Питер Хёг

НОЧНЫЕ РАССКАЗЫ

Матери и отцу — Карен и Эрику Хёгам

Эти девять рассказов объединяет тональность и время действия. Все они, так или иначе, — о любви. О любви в тех обстоятельствах, какими они были в ночь на 19 марта 1929 года.

Копенгаген,

март 1990 г.

Путешествие в сердце тьмы

A book is a deed… the writing of it is an enterprise as much as the conquest of a colony.[1]

Джозеф Конрад

«Последние эссе»

Математика — это силуэт истинного мира на экране мозга.

Предположительно Архимед

18 марта 1929 года молодой датчанин Дэвид Рён присутствовал при том, как железную дорогу, связавшую округ Кабинда, расположенный неподалёку от устья реки Конго, с провинцией Катанга в Центральной Африке, открывали, посвящая эпохе искренности.

При этом событии кроме него присутствовали также король и королева Бельгии, премьер-министр Южно-Африканского Союза Смете и лорд Деламер из Кении, все они произносили речи, и слова их ударяли Дэвиду в голову подобно шампанскому. Позднее, на торжественном обеде во дворце губернатора он не выпил ни капли спиртного, но тем не менее весь вечер бродил среди чёрных слуг и белых гостей в состоянии самого приятного опьянения. Кто именно о чём говорил, он уже точно не помнил, но чувствовал, что никогда не забудет, как сам король простёр руку и сказал: «Взгляните, дамы и господа, перед нами синеет океан, словно это Эгейское море, над нами пылает белое солнце, и нас овевает тёплый морской ветер, и разве вы не чувствуете незримого присутствия Древней Греции? Греки плавали к берегам Африки, они были первыми колонизаторами этого континента, и разве мы по сути дела не осуществили стремления древних: искренность в мыслях, искренность в осуществлении власти, искренность в поступках — вот к чему они стремились. Они были готовы пожертвовать всем на этом своём пути, и при открытии нашей, возможно, самой протяжённой в Африке железной дороги, разве не уместно вспомнить о колоссе Родосском, о храме Артемиды в Эфесе, разве не приходят на ум семь чудес света, и разве эта железная дорога не является, в сущности, восьмым? Что, как не воплощение чистоты наших помыслов и наших поступков — эти сверкающие стальные рельсы, которые как артерии цивилизации призваны понести чистую и обогащённую кислородом кровь сквозь три тысячи километров джунглей к самому сердцу тёмного континента?»

Дэвиду никогда прежде не доводилось находиться в такой непосредственной близости к главам государств и финансовой элите мира, и он чувствовал, что их воодушевление и простота в этот день — впервые за долгое, очень долгое время — помогают ему обрести ясность восприятия.

За год до этого возникшее неизвестно откуда отвратительное чувство неопределённости существования погрузило его в пучину растерянности, отбросив с того пути, которым он следовал с самого детства. Из этой пучины полные самых добрых намерений и весьма влиятельные родственники попытались направить его на путь истинный, определив в некогда датскую, а ныне международную торговую компанию, обеспечив ему единственно надёжное средство продвижения по жизни, а именно хорошую постоянную должность, при этом один из директоров взял на себя опеку над молодым сотрудником. В штаб-квартире компании, находящейся в Копенгагене, Дэвид изо всех сил старался вернуться к той исходной точке, откуда мир казался цельным и обозримым, но пока что ему удалось добиться только одного — симпатий своих новых коллег. Служащие компании полюбили Дэвида за его дружелюбие, за старательность, за открытое и доверчивое лицо, неловкие движения и ещё за что-то, в чём они сами не отдавали себе отчёта. Даже директор, наверное, не смог бы с уверенностью сказать, какие мотивы им двигали, когда он предложил Дэвиду сопровождать его в поездке в Бельгийское Конго на открытие железной дороги в Катангу, где у компании были свои интересы.

Ещё год назад, и всю жизнь сколько он себя помнил, Дэвид был математиком. Не математиком как те люди, которые занимаются этой наукой, потому что полагают, что в этой области они соображают быстрее других, или из любопытства, или потому, что надо же иметь в жизни какое-нибудь занятие, но математиком из-за глубокой, горячей, страстной тяги к прозрачно ясной, очищенной научности алгебры, откуда отфильтрована вся земная неопределённость. Перейдя в среднюю школу, он уже разбирался в исчислении бесконечно малых лучше, чем кто-либо из его учителей, и, когда в восемнадцать лет у него брали интервью в связи с его статьёй о абелевых группах, опубликованной в одном немецком журнале, он — покраснев, так как присутствие женщины-журналистки не давало ему сосредоточиться, — сформулировал: «спокойные математические размышления — моя самая большая радость».

