, что является естественным следствием того, как здесь развиваются события. Испанцы жалуются и говорят, что могут поменять командиров, но командиров лучше имеющихся у них нет».

9 января Арагонский корпус и итальянцы Гамбары соединились в Моллерусе. V и XV корпуса республиканцев не смогли заблокировать карлистских «рекетес» и итальянцев. Северный сектор фронта Эбро беспорядочно разваливался, что представляло угрозу для его тыла. Это становилось горьким завершением усилий тех, кто так упорно боролся на Эбро ради таких незначительных результатов.

Накануне, 8 января, националисты приступили ко второму этапу наступления, произведя бомбардировку Монсанта. 12 января они заняли Монблан. 13 января республиканцы потерпели новую неудачу. «Наши истребители уничтожают десять истребителей красных на летном поле в Вендреле», – записал Рихтхофен[941].

14 января националисты заняли Валлс. Карлистские войска Солчаги повернули на юг, к Таррагоне. Город бомбили и обстреливали самолеты легиона «Кондор». На рассвете 15 января Наваррский корпус соединился с Марокканским, замкнув кольцо вокруг Таррагоны, – для этого марокканцы совершили за один день новый 50-километровый марш-бросок от Тортосы. В тот же день Арагонский корпус и корпус Маэстрасго взяли Серверу.

Националисты захватили 23 тысячи пленных, при этом их потери составили 5 тысяч убитых и 40 тысяч раненых. Треть территории была захвачена, битва за Каталонию уже была выиграна. Тем не менее Франко не хотел повторять ошибку Арагонской кампании и предоставлять противнику шанс на перегруппировку.

Тем временем в Эстремадуре республиканское наступление, позволившее занять 500 квадратных километров, захлебнулось из-за проливных дождей. Больше оно не смогло возобновиться. Причиной стали действия неприятельской авиации, а также то, что танки и артиллерия вязли в грязи. Националисты контратаковали и 22 января отбили Пераледу-дель-Саусехо, через три дня – Фуэнтеовехуну.

В Каталонии республиканский Генштаб наметил направления отхода, но это было чистой воды теоретизированием. «Только когда пала Таррагона, – писал Степанов, – мы поняли, что вокруг Барселоны нет линии Мажино, которую воображали некоторые наши военные лидеры. Не было ни километра траншей»[942].

Республиканские власти объявили 9 января мобилизацию контингента 1922 года рождения, который полагалось призвать только в 1942 году. Через неделю была объявлена всеобщая мобилизация граждан обоих полов от 17 до 55 лет. На военные рельсы ставилась вся промышленность, весь транспорт[943]. Но эти меры слишком запоздали и не принесли никакого результата, оставшись лишь актами отчаяния: силы националистов имели уже шестикратное превосходство. Многие подразделения республиканцев остались не только без боеприпасов, но даже и без оружия. Оборона города была невозможна: от высокого боевого духа и решимости 1936 года теперь ничего не осталось. Сопротивление началось бы только в случае окружения города, а не в условиях, когда оставался открытым коридор для бегства к французской границе.

После падения Таррагоны ВВС националистов не прекращали бомбардировок города, однако Франко продолжала пугать возможность французского вторжения. 17 января Рихтхофену пришлось снова его обнадежить: французам было уже поздно посылать войска. Националисты и их союзники были теперь убеждены, что смогут довести кампанию до конца, не обращая никакого внимания на реакцию из-за рубежа.

У республиканцев Негрин созвал 18 января экстренное заседание Совета министров, на которое были также приглашены Компанис и Мартинес Баррио. На нем после двух с половиной лет войны Негрин объявил наконец военное положение, что теперь было жестом, совершенно лишенным содержания. Для Федерики Монтсени, как почти для всех остальных, война была окончательно проиграна. «Больше испанский народ ничего не мог, – писала она. – Любое решение, нацеленное на спасение жизней… казалось нам коллективным избавлением»[944].

Утром 22 января генерал Рохо доложил Негрину, что фронта больше нет[945]. В тот же день Негрин приказал всем правительственным учреждениям выехать из Барселоны в Жерону и Фигерас. Дивизии Солчаги и Ягуэ уже переходили через реку Ллобрегат, корпуса Муньоса Грандеса и Гарсиа Валиньо атаковали Сабаделл и Тарасу, итальянцы Гамбары наступали на Бадалону. «За двое суток до вступления в Барселону противника, – писал Рохо, – город вымер»[946].

Ночью 25 января Луис Компанис позвонил своему другу Жозепу Андреу-и-Абелло, председателю Апелляционного суда Каталонии, и пригласил его на ужин. Потом они поехали по опустевшим улицам в центр старого города. Ветер носил листовки с призывами защищаться до конца и выброшенные удостоверения личности. «Никогда не забуду ту ночь, – вспоминал много лет спустя Абелло. – Стояла полная, страшная тишина, как бывает в кульминационный момент трагедии. На площади Сан-Жауме мы попрощались с Женералитатом и с городом. Было два часа ночи. Передовые части армии националистов уже были в Тибидадо, подошли к Монтжуику. Мы не верили, что сможем вернуться»[947].

Компанис вернуться смог, но не по своей воле: осенью следующего года гестапо схватит его во Франции – он будет передан представителям националистов и переправлен назад через границу. Президента Женералитата признают виновным в «военном мятеже», приговорят к смертной казни и казнят на горе Монтжуик 15 октября 1940 года.

Большая часть населения Барселоны, охваченная страхом, покинула город. В городе вспыхивали пожары, в них сгорели многие документы[948]. Готовясь к трудному пути, люди грабили магазины. Прибрежные дороги, ведущие на восток, были забиты автобусами, тяжелыми грузовиками, фургонами, автомобилями, телегами, доверху груженными матрасами, домашним скарбом, чемоданами и баулами, а также измученными женщинами и детьми. Некоторые мужчины толкали тяжелые тачки, но было трудно понять, как они смогут перевалить с ними через Пиренеи.

Военные колонны отбрасывали еще более тоскливую тень на всю безрадостную картину бегства. Тереса Памиес, молодая коммунистка из ОСПК, так описывала увиденное: «Во всем бегстве из Барселоны 26 января мне больше всего запомнилась толпа раненых перед госпиталем Валькарса. Увечные, все в бинтах, полуголые, несмотря на холод, они рвались к дороге, умоляя не бросать их, не оставлять на милость победителей… Безногие ползли, потерявшие одну руку задирали уцелевшую, сжатую в кулак, самые юные плакали от страха, старшие кричали от ярости и проклинали тех из нас, кто, спасаясь бегством, бросал их на произвол судьбы»[949].

Кроме того, 26 января на улицы вышла пятая колонна – правые, прятавшиеся два с половиной года, а теперь сводившие счеты. Они, мужчины и женщины, смешивались с передовыми частями националистов, входившими в город, особенно с «регуларес» Ягуэ, получившими разрешение несколько дней «взимать “военный налог”» (проще говоря – заниматься грабежом) в магазинах и жилых домах, не обращая внимания, кто хозяева – красные или белые. Перед разгромом республиканцы отпустили большую часть заключенных, тем не менее националисты и их сторонники расстреляли за 5 дней «освобождения» около 10 тысяч человек[950]. Итальянские офицеры были шокированы этими хладнокровными убийствами, однако выполняли приказ Муссолини, что любой пойманный итальянец, воевавший за республиканцев, должен быть немедленно казнен, «потому что мертвые молчат»[951].

Генерал Давила, командующий войсками националистов, занявшими Барселону, издал в тот же день предписание о «возврате города Барселоны и остальной освобожденной территории каталонских провинций в состав Испанского государства». Все назначения и указы за период с 18 июля 1936 года аннулировались, каталонским провинциям предоставлялась «честь управляться так же, как остальные части Испании»[952].

Генерал Элисео Альварес Аренас, заместитель министра общественного порядка, назначенный главой оккупационных властей, издал указ, из которого явствовало, что националисты считают себя армией вторжения на завоеванной территории. Фалангист Дионисио Ридруэхо, отвечавший за пропаганду, заготовил листовки на каталанском языке. Узнав об этом, генерал Альварес Аренас приказал уничтожить листовки, а вскоре каталанский язык попал под запрет. «Этот город сильно нагрешил, – объяснил он Родруэхо, – и теперь нуждается в очищении. На всех городских улицах надлежит воздвигнуть алтари, надо непрерывно служить мессу»[953].

Серрано Суньер высказался в беседе с корреспондентом нацистской «Фолькишер беобахтер» уже не в столь литургических терминах: «Город полностью большевизирован. Полное разложение. Население, действия которого я сам проверял, нездорово нравственно и политически. Барселона и ее жители подвергнутся с нашей стороны обращению, подобающему больным»[954].

В день падения Барселоны в городе не вышли газеты. Все издательства были реквизированы и перешли под контроль «Прессы Движения». 27 января вышел первый номер «Hoja Oficial de Barcelona», где говорилось: «Вчера Барселона была освобождена! В два часа дня националистские силы под командованием генерала Ягуэ без единого выстрела вошли в Барселону». В тот же день вышли «La Vanguardia» и «El Correo Catalan». Первая называлась теперь «La Vanguardia Espanola» и имела новый девиз: вместо «Ежедневная газета на службе демократии» – «Ежедневная газета на службе Испании и генералиссимуса Франко». На стенах появились плакаты: «Если ты испанец, говори по-испански» и «Говори на языке Империи!». Книги, запрещенные Церковью и армией, полетели в костер.

Некоторые республиканские офицеры и чиновники не бежали к границе, а ждали в подполье прихода националистов. Среди них был Антонио Родригес Састре, начальник республиканской разведки, работавший на Франко и ставший впоследствии адвокатом в фирме Хуана Марча. Среди оставшихся были те, кто не считал, что должен чего-то бояться, были и уставшие, впавшие в апатию. Завершение боев принесло им подобие удовлетворения, они уговаривали себя, что не может быть ничего хуже того, что происходило в последние месяцы. Однако у большинства ожидание прихода врага лишь усугубило панику. Часть пленных националистов, которую не оставили в Барселоне, погнали впереди отступавших войск. Многих расстреляли конвоиры, тоже потерявшие голову или поддавшиеся горечи разгрома. Среди расстрелянных были епископ Теруэля и полковник Рей д’Аркур, раньше сдавший город.

В 11 часов утра 28 января войска националистов прошли парадом по Барселоне. По наблюдению Рихтхофена, явно позабавленного подмеченным обстоятельством, итальянские командиры были возмущены тем, что националисты не позволили им поучаствовать в торжественном вступлении в город. Эскадрилья «Мессершмиттов» из легиона «Кондор» обеспечивала в воздухе «зонтик» на случай рейда мести со стороны республиканских летчиков. На следующий день летчики-истребители люфтваффе приступили к атакам на низкой высоте на железные и шоссейные дороги, на которых беженцев было столько же, сколько солдат. «Они достигли блестящего успеха, – докладывал Легион, – и летчики постепенно входят во вкус»[955].

Немногие уцелевшие части республиканской армии наносили при отступлении удары отчаяния, к которым относилась оборона Монтсека, или переходили с позиции на позицию, устраивая засады на преследователей. У итальянцев ушло пять дней, чтобы продвинуться на 340 км, от Барселоны до Аренис-де-Мар. Тем не менее Негрин, находившийся в замке Фигераса, пытался возглавить остатки республиканской администрации, рассыпавшейся по разным городам.

1 февраля в конюшне замка Фигераса собрались кортесы: из 473 депутатов присутствовали только 64. В своем выступлении Негрин перечислил три минимальных условия для переговоров о мире: независимость Испании от всякого иностранного вмешательства, проведение плебисцита, на котором испанский народ выбрал бы форму власти, отказ от любых, в том числе политических репрессий после завершения войны. Негрин надеялся, что эти условия будут поддержаны демократиями, но два последних условия Франко ни за что не поддержал бы.

На следующий день националисты вошли в Жирону. Их продвижение замедлялось из-за состояния мостов, которые подрывали отступающие или уничтожали бомбардировщики самих националистов. Легион «Кондор» докладывал: «Количество пленных чрезвычайно возрастает, как и сопротивление на некоторых участках». Среди пленных оказалось двое судетских немцев. Если бы их передали националистам, то «их бы ждала верная пуля». Главной задачей легиона «Кондор» был перехват республиканских летчиков при попытках улететь в центральную зону. За два дня они сбили еще пятнадцать самолетов[956].

С начала января интербригадовцы, ждавшие на протяжении битвы за Каталонию репатриации, требовали, чтобы им разрешили снова вступить в бой. Республиканские власти отвечали им отказом, так как это шло вразрез с соглашением о выводе иностранных добровольцев. Добровольцы, устав от вынужденного бездействия, обратились за помощью к кпи: боеспособными были только 5 тысяч из них, им в конце концов и дали разрешение.

Один из них, Эмиль Штейнгольд из Латвии, писал, что произошло потом: «Солдат и офицеров спешно распределили по взводам, ротам и батальонам. Нас быстро посадили в поезда и отправили в Барселону. Ехать было холодно, ветер полностью продувал вагоны. В окнах давно не было стекол, кое-где исчезли стенки и перегородки. На рассвете мы прибыли в Граноллерс. Дальше поезд не шел, началась разгрузка. Барселона пала, по всем дорогам, идущим на север, двигались итальянские моторизованные дивизии. По дорогам тянулись колонны измученных беженцев с детьми и домашним скарбом».

Грузовик привез оружие и боеприпасы. Получив то и другое, интербригадовцы быстро выступили. На ходу они чистили винтовки. Через полчаса они засели по обеим сторонам от небольшого моста, чтобы перерезать дорогу.

«Через некоторое время появилась вражеская разведка – два мотоцикла. За ними следовала «скорая помощь» с офицерами. Мы попытались их захватить, мотоциклисты повернули назад, и мы убили их на изгибе дороги. Развернувшуюся «скорую» окружили наши солдаты… Офицеры сдались и были отправлены в штаб бригады». Потом подъехала короткая колонна моторизованной пехоты. Ее остановили, подбив переднюю и заднюю машины, потом была открыта стрельба из винтовок и автоматов. Итальянцы запаниковали. «Солдаты посыпались из кузова как горох. Некоторые падали и уже не вставали. Живые обратились в бегство, кто-то спрятался за машинами, но они загорелись, боеприпасы и горючее начали взрываться. Тела итальянских фашистов были бесплатно кремированы»[957].

Но этот успех был недолговечным: сначала налетели истребители, потом подтянулись превосходящие силы противника. Интербригадовцам пришлось отходить в горах, по укромным тропам, и подыскивать новые позиции для засад. Шел дождь, еды почти не было. «Наша обувь промокла, порвалась об острые камни и стала разваливаться. После бессонных ночей люди засыпали на ходу. Никому не разрешалось садиться, потому что севших было бы уже не поднять». Практика засад и отходов повторялась неделю, после чего поступил приказ уходить через границу во Францию.

5 февраля Негрин вместе с президентом Асаньей и его женой перешел границу – с ними были Мартинес Баррио, Хираль, Компанис и Агирре. Асанья изъявил желание подать в отставку, но его уговорили еще немного подождать. Полагая, что сохраняет инкогнито, он получил убежище в испанском посольстве в Париже. Тем временем через французскую границу с большими трудами двигался нескончаемый караван беженцев.

Радость националистов в связи с захватом второго города страны замедлила их наступление и дала беглецам фору. Машины правительственных чиновников пытались прорываться через толпы; в обстановке «спасайся, кто может» некоторые бюрократы и политики заказывали для себя и для своих семей машины «скорой помощи», при этом раненым приходилось брести пешком. «Масса людей, – писал Хулиан Сугасагойтиа, бывший министр-социалист, позже переданный Франко и расстрелянный, – разбрелась по местности, спала на мерзлой земле, грелась у костров, на которые, помимо сучьев, шли тачки. Ночами люди замерзали насмерть. Матери отказывались отдавать тела мертвых детей, у недавно родивших почти не было шансов»[958].

Преследовавшие их националисты также были утомлены после долгих переходов, но главной заботой их Генерального штаба были оставшиеся республиканские истребители: нельзя было позволить им влиться в эскадрильи центральной зоны. Все бомбардировщики и истребители националистов и их союзников атаковали сохранившиеся вражеские аэродромы.

Французскому правительству грозила огромная волна беженцев: оно никак не подготовилось к катастрофе, не считая отправки на границу жандармов, национальных гвардейцев и сенегальцев[959]. Первым решением властей было закрыть границы и отказаться выполнить просьбу республиканского правительства о пропуске 150 тысяч человек – стариков, женщин и детей. Но напор был так силен, что французские власти вынуждены были 28 января открыть границу для гражданских лиц. Войскам и мужчинам призывного возраста переход через границу не разрешался. На французской территории оказалось более 200 тысяч человек, а также тысячи других, нелегально перешедших через горы, обманув бдительность сенегальских батальонов[960].

3 февраля силы националистов находились уже в 50 км от границы, и было очевидно, что арьергард республиканцев не в силах их сдержать. Французское правительство подвергалось яростной критике со стороны правой прессы и правых политиков: Франция уже укрывала многих беглецов как из Испании, так и из тоталитарных государств к югу и к востоку от нее. С 1936 года на помощь политическим беженцам было израсходовано 344 млн франков. Но теперь властям предстояло либо впустить в страну республиканские войска, либо попытаться закрыть границу, применяя пулеметы против хорошо вооруженной силы.

8 февраля генерал Рохо приказал республиканским войскам отойти к пограничным переходам. По донесениям легиона «Кондор», повсюду уже были вывешены белые флаги, однако утром того дня батареи французских 105-миллиметровых зенитных пушек открыли предупредительную стрельбу при попытках самолетов легиона приблизиться к границе[961]. «В этой победе сыграло решающую роль и немецкое оружие», – записал в своем военном дневнике полковник фон Рихтхофен. На следующий день он добавил: «Мы помним наших храбрых товарищей, радостно отдававших жизни для уничтожения мировой красной заразы, ради мира и чести нашего фатерланда»[962].

У французского правительства, на совести которого уже было предательство Чехословакии, не осталось выбора: 5 февраля оно объявило, что остатки Народной армии могут перейти на французскую территорию. Начиная с 28 января границу перешло в общей сложности около полумиллиона человек, еще 60 тысяч опоздали и попали в руки националистов. Вступление во Францию первых частей Народной армии происходило на глазах у Негрина. V и XV корпуса перешли границу в Портбоу, XVIII корпус в Ла-Жункере, 46-я дивизия – в Ле-Пертю, 27-я дивизия – в Ла-Важоле; 35-я дивизия, прикрывавшая отход армии Эбро, и XI корпус перешли границу близ Пуигсерды 13 февраля.

Изможденные и замерзшие солдаты часто представляли собой жалкое, даже трагическое зрелище, однако было видно, что эти люди все еще отказываются признать свое поражение. Некоторые республиканские части, перейдя границу, складывали на французской земле оружие, подчиняясь приказам жандармов, но сенегальцы из колониальных войск, не понимая происходящего, все равно держали наготове винтовки. Стала знаменитой сцена, когда французский жандарм заставляет первого из беженцев бросить горсть испанской земли, которую тот забрал с собой[963]. Так начиналась республиканская диаспора.

Глава 34. Гибель республики

9 февраля, когда националисты завершали оккупацию Каталонии, республиканское правительство, вынужденное перебраться из Барселоны во Францию, ненадолго собралось в Тулузе для обсуждения возможности продолжения сопротивления. В конце совещания Негрин получил сообщение от генерала Миахи, повышенного несколькими днями раньше до ранга командующего всеми тремя родами войск и теперь запрашивавшего разрешение приступить к переговорам с противником о прекращении войны[964].

Негрин ничего не ответил и, ускользнув от журналистов, вместе с Альваресом дель Вайо улетел в арендованном самолете «Эр Франс» в Аликанте. Там он сразу встретился с Миахой, которого сопровождал Матальяна, назначенный командующим вооруженными силами в остававшейся у республиканцев центральной и южной зоне. Негрин потребовал объяснения причин для начала переговоров. В зону вернулись только некоторые из министров, генералов и крупных чиновников – Асанья вскоре после признания Великобританией и Францией франкистского режима сложил с себя обязанности президента, а его временный преемник, глава кортесов Мартинес Баррио, отказался вернуться в Испанию.

Еще одна встреча произошла 8 февраля в Париже: там положение обсуждали Мариано Васкес, Хуан Гарсиа Оливер, Сегундо Бланко, Эдуардо Вал и другие лидеры НКТ. Гарсиа Оливер считал политику Негрина полным провалом: по его мнению, теперь оставалось только искать мира с националистами, но не любой ценой. Он выступал за «почетное» соглашение и за формирование нового правительства, способного обсудить его условия.

Эдуардо Вал, секретарь Комитета обороны Центрального региона, поддержал Оливера, рассказав, что Негрин рассылал своим ближайшим коллегам зашифрованные телеграммы с предупреждением о необходимости эвакуации республиканской зоны. Из этого следовало, что Негрин ведет грязную игру. Было единогласно принято решение вести дело к формированию нового правительства без участия Негрина. Но, вернувшись в Мадрид, Эдуардо Вал, не полностью доверявший решимости своих товарищей, решил действовать самостоятельно[965].

В первой половине февраля агент Коминтерна Степанов старался убедить кадры Испанской компартии в Мадриде, что единственный возможный путь – это «революционная демократическая диктатура»[966]. Он предлагал заменить правительство «специальным советом обороны, труда и безопасности» в составе двух министров и двух солдат, «надежных и энергичных»[967], и вместо заключения мира продолжить войну до победы. На своей конференции 9–11 февраля коммунисты Мадрида согласились с этими предложениями. Пассионария тоже заявила о своей решимости победить в войне и выдвинула свой очередной лозунг: «Испания будет факелом, который осветит путь к освобождению народам, стонущим под фашистским игом»[968].

Пальмиро Тольятти был сильно обеспокоен. Он пытался предостеречь коммунистов от раскола между руководством и народом, до тошноты уставшим от войны и не желавшим слышать ни о чем, кроме мира[969]. Тольятти понимал, что коммунисты утратили поддержку по причине своей провальной военной стратегии, а также потому, что своей политикой множат число врагов, теряя друзей. Офицеры, в начальный период войны склонявшиеся на сторону коммунистов, теперь тайно им противодействовали: многие из них считали коммунистов основным препятствием миру. Наконец, командиры республиканских армий, еще остававшихся в центре, не питали иллюзий по поводу своей способности продолжать сопротивление. Нехватка оружия была не так серьезна, как в Каталонии, но они знали, что не имеют шанса выстоять перед националистами, имевшими подавляющее превосходство в артиллерии, танках и авиации.

От британцев ждать помощи не приходилось – Чемберлен хотел скорейшего прекращения войны. 7 февраля британский консул на Майорке Алан Хилгарт организовал при помощи националистов подписание на борту военного корабля «Девоншир» капитуляции острова. Цель британцев заключалась при этом в том, чтобы сохранить Балеарские острова за Испанией, исключив итальянское вмешательство[970].

12 февраля Негрин прибыл в Мадрид и на следующий день назначил заседание Совета министров. На этом заседании Негрин снова призвал к единству Народного фронта и еще раз подчеркнул свою решимость защищаться до конца: «Либо мы все спасемся, либо пропадем, будем перебиты и опозорены»[971].

В тот же день Франко опубликовал в Бургосе свой «Закон о политической ответственности». В его первом параграфе провозглашалась «политическая ответственность тех, кто с 1 октября 1934 до 18 июля 1936 года содействовал подрывной деятельности и ее усугублению, принося Испанию в жертву, и всех тех, кто противодействовал национальному движению активными действиями или вопиющим бездействием». Таким образом, закон можно было применить к любому республиканцу, комбатанту и некомбатанту. Британский консул в Бургосе сообщил в Форин Офис, что, по его мнению, этот закон не дает никаких гарантий освобождения от наказания служившим в республиканской армии или состоявшим в политических партиях, хотя то и другое не подразумевало уголовной ответственности[972].

Вопреки своим собственным призывам к сопротивлению, Негрин не стал создавать правительства ни в Мадриде, ни в Валенсии: он поселился на вилле близ Эльды, неподалеку от порта Аликанте, под охраной 300 коммандос-коммунистов из XIV корпуса. Оттуда он настойчиво рассылал по телефону и по телеграфу поручения, с одной стороны, пытаясь оживить оборону республиканской зоны, а с другой стороны, готовясь к эвакуации и изгнанию. Это всех запутывало, так как Негрин не объяснял своей логики и, явно живя в собственном одиноком мире, был отрезан от реальности. Он грозил, что уничтожит любого, кто с ним не согласится, и подвергался нападкам со всех сторон[973].

Вряд ли должно удивлять, что, несмотря на непримиримость Франко, многие верили в возможность того или иного соглашения с ним. По донесениям Международной военной комиссии часто раздавались заявления двух сортов: «Если бы испанцев оставили в покое с обеих сторон, мы бы, возможно, сумели прийти к соглашению» и «Мы устали от революционной свободы, а они – от жесткого фашистского порядка. Скорее всего, будет нетрудно договориться»[974]. Фактически единственным аргументом с республиканской стороны в пользу продолжения войны было то, что лучше погибнуть в бою, чем от пуль расстрельных команд Франко.

Сторонники Негрина, особенно коммунисты, пытались доказать, что, продержись республика до осени, ее спасла бы англо-французская интервенция. Но при этом не учитывался тот очевидный факт, что после того, как в битве на Эбро республика полностью утратила способность продолжать войну, и для Британии и Франции стало бессмысленным ей помогать, даже если бы у них оставалось такое желание. Они попросту не могли выделить на это войска и оружие в условиях угрозы со стороны нацистской Германии и нависшей над всей Европой опасности войны. Они не могли не предпочесть нейтральную Испанию во главе с Франко ослабленному и нуждающемуся союзнику в виде республики.

27 февраля правительства Великобритании и Франции официально признали правительство националистов в Бургосе. Послом Франции в Испании был назначен маршал Филипп Петен, назвавший Франко «чистейшей шпагой западного мира». В Париже верительные грамоты вручил президенту Лебрену Хосе Феликс де Лекерика. Затем Даладье передал франкистам все оружие и снаряжение республиканцев, оказавшееся во Франции, а также республиканский золотой запас в Мон-де-Марсане[975]. Он также гарантировал, что с французской территории не будет осуществляться деятельность, враждебная националистам. Испанским послом при Сент-Джеймсском дворе в Лондоне стал герцог Альба. Чемберлен ввел в заблуждение палату общин утверждением, что Франко отказался от любых политических репрессий, хотя «закон о политической ответственности» был издан за две недели до этого. США отозвали своего посла в республике Клода Бауэрса, чтобы установить отношения с Франко[976].

В воскресенье 26 февраля Мануэль Асанья покинул испанское посольство в Париже. Он получил телеграмму от Негрина, звавшего его назад в Испанию для продолжения исполнения обязанностей. Но 28 февраля Асанья подал в отставку, так как узнал о признании Британией и Францией правительства националистов. Он уведомил о своей отставке Диего Мартинеса Баррио, который, как глава кортесов, был обязан временно заменить его, пока собранные им депутаты не изберут нового президента. В своем письме об отставке Асанья сослался на заявление генерала Рохо о проигранной войне. Он просил Негрина выработать с генералом Франко условия мира и объяснял свою отставку тем, что западные демократии признали Франко, а республиканские органы, особенно кортесы, перестали существовать[977]. Негрин оказался в конституционном вакууме.

Мартинес Баррио встретился с шестнадцатью депутатами постоянной комиссии кортесов в ресторане «Лаперуз» на парижской набережной Великих Августинцев. В этом пристанище великих литераторов республиканские депутаты обсуждали достаточно академическую тему президентских выборов – при этом среди них не было ни одного коммуниста. Они решили отправить Негрину телеграмму о готовности Мартинеса Баррио приехать в центральную зону и во исполнение своих конституционных обязанностей организовать выборы нового президента республики, но только в целях проведения мирных переговоров. Ответа на телеграмму, видимо, не поступило. После этого Мартинес Баррио и прочие, включая генерала Рохо, окончательно решили не возвращаться.

Тем временем в остававшейся в руках республиканцев зоне Негрин созвал военных командиров всех родов войск на аэродроме под Альбасете. Среди собравшихся были Миаха и Матальяна, а также генерал Менендес от армии Леванта, генерал Эскобар от армии Эстремадуры, полковник Касадо и адмирал Буиса, командующий республиканским флотом[978]. Негрин призвал их продолжать сопротивление, заверив, что ищет мира. Он также утверждал невероятное – будто бы скоро поступит заблокированное во Франции оружие, а также что в Европе вот-вот разразится война. Однако убедить своих генералов он не смог: Матальяна предупредил, что войска страдают от страшной нехватки припасов и оружия, а Буиса сказал, что флоту, скорее всего, придется покинуть испанские воды, так как этого желают его офицеры и матросы. Командующий военной авиацией Камачо признался, что у него осталось только три эскадрильи истребителей и пять – бомбардировщиков в пригодном к полетам состоянии. Один Миаха, разозленный тем, что Негрин не дал ему высказаться первым, удивил всех своим заявлением о готовности сражаться – правда, этого запала хватило ненадолго.

В последние месяцы Мадрид все более отдалялся от процесса принятия решений в республике – партии Народного фронта все теснее объединяла нелюбовь к Негрину и к коммунистам; они начинали искать независимое решение, как прекратить войну. Возник альянс между профессором-социалистом Хулианом Бестейро, профессиональными офицерами, особенно в Центральной армии, либеральными республиканцами и анархистами. У них было очень много причин для гнева: то, как коммунисты вели военные дела, только усиливало их власть – несмотря на постоянные уверения в приоритете «общего дела». Заносчивость советских советников, «клеберистское» высокомерие Интернациональных бригад, сталинские репрессии НКВД и СИМ вызывали сильную реакцию. Кроме того, заявлению Негрина о скором поступлении оружия из Франции не поверил бы даже самый наивный. Негрин не мог не знать, что французское правительство ни за что его не пропустит; другое дело, что он еще не знал, что власти выдадут его Франко сразу же после признания правительства националистов.

Однако самое тяжкое подозрение заключалось в том, что при всех призывах Негрина к сопротивлению трудно было представить, чтобы он и коммунистические вожаки разделили участь их последователей. В частности, усугублялось опасение, что коммунисты используют свое военное превосходство и свой контроль над судоходством республики, чтобы обеспечить бегство своих членов, тогда как членам других партий и организаций придется почувствовать на своей шкуре месть националистов.

Командующий Центральной армией полковник Сехисмундо Касадо, профессиональный кавалерист крестьянского происхождения, человек суровый, был одним из немногих профессиональных военных, сопротивлявшихся коммунистам с самого начала войны. Он ладил с анархистами и был особенно близок с Сиприано Мерой, вместе с которым стал объектом критики после сражения за Бриуэгу[979].

Мера по-прежнему командовал IV корпусом, удерживавшим фронты у Гвадалахары и у Куэнки. Другими тремя корпусами Центральной армии командовали коммунисты. Комитет связи либертарного движения критиковал Меру за независимую политическую линию и самостоятельные решения. Мера, обороняясь, обвинял НКТ в сотрудничестве с Негрином, вообще игнорировавшим анархистов. Во время посещения Негрином фронта в Гвадалахаре в феврале Мера сказал ему все, что думал, о правительстве, призывающем к сопротивлению людей, у которых нет для этого сил, «только болтающем о сопротивлении, готовя при этом свои семьи и все ценное для отправки за границу»[980].

Подобно другим высшим и старшим офицерам, полковник Касадо полагал, что профессиональные военные могли бы сдаться на более почетных условиях, чем режим Негрина и коммунисты. Он не принадлежал к тем, кто надеялся спасти свою жизнь, а то и профессиональную карьеру изменой в последнюю минуту. Но его вера в то, что их звания и антикоммунистические воззрения могли бы смягчить Франко, была наивностью: меньше всего Франко желал появления соперников, претендующих на роль спасителей Испании от коммунизма.

По совету своего брата Сезара, кавалерийского подполковника, Касадо согласился установить контакт с националистическими агентами Службы информации и военной полиции (SIPM). Точно неизвестно, когда были предприняты первые шаги, однако 1 февраля у Касадо произошла встреча с Франко Рикардо Бертолоти и Диего Мединой[981]. Сказав им, что необходимо сформулировать условия капитуляции Центральной армии, он передал записку для Франко с просьбой подтвердить, являются ли его собеседники подлинными эмиссарами националистов. Он был согласен признать таким подтверждением письмо от своего сокурсника по военному училищу генерала Баррона.

В тот же день Касадо встретился в Валенсии с генералами Миахой, Менендесом и Матальяной – те согласились с его планами. На следующий день он, вернувшись в Мадрид, встретился с Бестейро у того дома и достиг с ним согласия о создании альтернативной хунты. Через несколько дней Эдуардо Вал предложил поддержку анархистов в Мадриде в соответствии с соглашением, достигнутым на встрече в Париже[982]. Кроме этого, Касадо поддерживал связь с несколькими британскими агентами, в том числе с Дэнисом Коуэном, представлявшим сэра Филиппа Четвуда, председателя международной комиссии по контролю за обменом военнопленными.

16 февраля Коуэн имел встречу с Бестейро, еще через четыре дня – с Касадо. Последний встречался также с британским поверенным в делах Стивенсоном, предлагавшим британское посредничество для предотвращения репрессий, если Касадо добьется капитуляции центральной зоны или, если придется, для эвакуации республиканцев.

5 февраля к Касадо обратился подполковник Хосе Сентаньо, сообщивший, что с начала 1938 года является главой «Зеленой звезды», секретной организации мадридских националистов. Касадо попросил его получить из Бургоса условия, на которых Франко принял бы капитуляцию, и письмо – такое же, какого просил у Баррона. Франко лично продиктовал Баррону свои условия, и 15 февраля они через агентов SIPM были переданы в Мадрид.

Франко выставлял условия как победитель: республиканцы проиграли войну, всякое сопротивление – преступление. Националистическая Испания требовала безоговорочной капитуляции и предлагала прощение тем, кто был «вовлечен в бои обманным путем». Сложившим оружие будет сохранена жизнь, судить их будут в зависимости от поддержки, которую они смогут в будущем оказать «делу националистической Испании». Будут предоставлены возможности для безопасного ухода с испанской территории. За туманными обещаниями гуманного обращения в письме следовала завершающая неприкрытая угроза: «Промедление с капитуляцией и преступное бесполезное сопротивление нашему наступлению будет чревато тяжкой ответственностью, каковая наступит как следствие бессмысленно пролитой крови»[983].

Несмотря на свою крайнюю подозрительность, Негрин ничего не предпринял для предотвращения переворота – скорее всего, потому, что совершенно обессилел, а также полагал, что это избавит его от ответственности за окончательный крах[984]. Так или иначе, 2 марта Негрин вызвал к себе в Эльду Касадо и Матальяну. Там он рассказал им о своем намерении реорганизовать армейское командование. Высказав свои возражения, Касадо и Матальяна уехали, направившись прямо в Валенсию – предостеречь Менендеса и ускорить запланированный переворот.

Назавтра, 3 марта, Негрин опубликовал в «Diario Oficial» список повышенных в должности и вновь назначенных офицеров-коммунистов: Франсиско Галан стал командиром военно-морской базы в Картахене; Этельвино Вега – губернатором Аликанте; Леокадио Мендиола – военным комендантом Мурсии; Иносентио Курто – военным комендантом Альбасете. Модесто и Кордона он произвел в генералы, причем Кордон назначался генеральным секретарем Министерства обороны. Одновременно Миаха передвигался на символическую должность генерального инспектора, Матальяна становился начальником Генерального штаба, Касадо получал генеральские погоны.

Заговорщики не польстились на предложенные им подачки. Для них не было совпадением то, что коммунисты получали ключевые командные должности и контроль за Средиземноморским побережьем, откуда будет происходить эвакуация. Похоже, подтверждались их худшие страхи: коммунисты позаботятся о собственном бегстве и не дадут спастись своим недругам. Сообщение от 3 марта встревожило не только заговорщиков, но и Франко, хотя и по несколько иным причинам. Назначение коммунистов командующими Народной армией предвещало упорную борьбу до самого конца.

Вечером 4 марта, когда Франсиско Галан прибыл в Картахену принимать командование, во многих воинских частях и на флоте вспыхнул мятеж. За ужином предшественник Галана, генерал Бернал, сначала оказавший преемнику нормальный прием, заключил его под арест. Пятая колонна воспользовалась ситуацией и стала действовать заодно с офицерством, желавшим спастись в конце войны. Фалангисты и морские пехотинцы захватили береговые батареи в Лос-Долорес и радиостанцию, откуда стали призывать националистов оказать им помощь.

Возникла сумятица, смешались два бунта: республиканцев, захотевших мира, и тайных сторонников националистов. В разгар мятежа, в 11 часов утра 5 марта, пять бомбардировщиков «Савойя», прилетевших со стороны моря, начали бомбить военно-морскую базу и гавань, где стояли на якоре корабли республиканского флота. Адмирал Буиса, наблюдавший за событиями на улицах Картахены, пригрозил, что его корабли нанесут артиллерийский удар по портовым сооружениям, если не будет освобожден Галан и другие арестованные. Но еще до авианалета националистов мятежники захватили орудия береговых батарей. Это, а также опасность, что на помощь мятежникам придут военные корабли националистов, побудило адмирала приказать флоту выйти в открытое море. Галан, оказавшийся в возникшей неразберихе на свободе, сумел в последний момент подняться на борт одного из судов.

Легион «Кондор», узнав о происходящем, весь день 6 марта производил разведывательные полеты: его самолеты «Дорнье» искали республиканский флот. Суда в гавани Валенсии также подверглись нескольким бомбовым ударам. Однако бомбардировок самой Картахены не было: предполагалось, что войска националистов уже произвели высадку с моря, тогда как на самом деле они еще находились в пути[985].

На рассвете 7 марта прибыли по приказу Эрнандеса верные Негрину войска и коммунисты в виде 206-й бригады – они отбили радиостанцию, подавили бунт в городе и успели развернуть орудия береговых батарей против двух судов националистов с войсками, торопившихся на помощь восставшим. Команда первого из них, «Castillo de Olite», не заметила ничего опасного, и береговые батареи, открыв по нему огонь прямой наводкой, потопили его в считаные минуты. 1223 человека утонули, 700 были взяты в плен[986]. Но, несмотря на подавление выступления, республиканский флот не вернулся в порт. Франко обратился к Чиано со срочным требованием, чтобы итальянский флот и авиация преградили ему путь в Одессу, но Буиса плыл не туда: он взял курс на Бизерту, где моряки были интернированы французскими властями. Бегство оказалось тщетным: позже корабли были переданы националистам.

Тем временем на закате 5 марта полковник Касадо, отвергнув неоднократные призывы Негрина, собрал в подвале Министерства финансов членов Национального совета обороны. Он назначил самого себя временным председателем совета и советником по обороне; Хулиан Бестейро стал государственным советником, социалист Венсеслао Каррильо, отец Сантьяго Каррильо, – советником по внутренним делам. Остальными министрами стали левые республиканцы, умеренные социалисты и анархисты[987]. При назначениях присутствовал также Сиприано Мера – он привел в Мадрид одно из своих соединений, 70-ю дивизию, солдаты которой уже охраняли Министерство финансов, военного губернатора Мартинеса Кабреру и начальника СИМ Мадрида, примкнувшего к заговору.

В полночь члены совета обратились к стране по «Радио Испании» и «Union Radio de Madrid». Негрин, все еще ужинавший в Эльде с другими членами правительства, прервал еду при звуках робкого голоса Хулиана Бестейро, обращавшегося к «согражданам-испанцам». Бестейро объявил о наступлении момента истины: правительство Негрина утратило законную и нравственную власть, и единственной законной силой, по его словам, обладали теперь военные.

После выступления Бестейро был зачитан манифест, обвинявший Негрина и его пособников в призывах народа к сопротивлению и в одновременной подготовке «удобного и выгодного побега». Далее в похожем духе выступили Мера и Касадо[988]. Асанья подметил забавность и даже пародийность в том, что бунтовщики объясняли свои действия желанием предотвратить коммунистический переворот[989]. Несомненно, Касадо был наивен, когда считал, что Франко можно склонить к соглашению, но план Негрина – продолжать борьбу в совершенно безнадежной ситуации – привел бы к еще более страшному бесполезному кровопролитию.

Как только отзвучали речи, все, сидевшие за столом в Эльде, бросились звонить в Мадрид. К часу ночи Негрин переговорил с Касадо, подтвердившим, что выступил против него. Негрин, кипя по телефону бессмысленным гневом, лишил его всех должностей. Гинер де лос Риос позвонил Бестейро, Паулино Гомес и Сегундо Бланко тоже говорили с Касадо, но все это было похоже на диалог глухих. Министры пытались связаться по телефону и по телетайпу с другими командирами и оценить положение, но полученные ответы их обескуражили. Генерал Менендес даже предостерег, что если генерала Матальяну не отпустят из Эльды, то он пришлет из Валенсии войска, чтобы его освободить. Вскоре после этого Матальяна выехал.

Около 4 часов утра 6 марта Негрин, только что узнавший об отплытии флота из Картахены, попросил полковника Камачо прислать из Лос-Льяноса транспортные самолеты. Затем он продиктовал телексное сообщение совету в Мадриде, где выражал сожаление его действиями, характеризуя их как «нетерпеливые». Из этого следовало, что он сам предполагал вступить в контакт с националистами или уже сделал это. Далее он просил «провести всякий переход власти нормальным, конституционным способом»[990].

Тем временем только что назначенный военным губернатором Аликанте коммунист Этельвино Вега был арестован в городе сторонниками Касадо. Сообщение об этом доставил в Эльду Тагуэнья. Услышав о случившемся, Негрин, после ухода флота из Картахены считавший Аликанте последним редутом для эвакуации, прошептал Альваресу дель Вайо по-немецки, чтобы не поняли остальные: «Ich, auf alle Fälle, werde gehen (Я, по крайней мере, смываюсь)»[991].

Негрин прождал до двух часов дня на случай, если Касадо ответит на его сигнал, после чего приказал своему окружению отправляться на аэродром и ждать самолеты из Лос-Льяноса. Оттуда Негрин, Альварес дель Вайо, Гинер де лос Риос, Бланко, Паулино Гомес, Гонсалес Пенья, Кордон, Долорес Ибаррури, Рафаэль Альберти и Мария Тереза Лион покинули Испанию на трех «Дугласах». Во время перелета в Тулузу Негрин решил собрать в Париже 15 марта министров. В тот день в дневнике легиона «Кондор» будет записано: «08:00. Первые новости из дома: германские войска вступают в Чехословакию»[992].

На том же аэродроме, в ангаре, под председательством Педро Чека собрался исполнительный комитет Испанской коммунистической партии. Присутствовали Урибе, Клаудин, Листер, Модесто, Тагуэнья и Тольятти. В ответ на вопрос о возможности насильственного свержения совета Бестейро и Касадо Листер и Модесто ответили, что об этом не может быть и речи. Было решено, что Чека, Клаудин и Тольатти останутся в Испании, чтобы управлять остатками партии и готовить ее дальнейшее существование в подполье[993]. Остальные успели погрузиться в самолеты перед самым занятием Эльды и аэродрома войсками Касады. Все три коммунистических лидера, которым выпало остаться в Испании, были арестованы, но позднее освобождены в Аликанте и тоже сумели покинуть Испанию воздушным путем[994].

Национальный совет обороны предпринимал попытки сближения для установления мира или, по крайней мере, тянул время, чтобы республиканские силы успели отойти к средиземноморским портам и не попасть в руки националистов. Были отменены указы Негрина от 3 марта и призыв в армию лиц 1915–1916 годов рождения. Были объявлены недействительными все повышения в званиях, в том числе и самого Касадо, чтобы указать националистам на то, что решения Негрина признаны незаконными.

Командующим Центральной армией назначили полковника Праду, коммунистов, в том числе командиров I, II и III корпусов, освободили от должностей. Их снимали и с других постов, была закрыта партийная газета «Mundo Obrero», с военной формы удалили красные звезды. Власти коммунистов в республиканской Испании приходил конец.

Совет, возглавляемый теперь генералом Миахой, приехавшим в Мадрид 6 марта, распорядился о повсеместном аресте коммунистических комиссаров и активистов. Войска Меры, выполняя приказ, нагрянули в главные коммунистические центры. Комиссар Доминго Гирон сумел избежать ареста в штабе Центральной армии и предупредил о происходящем командира II корпуса полковника Буэно. Буэно, похоже, был болен, но его начальник штаба майор Гильермо Асканьо повел на Мадрид войсковую колонну. Даниэль Ортега, другой комиссар-коммунист, выпрыгнувший из окна и так избежавший облавы, предупредил Тагуэнью, и тот покинул Мадрид[995].

Коммунист Луис Барсело, командир I корпуса, назначил себя командующим Центральной армией и всеми силами, противостоявшими совету. Устроив свой командный пункт во дворце Пардо, он отправил своих людей в штаб Касадо, находившийся около аэродрома Барахос. Те арестовали членов штаба Касады, доставили их в Эль-Пардо и там по приказу Барсело расстреляли.

Тем временем войска Асканьо дошли до сердца Мадрида и вступили в столкновение с анархистами из 70-й дивизии и карабинерами, охранявшими здания совета. Вскоре на подмогу к защитникам прибыл костяк IV корпуса Меры, и в центре Мадрида завязались упорные бои между «касадистами» и коммунистами. Сотрудник Бестейро Хулиан Мариас описал, как мать с тремя играющими детьми осталась сидеть на скамейке на проспекте Кастельяна, когда танки коммунистов приближались к позициям верных хунте войск. «Я не знал, – пишет он, – чему больше восхищаться, – героизму или беспечности мадридцев»[996].

Противостояние продолжалось до воскресенья 12 марта, когда силы Меры одолели войска коммунистов, согласившихся на прекращение огня. Дело было не только в подавляющем превосходстве анархистов, но и в том, что Барсело не смог связаться с Тольатти и с Чекой и получить инструкции, потому что телефонная сеть была в руках сторонников Касады. Так или иначе, главным результатом столкновения, стоившего жизни 2 тысячам человек, стал военный трибунал, приговоривший Барсело и его комиссара к смертной казни.

Как только на улицы Мадрида 12 марта вернулся мир, Совет национальной обороны собрался для подготовки к мирным переговорам и организации эвакуации республиканской армии. В записке, отправленной Франко, члены совета объясняли, что не могли связаться с ним, пока подавляли восстание и восстанавливали порядок. Теперь они изъявляли желание договориться об условиях сложения оружия и прекращения войны. Но Франко снова привели в сильное раздражение настойчивые упоминания национальной независимости и сама мысль, что спасителем страны от коммунистов может оказаться Касадо. Его просили отказаться от любых репрессий против гражданских и военных и о периоде в 25 дней для отъезда из Испании любого, кто пожелает это сделать. Переговорщиками назначались Касадо и Матальяна.

На следующий день, 13 марта, Касадо вызвал подполковника Сентаньо и передал ему условия мира для Франко. Через шесть дней пришел ледяной и резкий ответ Франко: «Безоговорочная капитуляция несовместима с переговорами и с нахождением в зоне националистов членов неприятельского командного состава»[997]. Сентаньо посоветовал Касадо назначить двух других офицеров. Совет решил направить в Бургос подполковника Антонио Гарихо и майора Леопольдо Ортегу. Несмотря на ледяной прием прошлого послания, Касадо составил новый документ, адресованный националистам, где подчеркивал опасности, которыми подвергались новые власти в Мадриде, выступив против коммунистов, и риск отказа от надежд, «возлагаемых всеми на этот совет».

21 марта агенты SIPM сообщили Касадо, что Верховное командование националистов согласно на визит Гарихо и Ортеги в Бургос через два дня. Офицерам было сказано, что 25 марта должна сдаться вся республиканская авиация, а еще через два дня республиканская армия должна будет поднять белый флаг в знак безоговорочной капитуляции. Такие требования рассердили и унизили некоторых республиканских командиров, пожелавших продолжить бои, но поворачивать вспять эмоциональный процесс сдачи было уже поздно. Касадо отправил Франко еще одно письмо – и вновь неудачно.

25 марта плохая погода и проблема с непригодностью самолетов к вылету не позволила произвести требуемую передачу военно-воздушных сил. Два республиканских эмиссара поехали объяснять ситуацию, но в штабе Франко приказали партнерам по переговорам со стороны националистов отправить их восвояси. Командование националистов получило приказ перейти в окончательное наступление.

На следующий день началось наступление на всех фронтах. Сопротивления не было. В 2 часа дня Южная армия докладывала: «Много пленных, включая русских»[998]. Назавтра Рихтхофен записал в своем личном дневнике: «27 марта 1939 года. Артиллерия начала обстрелы в 5:50. На красных порядках никакого движения. Наш первый бомбовый вылет в 7 часов – очень хорошо. Одновременно разведывательные полеты над подвергнутыми бомбардировкам красными позициями. Артиллерия работает, как еще никогда в Испании. 6:00. Пехота идет вперед вместе с танками после бомбардировок легиона “Кондор”. Красные отошли. На передовой остались считаные люди. Но убежали все. Наше огневое чудо сработало. После 24-километрового наступления пехота выдыхается. Известия о белых флагах и о подразделениях, сдающихся повсюду вокруг Мадрида. ВОЙНА ОКОНЧЕНА!!! Конец для легиона “Кондор”».

Это заявление, вполне в духе нетерпеливого Рихтхофена, было несколько преждевременным. Но следующим утром фронты республиканцев стихийно рухнули. Солдаты радостно обнимались. Окруженным республиканским войскам приказывали сложить оружие, после чего их уводили на арены для боя быков или в лагеря под открытым небом. Те, кто в тот момент не был пойман, выбрасывали оружие и пешком отправлялись по домам.

Легион «Кондор», не тратя времени, уже утром устроил пропагандистские полеты над Мадридом. В 4 часа пополудни в официальном военном дневнике легиона была сделана последняя запись: «На протяжении дня радиостанции и передатчики во всех провинциальных городах заявляют о покорности и выражают преданность националистской Испании и ее каудильо. Можно сказать, что войне пришел конец»[999].

После полной неудачи всех попыток переговоров Национальный совет обороны распался. Хулиан Бестейро решил остаться в Мадриде и ждать своей участи (он умер в тюрьме спустя год). Миаха 28 марта улетел на своем самолете в Оран. Касадо уехал в Валенсию, оставив приказ, что официальная капитуляция должна состояться 29 марта в 11 утра[1000].

Части националистов продвигались к главным портам, где тысячи людей скопились в отчаянной надежде попасть на одно из немногочисленных отходивших судов. Мольбы о помощи, адресованные Касадо британскому и французскому правительствам, остались без ответа, да и в любом случае на организацию эвакуации такого масштаба уже не было времени – по-прежнему существовала опасность торпедных атак итальянских субмарин.

В Валенсии Касадо застал полный хаос. Отплыть с беженцами на борту удалось только одному судну – «Lezardrieux». Из Аликанте два судна – «Maritime» и «African Trade» – вышли без пассажиров. В отличие от них, «Stanbrook» отплыл 28 марта с 3500 беженцами на борту. Из Картахены смог выйти только «Campilo». Касадо отправился в Гандию, где назавтра был пропущен на британский крейсер «Galatea», эвакуировавший по соглашению об обмене пленных итальянцев.

Тем временем попасть в Аликанте пытались тысячи военных, профсоюзников и политиков, несмотря на прекращение пропуска транспорта любых видов. 30 марта итальянские войска Гамбары окружили более 15 тысяч человек. Многие совершили самоубийство, но подавляющее большинство было переправлено войсками националистов в тюрьмы, на арены и в лагеря.

Первыми войсками националистов, вступившими утром 28 марта в Мадрид, были подразделения из Касса-де-Кампо. Позже, в полдень, прошла колонна во главе с генералом Эспиносой де лос Монтеросом, за которой следовали грузовики с едой и 200 чиновников судебного ведомства и военных полицейских, которые при помощи Фаланги приступили к репрессиям против побежденных. На балконах появились флаги «Старой Испании». Пятая колонна высыпала на улицы, горланя националистские лозунги и вскидывая правую руку в приветствии Фаланги. «Они били стекло в портретах (республиканских лидеров) и рвали плакаты, валили уличные знаки, срывали таблички, разбирали баррикады. Но в первую ночь фалангисты патрулировали улицы, предотвращая убийства из мести. Священники и монахи всех благословляли, в том числе гражданских гвардейцев, появлявшихся в старых мундирах, которые они где-то прятали»[1001].

Испанская столица преобразилась еще резче, чем 19 июля 1936 года. Хулиан Мариас, раньше помогавший Бестейро в хунте, был поражен. Лозунги Народного фронта сменились лозунгами националистов. Поменялся даже язык. Люди снова говорили «моя жена» вместо левого «mi companera» и «Buenos dias» вместо «Salud!»[1002].

31 марта армии Франко окончательно достигли своих целей. «Вознося наши сердца к Богу, – говорилось в поздравительном послании к Франко папы Пия XII, – мы искренне благодарим Ваше Превосходительство за победу Католической Испании»[1003]. Чиано записал в дневнике, что «Мадрид пал, а со столицей – все остальные города красной Испании. Это новая гигантская победа фашизма, возможно величайшая за все время»[1004]. 20 апреля, ровно через три недели после победы Франко, Комитет по невмешательству, собравшийся в Лондоне на свою тринадцатую пленарную сессию, самораспустился.

Часть седьмая. Vae Victis![1005]

Глава 35. Новая Испания и франкистский ГУЛАГ

19 мая 1939 года на мадридском проспекте Кастельяна, уже переименованном в авениду Генералиссимуса, состоялся большой парад в честь победы националистской Испании. Было воздвигнуто огромное сооружение из досок и фанеры в форме триумфальной арки, увенчанной словом «победа». На каждой стороне арки трижды повторялось слово «ФРАНКО», соединенное с геральдическими гербами католических монархов.

Франко приветствовал парадные колоны с широкой трибуны. На нем был мундир капитан-генерала, из-под которого виднелся темно-синий воротник фалангистской рубашки, на голове был красный карлистский берет. Внизу выстроились марокканские кавалеристы – его личные телохранители.

В параде участвовали танки, артиллерия и 120 тысяч солдат, включая легионеров, «регуларес», фалангистов и «рекетес». Завершали парад португальские добровольцы viriatos и легион «Кондор». Немецкий строй возглавлял полковник фон Рихтхофен. «Я еду впереди, – записал он в дневнике. – Зрители беснуются: “¡Viva Alemania!”»[1006] В небе самолет рисует VC – начальные буквы слов Viva Franco.

На следующий день у входа в церковь Санта-Барбара примас Испании кардинал Гома поднес Франко для поцелуя деревянный крест, после чего каудильо встал под балдахин, как это делали до него лишь короли Испании. В разгар торжественной церемонии в тяжеловесном средневековом стиле Франко возложил свой победоносный меч перед чудодейственной фигурой Христа из Лепанто, специально доставленной для этого из Барселоны.

Все изображения и лозунги представляли собой прославление непобедимого завоевателя. В своей борьбе против марксистской гидры Франко сражался как с настоящим, так и с прошлым: он ополчался на девятнадцатый век, отравленный либерализмом, на восемнадцатый, породивший Просвещение и масонство, даже на семнадцатый век со всеми его неудачами. Корни великой, единой Испании каудильо обнаруживал только в еще более раннем периоде – в Испании Фердинанда и Изабеллы.

Франко был теперь владыкой своей страны, но не мог игнорировать долг перед баронами и кланами, помогавшими ему одержать победу. Во вполне феодальном стиле он признавал, что для сохранения лояльности военачальников необходимо назначать их министрами, заместителями министров, военными губернаторами. Но некоторые – Кинделан, Варела, Аранда – принимали его власть как подобие регентства, только на период, пока не восстановится королевский род Альфонсов. Были и те, кто вынашивал собственные планы – как Кейпо де Льяно и Ягуэ.

Бегбедер донес Франко, что Кейпо открыто выступает за создание военной хунты. Долго ждать ошибки воинственного вице-короля Андалусии не пришлось: 17 июля, во время празднования третьей годовщины выступления, Франко преподнес городу Вальядолид крест Сан-Фернандо. Это разозлило Кейпо, считавшего, что Севилья (олицетворенная им самим) сыграла в восстании гораздо более существенную роль. Он не удержался и стал сыпать во все стороны раздраженными репликами про «толстозадого Паку». Франко вызвал его в Бургос для консультаций и одновременно отправил в Севилью генерала Саликета, чтобы тот принял на себя командование в момент прибытия Кейпо к каудильо. Кейпо спешно отправили с военной миссией в Рим, лишив его твердой опоры[1007].

8 августа, стремясь упрочить свое политическое положение, Франко издал закон о главе государства, предоставлявший ему право управлять в чрезвычайных условиях посредством декретов, не обсуждая их в Совете министров. Через два дня он нанес еще один умелый удар, сформировав свое второе правительство. Министром иностранных дел был назначен полковник Хуан Бегбедер, министром внутренних дел – Рамон Серрано Суньер, военным министром – генерал Варела, министром авиации – генерал Ягуэ.

Это стало потрясением как для самого Ягуэ, так и для Кинделана, всю войну командовавшего военной авиацией. Кинделана отправили военным губернатором на Балеарские острова, где было трудно плести монархические заговоры. Ягуэ столкнулся с задачей, которую вряд ли мог успешно решить, что компрометировало его как надежного знаменосца фалангистов[1008]. В этой перестановке, без сомнения, сыграл важную роль Серрано Суньер, до 1942 года продолжавший давать зятю советы по большинству важных назначений.

Генералы устали после без малого трех лет на полях сражений и теперь были довольны оседлым существованием в политических казармах франкистской Испании. Однако сама страна пребывала в ужасном состоянии. Экономика лежала в руинах, сельскохозяйственное и промышленное производство не достигало даже низкого уровня 1935 года. К этому надо добавить чудовищное разрушение национальной инфраструктуры – железных и шоссейных дорог, мостов, портов, линий электропередачи, телефонии. Было утрачено 60 процентов подвижного состава и 40 процентов торгового флота.

Было разрушено четверть миллиона зданий, еще столько же было серьезно повреждено[1009]. У нового государства почти не было иностранной валюты, оно утратило весь золотой запас, что вызвало хаос в финансовой системе. Предстояло возвращать военные долги союзникам националистов. Трудоспособное население сократилось на 3,5 процента (не считая военнопленных и беженцев).

Одним из приоритетов режима было возвращение земли прежним владельцам, причем речь шла не только о фермах, сменивших хозяев во время революции 1936 года, но и о тех землях, которых коснулась аграрная реформа при республике[1010]. Зарплаты были заморожены, на селе они упали вдвое по сравнению с временами республики: уровня 1931 года они достигнут только в 1956 году. Государство контролировало сбыт сельскохозяйственной продукции и фиксировало цены на нее. Это, разумеется, способствовало процветанию черного рынка, несмотря на угрозу наказаний вплоть до военного трибунала. В Мадриде килограмм муки продавали за 12 песет при официальной цене 1,25. Фасоль, мясо, оливковое масло стоили в три раза дороже официальной цены[1011].

В этих условиях процветала коррупция. Нехватка инвентаря и инвестиций в сельскохозяйственную технику приводила к снижению сельскохозяйственного производства на протяжении ряда лет, катастрофические последствия чего особенно сильно ощущались в 1941 и 1945 годах, когда многие районы оказались на грани голода.

Государственный контроль над промышленностью преследовал цель установления автаркии, при которой приоритет был бы отдан военным нуждам в случае вовлечения Испании в европейскую войну. Предприниматели и управленцы, вернувшись домой, обнаруживали, что угодили в систему казарменного управления: они распоряжались своими рабочими, так как забастовки были под запретом, активистов увольняли, рабочая неделя увеличилась, а зарплаты не росли. Впрочем, и владельцы предприятий были безгласны в вопросах приобретения сырья и сбыта готовой продукции[1012].

25 сентября 1941 года был издан декрет об учреждении Национального института (INI), главного механизма контроля за экономикой и автаркии[1013]. К его компетенции относилось почти все: военное производство, разведка и добыча полезных ископаемых – угля, железа, меди, – цветная металлургия, химическая промышленность, производство взрывчатых веществ, синтетического каучука и др. INI вмешивался в авиационную промышленность, а позднее и в транспортную, в производство синтетических масел. Этот подход получил полную поддержку Франко, считавшего автаркию сугубо испанским свойством и крупным преимуществом, а также необходимостью. До 1950 года до него и до его министров не доходило, насколько это убыточно. Он утверждал, что «Испания – привилегированная страна, способная выживать самостоятельно. У нас есть все необходимое, и мы производим достаточно, чтобы обеспечить себе выживание. Нам не нужно ничего завозить»[1014]. Но доверие к самообеспечению не могло не уменьшиться после того, как был определен объем долга националистов перед Германией и Италией. Для выплаты долга Германии в 1939–1943 годах требовалось 12 процентов эквивалента всего испанского импорта, Италии – соответственно 3 процента[1015].

Франко импонировала идея дешевой электроэнергии и сельскохозяйственной ирригации на основе плотин гидроэлектростанций; те же самые крупные проекты нравились Кальво Сотело при диктатуре Примо де Риверы и чуть не довели тогда Испанию до банкротства[1016]. 7 октября 1939 года Франко подписал план строительства плотин, и военнопленные принялись за работу. Финансирование таких проектов и большей части экономики привело к тесным отношениям между режимом и пятью главными испанскими банками. В награду за сотрудничество они получали защиту от конкуренции – до 1962 года в Испании не появилось ни одного нового банка – и большое влияние на экономику, позволявшее получать огромные прибыли и создавать настоящие коммерческие империи[1017]. Как писал один историк, «архитектурным символом новой Испании стала не церковь, как хотели карлисты до войны, а банк»[1018].

Будучи антикоммунистическим, государство все же приступило к национализации железнодорожной сети, расплачиваясь с владельцами ничего не стоившими акциями[1019]. Нехватка нефти и ее высокая цена как будто были на руку железным дорогам, тем не менее результаты деятельности RENFE по причине отвратительного управления были плачевными. Некоторые комментаторы даже обнаруживают близкое сходство между результатами программ национализации в Испании Франко и в государствах – сателлитах СССР после 1945 года[1020].

Другая парадоксальная параллель между франкизмом и сталинской Россией заключалась в навязчивом страхе перед заграничной идеологической заразой. Большинство старших советских советников после возвращения из Испании признались под пытками НКВД в предательских заграничных связях и были расстреляны; при этом в Испании раздавались настойчивые призывы к экстренному хирургическому вмешательству для спасения политического организма. Епископ Вик (Таррагона) призывал «скальпелем выпустить гной из испанских кишок»[1021]. Пресс-атташе Франко граф Альба де Йелтес сказал во время войны одному англичанину, что Испанию необходимо излечить от вируса большевизма, истребив, если придется, треть ее мужского населения[1022]. Теперь, когда почти все республиканцы угодили к ним в лапы, националисты могли приступить к долгожданному очищению.

Страну усеяли лагеря военнопленных. Их насчитывалось, вместе с временными и транзитными, 190; количество заключенных варьировало от 367 тысяч до полумиллиона[1023]. В одном лишь завершающем наступлении в центральной зоне в плен попали 45 тысяч человек, на юге – 60 тысяч, в Леванте – 35 тысяч[1024]. С наступлением лета 1939 года количество пленных пришлось сократить, особенно во временных лагерях. Некоторых временно отпустили на свободу, 90 тысяч зачислили в 121 трудовой батальон, 8 тысяч заняли работой в военных мастерских. Общая численность заключенных сокращалась также из-за казней, самоубийств и побегов. Бойцов-иностранцев из Интернациональных бригад держали в «особых» лагерях, таких как Миранда-де-Эбро и Сан-Педро-де-Карденья. Некоторых отправили отстраивать Бельчите: «Вы разрушили Бельчите, вам его и восстанавливать».

В январе 1940 года надзор за лагерями военнопленных был поручен генералу Камило Алонсо Веге, генеральному директору служб военного ведомства. Раньше он командовал гражданской гвардией, позднее стал министром внутренних дел. Осужденные военными трибуналами отправлялись на работы в военно-исправительные колонии или в угольные шахты Астурии, Леона и Басконии; некоторым пришлось добывать ртуть, многие тысячи отправились рыть каналы и трудиться на других милых сердцу Франко проектах. Часто эта рабочая сила оказывалась убыточной, совсем как в бериевском ГУЛАГе[1025], но потом работы были переданы компаниям, лучше использовавшим дармовую рабсилу, чем военные власти. Военнопленных передавали также землевладельцам, занимавшимся в своих владениях обводнением и прочими неосуществимыми прежде работами. Остальных заключенных, 270 719 человек, судя по статистике Министерства юстиции, разослали по тюрьмам, вместимость которых не превышала 20 тысяч человек.

150 тысяч республиканцев, вернувшихся через французскую границу в националистскую Испанию, угодили в общество, все еще пребывавшее в состоянии войны, хотя окопы и опустели. Карательные законы, как закон от 26 апреля 1940 года, требовали возмездия за все, что происходило «в красной зоне с 18 июля 1936 года до освобождения». Расследовались не только преступления против личности, но и «моральные» прегрешения «против религии, культуры, искусства и национального наследия»[1026].

«Выявление ответственных» преследовало цель «физического уничтожения кадров партий Народного фронта, профессиональных союзов и масонских организаций», «искоренения политических сил, спонсировавших и поддерживавших республику»[1027]. Мы не можем назвать точное число жертв франкистского террора, но новейшие исследования, проведенные более чем в половине провинций Испании, свидетельствует, что минимальное количество официальных казней достигло там 35 тысяч[1028]. Из этого следует, что названная после войны и обычно принимаемая цифра – 50 тысяч – может быть заниженной. Если прибавить к ней неофициальные и произвольные убийства, а также умерших во время войны – жертв казней, самоубийств, голода и болезней в тюрьмах[1029], то общее число погибших достигнет, вероятно, 200 тысяч.

Здесь снова возникает необходимость задать вопрос, ответа на который попросту не может быть. Если бы победила республика, то сколько было бы казней, сколько смертей в лагерях? Сразу несколько историков напоминают, что победители в гражданских войнах всегда убивают больше, чем побежденные. Все зависело бы от того, каким был бы республиканский режим. Если коммунистическим, то, судя по другим коммунистическим диктатурам, цифра была бы намного выше в силу параноидальной природы системы. Но в Испании все определялось бы тем, какой вариант возобладал бы – сталинистский или с испанской спецификой, как, похоже, надеялся Негрин.

Каудильо имел привычку знакомиться со смертными приговорами за кофе после еды, часто в присутствии своего духовника Хосе Марии Буларта. В случае согласия с казнью он писал на приговоре «Е», а если изволил смягчить приговор – «С». Когда хотел превратить чью-то участь в пример другим, писал «garrote y prensa» (гаррота и освещение в прессе). После кофе адъютант отсылал приговоры на исполнение военным губернаторам районов провинций, а те отбивали соответствующие телеграммы начальникам тюрем. Приговоры зачитывались в центральной галерее тюрьмы. Некоторым чиновникам нравилось произнести имя и выдержать паузу, если имя было распространенным (Хосе, Хуан, др.), чтоб нагнать страху на всех его носителей, и только потом прочесть фамилию. В женской тюрьме Аморебейта этим занималась монахиня, исполнявшая обязанности надзирательницы[1030].

Избежавших смертного приговора ждали долгие годы в ужасных условиях одного из 500 исправительных учреждений. Директор Образцовой тюрьмы Барселоны Исидро Кастрильон Лопес говорил своим подопечным: «Запомните, каждый заключенный – одна десятимиллионная часть дерьма»[1031]. Заключенных мучили голодом и жаждой: иногда они получали только маленькую кружку воды на три дня. Даже в тюрьмах, где содержались матери с маленькими детьми, свирепствовали тиф и дизентерия; санитария там была на минимальном уровне, царило невыносимое зловоние[1032]. Поэт Мигель Эрнандес болел пневмонией в тюрьме Валенсии, бронхитом в тюрьме Оканьи, тифом и туберкулезом – от последнего недуга он умер – в тюрьме Аликанте.

Даже по стандартам многих тюремных систем коррупция, охватившая начальников тюрем и прочих чиновников, была чудовищной. В уголовной колонии Сан-Симон в Понтеведре временное освобождение продавалось за деньги, и, что страшнее всего, за очень крупную мзду могли казнить кого-нибудь другого. Семья врача из Виго изыскивала 400 тысяч песет, затребованные чиновником за услуги[1033]. Пойманных после 1 апреля 1939 года называли «posteriores»: часто это были политические активисты или участники партизанского сопротивления режиму. Многих из них подвергали жестоким пыткам: топили почти до смерти в la bañera, били током, заставляя назвать имена других членов организации. Posteriores и anteriores (пойманных «после» и «до») фалангисты предъявляли для опознания вдовам погибших националистов. Любой, на кого падало подозрение в соучастии в гибели националиста, попросту «исчезал».

Явлению «большевистской заразы», которой объясняли левые взгляды, давалось фальшивое научное обоснование. Майор Антонио Вальехо Нагера, профессор психиатрии Мадридского университета, основал осенью 1938 года центр психологических исследований с 14 клиниками в националистской зоне для изучения «psiquismo del fanatismo marxista». Он сделал вывод, что единственный способ избежать расового растворения «испанства» – это забирать детей у подозрительных родителей и учить их национальным ценностям. В 1943 году насчитывалось 12 043 ребенка, отнятых у матери и переданных фалангистской «Auxilio Social», в сиротские дома и в религиозные организации. Некоторых из этих детей передавали на усыновление в специально подобранные семьи; через 30 лет тем же занимались в Аргентине, при тамошней военной диктатуре[1034].

Националистская Испания была всего лишь открытой тюрьмой для всех, кто не симпатизировал режиму. В тайной полиции размножились департаменты – например, одержимость Франко страхом перед масонством привела к появлению в марте 1940 года Специальной антимасонской информационной службы. По его мнению, масоны были повинны в крушении Испанской империи, в падении монархии и во множестве «преступлений против государства» во время республики. 29 марта 1941 года появился закон о «государственной безопасности», по которому незаконная пропаганда, создание преступных организаций, в том числе забастовочных, и распространение неблагоприятных для режима слухов приравнивались к «военному мятежу». Позднее, в апреле 1947 года, стал действовать закон о борьбе с бандитизмом и терроризмом, направленный против подпольного сопротивления, – новый поворот винта в закручивании свобод личности.

Мания тотального контроля распространилась и на само националистское движение. Государственная политическая структура, соединившая Фалангу и карлистов, «FET y de las Jons»[1035], получила ключевую роль в системе подавления и общественного контроля. Серрано Суньер старался, чтобы «старые рубашки», склонные к антикапиталистической риторике, не задевали военных и богатых. Франко получил полную власть – «перед Богом и Историей» – над идеологией своих сторонников. Видные «старые рубашки» Фаланги оказывались за границей в роли послов или назначались в самой Испании на такие посты, на которых они мало кому могли помешать. Кандидатов в члены Национального совета движения тщательно отбирали по принципу слепого повиновения каудильо. К концу гражданской войны в 1939 году партия насчитывала 650 тысяч членов. К 1945 году эта цифра почти удвоилась. Как в Германии и в Советском Союзе, в Испании было теперь необходимо состоять в партии, чтобы получить повышение в бюрократической системе, управлявшей всеми аспектами жизни в стране.

В сентябре 1939 года был создан Испанский университетский союз, в котором должен был состоять каждый студент любого высшего учебного заведения. Сами университеты превратили в элемент государственной бюрократии, то же самое происходило с молодежными и даже с предпринимательскими объединениями. Фалангистский профсоюз, Organization Sindical, приобретший огромное влияние, мало интересовался правами трудящихся. Его задачей было добиться, чтобы рабочая сила с военной четкостью служила государству. При этом женщинам полагалось оставаться дома, если они не состояли в «Женской секции», фалангистской благотворительной организации, или в «Зимней помощи», скопированной с нацистской Winterhifle. Главной целью таких организаций было обучать женщин домашним обязанностям и покорности мужьям. Не служа в вооруженных силах, молодые женщины должны были отрабатывать по полгода в Auxilio Social – в детских учреждениях или в подобиях суповых кухонь[1036].

Разгром заставил республиканцев покориться власти Церкви наряду с земными владыками. Франко был крайне щедр, возвращая Церкви ее былые привилегии и богатства, а также влияние на образование, – но в ответ ждал от духовенства, что оно будет играть роль правой руки государства. Отдав под контроль Церкви начальное образование, франкистский министр образования подверг чистке тысячи учителей и сотни университетских лекторов и профессоров, обвиненных в подверженности масонскому, еврейскому или марксистскому влиянию. Университеты были отданы под контроль Фаланги и церковных властей. Положения националистского движения стали руководящими во всех дисциплинах, от истории до архитектуры. Неуклонно осуществлялась цензура культурной жизни. Начало этому положил Закон о прессе 1938 года. Военные и церковные цензоры прочесывали библиотеки, уничтожая запрещенные труды.

Республиканцы, избежавшие ареста либо освобожденные из тюрем, наталкивались на суровые ограничения во всех сферах жизни. Многие не могли вернуться к прежним занятиям, приоритет повсеместно отдавался служившим прежде в националистической армии. Всегда существовал риск, что на вас донесет завистливый сосед или соперник. Людей приучали, что доносительство – их патриотический долг. Консьержи и сторожа превращались в политических шпионов, как при всякой диктатуре, священники переписывали тех, кто не ходил к мессе. Таких людей считали «шестой колонной», «мыслепреступниками», пусть за ними и не числилось конкретных предосудительных дел.

Все это еще больше затрудняло борьбу за выживание. Например, политически неблагонадежным нельзя было открыть собственный магазин. Из-за невозможности заработать на жизнь в родном городе многие подавались в большие города, где их никто не знал. Послевоенные годы были периодом страданий и умирания надежды на перемены. Режим Франко выглядел неуязвимым.

Глава 36. Беженцы и Вторая мировая война

450 тысяч республиканцев, перешедшие границу с Францией в феврале 1939 года, когда пала Каталония, были не первыми беженцами от гражданской войны[1037]. Последней волной они тоже не стали. Еще 150 тысяч, которым посчастливилось бежать из средиземноморских портов в марте, при окончательном крушении республики, добрались до французской колонии Тунис, где их интернировали в лагеря Гетта и Гафса около города Тунис, а также в лагеря близ Бизерты и Аргелии. Условия там были нечеловеческими: французские колониальные власти не приветствовали наплыв «красных». Среди пленных был Сиприано Мера, бывший каменщик, ставший командиром IV корпуса, соратник Касадо при военном перевороте. Как многих других республиканцев, Меру после падения Франции в 1940 году передали националистской Испании, но приведение в действие его смертного приговора было отменено[1038].

Беженцев, перешедших границу в феврале – марте 1939 года, поделили на две категории: в одну попали женщины, дети, старики и больные, в другую военные и мужчины призывного возраста. Первых, примерно 170 тысяч, отправили в лагеря Пратс-де-Мольо, Ла-Тур-де-Кароль, Ле-Булю, Бур-Мадам и Арль-сюр-Тек, а далее раскидали по 70 французским департаментам. Вторую группу интернировали в импровизированные лагеря, главным образом на морском берегу в Юго-Западной Франции.

Разгромленных республиканцев поместили на мокрые просоленные пляжи, не защищенные от ветра. Первый лагерь открылся в середине февраля в Аржелес-сюр-Мер. Это была болотистая местность, поделенная на прямоугольники площадью в гектар, обнесенная по периметру колючей проволокой и охраняемая сенегальскими войсками. Пленным не хватало воды, вплоть до того, что многие пытались пить морскую воду, ничего не было сделано для обеспечения людей возможностью мыться и справлять нужду. Кормили их скудно и плохо. Люди мучались от струпьев и вшей. 77 тысяч беженцев, плохо одетые, без всего, без денег и еды, строили укрытия для своих больных и раненых. Остальные зарывались в песок, прячась от ветра. Только через несколько недель им привезли цистерны с питьевой водой и доски для строительства туалетов.

Интербригадовец из Латвии Эмиль Штейнгольд описывает самый крупный лагерь, Сен-Сиприен, куда согнали до 90 тысяч человек. «Представьте мрачную полосу песка без единой травинки, длиной в два километра и шириной в 400–500 метров. С одной стороны – Средиземное море, с другой – болото. Все это огорожено колючей проволокой и поделено на квадраты. По периметру лагеря установлены пулеметы. На пляже возведен нужник – длинный настил на сваях, под ним набегают и откатываются волны. Так гостеприимно приняла нас демократическая Франция со своим социалистическим правительством. В знак благодарности за этот теплый прием мы решили назвать нужник и его окрестности “бульваром Даладье”… Песок выглядел сухим, но сухой была только поверхность. Мы спали группами по пять-десять человек. Одни шинели и одеяла мы клали под себя, другими укрывались. Переворачиваться на другой бок не рекомендовалось, потому что мокрый бок мерз на ветру, от этого недалеко до пневмонии… Сюда доставили также раненых и больных. Смертность была очень высокой, до 100 человек ежедневно»[1039].

Другие лагеря на юге мало чем отличались, открывались все новые. В апреле басков, летчиков и интербригадовцев перевели в Гюрс, чуть лучше был Баркар, потому что туда отправляли тех, кто изъявлял желание вернуться в Испанию. “Маленький Брам”, близ Каркассона, был одним из немногих приличных. Там даже имелся санаторий на 80 коек. Пытаясь улучшить условия в крупных лагерях, французские власти стали переправлять некоторых пленных в горы, в первоначальные сортировочные лагеря в Арле и Пратс-де-Молло, но этому пришлось положить конец, потому что там многие умирали от холода[1040].

Лагерь в Верне-ле-Бэн, расположенный между Саверденом и Фуа, во время Первой мировой войны был уголовно-исправительным лагерем, отрезанным от внешнего мира. Его 50 гектаров, поделенных на три сектора, были окружены колючей проволокой. Там держали республиканцев, которых французские власти сочли «угрозой для общественной безопасности», в их числе выживших из 26-й дивизии, бывшей «колонны Дуррути» и 150-й Интербригады, помещенных в сектор, прозванный «колонией прокаженных». При вишистах лагерь перешел к немцам, перестроившим его по их собственным лагерным нормативам. Как писал Артур Кестлер, «с точки зрения кормежки, построек и гигиены Верне был хуже нацистского концентрационного лагеря»[1041]. Нетрудно было предсказать, что в таких условиях беженцы будут умирать сотнями. Мужчины, заподозренные в политической деятельности, переводились в бывший замок тамплиеров Коллиур, женщины-активистки – в лагерь Рьекро.

Французские власти не готовились к такому наплыву беженцев, но, даже когда стало ясно, какая разразилась катастрофа, реагировали медленно и неохотно. Удивляться этому не приходится, так как расходы на охрану такого количества беженцев достигали 7 миллионов франков в день. Правая пресса непрерывно клеймила Даладье за то, что он впустил столько левых, газета «Кандид» сетовала на необходимость их кормить[1042].

Французские власти поощряли беженцев, желавших вернуться в Испанию и сдаться националистам. Из лагерей выпускали только тех, кто имел во Франции родственников и был готов письменно обязаться никогда не обращаться за государственной помощью. Другими вариантами, кроме возвращения в Испанию, была эмиграция в Новый Свет или в другую страну, согласную их принять, «добровольное» поступление на службу во французский Иностранный легион или запись в трудовые батальоны, работавшие на фортификационных сооружениях и на других объектах в связи с надвигавшейся угрозой войны[1043].

К концу 1939 года 140–180 тысяч человек решили рискнуть и вернуться в Испанию[1044]. Примерно 300 тысяч человек выбрали изгнание – во Францию, другие европейские страны, Латинскую Америку. Мексиканское правительство президента Ласаро Карденаса уже принимало эвакуированных из республиканской зоны детей. Ежедневно прибывали новые тысячи беженцев разных возрастов – очередная волна принесла, в частности, Хосе Хираля и генерала Миаху. Некоторые очутились в Чили, где тогда у власти было правительство Народного фронта, некоторые на Доминике, в Венесуэле и на Кубе. Аргентина впустила только 2500 человек, предпочтительно басков. В Европе Бельгия приняла 5 тысяч, Британия ограничила иммиграцию несколькими сотнями. Советский Союз принял не более 3 тысяч человек, большинство из которых принадлежали к руководству кпи. Из 50–60 тысяч, оставшихся во Франции, большинство было записано в «бригады иностранных рабочих» – полувоенную организацию – и трудились в шахтах, в военной промышленности и в сельском хозяйстве[1045].

Республиканские лидеры редко терпели те же лишения, что и обычные изгнанники. Асанья, страдавший болезнью сердца, умер в Монтобане 4 ноября 1940 года. Хуан Негрин и Индалесио Прието, бывшие друзья, ставшие непримиримыми врагами, продолжили свою свару во Франции. Негрин назначил на 31 марта 1939 года собрание постоянной делегации кортесов в Париже, а Прието созвал 27 июля другой форум с целью официального роспуска правительства республики, результаты голосования на котором Негрин отказался признать.

Противостояние усугубилось, когда Прието и постоянная делегация учредили JARE, Совет помощи испанским республиканцам[1046]. Прието требовал от Негрина отказа от контроля ценностей и валюты, которые республиканское правительство держало в Европе и в Северной Америке, в том числе знаменитого «сокровища» с яхты «Вита». Негрин отдал все эти ценности своей организации SERE, Службе эвакуации испанских республиканцев. Сокровище – драгоценные камни, ценные бумаги и прочее – общей стоимостью 300 млн долларов – образовалось в результате конфискации ценностей сторонников националистов Народным трибуналом гражданской ответственности. Оно хранилось на яхте «Вита», раньше принадлежавшей Альфонсу XIII, которую стерег отряд карабинеров Негрина.

«Вита» вышла из Гавра в Мексику и пришла в Веракрус на несколько дней раньше, чем ожидалось. В результате доктора Хосе Пуче, доверенного человека Негрина, не оказалось в нужный момент в порту. Командир карабинеров Энрике Пуэнте позвонил Прието и затребовал инструкций. Прието с одобрения президента Карденеса завладел всем грузом яхты. JARE перевез сокровища в Мехико. Так Прието забрал их из-под самого носа Негрина и коммунистов.

Но и после этого удара Негрин и его помощники не столкнулись с нуждой. Негрин лично распоряжался трастом из конфискованных его правительством средств и приобрел большой загородный дом под Лондоном, где прожил до 1945 года и где давал кров дюжине политиков-республиканцев. Другим руководителям повезло меньше. После оккупации Франции немецкими войсками летом 1940 года генерал Франко попросил маршала Петена выслать 3617 республиканских лидеров. Режим Виши выслал совсем немногих, зато передал в лапы гестапо семерых крупных деятелей, в том числе президента Женералитата Луиса Компаниса, бывшего министра анархиста Хуана Пейро, Франсиско Крус Салидо и Хулиана Сугасагойтиа. Этих четверых казнили, оставшихся троих посадили пожизненно. Гестапо поймало Ларго Кабальеро, подвергло его допросам в Берлине и отправило в концентрационный лагерь Заксенхаузен. В 1945 году его освободили едва живого, и вскоре он скончался.

Иностранные коммунисты во Франции, следуя приказам Коминтерна, встретили подписание германо-советского пакта в августе молчанием. Те, кто остался в Испании, пытались создавать подпольные организации, но франкистская тайная полиция громила их одну за другой, вытаскивая под пытками имена все новых участников.

Вторая мировая война подвергла государство Франко тяжелому испытанию. Когда 1 сентября 1939 года Германия вторглась в Польшу, Франко издал декрет о «строгом нейтралитете испанских граждан». Но спустя два месяца, 31 октября, он созвал Хунту национальной обороны и объявил об амбициозном плане перевооружения и доведения численности армии до 150 дивизий способом призыва. Предстояло поставить под ружье 2 млн человек. Он приказал Генеральному штабу готовить перекрытие Гибралтарского пролива путем сосредоточения на его берегу артиллерии. Он пожелал также усилить армию в Марокко, чтобы иметь возможность занять гораздо более обширную французскую зону. Военно-морскому флоту надлежало подготовиться к блокаде французского судоходства в Средиземном море, в том числе французских портов в Северной Африке, к удару по британскому судоходству и к вероятной блокаде португальского побережья[1047].

Испанское побережье и территориальные воды отдавались в распоряжение германского Kriegsmarine, который получал в дополнение к своей базе в Кадисе базу для подводных лодок в Виго, куда могли заходить в целях подготовки подлодок к плаванию танкеры и вспомогательные суда. Итальянские надводные и подводные суда, дежурившие в Гибралтарском проливе, регулярно использовали испанские территориальные воды в Средиземноморье и в Атлантике[1048].

В апреле 1940 года Франко решил вступить в войну на стороне Германии. 12 июня, когда терпела поражение Франция, он сменил нейтральный статус на «невоенный». Через двое суток он решил занять Танжер. В тот же день на встрече с германским послом фон Шторером он передал письмо Гитлеру, в котором выражал желание вступить в войну, если нужно фюреру. В середине июля он отправил к Гитлеру и Риббентропу, находившимся в тот момент в Шато-д’Акос в Бельгии, генерала Вигона с уведомлением о своем желании воевать на стороне «оси». Оставалось обсудить условия. Кроме оружия, горючего, боеприпасов и продовольствия он хотел получить в виде компенсации «Марокко, Оран, Сахару до двадцатой широты и береговую линию Гвинеи до дельты Нигера»[1049].

Нацисты были поражены запрошенной Франко ценой участия в войне и проявили мало интереса к его предложению, но через несколько дней Гитлер передал через Рихтхофена, что готов сотрудничать в готовящейся операции против Гибралтара, которая должна была начаться одновременно с операцией «Морской лев» – вторжением в Британию. Рихтхофен и Вигон встретились для координации наступательных планов, но 31 июля операция «Морской лев» была отменена, так как адмирал Редер предупредил фюрера о неспособности Kriegsmarine гарантировать ее успех.

Вскоре Гитлер перенес основное внимание на свою главную цель – завоевание Советского Союза. Предлагая превратить Испанию в бастион «оси» в Атлантике, Франко написал 15 августа Муссолини, прося его уговорить Гитлера согласиться на условия вступления Испании в войну «в благоприятный момент». Но Гитлер не желал отдавать Франко власть над Западным Средиземноморьем, так как все Средиземное море должно было оставаться во власти Италии[1050].

Гитлер решил встретиться с Франко с глазу на глаз 23 октября в Андае, на французской границе. Но Франко не повезло: он ехал на встречу по испанской железной дороге и опоздал, что вызвало у нацистского главаря сильное раздражение. Гитлер снова отказался уступить требованиям Франко отдать ему французские владения в Северной Африке. Назавтра у него намечалась встреча с маршалом Петеном, и он стремился к упрочению сотрудничества с режимом Виши. В конце концов был составлен протокол, по которому Франко обязывался вступить в войну, когда потребуется, а Испании был обещан Гибралтар; в протоколе содержались туманные обещания будущих компенсаций в виде неназванных территорий в Африке.

В декабре Гитлер отправил к Франко Канариса с сообщением о подготовке пятнадцати дивизий вермахта к операции «Феликс» – захвату Гибралтара. Франко в ответ высказал опасение, что британцы в отместку нападут на Канарские острова, и запросил гарантий. Гитлер, узнав о «предательстве» Франко Андайского соглашения, пришел в бешенство. 6 февраля он отправил Франко новое письмо, вежливое, но настойчивое. Оно совпало с меморандумом Франко: тот запрашивал столько артиллерии, запасных частей, оборудования связи, грузовиков, локомотивов и вагонов, что германские чиновники сочли этот перечень неподъемным для Германии[1051]. После этого Гитлер письменно попросил Муссолини договориться с Франко, полагая, что «латинские шарлатаны» лучше поймут друг друга.

12 февраля Муссолини встретился с Франко на вилле «Маргарита» в Бордигере, также на их встрече присутствовал Серрано Суньер, ставший министром иностранных дел. Франко сказал, что опасается вступить в войну с опозданием, и пожаловался на то, как медлительно немцы передают ему необходимые вооружения. Муссолини доложил Гитлеру о результатах встречи и посоветовал больше на давить на каудильо. Очень может быть, что Муссолини не хотел иметь в Средиземноморье такого соперника, как Франко[1052].

После возвращения в Мадрид Серрано Суньер, недавно встречавшийся с Гитлером и имевший пять встреч с Риббентропом, возомнил себя хозяином положения. Он не учел ненависти к нему со стороны испанских генералов и «старых рубашек» Фаланги. Британская секретная служба уже не один месяц подкупала испанских военачальников, проявлявших склонность к монархии и религии, настраивая их против Франко и его шурина. С середины 1940-го до конца 1941 года тридцати генералам было выплачено 13 млн долларов, и поток денег не прекращался. Один Аранда получил в 1942 году 2 млн долларов. Финансовой стороной аферы управлял все тот же Хуан Марч, теперь сговорившийся с британцами[1053]. Генерал Вигон имел частную встречу с Франко, на которой предупредил его о недовольстве генералов огромной властью, приобретенной Серрано Суньером, и рассказал о ходящих по Испании слухах, будто всем в стране заправляет шурин каудильо.

Противники Серрано Суньера появились даже среди фалангистов, хотя были и такие, кто охотно укреплял свое могущество. Положение усугублялось тем, что раскол поощряли германские агенты. Серрано Суньер полагал, что для него лучше всего будет побудить Франко как можно скорее вступить в войну. В то время, весной 1941 года, немцы напали на Югославию и Грецию и захватили Крит.

Франко действовал поэтапно, совершая серии перестановок в верхах. Серрано Суньер остался без своего Министерства внутренних дел и утратил контроль над «Движением», более того, ведение им иностранных дел вызывало во властных кругах все больше вопросов. Наступило 22 июня, вермахт вторгся в Советский Союз. Через два дня фалангисты высыпали на улицы и устроили мощную демонстрацию под лозунгом: «Долой атеистический коммунизм!» Серрано Суньер усмотрел в этом свой шанс. Нарядившись в мундир, он выступил с речью с балкона Генерального секретариата «Движения», выходившего на улицу Алкала. «Россия виновата! – вещал он. – Виновата в нашей гражданской войне! История и будущее Европы требуют уничтожения России!» Демонстранты-фалангисты, впав в воинственное неистовство, вопили перед британским посольством: «Гибралтар – испанский!»

Серрано Суньер решил, что сможет вернуть себе былую власть, если направит энергию фалангистов в нужное ему русло. Он задумал шаг, который должен был принести ему ослепительную победу в глазах как испанцев, так и немцев. Явившись к Франко, он повел речь о необходимости сформировать дивизию фалангистов-добровольцев, которая вместе с вермахтом билась бы в России со «зверем апокалипсиса». Но генералитет устами Варелы дал понять, что не согласен с попыткой Серрано вмешаться в военные дела, тем более вовлекая в это Фалангу. Франко снова принял обоюдоострое решение: он соглашался на формирование дивизии из добровольцев-фалангистов, но под командованием одного из своих военачальников.

13 июля испанская добровольческая дивизия, известная как Division Azul, «Голубая дивизия», начала движение в направлении учебного лагеря в немецком Графенвере. В качестве 250-й пехотной дивизии немецкой армии под командованием генерала Агустина Муньос Грандеса она была отправлена на Волховский фронт вблизи озера Ильмень, восточнее Ленинграда[1054]. Через несколько дней после отправки добровольцев Франко произнес речь по случаю годовщины выступления, в которой связал судьбу Испании с победой нацистов и заявил, что союзники уже проиграли войну. Эта речь в сочетании с отправкой «Голубой дивизии» встревожила британцев, начавших готовить операцию «Пилигрим» – вторжение на Канарские острова. Позднее Черчилль отменил это вторжение, однако усилил давление на режим Франко, сократив поставки нефти и зерна и потребовав прекращения снабжения Германии испанским вольфрамом.