Алгебра была очевидным, радостным и во всех отношениях удовлетворяющим Дэвида жизненным путём, пока он во время стажировки в Венском университете не встретил другого математика-энтузиаста — мальчика, который был на несколько лет моложе его самого. Звали этого мальчика Курт Гёдель. Болезненный и рассеянный, ничего не принимающий на веру неутомимый исследователь, он заслужил у окружающих прозвище господин Warum.[2] В то время Курт разрабатывал теорию, которая несколько лет спустя должна была обрести стройное доказательство и потрясти самые основы математики, и, хотя она была ещё далека от завершения, теория эта перевернула сознание Дэвида. В тот день, когда Курт за столиком кафе посвятил Дэвида в свои убедительно сформулированные сомнения, тот, потрясённый, побрёл по улицам Вены в шоковом состоянии, нисколько не сомневаясь, что после только что услышанного ничто не сможет оставаться таким, каким было прежде. Дэвид давно научился использовать математику и как лекарство, и как стимулирующее средство. Если его охватывала печаль, он утешался искрящейся логикой Бертрана Рассела[3], если он вдруг чувствовал своё превосходство в каком-то вопросе, он читал об одной из неудавшихся попыток трисекции угла, а когда душа его погружалась в смятение, он черпал спокойствие и ясность в «Началах» Эвклида. Но в тот день, придя в отчаяние и пытаясь найти утешение, он совершил ошибку.

Взяв со стола красиво переплетённое факсимильное издание записок французского математика Эвариста Галуа[4], Дэвид, как не раз прежде, стал читать в спешке набросанное молодым человеком краткое изложение фундаментального труда всей его жизни о разрешимости неприводимых уравнений и о светлой вере в будущее, в конце которого Галуа — ему был тогда двадцать один год — написал: «У меня больше нет времени. Я отправляюсь на дуэль», — оторвался от бумаг и пошёл навстречу смерти, и Дэвида тут же охватило чувство, что он читает о своей собственной гибели.

В тот же вечер он уехал из Вены, твёрдо решив никогда больше не заниматься математикой, и те, кто позднее смеялись над его отчаянием, так никогда и не поняли, что любовь — вещь всеобъемлющая, что для того, кто любит, не существует мелочей, и смысл жизни может зависеть от мельчайшей крупицы истины, даже извлечённой из математического доказательства.

Чтобы как-то существовать дальше, Дэвид погрузился в деятельную бесчувственность, из которой его вырвала только встреча с тропиками. Через две недели после отплытия, когда их судно под названием «Прямодушный» — одно из грузо-пассажирских судов компании — вошло в полосу зноя, невидимой стеной стоявшего в воздухе, Дэвиду показалось, что очнулся он лишь затем, чтобы снова пережить состояние крайней растерянности; затем последовало прибытие в Африку, и вместе с тем — пылающее над головой солнце, незнакомые овощи и пряности, обрушившиеся на его пищеварение, и тёмные, непостижимые, не дающие сосредоточиться лица вокруг. Только месяц спустя первоначальное замешательство сменилось ощущением если не спокойствия, то во всяком случае некоторого равновесия, и ко дню открытия железной дороги у Дэвида впервые возникло чувство, что с глаз его спала какая-то пелена, чего, как ему казалось, уже никогда не произойдёт.

В день открытия от неожиданной прохлады почти материально осязаемое в воздухе давление рассеялось, и мысли множества людей, собравшихся перед дворцом губернатора, свободно воспаряли к чистому небу. Лёгкий ветерок с моря нёс слова ораторов к слушателям, и Дэвид видел, что выступающие счастливы, что у этих правителей и занимающих ответственные посты представителей цивилизованного мира щёки пылают румянцем от радости, руки выдают глубокое внутреннее волнение, глаза блестят, а в голосах звучит дрожь. Дэвиду показалось удивительно правильным, что именно эти люди держат будущее мира в своих руках, и он впервые сделал вывод, что с такими руководителями народу не нужно никаких политических убеждений. «С такими руководителями нам, возможно, вообще незачем больше заниматься политикой, — подумал он, — потому что, с одной стороны, они обладают такой глубокой проницательностью, что нам всё равно с ними не сравниться, с другой стороны, они — в такой день, как сегодня, — могут сделать политику столь же ясной и прозрачной, как голубое море Кабинды за полосой прибоя».