Самоуверенность Серрано Суньера росла, даже невзирая на неудачу Гитлера под Москвой в декабре 1941 года и на вступление в войну США. Но 16 августа 1942 года, когда армии Гитлера начали наступление на Сталинград и продвижение на Кавказ, в Бильбао произошел странный инцидент. Во время религиозного праздника в соборе Бегонской Девы карлистские традиционалисты вступили в конфликт с фалангистами. Началось с взаимных оскорблений и толчков, но потом схватка приобрела смертоносный характер. Фалангист Хуан Доминго швырнул ручную гранату, от взрыва которой пострадало 30 человек. Традиционалист генерал Варела счел беспорядки попыткой покушения на себя, назвал их «нападением на всю армию» и разослал телеграммы во все капитан-генеральства. Доминго обвинили в том, что он – провокатор на службе британцев, и казнили. Для Франко это послужило идеальным предлогом в его политике «разделяй и властвуй». 3 сентября он принял отставку Варелы, отказавшегося мириться с «фалангизацией» режима, но ради равновесия уволил и Серрано Суньера. Министром иностранных дел стал генерал Гомес-Хордана, известный своим англофильством. Политической карьере шурина каудильо пришел конец.

Когда союзники приступили к операции «Факел» – высадке в Северной Африке – в ноябре 1942 года, в качестве главной базы использовался Гибралтар. Рузвельт в своей телеграмме Франко уверял, что намерения союзников не угрожают Испании и ее владениям в Марокко. Тем временем британцы побуждали Кинделана надавить на Франко и добиться восстановления монархии, но это успеха не имело. Однако давление из-за рубежа и внутри страны побуждало Франко к трезвому подходу к имперским планам и к былым надеждам на успех «оси». После победы союзников в Северной Африке, полностью изменившей баланс сил в Западном Средиземноморье, в январе 1943 года в Сталинграде капитулировал фельдмаршал Паулюс. Потом, в июле, Красная армия разгромила танковую армаду вермахта в Курской битве, а союзники высадились на Сицилии, что привело к падению Муссолини. Следующим летом союзники высадились в Нормандии, а в Белоруссии потерпела поражение группа немецких армий «Центр». В конце августа Франция была освобождена, в конце года окончилось неудачей последнее немецкое наступление в Арденнах. В 1945 году Третий рейх наконец рухнул.

Франко приспосабливался к этим радикальным геополитическим изменениям, меняя свою политику в отношении союзников руками Гомес-Хорданы. 16 марта 1943 года он произнес на открытии сессии франкистских кортесов речь с призывом к соглашению с союзниками ради защиты «западной цивилизации» от Советов, а в ноябре одновременно с отзывом «Голубой дивизии» вернулся от «невоинствености» к прежнему нейтралитету. В мае 1944 года он закрыл германское консульство в Танжере и остановил экспорт в Германию вольфрама. В августе, после смерти Хорданы, он назначил министром иностранных дел Хосе Феликса де Лакерису, начавшего относиться к союзникам так же подобострастно, как прежде Серрано Суньер относился к державам «оси».

Во внутренней политике при этом закручивались гайки. В ответ на давление в июне 1943 года с целью восстановления монархии Франко заявил своему генералитету, что все это – масонский заговор с намерением свергнуть режим 18 июля 1936 года. В сентябре того же года он уволил группу генералов-монархистов из страха, что его может постигнуть та же судьба, что постигла Муссолини в руках Большого фашистского совета.

4 ноября 1944 года он дал интервью агентству Юнайтед Пресс, в котором заявил, что Испания никогда не была ни фашистской, ни национал-социалистской и никогда не вступала в союз со странами «оси». Услышав об этом, Гитлер сказал, что «бесстыдству сеньора Франко нет предела»[1055].

Сразу после окончания Второй мировой войны, 17 июля 1945 года, Франко издал декрет о «правах испанцев», в котором объявлял о помиловании всех политических заключенных, взятых в плен в ходе Гражданской войны. Он успокаивал крупных землевладельцев и генералитет и снова поворачивался лицом к Церкви. 18 июля 1945 года он сформировал новое правительство, где ключевые посты получили католические политики, чем осуществил переход к национальному католицизму, оттеснившему «Движение». 13 декабря 1946 года Организация Объединенных Наций рекомендовала отозвать послов из Испании, однако начавшаяся холодная война, затянувшаяся на сорок лет, оказалась для режима Франко спасением. 17 апреля 1948 года, почти через двенадцать лет после начала гражданской войны, генерал Франко отменил в Испании военное положение.

Глава 37. Незаконченная война

Для многих испанских республиканцев, особенно во Франции, Вторая мировая война стала кровопролитным продолжением гражданской войны: когда она началась, многие беженцы-республиканцы добровольно пошли воевать с общим врагом. Одной из частей с самым высоким процентом испанских республиканцев (1000 из 2500) была 13-я полубригада французского Иностранного легиона. Испанцы воевали во многих других французских и британских частях в Северной Африке и в других местах. Рота испанских республиканцев входила в состав отряда полковника Роберта Лейлока на финальной стадии сражения за Крит. Больше других, кажется, прославился 3-й Чадский маршевый батальон, дошедший с боями до Парижа в составе 2-й бронетанковой дивизии генерала Леклерка. 9-я рота капитана Раймона Дрона, известная даже французам как La Nueve, первой ворвалась во французскую столицу под колокольный звон в ночь на 23 августа 1944 года. Ее танки носили имена «Мадрид», «Теруэль», «Эбро», «Герника» и «Дон Кихот»[1056].

Менее удачливые товарищи этих воинов во Франции попали в немецкие лагеря либо использовались в роли рабочей силы организацией «Todt». В Маутхаузене 4200 испанцев заставили носить на полосатых робах заключенных синий треугольник Фаланги, хотя они были «красными»[1057]. Примерно 5 тысяч из них расстались там с жизнью. Много заключенных-республиканцев было также в лагерях Дахау, Бухенвальд, Берген-Бельзен, Заксенхаузен-Ораниенбург и Аушвиц.

В Советском Союзе приблизительно 700 испанских республиканцев воевали в Красной армии, примерно столько же партизанили. Многие пытались поступить на воинскую службу, но им говорили, что они уже повоевали в своей войне и лучше послужат СССР, работая на заводах[1058]. 46 летчиков, большинство которых учились в СССР к концу гражданской войны в Испании, были отправлены в авиационные полки после их призыва к Пассионарии и к другим коммунистическим вожакам в «московской эмиграции» замолвить за них словечко[1059]. Как ни удивительно, учитывая подозрительность Сталина по отношению к иностранным коммунистам, 119 испанцев и испанок служили в ОМСБОН (Отдельной моторизованной пехотной бригаде особого назначения НКВД СССР) – главной преторианской страже в Москве, охранявшей Кремль. Шестеро из них имели офицерские звания, один стал командиром роты[1060].

Некоторые числились в 1-й Особой пограничной авиабригаде НКВД, расквартированной в Быкове, в 20 км юго-восточнее Москвы, готовой защищать советскую столицу. Еще 700 человек вступили в партизанские отряды в немецком тылу, многие из них были сброшены туда на парашютах. К ним относилась и группа каталонцев Хосе Фусиманьи; еще одним отрядом из 18 человек командовал Медведев, один из наиболее прославленных советских партизанских командиров[1061]. Некоторые бойцы-республиканцы, хорошо владевшие русским языком, воевали на передовой, как советские граждане. Сын Пассионарии Рубен Руис Ибаррури стал Героем Советского Союза и погиб под Сталинградом, еще двое удостоились ордена Ленина. Говорят, 150 испанских сирот участвовали в обороне Ленинграда[1062].

Много республиканцев сражалось во французском Сопротивлении и в Forces Francaises de l’Interieur (FFI). Сначала, до ноября 1942 года, их организации сотрудничали с разведкой союзников и помогали эвакуировать экипажи сбитых самолетов. Активны были также либертарианцы и поумовцы, такие как Франсиско Понсан («Франсуа Видаль»), бывший анархист из Арагонского совета, воевавший в отряде Пата О’Лири. Схваченный немцами в августе 1944 года, он был расстрелян, его тело сожгли в лесу. Жозепу Ровире из ПОУМ удалось бежать.

В 1943 – первой половине 1944 года происходил процесс объединения под руководством испанских коммунистов испанских отрядов Сопротивления на юго-западе Франции. На конечной стадии французского Сопротивления отряды республиканцев представляли собой важную силу в завязавшихся боях с милицией вишистов, походивших на настоящую гражданскую войну. Сразу после завершения боев во Франции они стали смотреть в сторону французской границы, ожидая неизбежного падения франкистского режима.

После нападения Германии на Советский Союз в июне 1941 года и последовавших за этим приказов Коминтерна Испанская компартия призвала по Независимому испанскому радио и по радио Тулузы к созданию антифашистского фронта всех испанских республиканских сил, включая НКТ. Коммунисты назвали это объединение «Испанским национальным союзом» (UNE) и сделали его политическим отрядом XIV корпуса герильерос. С начала 1944 года XIV корпусу были подчинены почти все испанские отряды в 31 департаменте юга Франции. В мае 1944 года союз переименовали в Группу испанских герильерос; в следующие месяцы Группа завладела всей испанской собственностью, консульствами и торговыми представительствами во Франции, вывесив республиканские флаги. UNE призывал ко всеобщей мобилизации по обе стороны границы и к готовности «реорганизовать нашу патриотическую армию для нового завоевания Испании»[1063]. Но режим Франко в Испании выстоял.

Уходившие в горы «los hombres de la sierra», бежавшие из тюрем и из трудовых батальонов, сбивались в маленькие отряды, не способные из-за рассеянности по большой территории поддерживать между собой связь. Но первые примеры вооруженного сопротивления националистам у них в тылу датируются самым началом гражданской войны. В Галисии, где многие спасались от жестокого фалангистского возмездия, в горах, особенно в Sierra de Eixe, формировались вооруженные отряды. В 1937 году в районе Виго и Туй собралось 3 тысячи беглецов. Действовали также отряды в Леоне, Астурии, Сантандере, Касересе, Бадахосе, Гранаде, Ронде и Уэльве, но их импровизации преследовали цели выживания, и они не стали скоординированной силой сопротивления. Большинство отрядов на юге были разгромлены в 1937 году, но на севере борьба продолжалась до конца войны и даже дольше. После падения Астурийского фронта в 1937 году более 2 тысяч солдат бежали в горы, и националистам пришлось развернуть 15 «таборов» «регуларес» и 8 батальонов пехоты и устроить многомесячную охоту.

В центральной зоне беглецы военного времени собрались в горах Толедо под командованием бывшего мэра-социалиста Хесуса Гомеса Ресио и коммуниста Хосе Мансанеро, тоже бежавшего из тюрьмы; последнего в конце концов ждали страшные пытки и казнь. Начиная с 1941 года, когда многие отряды были разбиты, главной силой антипартизанской борьбы стала гражданская гвардия. Герильерос, вынужденные похищать еду, чтобы не умереть от голода, вызывали враждебность местного населения, помогавшего франкистскому режиму, выставлявшему своих врагов обычными бандитами. В отряды внедрялись агенты полиции, выдававшие себя за беглых заключенных.

После освобождения Франции в 1944 году Испанская коммунистическая партия подготовила двойной план «реконкисты» Испании: один вариант предполагал вторжение через Пиренеи, другой – засылку в Испанию маленьких партизанских отрядов, которые устанавливали бы связь с другими группами и координировали сопротивление. Надежда (тщетная) возлагалась на то, что это побудит побеждающих в войне союзников занять более непримиримую позицию в отношении режима Франко. В сентябре 1944 года коммунистический вожак Хосе Монсон отдал приказ об атаке из Валь-д’Арана и о наступлении оттуда на Лериду. Результатом должно было стать появление плацдарма и образование на нем «правительства народного единства», которое возглавило бы массовое выступление по всей Испании. Операция была поручена так называемой 204-й дивизии из неполных 4 тысяч человек под командованием полковника Висенте Лопеса Товара.

В 6 часов утра 19 октября они перешли границу. Одновременно на других участках Пиренеев были предприняты отвлекающие действия. Сначала отряду вторжения удалось проникнуть в глубь Испании на несколько десятков километров, занять несколько небольших деревень и постов гражданской гвардии, взять 300 пленных. Но за этим последовала обычная для республиканцев ошибка: они потеряли время на осаду Вьейли, главного города в Валь-д’Аране.

Ответ националистов, как обычно, последовал незамедлительно: на борьбу с отрядом было отправлено 40 тысяч марокканцев под командованием генералов Ягуэ, Гарсиа Валиньо, Монастерио и Москардо. 28 октября Лопес Товар отдал приказ об отходе обратно за границу. Операция завершилась полной неудачей, 200 человек были убиты, 800 попали в плен. Еще 200 удалось ускользнуть внутрь Испании[1064]. Так же печально завершилась попытка поднять восстание внутри Испании при помощи так называемых «корпусов» и «партизанских армий». Однако сама партизанская деятельность не прекращалась долго. В Галисии она не затухала до 1950 года. В Астурии движение раскололи раздоры социалистов и коммунистов. В Леванте и Верхнем Арагоне отряды герильерос получали мелкие подкрепления через французскую границу.

В Мадриде Хесус Монсон пытался сколотить партизанскую армию Центра. В городских районах начались боевые действия: так, был атакован штаб фалангистов на Кватро-Каминос. Но безжалостные репрессии гражданской гвардии и тайной полиции приводили к тяжелым потерям. В Каталонии коммунисты ОСПК создали свою «партизанскую армию», но и она в 1947 году была разгромлена, был устроен самый крупный в Испании военно-полевой суд, приговоривший к смерти сразу 78 человек. Однако самыми знаменитыми герильерос в Каталонии были анархисты: Франсиско Сабате (Кико), Рамон Вила Капдевила (Каракемада), Луис Фасериас и Марселино Массана. Массане удалось сбежать в 1950 году во Францию. Фасериас в 1952 году нашел убежище в Италии, но потом вернулся в Барселону, где был убит полицией в августе 1957 года.

Кико начал партизанить в 1945 году, когда 20 октября отбил у полицейских трех пленных анархистов. Он скрывался в Испании, потом пережидал во Франции и снова переходил границу. В марте 1949 года он организовал попытку покушения на жестокого комиссара полиции Эдуардо Кинтелу, но перепутал автомобили и убил не тех людей. После возвращения во Францию он был арестован жандармами и отбывал тюремное заключение до 1955 года. В конце 1959 года он вернулся в Испанию, где в начале январе 1960 года был окружен вместе с несколькими соратниками в деревенском доме в провинции Жирона. В завязавшейся перестрелке многие, включая самого Кико, получили ранения, однако ему удалось вырваться из окружения. Через несколько дней он угнал поезд и снова скрылся, но в результате ранения у него началась гангрена. Он обратился за медицинской помощью, был опознан и 5 января убит. Его товарищ Каракемада 6 августа 1963 года попал в окружение и был застрелен гражданскими гвардейцами[1065].

В 1947–1949 годах шла неустанная охота на подпольщиков. Всего за десять лет после завершения гражданской войны было арестовано примерно 60 тысяч человек, хотя в партизанском сопротивлении участвовало крохотное меньшинство населения – вероятно, менее 8 тысяч человек во всей Испании. Среди последних выживших были Франсиско Бланкас, чей отряд действовал между Сьюдад-Реалем и Касересом до 1955 года, когда командир сбежал во Францию; Патрисио Серра, державшийся в Бадахосе до апреля 1954 года; Бениньо Анграде в первой и последней цитадели партизан, Галисии, казненный в июле 1952 года; Хосе Кастро Мейга, застреленный гражданскими гвардейцами в марте 1965 года, и Марио Родригес Лосада, в конце концов, в августе 1968 года, сбежавший во Францию. К тому времени пляжи южных побережий уже заполнились иностранными туристами, и Испания Франко, отворачиваясь от дряхлой внутренней идеологии, охотно воспринимала новые ценности.

Пока в Испании продолжалась борьба, республиканские лидеры в изгнании не прекращали своего яростного и самоубийственного соперничества. В ноябре 1943 года Индалесио Прието сколотил в Мексике политическую коалицию в составе ИСРП, Республиканского Союза и каталонских партий, возглавляемых Мартинесом Баррио[1066]. Анархистов и коммунистов в эту коалицию не взяли.

В августе 1945 года Негрин приехал из Лондона в Мексику для участия в заседании кортесов в изгнании, созванного Мартинесом Баррио по инициативе Прието. Там он официально объявил об отставке с поста председателя Совета министров (через 6 лет после свершившегося факта). Президентом переставшей существовать республики был избран Мартинес Баррио. Негрин выдвинул свою кандидатуру в новые премьеры, но Прието наложил на нее вето, и правительство возглавил Хосе Хираль. В этой фантомной администрации снова не оказалось ни коммунистов, ни анархистов. Даже при лейбористском правительстве в Лондоне не существовало надежды добиться ее признания Британией и Францией.

Тем не менее министр иностранных дел Эрнест Бевин устроил в октябре 1947 года встречу Прието и Хиль-Роблеса, бывшего руководителя СЭДА, враждовавшего с Прието во время выступлений в октябре 1934 года. После напряженных, трудных переговоров во французском Сен-Жан-де-Люсе близ баскской границы был заключен пакт. Он содержал, кроме прочего, требования амнистии в Испании, прекращения репрессий и права испанцев выбирать себе правительство. Почти за десять лет до того те же три требования выдвигались в Фигерасе.

Пакт почти не возымел влияния. Через пять дней после его подписания сын Альфонсо XIII Хуан, граф Барселонский, встретился с Франко на яхте «Азур» у берега Сан-Себастьяна. Он дал согласие, чтобы его сын принц Хуан Карлос проходил учебу в Испании под попечительством Франко. Этот мальчик, которому тогда не было и 10 лет, станет наследником каудильо. После смерти Франко в 1975 году он обеспечит успешный переход Испании к демократии и свободе.

Глава 38. Проиграли все

В июне 1937 года кардинал Гома назвал гражданскую войну в Испании «вооруженным плебисцитом». Она действительно была продолжением политики военными средствами. Тем не менее жестокость конфликта произвела очень сильное впечатление за рубежом. Стереотипные представления об испанской страстности находили подтверждение в самовосприятии испанского мужчины. «Я не утверждаю, – писал позднее Кампесино, – что сам не был повинен в ужасных поступках и что никогда не приносил ненужных человеческих жертв. Я – испанец. Мы вносим в жизнь трагизм. Мы презираем смерть»[1067]. Но такие заявления – не только чудовищное самооправдание, они глубоко ошибочны: слишком часто насилие является порождением страха. Чем больше страх подавляется из необходимости демонстрировать отвагу, тем более опасным и разрушительным оказывается результат.

В пропагандистской системе ценностей, которую взяли на вооружение Кейпо де Льяно, Фаланга и Иностранный легион, культ мужественности шел рука об руку с культом смерти. Лидеры националистов умело пользовались языком сурового патриархального лекаря, чей диагноз и прописанное стране лечение не подлежали сомнению, тогда как сам пациент не ведал, что для него лучше. Провозглашалась необходимость удалить хирургическим путем чужеземную заразу, этот разъедающий тело рак. Национальное возрождение сможет, дескать, произойти только через преодоление боли, по средневековому примеру пыточного Божьего суда.

Идеологические и религиозные заклинания предназначались для того, чтобы насилие воспринималось как абстракция. Говорят, среди защитников Толедо, бойцов Москардо, был один мягкосердечный юноша, прозванный «Ангелом Алькасара», потому что, прежде чем выстрелить из винтовки, он всегда кричал: «Убиваю без ненависти!» Это обезличивание убийства имело место и на республиканской стороне. Вожак НКТ Давид Антона говорил, что «пули, отнимавшие жизнь у офицеров в казармах Монтана, убивали не людей, а целую общественную систему».

Людей поощряли растворять личность и индивидуальную ответственность в общем деле, обладавшем мистической, даже сверхчеловеческой аурой. Карлистам-«рекетес» внушали, что каждый убитый красный на год сократит срок пребывания убийцы в чистилище; можно было подумать, что христианское воинство снова вышло на бой с маврами. Именно эта дегуманизация делала войну такой ужасной, хотя свою роль играли и современное оружие, и тактика террора против гражданского населения.

Разрушение Герники стало признанным во всем мире символом нового ужаса, однако еще больше леденят душу подлинные мотивы нацистской военной кампании в Испании. До сих пор не прекращаются дебаты об относительной действенности и своевременности иностранного вмешательства с обеих сторон во время войны. Но все споры о точном количестве самолетов, танков и военных советников остаются на периферии главной тематики. Очень многое зависело от стандартов подготовки и от качества вооружений. К примеру, не вызывает сомнения, что немецкие летчики и самолеты значительно превосходили советских противников, что получило выразительное подтверждение в июне 1941 года, когда люфтваффе менее чем за двое суток уничтожило более 2 тысяч советских самолетов, по большей части на их аэродромах. Велик был и вклад итальянцев в победу Франко, но производившиеся ими наугад бомбардировки и общая недостаточная надежность сильно снижала их военный потенциал.

Гражданская война в Испании, как сразу поняло нацистское правительство, предоставляла блестящие возможности для испытания вооружений и тактических приемов. Красная армия тоже разглядела эти возможности, но из-за сталинской военной ортодоксии, утвердившейся после казни маршала Тухачевского, не смогла использовать их в полную силу. Зато германский легион «Кондор» педантично рапортовал о результатах применения новых систем оружия. Например, его эскадрильи обнаружили, что во время наступления чрезвычайно эффективной является атака на бреющем полете неприятельских траншей сразу после завершения артобстрела, когда республиканцы переставали прятаться, а атакующая пехота националистов преодолевала последние сотни метров. Атаковались также позиции неприятельской артиллерии для предотвращения ответного огня, удары бомбардировочных звеньев были направлены против участков построения и против тыловой связи в целях предотвращения выдвижения подкреплений.

Что касается тактики действий истребителей, то в боях над Эбро эскадрильи «Мессершмиттов» люфтваффе отказались от традиционного V-образного построения. Истребители стали действовать попарно – тактика, которую вынужденно переняли истребители британских Королевских ВВС спустя два года, в Битве за Британию. Но, пожалуй, самым сильным психологическим оружием, опробованным легионом «Кондор» в Испании, стали «Юнкерсы-87» («Штука»). В ходе Арагонского наступления весной 1938 года легион «Кондор» бомбил города и деревни – в том числе Альбокасер, Арес-дель-Маэстре, Бенасаль и Вильяр-де-Канес, – а потом методично фотографировал результаты бомбардировок с воздуха и на земле, определяя зависимость разрушений от типа примененных бомб. Наибольший интерес вызывала точность попадания полутонных бомб, сброшенных самолетами «Штука». В Бенасале, на который сбросили девять таких бомб, увлеченно фотографировали тамошнюю большую церковь, от которой мало что осталось. Большую часть этой работы проводил майор граф Фуггер из старинного семейства аугсбургских банкиров[1068].

На земле немцы усваивали важные уроки, которые успешно использовали в последующие годы. Их танкам требовалось более тяжелое вооружение и сведение в бронедивизии для прорывов Schwerpunkt. Кроме того, они испытывали в Испании меткость и эффективность своего 88-миллиметрового зенитного орудия при его использовании против танков. Позднее его устанавливали на внушавшие страх танки «Тигр». Собственно, результатом войны в Испании стало и то, что немецкая армия усвоила необходимость нарастить численность и мощь своих танковых войск. Применявшиеся в Испании советские танки Т-26 и БТ-5 оказались эффективнее немецкого «Mark I», а итальянский миниатюрный танк «Фиат Ансальдо», наоборот, был скорее игрушечным. Однако советские советники не могли выступать за современную бронетанковую тактику после показательного процесса над Михаилом Тухачевским, поэтому их танковая бригада часто использовалась не по назначению, а то и разнималась на мелкие части.

Ко времени битвы за Хараму для обеих сторон стала очевидной необходимость более тесной координации между наземными войсками и поддержкой с воздуха, тем не менее Красная армия всю Вторую мировую и даже почти всю холодную войну отказывалась оборудовать радиостанциями некомандирские танки. Единственным реальным уроком, вынесенным советскими советниками, была важность сосредоточения дальнобойной артиллерии, подчиненной центральному командованию, – тактики, оправдавшейся в Сталинградской битве[1069].

Один из самых дискуссионных вопросов – стало ли решающим иностранное вмешательство. Решение Гитлера прислать транспортные «Юнкерсы-52» для переброски через Гибралтарский пролив первых подразделений «регуларес» и Иностранного легиона, безусловно, сыграло важную роль, но назвать его судьбоносным трудно. Неумелость и безынициативность республиканского военного флота в обстановке революционного хаоса первых недель все равно позволили бы Африканской армии переправиться в Испанию. Неспособность республиканкой армии наступать снижала важность фактора времени. Утверждение, что генеральский мятеж мог бы провалиться тогда же, летом 1936 года, неубедительно, так как не учитывает другую форму вмешательства – поступление боеприпасов из Португалии. Франко и его соратники по мятежу зашли слишком далеко, чтобы отступить, и, учитывая достаточное количество боеприпасов, бои все равно не утихали бы, пока не произошла бы переброска достаточного количества «африканцев».

Франкистские историки утверждают, что в ноябре 1936 года Мадрид спасло, возможно, советское вмешательство, и нет сомнения, что участие в войне германских и итальянских войск позволило националистам быстрее одержать окончательную победу. Но было бы преувеличением говорить, что это они выиграли для Франко войну. Важной заслугой легиона «Кондор» стало ускорение победы на севере, а оно, в свою очередь, позволило националистам сосредоточить силы в центре Испании. Но свою истинную эффективность легион доказал во время главных наступлений республиканцев в 1937–1938 годах, в результате отражения которых был сломлен хребет республиканских армий. Столь успешному применению авиации поспособствовали неумелые действия коммунистических командиров и их советских советников.

Организация и цели, из которых исходила Народная армия зимой 1936 года, определялись в большей степени внутренними и внешними политическими обстоятельствами, а не военными соображениями. Требование коммунистов – единоначалие и дисциплина – было совершенно логичным с военной точки зрения (хотя одновременно предоставляло им больше всего возможностей для овладения властью). Но уверенность, что единственная возможная стратегия – детально спланированные наступления, чему учили французские учебники по опыту Первой мировой войны, оказалась столь же вредной, как и вера милиции в непобедимость революционной морали. Хуже того, решения о переходе в наступление принимались необдуманно. Эти атаки почти всегда представляли собой тщетные попытки ослабить давление на угрожаемых участках и предпринимались из пропагандистских соображений. Как только атака приносила успех, командиры Народной армии допускали утрату наступательной инициативы, приступая к осаде деревень и малых городов. Националистам хватало нескольких дней для нового развертывания войск и легиона «Кондор».

Как следует из военных дневников легиона, его летчики сталкивались с неуверенностью советских и республиканских военных летчиков в бою, делавшей их помехой, а не опасными противниками. Поэтому эскадрильи легиона могли эффективно бомбить и расстреливать на бреющем полете элитные части Народной армии, скапливавшиеся на тесных пятачках, на совершенно открытой местности. При этом, даже утратив в наступлении элемент неожиданности и инициативу, республиканское командование не могло отводить столь ценные войска и танки, так как было сковано грубо преувеличенными пропагандистскими заявлениями, предшествовавшими наступлению. Из-за этого раз за разом, в боях за Брунете, Бельчите, Теруэль и на Эбро, достигался один и тот же губительный результат. Положение усугублялось сталинистской паранойей советских советников и испанских коммунистических вожаков, сваливавших все неудачи на изменников-троцкистов и на «пятую колонну». По абсурдным обвинениям хватали и расстреливали невиновных офицеров и солдат, после чего в Москву шли донесения, пропитанные попросту сумасшедшими галлюцинациями. Не вызывает поэтому удивления резкое падение боевого духа республиканцев.

Республика добилась успеха всего два раза: у Гвадалахары, где победа была одержана в основном из-за отсутствия желания воевать у итальянцев, и при обороне линии XYZ летом 1938 года. Последняя стала для республиканцев самым удачным сражением всей войны: в нем они причинили противнику вчетверо больше потерь, чем понесли сами. Видимо, отсутствие внимания к этой операции объясняется неучастием в ней «звездных» коммунистических формирований и слабым пропагандистским сопровождением боев, не совпадавших с «активной военной политикой правительства Негрина».

Из всего этого следует, что гораздо эффективнее было бы сочетать стратегию сильной обороны и глубоких острых контратак на различных участках, которые сбивали бы националистов с толку. Танковые силы Народной армии лучше было бы держать в резерве, для контратак на случай прорыва националистов. Для республики было бы недостаточно просто перейти от традиционной войны к нетрадиционной, как мечтали некоторые идеалисты в милиции. Условий для всеобщей партизанской войны в стране не существовало. Подходящих для этого регионов с надлежащими условиями местности было недостаточно для растягивания боевых порядков националистов. Но на тех фронтах, где у националистов было недостаточно сил, против них можно было бы эффективно применять диверсионные отряды. Это гораздо сильнее мешало бы грубой прямолинейной стратегии генерала Франко. Он не то что выиграл войну; скорее ее проиграли республиканские командиры, попавшие в крайне тяжелые условия и оказавшиеся не на высоте отваги и готовности к самопожертвованию их войск.

Вдохновленная Британией политика невмешательства не могла не вызывать возмущения и отторжения. Для республиканцев было немыслимо, чтобы законно избранному правительству запрещалось покупать оружие и обороняться. Нет сомнения, что эта обреченная на провал политика была верхом лицемерия, как ни делал хорошую мину при плохой игре лондонский комитет и входившие в него три главных государства – участника конфликта: Германия, Италия, Советский Союз. Главный гнев заслуженно обрушивался на британское правительство: пускай не оно официально предложило план невмешательства, но определенно представляло собой основную силу за ним. За мотивами обоих премьер-министров, Болдуина и Чемберлена, и их министров иностранных дел, Идена и Галифакса, часто усматривают план консерваторов поддержать Франко. Это, очень вероятно, учитывая их личные связи и предпочтения, скорее всего, искажает действительность.

Ни один из них не симпатизировал левой, тем более революционной природе Испании, и первоначально они бы, конечно, предпочли быстрый успех националистов, а не то, в чем видели медленное сползание в ужасы большевизма. Но их главная озабоченность была иной. Они не желали ни того ни другого: ни контроля над Испанией нацистской Германии или фашистской Италии, основного соперника Британии в Средиземном море, ни ее ухода под советское влияние. Прежде всего их страшило превращение испанского пожара в новое Сараево, постепенное вовлечение в конфликт разных сил, грозящее новой европейской войной. Тем не менее британский Форин Офис грубо ошибся, предпочтя для своей страны тяжкую роль мирового полицейского и тайно готовясь пожертвовать испанским народом, как пожертвовал в 1938 году чехами.

Надо также иметь в виду результаты политики невмешательства, не позволявшей республике открыто приобретать оружие. Больше всего республиканцы нуждались в самолетах, танках и автоматическом оружии. Французское оружие было чаще всего низкого качества, доступные британские самолеты – устаревшими. Вероятно, единственной страной, способной удовлетворить их потребности, были, помимо Советского Союза, Соединенные Штаты. Возможно, президент Рузвельт и госсекретарь Корделл Халл учитывали соглашение о невмешательстве, но главную роль в блокировании поставок оружия республике сыграло католическое лобби в конгрессе. Получается, что, если не считать эпизодических поставок самолетов, мексиканских винтовок и патронов и купленного в частном порядке чехословацкого автоматического оружия, у республики и без Комитета по невмешательству не было вариантов поставки вооружения, кроме Советского Союза. Тем не менее решение отправить Сталину золотой запас республики было одним из самых неоднозначных за всю войну.

Архиепископ Бургоса, оправдывавший ужасы войны тем, что чем короче конфликт, тем меньше в нем совершится жестокостей, был совершенно неправ и с точки зрения морали, и логически. Ни ту ни другую сторону нельзя было принудить к покорности устрашением. Поляризация политических взглядов означала страх обеих сторон, что на кону стоит все, во что они верят, даже само их существование. Это превращало страх в отчаянную храбрость. Конец войне сулил разве что решительный проигрыш в живой силе, оружии и боеприпасах одной стороны, из которого вытекал бы неминуемый разгром. Это и произошло с республикой после катастрофического поражения на Эбро.

Единственным побуждением продолжать борьбу могла бы быть надежда на лучшие условия сдачи, но рассчитывать на снисхождение Франко было бессмысленно. Негрин потерпел полную неудачу со своими тринадцатью пунктами, надежда на малейшую перемену в позиции Франко отсутствовала; наоборот, чем ближе становилась его победа, тем непримиримее он становился. Решение продолжать борьбу означало бы только новые бессмысленные смерти. Позднее один из бойцов Интербригад писал: «Хорошо было левым в Европе и в Америке бить себя в грудь и требовать, чтобы простой люд Испании дрался до последнего человека, но, когда стало ясно, что войну не выиграть, осталось только ее прекратить»[1070]. Невозможно сказать, утолила бы более ранняя сдача жажду мести победителей, но скорее это сомнительно. Уверенным можно быть только в одном: так можно было бы сберечь десятки тысяч жизней, потерянных в безнадежной битве за Каталонию.

На тему мести франкистов мало что можно добавить. Это явление часто оправдывали приговорами «за военный мятеж» – переворачивание вверх дном юридической логики, говорящее само за себя. В последние годы испанские историки собрали массу фактов, уже не позволяющих усомниться в размахе и в жестокости репрессий. Остаются вопросы только о состоянии умов людей, руками которых орудовал тот режим. Но строить догадки о душевном состоянии палачей – неважно, нацистских, советских или националистских – значит рискнуть примерить на себя сомнительную мантию дистанционного психиатра.

Репрессии распространялись на все население, порождая страшную клаустрофобию, хуже которой была только суровость жизненных условий, навязанных режимом. В последние годы одной из тем напряженных споров служит та степень, в которой политика Франко – опора на собственные силы и централизованное управление финансами – заложила основы последующей экономической трансформации Испании. Аргументы в оправдание экономической политики, проводившейся при Франко, привести трудно, поскольку из нее вытекал мертвящий государственный контроль, не зря сравниваемый некоторыми с положением в странах – сателлитах СССР в годы холодной войны. Коррупцию и расточительство в Испании Франко можно сравнить разве что с Румынией Чаушеску. Частичная экономическая либерализация 1960-х годов произошла во многом случайно, не вследствие сознательной политики, а под влиянием извне.

Напрашивается, однако, вопрос, каким был бы результат победы республиканцев. Если бы Народная армия добилась победы, скажем, в 1937 или 1938 году, то какой тип власти установился бы – леволиберальный, как в начале 1936 года, или твердый коммунистический? Стремительный коллапс республиканского правления весной – летом 1936 года и вспышка гражданской войны, вызвавшая революционный всплеск, имели существенные отличия от хаоса, последовавшего за Первой мировой войной. Существовало тем не менее и сходство с русской революцией: оба раза коммунисты были твердо намерены сразу после победы в войне с правыми уничтожить своих левых союзников. В сентябре 1936 года, вскоре после прибытия в Испанию, генерал Владимир Горев докладывал в Москву: «После победы над белыми совершенно неизбежна борьба с анархистами. Эта борьба будет очень жесткой»[1071].

Представитель Коминтерна Андре Марти говорил 10 октября: «После победы мы с ними (анархистами) поквитаемся, тем более что к тому времени будем иметь сильную армию»[1072]. 10 декабря «Правда» писала, что «чистка троцкистских и анархо-синдикалистских элементов будет проведена так же энергично, как в СССР». Как следовало из многочисленных докладов в Москву, стратегия Народного фронта была всего лишь «временной». Представители Коминтерна в Испании определенно стремились к коммунистической гегемонии в стране – и, хотя это расходилось с генеральной стратегией Сталина, показательно, что в переписке Москвы и Испании со стороны Димитрова нет даже следа недовольства или предостережений.

По самой сути своей идеологии сталинисты не были готовы долго делить с кем-либо власть. В Испании против этого действовал единственный фактор – интересы Советского Союза на мировой арене. Сталин уже демонстрировал готовность пожертвовать иностранной коммунистической партией, если этого требовали интересы «социалистической родины». Советскую политику в Испании определяли в основном события в Центральной Европе. Умиротворение британцами в 1938 году Гитлера в связи с его притязаниями к Чехословакии побудило Сталина принять новый курс, несмотря на то что этот курс приводил его в конечном итоге к альянсу с Гитлером. Годы сразу после войны были бы страшными независимо от стоящего у власти режима. Полноценное демократическое правительство получило бы, вероятно, в 1948 году помощь США по «плану Маршалла». При достаточно свободной экономике к 1950 году почти наверняка началось бы восстановление, как во всей Западной Европе. При авторитарной же левой, скорее всего, откровенно коммунистической власти Испания пребывала бы в таком же положении, как народные республики Центральной Европы и Балкан, до самого 1989 года.

Однако гражданская война в Испании вспоминается именно как человеческая трагедия: столкновение идей, свирепость, великодушие и себялюбие, лицемерие дипломатов и министров, предательство идеалов и политические маневры, а главное, отвага и самопожертвование сражавшихся на обеих сторонах.

Так происходит потому, что история не бывает чистенькой и устает ставить вопросы… отвергая слишком удобные готовые ответы.

Приложения

Политические партии, группировки и организации

НАЦИОНАЛИСТЫ

МОНАРХИСТЫ (альфонсисты)

Acción Española («Испанское движение»)

Renovación Española («Испанское возрождение»)

Монархисты-альфонсисты поддерживали потомков королевы Изабеллы II, дочери Фердинанда VII, в отличие от сторонников его брата, Дона Карлоса. Таким образом, в XX веке монархисты – это те, кто поддерживал короля Альфонсо XIII, а позже его сына, Дона Хуана, графа Барселонского, отца короля Хуана Карлоса. Монархистская фракция была сильна среди консервативных армейских офицеров и видела себя естественной предводительницей «Старой Испании». Народная поддержка была крайне слаба.

КАРЛИСТЫ

Comunión Tradicionalista

Requetés (карлистская милиция, «рекетес»)

Pelayos (карлистское молодежное движение)

Margaritas (карлистская женская служба)

Карлисты поддерживали соперничающий род Бурбонов и его представителя Дона Карлоса, отстаивали идею традиционалистской ультракатолической монархии, а не альфонсистский монархизм, который они считали испортившимся под влиянием либерализма XIX века. Их руководство, особенно граф Родесно, ориентировалось на двор, тогда как их опора – в основном мелкие наваррские земельные собственники – была популистской.

ФАЛАНГА

Falange Española de las JONS (Испанская Фаланга)

Flechas («Стрелы») (фалангистское молодежное движение)

Auxilio Social («Социальная помощь») (фалангистская женская служба)

Фаланга – мелкая партия фашистского типа, основанная в 1933 году Хосе Антонио Примо де Риверой – слилась в 1934 году с более пролетарскими JONS (Juntas de Ofensiva Nacional-Sindicalista). Существовала напряженность между «современными реакционерами», следовавшими за Хосе Антонио и верившими прежде всего в националистические идеалы «Старой Испании», и социалистическим крылом, не принимавшим отторжения высшим классом señoritos, землевладельческой молодежью, его антикапиталистической идеологии. «Левацкая» фракция была еще сильнее оттеснена притоком оппортунистов в 1936–1937 годах. Ее влияние крайне ослабло, когда Франко институционализировал движение, слив его с карлистами.

Falange Española Tradicionalista y de las JONS, FET

Эта смесь националистических политических движений, главными среди которых были фалангисты и карлисты, была создана в апреле 1937 года по приказу Франко, ставшего ее главой. В форме движения сочетались темно-синие рубахи Фаланги и красные береты карлистов.

ПРЕДВОЕННЫЕ ПРАВЫЕ

Confederación Española de Derechas Autonomas, CEDA (Испанская конфедерация автономных правых, СЭДА)

Acción Popular, AP (Народное действие, НД)

Juventudes de Acción Popular, JAP (Народное молодежное действие)

Partido Agrario («Аграрная партия») (в основном кастильские землевладельцы)

СЭДА, Испанская конфедерация автономных правых, была политическим альянсом правых католических партий, объединенных Хиль-Роблесом. Она выиграла выборы 1933 года, но неудача на выборах 1936 года привела к ее быстрому распаду. JAP, ее молодежное движение, весной 1936 года массово перешло на сторону Фаланги.

Partido Republicano Radical, PRR (Радикальная республиканская партия)

Возглавлялась Алехандро Леррусом, бывшим революционером и антиклерикалом, переметнувшимся вправо. Партия считалась в тот период самой продажной. В 1934 году ее либеральное крыло под руководством Диего Мартинеса Баррио откололось и образовало Unión Republicana.

Derecha Liberal Republicana, DLR (Республиканская либеральная правая партия)

Республиканская либеральная партия консерваторов, таких как Мигель Маура и Нисето Алькала Самора, выступивших против монархии.

Lliga Catalana, LC (Каталонская лига)

Каталонская лига была каталонской националистической партией крупной буржуазии, отражавшей разочарование барселонских промышленников централизмом Мадрида и налогами.

Республиканцы

ПАРТИИ НАРОДНОГО ФРОНТА И АФФИЛИРОВАННЫЕ ОРГАНИЗАЦИИ

Uniyn Republicana, UR (Республиканский союз)

Республиканский союз Диего Мартинеса Баррио был правоцентристской партией, отколовшейся от радикалов Лерруса (образовавшего в 1934–1935 годах правительство с участием СЭДА). Он представлял правое крыло Народного фронта, образованного перед выборами февраля 1936 года. Поддержку ему оказывали профессионалы-либералы и бизнесмены.

Izquierda republicana, IR (Республиканская левая партия)

Республиканская партия Асаньи, плод слияния в апреле 1934 года его «Республиканского действия», Партии галисийской автономии Касареса Кироги и радикальных социалистов.

Esquerra Republicana de Catalunya, ERC. Левая республиканская партия Каталонии Луиса Компаниса, каталонский аналог Izquierda republicana Асаньи.

Partido Socialista Obrero Español, PSOE (Испанская социалистическая партия трудящихся, ИСРП)

Unión General de Trabajadores, UGT (Всеобщий союз трудящихся, ВСТ) – профсоюз, аффилированный с социалистической партией.

Juventudes Socialistas, JJSS. Организация социалистической молодежи, слившаяся весной 1936 года с коммунистической молодежной организацией в Союз социалистической молодежи, после чего с началом гражданской войны ее вожак Сантьяго Каррильо поставил всю организацию под контроль коммунистов.

Partido Comunista de España, PCE (Испанская коммунистическая партия, КПИ)

Juventudes Socialistas Unificadas, JSU (Союз социалистической молодежи); Partido Socialista Unificado de Cataluña, PSUC (Объединенная социалистическая партия Каталонии, ОСПК) – объединение каталонских социалистических партий весной 1936 года, полностью поглощенное коммунистами.

Partido Obrero de Unificación Marxista, POUM (ПОУМ)

Рабочая партия марксистского объединения во главе с Андреу Нином (бывшим секретарем Троцкого, от которого он открестился) и с Хоакином Маурином. Партия не была «троцкистской», как утверждал Сталин, а имела больше общего с советской левой оппозицией.

СОЮЗНИКИ НАРОДНОГО ФРОНТА

Либертарное движение (анархо-синдикалисты и анархисты). Confederacion Nacional de Travajo (НКТ, Национальная конфедерация труда) – анархо-синдикалистский профсоюз

Federación Anarquista Ibérica, FAI (Федерация анархистов Иберии, ФАИ)

Federación Ibérica de Juventudes Libertarias (FIJL) Mujeres Libres (анархо-феминистская организация)

БАСКИ

Partido Nacionalista Vasca, PNV (Баскская националистическая партия консервативных социал-демократов)

Acción Nacionalista Vasca, ANV (Баскское националистическое действие) – мелкая социал-демократическая группировка, отколовшаяся от PNV

Solidaridad de Trabajadores Vascos, STV (Солидарность баскских рабочих) – профсоюз баскских националистов-католиков

Сокращения и аббревиатуры

AC Acció Catalana – Каталонское действие

AP, НД Acción Popular – Народное действие

AR Acción Republicana – Республиканское действие

CEDA, СЭДА Confederación Española de Derechas Autónomas – Испанская конфедерация автономных правых

CNT, НКТ Confederación Nacional de Trabajo – анархо-синдикалистский профсоюз

CONCA Confederación Nacional Católica Agraria – Национальная аграрная конфедерация

CTV Corpo Truppe Volontarie – Экспедиционный корпус итальянских добровольческих войск

DEDIDE Departamento Especial de Información del Estado – гос. спец. управление информации

DLR Derecha Liberal Republicana – Республиканская либеральная правая партия

FAI, ФАИ Federación Anarquista Ibérica – Федерация анархистов Иберии

FET Falange Española Tradicionalista – Испанская Фаланга

FRG Federación Republicana Gallega – Галисийская республиканская федерация

ГРУ Главное разведывательное управление СССР

JAP Juventudes de Acción Popular – Народное молодежное действие

JARE Council for Aid to Spanish Republicans – Совет помощи испанским республиканцам

JONS Juntas de Ofensiva Nacional Sindicalista – Хунты национал-синдикалистского наступления

НКВД Народный комиссариат внутренних дел (советская тайная полиция)

ORGA Organización Republicana Gallega Autónoma – Республиканская организация автономной Галисии

OVRA Opera Voluntaria de Repressione Antifascista – тайная полиция фашистской Италии

PCE, КПИ Partido Comunista de España – коммунистическая партия Испании

PNV Partido Nacionalista Vasco – Баскская националистическая партия

POUM, ПОУМ Partido Obrero de Unificación Marxista – Рабочая партия марксистского объединения

PRR Partido Republicano Radical – Радикальная республиканская партия

PRRS Partido Republicano Radical Socialista – Радикал-социалистическая республиканская партия

PSOE, ИСРП Partido Socialista Obrero Español – Испанская социалистическая партия трудящихся

PSUC, ОСПК Partido Socialista Unificat de Catalunya – Объединенная социалистическая партия Каталонии

RENFE Red Nacional de Ferrocarriles Españoles – Национальная сеть испанских железных дорог

SERE Service of Evacuation for Spanish Republicans – Служба эвакуации испанских республиканцев

SIEP Servicio de Información Especial Periférico – Служба специальной информации на переферии

SIM, СИМ Servicio de Inteligencia Militar – Служба военной разведки

SIPM Servicio de Información y Policía Militar – Служба информации и военной полиции

UGT, ВСТ Unión General de Trabajadores – Всеобщий союз трудящихся

UME Unión Militar Española – Испанский военный союз

UMRA Unión Militar Republicana Antifascista – Служба военной разведки

Источники

АП РФ Архив Президента Российской Федерации, Москва.

АВП РФ Архив внешней политики Российской Федерации, Москва.

BA-MA Bundesarchiv-Militärarchiv, Freiburg-im-Breisgau.

DGFP Documents on German Foreign Policy, Series D, vol. iii, Germany and the Spanish Civil War 1936–1939, HMSO, London, 1951; Akten zur deutschen auswärtigen Politik 1918–1945, Serie D, Band III, Baden-Baden, 1951.

ГАРФ Государственный архив Российской Федерации, Москва.

KA Kriegarkivet (Военный архив), Стокгольм.

РГАЭ Российский государственный архив экономики.

РГАСПИ Российский государственный архив социально-политической истории, Москва (бывший РЦХИДНИ).

РГВА Российский государственный военный архив, Москва.

РЦХИДНИ см. РГАСПИ.

TNA The National Archives (Национальные архивы, бывший Public Record Office), Кью, Англия.

ЦАМО Центральный архив Министерства обороны, Подольск, Московская обл.

Библиография

Abad de Santillán, Diego. Porqué perdimos la guerra. Buenos Aires, 1940.

–. Memorias, 1897–1936. Barcelona, 1977.

Abella, Rafael. La Vida Cotidiana durante la Guerra Civil. 2 vols. Barcelona, 1978.

Abellán, José Luis (ed.). El exilio español de 1939. 6 vols. Madrid, 1976–1978.

–. Historia crítica del pensamiento español. 2 vols. Madrid, 1988.

Acosta, Gonzalo, et al. El canal de los presos. Trabajos forzados: de la represión política a la explotación económica. Barcelona, 2004.

Aguilar Fernández. Paloma, Memoria y olvido de la guerra civil. Madrid, 1996.

Akin, Mohammed Ibn A. La actitud de los moros ante el Alzamiento. Málaga, 1997.

Alba, Victor. Histoire du POUM. Le marxisme en Espagne (1919–1939). Paris, 1975.

Alcalá Zamora, Niceto. Memorias. Barcelona, 1977.

Alexander, Bill. British Volunteers for Liberty. Spain 1936–1939. London, 1982.

Alfredo, see Togliatti, Palmiro.

Alpert, Michael. El ejército republicano en la guerra civil. Paris, 1977.

–. La reforma militar de Azaña: 1931–1933. Madrid, 1982.

–. La guerra civil española en el March. Madrid, 1987.

Alted, Alicia. Los niños de la guerra civil // Anales de Historia Contemporánea, 2003.

Álvarez, Santiago. Negrín, personalidad histórica. Madrid, 1994.

Álvarez del Vayo, Julio. Freedom’s Battle, London, 1940; En la lucha. México, 1974

Álvarez Rodriguez and López Ortega, R. (eds). Poesía anglo-norte americana de la guerra civil española. Salamanca, 1986.

Araquistáin, Luis. El comunismo y la guerra de España. Carmaux, 1939.

Arasa, Daniel. La invasión de los maquis. Barcelona, 2004.

Aróstegui, Julio (ed.) Historia y memoria de la Guerra Civil. Encuentro de Castilla y León, 3 vols. Valladolid, 1988.

–. Violencia y politica en España // Ayer, 13. Madrid, 1994.

Aróstegui, Julio and Martínez, J. A. La Junta de Defensa de Madrid. Madrid, 1984.

Asociación de Historia Contemporánea. La Guerra Civil // Ayer, 50. Madrid, 2003.

Atholl, Katherine Duchess of. Searchlight on Spain. Harmondsworth, 1938.

Atkin, Nicholas and Tallett, F. Priests, Prelates and People. London, 2003.

Azaña, Manuel. Causas de la guerra de España. Barcelona, 1986.

–. Diarios completos. Monarquía, República, Guerra Civil. Barcelona, 2000.

–. Discursos políticos. Barcelona, 2003.

Azcárate, Pablo de. Mi embajada en Londres durante la guerra civil española. Barcelona, 1976.

Aznar, Manuel. Historia militar de la guerra civil de España. Madrid, 1940.

–. Pensamiento literario y compromiso antifascista de la inteligencia española republicana. Barcelona, 1978.

Bachoud, André. Los españoles ante las campañas de Marruecos. Madrid, 1988.

–. Franco. Barcelona, 2000.

Bahamonde, Angel and Cervera, J. Así terminó la guerra de España. Madrid, 1999.

Bahamonde, Antonio. Un año con Queipo. Memorias de un nacio na lista. Barcelona, 1938.

Balfour, S. and Preston, Paul. España y las grandes potencias en el siglo XX. Barcelona, 2002.

Banc, Ivo (ed.). The Diary of Georgi Dimitrov, 1933–1949. New Haven, 2003.

Barciela, Carlos (ed.). Autarquía y mercado negro. Barcelona, 2003.

Barea, Arturo. La forja de un rebelde. Madrid, 2000.

Ben-Ami, Shlomo. Los orígenes de la Segunda República. Madrid, 1990.

Benet, Josep. Catalunya sota el règim franquista. Paris, 1973.

Bennassar, Bartolomé. La guerre d’Espagne et ses lendemains. Paris, 2004.

Benson, F. R. Writers in Arms. London, 1968.

Berdah, Jean-François. La democracia asesinada: España 1931–1939. La República española y las grandes potencias. Barcelona, 2002.

Bernal, Antonio Miguel. Economía e historia de los latifundios. Madrid, 1988.

Bernanos, Georges. Les grandes cimetières sous la Lune. Paris, 1938.

Bernecker, Walter L. Colectividades y revolución social. El anarquismo en la guerra civil española, 1936–1939. Barcelona, 1983.

Bessie, Alvah. Men in Battle: A History of Americans in Spain. New York, 1939.

Blanco Escolá, Carlos. La incompetencia militar de Franco. Madrid, 2000.

–. Vicente Rojo, el general que humilló a Franco. Barcelona, 2003.

–. Falacias de la guerra civil. Un homenaje a la causa republicana. Barcelona, 2005.

Blaye, Eduardo de. Franco ou la Monarchie sans Roi. Paris, 1974.

Blinkhorn, Martín. Aragón en la revolución española. Barcelona, 1983.

Bolín, Luis. Spain: The Vital Years. London, 1967; Los años vitales. Madrid, 1967.

Bolloten, Burnett. The Spanish Revolution: The Left and the Struggle for Power. London, 1979 and Barcelona, 1980.

Bonamusa, Francesc. L’administració de Justicia a Catalunya de setem bre a desembre de 1936 // Recerques, 4. Barcelona, 1974.

–. Andreu Nin y el movimiento comunista en España, 1930–1937. Barcelona, 1977.

–. Política i finances republicanes, 1931–1939. Tarragona, 1997.

Borkenau, Franz. The Spanish Cockpit. London, 1937; Ann Arbor, 1963.

Bosch, Aurora. Ugetistas y libertarios. Guerra civil y revolución en el país Valenciano. Valencia, 1983.

Bosch Gimpera. Pere, Memòries. Barcelona, 1980.

Bowers, Claude. My Mission to Spain. New York, 1954; Misión en España. Barcelona, 1977.

Boyarsky, V. I. Partizansvo vchera, segodnya, zavtra. Moscow, 2003.

Bozal, Valeriano. Pintura y escultura española del siglo XX. 2 vols. Madrid, 1991.

Brademas, John. Anarcosindicalismo y revolución en España. Barcelona, 1974.

Brenan, Gerald. The Spanish Labyrinth. Cambridge, 1969; El laberinto español. Paris, 1962.

Bricall, Josep María. La política económica de la Generalitat (1936–1939), 2 vols. Barcelona, 1979.

Broué, Pierre and Témime, E. La Révolution et la guerre d’Espagne. Paris, 1961.

Brown, C. G. El siglo XX. Del 98 a la guerra civil. Barcelona, 1993.

Brusco, Ramón. Les milícies antifeixistes i l’Exèrcit popular a Catalunya (1936–1937). Lérida, 2003.

Buckley, Henry. Vida y muerte de la República española. Madrid, 2004.

Bullejos, José. La Comintern en España. Recuerdos de mi vida. México, 1972.

Bullón de Mendoza and Álvaro de Diego. Historias orales de la guerra civil. Barcelona, 2000.

Busquets, Julio. El Militar de Carrera en España. Barcelona, 1971.

Busquets, Julio and Losada J. C. Ruido de sables. Las conspiraciones militares en la España del siglo XX. Barcelona, 2003.

Cabanellas, Guillermo. La guerra de los mil días. Barcelona, 1973.

Cabrera, Mercedes. La patronal ante la II República Organizaciónes y estrategia, 1931–1936. Madrid, 1983.

–. Con luz y taquígrafos. Madrid, 1999.

Cabrera, Mercedes and Del Rey, F. El poder de los empresarios. Política e intereses Económicos en la España contemporánea, 1875–2000. Madrid, 2002.

Cabrera Castillo, F. Del Ebro a Gandesa. La batalla del Ebro. Madrid, 2002.

Callahan, William J. La Iglesia católica en España, 1875–2002. Barcelona, 2002.

Cambó, Francesc. Memorias (1876–1936). Madrid, 1987.

Caminal, Miguel, Joan Comorera. Catalanisme i socialisme, 1913–1936. Barcelona, 1984.

–. Joan Comorera: Guerra i revolució, 1936–1939. Barcelona, 1985.

Campbell, Roy. Light on a Dark Horse. London, 1951.

Canales, Antonio F. La llarga posguerra. Barcelona, 1997.

Capponi, N. I legionari rossi. Le Brigate Internazionali nella Guerra civile spagnola (1936–1939). Rome, 2000.

Carbajosa, Mónica y Pablo. La corte literaria de José Antonio. Barcelona, 2003.

Cárcel Orti, Vicente. La gran persecución. España 1936–1939. Barcelona, 2001.

–. Breve historia de la Iglesia en España. Barcelona, 2003.

Cardona, Gabriel. El poder militar y la España contemporánea hasta la guerra civil. Madrid, 1983.

–. El gigante descalzo: El ejército de Franco. Madrid, 2003.

Cardona, Gabriel and Losada, J. C., Aunque me tires el Puente. Madrid, 2004.

Carnero, Teresa (ed.). El reinado de Alfonso XIII. Madrid, 1997.

Carr, Raymond. Spain 1808–1939. Oxford, 1968.

–. Estudios sobre la República y la guerra civil española. Barcelona, 1973.

–. España 1808–1975. Barcelona, 1984.

Carreras, Albert and Tafunell, X. Historia económica de la España contemporánea. Barcelona, 2004.

Carrion, Pascual. La reforma agraria de la Segunda República y la situación actual de la agricultura español. Barcelona, 1973.

Carroll, Peter N. The Odyssey of the Abraham Lincoln Brigade: Americans in the Spanish Civil War. Stanford, 1998.

Carulla, Jordi and Carulla, A. La guerra civil en 2000 carteles. Barcelona, 1997.

Casado, Segismundo. The Last Days of Madrid, London. 1939; Así cayó Madrid. Madrid, 1968.

Casanova, Julián. Anarquismo y revolución social en la sociedad rural aragonesa (1936–1938). Madrid, 1985.

–. De la calle al frente. El anarcosindicalismo en España (1931–1939). Barcelona, 1997.

Casanova, Julián, et al. Morir, matar, sobrevivir. La violencia en la dictadura de Franco. Barcelona, 2002.

Casares, Maria. Residente Privilégiée. Paris, 1980.

Castells, Andreu. Las Brigadas Internacionales en la Guerra de España. Barcelona, 1974.

Castro, Luis. Burgos durante la guerra civil (in preparation).

Castro Delgado, Enrique. Hombres made in Moscú. Barcelona, 1965.

Cattell, David T. Communism and the Spanish Civil War. New York, 1965.

Cenarro, Ángela. La sonrisa de Falange. Barcelona, 2005.

Cervera, Javier. Madrid en Guerra. La ciudad clandestina 1936–1939. Madrid, 1998.

Chalmers-Mitchell, Peter. My House in Malaga. London, 1938.

Chapaprieta, Joaquín. La paz fue possible. Barcelona, 1971.

Chaves, Julián. La guerra civil en Extremadura. Badajoz, 1997.

Chomsky, Noam. American Power and the New Mandarins. New York, 1969.

Churchill, Winston. Step by Step, 1936–1939. London, 1939.

Ciano, Galeazzo. Diarios, 1937–1943. Barcelona, 2004.

Cierva, R. de la. Historia actualizada de la Segunda república y la guerra civil, 1931–1939. Madrid, 2003.

Ciutat, Francisco. Relatos y reflexiones de la guerra de España, 1936–1939. Madrid, 1978.

Cobb, Christopher. La cultura y el pueblo: España 1930–1939. Barcelona, 1981.

Colodny, Robert. El Asedio de Madrid. Paris, 1970.

Comín, Francisco, Hernández, M. and Llopis, E. (eds). Historia económica de España. Barcelona, 1997.

Congreso Internacional de Escritores para la Defensa de la Cultura // Literatura española y antifascismo (1927–1939). Valencia, 1987.

Connelly Ullman, Joan. La Semana Trágica. Barcelona, 1972.

Connolly, Cyril. The Golden Horizon. London, 1953.

Commissariat XV Brigade // Book of XV International Brigade. Madrid, 1938 and Graham, Frank (ed.); Newcastle, 1975.

Cordón, Antonio. Trayectoria. Memorias de un militar republicano. Barcelona, 1977.

Corral, Pedro. Si me quires escribir. Gloria y castigo de la 84a Brigada Mixta del Ejército Popular. Barcelona, 2004.

Coverdale, John R. La intervención italiana en la guerra civil española. Madrid, 1979.

Cowles, Virginia. Looking for Trouble. London, 1941.

Cox, Geoffrey. The Defence of Madrid. London, 1937.

Crespo, Jesús. Purga de maestros en la guerra civil. Valladolid, 1987.

Cruells, Manuel. Els fets de maig. Barcelona, 1937. Barcelona, 1970.

–. El sis d’Octubre a Catalunya. Barcelona, 1976.

Cruz, Rafael. El Partido Comunista de España en la Segunda República. Madrid, 1987.

–. Pasionaria. Dolores Ibárruri historia y símbolo. Madrid, 1999.

Cubero, José. Les Républicains espagnols. Pau, 2003.

Cuevas, Tomasa. Mujeres en las cárceles franquistas. Madrid, 1979.

–. Cárcel de mujeres. Barcelona, 1985.

Cunard, Nancy (ed.). Authors Take Sides // Left Review. London, 1937.

Cunningham, Valentine. Spanish Civil War Verse. Harmondsworth, 1980.

–. Spanish Front – Writers on the Spanish Civil War. Oxford, 1986.

De Felice, Renzo, Mussolini il duce. 2 vols. Turin, 1974–1981.

De la Granja, J. L. and Garitaonaindía, C. (eds). Gernika: 50 años después (1937–1987). Lejona, 1987.

De la Mora, Constancia. Doble esplendor. Barcelona, 1977.

De Luis, Francisco. La FETE en la guerra civil española (1936–1939). Barcelona, 2002.

De Pablo, S. La guerra civil en el País Vasco // Ayer. Madrid, 2003.

De Pablo, S., Mees, L. and Rodríguez, J. A. El péndulo patriótico. Historia del Partido Nacionalista Vasco. 2 vols. Barcelona, 1999 and 2001.

Delpierre de Bayac, Jacques. Les Brigades Internationales. Paris, 1968.

Díaz, José. Tres años de lucha. Paris, 1970.

Díaz, Lorenzo. La radio en España 1923–1997. Madrid, 1997.

Díaz del Moral, Juan. Historia de los agitaciones campesinos andaluzas. Madrid, 1973.

Doña, Juana. Desde la noche y la niebla: mujeres en las cárceles franguistas. Madrid, 1978.

Dos Passos, John. Journeys Between Wars. New York, 1938.

Dreyfus-Armand, Geneviève. El exilio de los republicanos españoles en Francia. Barcelona, 2000.

Eden, Anthony (Earl of Avon). The Eden Memoirs. vol. i, Facing the Dictators. London, 1962.

Ellwood, Sheelagh. Prietas las filas. Historia de la Falange Española, 1933–1983. Barcelona, 2001.

Elorza, Antonio and Bizcarrondo, M. Queridos camaradas. La Internacional Comunista y España. Barcelona, 1999.

Elpatievsky, A. V. Ispanskaya emigratsiya v SSSR. Moscow, 2002.

Enzensberger, Hans Magnus. El corto verano de la anarquía. Vida y muerte de Buenaventura Durruti. Barcelona, 1977.

Esch, P. van der. Prelude to War: The International Repercussions of the Spanish Civil War. The Hague, 1951.

Escolar, Hipólito. La cultura durante la guerra civil. Madrid, 1987.

Espinosa, Francisco. La guerra civil en Huelva. Huelva, 1996.

–. La columna de la muerte. El avance del ejército franquista de Sevilla a Badajoz. Barcelona, 2003.

–. La justicia de Queipo. Barcelona, 2005.

Esteban Infantes. Emilio, General Sanjurjo. Barcelona, 1957.

Estruch, Joan. Historia oculta del PCE. Madrid, 2000.

Fernández, Alberto. Emigración republicana española (1939–1945). Algorta, 1972.

Fernández, Carlos. El general Franco. Un dictador en un tiempo de infamia. Barcelona, 2005.

Ferrerons, R. and Gascón, A. Huesca: La bolsa de Bielsa. Huesca, 1991.

Figueres, J. M. (ed.). Madrid en guerra. Crónica de la batalla de Madrid, 1936–1939. Barcelona, 2004.

Foltz, Charles. Masquerade in Spain. Boston, 1948.

Fonseca, Carlos. Trece rosas rojas. Madrid, 2004.

Fontana, Josep and Nadal, Jorgi. España 1914–1970 // C. M. Cipolla (ed.). Historia económica de Europa. vol. vi. Barcelona, 1980.

Fontana, Josep (ed.). Visions de guerra i reraguarda. Barcelona, 1977

–. España bajo el franquismo. Barcelona, 1986.

Franco Bahamonde. Francisco, Palabras de Franco. I año triunfal. Bilbao, 1937.

–. Palabras del Caudillo. 19 de abril 1937–7 de diciembre 1942. Madrid, 1943.

–. Apuntes personales sobre la República y la guerra civil. Madrid, 1987.

Franco Salgado-Araujo, Francisco. Mis conversaciónes privadas con Franco.Barcelona, 1976.

Fraser, Ronald. The Blood of Spain. London, 1979; Recuérdalo tú y recuérdalo a otros. Historia oral de la guerra civil española. Barcelona, 1979.

–. In Hiding. The life of Manuel Cortés. London, 1972; Escondido: el calvario de Manuel Cortés. Valencia, 1986.

Fusi, Juan Pablo. Franco: autoritarismo y poder personal. Madrid, 1985.

–. El País Vasco, 1931–1937. Madrid, 2002.

Fusi, Juan Pablo and Palafox, J. España, 1808–1996, El desafio de la modernidad. Madrid, 1997.

Galland, Adolf. Die Ersten und die Letzten. Jagdflieger im Zweiten Weltkrieg. Darmstadt, 1953.

Gárate Córdoba, José M. Alféreces provisionales. Madrid, 1976.

García Delgado, José Luis. Modernización económica y democracia en España. Una recapitulación // Anales de la Real Academia de Ciencias Morales y Politicas, n. 81. vol. i. Madrid, 2004.

García Delgado, José Luis (ed.). La II República española. El premier bienio. Madrid, 1987.

–. La II República española. Bienio rectificador y Frente Popular, 1934–1936. Madrid, 1988.

García Delgado, José Luis; Fusi, J. P.; Juliá, Santos; Malefakis, E.; Payne, Stanley G. Franquismo. El juicio de la historia. Madrid, 2000.

García Oliver, Juan. De julio a Julio: Un año de lucha. Barcelona, 1937.

–. El eco de los pasos. Paris, 1978.

García Pradas, José. La traición de Stalin: como terminó la guerra de España. New York, 1939.

García Valiño, Rafael. Guerra de liberación española (1938–1939). Campañas de Aragón y Maestrazgo. Batalla de Teruel. Batalla del Ebro. Madrid, 1949.

Garitaonaindía, C. José Antonio Aguirre, primer lehendakari. Bilbao, 1990.

Garosci, Aldo. Los intelectuales y la Guerra de España. Madrid, 1981.

Garriga, Ramón. El General Yagüe. Barcelona, 1985.

Germán, L.; Lopis, E.; Maluquer de Motes, J., and Zapata, S. Historia económica regional de España siglos XIX y XX. Barcelona, 2001.

Gibson, Ian. Granada en 1936 y el asesinato de Federico García Lorca. Barcelona, 1979

–. En busca de José Antonio. Barcelona, 1980.

–. La noche en que mataron a Calvo Sotelo. Barcelona, 1982.

–. Paracuellos: cómo fue. Barcelona, 1983.

–. Queipo de Llano. Sevilla, verano de 1936. Barcelona, 1986.

–. Federico García Lorca. 2 vols. Barcelona, 1998.

Gil Andrés, Carlos. Lejos del frente. Guerra civil y violencia política en La Rioja, 1933–1945 (in preparation).

Gil Pecharromán, Julio. Historia de la Segunda República Española (1931–1936). Madrid, 2002.

–. José Antonio Primo de Rivera. Retrato de un visionario. Madrid, 1996.

Gil Robles, José Maria. No fue posible la paz. Barcelona, 1968.

Gillain, Nick. El mercenario. Diario de un combatiente rojo. Tangier, 1939.

Godicheau, François. La légende noire du Service d’Information Militaire de la République dans la guerre civile espagnole, et l’idée de contrôle politique // Le Mouvement Social. Paris, 2002.

–. Los hechos de mayo de 1937 y los presos antifascistas: identificación de un fenómeno represivo // Historia Social. Barcelona, 2002.

–. La guerre d’Espagne. République et Révolution en Catalogne (1936–1939). Paris, 2004.

Goloviznin, Mark. Dnevnik sovetskogo generalnogo konsula v Barselone // Tetradi rabochego dvizheniya, Daidzhest, Vypusk I. Moscow, 1991.

Gómez Aparicio, P. Historia del periodismo español. Madrid, 1981.

Gómez Navarro, José Luis. El régimen de Primo de Rivera. Madrid, 1991.

González, Miguel. La conjura del 36 contada por Franco // El País. Madrid, 2001.

González, Valentin (El Campesino). Listen Comrades. London, 1952.

–. Mis memorias de la Guerra. Madrid, 1968.

González Calvet, María Teresa. La dictadura de Primo de Rivera. El directorio militar. Madrid, 1987

González Cuevas, P. C. Acción Española. Teología política nacionalismo autoritario en España, 1931–1936. Madrid, 1998.

Gorkín, Julián. Caníbales políticos: Hitler y Stalin en España. México, 1941.

Graham, Frank. The Battle of Jarama, 1937. Newcastle, 1987.

Graham, Helen. Socialism and War. The Spanish Socialist Party in Power and Crisis (1936–1939). Cambridge, 1991.

–. Against the State: the genealogy of the Barcelona May Days (1937) // European History Quarterly. vol. 29, 4. 1999.

–. The Spanish Republic at War (1936–1939). Cambridge, 2002.

Graham, Helen and Labanyi, J. (eds). Spanish Cultural Studies. An Introduction. The Struggle for Modernity. Oxford, 1995.

Grimau, Carmen. El cartel republicano en la guerra civil. Madrid, 1979.

Gubern, Román et al. Historia del cine español. Madrid, 1995.

Guerin, Daniel. L’Anarchisme. Paris, 1965.

Gurney, Jason. Crusade in Spain. London, 1974.

Guzmán, Eduardo de. Madrid rojo y Negro. Barcelona, 1938.

Hanrez, Marc. Les écrivains et la guerre d’Espagne. Madrid, 2004.

Hedilla, Manuel. Testimonio de Manuel Hedilla. Barcelona, 1972.

Heiber, Helmut (ed.). Hitler y sus generales. Barcelona, 2004.

Heiberg, Morten. Emperadores del Mediterráneo. Franco, Mussolini y la guerra civil española. Barcelona, 2003.

Heiberg, Morten and Pelt, Mogens. Los negocios de la guerra. Armas nazis para la República española. Barcelona, 2005.

Heine, Harmutt. La guerrilla antifranquista en Galicia. Vigo, 1980.

–. La oposición política al franquismo. Barcelona, 1983.

Helsey, G. Anarcosindicalismo y estado en Aragón, 1930–1938. Madrid, 1994.

Hemingway, Ernest. The Spanish War. London, 1938.

Henríquez Caubín. Julián, La batalla del Ebro. Mexico, 1966.

Hernández, Jesús. La Grande Trahison. Paris, 1953; Yo fuí ministro de Stalin. Mexico, 1953.

Herreros, Isabelo. El Alcázar de Toledo. Mitología de la cruzada de Franco. Madrid, 1995.

Hidalgo de Cisneros, Ignacio. Cambio de rumbo (Memorias). 2 vols. Bucharest, 1964.

Higuera, A. G. de la and Molina, L. Historia de la revolución española. Cádiz, 1940.

Hoare, Samuel see Templewood, Viscount.

Holguín, Sandie. República de ciudadanos. Cultura e identidad nacional en la España republicana. Barcelona, 2003.

Hormiga. La Historia del Sindicalismo Español. Paris, 1975.

Howson, Gerald. Arms for Spain. London, 2000; Armas para España. Barcelona, 2000.

Hubbard, J. R. How Franco financed his War // Journal of Modern History. Chicago, 1953.

Ibárruri, Dolores (ed.). Guerra y revolución en España. 3 vols. Moscow, 1971.

Internatsionalnaya brigada. Moscow, 1937.

Iribarren, J. M. El general Mola. Madrid, 1963.

Jackson, Gabriel. La República española y la guerra civil. Barcelona, 1976.

–. Entre la reforma y la revolución. La República y la guerra civil 1931–1939. Barcelona, 1980.

–. Juan Negrín. Barcelona, 2004.

Jackson, Gabriel et al. Octubre 1934, Cincuenta años para la reflexión. Madrid, 1985.

Jackson, Gabriel and Alba, V. Juan Negrín. Barcelona, 2004.

Jensen, Geoffrey. Irrational Triumph. Cultural Despair, Military Nationalism and the Ideological Origins of Franco’s Spain. Reno, 2002.

Jiménez de Aberasturi, Luis M. Crónica de la guerra en el Norte (1936–1937). San Sebastián, 2003.

Jones, Thomas. A Diary with Letters (1931–1950). Oxford, 1954

Jover, José M.; Gómez-Ferrer, G.; and Fusi, J. P. España. Sociedad, política y civilización (siglos XIX–XX). Madrid, 2000.

Juliá, Santos. La izquierda del PSOE (1935–1936). Madrid, 1977.

–. Orígenes del Frente Popular en España (1934–1936). Madrid, 1979.

–. El fracaso de la Segunda República // Revista de Occidente, 7–8. Madrid, 1981.

–. Madrid 1931–1934. De la fiesta popular a la lucha de clases. Madrid, 1984.

–. Historia del socialismo español (1931–1939). Barcelona, 1989.

–. Manuel Azaña: una biografía política: del Ateneo al Palacio Nacional. Madrid, 1990.

–. Política en la Segunda República // Ayer, 20. Madrid, 1995.

–. Historias de las dos Españas. Madrid, 2004.

Juliá, Santos (ed.). Fracaso de una insurreción y derrota de una huelga: los hechos de Octubre en Madrid // in Estudios de Historia Social. Madrid, 1984.

–. Escritos de la República: notas históricas de la guerra en España (1917–1940). Madrid, 1985.

–. Victimas de la guerra civil. Barcelona, 1999.

Juliá, Santos; García Delgado, J. L.; Jiménez, J. C.; Fusi, J. P. La España del siglo XX. Madrid, 2003.

Junod, Marcel. Warrior without Weapons. New York, 1951.

Kaminski, H. Ceux de Barcelone. Paris, 1937; Los de Barcelona. Barcelona, 2002.

Kemp, Peter. Mine Were of Trouble. London, 1957.

Kindelán, General Alfredo. Mis cuadernos de guerra. Madrid, 1945; Barcelona, 1982.

Koestler, Arthur. Spanish Testament. London, 1937.

Koltsov, M. Ispansky dnevnik. Moscow, 1957; Diario de la guerra de España. Paris, 1963.

Kowalsky, Daniel. La Unión Soviética y la guerra civil española. Barcelona, 2004.

Krivosheev, G. F. (ed.). Rossiya i SSSR v voihakh 20 veka. Poteri vooru-zhennykh sil. Moscow, 2001.

Kuznetsov, Nikolai G. Bajo la bandera de la España republicana. Moscow, 1967.

La guerra civil a Catalunya (1936–1939). 4 vols. Barcelona, 2005.

Lacomba, Juan Antonio. La crisis española de 1917. Madrid, 1970.

Lafuente, Isaías. Tiempos de hambre. Viaje a la España de posguerra. Madrid, 1999.

–. Esclavos por la patria. Madrid, 2001.

Langdon-Davies, John. Behind Spanish Barricades. London, 1936; Detrás de las barricadas españolas. Santiago de Chile, 1937.

–. La Semana Tràgica de 1937: Els fets de maig. Barcelona, 1987.

Largo Caballero, Francisco. Mis Recuerdos. México, 1956.

Lefebvre, Michel and Skoutelsky, R. Las Brigadas Internacionales. Imágenes recuperadas. Barcelona, 2003.

Leval, Gaston. Collectives in the Spanish Revolution. London, 1975.

Líster, Enrique. Nuestra Guerra. Paris, 1966.

–. Memorias de un luchador. Madrid, 1977.

Little, Douglas. Malevolent Neutrality, the United States, Great Britain and the origins of the Spanish Civil War. Ithaca, 1985.

Lojendio, Luis María de. Operaciónes militares de la guerra de España. Barcelona, 1940.

Lorenzo, César M. Les anarchistes espagnols et le pouvoir (1868–1969). Paris, 1969.

Luca de Tena, Catalina (ed.). El periódico del siglo Cien firmas – cien años. Madrid, 2002.

MacDougall, Ian (ed.). Voices from the Spanish Civil War. Edinburgh, 1986.

Madariaga, María Rosa de. Los moros que trajo Franco. Madrid, 2002.

Madariaga, Salvador de. Spain. London, 1946.

Maiz, Félix. Mola, aquel hombre. Barcelona, 1976.

Maldonado, José María. Alcañiz, 1938. El bombardeo olvidado. Saragossa, 2003.

Malefakis, Edward E. Agrarian Reform and Peasant Revolution in Spain. Yale, 1970; Reforma agraria y revolución campesina en la España del siglo XX. Barcelona, 1971.

Malerbe, Pierre; Tuñón de Lara, M.; García Nieto, M. C.; and Mainer Baqué, J.-C. La crisis del Estado: Dictadura, Républica y guerra (1923–1939), vol. ix of Historia de España, Manuel Tuñón de Lara (ed.). Barcelona, 1981.

Mallett, Robert. Mussolini and the origins of the Second World War, 1933–1940. London, 2003.

Malraux, André. L’Espoir. Paris, 1939; La esperanza. Barcelona, 1978.

Manzanara, Elías. Documento histórico. La columna de hierro. Barcelona, 1981.

Marías, Julián. Una vida presente Memorías (1914–1951). Madrid, 1989.

Mariñas, Francisco Javier. General Varela. Barcelona, 1956.

Martín Aceña, Pablo. El oro de Moscú y el oro de Berlin. Madrid, 2001.

Martín Blázquez, J. I Helped to Build an Army. London, 1939.

Martín Jiménez, Ignacio. La guerra civil en Valladolid (1936–1939). Valladolid, 2000.

Martín Ramos, Josep Lluís. Els orígens del Partit Socialista Unificat de Catalunya (1930–1936). Barcelona, 1977.

Martínez Bande, J. M. Los cien ultimos días de la Républica. Barcelona, 1973.

–. La ofensiva sobre Segovia y la batalla de Brunete. Madrid, 1972.

Martínez Barrio, Diego. Páginas para la historia del Frente Popular. Madrid, 1937.

–. Memorias. Barcelona, 1983.

Martínez Cuadrado, Miguel. Elecciónes y partidos políticos en España, 1808–1931. Madrid, 1969.

Martínez Reverte, Jorge. La Batalla del Ebro. Barcelona, 2003.

–. La Batalla de Madrid. Barcelona, 2004.

Matesanz, José A. Las raíces del exilio, México ante la guerra civil española, 1936–1939. México, 1999.

Matthews, Herbert. The Education of a Correspondent. New York, 1946.

Maura, Miguel. Así cayó Alfonso XIII. Barcelona, 1966.

Maurice, Jacques. El anarquismo andaluz. Campesinos y sindicalistas, 1868–1936. Barcelona, 1990.

McDermott, Kevin and Agnew, J. The Comintern. New York, 1997.

Meaker, Gerald H. The Revolutionary Left in Spain 1914–1923. Stanford, 1974.

Mera, Cipriano. Guerra, exilio y carcel de un anarcosindicalista. Paris, 1976.

Merino, Ignacio, Serrano Súñer. Conciencia y poder. Madrid, 2004.

Mezquida i Gene, Lluís M. La batalla del Ebro. Tarragona, 2001.

Millán Astray, José. Franco, el Caudillo. Salamanca, 1939.

Mínev, Stoyán (Stepánov). Las causas de la derrota de la República española. Madrid, 2003.

Mintz, Frank. L’Autogestion dans l’Espagne Révolutionnaire. Paris, 1976.

Mintz, Jerome R. Los anarquistas de Casas Viejas. Cádiz, 1994.

Mir, Conxita. Vivir es sobrevivir. Justicia, orden y marginación en la Cataluña rural de posguerra. Lérida, 2000.

Miralles, Ricardo, Juan Negrín. La República en guerra. Madrid, 2003.

Modesto, J. Soy del Quinto Regimiento. Paris, 1969.

Mola, Emilio. Obras completas. Valladolid, 1940.

Molinero, Carme and Ysàs, P. ‘Patria, justicia, y pan’. Nivell de vida i condicións de treball a Catalunya 1939–1951. Barcelona, 1985.

Molinero, C.; Sala, M.; and Sobrequés, J. (eds). Una inmensa prisión. Los campos de concentración y las prisiones durante la guerra civil y el franquismo. Barcelona, 2003.

Monjo, Anna and Vega, Carmen. Els treballadors i la guerra civil. Història d’una indústria catalana collectivitzada. Barcelona, 1986.

Montagut, Lluís. Yo fuí soldado de la República 1936–1945. Barcelona, 2003.

Montero, Antonio. Historia de la persecución religiosa de España 1750–2000. Barcelona, 2003.

Montero, José R. La CEDA. El catolicismo social y politico en la Segunda República. 2 vols. Madrid, 1977.

Moradiellos, Enrique. Neutralidad benévola el gobierno británico y la insur- reción militar española de 1936. Oviedo, 1990.

–. La perfidia de Albíon. El gobierno británico y la guerra civil española. Barcelona, 1996.

–. El reñidero de Europa. Las dimensiones internacionales de la guerra civil española. Barcelona, 2001.

–. 1936. Los mitos de la guerra civil. Barcelona, 2004.

Morán, Gregorio. Miseria y grandeza del Partido Comunista de España, 1939–1985. Barcelona, 1986.

Moreno, Gómez. Francisco, La resistencia armada contra Franco. Tragedia del maquis y la guerrilla. Barcelona, 2001.

Moreno, Xavier. La División Azul. Sangre española en Rusia 1941–1945. Barcelona, 2004.

Morente, Francisco. La escuela y el Estado Nuevo. La depuración del magisterio nacional, 1936–1943. Valladolid, 1997.

Morodo, Raúl. Origenes ideológicos del franquismo: Acción Española. Madrid, 1985.

Nadal, Jordi, Carreras, A. and Sudrià, C. La economía española en el siglo XX. Una perspectiva histórica. Barcelona, 1987.

Nadal Sánchez, A. Guerra civil en Málaga. Málaga, 1984.

Nash, Mary. Mujeres Libres: España 1936–1939. Barcelona, 1975.

–. Rojas. Las mujeres republicanas en la Guerra Civil. Madrid, 1999.

Nerín, Gustau. La guerra que vino de África. Barcelona, 2005.

Neves, Mário. A chacina de Badajoz. Lisbon, 1985.

Nicolson, Harold. Diaries and Letters, 1930–1939. 3 vols. London, 1966–1968.

Nin, Andreu. Los Problemas de la revolución española. Paris, 1971.

Nora, Eugenio G. de. La novela española contemporánea (1898–1962). 3 vols. Madrid, 1958–1971.

Nothomb, Paul. Malraux en España. Barcelona, 2001.

Ojeda Revah, Mario. México y la guerra civil española. Madrid, 2005.

Olmos, Victor. Historia del ABC. Barcelona, 2002.

Orlov, Aleksandr. Tainaya istoriya stalinskikh prestupleny. Saint Petersburg, 1981.

Orwell, George. Homage to Catalonia. London, 1938; Homenaje a Cataluña. Barcelona, 1970.

–. Collected Essays, Journalism and Letters. London, 1968.

Ossorio, Ángel. Vida y sacrificio de Companys. Buenos Aires, 1943.

Pages, Pelai. El movimiento trotskista en España 1930–1935. Barcelona, 1977.

Palafox, Jordi. Altraso económico y democracia. La Segunda República, 1931–1936. Barcelona, 1995.

Palomares, Jesús M. La guerra civil en Palencia. La eliminación de los contraries. Palencia, 2002.

Pàmies, Teresa. Quan érem capitans. Memòries d’aquella guerra. Barcelona, 1974.

Paniagua, Xavier. La sociedad libertaria. Agrarismo e industrialización en el anarquismo español, 1930–1939. Barcelona, 1982.

Payne, Stanley G. Falange. Historia del fascismo español. Paris, 1965.

–. The Spanish Revolution. London, 1970; La revolución española. Barcelona, 1971.

–. La primera democracia española. La Segunda República, 1931–1936. Barcelona, 1995.

–. Unión Soviética, comunismo y revolución en España (1931–1939). Barcelona, 2003; The Spanish Civil War, the Soviet Union and Communism. London, 2004.

–. El colapso de la República. Madrid, 2005.

Paz, Abel. Durruti en la revolución española. Madrid, 1996.

Peirats, José. La CNT en la revolución española. 3 vols. Paris, 1971.

Peiró, Joan. Perill a la reraguardia. Barcelona, 1936.

Pérez, Joseph. Historia de España. Barcelona, 1999.

Pérez Baró, Albert. Trenta mesos de collectivisme a Catalunya. Barcelona, 1970.

–. Història de les cooperatives a Catalunya. Barcelona, 1989.

Pérez Galán, Mariano. La enseñanza en la Segunda República española. Madrid, 1975.

Pérez Lopez, E. A. Guerrilla Diary of the Spanish Civil War. London, 1972.

Petit Pastor, D. La cinquena columna a Catalunya (1936–1939). Barcelona, 1974.

–. Los dossiers secretos de la Guardia Civil. Barcelona, 1978.

Pettifer, James (ed.). Cockburn in Spain – Despatches from the Spanish Civil War. London, 1986.

Pi y Suñer, Carlos. La República y la Guerra. Memorias de un político catalán. México, 1975.

Pike, D. W. Vae Victis! Los republicanos españoles refugiados en Francia. Paris, 1969.

–. Les français et la guerre d’Espagne. Paris, 1975.

Pla Brugat, Dolores. El exilio republicano español // Aula. Historia social, 2004.

Plenn, Abel. Wind in the Olive Trees. New York, 1946.

Poblet, J. M. Vida i mort de Lluís Companys. Barcelona, 1976.

Pons Prades, E. Guerrillas españolas 1939–1960. Barcelona, 1977.

–. Los niños republicanos en la guerra de España. Madrid, 2004.

Prados de la Escosura, Leandro. El progreso económico de España (1850–2000). Madrid, 2003.

Preston, Paul. The Coming of the Spanish Civil War. London, 1978.

–. La destrucción de la democracia en España. Reforma reaccióny revolución en la Segunda República. Madrid, 1978.

–. Las derechas españolas en el siglo XX: Autoritarismo, fascismo y golpismo. Madrid, 1986.

–. Franco, caudillo de España. Barcelona, 1994.

–. Las tres Españas del 36. Barcelona, 1998.

–. La República asediada. Hostilidad internacional y conflitos internos durante la guerra civil. Barcelona, 1999.

–. La guerra civil española. Barcelona, 2000.

–. Palomas de guerra. Barcelona, 2001.

Prieto, Indalecio. Convulciones de España, 3 vols. México, 1967–1969.

–. Discursos fundamentales. Madrid, 1976.

–. Cómo y porqué salí del Ministerio del Defensa Nacional. Barcelona, 1989.

Primo de Rivera, José Antonio. Obras completas. Madrid, 1976.

Quevedo, A. Queipo de Llano. Gloria e infortunio de un general. Barcelona, 2001.

Quintanilla, Luis. Los rehenes del Alcázar de Toledo. Paris, 1967.

Radosh, Ronald; Habeck, M. R.; and Sevostianov, G. España traicionada. Stalin y la guerra civil. Barcelona, 2002; Spain Betrayed – The Soviet Union in the Spanish Civil War. New Haven, 2001.

Raguer, Hilari. La espada y la cruz: La iglesia 1936–1939. Barcelona, 1977.

–. El general Batet. Barcelona, 1996.

–. La pólvora y el incienso. Barcelona, 2001.

Ramos Oliveira, Antonio. Historia de España. 3 vols. Mexico, 1943.

Ranzato, Gabriele. L’eclissi della democrazia. La guerra civile spagnola e le sue origine, 1931–1939. Turin, 2004.

Razvedka i kontrrazvedka v litsakh. Moscow, 2002.

Read, Herbert. Collected Poems. London, 1943.

Reig Tapia, Alberto. Ideología e historia: sobre la represión franquista y la guerra civil. Madrid, 1986.

–. Memoria de la guerra civil. Los mitos de la tribu. Madrid, 1999.

Regler, Gustav. The Great Crusade. New York, 1940.

–. The Owl of Minerva. London, 1959.

Requena Gallego, M. Los sucesos de Yeste. Albacete, 1983.

Requena, Manuel and Sepúlveda, R. M. Las brigadas internacionales. El contexto internacional, los medios de propaganda, literatura y memorias. Cuenca, 2003.

Richards, Michael. Un tiempo de silencio. La guerra civil y la cultura de la represión en la España de Franco. Barcelona, 1999.

Ridruejo, Dionisio. Escrito en España. Buenos Aires, 1964.

–. Casi unas memorias. Barcelona, 1976.

Rivas, F. El Frente Popular. Madrid, 1976.

Rivas Cherif, Cipriano. Retrato de un desconocido. Vida de Manuel Azaña. Barcelona, 1980.

Rodimtsev, Aleksandr Ilyich. Dobrovoltsy – internatsionalisty. Sverdlovsk, 1976.

Rodrigo, Javier, Cautivos. Campos de concentración en España franquista. Barcelona, 2005.

Rogeby, Sixten (Olsson, Sixten). Spanska frontminnen. Arbetarkultur. Stockholm, 1938.

Rojo, Vicente. Alerta los pueblos! Barcelona, 1974.

–. España Heroica. Barcelona, 1975.

–. Así fue la defensa de Madrid. Madrid, 1987.

–. Elementos del arte de guerra. Madrid, 1988.

Rolfe, Edwin. The Lincoln Battalion: The Story of the Americans who fought in the International Brigades. New York, 1939.

Romero, Luis. Tres días de Julio. Barcelona, 1967.

–. Desastre en Cartagena. Barcelona, 1971.

–. El final de la guerra. Barcelona, 1976.

Romilly, Esmond. Boadilla. London, 1971.

Rosado, Antonio. Tierra y libertad. Memorias de un campesino anarco-sindicalista andaluz. Barcelona, 1979.

Rosal, Amaro del. El oro del Banco de España y la historia del Vita. Mexico, 1976.

Rosas, Fernando (ed.). Portugal e a guerra civil de Espanha. Lisbon, 1996.

Rosenthal, Marilyn. Poetry of the Spanish Civil War. New York, 1975.

Rovighi, A. and Stefani, F. La partizipazione italiana alla guerra civil spagnola. Rome, 1993.

Rubio, Javier. La emigración de la guerra civil de 1936–1939. 3 vols. Madrid, 1977.

Ruíz Ramón, F. Historia del teatro español: siglo XX. Madrid, 1975.

Russell, Bertrand. Roads to Freedom. New York, 1948.

Saborit, Andrés. Julián Besteiro. Buenos Aires, 1967.

Sáinz Rodríguez, Pedro. Testimonio y recuerdos. Barcelona, 1978.

Sala Noguer, Ramón. El cine en la España republicana durante la guerra civil. Bilbao, 1993.

Salas Larrazábal, Jésus. La guerra de España desde el aire. Dos ejércitos y sus cazas frente a frente. Barcelona, 1970.

Salas Larrazábal, Ramón. Pérdidas de la guerra. Barcelona, 1972.

–. Historia del Ejército Popular de la República. 4 vols. Madrid 1973.

–. Los datos exactos de la guerra civil. Madrid, 1980.

–. Historia general de la guerra de España. Madrid, 1986.

Salcedo, Emilio. Vida de Don Miguel. Salamanca, 1964.

Sallés, Anna (ed.). Documents 1931–1939. 2 vols. Barcelona, 1976.

Saña, Heleno. El franquismo sin mitos. Conversaciónes con Serrano Súñer. Barcelona, 1981.

Sanabre, José M. Martirologio de la Iglesia en la diócesis de Barcelona durante la persecución religiosa. Barcelona, 1943.

Sánchez Asiaín, José Ángel. La Banca española en la guerra civil (1936–1939). Madrid, 1992.

–. Economía y finanzas en la guerra civil española, 1936–1939. Madrid, 1999.

Sánchez Recio, Glicerio. Guerra civil y franguismo en Alicante. Alicante, 1990.

–. Justicia y guerra en España: los tribunales populares (1936–1939). Alicante, 1991.

Sartorius, Nicolás and Alfaya, Javier. La memoria insumisa. Sobre la dictadura de Franco. Barcelona, 2002.