Дэвиду предельная ясность всегда представлялась в виде некоего численного выражения, и весь этот день был полон чисел. С неожиданной открытостью и откровенностью директор железной дороги, сэр Роберт Уилсон, привёл некоторые количественные сведения о строительстве: «У нас, — сказал он, — 7000 человек проложили 2707 километров колеи шириной один метр через местность, где температура колеблется от 14 до 120 градусов по Фаренгейту,[5] а общая высота спусков и подъёмов составляет 200 000 метров. Стоимость строительства 250 000 франков за километр, всего — двести семьдесят миллионов семьсот пятьдесят тысяч франков. Дорога следует вдоль реки Конго через город Леопольдвиль в Илебо и далее в город Букама и к медным шахтам Катанги, где она встречается с веткой из ангольского города Бенгела железной дороги Родезия — Катанга. Через несколько лет она будет связана с центральной железной дорогой Танганьики, и, таким образом, пройдёт через всю Африку и откроет её от Индийского океана до Атлантического, от Кейптауна до Сахары».

«Пройдёт и откроет», — мысленно повторил Дэвид, смущённый и счастливый, и услышал себя, рассказывающего жене бельгийского министра по делам колоний, что один из кумиров его жизни, великий Кронекер,[6] однажды сказал, что «Бог сотворил натуральные числа, остальное — творение человека». — «И какое творение!» — добавил он взволнованно, обращаясь к собеседнице.

По случаю столь знаменательного события в резиденции губернатора были убраны несколько перегородок, в результате чего образовался зал во всю длину здания, и здесь, на бесконечно длинном столе, накрытом для всех гостей сразу, была построена модель железной дороги. Рядом с миниатюрными поездами блестел фарфор «Краун Дерби», стояли бутылки «Шамбертин Кло де Без», седло оленя на вкус не отличалось от оленины в Дании, и, когда внезапно спустилась тропическая тьма, Дэвид впервые не воспринял её как нападение — в огромном зале сразу же зажглись люстры, и лишь белая тропическая одежда, загар мужчин и чёрные официанты в ливреях и белых перчатках напоминали о том, что вокруг не Европа.

За обедом дух общности ещё усилился, гости чувствовали, что позади — большая, нужная работа, ощущали лёгкую ломоту в теле, как будто сами копали землю и укладывали шпалы, и совместные усилия стёрли различия в служебном положении, все вели себя непринуждённо и громко разговаривали, жена министра шутила, поддразнивая Дэвида, которого переполняло чувство, что от пребывания в столь благородном обществе ценность каждого из присутствующих, даже его самого, возрастает. «Здесь каждый из нас, — думал он, — на своём месте и играет свою роль в общем ходе вещей. Никто не остаётся в стороне, словно неопределяемое понятие».

Во время десерта присутствующие получили сообщение — сообщение, которое уничтожило последние остатки официальной строгости в общении. В какой-то момент короля Бельгии отозвали в сторону, и, вернувшись вскоре к столу, он встал за спинкой своего стула и был столь бледен, что никто не мог собраться с силами и подняться с места. Король постучал по своему бокалу и несколько повысил голос. «Мне только что, — произнёс он, — сообщили хорошие новости. Их привёз английский репортёр, который двадцать минут назад прибыл на пароходе по реке Санкуру, чтобы по приглашению бельгийского правительства стать представителем международной прессы во время завтрашней первой поездки по железной дороге. Он сообщает нам, дамы и господа, что вчера недалеко от Камины объединённые бельгийские, британские и португальские силы под командованием генерала Машаду разгромили банды мятежных туземцев, которые доставили нам больше всего неприятностей в последние годы строительства. В ходе сражения предводитель мятежников Луэни из Уганды был убит. Тело его сейчас везут сюда по реке». Король щёлкнул каблуками. «Дамы и господа, поднимем бокал за наши доблестные войска!»

На мгновение наступила полная тишина. Затем все встали и крайне сосредоточенно подняли бокалы, поскольку радостное известие оказывается иногда столь неожиданным, что требуется некоторая пауза для осознания случившегося. Для тех, кто, подобно Дэвиду, приехал недавно, имя Луэни было экзотическим звуком, непонятным, как окружающие город непролазные джунгли. Но для постоянных обитателей колонии в нём был сосредоточен сам страх — внезапная, как малярия мозга, смерть, нарушение снабжения и голод, и сгоревшие пароходы, дрейфующие по реке без всякого экипажа. Это был звук из самого сердца тёмного африканского ада.