Saz, Ismael. Mussolini contra la Segunda República. Valencia, 1986.

Schwartz, Fernando. La internacionalización de la guerra civil española. Barcelona, 1972.

Schwarzstein, Dora. Entre Franco y Perón. Memoria e identidad del exilio republicano español en Argentina. Barcelona, 2001.

Seco, Carlos. Alfonso XIII y la crisis de la Restauración. Barcelona, 1969.

Segala, Renzo. Trincee di Spagna. Milan, 1938.

Seidman, Michae. A ras de suelo Historia social de la República durante la guerra civil. Madrid, 2003.

Serge, Victor. Memoirs of a Revolutionary. Oxford, 1967.

Serrano, Secundino. Maquis. Historia de la guerrilla antifranquista. Madrid, 2001.

Serrano Súñer, Ramón. Entre Hendaya y Gibraltar. Barcelona, 1973.

–. Entre el silencio y la propaganda. La historia como fue. Barcelona, 1977.

–. Memorias. Barcelona, 1977.

Servicio Histórico Militar. La marcha sobre Madrid. Madrid, 1968.

–. La lucha en torno a Madrid. Madrid, 1968.

–. La guerra en el norte. Madrid, 1969.

–. La batalla del Ebro. Madrid, 1978.

Silva, Emilio and Macías, S. Las fosas de Franco. Madrid, 2003.

Skoutelsky, Rémi. L’espoir guidait leurs pas. Les volontaires français dans les Brigades Internationales, 1936–1939. Paris, 1988.

Solano, Fernando. La tragedia del Norte. Barcelona, 1938.

Solé i Barju, Queralt. A los presos de Franco. Barcelona, 2004.

Solé i Sabaté, Josep María. La repressió franquista a Catalunya (1938–1953). Barcelona, 1985.

Solé i Sabaté, J. M. and Joan Villarroya. España en llamas. La guerra civil desde el aire. Madrid, 2003.

Sommerfield, John. Volunteer in Spain. London, 1937.

Sopeña, Andrés. El florido pensil. Memoria de la escuela nacionalcatólica. Barcelona, 1994.

Soria, George. Trotskyism in the Service of Franco: Facts and documents on the Activities of the POUM. London, 1939.

Soriano, Antonio, Éxodus. Historia oral del exilio republicano en Francia, 1939–1945. Barcelona, 1989.

Souchy, Augustin. Die Soziale Revolution in Spanien. Berlin, 1974.

–. With the Peasants of Aragon. Minneapolis, 1982.

Southworth, H. Mythe de la Croisade de Franco. Paris, 1964; El mito de la cruzada de Franco. Barcelona, 1986.

–. La destrucción de Guernica. Periodismo, diplomacia, propaganda e historia. Paris, 1977.

–. El lavado de cerebro de Francisco Franco. Barcelona, 2000.

Stafford, David. Churchill and Secret Service. London, 1997.

Steer, G. L. The Tree of Gernika. London, 1938.

Stepánov, see Mínev, Stoyán.

Suárez, Luis. Franco: la historia y sus documentos. 20 vols. Madrid, 1986.

–. Franco. Barcelona, 2005.

Suárez, Manuel (ed.). La restauración, entre el liberalismo y la democracia. Madrid, 1997.

Subirats, Josep. Pilatos 1939–1941. Prisiones de Tarragona. Madrid, 1993.

Sueiro, Daniel. El Valle de los Caídos. Los secretos de la cripta franquista. Barcelona, 1983.

Suero, Luciana. Memorias de un campesino andaluz en la revolución española. Madrid, 1982.

Tagüeña, Manuel. Testimonio de dos guerras. Mexico, 1973.

Talón, Vicente. Memoria de la guerra de Euzkadi de 1936. Barcelona, 1988.

Tarancón, Vicent Enrique. Recuerdos de juventud. Barcelona, 1984.

Tavera, Susanna. La historia del anarquismo español: una encrucijada interpretativa // Ayer, 45. Madrid, 2002.

–. Federica Montseny. La indomable (1905–1994). Madrid, 2005.

Templewood, Viscount (Samuel Hoare). Ambassador on Special Mission. London, 1946.

Thomas, Gordon and Witts, Max Morgan. The Day Guernica Died. London, 1975.

Thomas, Hugh. La guerra civil española. 2 vols. Barcelona, 1976; The Spanish Civil War. London, 2003.

Thomàs, J. M. Lo que la Falange. Barcelona, 1999.

Togliatti, Palmiro. Escritos sobre la guerra de España. Barcelona, 1980.

Torres, Estanislau. La batalla de l’Ebre i la caiguda de Barcelona. Lérida, 1999.

Townson, Nigel. The Crisis of Democracy in Spain. Brighton, 2000.

Townson, Nigel (ed.). El republicanismo en España (1830–1977). Madrid, 1994.

Trapiello, Andrés. Las armas y las letras. Literatura y guerra civil (1936–1939). Barcelona, 1994.

Trevor-Roper, H. (ed.). Las conversaciónes privadas de Hitler. Barcelona; Hitler’s Table Talk. London, 2003.

Tuñón de Lara, Manuel. La España del siglo XX. Paris, 1966.

–. La II República. 2 vol. Madrid, 1976.

–. La guerra civil 50 años después. Barcelona, 1985.

Tuñón de Lara, Manuel (ed.). Historia de España. 10 vols. Barcelona, 1981–1983.

Tusell, Javier. La Segunda República en Madrid: Elecciónes y partidos políticos. Madrid, 1970.

–. Las elecciónes del Frente Popular en España. 2 vols. Madrid, 1971.

–. Historia de la democracia cristiana en España. 2 vols. Madrid, 1974.

–. Los católicos en la España de Franco. Madrid, 1990.

–. Franco en la guerra civil. Un biografia politica. Barcelona, 1992.

–. Franco, España y la II Guerra Mundial – Entre el Eje y la neutralidad. Madrid, 1995.

–. Historia de España en el siglo XX. Madrid, 1999.

–. Vivir en guerra. Barcelona, 1986.

–. Dictadura franquista y democracia, 1939–2004. vol. xiv of Historia de España / John Lynch (ed.). Barcelona, 2005.

Tusell, Javier and Queipo de Llano, G. Los intelectuales y la República. Madrid, 1990.

United States Senate. Report on Scope of Soviet Activity. Washington DC, 1954.

Urquijo, José Ramón. Gobiernos y ministros españoles (1808–2000). Madrid, 2001.

Valdesoto, Fernando de. Francisco Franco. Madrid, 1943.

Vázquez Montalbán, Manuel. Pasionaria y los siete enanitos. Barcelona, 1995.

Vega, Eulàlia. Entre revolució i reforma: la CNT a Catalunya (1930–1936). Lérida, 2004.

Vega Sonbría, Santiago. De la esperanza a la persecución. La repressión franquista en la provincia de Segovia, 1936–1939. Barcelona, 2005.

Vetrov, A. Volontyory svobody. Moscow, 1972.

Vidarte, Juan-Simeón. Las Cortes constituyentes de 1931 a 1933. Barcelona, 1976.

–. No queríamos al rey. Testimonio de un socialista español. Barcelona, 1977.

–. Todos fuimos culpables. Testimonio de un socialista español. Barcelona, 1978.

Vigón, Jorge. General Mola. Barcelona, 1957.

Vilar, Pierre. Historia de España. Barcelona, 1978.

Villares, Romón. Historia de Galicia. Vigo, 2004.

Villarroya i Font, Joan. Els bombardeigs de Barcelona, durant la guerra civil (1936–1939). Barcelona, 1981.

Viñas, Ángel. Guerra, dinero, dictadura. Ayuda fascista y autarquía en la España. de Franco. Barcelona, 1974.

–. La Alemania nazi y el 18 de Julio. Madrid, 1977.

–. El oro de Moscú. Barcelona, 1979.

–. Franco, Hitler y el estallido de la guerra civil. Madrid, 2001.

Viñas, Ángel and Collado Seidel, C. Franco’s request to the Third Reich for Military Assistance // Contemporary European History. Cambridge, 2002.

Viñas, Ángel; Viñuela, J.; Eguidazu, F.; Pulgar, C. F.; and Florensa, S. Política commercial exterior en España (1931–1975). 2 vols. Madrid, 1979.

Vinyes, Ricard. Irredentas. Las presas politicas y sus hijos en las cárceles de Franco. Madrid, 2002.

Watson, Peter. Historia intelectual del siglo XX. Barcelona, 2002.

Whitaker, John. We Cannot Escape History. New York, 1943.

Wintringham, Tom. English Captain. London, 1939.

Woolsey, G. Málaga en llamas. Madrid, 1998.

Wulff, Fernando. Antigüedad y franquismo (1936–1975). Málaga, 2003.

Zugazagoitia, Julián. Guerra y vicisitudes de los españoles. Barcelona, 1977.

Благодарность

У этой книги интересная судьба. Работу над ее, если можно так выразиться, демоверсией я начал еще в 1976 г., вскоре после смерти генерала Франко. А вышла она в итоге под названием «Гражданская война в Испании» («The Spanish Civil War») в 1982 г., вскоре после того, как полковник Техеро взял на мушку кортесы[1073], попытавшись свергнуть крепнувшую при короле Хуане Карлосе демократию.

Еще через четыре года испанский издатель Гонсало Понсон уговорил меня полностью переписать книгу. В новом издании предполагалось использовать данные, с трудом добытые испанскими и другими историками за предыдущую четверть века, а также ранее недоступный материал из немецких и, главное, советских архивов.

Гонсало Понтон, основатель издательства «Crítica», выпустившего больше книг по современной истории Испании, чем любое другое, воплотил этот проект в реальность, обработав огромное количество появившихся за последние годы книг и академических трудов. Второе издание этой книги ни за что не появилось бы без его бесценной помощи и энтузиазма в отношении проекта, расширившегося гораздо больше, чем мы могли предположить, когда эта идея только зародилась. Работать с ним было огромной радостью и наградой.

Для всех читателей-неиспанцев я предварил повествование кратким и, возможно, чересчур поверхностным обзором истории страны из первого варианта книги. Ее структура осталась практически без изменений с одним лишь отличием – существеннно большее количество подробностей и источников. Занятно: невероятно увеличившийся сегодня объем доступной информации только множит жизненно важные вопросы, а не дает ответы на них. Отчасти это, возможно, вызвано расставанием автора с заблуждениями молодости, неизбежно произошедшим за 24 года…

В любом случае эта книга не появилась бы на свет без огромной помощи моих друзей и коллег.

Хотелось бы еще раз высказать глубокую признательность российским специалистам: профессору Анатолию Чернобаеву за его бесценные советы и, главное, моей давней ассистентке д-ру Любе Виноградовой, перед которой я в неоплатном долгу.

Я бесконечно благодарен сотрудникам многих архивов, главным образом библиотеки московского «Мемориала».

В Германии, особенно в Bundesarchiv-Militärarchiv во Фрайбурге, мне очень помогла Ангелика фон Хасе.

В Швеции Бьорн Андерссон и д-р Ларс Эриксон нашли для меня документы в Krigsarkivet, а Алан Грозиер любезно их перевел.

В Лондоне мне чрезвычайно повезло вновь работать с Ионом Тревином, и я, как всегда, невероятно рад продолжить сотрудничество с давним другом Эндрю Нюрнбергом, моим литагентом.

Все эти люди превратили издание книги из напряженной и порой даже удручающей работы в наслаждение от совместного творчества.

И в который раз я не нахожу слов, чтобы выразить благодарность моей жене Артемис Купер, вдохновлявшей меня все эти годы.

Вкладка

Знаменитая фотография: молодой король Альфонсо XIII знакомится со своим народом

Король с генералом Мигелем Примо де Риверой, захватившим с его одобрения власть в 1923 г.

Толпы в Мадриде 14 апреля 1931 г.: ликование в связи с отречением и бегством из Испании короля Альфонсо

Леррус, президент Алькала Самора и Хиль-Роблес, 1934 г.

Арест гражданскими гвардейцами социалиста. Мадрид, октябрь 1934 г.

Гражданские гвардейцы конвоируют пленных после неудавшейся революции в Астурии в октябре 1934 г.

Хосе Антонио Примо де Ривера (сидит в центре) с соратниками-фалангистами

Апрель 1936 г. Перестрелка, вспыхнувшая во время похорон офицера Гражданской гвардии, подозревавшегося в попытке покушения на президента Асанью

18 июля 1936 г., на следующий день после начала выступления в Марокко, Франко прилетает с Канарских островов в Сеуту и принимает командование Африканской армией

19 июля 1936 г. Добровольцы-карлисты собираются на главной площади Памплоны, чтобы стать ударной силой генерала Молы

Штурмовые гвардейцы и рабочие анархо-синдикалисты НКТ с захваченным полевым орудием в Барселоне

Милиция ПОУМ у казарм им. Карла Маркса в Барселоне

«Юнкерсы-52», присланные Гитлером, доставили марокканских «регуларес» в Севилью по «воздушному мосту». Июль 1936 г.

«Бандера» Иностранного легиона проводит облаву на жителей деревни во время наступления Ягуэ на север. Август 1936 г.

28 сентября 1936 г. Войска полковника Варелы входят в Толедо

Полковник Москардо, Варела и Франко празднуют освобождение Алькасара в Толедо

Франко, «спаситель Алькасара», становится непререкаемым лидером националистов. Ягуэ (в очках), Франко (салютует), за ним – Серрано Суньер

Летчики люфтваффе со своими истребителями-бомбардировщиками «Хейнкель He-45»

14 октября 1936 г. Выступает Долорес Ибаррури по прозвищу Пассионария, автор девиза «No pasaran!»

Компанис (в центре) и Антонов-Овсеенко (справа) на встрече с капитаном советского судна (слева)

Михаил Кольцов (справа) и советский кинодокументалист Роман Кармен (слева) в окопах под Мадридом

Бой в Каса-де-Кампо (ноябрь 1936 г.)

Беженцы прячутся в мадридском метро во время воздушного налета

Бойцы Интернациональной бригады проходят по Мадриду

Пропагандистская фотография советского летчика перед его самолетом «Чато»

Жительницы Малаги, напуганные воздушным налетом националистов

Война на севере Испании. Благословение карлистов-«рекетес» перед боем

Полковник Вольфрам фон Рихтхофен (второй справа, смотрит в объектив) с офицерами армии националистов и легиона «Кондор»

Выступает Кампесино

Хуан Гарсиа Оливер призывает по радио к спокойствию во время майских событий в Каталонии

6 мая 1937 г. Штурмовые гвардейцы, вызванные для восстановления порядка, маршируют по Барселоне

Генерал Посас и офицеры-коммунисты занимают каталонский Совет обороны (май 1937 г.)

Битва за Брунете, июль 1937 г. Коммунист Хуан Модесто, командир V корпуса

Раненый республиканец под Брунете. На заднем плане танки Т-26

Декабрь 1937 г. Зимние бои в Теруэле

Офицер Интернациональных бригад в Теруэле

Прието (третий справа) наблюдает за боем в Теруэле

Сокрушительное наступление националистов в Арагоне в 1938 г. Самолеты «Штука» легиона «Кондор» с маркировкой националистов

Танки «Mark I» в наступлении

15 апреля 1938 г. националисты выходят к морю в Винаросе, разрезав надвое республиканскую зону

Лето 1938 г. 88-миллиметровые зенитки легиона «Кондор» оказались эффективным противотанковым и противопехотным средством

Республиканские солдаты под бомбами в сражении на Эбро

Республиканский госпитальный поезд вблизи фронта Эбро, лето 1938 г.

Генерал Рохо (слева), Хуан Негрин (второй слева) и Листер (четвертый слева) на прощальном параде Интернациональных бригад, октябрь 1938 г.

Антикоммунистический переворот марта 1939 г., положивший конец войне. Полковник Касадо (слева) слушает радиовыступление Хулиана Бестейро с манифестом Национального совета обороны

Беженцы-республиканцы переходят через французскую границу в Пиренеях, январь 1939 г.

Пленные республиканцы во французском лагере для интернированных Ле-Верне

19 мая 1939 г. Штандарт легиона «Кондор» склонен в знак приветствия Франко на параде победы

Идеологическая обработка республиканских сирот

Октябрь 1940 г. Встреча Гитлера и Франко в Андае. Фотомонтаж, сделанный после встречи

Испанская «Голубая дивизия» в России, Ленинградский фронт

Сноски

1

В переносном смысле – контрастный, предельно полярный взгляд на мир, не допускающий полутонов. (Прим. ред.)

2

«Estamos perdidos. Cuando Marx puede más que las hormonas, no hay nada que hacer» (Julián Marías. Una vida presente Memorias I. P. 188). Я чрезвычайно признателен Хавьеру Мариасу за присланные мне воспоминания его отца.

3

Некоторые источники утверждают, что один из лидеров коммунистов Долорес Ибаррури в зале заседаний кортесов угрожала ему расправой (сама она это отрицала). На самом деле арест Кальво Сотело и его казнь стали ответом на убийство республиканца Хосе Кастильо, участвовавшего в подавлении бунта фалангистов. Сотело был арестован 12 июля 1936 года и был убит двумя выстрелами в упор в полицейском автомобиле. (Прим. ред.)

4

По данным историков, из 54 тыс. жертв только около 20 тыс. пали в сражении: большая часть горожан (около 34 тыс.) стала жертвами чумы. (Прим. ред.)

5

В испанском языке слово «хунта» достаточно нейтрально означает «союз», «объединение». (Прим. ред.)

6

От исп. pronunciamento – «провозглашение». (Прим. ред.)

7

Об этих событиях в испанской армии см.: Julio Busquets. El Militar de Carrera en España. Barcelona, 1971. P. 56–61.

8

Возглавлял правительство Испании в 1875–1881, 1884–1885, 1890–1892 и 1895–1897 гг. (Прим. ред.)

9

78,7 % хозяйств в Галисии имели площадь менее 10 га. На долю крупнейших (более 100 га) хозяйств приходилось 52,4 % земель. См.: Edward Malefakis. Reforma agraria y revolución campesina en la España del siglo XX. Barcelona, 1971.

10

Эта статистика взята из: Albert Carreras, Xavier Tafunell. Historia económica de la España contemporánea. Barcelona, 2004; Manuel Tuñónde Lara (ed.). Historia de España, Vol. VIII. Revolución burguesa o oligarquía y constitucionalismo (1843–1923). Barcelona, 1983; Jordi Palafox. Atraso eco- nómico y democracia. La Segunda República y la economía española, 1892–1936. Barcelona, 1991; и Mercè Vilanova, Xavier Moreno. Atlas de la evolución del analfabetismo en Españade 1887 a 1981, Ministerio de Educación y Ciencia. Madrid, 1992.

11

См.: Carreras, Tafunell. Historia económica de la España contemporánea. Op. cit. P. 201–204. Банки так активно участвовали в финансировании промышленных компаний, что в 1921 г. семь крупнейших испанских банков контролировали половину капитала всех испанских акционерных компаний.

12

Прибыли компаний достигли 4 млрд песет. Большая их часть, конвертированная в золото, хранилась в Банке Испании. См.: Francisco Comín. Historia de la hacienda pública, Il (Espana 1808–1995). Barcelona, 1996. P. 81, 133.

13

Фанелли Джузеппе (1827–1877) – итальянский революционер-анархист, последователь Бакунина. «Испанское турне» 1868 г. стало высшей точкой его карьеры (Прим. ред.)

14

Пи-и-Маргаль Франсиско (1824–1901) – глава исполнительной власти и правительства во времена Первой испанской республики. Автор большого количества трудов; также выполнял обязанности редактора и директора в разных газетах. Благодаря своей незапятнанной биографии, порядочности и преданности политическим идеалам стал одной из ключевых фигур испанской демократической традиции. (Прим. ред.)

15

Под этим псевдонимом скрывался Виктор Львович Кибальчич (1890–1947) – русский и франкоязычный писатель, революционер, деятель коммунистической партии и Коминтерна. (Прим. ред.)

16

Через десять лет в берберском эмирате Риф, созданном восставшими берберами в Северном Марокко, начнется Рифская война (1921–1926), которая завершится ликвидацией Рифа после совместного наступления испанских и французских войск. (Прим. ред.)

17

После вооруженных столкновений консервативное правительство Антонио Маура решило направить в Марокко резервистов. В Барселоне это привело к стихийным протестам и к всеобщей забастовке 26 июля – 1 августа 1909 г., когда возводились баррикады, было разрушено и повреждено 42 церкви и монастыря. См.: Joan Connelly Ullman. La Semana Trágica. Barcelona, 1972.

18

См.: José Luis García Delgado, Santos Juliá (eds). La España del siglo XX, Madrid, 2003. P. 309–311.

19

Приéто Туэро Индалéсио (1883–1962) – один из лидеров Испанской социалистической рабочей партии (ИСРП), журналист. Прието станет морским министром и министром авиации в республиканском правительстве Ларго Кабальеро (1936–1937). (Прим. ред.)

20

См.: Javier Tusell (ed.). Historia de España. 2. La Edad Contemporánea. Madrid, 1998. P. 252, 253.

21

Цифры за 1915 г. см.: Julio Busquets. El militar de carrera en España. Barcelona, 1967. P. 37.

22

Дáто-и-Ирадиéр Эдуáрдо (1856–1921) – политический деятель Испании. Трижды назначался премьер-министром (1913–1915, с июня по ноябрь 1917 и в 1920–1921). С 22 марта до 9 ноября 1918 г. – министр иностранных дел. В разное время также занимал посты министра иностранных дел, юстиции (дважды), флота, внутренних дел, а также был президентом кортесов. (Прим. ред.)

23

Santos Juliá (ed.). La España del siglo XX. Madrid, 2003. P. 18.

24

Эта компания, снабжавшая Барселону электроэнергией и трамваями, носила название Barcelona Traction Light & Power company, но была известна под первоначальным названием «Cañadiense».

25

В 1921–1923 гг. в Барселоне погибло 152 человека. В 1923 г. были убиты адвокат рабочих Франсеск Лайрет и анархо-синдикалист Сальвадор Сегуи, а также архиепископ Сарагосы кардинал Саольдевилья.

26

Нин Андрéу (1892–1937) – каталонский коммунист, революционер, публицист, писатель и переводчик. Лидер Рабочей партии марксистского единства (ПОУМ). 22 июня 1937 г. убит агентами НКВД. (Прим. ред.)

27

Да здравствуют Советы! (Прим. ред.)

28

См.: Juan Díaz del Moral. Historia de las agitaciones campesinas andaluzas. Madrid, 1973. P. 265 f.

29

С 1917 по 1923 г. произошло 23 крупных правительственных кризиса и 30 более мелких.

30

При помощи Patronato del Circuito Nacional de Firmes Especiales диктатура реставрировала 2500 километров шоссейных дорог. Для строительства гидроэлектростанций были созданы Confederaciones Sindicales Hidrograficas del Ebro, Duero, Segura, Guadalquivir, Восточных Пиренеев, хотя работы продвигались только на Эбро под руководством инженера Мануэля Лоренсо Пардо и под управлением отраслевого министра графа Гуадальорсе. См.: José Luis García Delgado, Santos Juliá (eds). La España del siglo XX. P. 319 f.

31

Аса́нья-и-Ди́ас Мануэ́ль (1880–1940) – будущий премьер-министр (1931–1933) и президент Испанской республики (1936–1939). Писатель. В настоящее время существует Ассоциация Мануэля Асаньи – ей принадлежит книжный магазин, и она организует культурные мероприятия. Ежегодно в ноябре проводятся «Дни Мануэля Асаньи». Посмертно были опубликованы его воспоминания – важный документ по испанской истории 1930-х гг. (Прим. ред.)

32

Маура Мигель – политик, сын ведущего монархиста Антонио Мауры. Позднее, в годы Второй республики, стал министром внутренних дел в правительстве Алькала Саморы. (Прим. ред.)

33

Точные результаты не определены. См.: M. Martínez Cuadrado. Elecciónes y partidos politicos en España, 1808–1931. Madrid, 1969. Vol. 2. P. 1000–1001. В Мадриде республиканцы получили в три раза больше голосов, чем монархисты, в Барселоне – в четыре раза.

34

Una fiesta popular que tomó el aire de una revolución // Santos Juliá (ed.). La España del siglo XX. Madrid, 2003. P. 15.

35

Эйбар – город в провинции Гипускоа в составе Страны Басков. (Прим. ред.)

36

Miguel Maura. Así cayó Alfonso XIII. Barcelona, 1966. P. 329.

37

Состав временного правительства: Нусето Алькала Самора (DLR), председатель; Мигель Маура (DLR) – министр внутренних дел; Алехандро Леррус (PRR) – государственный министр; Диего Мартинес Баррио (PRR) – министр связи; Мануэль Асанья (AR) – военный министр; Сантьяго Касарес Кирога (FRG) – министр военно-морского флота; Луис Николау Оливер (PCR) – министр экономики; Альваро де Альборнос (PRRS) – министр развития; Марселино Доминго (PRRS) – министр образования; Фернандо де лос Риос (PSOE) – министр юстиции; Идалесио Прието (PSOE) – министр финансов; Франсиско Ларго Кабальеро (PSOE) – министр труда и социального обеспечения.

38

Экспорт с 1930 по 1933 г. упал почти вдвое, промышленное производство снизилось на 17 % (Carreras, Tafunell. Historia económica de la España contemporánea. P. 251, 252).

39

Например, в Италии, Португалии, Австрии, Венгрии, Югославии, а затем и в Германии.

40

С 1 апреля по 30 июня 1931 г. было переведено 13 % всех банковских депозитов. Песета обесценилась на 20 %.

41

Прието ввел налог на сделки с акциями, стал расследовать бегство капитала и перешел на импорт дешевой нефти из СССР вместо нефти американских компаний (Gabriel Jackson. La República española y la guerra civil. Barcelona, 1976. P. 54).

42

Среди бенефициаров «закона Асаньи» было 84 генерала и 8738 офицеров. По плану в новой армии должно было насчитываться 7660 офицеров и 105 000 солдат на Иберийском полуострове и 1700 офицеров и 42 000 солдат в Северной Африке (Michael Alpert. La reforma militar de Azaña, 1931–1933. Madrid, 1982).

43

Солдат этого 30-тысячного корпуса под командованием армейских офицеров так и не перевели в их родные провинции. Им запрещалось общение с местным населением, считавшим их чужаками и оккупантами, защищающими интересы землевладельцев и духовенства.

44

Правительство с резиденцией в Барселоне считается преемником власти существовавших с 1359 г. кортесов, сословно-представительских собраний, и состоит из парламента со 135 депутатами и исполнительного совета. Президент автономной области Каталонии избирается парламентом на 4 года. (Прим. ред.)

45

Вито́рия-Гасте́йс (баск. Gasteiz, исп. Vitoria) – административная столица провинции Алава и Страны Басков. Второй по величине город Басконии после Бильбао. (Прим. ред.)

46

Церковь задекларировала собственность на 244 млн песет, но в действительности была гораздо богаче. Она располагала хорошо организованной структурой культурных учреждений, средств массовой информации, благотворительных организаций, обществ и образовательных центров. Она контролировала начальное образование, часть среднего и высшего образования через технические училища и университеты. С 1909 по 1931 г., при монархии, Церковь построила 11 128 начальных школ. За первый год республики было построено 9600 начальных школ (Jackson. La República española… P. 74).

47

См.: Miguel Maura. Así cayó Alfonso XIII. P. 293.

48

Социалистам досталось 117 мест, радикалам – 94, радикальным социалистам – 58, Esquerra Republicana de Catalunya – 26, ORGA – 21. В целом левые и левый центр получили 400 из 470 мест в кортесах (Nigel Townson. The Crisis of Democracy in Spain. Brighton, 2000. P. 57).

49

«Общество Иисуса» было окончательно распущено 24 января 1932 г. У него было примерно 2500 членов в деревне, много недвижимой и акционерной собственности. Точный размер его портфеля был известен только его юристам, к числу которых принадлежал католический политик Хиль-Роблес (Jackson. República española… P. 71, 72).

50

3 июня 1931 г. папа Пий XI издал энциклику Dilectissima nobis, где положение в Испании сравнивалось с гонениями на Церковь в Мексике и в СССР (Callahan. La Iglecia católica en España. P. 239).

51

См.: Pascual Carrión. La reforma agraria de la Segunda República y la situación actual de la agricultura española. Barcelona, 1973.

52

Мануэль Асанья (AR), премьер-министр (председатель Совета министров) и военный министр; Хосе Хираль (AR), министр военно-морского флота; Луис Сулуэта (независимый), государственный министр; Хауме Сарнер (AC), министр финансов; Сантьяго Касарес Кирога (ORGA), министр внутренних дел; Альваро де Алборнос (PRRS), министр юстиции; Марселино Доминго (PRRS), министр сельского хозяйства, промышленности и торговли; Фернандо де лос Риос (PSOE), министр образования; Индалесио Прието (PSOE), министр общественных работ; Франсиско Ларго Кабальеро (PSOE), министр труда.

53

В октябре 1931 г. монархисты-альфонсисты во главе с Антонио Гойкоэчеа создали Acción Nacional (ставшую позднее Acción Popular). Монархисты-карлисты, поддерживавшие своего собственного претендента Альфонсо Карлоса, принадлежали к отдельной традиционалистской организации Communión. Позднее Гойкоэчеа создал Renovación Española вместе с другими монархистами, такими как Рамиро де Маэсту, Педро Сайнс Родригес и Хосе Мария Пеман. Хиль-Роблес, позже, в марте 1933 г., отколовшийся от Acción Nacional, сформировал собственную правокатолическую парламентскую коалицию CEDA, Испанскую конфедерацию автономных правых.

54

Первые в Испании фашистские заявления печатались в двух изданиях: «La Gaceta literaria» издателя Эрнесто Хименеса Кабальеро и «La conquista del Estado» Рамиро Ледесма Рамоса, издававшейся группой, слившейся с католически-консервативными Juntas Castellanas de Acción Hispánica, основанными Онесимо Редондо. Из этого объединения выросли Juntas de Ofensiva Nacional Sindicalista (JONS). Причудливая фашистская и при этом католически-монархистская партия Partido Nacionalista Español, основанная доктором Хосе Мария Альбиньяной, почти сразу слилась с Национальным блоком Кальво Сотело. Хосе Антонио Примо де Ривера, Рафаэль Санчес Масас и Хулио Руис де Альда основали Movimiento Español Sindicalista, которое в октябре 1933 г. назвалось Испанской фалангой.

55

Вместо Санхурхо Асанья назначил начальником гражданской гвардии генерала Мигеля Кабанельяса.

56

Emilio Esteban Infantes. General Sanjurjo. Barcelona, 1957. P. 235. Когда в феврале 1936 г. к власти в Испании вновь пришли левые, Санхурхо вместе с группой генералов задумал и подготовил широкомасштабный военный заговор. Погиб при крушении перегруженного двухместного самолета в первые дни восстания, начавшегося 17 июля 1936 г. (подробнее – в главах 8–10). (Прим. ред.)

57

Закон об аграрной реформе применялся только в Саламанке, Эстремадуре, Ла-Манче и Андалусии, где на долю хозяйств площадью более 250 га приходилось больше половины всех пахотных земель. Крестьяне были взбешены медлительностью реформы, которой всячески препятствовали землевладельцы. К концу 1934 г. было экспроприировано не более 117 тыс. га, переселено только 12 тыс. семей из запланированных 200 тыс. (Carrión. La reforma agraria… P. 129).

58

См.: Manuel Azaña. Discursos políticos. Barcelona, 2004. P. 179–219.

59

В Касас-Вьехас, известном позднее как Беналуп-де-Сидония, проживало около 2 тыс. человек, преимущественно крестьян-батраков, с крайне низким уровнем жизни. (Прим. ред.)

60

См.: Jerome R. Mintz. Los anarquistas de Casas Viejas, Diputación Provincial. Cádiz, 1994.

61

CEDA получила 24,4 % голосов, республиканская правая партия – 22 %. Всего у правых было 204 места, у центристов – 170, у левых только 93 – в основном из-за преимущества, отданного избирательным законом коалициям (Julio Gil Pecharromán. Historia de la Segunda República Española (1931–1936). Madrid, 2002. P. 179).

62

El Socialista, 3 January 1934, цит. по: Payne. The Spanish Civil War, the Soviet Union and Communism. London, 2004. P. 46.

63

El Socialista, 3 January 1934, цит. по: Payne. The Spanish Civil War, the Soviet Union and Communism. London, 2004. P. 46.

64

В 1933 г. Салазар в Португалии и Дольфус в Австрии ввели корпоратистские режимы с сильным католическим влиянием и раздавили социалистические организации. Неудивительно, что PSOE (ИСРП) подозревала Хиль-Роблеса, отдававшего должное модной тогда фашистской образности, в таких же намерениях. Но Ларго Кабальеро полностью отвергал предостережения умеренных в его партии. Хиль-Роблес, поначалу впечатленный Гитлером и немецким национал-социализмом, быстро от них отвернулся.

65

A. Saborit. Julián Besteiro. Buenos Aires, 1967. P. 238–240.

66

См.: Azaña. Obras completas. Vol. Iv. Mexico, 1967. P. 652.

67

См.: Marías. Una vida presente. P. 175.

68

Ibid. P. 148.

69

La Federación Nacional de Trabajadores de la Tierra (FNTT).

70

Hugh Thomas. The Spanish Civil War. London, 1977. P. 133.

71

См.: Santos Juliá. Fracaso de una insurrección y derrota de una huelga: los hechos de octubre en Madrid // Estudios de historia social. 1984. P. 40.

72

В 1956 г. Франко писал: «La revolución de Asturias fue el primer paso para la implantación del comunismo en nuestra naciónLa revolución había sido concienzudamente preparada por los agentes de Moscú» (Jesús Palacios. La España totalitaria. Barcelona, 1999. P. 29).

73

См.: Jackson. La República española y la guerra civil. Barcelona, 1976. P. 141.

74

В испанском Иностранном легионе (Tercio de Estranjeros) служило меньше иностранцев, чем во французском. Его структурной единицей была «бандера» – несколько сот человек со своей легкой артиллерией. В марокканских колониальных войсках ей соответствовал «табор» из 250 человек.

75

Его возвышению способствовал Франко, с которым Довал был в дружеских отношениях с раннего детства. (Прим. ред.)

76

Цит. по: Bartolomé Bennassar. La guerre d’Espagne et ses lendemains. P. 51.

77

Командующим военно-воздушными силами был назначен генерал Годед, Марокканской армии – генерал Мола.

78

Голландские бизнесмены Штраус и Перл (из их фамилий даже создали новое слово «estraperlo») запатентовали игру в рулетку и решили внедрить ее в Испании. Со времени диктатуры Примо Риверы азартные игры были там под запретом, поэтому они попытались добиться разрешения, дав взятку. В аферу были вовлечены продажные члены радикальной партии, например Сигфридо Бласко Ибаньес (сын писателя), а также приемный сын Лерруса Аурелио.

79

Он был связан с взносами предпринимателя Антонио Тайи, добившегося правительственного контракта, который в итоге так и не был исполнен.

80

Представитель независимых республиканцев Мануэль Портела Вальядарес (1860–1952) был министром во время правления короля Альфонсо XIII и председателем Совета министров республики с декабря 1935 по февраль 1936 г. (Прим. ред.)

81

Цит. по: Bennassar. Op. cit. P. 51.

82

José María Gil Robles. No fue posible la paz. Barcelona, 1968. P. 404. В Каталонии объединение было представлено организацией Front Català d’Ordre, включавшей Lliga, Acció Popular de Catalunya, Renovación Espanola, карлистов и радикалов.

83

Paul Preston. La destrucción de la democracia en España. Madrid, 1978. P. 279.

84

См.: William J. Callahan. La Iglesia católica en España (1875–2002). Barcelona, 2002. P. 262 f.

85

Ibid. P. 263, 264.

86

Frente Popular включал Izquierda Republicana, Unión Republicana, Partido Socialista Obrero Español, Juventudes Socialistas, Partido Comunista de España, Partido Obrero de Unificación Marxista, Partido Sindicalista и Unión General de Trabajadores. В Каталонии Esquerra Republicana, Acció Catalana Republicana, Partit Nacionalista Republicà Català, Unió Socialista de Catalunya, Unió de Rabassaires и мелкие коммунистические группы объединились во Front d’Esquerres. В него также вступила PNV, невзирая на давление Ватикана, предпочитавшего видеть эту баскскую партию в Национальном блоке. В Галисии Partido Galeguista вступила в Народный фронт без раскола со своим правым крылом.

87

Цифры удивительно разнятся. Испанские левые пребывают в уверенности, что число составило 30 тысяч, но по подсчетам Стенли Пейна оно было ближе к 15 тысячам. См.: La primera democracia española. № 21. P. 305.

88

Diego Martínez Barrio. Páginas para la historia del Frente Popular. Madrid, 1937. P. 12.

89

См.: Payne. The Spanish Civil War, the Soviet Union and Communism. New Haven, 2004. P. 67, 68.

90

Ibid. P. 81.

91

См.: Kevin McDermott, Jeremy Agnew. The Comintern. New York, 1997. P. 132.

92

«Decision sobre la cuestión española», РЦХИДНИ 495/18. Цит. по: Daniel Kowalsky. La Unión Soviética y la guerra civil española. Barcelona, 2004. P. 23.

93

Секретариат Исполкома Коммунистического интернационала, 23 июля 1936 г. РГАСПИ 495/18/1101. С. 21, 22.

94

Цит. по: Radosh, Habeck. Españatraicionada. P. 8.

95

Кодовилья Викторио – аргентинский коммунист итальянского происхождения. В 1918 г. участвовал в основании Коммунистической партии Аргентины, с 1963 г. председатель КПА. В 1969 г. награжден орденом Октябрьской Революции. Умер в 1970 г. в Москве. (Прим. ред.)

96

14 октября 1936, РГАСПИ 495/74/199. С. 63.

97

Оценки численности профсоюзов сильно колеблются. Некоторые историки дают ВСТ 1,5 млн членов, НКТ – 1,8 млн, другие приводят гораздо более умеренные цифры для НКТ и более высокие для ВСТ, например: Ramón Tamames. La República, La era de Franco, Historia de España, Vol. VII. Madrid, 1973. P. 29.

98

Следующие результаты основаны на общей численности проголосовавших 9 864 783, что составляет 72 % от зарегистрированных избирателей: Народный фронт – 4 654 116, баскские националисты – 125 714, центристы – 400 901, правые: 4 503 524. Из наиболее крупных партий ИСРП получила 99 мест, Izquierda Republicana (Acción Republicana, галисийская Partido Republicano Galeguista и радикальные социалисты Марселино Доминго) – 87, Республиканский союз Мартинеса Баррио (откололся от Радикальной партии Лерруса) – 38, КПИ – 17, каталонская Esquerra Republicana – 21. У правых CEDA получила 88 мест, монархисты Национального блока – 12, традиционалисты-карлисты – 10, Catalan Lliga – 12, Радикальная партия – 5. У центристов Центристская партия Портела получила 16 мест, Баскская национальная партия (PNV) – 10 (Javier Tusell. Las elecciónes del Frente Popular. Madrid, 1972. P. 190, 243).

99

Miguel González. La conjura del «36 contada por Franco» // El Pais. Madrid, 9 сентября 2001.

100

Manuel Azaña. Diarios completos. Barcelona, 2000. P. 933.

101

Teodoro Rodríguez. Цит. по: Callahan. Op. cit. P. 259.

102

Ahora. Madrid, 21 February 1936.

103

Pedro C. González Cuevas. Acción española. Teología política y nacionalismo autoritario en España, 1913–1936. Madrid, 1998. P. 172–174.

104

См.: Ismael Saz. Mussolini contra la Sunda República. P. 139 f.

105

См.: Sheelagh Ellwood. Historia de Falange Española. Barcelona, 2001. P. 65 f.

106

Бульдог Драммонд – литературный персонаж, созданный «Сапером» (псевдоним Г. К. Макнейла (англ.), 1888–1937). Заглавный герой серии романов, впервые опубликованных в период с 1920 по 1954 г. Считается прототипом Джеймса Бонда. (Прим. ред.)

107

«Члены Рекете» (от фр. requeté – сигнал псовой охоты) – молодежная военизированная организация крайне правого абсолютистского традиционалистского движения. В 1834 г. во время Первой карлистской войны в войсках карлистского генерала Томаса де Сумалакарреги действовал 3-й наваррский батальон, именовавшийся «Рекете». Название этого батальона впоследствии стало названием организации, основанной в 1907 г. Хуаном Марией Рома. (Прим. ред.)

108

Martin Blinkhorn. Carlismo y contrarrevolución en España, 1931–1939. Barcelona,1979. P. 288.

109

См.: Martin Blinkhorn. Carlismo y contrarrevolución en España, 1931–1939. Barcelona, 1979. P. 288.

110

Francisco Comín, Mauro Hernández and Enrique Llopis. Op. cit. Р. 285.

111

См.: M. Requena Gallego. Los sucesos de Yeste. Albacete, 1983.

112

См.: Edward Malefakis. Reforma agraria y revolución campesina en la España del siglo XX. Barcelona, 1971. P. 434.

113

Ibid. P. 331. Безработица в Испании достигала в то время 17 %, в Андалусии – 30 %. Летом 1936 г. из всего населения 24 млн человек безработных было 796 341, из них 522 079 (65 %) в деревне.

114

«Cuando querrá el Dios del cielo que la justicia se vuelva / y los pobres coman pan y los ricos coman mierda».

115

«¿No habéis oído gritar las muchachas españolas estos días “¡Hijos, sí; maridos, no!”?» Jose Antonio Primo de Rivera. Carta a los militares de España // Obras completas. P. 669–674.

116

Indalecio Prieto. Discursos fundamentales. Madrid, 1976. P. 272, 273.

117

Эускади – одно из названий Страны Басков. (Прим. ред.)

118

Явка была необычайно высокой, 70 %, «за» был подан миллион голосов, «против» – чуть более 6 тыс.

119

См.: Pedro Gómez Aparicio. Historia del periodismo español. Madrid, 1981. Vol. Iv. P. 467. По мнению Г. Джексона, количество сгоревших церквей, учитывая, что они были каменными, очень завышено. В некоторых случаях люди просто поджигали на ступеньках стопки газет в знак протеста (Gabriel Jackson. República española y la guerra civil. Barcelona, 1976. P. 202, 203).

120

См.: José Antonio Primo de Rivera. Obras completas. P. 645–653. Это странные параллели, потому что если верить им, то генералу Франко должно было бы повезти так же мало, как генералу Корнилову, чей провалившийся мятеж ускорил большевистскую революцию.

121

Gabriel Cardona. Las operaciónes militares // La guerra civil española 50 años después. M. Tuñón (ed.). Barcelona, 1985. P. 205.

122

Большую часть заговоров организовывали члены Испанского военного союза (UME), основанного в 1933 г. капитаном Барбой Эрнандесом (осуждавшим Асанью в деле Касас-Вьехас) и фалангистом подполковником Родригесом Тардучи. UME состоял из офицеров на действительной службе и отставных. Они представляли не более 10 % офицерского корпуса, но поддерживали прекрасные отношения с карлистами, Renovación Española, Juventudes de Accion Popular, Фалангой и генералами-заговорщиками. UME не принял участия в смехотворном путче, намечавшемся полковником Варелой на 19 апреля. Варелу посадили в тюрьму в Кадисе, поддержавшего его генерала Оргаса отправили в Лас-Пальмас (Carlos Blanco Escolá. Falacias de la guerra civil. Un homenaje a la causa republicana. Barcelona, 2005. P. 72).

123

Санхурхо был известен как «Босс», el Jefe, Валентин Галарса – как «Técnico».

124

Felix Maiz. Mola, aquel hombre. Barcelona, 1976. P. 62–64.

125

Полное имя генерала еще длиннее – Франси́ско Паули́но Эрменехи́льдо Тео́дуло Фра́нко Баамо́нде. (Прим. ред.)

126

Подробности военной карьеры Франко см. в: Paul Preston. Franco, caudillo de España. Barcelona, 1994; и в полной критики книге: Carlos Blanco Escolá. La incompetencia militar de Franco. Madrid, 2000. P. 21.

127

См. также: Juan Pablo Fusi. Franco. Madrid, 1985. P. 26; Herbert R. Southworth. El lavado de cerebro de Francisco Franco. Barcelona, 2000. P. 187 f.

128

Организация возникла в конце 1935 г., ее вдохновителем был капитан Диас Тендеро, погибший впоследствии в концентрационном лагере Маутхаузен.

129

Julio Busquets, Juan Carlos Losada. Op. cit. P. 63 f.

130

Juan Campos. Цит. по: Ronald Fraser. Recuérdalo tú y recuérdalo a otros. P. 49.

131

См.: Gustau Nerín. La guerra que vino de África. Barcelona, 2005. P. 178.

132

Hugh Thomas. La guerra civil española. Barcelona, 1976. P. 239.

133

Несмотря на то что генералу Ромералесу были доподлинно известны их имена и он даже распорядился окружить штаб-квартиру заговорщиков, приказ об их аресте так и не был дан. (Прим. ред.)

134

26 августа военно-полевой суд приговорил генерала Ромералеса к смертной казни по обвинению в «измене» и «мятеже». См.: J. Casanova et al. Morir, matar, sobrevivir. Barcelona, 2002. P. 62.

135

См.: Luis Romero. Tres días de Julio. Barcelona, 1967. P. 12.

136

См.: José Millán Astray. Franco el Caudillo. Salamanca, 1939. P. 22–26.

137

См.: J. Casanova et al. Op. cit. P. 62.

138

В Протекторате Марокко Бегбедер занимал должности начальника Управления по делам аборигенов и верховного комиссара. После окончания гражданской войны он был назначен министром иностранных дел правительства Франко с 12 августа 1939 г. по 16 октября 1940 г. (Прим. пер.)

139

Цит. по: Manuel Tuñón de Lara. La España del siglo xx. Paris, 1966. P. 429.

140

Julián Zugazagoitia. Guerra y vicisitudes de los españoles. Barcelona, 1977. P. 58.

141

См.: Francisco Espinosa. La columna de la muerte. El avance del ejército franquista de Sevilla a Badajoz. Barcelona, 2003. P. 4.

142

ABC. Sevilla, special supplement, 27 April 1940.

143

Цит. по: Fraser. Recuérdalo tú… P. 205, 206.

144

Цит. по: Burnett Bolloten. La Revolución española. Barcelona, 1979. P. 205, 206.

145

Eduardo de Guzmán. Madrid rojo y negro. Barcelona, 1938. P. 37.

146

Hoy. México, D.F., 27 April 1940.

147

См.: Marías. Una vida presente. P. 190–191.

148

José Peirats. La CNT en la Revolucíon española. Paris, 1973. Vol. I. P. 182.

149

После штурма республиканцами Фанхуль был ранен и взят в плен вместе со своим сыном Хосе Игнасио (лейтенантом медицинской службы) и полковником Фернандесом Кинтаной. 15 августа 1936 г. генерал Фанхуль был приговорен к смерти и расстрелян 17 августа. Сын генерала был убит в тюрьме 23 августа того же года. В память о генерале Фанхуле названы улицы в Мадриде и других городах Испании. (Прим. ред.)

150

О том, сколько времени осторожный Франко добирался до Марокко, См.: Carlos Blanco Escolá. La incompetencia militar de Franco. P. 216–218, а также: Paul Preston. Franco. P. 187–190.

151

Carlos Blanco Escolá. Falacias de la guerra civil. P. 120.

152

DGFP. P. 3, 4.

153

См.: Manuel Tuñón de Lara. Historia de España. Vol. XII. P. 456–459.

154

«Dame la boina / dame el fusil / que voy a matar más rojos / que flores tienen / mayo y abril».

155

См.: Gabriel Jackson. La República española… P. 215.

156

См.: Marcel Junod. Warrior without Weapons. New York, 1951. P. 98.

157

См.: Ignacio Martín Jiménez. La guerra civil en Valladolid, 1936–1939. Valladolid, 2000. P. 47 f.

158

Самым заметным вкладом Кабанельяса был указ о замене трехцветного красно-желто-фиолетового республиканского флага на традиционный монархический красно-желтый (от августа 1936 г.). (Прим. ред.)

159

Их не могло быть очень много. По свидетельству Жозепа Фонтаны, в Барселоне против республики выступили с оружием в руках не более 346 человек. (Visions de guerra de reraguardia. Barcelona, 1977. Prologue.)

160

Цит. по: Tuñón. La España del siglo XX. P. 432.

161

Ian Gibson. Queipo de Llano. Barcelona, 1986. P. 76.

162

Хираль Хосе (1879–1962) – политик, ученый-химик, был одним из основателей Испанского физико-химического общества, с 1905 г. – профессор кафедры органической химии Университета Саламанки. Придерживался республиканских и леволиберальных политических взглядов, был сторонником широких реформ, в том числе отделения церкви от государства, являлся членом либеральной масонской организации «Великий Восток Испании». Стал одним из видных деятелей как «Республиканского действия», так и Республиканской левой партии (ее лидером также стал Асанья, а Хираль вошел в состав национального совета). Одновременно продолжал заниматься и наукой: в 1928 г. он стал профессором биохимии в Центральном университете Мадрида. После провозглашения Испании республикой в 1931 г. Хираль стал депутатом кортесов, затем советником правительства и ректором Центрального университета Мадрида. В октябре 1931 г. – сентябре 1933 г. и с февраля 1936 г. был морским министром в правительствах, которые возглавлял Асанья. В декабре 1935 г. Хираль стал одним из учредителей Народного фронта, а через год – премьер-министром. Министерскую должность он сохранил и в 1936–1937 гг. в правительствах Кабьельеро и Негрина. После поражения республиканцев эмигрировал в Мексику. (Прим. ред.)

163

Luis Romero. Tres días de Julio. P. 50.

164

Выступление, аналогичное бунту на броненосце «Потемкин» в России: массовая акция неповиновения моряков британского флота 15–16 сентября 1931 г. на базе Инвергордон в Шотландии, вызванная намерением правительства сократить зарплату личного состава флота. Эти события, в которые оказались вовлечены до 12 тыс. моряков, стали единственным крупным мятежом британского флота в XX в.; при этом он был совершенно бескровным. Правительство оказалось вынуждено пойти навстречу морякам, хотя наиболее активные участники выступления подверглись наказаниям. Политико-экономические последствия мятежа были значительными. (Прим. ред.)

165

В 1919 г., когда французы направили в Черное море свою эскадру для поддержки белой армии в Гражданской войне в России, на эсминцах «Франс» и «Жан Барт» взбунтовались симпатизировавшие большевикам матросы. У француза Андре Марти, представителя Коминтерна в Испании, была почти мифическая репутация вожака бунта.

166

Фолькельс – в Министерство иностранных дел. Аликанте, 16 октября 1936 г., DGFP. P. 112.

167

Небольшие отряды перебрасывались и раньше, в том числе британские солдаты с Кипра в Ирак в 1932 г., но переброска войск Франко через Гибралтарский пролив считается первым крупным воздушным мостом.

168

См.: H. R. Trevor-Roper (ed.). Las conversaciónes privadas de Hitler. Barcelona, 2004.

169

См.: Santos Juliá (ed.). Victimas de la guerra civil. Madrid. 1999. P. 87, 88.

170

См.: Zugazagoitia. Guerra y vicissitudes. P. 70; Fraser. Recuérdalo tú y recuérdalo a otros. P. 80, 86, 87.

171

Jack Lindsay. On guard for Spain! // Junta de Castilla y León. Salamanca, 1986. P. 132.

172

См.: Luis Romero. Op. cit. P. 555.

173

См.: Ian Gibson. Granada en 1936 y el asesinato de García Lorca. Barcelona, 1979. P. 75.

174

Antonio Bahamonde. Un año con Queipo, or Memoirs of a Spanish Nationalist. London, 1939.

175

Аграрная реформа. (Прим. ред.)

176

Ronald Fraser. Op. cit. P. 152.

177

Название «коктейль Молотова» все же закрепилось за разработкой финского капитана Куиттинена из гарнизона Кориа весной 1939 г., во время советско-финской войны. (Прим. ред.)

178

Мятежники контролировали примерно 235 тыс. кв. км территории полуострова с населением 11 млн человек, республика – 270 тыс. кв. км с 14 млн.

179

Африканская армия насчитывала 15 тыс. «регуларес» и 4 тыс. легионеров, а также 12 тыс. человек войск султана и 1500 стрелков из Ифни. См.: Gustau Nerín. La guerra que vino de África. Barcelona, 2005. P. 170.

180

См.: Pierre Vilar. La guerra civil española. Barcelona, 1986. P. 66; Enrique Moradiellos. 1936. Los mitos de la guerra civil. Barcelona, 2004. P. 83; Ramón Salas Larrazábal. Los datos exactos de la guerra civil. Madrid, 1980. P. 62, 63.

181

После майских столкновений правительственных войск с анархистами и антисталинистскими марксистами 1937 г. в Барселоне Нин был арестован и обвинен в связях с франкистами, однако признавать свою «вину» категорически отказался, чем поставил НКВД и испанские власти, готовившие показательный процесс над деятелями ПОУМ, в затруднительное положение. В результате НКВД принял решение о его ликвидации («операция “Николай”»). 20 июня 1937 г. группа агентов ИНО НКВД под руководством резидента НКВД в Испании А. Орлова при участии И. Григулевича похитили Нина из тюрьмы, после чего убили.

Андреу Нин, бегло говоривший по-русски и восхищавшийся творчеством русских писателей, известен также как один из первых переводчиков русской литературы на каталанский язык. (Прим. ред.)

182

См.: Callahan. La Iglesia católica en España. P. 282.

183

См.: Schwendemann. Salamanca, 27 December 1936. В МИД, DGFP. P. 189.

184

Преп. д-р Герхард Олемюллер (Ohlemuller), генеральный секретарь Всемирного совета протестантов, 28 ноября 1936 г. направил протест на Вильгельмштрассе, но правительство националистов отказалось отвечать на запрос германского МИДа о расследовании. (DGFP. P. 144, 145).

185

См.: José M. Sanabre Sanromá. Martirologio de la Iglesia en la diócesis de Barcelona durante la persecución religiosa. Barcelona 1943; Hilari Raguer. La espada y la cruz: La Iglesia, 1936–1939. Barcelona, 1977; La pólvora y el incienso. Barcelona, 2001; Julián Casanova. La iglesia de Franco. Madrid, 2001.

186

Чека – сокращение от «Чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем». Эту предшественницу ОГПУ, НКВД и КГБ возглавлял Феликс Дзержинский.

187

В официальном франкистском документе Causa general утверждается, что в одном Мадриде было более 200 «чека». См.: Santos Juliá (ed.). Victimas de la Guerra civil.

188

В 1936 г. Мария Касарес покинула Испанию, переселившись в Париж. В дальнейшем она стала подругой Альбера Камю и сыграла во множестве культовых фильмов французского кинематографа, таких как «Дети райка» Марселя Карне (1944) и «Орфей» Жана Кокто (1950). (Прим. ред.)

189

Maria Casares. Residente privilégiée. Paris, 1980.

190

См.: Santos Juliá. Victimas… P. 131.

191

Среди погибших были фалангисты Хулио Руис де Альда и Фернандо Примо де Ривера, основатель Националистической партии Хосе Мария Альбиньяна и бывшие министры Рамон Альварес Вальдес, Мануэль Рико Авелот и Хосе Мартинес де Веласко, а также престарелый Мелькиадес Альварес (Juliá. Victimas… P. 73).

192

См.: Manuel Azaña. Cuaderno de la Pobleta // Diarios completos. P. 943 f.

193

Бадия Мигель – один из организаторов провозглашения Каталонского государства в октябре 1934 г. После выборов в феврале 1936 г. и победы Народного фронта он был амнистирован и вернулся в Каталонию, где посвятил себя реорганизации военизированной молодежи Estat. 28 апреля 1936 г., в половине четвертого часа дня, был убит анархистами вместе со своим братом Жозепом Бадия. (Прим. ред.)

194

См.: José Peirats. La CNT en la Revolución española. Toulouse, 1953, Vol. I. P. 182.

195

См.: La guerra civil a Catalunya (1936–1939). Vol. I. P. 152.

196

Расправы каталонских левых, см.: J. M. Solé i Sabaté, J. Villarroya. La repressió a la reraguarda de Catalunya (1936–1939). Barcelona, 1989. In 2 vols.

197

Маэсту-и-Уитни Рамиро де (исп. Ramiro de Maeztu-y-Whitney) – испанский журналист, писатель и философ, один из мыслителей, заложивших идеологическую основу режима Ф. Франко. Автор книг «К другой Испании», «Кризис гуманизма» и «Защита Испанидад». 19 октября 1936 г. в самом начале гражданской войны, он был расстрелян без суда и следствия на мадридском кладбище Аравака. Известны последние слова де Маэсту, которые он сказал своим палачам перед расстрелом: «Вы не знаете, за что меня убиваете, но зато я знаю, за что умираю – чтобы ваши дети были лучше вас». (Прим. ред.)

198

Хоакин Руис-Хименес – бывший министр образования, профессор и адвокат, один из лидеров левохристианской оппозиции. (Прим. ред.)

199

В Уэльве гражданский губернатор Диего Хименес Кастельяно делал все возможное для защиты заключенных правых. 12 августа в Ла-Нава-де-Сантьяго (Бадахос) городской совет не дал толпе поджечь церковь с 63 правыми заключенными (Francisco Espinosa. La columna de la muerte. P. 165, 166). В Сафре мэр Гонсалес Барреро спас заключенных перед самым приходом войск майора Кастехона (Espinosa. La columna de la muerte. P. 30). В Пособланко старший учитель Антонио Баэна предотвратил нападение на городскую тюрьму (Juliá. Victimas… P. 165).

200

Ibid. P. 412; см. также: G. Sánchez Recio. Justicia y guerra en España. Los tribunales populares. Alicante, 1991. Энрике Морадиэлос (Moradiellos) поднимает число жертв до 60 тыс. (1936. Los mitos de la guerra civil. P. 129).

201

Имеется в виду Марсель Израилевич Розенберг (1896–1938), первый представитель СССР в Лиге Наций и полпред СССР при республиканском правительстве. 5 марта 1938 г. расстрелян в Москве. (Прим. ред.)

202

Mohammad Ibn Azzuz Akin. La actitud de los moros ante el Alzamiento. Algazara, 1997. P. 102.

203

Dionisio Ridruejo. Escrito en España. Buenos Aires, 1964. P. 94.

204

Casanova. Morir, matar. P. 11.

205

См.: Santos Juliá. Victimas… P. 92.

206

Учителя были среди наиболее пострадавших от расправ националистов. В первые же недели было убито несколько сотен учителей: 20 в Уэльве, 21 в Бургосе, 33 в Сарагосе, 50 в Леоне и т. д. См.: Jesús Crespo. Purga de maestros en la guerra civil. Valladolid, 1987; F. Morente. La represió sobre el magisteri // Actes del IV Seminari sobre la República i la guerra civil. P. 80 f.

207

См.: Santos Juliá. Victimas… P. 94.

208

См.: Julián Casanova. Morir, matar, sobrevivir. P. 106.

209

Ibid. P. 107.

210

«В местах моих полевых исследований тела первоначально сваливали в мелкую яму, но лишь слегка присыпали землей, так что они гнили у всех на виду. Среди самых мучительных и ярких воспоминаний, которые я услышала, – истории о том, как маленькие дети с матерями приходили на места захоронений и какие ужасы там видели. Один информатор поведал, как его вдруг осенило, что брызги на стволах сосен вокруг могилы – это кровь и ошметки мозгов. Другой описывал, как мать спустилась в могилу, чтобы забрать на память хотя бы одежду отца. В культуре, придающей особое значение долгу живых перед мертвыми, невозможность похоронить близкого человека может спровоцировать как чувство публичной опозоренности, так и ощущение вины перед мертвыми». См.: Рейншоу Л. Правда вскрывается: как поменялись местами разоблачения и утаивание в «политике памяти» в Испании // НЛО. 2009. № 100. (Прим. ред.)

211

См.: Manuel Tuñón. La España del siglo XX. P. 451.

212

Jackson. La República española y la guerra civil. P. 271.

213

То же самое происходило в Паленсии, где мятежники сразу взяли верх. В 1936 г. было произвольно казнено 103 человека, к ним надо добавить 169 казней по приговорам военных трибуналов. В Сории был убит 281 человек; в Сеговии, где до войны происходило мало событий, которые оправдывали бы расправы, 358 человек казнили, 2282 лишили свободы. См.: Jesús M. Palomares. La guerra civil en Palencia. Palencia, 2002. P. 121–144; Santiago Vega Sombría. De la esperanza a la persecución. La repressión franquista en la provincia de Segovia. Barcelona, 2005. P. 279.

214

См.: Juliá. Op. cit. P. 101.

215

Emilio Silva, Santiago Macías. Las fosas de Franco. Madrid, 2003. P. 317 f.

216

Ibid. С. 151 f.

217

См.: Fraser. Recuérdalo tú… P. 369.

218

Ibid. P. 211.

219

Ibid. P. 213.

220

Когда в сентябре 1936 г. колонна фалангистов достигла Андавало, где на шахтах «Рио-Тинто» работало много шахтеров, было убито 315 жителей. См.: Luciano Suero Sánchez. Memorias de un campesino andaluz en la revolución española. Madrid, 1982. P. 84.

221

См.: Espinosa. La columna de la muerte. P. 30.

222

О событиях в Бадахосе см.: Espinosa. Op. cit.; Mário Neves. A chacina de Badajoz. Lisbon, 1985; Julián Chaves. La guerra civil en Extremadura. Editora Regional de Extremadura, 1997; Alberto Reig Tapia. Memoria de la guerra civil. Madrid, 1999; Justo Vila. Extremadura: La guerra civil. Badajoz, 1983. Среди журналистов, вскоре сообщивших о случившемся миру, были Марио Невес, Марсель Дани из Havas, Жак Берте из Temps, Жан д’Эсм из l’Intransigeant, оператор новостей Pathe Рене Брю, Джей Аллен из «Чикаго трибьюн» и Джон Т. Уитакер из «Нью-Йорк геральд трибьюн».

223

Цифру 6610 привел Франсиско Эспиноса, добавив, что она может оказаться вдвое выше. См.: La columna de la morte. P. 321.

224

См.: John Whitaker. We Cannot Escape History. New York, 1943; Reig Tapia. Memoria de la guerra civil. P. 140, 141.

225

Лорку убили 18 августа вместе с учителем Диоскоро Галиндо Гонсалесом и banderilleros-анархистами Хоакином Аркольясом и Франсиско Галади в Фуэнте-Гранде, неподалеку от оврага Виснар, где лежали тела сотен жертв (см.: Ian Gibson. Federico García Lorca. Vol. I. Barcelona, 1998. P. 485). Прежде чем отдать приказ об убийстве поэта, новый губернатор полковник Хосе Вальдес Гусман, командир отрядов Фаланги, позвонил для консультации Кейпо де Льяно. Тот, похоже, ответил: «Дайте ему кофе, много кофе». Слово café было аббревиатурой от «Camaradas: Arriba Falange Española». В свидетельстве о смерти написано: «Умер в августе 1936 г. в результате военных ранений». См.: Ian Gibson. Granada en 1936 y el asesinato de Federico García Lorca. Barcelona, 1979.

226

См.: TNA, FO 371/39742, 9903.

227

См.: Juliá. Victimas… P. 201.

228

См.: A. Nadal Sànchez. Guerra civil en Málaga. Málaga, 1984.

229

См.: Ignacio Martín Jiménez. La guerra civil en Valladolid. 1936–1939, Valladolid, 2000.

230

Чуррос – традиционный испанский десерт из заварного теста. (Прим. ред.)

231

Fraser. Recuérdalo tú… P. 219.

232

Ibid. P. 217.

233

См.: Juliá. Victimas… P. 411, 412.

234

Статья от 25 июля 1936 г. Цит. по: Ian Gibson. Queipo de Llano. P. 83.

235

Хунта «осуществляла полный объем государственной власти и законно представляла страну перед иностранными государствами» (см.: Boletin Oficial del Estado. 25 July 1936).

236

Constancia de la Mora. Doble esplendor. Barcelona, 1977. P. 247.

237

По свидетельству очевидцев, пилот-монархист Хуан Антонио Ансальдо предупредил своего знаменитого пассажира, что его багаж слишком тяжел. Санхурхо ответил ему: «Я должен буду облачиться в лучшие одеяния, как подобает новому диктатору Испании». (Прим. ред.)

238

Manuel Tuñón de Lara. La España del siglo xx. P. 479.

239

Полный текст пасторского послания приведен в: Antonio Montero. Historia de la persecución religiosa en España, 1936–1939. Madrid, 1961.

240

Bahamonde. Op. cit. P. 34.

241

La Unión. Seville, 15 August 1936.

242

В октябре в Фаланге состояло 35 тыс. членов, представлявших 54 % националистской милиции и 19 % всех сил националистов, гораздо больше, чем карлистов-«рекетес».

243

«Мессершмитт», экспортный картель военного производства, 8 сентября 1936 г., DGFP. P. 88.

244

См.: G. Sánchez Recio et al. Guerra civil y franquismo en Alicante. Alicante, 1990. P. 27; Gil Pecharromán. José Antonio Primo de Rivera. P. 455.

245

Фольккерс – в МИД, 17 октября 1936 г. DGFP. P. 114–115.

246

См.: Ellwood. Prietas las filas. P. 90, 91.

247

Об управлении Кейпо экономикой Андалусии см.: Banco Exterior de España. Política commercial exterior en España (1931–1975). Madrid, 1979. P. 144 f.

248

К концу войны Мильян Астрай был назначен министром прессы и пропаганды. (Прим. ред.)

249

О Мильяне Астрае см.: Geoffrey Jensen. Irrational Triumph. Cultural Despair, Military Nationalism and the Ideological Origins of Franco’s Spain. Reno, 2002. P. 140 f.

250

Есть предположение, что, сочиняя сатиру на рыцарство в «Дон-Кихоте», Сервантес отчасти вдохновлялся собственным опытом – ранениями, полученными в битве при Лепанто в 1571 г.

251

Стенограмма речи Унамуно так и не была опубликована. На следующий день газеты Саламанки напечатали все речи, кроме его. Эта версия была записана вскоре после произнесения. См.: Emilio Salcedo. Vida de don Miguel. Salamanca, 1964; Luis Portillo. Unamuno’s Last Lecture // Cyril Connolly. The Golden Horizon. London, 1953.

252

Pierre Vilar. La guerra civil española. Barcelona, 1986. P. 104.

253

Испанская коммунистическая партия в докладе Коминтерну от 15 февраля 1937 г. заявляла, что ее численность составляет 250 тыс. человек, «из которых 135 тыс. на фронте» (РГАСПИ 495/120/259. с. 3).

254

Manuel Azaña. La revolución abortada // Obras completas. México, 1967. Vol. III. P. 499.

255

См.: Fernando Solano. La tragedia del Norte. Barcelona, 1938. P. 73.

256

Дерево Герники – знаменитый дуб, символизирующий традиционные свободы народа Бискайи и басков в целом. Сеньоры Бискайи, включая королей Кастилии и карлистских претендентов, приносили под этим деревом клятву уважать эти свободы. Дуб, о котором идет речь, был посажен в 1860 г. и известен как «Сын» – он был заменен новым саженцем в 1986 г. (Прим. ред.)

257

Баскское правительство состояло из 4 советников PNV, 3 из PSOE, 1 из ANV, 1 из Izquierda Republicana и 1 из PCE.

258

См.: Santiago de Pablo, Ludger Mees and José A. Rodríguez Ranz. El péndulo patriótico. Historia del Partido Nacionalista Vasco. II. 1936–1979. Barcelona, 2001.

259

Лэнгдон Дэвис Джон – корреспондент английской «Нью кроникл». (Прим. ред.)

260

John Langdon-Davies. Behind Spanish Barricades. London, 1937. P. 63.

261

Диего Абад де Сантильян – псевдоним Синесио Ваудилио Гарсия Фернандеса – писателя, историка и экономиста, одного из ведущих анархистов Испании и Аргентины. (Прим. ред.)

262

Например, Josep Tarradellas. Цит. по Walther L. Bernecker. Colectividades y revolución social. Barcelona, 1983. P. 386.

263

Гарсиа, Оливер Хуан (1901–1980) – анархо-синдикалистский революционер, лидер ФАИ, в начале испанской гражданской войны 1936–1939 гг. руководитель антифашистской милиции Каталонии (июль – сентябрь 1936). Когда НКТ неохотно вступила в правительство Народного фронта, Гарсиа Оливер занял пост министра юстиции в кабинете Франсиско Ларго Кабальеро (ноябрь 1936 – май 1937).

264

Solidaridad Obrera. 18 July 1937.

265

См.: Diego Abad de Santillán. Por qué perdimos la guerra. Buenos Aires, 1940. P. 169.

266

См.: Bernecker. Colectividades y revolución social. P. 437–448.

267

Комитет получил каталанское название Comitè Central de Milícies Antifeixistes. Из пяти постов либертарианцы отдали пять представителям НКТ (Дуррути, Гарсия Оливеру и Асенсу) и два – ФАИ (Абад де Сантильяну и Аурелио Фернандесу). 23 июля Дуррути и другие вожаки либертарианцев ушли на фронт, еще больше ослабив их влияние (см.: John Brademas. Anarcosindicalismo y revolución en España, 1930–1937. Barcelona, 1974. P. 175).

268

Ossorio. Vida y Sacrificio de Companys. P. 172.

269

Об отношениях между Женералитатом и анархистами в области финансов и промышленности см.: Francesc Bonamusa. La Guerra civil a Catalunya. Vol. II. P. 54 f.

270

См.: Fraser. Recuérdalo tú… P. 393.

271

Гóльдман Эмма (известная также как Красная Эмма, 1869–1940) – американская анархистка (родом из Российской империи). Выступала против института брака и призывала женщин к раскрепощенности, то есть «свободной любви». (Прим. ред.)

272

См.: Mary Nash. Mujeres libres: España, 1936–1939. Barcelona, 1975.

273

Sandie Holguín. República de ciudadanos. Barcelona, 2003. P. 209 f.

274

Бренан Джеральд – британский эссеист, офицер в отставке, писатель и критик. Большую часть жизни провел в Испании. (Прим. ред.)

275

РГАСПИ 495/120/259.

276

ВСТ и ВСТ-НКТ объединяли 15 % коллективов в Новой Кастилии и Ла-Манче, большинство в Эстремадуре, очень мало в Андалусии, около 20 % в Арагоне и 12 % в Каталонии.

277

Утрата рынков и нехватка сырья привели к 40-процентному падению производства текстиля, но продукция машиностроения выросла за следующие 9 месяцев на 60 %.

278

Josep Maria Bricall. Les collectivitzacions // Anna Salles (ed.). Documents 1931–1939.

279

См.: Franz Borkenau. The Spanish Cockpit. Michigan, 1963. P. 90.

280

Franz Borkenau. Op. cit. P. 103.

281

Brademas. Anarcosindicalismo. P. 204–209.

282

См.: José Borrás. Aragón en la revolución española, Viguera. Barcelona, 1983. P. 74 f.

283

В пользу коллективов было экспроприировано 65 % сельскохозяйственных земель в провинции Хаен, 56,9 % в Сьюдад-Реаль, 33 % в Альбасете и только 13,18 % во всей провинции Валенсия. См.: Aurora Bosch. Ugetistas libertarios. Guerra Civil y revolución en el País Valenciano. Valencia, 1983.

284

Borkenau. Op. cit. P. 155–156.

285

См.: G. Helsey. Anarcosindicalismo y estado en Aragón, 1930–1938. Madrid, 1994.

286

См.: Tuñón. La España del siglo xx. P. 438.

287

См.: Jackson. La República. P. 248.

288

См.: Fraser. Recuérdalo tú… P. 252.

289

См.: Tuñón. La España del siglo XX. P. 474.

290

Kuznetsov. Bajo la bandera de la España republicana. P. 160.

291

См.: Zugazagoitia. Guerra y vicisitudes… P. 135.

292

Borkenau. Op. cit. P. 159.

293

Донесение Марти в Коминтерн, 10 октября 1936 г., РГВА 33987/3/832. с. 70–107.

294

Асенсио Кабанильяс Карлос (не путать с генералом Мигелем Кабанельясом) – испанский военачальник, генерал-лейтенант. Участник гражданской войны 1936–1939 гг. В течение семи лет служил в Марокко в составе группы марокканских войск «регуларес» в Тетуане, затем командовал аналогичным подразделением в Мелилье. К 1936 г. имел чин подполковника, участвовал в военном заговоре против правительства Народного фронта. Был одним из руководителей выступления военных-националистов в Испанском Марокко 17 июля 1936 г., положившего начало гражданской войне. Был произведен в полковники, а затем в генералы. После окончания гражданской войны генерал Асенсио Кабанильяс являлся верховным комиссаром Испании в Марокко (февраль 1940 – май 1941). С 1942 по 1945 г. занимал пост военного министра в правительстве Франко, затем был начальником Генерального штаба, генерал-капитаном Балеарских островов и главой военного кабинета начальника государства (Франко). Был произведен в генерал-лейтенанты. Являлся прокурадором (членом) франкистских кортесов. В конце жизни входил в состав Совета королевства. (Прим. ред.)

295

См.: Espinosa. La columna… P. 52.

296

Ibid. P. 77.

297

Националистически настроенные историки утверждают, что 20 сентября Ягуэ заболел.

298

См.: Reig Tapia. Memoria de la guerra civil. P. 149–187.

299

Роатта вошел в Организацию выявления и подавления антифашизма. Считается, что от его рук 11 июня 1937 г. погибли во французском Баньоль-де-л’Орн братья Карло и Нелло Росселли, хотя официально в этом обвиняли лично Бенито Муссолини. В 1939 г. Роатта в течение нескольких месяцев работал итальянским военным атташе в Берлине, а затем стал заместителем начальника Генерального штаба сухопутных войск. В дальнейшем Роатта стал одним из организаторов геноцида словенцев во Второй мировой, выполняя предписания Муссолини по уничтожению «500 тысяч словенских и хорватских варваров во имя жизней 50 тысяч итальянцев». (Прим. ред.)

300

Robert Mallett. Mussolini and the Origins of the Second World War, 1933–1940. London, 2003. P. 101.

301

См.: H. R. Southworth. El mito de la cruzada de Franco. Barcelona, 1986. P. 93–116; Reig Tapia. Op. cit. P. 149–187.

302

См.: Luis Quintanilla. Los rehenes del Alcázar de Toledo. Paris, 1967. В книге говорится, что их расстреляли, а трупами затыкали пробоины от снарядов в стенах, но это скорее миф.

303

См.: John Whitaker. We Cannot Escape History. P. 113, 114.

304

См.: Isabelo Herreros. El Alcázar de Toledo. Mitología de la cruzada de Franco. Madrid, 1995. P. 75.

305

См.: Preston. Franco. P. 235.

306

См.: РГВА 33987/3/845. С. 14, 17, 18.

307

Хью Томас пишет, что подчиненные Кортеса жили грабежом окрестного населения (см.: H. Tomas. La guerra civil española. P. 334).

308

См.: Seidmann. A ras del suelo. P. 59–61.

309

Abad de Santillán. Por qué perdimos la guerra. Madrid, 1975. P. 85.

310

Мюзам Эрих – анархист, в конце Первой мировой войны – один из ведущих агитаторов Баварской Советской республики. Известность он получил в годы Веймарской республики (1919–1933) как автор работ, высмеивавших Адольфа Гитлера и осуждающих нацистов еще до их прихода к власти в 1933 г. Арестован и убит в тюрьме в 1934 г. (Прим. ред.)

311

См.: Ramón Brusco. Les milícies antfeixistes i l’Exèrcit popular a Catalunya, 1936–1937. Lérida, 2003. P. 81–98.

312

См.: Bolloten. La revolución española. P. 368.

313

Bill Alexander. British Volunteers for Liberty. London, 1982. P. 73, 74.

314

После завершения гражданской войны Энрике Кастро Дельгадо переехал в Советский Союз в качестве представителя Испанской компартии в Коминтерне. Осужденный за «оппортунизм», он был исключен из Коминтерна в 1944 г. Дельгадо удалось сбежать в Мексику, где он опубликовал книгу воспоминаний «Я потерял веру в Москве». Умер в Испании в 1965 г. (Прим. ред.)

315

См.: Salas. Historia del ejército popular de la República. Vol. I. P. 1147, 1148.

316

См.: Bennassar. La guerre d’Espagne et ses lendemains. Paris, 2005. P. 133.

317

Организация «Огненные кресты», или «Боевые кресты», была основана 26 ноября 1927 г. как ассоциация бывших фронтовиков. С 1932 г. во главе организации стоял полковник Франсуа де ля Рок. Распущенная декретом правительства Народного фронта от 18 июня 1936 г. организация преобразовалась во Французскую социальную партию, которая прекратила существование во время Второй мировой войны. (Прим. ред.)

318

См.: Bachoud. Franco. Barcelona, 2000. P. 150.

319

D. W. Pike. Les franc, ais et la guerre d’Espagne. Paris, 1975. P. 81.

320

Вельчек – в МИД. DGFP. P. 4.

321

Вегенер – в МИД, 25 июля 1936. DGFP. P. 9.

322

См.: Howson. Armas para España. P. 45, 46.

323

7–8 августа в Испанию были отправлены 13 истребителей и бомбардировщиков без оружия и снаряжения. Французские бомбардировщики Potez в любом случае были совершенно устаревшими. Утверждения националистов о большом количестве ранее отправленных самолетов безосновательны.

324

Eden. Facing the Dictators. London, 1962. P. 402.

325

См.: Balfour, Preston (eds). España y las grandes potencias. P. 81.

326

Директор юридического департамента МИДа – в германскую миссию в Лиссабоне, 7 сентября 1936 г. DGFP. с. 78.

327

Фаупель – на Вильгельмштрассе, 5 мая 1937 г. DGFP. с. 282, 283.

328

См.: I. M. Keynes. The Economic Consequences of the Peace. London, 1920.

329

Ivone Kirkpatrick. The Inner Circle. London, 1958.

330

White’s – самый закрытый аристократический клуб Лондона, завсегдатаями которого были ведущие британские политики. (Прим. ред.)

331

Рисунок художника Г. М. Бейтмана [Henry Mayo Bateman, 1887–1974], изображающий человека, попавшего в неловкое положение. (Прим. ред.)

332

См.: Eden. Facing the Dictators. P. 433.

333

Генерал Альфредо Кинделан Дуани был назначен командующим авиацией в войсках националистов, организовал их в непростой ситуации, когда большинство летчиков остались на стороне республики и националистам пришлось заполнять вакансии добровольцами-аристократами из аэроклубов. Взаимодействовал с немецкими летчиками из легиона «Кондор», воевавшими на стороне националистов. (Прим. ред.)

334

Bolín. Spain: The Vital Years. London, 1967.

335

См.: Heiberg. Emperadodores del Mediterráneo. P. 57–60.

336

См.: Renzo de Felice. Mussolini il duce. Vol. II. Lo stato totalitario. P. 366.

337

См.: Coverdale. La intervención italiana en la guerra civil española. Madrid, 1979.

338

Членов нацистской партии Йоханнеса Бернхардта и Адольфа Лангенхейма, находившихся в Марокко, сопровождал офицер генерала Кинделана капитан Франсиско Арранс Монастерио. О захвате самолета «Люфтганзы» в Лас-Пальмасе для доставки генерала Ортеса в Тетуан и далее военной делегации в Берлин см.: DGFP. P. 7–8.

339

Докладная записка директора политического департамента д-ра Ганса Хейнриха Диккхоффа, где говорится о «настоятельной необходимости для германских правительственных и партийных чинов воздерживаться на данной стадии от контактов с обоими офицерами. О поставках оружия мятежникам стало бы известно очень скоро (Dieckhoff, 25 июля 1936. DGFP. P. 11).

340

См.: Angel Viñas, Carlos Collado Seidel. Franco’s Request to the Third Reich for Military Assistance // Contemporary European History, II. Cambridge University Press, 2002.

341

См.: Howson. Armas para España. P. 35.

342

См.: Balfour, Preston (eds). España y las grandes potencias. P. 100.

343

См.: Viñas. Guerra, dinero, dictadura. P. 170.

344

Детердинг Генри – крупнейший нефтепромышленник, в течение 36 лет руководивший корпорациями «Ройял Датч» и «Ройял Датч Шелл». Один из богатейших людей своего времени. Активный антикоммунист, спонсор ультраправых политических сил, финансист НСДАП. (Прим. ред.)

345

Иностранный капитал преобладал в испанской промышленности со времен запоздалого начала ее развития в середине XIX в. Железные дороги и такие основополагающие обслуживающие отрасли, как электроэнергия, машиностроение и добыча полезных ископаемых, находились в сильной зависимости от иностранных капиталовложений. Испанская телефония принадлежала американской ITT, «Форд» и «Дженерал моторс» почти не имели конкурентов в автомобилестроении. Британским компаниям принадлежала крупная доля испанского бизнеса и 20 % всех капиталовложений из-за рубежа. Великобритания также была крупнейшим импортером испанской продукции, включая половину добываемой в стране железной руды (См.: Comin, Hernández and Llopis (eds). Historia económica de España. P. 221).

346

См.: J. R. Hubbard. How Franco financed his war // Journal of Modern History. Chicago, 1953. P. 404.

347

В беседе с Чарльзом Фолцем, корреспондентом «Ассошиэйтед Пресс»: The Masquerade in Spain, Boston, 1948. P. 46–48.

348

AP RF 3/74/20. P. 51.

349

См.: Radosh, Habeck and Sevostianov (eds). España traicionada. P. 56.

350

См.: Blanco Escolá. Falacias de la guerra civil. P. 167.

351

Мальро́ Андре́ (1901–1976) – французский писатель, культуролог, герой французского Сопротивления, идеолог Пятой республики, министр культуры в правительстве де Голля (1958–1969). На его работах «воспитывались» такие выдающиеся французские философы и писатели, как Альбер Камю и Жан Гренье. (Прим. ред.)

352

РГВА 35082/1/185. С. 148.

353

К другим влиятельным офицерам относились генералы Оргас, Кинделан, Давила, Саликет и Хиль Юсте, полковники Мунтанер и Морено Кальдерон.

354

Iribarren. Mola. P. 232.

355

Gil Robles. No fue posible la paz. № 25. P. 776.

356

Boletín Official del Estado, 30 September 1936. Пол Престон не верит, что Николас Франко вычеркнул слова «del gobierno» из документа, составленного юристом Хосе Янгуасом Мессией, но считает, что эти слова не были зачитаны. Вряд ли Франко сам вычеркнул уточнение «на период войны». Важно то, что газеты послушно напечатали прозвучавший вариант речи, а не ее текст. Лучше всего об этом написано в кн.: Preston. Franco. Р. 221–253.

357

Новым титулом Франко стал «каудильо» – испанское обозначение вождя, примерно соответствующее «фюреру» и «дуче».

358

Различные подразделения Junta Técnica размещались в Бургосе, Вальядолиде и Саламанке, где Франко устроил свой штаб, генеральный секретариат, службу по иностранным делам, а также по прессе и пропаганде, возглавляемую Мильяном Астраем, которому помогал Эрнесто Хименес Кабальеро. Председатель Acción Española, поэт Хосе Мария Пеман, возглавил комиссию по культуре и образованию. При содействии Энрике Суньера он приступил к систематической чистке университетских профессоров и лекторов.

359

Zugazagoitia. Guerra y vicissitudes. P. 153.

360

См.: Кольцов М. «Испанский дневник». Цит. по: Bolloten. La revolución española. P. 189.

361

РГВА 33987/3/852. С. 46.

362

Доклад Марти Исполкому Коминтерна, 10 октября 1936 г., РГВА 33987/3/832. с. 70–107. Radosh, Habeck. Op. cit. P. 40–55.

363

Кабинет состоял из председателя Совета министров и военного министра Франсиско Ларго Кабальеро и министров: иностранных дел Хулио Альвареса дель Вайо, внутренних дел Анхеля Галарсы, финансов Хуана Негрина, военно-морского и военно-воздушного флота Индалесио Прието, промышленности и торговли Анастасио де Грасиа (все ИСРП); юстиции Мариано Руиса Фунеса (Izquierda Republicana), сельского хозяйства Висенте Урибы (коммуниста), образования Хесуса Эрнандеса (коммуниста), труда и здравоохранения Жозепа Томаса-и-Пьеры (Esquerra Republicana), связи и торгового флота Бернандо Гинера де лос Риоса (Unión Republicana), министра без портфеля Хосе Хираля (Izquierda Republicana). Через несколько дней министром труда стал Хулио Хуст (Izquierda Republicana). Прието хотел участия в центральном правительстве консервативной баскской PNV и усиления влияния Мадрида на севере, но баскский президент Агирре с этим не согласился. Баски хотели, чтобы их автономный статус, замороженный с 1934 г., обрел силу как можно быстрее. Мануэль де Ирухо вошел в правительство в качестве министра без портфеля 17 сентября, после создания басками собственного правительства (Santiago del Pablo (ed.). El péndulo patriótico, ii. P. 15–18).

364

РГВА 33987/3/832. С. 70–107.

365

См.: Brusco. Les milícies antifeixistes i l’exèrcit popular. P. 101–103.

366

См.: Vilar. La guerra civil española. P. 103.

367

РГВА 33987/3/832. С. 70.

368

Pablo de Azcárate. Mi embajada en Londres. P. 141.

369

Eden. Facing the Dictators. P. 415, 408.

370

Bowers. Mission in Spain.

371

Численность ОСПК в Каталонии выросла за этот период года с 5 до 45 тыс. человек, компартии Басконии – с 3 до 22 тыс. человек. Вместе у коммунистов набиралось 300 тыс. человек, больше, чем у ИСРП вместе со всеми республиканскими партиями. По данным Хосе Диаса, распределялись они следующим образом: промышленные рабочие (включая инженеров и техников): 87 660, сельскохозяйственные рабочие: 62 250, крестьяне – хозяева земли: 76 700, средний класс: 15 485, интеллектуалы: 7045, женщины: 19 300. Всего: 268 440. Показательно, что коммунисты были привлекательнее для крестьян с собственной землей, чем для батраков (см.: Joan Estruch. Historia oculta del PCE. Madrid, 2000. P. 132–135).

372

Мануильский Дмитрий – с 1924 г. – член Президиума Исполкома Коминтерна (ИККИ), в 1928–1943 гг. секретарь ИККИ, возглавлял делегацию ВКП(б) в ИККИ; в 1942–1944 гг. работал в ЦК ВКП(б) и в Главном политическом управлении РККА. С июля 1944 г. заместитель председателя СНК УССР и народный комиссар иностранных дел УССР.

373

См.: Antonio Elorza, Marta Bizcarrondo. Queridos camaradas. La Internacional Comunista y España, 1919–1939. Barcelona, 1999. P. 305.

374

См.: Ivo Banac (ed.). The Diary of Georgi Dimitrov, 1933–1949. Yale University Press, New Haven, 2003. P. 28, 32.

375

Основные труды на эту тему, вышедшие с 1992 г., в которых используются материалы из архивов бывшего СССР, включают: R. Radosh, M. R. Habeck and G. Sevostiano (eds). Spain Betrayed. The Soviet Union in the Spanish Civil War. Yale, 2001; Рыбалкин Ю. Операция Х: советская военная помощь республиканской Испании (1936–1939). М., 2000; Daniel Kowalsky. La Unión Soviética y la guerra civil española. Una revisión crítica. Barcelona, 2003; Gerald Howson. Armas para España. La historia no contada de la guerra civil española. Barcelona, 2000; Michael Seidman. A ras de suelo. Historia social de la República durante la guerra civil. Madrid, 2003; A. Elorza, M. Bizcarrondo. Queridos camaradas. La Internacional Comunista y España, 1919–1939. Barcelona, 1999; и конечно, сами архивы, проливающие свет на проблему, главным образом РГВА, РГАСПИ и ГАРФ.

376

См.: Kowalsky. Op. cit. P. 73–74.

377

В СССР они назывались «К событиям в Испании» (Прим. ред.).

378

Орлов Александр Михайлович (в отделе кадров НКВД значился как Лев Лазаревич Никольский, в США – Игорь Константинович Берг, настоящее имя – Лев (Лейб) Лазаревич Фельдбин) – советский разведчик, майор госбезопасности (1935). Нелегальный резидент во Франции, Австрии, Италии (1933–1937), резидент НКВД и советник республиканского правительства по безопасности в Испании (1937–1938). С июля 1938 г. – невозвращенец, жил в США, преподавал в университетах. (Прим. ред.)

379

Из бумаг С. П. Литвинова, радиста разведуправления Красной армии, в то время – начальника радиосвязи Республиканской танковой бригады под командованием Д. Г. Павлова (См.: Рыбалкин Ю. Операция Х. С. 39).

380

См.: Kowalsky. Op. cit. Р. 42 f.

381

Точные цифры из советских документов трудно установить по противоречивым источникам, но в целом за всю войну было поставлено 623–648 самолетов, 331–347 танков, 714–1228 полевых орудий, 338–498 тыс. винтовок. См.: Howson. Op. cit. P. 382–418, и Kowalsky. Op. cit. P. 214–216. СССР поставлял самолеты четырех основных типов: истребитель-биплан Поликарпова И-15, известный в Испании как «Чато»; истребитель-моноплан И-16 (республиканцы называли его «Моска», националисты – «Рата»); бомбардировщик «Туполев СБ-2», известный как «Катюшка»; легкий разведчик-бомбардировщик Поликарпова R-5. Производство И-15 было налажено и в Испании: с 1934 по 1938 г. на территории республики было выпущено 237 самолетов этой модели.

382

См.: Howson. Op. cit. P. 181.

383

Аракинстайн Луис – посол Испанской республики во Франции. (Прим. ред.)

384

РГВА 35082/1/185. С. 352.

385

См.: Ángel Viñas. El oro de Moscú. Barcelona, 1979; Guerra, dinero, dictadura. Barcelona, 1984; а также: Pablo Martín Aceña. El oro de Moscú y el oro de Berlin. Madrid, 2001.

386

Однако Джексон утверждает, что предложение отправить золото в Москву застало советские власти врасплох и что Негрину пришлось подробно разъяснять его советскому послу Розенбергу (см.: Juan Negrín. Op. cit. P. 75).

387

В наши дни – Банк «ВТБ-Франция». (Прим. ред.)

388

Его стоимость составляла 598 млн золотых песет, или 195 млн долларов США (см.: Viñas. Guerra, dinero, dictadura. P. 170). Другие источники, говоря о «французском золоте», называют цифру в 193 тонны. (Прим. ред.)

389

ГАРФ 7733/36/27. С. 25, 26.

390

См.: Viñas. El oro de Moscú. P. 289–292. Здесь не учтена нумизматическая ценность многих монет: старинные испанские и португальские монеты ценились очень высоко.

391

За 1937 г. на счета Евробанка в Париже было переведено еще 256 миллионов долларов. Дополнительно 131,5 млн долларов пошли на оплату поставленного советского вооружения. Золото Банка Испании, по советской версии, иссякло уже к началу 1938 г., и в марте республике пришлось просить у СССР кредит на 70 млн долларов, а в декабре – еще на 85 млн (см.: Kowalsky. Op. cit. P. 232, 233).

392

См.: Seidman. A ras de suelo. P. 112; Comín et al. Historia económica de España. P. 335.

393

РГАСПИ 17/120/263. С. 2–3.

394

РГАСПИ 17/120/263. С. 16.

395

Дневник Антонова-Овсеенко, РГАСПИ 17/120/84. С. 58–79.

396

Признание Антонова-Овсеенко было напечатано в «Известиях» 24 августа 1936 г.

397

РГАСПИ 17/120/259. С. 73, 74.

398

РГАСПИ 17/120/259. С. 75, 76.

399

РГАСПИ 17/120/263. С. 32.

400

РГАСПИ 17/120/263. С. 16, 17.

401

Антонов-Овсеенко был расстрелян в ходе кампании Большого террора в СССР 12 октября 1937 г. Михаил Кольцов был расстрелян в феврале 1940 г., Ян Берзин – 29 июля 1938 г., Владимир Горев – 20 июня 1938 г., Яков Смушкевич – 28 октября 1941 г. (Прим. ред.)

402

Утверждения источников во Французской коммунистической партии, будто бы Морис Торез, ее генеральный секретарь, каким-то образом выдвинул эту идею на заседании Коминтерна 26 августа, теперь почти полностью опровергнуто. См.: Rémi Skoutelsky. L’Espoir guidait leurs pas. Les voluntaires françaises dans les Brigades Internationales, 1936–1939. Paris, 1998. P. 50, 51.

403

Цит. по: Elorza, Bizcarrondo. Op. cit. P. 303.

404

Эжен Фрид был представителем Коминтерна во Французской коммунистической партии. Историки Пьер Дакс и Стефан Куртуа считают его «реальным боссом Французской коммунистической партии с 1930 по 1939 г. Убит гестапо в 1943 г. (Прим. ред.)

405

См.: Andreu Castells. Las Brigadas Internacionales. Barcelona, 1974. P. 449.

406

Наиболее точные цифры по странам, но все же не до конца достоверные: Франция: 8962, Польша: 3113, Италия: 3002, США: 2341, Германия: 2217, Балканские страны: 2095, Великобритания: 1843, Бельгия: 1722, Чехословакия: 1066, Страны Прибалтики: 892, Австрия: 872, Скандинавские страны: 799, Нидерланды: 628, Венгрия: 528, Канада: 512, Швейцария: 408, Португалия: 134, прочие: 1122. (см.: Michel Lefebvre, Rémi Skoutelsky. Las Brigadas Internacionales. Barcelona, 2003. P. 16.

407

Kowalsky. Op. cit. P. 267.

408

Esmond Romilly. Boadilla. London, 1971.

409

Castells. Las Brigadas Internacionales. P. 80.

410

Красавчик Жест – главный герой одноименного американского фильма 1939 г., авантюрист, отправившийся на службу в ряды французского Иностранного легиона в Африку. (Прим. ред.)

411

Jason Gurney. Crusade in Spain. London, 1974.

412

George Orwell. Collected Essays, Journalism and Letters. London, 1968. Перевод А. Зверева.

413

См.: Abad de Santillán. Por qué perdimos la guerra. P. 175.

414

Беннассар считает, что Марти несет ответственность за гибель французского командира Гастона Деласаля и десятка интербригадовцев, «однако не за систематические казни» (La guerre d’Espagne et les lendemains. P. 146). С другой стороны, из советских документов следует, что одержимость Марти лазутчиками из «пятой колонны» и казни дезертиров и трусов могли приводить к большому количеству расправ.

415

Контрерас Карлос – псевдоним Витторио Видали, депутата парламента Италии от кпи. Как агент советских спецслужб, был связан с убийством ряда деятелей троцкистского движения. (Прим. ред.)

416

Манфред (Мойше) Штерн, также известен как Марк Зильберт и Эмилио Клебер. Автор ошибается – Штерн был приговорен к 15 годам заключения и умер в 1954 г. в Озерлаге. (Прим. ред.)

417

Castells. Op. cit. P. 73 n.

418

Commissariat XV International Brigade. Book of XV International Brigade. Madrid, 1938.

419

ЦАМО 132/2642/77. С. 47.

420

РГАСПИ 545/3/309. С. 2.

421

РГВА 33987/3/870. С. 346.

422

Цифры в советских документах не полностью совпадают, главной причиной чего являются различия в определениях. Из одного из наиболее ясных обзоров следует, что в дополнение к советникам Красной армии, приписанным к всевозможным штабам, в Испании служили 772 советских летчика, 351 танкист, 100 артиллеристов, 77 моряков, 166 специалистов связи, 141 военный инженер и техник, 204 переводчика (РГВА 33987/3/1143. С. 127). В 1937 г. советников было примерно 150, в 1938 г. около 250. В январе 1939 г. их количество сократили до 84 (РГВА 35082/1/15. С. 47–49). Потери см.: Кривошеев Г. Ф. (изд.). Россия и СССР в войнах ХХ века. Потери вооруженных сил. М., 2001.

423

ЦАМО 132/2642/192. С. 1.

424

Рыбалкин. Указ. соч. С. 56.

425

ЦАМО 132/2642/192. С. 15.

426

ЦАМО 132/2642/192. С. 32.

427

РГВА 35082/1/40. С. 78.

428

РГВА 9/29/315. С. 70; 33987/3/1149. С. 172.

429

РГВА 33987/3/960. С. 180–189. Цит. по: Radosh, Habeck. Op. cit. P. 127.

430

РГВА 35082/1/185. С. 356, 408.

431

См.: Рыбалкин. Указ. соч. С. 38–42; РГВА 33987/3/870. С. 341, 342; РГВА 33987/3/961. С. 166; РГВА 35082/1/18. С. 49, 64–66; РГВА 33987/3/961. С. 155, 156; ЦАМО 16/3148/5. С. 23–25. У Рыбалкина сказано (с. 42), что опыт, приобретенный в этой операции, впоследствии использовался в советском планировании и организации перевозок во Второй мировой войне и позже в 1962 г., при переброске советских вооружений и войск на Кубу в рамках операции «Анадырь», которой командовал тогдашний министр обороны маршал Родион Малиновский, сам служивший в Испании.

432

РГАСПИ 545/3/302. С. 118.

433

Маскелет Карлос – военный инженер, автор проекта морской крепости Ферроль, работами по строительству которой он лично руководил в период диктатуры Мигеля Примо де Риверы. В октябре 1930 г. был произведен в бригадные генералы. В 1931 г. назначен начальником Генерального штаба, а в 1925 г. стал военным министром в правительстве Асаньи. (Прим. ред.)

434

Первая линия, протянувшаяся в 30 км от Мадрида, связывала Навалькарнеро с Вальдеморо и проходила через Батрес, Гриньон и Торрехон-де-Веласко. Вторая, в 20 км, проходила через Брунете, Вильявисьосу, Мостолес, Фуэнлабраду и Пинто; третья, в 10 км, шла от Вильявисьосы-де-Одон к Серро-де-лос-Анхелес; четвертая линия, у самых ворот столицы, состояла из укрепленных населенных пунктов Посуэло, Каса-де-Кампо, Кампаменто, Карабанчель, Вильяверде и Вальекас (José Manuel Martínez Bande. La guerra en el norte. Madrid, 1969. P. 130).

435

См.: Preston. Franco, caudillo de España. P. 255.

436

Эти первые смешанные бригады входили в División Orgánica de Albacete, которой командовал полковник Сегисмундо Касадо. Первой бригадой командовал майор милиции Энрике Листер, второй – майор Хесус Мартинес де Арагон, третьей, из карабинеров, Хосе Мария Галан, четвертой, из призывников, – пехотный капитан Этикиано Арельяно, пятой, тоже из карабинеров, Фернандо Сабио и шестой, из солдат-резервистов, базировавшихся в Мурсии, – Мигель Гало Мартинес.

437

Генерал-майор Родимцев командовал 13-й гвардейская стрелковой дивизией, вошедшей в состав 62-й армии, героически защищавшей Сталинград. С 1943 г. Родимцев – командир 32-го гвардейского стрелкового корпуса, с которым дошел до Праги. За образцовое выполнение особого задания в Испании удостоен звания Героя Советского Союза. (Прим. ред.)

438

См.: Родимцев А. И. Добровольцы-интернационалисты. Свердловск, 1976. С. 31.

439

Луи Арагон, французский поэт-коммунист, и его подруга, писательница Эльза Триоле. считались «королевской четой» Французской компартии (Кольцов. Испанский дневник. Москва, 1957. С. 199). Многие подозревали Триоле в том, что она – шпионка НКВД, но доказательств этого так и не было предъявлено.

440

Francisco Largo Caballero. Arenga a las fuerzas armadas. 28 October 1936.

441

Республиканские танковые войска формировались на основе бригады, прибывшей из Белорусского военного округа, 60 % их личного состава составляли советские танкисты-«добровольцы» (РГВА 31811/4/28. С. 104–110). Командиром бригады был Д. Г. Павлов, казненный в 1941 г. в качестве козла отпущения, когда вторгшийся в СССР вермахт громил Красную армию. Вопреки имеющемуся мнению, Арман не был сыном близкой подруги Ленина Инессы Арманд.

442

Кольцов М. Испанский дневник. С. 231.

443

Боллотен Бернетт – автор знаменитого трехтомного исследования, посвященного испанской войне (1961–1991). (Прим. ред.)

444

Письмо Федерики Монтсени – Боллотену: La revolución española. P. 288.

445

Федерика Монтсени возглавила Министерство здравоохранения. Ее отец, Хуан Монтсени, был антиавторитарным писателем и пропагандистом. (Прим. пер.)

446

Кольцов М. Испанский дневник. С. 235.

447

См.: Azaña. Diarios completos. P. 956.

448

Об этой расправе и о жертвах в других тюрьмах, таких как Антон, Порилиер и Вентас, см.: Gibson. Paracuellos cómo fue. P. 185 f., где приведена общая цифра – 2400 убийств с 7 ноября по 4 декабря. Хавьер Сервера пишет, что в Паракуэльосе и Торрехоне убили более 2 тыс. человек (см.: Javier Cervera. Madrid en guerra. La ciudad clandestin. Madrid. P. 84–103).

449

См.: Martínez Reverte. La batalla de Madrid. Barcelona, 2004. P. 226, 227, 240, 577–581.

450

Сталин был недоволен его «болтливостью»: многие историки считают, что советский посол и вовсе вел двойную игру. Однако Майский (настоящие имя и фамилия – Ян Ляховецкий) позднее стал заместителем Молотова и участвовал в Ялтинской конференции. Арестован в феврале 1953 г., но после смерти Сталина освобожден и реабилитирован. Автор ряда трудов по истории Испании. (Прим. ред.)

451

Прозвище, данное республиканцами, происходит от испанского «курносый». (Прим. ред.)

452

Легендарный «ишачок» в Испании стал mosca – «мухой» или rata – «крысой». (Прим. ред.)

453

Советские скоростные бомбардировщики, СБ. (Прим. пер.)

454

РГВА 35082/1/185. С. 365.

455

R. Salas Larrazábal. Historia del Ejército Popular. P. 574; Alonso Baquer. El Ebro. La batalla decisiva de los cien días. La Esfera. Madrid, 2003. P. 33.

456

«Французское управление безошибочно определяется по всем тактическим приемам красных» (DGFP. P. 259).

457

См.: Paul Schmidt. Hitler’s Interpreter. The Secret History of German Diplomacy, 1939–1945. London, 1951.

458

J. Delperrie. Las brigadas internacionales. Madrid, 1978. P. 94.

459

См.: Hoy. Las Palmas, 24 July 1936.

460

Blanco Escolá. El general Rojo. P. 173.

461

Карл Ангер (Добровольский). РГВА 35082/1/189. С. 83.

462

См.: РГВА 35082/1/95. С. 33–58.

463

См.: Родимцев А. Добровольцы-интернационалисты. С. 46.

464

Кольцов М. Испанский дневник. С. 279.

465

РГВА, 35082/1/189. С. 103.

466

Один из биографов Дуррути считает, что врачи не осмелились провести хирургическую операцию, хотя могли бы его спасти. Он умер от внутреннего кровотечения. (См.: Abel Paz. Durruti en la revolución española. Madrid, 2004. P. 678.)

467

См.: J. Salas Larrazábal. La guerra de España desde el aire. P. 140.

468

См.: Solé i Sabaté. P. 48, 49.

469

BA-MA RL 35/38.

470

Venid a ver la sangre por las calles,

venid a ver

la sangre por las calles,

venid a ver la sangre

por las calles!

«Explico algunas cosas» // Poesía política. Santiago de Chile, 1953. I. P. 60.

471

РГАСПИ 495/120/261. С. 14.

472

Cowles. Looking for Trouble. P. 18.

473

Карл Ангер (Добровольский). РГВА 35082/1/189. С. 126.

474

См.: Richthofen. BA-MA RL 35/38. Предложение, поддержанное генералом Фаупелем, было отклонено в Берлине по политическим и техническим соображениям, главным образом из-за проблемы с незаметной перевозкой такого большого количества людей мимо Британии. См.: Докладная записка Диккхоффа от декабря 1936 г., DGFP. P. 155, 156, 162, 165, 168.

475

Поверенный в делах в Мадриде Ф. Типпельскирх – в МИД, 23 сентября 1936 г. DGFP. P. 94.

476

Фаупель – в МИД, 10 декабря 1936 г. DGFP. P. 159.

477

Военный дневник Рихтхофена. BA-MA RL 35/38.

478

Карл Ангер (Добровольский). РГВА 35082/1/189.

479

Кольцов М. Испанский дневник. С. 309.

480

РГВА 35082/1/185. С. 400, 407.

481

РГВА 35082/1/185. С. 400, 407.

482

Тагуэнья Мануэль – в испанскую войну – командир корпуса у республиканцев; в СССР – курсант, а затем преподаватель Военной академии им. Фрунзе; в 1947-м выехал из СССР; разочаровавшись в коммунизме, выпустил мемуары «Свидетель двух войн». (Прим. ред.)

483

Кароль Сверчевский, генерал-полковник Красной армии. В 1947 г., будучи заместителем министра обороны, командовал операцией, направленной против Украинской повстанческой армии (УПА), во время которой 28 марта был убит бойцами УПА. (Прим. ред.)

484

См.: Castells. Las Brigadas Internacionales. P. 130, 131.

485

The Owl of Minerva. London, 1959.

486

Gillain. La Marseillaise. P. 16.

487

См.: Preston. La guerra civil española. Barcelona, 1999. P. 125.

488

См.: Gabriele Ranzato. L’eclissi della democrazia. La guerra civile spagnola e le sue origine. Turín, 2004. Р. 372, 373.

489

Diarios 1937–1943. Barcelona, 2004. P. 15.

490

Когда Вильяльба вернулся в Испанию после войны, его претензии по поводу «negligencia deliberada» были полностью удовлетворены, и ему вернули звание полковника вместе с пенсией. См.: Rectificaciones // Crónica de la guerra española. Vol. IV. Buenos Aires, 1966. P. 491.

491

«Адмирал Граф Шпее» – третий и самый совершенный немецкий тяжелый крейсер типа «Дойчланд» времен Второй мировой войны. В довоенном германском флоте числился броненосцем (нем. Panzerschiffe). В военно-морской литературе крейсера данного типа широко известны как «карманные линкоры» (Pocket battleship) – ироническая классификация кораблей, придуманная британской прессой 1930-х гг. (Прим. ред.)

492

Военный дневник Рихтхофена, BA-MA RL 35/38.

493

См.: Borkenau. The Spanish Cockpit. P. 227.

494

В феврале 1937 г. Кестлер был арестован франкистами и приговорен к смертной казни по обвинению в шпионаже, провел пять месяцев в камере смертников и затем был обменян на жену франкистского летчика-аса. В 1938 г. в связи с Большим террором в СССР Кестлер вышел из компартии. Российскому читателю Кестнер известен по антисталинскому роману «Слепящая тьма» (1940). (Прим. ред.)

495

23 марта 1937 г., РГВА 33987/3/991. С. 81–96. Цит. по: Radosh, Habeck. Op. cit. P. 162.

496

РГВА 33987/3/90. С. 180–189. Цит. по: Radosh, Habeck. Op. cit. P. 127.

497

РГВА 33987/3/1010. С. 300.

498

Марченко – Литвинову, 22 февраля 1937, РГВА 33987/3/960. С. 303–315.

499

См.: Brusco. Op. cit. P. 114.

500

El péndulo patriótico. Vol. II. P. 22.

501

Adelante! // Интернациональная бригада. Москва, 1937. С. 106–118.

502

Мамсуров Хаджи-Умар (Хаджиумар) Джиорович – генерал-полковник, участник гражданской войны в Испании, советско-финской войны, Великой Отечественной войны, Герой Советского Союза, первый заместитель начальника ГРУ. (Прим. ред.)

503

См.: Красная звезда. 15 сентября 1993 г.

504

См.: Alpert. El Ejército de la República. P. 65.

505

Mera. Guerra, exilio y cárcel. Paris, 1976.

506

J. Martínez Reverte. La batalla de Madrid.

507

Военный дневник Рихтхофена. BA-MA RL 35/38.

508

См.: Regler. The Great Crusade. P. 243–263.

509

См.: Castells. Las Brigadas Internacionales. P. 166.

510

См.: Wintringham. English Captain. London, 1939.

511

См.: Alexander. British Volunteers. P. 95.

512

Военный дневник Рихтхофена. BA-MA RL 35/38.

513

См.: Kemp. Mine Were of Trouble. London, 1957.

514

РГВА 33987/3/912. С. 127, 128.

515

РГВА 35082/1/185. С. 379.

516

Sixten Rogeby. Spanska frontminnen. Arbetarkultur. Stockholm, 1938.

517

РГВА 35082/1/185. С. 361.

518

См.: Salas. La guerra de España desde el aire. P. 164.

519

Спендер Стивен Гарольд – британский поэт, прозаик и эссеист. Картье-Брессон Анри́ – французский фотограф, мастер реалистичной фотографии XX в., фотохудожник, отец фоторепортажа и фотожурналистики. Хо́лдейн Джон Бердон Сандерсон – английский биолог, популяризатор и философ науки. Один из основоположников современной популяционной, математической, молекулярной и биохимической генетики, а также синтетической теории эволюции. Флинн Эррол Лесли Томсон – голливудский актер австралийского происхождения, кинозвезда и секс-символ 1930-х и 1940-х гг. Прославился в амплуа отважных героев и благородных разбойников. (Прим. ред.)

520

Марти – Димитрову 28 марта 1937. РГВА 33987/3/991. С. 150–188.

521

См.: Blanco. La incompetencia militar de Franco. P. 344.

522

См.: Segala. Trincee di Spagna. P. 116.

523

См.: Renzo de Felice. Mussolini il duce // Lo steto totalitario. Vol. II. P. 404.

524

См.: Родимцев А. Добровольцы-интернационалисты. С. 57.

525

См.: Castells. Las Brigadas Internacionales. P. 187.

526

См.: Родимцев А. Добровольцы-интернационалисты. С. 73, 74.

527

РГАСПИ 533/6/102. С. 110.

528

Карл Ангер (Добровольский). РГВА 35082/1/189. С. 190.

529

Кольцов М. Испанский дневник. С. 450.

530

Mi embajada en Londres. P. 321–323.

531

См.: Родимцев А. Добровольцы-интернационалисты. С. 94–96.

532

См.: Mera. Guerra, exilio y cárcel. Paris, 1976.

533

Карл Ангер (Добровольский). РГВА 35082/1/189. С. 190.

534

Традиционная крестьянская обувь у венесуэльцев. (Прим. ред.)

535

См.: Родимцев А. Добровольцы-интернационалисты. С. 102.

536

РГВА 33987/3/1082. С. 206.

537

РГВА 33987/3/961. С. 123.

538

Two Wars and More to Come. P. 264.

539

Renzo de Felice. Lo stato totalitario. P. 392.

540

Муссолини, реагируя, вероятно, на убежденность самого Франко, что военными действиями командуют офицеры французской регулярной армии, сказал германскому послу в Италии 25 марта, что «французское управление безошибочно определяется по всем тактическим приемам красных» (DGFP. P. 259).

541

DGFP. P. 265.

542

Дом правительства. (Прим. ред.)

543

Правительство состояло из Агирре, Хесуса Мария Лейсаолы, Элиодоро де ла Торре, Телисфоре Монсона (все из PNV), трех социалистов (Сантьяго Аснар, Хуан Грасиа, Хуан де лос Тойос), члена ANV (Гонсало Нардис), члена Izquierda Republicana (Рамон Марич Альдасаро), члена Республиканского союза (Альфредо Эспиноса) и коммуниста Хуана Астигаррабиа.

544

S. de Pablo et al. El péndulo patrótico. Vol. II. P. 19.

545

Luis María Jiménez de Aberasturi. La guerra en el Norte. P. 118. Несколько другие данные приводят советские источники: «“А. Андреев” (Andreev, капитан А. Брейнкопф), советский теплоход (3600 т, 2871 брт) 22.10–01.11.1936. Ленинград – Бильбао. Груз 15 истребителей И-15, 10 летчиков во главе с Борисом Туржанским, запчасти и топливо к истребителям, 30 бронемашин – 20 БА-6 и 10 ФАИ, 6–127-мм пушек Armstrong, 16 полевых пушек Puska-Maklen 37-мм M1917, 200 пулеметов Lewis 0.303, 9 500 000 патронов 0.303, 9 150 000 ружейных патронов, 15 655 винтовок иностранного производства (12 968 французских ружей (1060 8-мм «Lebel» (8 × 50R), 1740 11-мм «Kropatschek» (11 × 59R) и 10 168 11-мм «Gras» (11 × 59R)), кроме того, 1234 английских 7,7-мм 303 и 1523 австрийских 8-мм «Manlicher» (8 × 50R), 40 тыс. гранат для гранатомета, 50 минометов (гранатометов), 7000 снарядов 127-мм, 25 тыс. снарядов 37-мм». Александр Розин. Советские моряки в гражданской войне в Испании в 1936–1939 гг. (Прим. ред.)

546

РГВА 35082/1/189. С. 8, 9.

547

См.: Aberasturi. Op. cit. P. 163.

548

Речь идет о поэме «Наварра», вошедшей в сборник 1938 г. «Прелюдии к смерти» и посвященной подвигу баскских моряков во время гражданской войны в Испании. (Прим. ред.)

549

Военный дневник Рихтхофена. BA-MA RL 35/3.

550

BA-MA RL 35.

551

Военный дневник Рихтхофена. BA-MA RL 35.

552

Республиканский капеллан Хосе Мария Басабилотра рассказывал, что люди искали убежища на кладбище. См.: Fraser. Recuérdalo tú… P. 549, 550.

553

Vicente Talón. Memoria de la guerra de Euskadi. P. 398.

554

Военный дневник Рихтхофена. BA-MA RL 35/38.

555

Военный дневник Рихтхофена. BA-MA RL 35/38.

556

Военный дневник Рихтхофена. BA-MA RL 35/38.

557

В 1937–1939 гг. Сэмюэль Хор был министром внутренних дел в правительстве Чемберлена. В 1939–1940 гг. – лорд-хранитель печати. В качестве ключевой фигуры внутреннего министерского круга inner council при Чемберлене, в среде которого созрел замысел Мюнхенского пакта, Хор оставался его последовательным защитником и зарекомендовал себя в качестве «умиротворителя» Германии, что окончательно подорвало его репутацию. После начала Второй мировой войны и вступления Черчилля в должность премьер-министра в 1940 г. парламентская деятельность Хора подошла к завершению. В 1941–1944 гг. – посол в Испании. (Прим. ред.)

558

Военный дневник Рихтхофена. BA-MA RL 35/38.

559

Luis Michelena. Цит. по: Fraser. Recuérdalo tú… Р. 552.

560

Военный дневник Рихтхофена. BA-MA RL 35/38.

561

Соле Сабате и Вильярройа утверждают, что три самолета «Савойя S-79» уже сбросили 36 50-кг бомб (España en llamas. P. 84, 85).

562

Между 200 и 300, согласно V. Talón. Memoria. P. 34, 35, и примерно 200 согласно S. De Pablo. La guerra civil en el País Vasco.

563

См.: Southworth. Guernica. P. 22–24; Steer. The Tree of Gernika.

564

Ángel Viñas. Guerra, dinerodictadura. P. 122.

565

ABC. 29 April 1937.

566

Там же. Несколько иную версию докладывал 5 мая 1937 г. германский посол Фаупель. У него сказано, в частности: «Агирре планировал разрушить Гернику, имея дьявольское намерение обвинить в этом противника и вызвать бурю негодования у и без того уже побежденных и деморализованных басков» (DGFP. P. 281).

567

См.: A. Rovighi, F. Stefani. La participazione italiana alla guerra civile spagnola. Estado Mayor del Ejército. Roma, 1993. Цит. по: Ranzato. Leclissi della democrazia. P. 492.

568

Virginia Cowles. Looking for Trouble. P. 75.

569

Военный дневник Рихтхофена. BA-MA RL 35/38.

570

О разрушении Герники см.: Gordon Thomas, Max Morgan Witts. The Day Guernica Died. London, 1975; H. R. Southworth. Guernica el mito; Á. Viñas. Guerra, dinero, dictadura; J. L. de la Granja, C. Garitaonandía (ed.). Gernika: 50 años después.

571

Diarios completes. P. 974.

572

Военный дневник Рихтхофена. BA-MA RL 35/38.

573

См.: Aberasturi. La guerra en el norte. P. 234, 235.

574

Германский посол в Риме Ульрих фон Хасселль еще 13 января 1937 г. докладывал, что «при посредничестве Ватикана на севере, в Бильбао, ведутся переговоры с баскскими сепаратистами» (DGFP. P. 221).

575

Однако ставка Франко сообщала: «Бискайский фронт. Сегодня в 3:10 дня войска вошли в столицу Бискайи. Бильбао – снова часть Испании».

576

О «соглашении в Сантонье», отношениях между баскским правительством и Валенсией и дипломатической дискуссии см.: S. De Pablo. El péndulo patriótico. P. 29–41.

577

Ciano. Diarios 1937–1943. P. 15.

578

См.: H. R. Southworth. El lavado de cerebro de Francisco Franco. P. 21–186.

579

См.: Blanco Escolá. Falacios de la guerra civil. P. 105.

580

Эта позиция нашла подтверждение во время визита в Испанию в мае 2003 г. папы Иоанна Павла II, назвавшего убийства священников «спланированным кровавым религиозным преследованием». В Мадриде он причислил к лику святых учителя Педро Поведу, убитого там 27 июля 1936 г. Баскских священников, убитых националистами, он не упомянул (El País, 5 May, 2003).

581

Carta colectiva del Episcopado español a los obispos del mundo entero. 1 July 1937 // Antonio Montero. Historia de la persecución religiosa en España, 1936–1939. Madrid, 1961.

582

Southworth. El mito. P. 169.

583

Luis Bolín. Spain: The Vital Years. London, 1967.

584

Peter Kemp. Mine Were of Trouble. P. 49, 50.

585

Virgina Cowles. Op. cit. P. 77–80.

586

Peter Kemp. Mine Were of Trouble.

587

Жувенель Бертран де – французский философ, социолог, футурист, политолог и экономист, основатель журнала Futuribles. В 1934 г. был одним из немногих французских интеллектуалов, выступивших в поддержку Народного фронта, но в том же году оставил поддержку радикалов, став активным сторонником франко-германского сближения и в феврале 1936 г. взял интервью у Адольфа Гитлера, за что был подвергнут критике со стороны антифашистских кругов. В 1943 г., после оккупации Франции, бежал в Швейцарию. После освобождения Франции вернулся на родину, избежал суда за свои прошлые симпатии к фашизму, но до конца жизни пользовался неоднозначной репутацией. Его научные работы были посвящены различным вопросам политической экономии, в том числе сравнительно новой для исследователей первой половины XX в. теме – экономике благосостояния. (Прим. ред.)

588

Филби Ким – легендарный разведчик, руководитель «Кембриджской пятерки». После возвращения из Испании становится одним из руководителей британской разведки. Был завербован советскими спецслужбами еще в Лондоне, в 1934 г. (Прим. ред.)

589

Arthur Koestler. Spanish Testament. London, 1937.

590

Southworth. El mito. P. 238.

591

Имеется в виду Бесси Уоллис Симпсон – с 1937 г. супруга герцога Виндзорского, бывшего короля Великобритании Эдуарда VIII. Именно желание короля жениться на дважды разведенной Уоллис Симпсон стало причиной его отречения от престола в декабре 1936 г. (Прим. ред.)

592

Беннассар утверждает, что «оба лагеря выступали как агентства дезинформации и фабрики слухов» (La guerre d’Espagne et ses lendemains. P. 323).

593

Цит. по: Noam Chomsky. American Power and the New Mandarins. P. 115.

594

О роли интеллектуалов в Гражданской войне в Испании см., в частности: Southworth. El mito de la cruzada de Franco; R. álvarez, R. López (eds). Poesia anglo-norteamericana de la guerra civil española. Salamanca, 1986; Robert Payne. The Civil War in Spain, 1936–1939. London, 1962; Francisco Rico (ed.). Historia y crítica de la literatura española. Vol. 7. Barcelona, 1984.

595

Authors Take Sides // New Left Review.

596

Bertrand Russell. Roads to Freedom. London, 1948.

597

К сторонникам относились Клаудио Санчес Альборнос, Америко Кастро, Пау Касалс, Родольфо Алффтер, Блас Кабрера, Альберто Хименес Фрод, Жозеп Ферратер Мора, Альфонсо Родригес Кастелао, Пере Босх Гимпера, Луис Бунюэль, Пабло Пикассо и Хоан Миро. Среди писателей и других деятелей культуры, воевавших в окопах или находившиеся вблизи передовой, были Антонио Мачадо, Хуан Рамон Хименес, Хорхе Гильен, Педро Салинас, Висенте Алехандре, Рафаэль Альберти, Луис Сернуда, Хосе Бергамин, Леон Фелипе, Макс Ауб, Хосе Морено Вилья, Рамон Х. Сендер, Мигель Эрнандес, Сальвадор Эсприу, Хуан Маричаль, Франсиско Айала, Антонио Буэро Вальехо, Мария Самбрано, Рафаэль Диесте, Хуан Хиль-Альбер, Рамон Гайа, Тереса Леон, Хосе Эррера Петере, Антонио Санчес Барбудо, Мануэль Альтолагирре, Эмилио Прадос, Педро Гарфиас, Роса Часель, Антонио Аграс, Фелис Паредес, Леопольдо Уррутиа, Лоренсо Варела, Хосе Мария Марон, Бениньо Бахарано, Эдуардо Самакойс, Рафаэль Видиэлья, Хулио Сесто, А. Мартинес де Лусенай, Сильвия Мистраль, Клементе Симорра, Рожер де Флор, Габриэль Балдрич, Мануэль Кабанильяс, Хуан Усон («Хуанинус»).

Националистов поддерживали Эухенио д’Орс, Мануэль Мачадо, Хосе Мария Пеман, Франсиско Коссио, Конча Эспина, Хосе Муньос Сан Роман, Рафаэль Гарсиа Серрано, Рикардо Леон, Венсеслао Фернандес Флорес, Сесилио Бенитес де Кастро, Франсиско Камба, Эваристо Касарьего, Томас Боррас, Жозеп Пла, Эдуардо Маркина, Федерико де Уррутиа, Хосе Камон Аснар, Хосе Мария Кастровьехо, Игнасио Агусти, Альваро Кункейро, Педро Лаин Энтральго, Жозе Л. Лопес Арангурен, Антонио Товар, Луис Диес дель Корраль, Антонио Маравал, Герандо Диего, Леопольдо Панеро, Луис Росалес, Луис Фелипе Виванко, Гонсало Торренте Бальестер, Фелис Рос, Педро Муньос Сека и, конечно, литературный двор Антонио Примо де Риверы: Рафаэль Санчес Масас, Эрнесто Хименес Кабальеро, Эухенио Монтес, Агустин де Фосса, Хасинто Микеларена, Педро Моурлане Мичелена, Хосе Мария Альфаро, Луис Санта Марина, Самуэль Рос и Дионисио Ридруэхо.

598

Agustín Sánchez Vidal // F. Rico. Historia y crítica de la literatura española. vol. vii. P. 759.

599

Об интеллектуалах и о «народном деле» см.: Santos Juliá. Historias de las dos Españas. Madrid, 2004.

600

У колонны Мангады была «Avance», у коммунистов на фронте Сомосьерры «¡No pasarán!» и «El miliciano rojo» на Арагонском фронте; «Octubre» у одноименного батальона; «Komsomol» у «Коммунистической молодежи» Ла-Манчи; у социалистов, анархистов и республиканцев тоже были свои листки. У Интербригад их было добрый десяток: «Le Volontaire de la Liberté», «Our Fight», «Il Garibaldino», «Freiheit Kämpfer». Даже скандинавская рота в батальоне «Тельман» выпускала собственную газету; этим занималась журналистка Лиза, приехавшая с соотечественниками в Испанию (Конни Андерссон в: Sixten Rogeby. Spanska frontminnen, Arbetarkultur, 1938).

У националистов была севильская «ABC», «El Heraldo de Aragon» в Сарагосе, «El Norte de Castilla» в Вальядолиде, «Ideal» в Гранаде, «Gaceta Regional» в Саламанке, «El Faro» в Виго, «La Voz de Asturias» в Овьедо, «El Pensamiento Navarro» в Памплоне и «Diario de Burgos». В начале войны осажденный националистский гарнизон в Толедо выпускал знаменитую «El Alcazar». Главным изданием Фаланги была «Arriba España!», были также «Jerarquía»; «Fotos», близкая к Мануэлю Эдилье; «Vértice», издаваемая учреждением «Делегация прессы и пропаганды»; «Fe» в Севилье; «Patria» в Гранаде; «Odiel» в Уэльве; «Sur» в Малаге; каталонская «Destino» в Бургосе и сатирический журнал «Ametralladora». В ноябре 1938 г. националистская администрация создала официальную службу новостей EFE, финансируемую Хуаном Марчем и другими банкирами. О прессе с обеих сторон см.: Rafael Abella. La vida cotidiana durante la guerra civil. Planeta. Barcelona, 1975.

601

El Socialista. October 1936.

602

Жозеп Рено, Карл Фонтсере, Лоренсо Гомис, Рамон Гайа, Хосе Бардасано, Жозеп Обиолс, Лола Англада, Марти Бас, Хосе Луис Рей Вила («Сим»), Антони Клаве, Эметерио Мелендрерас, Элиос Гомес и Луис Кинтанилья. У националистов самыми известными мастерами плаката были замечательный рисовальщик Карлос Саенс де Техада и Теодоро Дельгадо. См.: Jordi, Arnau Carulla. La guerra civil en 2000 carteles. vol. 2. Barcelona, 1997; Carmen Grimau. El cartel republicano en la guerra civil. Madrid, 1979.

603

Республиканцы имели Unión Radio, Radio España и множество передатчиков, принадлежавших политическим партиям и профсоюзам. Пропаганду за рубеж вела Voz de España. Националисты использовали Radio Tetuán, Radio Ceuta и Radio Sevilla (известное как «игрушка Кейпо де Льяно»), а также иностранные радиопередачи своих союзников в Риме, Берлине и Лиссабоне. Радиостанция при ставке генералиссимуса быстро стала самой важной в националистской Испании. Захватив новый участок республиканской территории, националисты тут же запускали там свою радиостанцию. См.: C. Garitaonandía. La radio republicana durante la guerra civil // Historia y memoria de la guerra civil. Vol. I. P. 391–400.

604

В 1936–1937 гг. Кармен и Макасеев сняли в Испании серию короткометражек, объединенных в выпуски под названием «К событиям в Испании». Фильм «Мадрид в огне» создан на основе съемок 1937–1939 гг. режиссером Николаем Кармазинским: Кармен и Макасеев выступали в этой ленте только в качестве операторов. (Прим. ред.)

605

В основном фильмы Рамона Биадиу: Delta de l’Ebre; Els tapers de la Costa; Transformació de la indústria al servei de la guerra and Vail d’Aran (Santos Zunzunegui, Eduardo González Calleja. Comunicación cultura y política durante la Il República y la guerra civil. Vol. II. Bilbao, 1990. P. 475–493); см. также Daniel Kowalsky. La Unión Soviética y la guerra civil española.

606

О выставке см.: Manuel Aznar. Pensamiento literario y compromiso antifascista de la inteligencia española republicana. Barcelona, 1978.

607

Андре Мальро, Хулиан Бенда, Тристан Цара, Андре Шамсон, Анна Зегерс, Илья Эренбург, Алексей Толстой, Стивен Спендер, Малкольм Коули, Джеф Ласт, Эрнест Хемингуэй, Фрэнк Питкейрн, Эрик Вайнерт, Пабло Неруда, Николас Гильен, Октавио Пас, Сезар Вальехо, Висенте Уидобро, Хуан Маринелло, Рауль Гонсалес Туньон, Хосе Манкисидор, Энрике Диес Канедо, Антонио Мачадо, Рафаэль Альберти, Корпус Барга, Эухенио Имас, Венсеслао Росес, Мануэль Альтолагирре, Эмилио Прадос, Хосе Бергамин, Хуан Чабас, Хуан Хиль Альберт и Мигель Эрна Альсандес (Всемирный антифашистский конгресс писателей в Испании, ГАРФ 1117/04/37).

608

Victor Serge. Memoirs of a Revolutionary. Oxford, 1968.

609

Churchill. Step by Step. P. 304.

610

Фаупель – на Вильгельмштрассе, 14 апреля 1937 г. DGFP. P. 269.

611

Cowles. Op. cit. P. 80.

612

В последнем донесении итальянского посла при Франко Роберто Канталупо от 9 апреля 1937 г. четко описываются планы генералиссимуса по слиянию политических партий и утверждению «его собственной позиции как будущего главы государства, правительства и всех политических и профессиональных организаций в будущей тоталитарной Испании». Цит. по: Ranzato. L’eclissi della democrazia. P. 527.

613

Декрет № 255, опубликованный в «Boletín Oficial» 20 апреля 1937 г. Текст составлен Серрано Суньером и Эрнесто Хименесом Кабальеро, которые, понятно, не советовались ни с Эдильей, ни с Родесно.

614

См.: Ellwood. Prietas las filas. P. 111. Карлисты главенствовали только в девяти провинциальных организациях, фалангисты – в 22. См.: J. Tusell. Franco en la Guerra civil. Tusquets. Barcelona, 1992.

615

См.: Heleno Saña. El franquismo sin mitos. Conversaciones con Serrano Súñer. Barcelona, 1982. P. 69. Леонардо Пайнадор, обвинитель Народного трибунала, приговорившего к смертной казни двух братьев Серрано Суньера, был расстрелян в начале 1940 г. (Bullón, De Diego. Historias orales de la guerra civil. P. 191).

616

Manuel Hedilla. Testimonio. P. 529–533.

617

ЦАМО 132/2642/77. С. 45, 46.

618

См.: Elorza, Bizcarrondo. Queridos camaradas. P. 341; Dimitrov.Diarios. 20 March 1937. P. 58.

619

РГВА 33987/3/960. С. 14, 15.

620

РГВА 33987/3/961. С. 34–56. Цит. по: Radosh, Habeck. Op. cit. P. 403, 404.

621

ЦАМО 132/2642/192. С. 42.

622

Bolloten. La Revolución española. P. 322.

623

Frente Rojo. 17 April 1937. Цит. по: Bolloten. Op. cit. P. 337.

624

Петров, командир батальона, 17 мая 1937 г. РГВА 35082/1/185. С. 374.

625

План тесного сотрудничества между ИСРП и кпи был впервые предложен Рамоном Ламонедой 26 декабря 1936 г. Это предложение подразумевало создание объединенного наблюдательного комитета. См.: Graham. Socialism and War. P. 75.

626

См.: Treball. 22 December 1936. О положении с продовольствием в Барселоне см.: E. Ucelay da Cal. La Catalunya populista. Imatge, cultura i politica en l’etapa republicana 1931–1939. Barcelona, 1982.

627

См.: Treball. 8 April 1937.

628

Solidarid Obrera. 8 April 1937.

629

См.: La Batalla. 11 April 1937.

630

См.: L. Trotsky. La revolución española 1930–1940. Vol. I. Barcelona, 1977. P. 333.

631

См.: Elorza, Bizcarrondo. Queridos camaradas. P. 364.

632

См.: J. Pous, J. M. Solé. Anarquia i república a la Cerdanya (1936–1939). Barcelona, 1988.

633

Многие подозревали, что убийство – провокация коммунистов, и указывали на то, что Ролдан Кортада был против нападок ИСРП на НКТ и ПОУМ. См.: Thomas. The Spanish Civil War. 2003. P. 635; Peirats Los anarquistas en la crisis política española. Buenos Aires, 1964. P. 241–243; Felix Morrow. P. 87.

634

Bolloten. Op. cit. P. 557.

635

12 мая 1937. РГАСПИ 495/120/259. С. 4.

636

Orwell. Homage to Catalonia.

637

Обращение Гарсиа Оливера было удивительно эмоциональным и сентиментальным. Он дважды повторил, что склоняется над убитыми «для поцелуя». Рядовые либертарианцы презрительно называли его речь «легендой о поцелуе».

638

Габриэле Рансато говорит, что Бернери и Барбиери были, возможно, убиты коммунистами, но это не исключает версию Гарсиа Оливера, что их могли убить агенты тайной полиции Муссолини OVRA (L’eclessi della democrazia. P. 453). Одновременное убийство видных каталонских анархистов указывает скорее на дело рук коммунистов.

639

В интервью с Джоном Брейдмасом «Anarcosindicalismo y revolución…» P. 246.

640

Casanova. De la calle al frente. P. 222.

641

Hidalgo de Cisneros //Bolloten. Op. cit. P. 570.

642

РГАСПИ 495/74/204. С. 129.

643

РГАСПИ 495/120/259. С. 117.

644

РГАСПИ 495/120/259. С. 118.

645

РГАСПИ 495/120/261. С. 4.

646

Там же. С. 6.

647

Фаупель – на Вильгельмштрассе, 11 мая 1937. DGFP. P. 286.

648

Об утверждении республиканского правосудия перед лицом республиканского беспорядка см.: François Godicheau. La guerre d’Espagne. République et Révolution en Catalogne (1936–1939). Paris, 2004. Из 3700 «заключенных-антифашистов», еще находившихся в тюрьмах в январе 1939 г., 90 % были членами НКТ-ФАИ.

649

The Pueblo Españo (Montjuick), Vandellós, L’Hospitalet de l’Infant, Omelles de na Gaia, Concabella, Anglesrola and Falset. François Godicheau. Los hechos de mayo de 1937 y los «presos antifascistas»: identificación de un fenómeno represivo // Historia social, № 44. 2002. P. 39, 55; La guerra civil a Catalunya (1936–1939). Vol. II. P. 212 f.

650

См.: José Díaz. Tres años de lucha. P. 433.

651

Хелен Грэм убедительно доказывает, что Испанская коммунистическая партия и республиканцы тесно взаимодействовали, преследуя общую цель – воспрепятствовать Ларго Кабальеро (см.: Socialism and War. P. 91).

652

См.: H. Graham. Socialism and War. P. 100–102.

653

РГАСПИ 17/120/263. С. 32.

654

Другие важные министерские посты достались Хосе Хиралю (государственный министр), Бернардо Гинеру де лос Риосу (министр общественных работ, транспорта и связи), Хайме Айгуадеру (министр труда и социальной помощи).

655

M. Azaña. Diarios completos… P. 959, 960.

656

См.: Francesc Bonamusa. Andreu Nin y el movimiento comunista en España (1930–1937). Barcelona, 1977; Elorza, Bizcarrondo. Queridos camaradas.

657

См.: M. Azaña. Diarios completos. P. 1054.

658

Diego Abad de Santillán. Por qué perdimos la guerra. Buenos Aires, 1940. См.: J. Pous, J. M. Solé. Anarquia i república a la Cerdanya (1936–1939). Barcelona, 1988.

659

РГВА 33987/3/969. С. 266.

660

R. Salas Larrazábal. Génesis y actuación del Ejército Popular de la República // Carr (ed.). Estudios sobre la República y la guerra civil española. P. 222.

661

«Mein Bruder ist ein Flieger / Unserm Volke fehlt’s an Raum / Und Grund und Boden zu kriegen, ist / Bei uns ein alter Traum. / Der Raum, den mein Bruder eroberte / Liegt in Guadarramamassiv. / Er ist lang einen Meter achtzig / Und einen Meter fünfzig tief» (В. Brecht. Mein Bruder war ein Flieger // Gedichte 1931–1941. Frankfurt, 1961. P. 31).

662

Castells. Las Brigadas Internacionales. P. 214.

663

РГВА 35082/1/95. С. 33–58. Цит. по: Radosh, Habeck. Op. cit. P. 436.

664

Ла-Гранха – загородная летняя резиденция, построенная по приказу короля Испании Филиппа V в городке Сан-Ильдефонсо в 80 км к северу от Мадрида. (Прим. ред.)

665

J. Salas Larrazábal. La guerra de España desde el aire. P. 222.

666

Ibid. P. 223.

667

Nick Gillain. Le mercenaire. P. 59.

668

Castells. Op. cit. P. 217.

669

Гарсия Морато, стрелявший из пулемета по второй черной машине, считал, что убил Лукача, хотя на самом деле он убил доктора Хейлбруна, главу медслужбы.

670

РГВА 35082/1/95. С. 35–58. Цит. по: Radosh, Habeck. Op. cit. P. 436.

671

См.: Castells. Op. cit. P. 225.

672

См.: D. Kowalski. La Unión Soviética y la guerra civil española. P. 340.

673

M. Azaña. Op. cit. P. 1003.

674

M. Azaña. Op. cit. P. 1073.

675

Полковник Рудольф Силандер (Xylander), сентябрь 1937. РГАСПИ 545/2/185. С. 9.

676

Полковник Рудольф Силандер (Xylander), сентябрь 1937. РГАСПИ 545/2/185. С. 9.

677

Полковник Рудольф Силандер (Xylander), сентябрь 1937. РГАСПИ 545/2/185. С. 9.

678

РГАСПИ 545/2/185. С. 9.

679

См.: F. Ciutat. Relatos y reflexiones de la guerra de España 1936–1939. Madrid, 1978. P. 71.

680

См.: J. Salas Larrazábal. Op. cit. P. 241.

681

Полковник Рудольф Силандер, сентябрь 1937. РГАСПИ 545/2/185. С. 9.

682

См.: Castells. Op. cit. P. 241.

683

Военный дневник Рихтхофена. BA-MA RL 35/38.

684

BA-MA RL 35/42.

685

Военный дневник Рихтхофена. BA-MA RL 35/38.

686

Рапорт Г. Штерна, 8 октября 1937. РГВА 35082/1/21. С. 12.

687

РГВА 35082/1/95. С. 33–58, цит. по: Radosh, Habeck. Op. cit. P. 437.

688

Военный дневник Рихтхофена, BA-MA RL 35/38.

689

V. Rojo. España heroica. P. 87.

690

Alexander. British Volunteers. P. 118.

691

РГВА 35082/1/95. С. 33–58. Цит. по: Radosh, Habeck. Op. cit. P. 440.

692

Родимцев. Добровольцы-интернационалисты.

693

Azaña. Op. cit. P. 1054.

694

См.: Radosh, Habeck. Op. cit. P. 267.

695

См.: Preston. Franco. P. 355, 356.

696

См.: Castells. Op. cit. P. 246–249.

697

РГВА35082/1/42. С. 249–255.

698

РГВА 33987/3/1149. С. 262.

699

РГВА 33987/3/1149. С. 221–226. Цит. по: Radosh, Habeck. Op. cit. P. 481.

700

23 июня 1937, РГВА 33987/3/1056. С. 27, 28.

701

РГВА 35082/1/90. С. 533.

702

Мерецков и Симонов – Ворошилову, 21 августа 1937. РГВА 33987/3/1033.

703

РГВА 33987/3/1149. С. 261.

704

См.: P. Azcárate. Mi embajada en Londres. P. 145–149.

705

См.: P. Azcárate. Mi embajada en Londres. P. 155.

706

Cowles. Op. cit. P. 80.

707

Поверенный в делах в США – на Вильгельмштрассе. DGFP. P. 208, 209.

708

Французский МИД. (Прим. пер.)

709

См.: J.-F. Berdah. La democracia asesinada. P. 292–298.

710

Ciano. Diarios. P. 13.

711

Ibid. P. 19.

712

H. Nicolson. Diaries and Letters 1930–1939. London, 1966.

713

Риббентроп – на Вильгельмштрассе, 22 июня 1937. DGFP. P. 364–367.

714

См.: Azcárate. Op. cit. P. 192.

715

Eden. Facing the Dictators. P. 412.

716

РГВА 33987/3/1015. С. 92–113. Цит. по: Radosh, Habeck. Op. cit. P. 219–233.

717

См.: Bolloten. La Revolución española. P. 337–339.

718

См.: Casanova. De la calle al frente. P. 233.

719

См.: Fraser. Recuérdalo tú… P. 481.

720

См.: F. Mintz. L’autogestion dans l’Espagne révolutionnaire. Paris, 1970; Bernecker. Op. cit.; Casanova. Op. cit.

721

La revolución popular en el campo. P. 17. Цит. по: Bolloten. La Revolución española. P. 339, 340.

722

См.: Líster. Nuestra guerra. P. 151–155.

723

См.: Antonio Cordón. Trayectoria. P. 301, 302.

724

ЦАМО 132/2542/192. С. 61.

725

Blanco Escolá. Falacias de la guerra civil. P. 238.

726

См.: Cordón. Op. cit.

727

См.: Castells. Las Brigadas Internacionales. P. 272.

728

ЦАМО 132/2542/192. С. 61.

729

РГВА 33987/3/1149. P. 211–226. цит. по: Radosh, Habeck. Op. cit. P. 484; РГВА 33987/3/1149. С. 229.

730

См.: M. Dunbar. The Book of the XV Brigade. P. 266. О ходе боев см.: Cordón. Op. cit. P. 302–314; Rojo. España heroica. P. 115–127; Martínez Bande. La gran ofensiva. P. 77 f.

731

См.: Castells. Las Brigadas Internacionales. P. 283.

732

РГВА 33987/3/1149. С. 211–226. цит. по: Radosh, Habeck. Op. cit. P. 483.

733

Mundo Obrero. 4 September 1937.

734

См.: Salas. La guerra de España desde el aire. P. 270.

735

В этот момент Астурийский совет распорядился об эвакуации 1200 детей во французский порт Сен-Назер, откуда их переправили в Ленинград. До этого из Басконии уже эвакуировали 14 тыс. детей, большинство которых оказалось в Великобритании, Франции, Бельгии и Советском Союзе. В общей сложности республиканское правительство организовало эвакуацию за границу 33 тыс. детей. См.: Alicia Altea. Los niños de la guerra civil // Anales de Historia Contemporánea. Vol. 19. 2003. P. 43 f.

736

См.: Viñas. Guerra, dinero, dictadura. P. 141–152.

737

См.: Tuñón. Historia de España. Vol. x. P. 401–404.

738

См.: El Socialista. 30 October 1937.

739

См.: Salas. La guerra de España desde el aire. P. 272.

740

См.: Thomas. La guerra civil española. P. 846.

741

См.: Zugazagoitia. Guerra y vicisitudes de los españoles. P. 343.

742

Cordón. Trayectoria. P. 340.

743

См.: Tuñón. Historia de España, Vol. x. P. 400.

744

См.: Graham. Socialism and War. P. 130, 131.

745

В СИМ входили разведывательные и контрразведывательные службы, в особенности DEDIDE (Departamento Especial de Información del Estado) и SIEP (Servicio de Información Especial Periférico). О создании, структуре и развитии СИМ см.: François Godicheau. La légende noire du Service d’Information Militaire de la République dans la guerre civile espagnole, et l’idée de contrôle politique // Le Mouvement Social, No. 201. October – December 2002. См. также: D. Pastor Petit. La cinquena columna a Catalunya (1936–1939). Barcelona, 1978; Los dossiers secretos de la guerra civil. Barcelona, 1978.

746

См.: Skoutelski. Les Brigades Internationales. P. 254.

747

См.: Azaña. Diarios completes. P. 1232.

748

См.: Peirats. La CNT en la Revolución española. Vol. III. P. 278.

749

См.: François Godicheau. La légende noire du SIM… P. 38, 39.

750

François Godicheau. La légende noire du SIM… P. 38, 39.

751

François Godicheau. La légende noire du SIM… P. 46.

752

Доклад Исполкома Коминтерна. РГАСПИ. 495/120/261. С. 7.

753

См.: Thomas. La guerra civil española. P. 722 n.

754

РГВА 33987/3/1149. С. 211–226.

755

См.: Castells. Las Brigadas Internacionales. P. 258, 259.

756

См.: Castells. Las Brigadas Internacionales. P. 262.

757

См.: Castells. Las Brigadas Internacionales. P. 265.

758

Из речи секретаря мадридской организации кпи на пленуме ЦК, декабрь 1937 г. РГАСПИ 495/120/259. С. 112.

759

К «гарнизонным» или фронтовым соединениям принадлежали: Арагонский V армейский корпус под командованием Москардо; Южная армия Кейпо де Льяно, включавшая II и III корпуса; Центральная армия Саликета из I корпуса на Мадридском фронте и VII корпуса на Гвадарраме. В Маневренную армию входили Марокканский корпус Ягуэ с большей частью Иностранного легиона и «регуларес» 13-й дивизии Баррона и 150-й дивизии Сайнса де Буруаги; Наваррский корпус Солчаги с карлистами-«рекетес»; Кастильский корпус Варелы и Галисийский корпус Аранды. После падения Астурии Итальянский экспедиционный корпус, которым теперь командовал генерал Берти, был отправлен в качестве резерва в Арагон. С этими крупными корпусами можно было отчасти сравнить V и XVIII корпуса республиканцев.

760

Эскадрильи националистов были сведены в 1-ю Испанскую воздушную бригаду под командованием полковника Сайнса де Буруаги; ее операциями командовал истребитель-ас Гарсиа Морато. В истребительных эскадрильях было по девять самолетов, в бомбардировочных – по двенадцать (J. M. Solé i Sabaté, J. Villarroya. España en llamas. P. 17).

761

ГАРФ 4459/12/4. С. 268.

762

Salas. La guerra… P. 282, 283.

763

Salas. La guerra… P. 280.

764

Советские штурмовики R-Z. (Прим. пер.)

765

Военный дневник Рихтхофена. BA-MA RL 35/38. о подробностях ссоры см.: Ranzato. L’eclissi della democrazia. P. 553. Итальянцы подозревали, что Франко в надежде на коллапс республики изнутри не стремится к военной победе.

766

Vicente Rojo. Elementos del arte de la guerra. P. 433.

767

Главными соединениями были 11-я дивизия (Листер), 25-я (Гарсиа Виванкос), 34-я (Этельмо Вега), 39-я (Альба), 40-я (Андрес Ньето), 41-я (Менендес), 42-я (Найра), 64-я (Мартинес Картон), 68-я (Тригуэро) и 70-я (Иламон Тораль). В резерве находились 35-я (Вальтер) и 47-я (Дуран) дивизии.

768

РГВА 35082/1/95. С. 33–58. Цит. по: Radosh, Habeck. Op. cit. P. 444, 448, 459.

769

См.: Ciutat. Op. cit. P. 113, 114.

770

См.: Ветров А. Волонтеры свободы. М., 1972. С. 178.

771

РГВА 33987/3/912. С. 126.

772

Castells. Las Brigadas Internacionales. P. 298.

773

Военный дневник Рихтхофена. BA-MA RL 35/38.

774

BA-MA RL 35/39.

775

BA-MA RL 35/38.

776

Herbert Matthews. The Education of a Correspondent. New York, 1946.

777

Bernardo Aguilar. цит по: Pedro Corral. Si me quieres escribir. Barcelona, 2004.

778

Zugazagoitia. Guerra y vicisitudes… Р. 358.

779

Corral. Si me quieres escribir. P. 160.

780

См.: Zugazagoitia. Guerra y vicisitudes… P. 354.

781

См.: Castells. Las Brigadas Internacionales. P. 298, 299.

782

См.: Salas. La guerra… P. 292.

783

BA-MA RL 35/39.

784

Там же.

785

См.: Salas. La guerra… P. 294.

786

Zugazagoitia. Guerra y vicisitudes… P. 354.

787

РГВА 33987/3/1149. С. 211–226. цит. по: Radosh, Habeck. Op. cit. P. 484.

788

BA-MA RL 35/39.

789

Crónica de la guerra de España. Vol. IV. P. 442.

790

R. de la Cierva. Francisco Franco, un siglo de España. P. 56. Франко обошелся с Реем д’Аркуром очень плохо. Республиканское правительство распорядилось отправить его в тыл вместе с местным епископом Ансельмо Поланко и с капелланом Фелипе Риполлом. Республиканцы казнили всех троих 7 февраля 1939 г., при окончательном падении Каталонии.

791

РГВА 35082/1/95. С. 33–58. Цит. по: Radosh, Habeck. Op. cit. P. 447.

792

См.: Corral. Si me quieres escribir. P. 213.

793

BA-MA RL 35/39.

794

См.: Seidman. A ras de suelo. P. 243.

795

BA-MA RL 35/39.

796

См.: Zugazagoitia. Guerra y vicisitudes… P. 354.

797

Palmiro Togliatti. Escritos sobre la guerra de España. Barcelona, 1980. P. 189.

798

Stepánov. Las causas de la derrota. P. 108.

799

Настоящим именем фашиста «графа Росси» было Арконовальдо Бонаккорси: Чиано назначил его управлять Балеарскими островами, особенно Майоркой. Там он прославился своими преступлениями и запугиваниями. Муссолини и Чиано хотели, чтобы он подчинил местную Фалангу влиянию итальянских фашистов. См.: Ranzato. L’eclissi della democrazia. P. 554 f.

800

Delperrié du Bayac. Les Brigades Internationales. Paris, 1985. P. 331. У фон Тома было четыре танковых батальона, по три роты из четырнадцати танков в каждом. См.: Blanco Escolá. Falacias de la guerra civil. P. 241.

801

РГВА 33987/3/1149. С. 211–226. Цит. по: Radosh, Habeck. Op. cit. P. 485.

802

РГВА 33987/3/1149. С. 230.

803

BA-MA RL 35/40.

804

Stepánov. Las causas de la derrota. P. 109.

805

См.: Skoutelsky. Les Brigades Internationales. P. 99.

806

См.: José M. Maldonado. Alcañiz 1938. El bombardeo olvidado. Saragossa, 2003.

807

Tagüeña. Testimonio de do guerras. P. 107.

808

ABC. Seville, 16 April 1938.

809

30 июня 1936 г. в обращении находились банкноты на 5399 млн песет. В апреле 1938 г. только в республиканской зоне эта сумма достигла 9212 млн (Joan Sardà. Banco de España. P. 432). Под влиянием военных неудач и вывоза золотых запасов песета катастрофически обесценивалась. К концу 1936 г. она упала на 19,3 %, спустя год – на 75 %. К концу 1938 г. она потеряла 97,6 % своей первоначальной стоимости. В декабре 1936 г. обменный курс к фунту стерлингов составлял 42 песеты. Через год, перед Теруэльской операцией, курс упал до 226 песет за фунт стерлингов, а после кампании националистов в Арагоне – до 530–650 песет. См.: A. Carreras, X. Tafunell. Historia económica de la España contemporánea Crítica. Barcelona, 2004. P. 270–271; ángel Viñas et al. Política comercial exterior en España (1931–1975). Banco Exterior de España. Madrid, 1979.

810

Главные группы покупателей оружия возглавляли доктор Алехандро Отеро Фернандес (позже его заменил Антонио Лара), Хосе Кальвиньо Осорес и Марти Эстеве в Париже; Антонио Боланьес, Даниэль Овалье и Франсиско Мартинес Доррьен в Бельгии; Карлос Пастор Крауэл в Британии; Ан Ордас и Фернандо де лос Риос в Мексике и США. Им приходилось иметь дело с контрабандистами Жозефом Велтьенсом, Продромосом Бодасакисом-Атанасиадесом, Джоном Боллом, Джеком А. Биллмейром, Стефаном Чарнецки, Казимежем Жьембинским, Стефаном Кателбахом и пр. См.: Howson. Armas para España.

811

Работа профессоров Мортена Хейберга и Могенса Пелта над книгой «Los negocios de la guerra» подтвердила детали вопиющего парадокса, подозрения о котором имелись и раньше: Герман Геринг продавал оружие республиканской Испании, в то время как его люфтваффе сражалось на стороне Франко.

812

См.: Morten Heiberg, Mogens Pelt. Los negocios de la guerra. По оценке Хоусона, Геринг получал за каждую винтовку из 750 тыс., поставленных Бодосакисом, эквивалент 1 фунта стерлингов.

813

Доклад полковника Риббинга из Испании, Генеральный штаб, бывший секретный архив, иностранный отдел, KA E III. vol. 26. P. 20.

814

Долг националистов перед нацистской Германией достигал 372 млн рейхсмарок, но его выплата была растянута на долгое время и производилась главным образом натурой, продукцией добывающей промышленности и др.

815

См.: Heiberg, Pelt. Los negocios de la guerra.

816

См.: Howson. Armas para España.

817

См. главу 19.

818

Серебро было продано в пять приемов на общую сумму 15 млн долларов. Иными способами было потрачено еще 5 млн долл.

819

См.: Viñas. Guerra, dinero, dictadura. P. 174.

820

Обо всем эпизоде см.: Villas. El oro de Moscú; Viñas. Guerra, dinero, dictadura; Howson. Armas para España; Kowalsky. La Unión Soviética y la guerra civil española. Республика оплатила: 5 бомбардировщиков «Катюшка», 26 бомбардировщиков Ту, 121 – I-16 («Моска»), 25 танков Т-26, 149 – 75-мм полевых орудий, 32 зенитных орудия, 254 противотанковых орудия, 4158 пулеметов, 125 050 винтовок, 237 349 снарядов, 132 559 672 патрона. Ничего из оружия и боеприпасов, отправленных из СССР после августа 1938 г., так и не попало в республику. Бóльшая его часть была передана Франко в конце войны французским правительством. См. главу 35.

821

АВП РФ 18/84/144. С. 5.

822

АВП РФ 18/84/144. С. 14–15.

823

См.: Jackson. La República española… P. 387.

824

См.: Jackson. La República española… P. 388.

825

См.: Rafael Abella. La vida cotidiana durante la guerra civil. La España republicana. Barcelona, 2004. P. 359.

826

Ciano. Diarios. P. 87.

827

См.: Jackson. La República española. P. 387.

828

См.: J. M. Solé i Sabaté, J. Villarroya. España en llamas. P. 170.

829

Ciano. Diarios. P. 109.

830

За войну Барселону 113 раз бомбила итальянская Aviazione Legionaria, 80 раз легион «Кондор» (в том числе 40 раз с 21 по 25 января 1939 г.) и только один раз – Испанская воздушная бригада. В целом от бомбардировок погибло 2500 человек, из них 1200 с марта по декабрь 1938 г. (Joan Villarroya. Els bombardeigs de Barcelona durant la guerra civil. Barcelona, 1981).

831

Ibid.

832

То же самое он написал в La Vanguardia под псевдонимом Juan Ventura, назвав Прието «закоренелым пессимистом».

833

Михе, Пассионария и Диас от кпи, Мариано Васкес и Гарсиа Оливер от НКТ, Эррера и Эскорса от ФАИ, Видарте и Претел от ВСТ, Серра Памьес от ОСПК и Сантьяго Каррильо от JSU.

834

Хосе – Прату, заместителю секретаря кабинета. Цит. по: Miralles. Juan Negrín. P. 198.

835

Прието всегда, в частности в своей неприязненной переписке с Негрином, собранной в Epistolario Prieto – Negrín, утверждал (Cómo y por qué salí del Ministeri de Defensa Nacional), что Негрин выдавил его с поста министра обороны по настоянию коммунистов.

836

Присутствовали Негрин, Мартинес Баррио как председатель кортесов, Луис Компанис как президент Женералитата, Кемадес из Izquierda Republicana, Гонсалес Пенья из ИСРП, Хосе Диас из ИСК, Монсон из PNV и Мариано Васкес из НКТ.

837

Негрин назначил Мендеса Аспе (Izquierda Republicana) министром финансов, Гонсалеса Пенью (ИСРП) министром юстиции, Паулино Гомеса Саеса (ИСРП) министром внутренних дел, Альвареса дель Вайо (ИСРП, но сторонник коммунистов) государственным министром, Хираля (Izquierda Republicana) и Ирухо (PNV) министрами без портфеля, Гинера де лос Риоса (Республиканский союз) министром связи и транспорта, Велао (Izquierda Republicana) министром общественных работ, Бланко (НКТ) министром образования (вместо Хесуса Эрнандеса, кпи), оставил Айгуаде (ERC) министром труда и Урибе (кпи) министром сельского хозяйства.

838

Eden. Facing the Dictators. P. 571.

839

Ciano. Diarios. P. 221.

840

Ibid. P. 117.

841

«Тринадцать пунктов» были представлены на Совете министров 30 апреля 1938 г. Негрин назвал их частью своей новой программы «для сведения соотечественников и мира», чтобы подчеркнуть национальный характер своей политической программы и как базу будущего компромисса всех испанцев.

842

Фаупель – на Вильгельмштрассе, 5 мая 1937 г. DGFP. P. 282.

843

Фаупель – на Вильгельмштрассе, 11 мая 1937 г. DGFP. P. 284, 285.

844

Фаупель – на Вильгельмштрассе, 23 мая 1937 г. Ibid. P. 294.

845

Фаупель – на Вильгельмштрассе, 11 мая 1937 г. Ibid. P. 284.

846

См.: Luis Suárez. Franco: la historia y sus documentos. P. 94.

847

Это первое правительство имело следующий состав: вице-президент и министр иностранных дел генерал Гомес Хордана, министр внутренних дел и генеральный секретарь совета Рамон Серрано Суньер, министр юстиции Томас Домингес, министр без портфеля граф Родесно, министр национальной обороны генерал Фидель Давила, министр общественного порядка генерал Мартинес Анидо, министр финансов Андрес Амадо, министр общественных работ Альфонсо Пенья Боэф, министр национального образования Педро Сайнс Родригес, министр сельского хозяйства Раймундо Фернандес Куэста, министр организации и союзов Педро Гонсалес Буэно, министр промышленности и торговли Хуан Антонио Суансес.

848

См.: Preston. Franco, caudillo de España. P. 371.

849

Пелота – национальный баскский вид спорта, прообраз современного сквоша. (Прим. ред.)

850

Carlos Fernández. El General Franco. P. 109.

851

См.: Callahan. La Iglesia católica en España. P. 302.

852

Полковник Мартин Пинильос, См.: Javier Rodrigo. Prisioneros de Franco.

853

Добыча угля и железной руды «быстро восстановилась и к 1938 г. превысила показатели 1935 г.». См.: J. M. Bricall. La economia española, 1936–1939 // Tuñón de Lara. La guerra civil española 50 años después. P. 377.

854

См.: Carreras, Taufunell. Historia económica de la España contemporánea. P. 267.

855

См.: Abella. La vida cotidiana… P. 241.

856

См.: Rojo. Alerta los pueblos. P. 40.

857

См.: Rojo. Alerta los pueblos. P. 40.

858

8 сентября 1936 г. DGFP. P. 87.

859

Военный дневник Рихтхофена, 21 ноября 1937 г. BA-MA RL 35/38.

860

Германское посольство Франции – на Вильгельмштрассе, 17 марта 1938 г. DGFP. P. 621.

861

Военный дневник Рихтхофена, 17 января 1939 г. BA-MA RL 35/38.

862

Ciano. Diarios. P. 166.

863

Ibid. P. 167.

864

Fraser. Recuérdalo tú… P. 659.

865

См.: Jesús Salas. La guerra de España desde el aire. P. 332.

866

См.: Coverdale. La intervencíon italiana… P. 317.

867

XVI корпус Паласиоса, XVII Гарсиа Вальехо, XIX Видаля, XX Дурана и XXII Ибарролы, а также группа «А» Гуэмеса и группа «В» Ромеро вместе составляли Армию Леванта под командованием полковника Леопольдо Менендеса.

868

См.: Ciutat. Relatos y reflexiones… P. 199.

869

Preston. Franco, caudillo de España. P. 387.

870

Francisco Franco. Palabras del Caudillo. Vicesecretaría de Educación Popular. Madrid, 1943.

871

«Вставай, Испания! Да здравствует Испания!»

872

Франко обрушивался на любого, кто выступал за переговоры с неприятелем. Он считал это изменой национальному делу. См.: H. Saña. El franquismo sin mitos. Conversaciónes con Serrano Súñer. Barcelona, 1981. P. 91.

873

V корпус состоял из 11-й, 45-й и 46-й дивизий, XV корпус – из 3-й и 42-й, XII корпус Этельвино Веги – из 16-й и 44-й.

874

Каждая дивизия теоретически насчитывала 10 тыс. человек с 5 тыс. винтовок, 255 пулеметами, 30 минометами, 4 противотанковыми орудиями, 3 артгруппами из 9 полевых орудий, инженерного батальона для организации переправ.

875

Ход сражения см.: Francisco Cabrera Castillo. Del Ebro a Gandesa. La batalla del Ebro. Julio – noviembre 1938. Madrid, 2002; Julián Henríquez Caubín. La batalla del Ebro. México, 1966; J. M. Martínez Bande. La batalla del Ebro. Madrid, 1988; Lluís M. Mezquida i Gené. La batalla del Ebro. Tarragona, 2001; Estanislau Torres. La batalla de l’Ebre i la caiguda de Barcelona. Lérida, 1999; Gabriel Cardona, Juan Carlos Losada. Aunque me tires el Puente. Madrid, 2004; и главное Jorge M. Reverte. La batalla del Ebro. Barcelona, 2003.

876

50-й дивизией командовал полковник Луис Кампос Герета, 105-й – полковник Наталио Лопес Браво.

877

Francisco Franco Salgado. Mis conversaciónes privadas con Franco. P. 262, 263.

878

См.: Blanco. La incompetencia militar… P. 476.

879

Skoutelsky. L’espoir guidait leurs pas. P. 104.

880

Castells. Las Brigadas Internacionales. P. 355 f.

881

См.: Fraser. Recuérdalo tú… P. 661.

882

От нем. Stuka, Sturzkampfflugzeug – «пикирующий бомбардировщик». (Прим. ред.)

883

См.: Jesús Salas. La guerra desde el aire. P. 356 f.

884

Miguel Mateu, личное свидетельство.

885

Цит. по: Reverte. La batalla del Ebro. P. 112.

886

См.: Castells. Las Brigadas Internationales. P. 358.

887

РГВА 33987/3/1149. С. 284.

888

Легион «Кондор», Lageberichte BA-MA RL 35/5 H 7202.

889

Rolfe. The Lincoln Battalion. P. 131.

890

См.: Reverte. La batalla del Ebro. P. 141.

891

BA-MA RL 35/5 H 7197.

892

См.: Tagüeña. Testimonio de dos guerras. P. 230.

893

Ramón Salas. El Ejército Popular de la República. P. 1974.

894

Легион «Кондор», Lageberichte BA-MA RL 35/5 H 7175.

895

См.: Reverte. La batalla del Ebro. P. 219.

896

Легион «Кондор», Lageberichte BA-MA RL 35/5 H 7122.

897

См.: Castells. Las Brigadas Internationales. P. 359.

898

Luís María de Lojendio. Operaciones militares de la guerra de España. Madrid, 1940.

899

Ciano. Diarios. P. 168.

900

См.: Crónica. Vol. V. P. 111.

901

Boletín del V Cuerpo del Ejército del Ebro.

902

Reverte. La batalla del Ebro. P. 564.

903

Togliatti. Escritos sobre la guerra de España. P. 253.

904

Stepánov. Las causas de la derrota… P. 142.

905

Azaña. Diarios completos. P. 1238.

906

Azaña. Diarios completos. P. 1240.

907

Негрин – Рафаэлю Мендесу (Rafael Méndez // Indice. November – December 1971).

908

Azaña. Diarios completos. P. 1240.

909

См.: Thomas. La guerra civil española. P. 911.

910

DGFP. P. 629.

911

Ciano. Diarios. P. 180.

912

Ibid. Р. 183.

913

Azcárate. Mi embajada… P. 240.

914

Донесение полковника Риббинга из Испании, Генштаб, бывший Секретный архив, Иностранный отдел, KA E III 26. Vol. I. P. 22.

915

Ibid.

916

ФБР США проводило расследование в отношении граждан США, служивших в Интербригадах; позднее, во время «охоты на ведьм» сенатора Маккарти, преследованиям подверглись Милтон Вольф, Алва Бесси, Эдвин Рольф, Джон Гейтс, Роберт Томпсон, Ирвинг Марголис и другие воевавшие в «бригаде Линкольна»; одни попали в тюрьму, другим было очень трудно найти работу.

917

В итоге в 1952 г., за четыре года до смерти, Андре Марти был исключен из ФКП по обвинению в сотрудничестве с полицией.

918

Ibárruri. Брошюра, изданная в Барселоне в 1938 г. Цит. по: Thomas. La guerra civil española. P. 916.

919

См.: Castells. Las Brigadas Internacionales. P. 383, 384. Многие коммунисты, сражавшиеся в Испании, играли важную роль у себя на родине во время и после войны: Пьетро Ненни стал в Италии министром иностранных дел, Луиджи Лонго был заместителем председателя Итальянской компартии, Шарль Тилон был министром авиации Франции в 1945–1948 гг., Анри Роль-Танги был коммунистическим предводителем восстания в Париже во время освобождения в августе 1944 г., Энвер Ходжа был диктатором Албании, Вальтер Ульбрихт возглавлял Восточную Германию, Иосиф Броз Тито – Югославию, Эрне Гере, «Педро», был министром связи Венгрии, Ладислав Райх – министром внутренних дел там же; примеры можно продолжить. Многие стали жертвами чисток. Для Сталина служба в Испании означала зараженность иностранщиной.

920

Донесение полковника Риббинга из Испании, Генштаб, бывший Секретный архив, Иностранный отдел, KA E III 26. Vol. I. P. 14.

921

Zugazagoitia. Guerra y vicisitudes. P. 487.

922

Среди них: Горкин, Аркер, Андраде, Эскудер, Ребулл, Адрохер и Бонет.

923

15 декабря 1938 г., РГВА 35082/1/221. С. 2.

924

25 ноября 1938 г., РГВА 33987/3/1081. С. 30–44. Цит. по: Radosh, Habeck. Op. cit. P. 506.

925

РГВА 33987/3/1081. С. 16.

926

РГВА 33987/3/1081. С. 80. Цит. по: Radosh, Habeck. Op. cit. P. 498, 499.

927

В Центральной армии воевало примерно 100 тыс. человек, на Эстремадурском фронте – 50 тыс., на Андалусийском – 20 тыс. В армии Леванта была 21 недоукомплектованная дивизия и 4,5 дивизии в резерве. В начале декабря 1938 г. у Народной армии было не более 225 тыс. винтовок, 4 тыс. автоматов и 3 тыс. пулеметов (см.: Ramón Salas. Historia del Ejército Popular).

928

Негрин мог рассчитывать также на поддержку небольшой группы НКТ, сплотившейся вокруг Мариано Васкеса, более крупной группы членов ВСТ и фракции ИСРП во главе с ее генеральным секретарем Рамоном Ламонедой.

929

Saborit. Julián Besteiro. Buenos Aires, 1967. P. 421.

930

Стивенсон – лорду Галифаксу, 31 октября 1938 г. BDFA. Vol. 27. Spain, July 1936 – January 1940. P. 222.

931

См.: Miralles. Juan Negrín. P. 302.

932

См.: Miralles. Op. cit. Негрин просил об этих поставках оружия 11 ноября в письме, лично врученном Сталину Идальго Сиснеросом. В пяти приложениях к письму перечислялось необходимое оружие: 2150 полевых орудий, 120 зенитных орудий, 400 тыс. винтовок, 10 тыс. пулеметов, 260 истребителей, 150 бомбардировщиков, 300 тыс. снарядов и т. д. Судно с оружием вышло из Мурманска и пришло в Бордо 15 января, но к этому времени уже пала Таррагона. Лишь небольшое количество оружия перевезли через границу, но республиканцам не хватило времени даже вскрыть ящики.

933

Ciano. Diarios. P. 223.

934

Thomas. La guerra civil española. P. 940.

935

Ciano. Diarios. P. 235.

936

К концу 1938 г. у националистов и их союзников было 14 эскадрилий истребителей «Фиат CR 32» и три эскадрильи «Мессершмиттов», по 12 бортов в каждой. Вместе с «Фиатами» на Балеарах общий воздушный флот составлял более 200 истребителей (и примерно столько же бомбардировщиков «Юнкерс-52», «Хейнкель-3» и «Савойя-Маркетти»).

937

См.: Salas. La guerra de España. P. 445, 446.

938

См.: Salas. La guerra de España. P. 404.

939

Военный дневник Рихтхофена. BA-MA RL 35/38.

940

Военный дневник Рихтхофена. BA-MA RL 35/38.

941

Военный дневник Рихтхофена, BA-MA RL 35/38.

942

Stepánov. Las causas de la derrota. P. 150.

943

См.: Cordón. Trayectoria. P. 375.

944

Bolloten. La Revolución española. P. 932.

945

См.: Rojo. ¡Alerta los pueblos!. P. 121.

946

См.: Rojo. ¡Alerta los pueblos!. P. 125.

947

Цит. по: Fraser. Recuérdalo tú… P. 674.

948

См.: Abella. La vida cotidian a durante la guerra civil. La España republicana. P. 415.

949

Pàmies. Quan érem capitans. Barcelona, 1974. P. 149.

950

См.: Guillermo Cabanellas. La guerra de los mil días. Barcelona, 1973. Vol. II. P. 1047.

951

Ciano. Diarios. P. 258.

952

Benet. Catalunya sota el règim franquista. Paris, 1973. Vol. I. P. 222.

953

Fraser. Recuérdalo tú… P. 674.

954

Benet. Catalunya sota el règim franquista. P. 229.

955

BA-MA RL 35/7.

956

BA-MA RL 35/7.

957

Emil Voldemarovich Shteingold. My Last 10 Days in Spain. РГВА 5082/3/32. С. 1–5.

958

Zugazagoitia. Guerra y vicisitudes… P. 523.

959

Zugazagoitia. Guerra y vicisitudes… P. 523.

960

Даладье предлагал создать на испанской территории свободную зону для интернирования беженцев, но это предложение отвергли и Негрин, и Франко.

961

BA-MA RL 35/8.

962

BA-MA RL 35/7.

963

См.: Regler. Owl of Minerva. P. 321.

964

См.: Luis Romero. El final de la guerra. Barcelona, 1976. P. 134.

965

См.: Luis Romero. El final de la guerra. Barcelona, 1976. P. 124, 125.

966

Elorza, Bizcarrondo. Queridos camaradas. P. 430.

967

Stepánov. Las causas de la derrota… P. 168, 169.

968

Mundo Obrero. 12 February 1939.

969

См.: Togliatti. Escritos sobre la guerra de España. P. 275.

970

См.: Tuñón. Historia de España. Vol. Ix. P. 506.

971

ABC. Madrid, 14 February 1939.

972

Alpert. El ejército republicano. P. 313.

973

См.: Miralles. Juan Negrín. P. 311; Togliatti. Escritos… P. 279; Elorza, Bizcarrondo. Queridos camaradas. P. 431.

974

Доклад полковника Риббинга из Испании, Генеральный штаб, бывший секретный архив, иностранный отдел, KA E III 26. vol. i. P. 22.

975

Стоимость переданного золота достигала 22 млн долларов США. См.: Joan Sardà. El Banco de España. P. 452.

976

Memoirs. New York, 1948.

977

См.: Azaña. Obras Completa. Vol. III. P. 567.

978

Также полковник Морионес, Центральная армия, полковник Камачо, командующий авиацией в Зоне, и генерал Бернал, командир военно-морской базы в Картахене.

979

Касадо познакомился с анархистами во время диктатуры Примо де Риверы, когда подвергся заключению и в тюрьме подружился с либертарианцами. См.: Alpert. El ejército republicano. P. 301 f.

980

Romero. El final de la guerra. P. 138.

981

См.: Luis Suárez. Francisco Franco. Barcelona, 2005; Martínez Bande. Los cien últimos días de la República.

982

См.: Romero. El final de la guerra. P. 123.

983

Romero. El final de la guerra. P. 138.

984

См.: Martínez Bande. Los cien últimos días de la República.

985

BA-MA RL 35/8.

986

Подробности восстания см.: Luis Romero. Desastre en Cartagena. Barcelona, 1971.

987

Среди других назначений были Гонсалес Марин, НКТ, финансы; Мигель Сан-Андрес, Izquerda Republicana, юстиция и пропаганда; Эдуардо Вал, НКТ, связь и общественные работы; Хосе дель Рио, Республиканский союз, образование и здравоохранение; Антонио Перес, ВСТ, труд. Новым мэром Мадрида стал Мелхор Родригес, НКТ.

988

Все речи целиком приведены в: Romero. El final de la guerra. P. 261–268.

989

См.: Cipriano Rivas Cherif. Retrato de un desconocido. P. 437.

990

Luis Romero. El final de la guerra. P. 274, 275.

991

Miralles. Juan Negrín. P. 324.

992

BA-MA RL 35/8.

993

См.: Elorza, Bizcarrondo. Queridos camaradas. P. 434.

994

См.: Togliatti. Escritos sobre la guerra de España. P. 297.

995

См.: Tagüeña. Entre dos guerras. P. 310.

996

Marías. Op. cit. P. 248.

997

BA-MA RL 35/7.

998

Tuñón. Historia de España. Vol. ix. P. 526.

999

Военный дневник Рихтхофена. BA-MA RL 35/38.

1000

См.: Casado. The Last Days of Madrid. P. 259.

1001

Marías. Op. cit. P. 255.

1002

Ibid. P. 261.

1003

ABC. 2 April 1939; Luis Romero. El final de la guerra. P. 421.

1004

Ciano. Diarios. P. 276.

1005

Горе побежденным! (лат.)

1006

Военный дневник Рихтхофена, BA-MA RL 35/38. Легион «Кондор» прибыл морским путем в Гамбург 31 мая. 6 июня состоялся его парад в Берлине.

1007

См.: Luis Suárez. Franco: la historia y sus documentos. Vol. iv. P. 33.

1008

Среди других назначений были Эстебан Бильбао, министр юстиции; Хосе Ларрас, министр финансов; вице-адмирал Морено, министр ВМФ; Луис Аларсон де ла Ластра, министр промышленности и торговли; Хоакин Бенхумеа, министр сельского хозяйства и труда; Хуан Ибаньес Мартин, министр национального образования; Альфонсо Пенья Боеф, министр общественных работ.

1009

См.: Javier Tusell. Dictadura franquista y democracia. P. 45.

1010

В экономической политике: обособление национального хозяйства с закреплением внутреннего рынка за монополиями. За это отвечала Servicio Nacional de Reforma Económica y Social de la Tierra, созданная националистами в 1938 г.

1011

См.: Carlos Barciela (ed.). Autarquía y mercado negro. Barcelona, 2003. P. 55 f.

1012

См.: Glicerio Sánchez, Julio Tascón (eds). Los empresarios de Franco. Barcelona, 2003. P. 237 f.

1013

См.: Elena San Román. Ejército e industria: el nacimiento del INI. Barcelona, 1999.

1014

Candide. 18 August 1938.

1015

См.: Suárez. Franco. P. 119 f.

1016

См.: Joan Clavera (ed.). Capitalismo español: De la autarquía a la estabilización, 1939–1959. Madrid, 1978. P. 179 f.

1017

См.: Tusell. Dictadura franquista y democracia. P. 98.

1018

См.: Blinkhorn. Carlismo y contrarrevolución. P. 411.

1019

Carreras, Tafunell. Historia económica de la España contemporánea. P. 277.

1020

См., напр.: Robert Graham. A Nation Comes of Age. London, 1984.

1021

Antonio F. Canales. La llarga postguerra. Barcelona, 1997. P. 178.

1022

См.: Kemp. Mine Were of Trouble. P. 49, 50.

1023

См.: Rodrigo. Cautivos. P. 209.

1024

Ibid.

1025

См.: Anne Applebaum. Gulag. London, 2003 (на рус. яз.: Энн Эпплбаум. Гулаг. М.: АСТ: Corpus, 2015).

1026

Casanova (ed.). Morir, matar, sobrevivir. P. 31.

1027

Michael Richards. Un tiempo de silencio. P. 30; Dionisio Ridruejo. Escrito en España. P. 93.

1028

Например, около 5 тыс. человек погибло в провинции Валенсия, 4 тыс. – в Каталонии; на мадридском Восточном кладбище до 1945 г. было зарегистрировано 2663 казненных; в Хаэне – 1280 до 1950 г., в Альбасете – 1026 с 1939 по 1953 г. и т. д. См.: Casanova. Morir, matar, sobrevivir. P. 19 f; Santiago Vega Sombría. De la esperanza a la persecución. P. 279. Пол Престон указывает, что в 36 из 50 испанских провинций идентифицированы и названы поименно 92 462 жертвы.

1029

Например, в печально известной тюрьме Сан-Маркос в Леоне более 800 человек умерло от голода и холода.

1030

См.: Vinyes. Irredentas. P. 114.

1031

Francisco Moreno. Víctimas de la guerra civil. P. 278.

1032

См.: Juana Doña. Desde la noche y la niebla.

1033

См.: Francisco Moreno. Víctimas de la guerra civil. P. 278.

1034

См.: Richards. Un tiempo de silencio; Vinyes. Irredentas.

1035

«Falange Española Tradicionalista y de las Juntas de Ofensiva Nacional Sindicalista». (Прим. пер.)

1036

Ángela Cenarro. La sonrisa de Falange. Barcelona, 2005.

1037

С 1936 по 1938 г. было три волны разных масштабов: первая – летом 1936 г., вторая – после падения Сантандера и Астурии в июне 1937 г., третья – в результате Арагонской кампании весной 1938 г. Первая волна – 15 тыс. беженцев – хлынула главным образом из Басконии, когда националисты ударили по Ируну и Сан-Себастьяну. Вторая достигла 160 тыс. человек, третья, 14 тыс., включала 7 тыс. человек 42-й дивизии, отрезанной в Бьелсе в Пиренеях. Большая часть людей из всех трех волн вернулась на республиканскую территорию, так что на конец 1938 г. во Франции оставалось только 40 тыс. человек (см.: Dolores Pla Brugat, El exilio republicano español // AULA Historia social. № 13. Valencia, Spring, 2004; Bartolomé Bennassar. La guerre d’Espagne et ses lendemains. Paris, 2004. P. 363).

1038

Меру освободили из тюрьмы в 1946 г. Он связался со старыми друзьями из НКТ, а потом снова был вынужден бежать во Францию, где и умер в 1975 г.

1039

Emil Voldemarovich Shteingold. My last 10 Days in Spain. РГВА 35082/3/32. С. 1.

1040

См.: Antonio Soriano. Éxodos, Historia oral del exilio republicano en Francia 1939–1945. Barcelona, 1989. P. 23.

1041

Arthur Koestler. La lie de la terre. Paris, 1946. P. 148.

1042

См.: Candide. 8 February 1939.

1043

См.: Geneviève Dreyfus-Armand. El exilio de los republicanos españoles en Francia; Bennassar. La guerre d’Espagne et ses lendemains; Tusell. Dictadura franquista y democracia. P. 36.

1044

См.: Dreyfus-Armand. Op. cit. P. 79; Tusell. Dictadura franquista y democracia. P. 36.

1045

Цифры не согласуются у Bennassar и Dreyfus-Armand.

1046

JARE – Junta de Auxilio a los Republicanos Españoles.

1047

См.: Manuel Ros. La guerra secreta de Franco. Barcelona, 2002. P. 24.

1048

Luis Suárez. Franco: la historia y sus documentos. Vol. V. P. 87.

1049

Luis Suárez. Op. cit. P. 153, 154.

1050

См.: Heiberg. Emperadores del Mediterráneo; Preston. Franco.

1051

Preston. Franco. P. 524, 525.

1052

См.: Heiberg. Emperadores del Mediterráneo.

1053

См.: Ros. La guerra secreta de Franco. P. 146–512; о роли капитана Алана Хилгарта см.: David Stafford. Churchill and Secret Service. P. 237, 238.

1054

В 1943 г., когда ход войны явно оборачивался против «оси», сверхосторожный Франко отозвал «Голубую дивизию». Однако в Legion Azul еще оставалось 220 человек; легион был распущен в январе 1944 г. Выжившие составили Испанский добровольческий легион, хотя большая часть до конца войны числилась приписанной к частям СС. Из 45 500 испанцев, участвовавших в войне в СССР, 5 тыс. погибли, 8700 были ранены, 2137 были искалечены, 1600 получили обморожение, 7800 заболели, 372 попали в плен и не вернулись в Испанию на «Семирамиде» до апреля 1954 г. Из испанского долга за легион «Кондор» было вычтено 613 500 000 песет. См.: Xavier Moreno Juliá. La División Azul. Sangre española en Rusia, 1941–1945. Barcelona, 2005.

1055

Helmut Heiber (ed.). Hitler y sus generales. Barcelona, 2005. P. 398.

1056

См.: Pierre Vilar. La guerra civil española. P. 176.

1057

К ним принадлежал Хорхе Семпрун, участник Сопротивления, министр культуры в новой демократической Испании после смерти Франко в 1975 г.

1058

РГАСПИ 495/120/236. С. 57.

1059

См.: Елпатьевский А. В. Испанская эмиграция в СССР. М., 2002.

1060

Приказ наркома внутренних дел, 1942, № 3498, 16 ноября 1942 г., Москва, ГАРФ Р-9401/9/896.

1061

ГАРФ 2306/1/5991. С. 7.

1062

ГАРФ 2306/1/5991. С. 27.

1063

Reconquista de España (supplement). 18 July 1944.

1064

См.: Daniel Arasa. La invasión de los maquis. Barcelona, 2004; Richards. Un tiempo de silencio; Serrano. Maquis; Francisco Moreno. La resistencia armada.

1065

См.: Casanova. Morir, matar, sobrevivir. P. 227; Antonio Telez. Sabaté. London, 1974. P. 171–178.

1066

JEL – Junta Española de Liberación.

1067

Valentín González (El Campesino). Listen Comrades. London, 1952.

1068

BA-MA RL 35/34.

1069

РГВА 33987/3/991. С. 68.

1070

Gurney. Op. cit. P. 175.

1071

Горев – в Москву, 25 сентября 1936 г. Цит. по: Radosh, Habeck (eds). Spain Betrayed. London, 2002. P. 60.

1072

РГВА 33987/3/832. С. 107.

1073

Кортесы XIX в. – представительные органы (парламент) в Испании и Португалии. (Прим. ред.)

Content

Энтони Бивор
Гражданская война в Испании 1936–1939

Вступление

Часть первая. Старая Испания и Вторая республика

Глава 1. Их католические величества

Глава 2. Король уходит

Глава 3. Вторая республика

Глава 4. Народный фронт

Глава 5. Роковой парадокс

Часть вторая. Война двух Испаний

Глава 6. Мятеж генералов

Глава 7. Борьба за контроль

Глава 8. Красный террор

Глава 9. Белый террор

Глава 10. Зона националистов

Глава 11. Зона республиканцев

Глава 12. Африканская армия и Народная милиция

Часть третья. От гражданской войны – к войне держав

Глава 13. Оружие и дипломатия

Глава 14. Суверенные государства

Глава 15. Советский Союз и Испанская республика

Глава 16. Интернациональные бригады и советские советники

Глава 17. Битва за Мадрид

Часть четвертая. Мировая война «по доверенности»

Глава 18. Метаморфозы войны

Глава 19. Битвы на Хараме и за Гвадалахару

Глава 20. Война на севере

Глава 21. Пропагандистская война и интеллектуалы

Часть пятая. Внутренняя борьба

Глава 22. Схватка за власть

Глава 23. Гражданская война внутри гражданской войны

Глава 24. Битва при Брунете

Глава 25. Республика в осаде

Глава 26. Война в Арагоне

Глава 27. Гибель Северного фронта и республиканского идеализма

Часть шестая. На пути к катастрофе

Глава 28. Теруэльская операция и «победоносный меч» Франко

Глава 29. Крушение надежд на мир

Глава 30. Arriba España!

Глава 31. Сражение на Эбро

Глава 32. Республика и кризис в Европе

Глава 33. Падение Каталонии

Глава 34. Гибель республики

Часть седьмая. Vae Victis!

Глава 35. Новая Испания и франкистский ГУЛАГ

Глава 36. Беженцы и Вторая мировая война

Глава 37. Незаконченная война

Глава 38. Проиграли все

Приложения

Политические партии, группировки и организации

Сокращения и аббревиатуры

Источники

Библиография

Благодарность

Вкладка

Сноски