На мгновение перед каждым из присутствующих в полной тишине предстало видение: тело, чёрное как полированное дерево, лежащее на парусиновых носилках. Потом радость взяла своё, потребовали принести шампанского; потеряв самообладание, король прижимал сэра Роберта к груди, и все увидели, что в глазах монарха стоят слёзы. Старый лорд Деламер, который, как всем было известно, проехал в запряжённой волами повозке из самой Момбасы через Рифт-вэлли и не раз с винтовкой в руках защищал жизнь своей жены и детей, сидел, сгорбившись и положив руки на край стола, бормоча: «Неужели это правда? Неужели это правда?». Кто-то запел бельгийский гимн «La Brabanconne», люди хлопали друг друга по плечу, и в какой-то момент Дэвид, к своему удивлению, обнаружил, что держит жену министра за руку. Он зачарованно смотрел на пылающие лица, блестящие медали, блистательные наряды и ливреи официантов, он чувствовал, как по залу прокатывается эйфорическая волна всеобщего братства после огромных инженерных достижений и военной победы, и, держа руку жены министра в своей, ощутив вдруг в себе тягу к символам, подумал, что происходящее — словно праздник в казарме или уличный карнавал, за которым скрывается самое совершенное отправление правосудия.

Чуть позже Дэвид вышел в сад, чтобы немного побыть в одиночестве. Ему казалось, что тропики смеются ему в лицо, словно молодая негритянка, незнакомые, притягивающие звуки и запахи кружились вокруг, из открытых дверей доносились звуки граммофона, это были вальсы Штрауса, в доме танцевали, залитый светом дворец губернатора своими белыми колоннами напоминал греческий храм, а над крышей поднималось созвездие Весов — огромный небесный квадрат. «Может быть, — подумал Дэвид, — это знак, призыв не останавливаться и идти дальше, чем удалось Галуа».

На следующий день после полудня, когда должно было состояться официальное открытие движения по железной дороге и первый в истории поезд должен был отправиться из Кабинды в Катангу, когда приподнятое настроение вчерашнего дня подогревалось теперь ожиданием путешествия, когда заиграл военный оркестр, когда король уже пожал отъезжающим руки, когда мысли всех присутствующих единодушно устремились вслед за железнодорожной колеёй к синеющим на горизонте горам, на перроне, не замеченное никем, кроме нескольких слуг и стюардов, на границе между тенью навеса и палящим солнцем, возникло минутное замешательство. Предыдущим вечером министр по делам колоний — вдохновлённый всеобщим воодушевлением и известием о поражении мятежников — заявил, что он также хотел бы принять участие в поездке. За ужином его жена поведала Дэвиду, что всякий раз, получая новое назначение, её супруг прибавляет по два фунта в весе, и, когда его грузная фигура не без труда поднялась в салон-вагон, в котором должны были ехать приглашённые, сразу же стало ясно, что для всех места в вагоне уже не хватит.

Паровоз с шипением выпустил пар, и из возникшего над перроном облака четверо оставшихся пассажиров вынырнули навстречу друг другу, как будто выросли из-под земли. Пока возле них кто-то принимал меры, чтобы к поезду прицепили ещё один вагон, они взглянули друг другу в глаза. В последние дни Дэвиду случалось обращать внимание на самые разные лица, но этих троих он определённо прежде не видел, они возникли перед ним, словно материализовавшись из воздуха вследствие этой маленькой досадной заминки при вообще-то безупречной организации, и теперь стояли, молчаливые и замкнутые, как будто они навсегда отстранились от окружающего их мира, как будто объединяло их только одно — непричастность к происходящему.

Прямо перед Дэвидом стоял военный — невысокий, суровый, высокомерный коренастый человек с чёрной повязкой на одном глазу, в ослепительно белом парадном френче, увешанном таким количеством свидетельств боевой славы, что на его груди невозможно было бы, подумал Дэвид, найти место, чтобы даже мелкими буквами вывести «Quod erat demonstrandum».[7] Дэвид был далёк от мира военных, но, опознав среди сверкающих наград Орден немецкого орла, он почувствовал некоторое удивление от того, что встретил этот взъерошенный символ поражения именно здесь, среди представителей наций, победивших в Мировой войне.

В двух шагах от него, на солнце, стояла стройная темнокожая служанка в белом платье. В руках у неё был большой кожаный чемодан, принадлежавший самому старшему, четвёртому члену компании, краснощёкому господину с меланхоличным взглядом, пористой и нездоровой кожей лица, хвастливыми нафабренными усиками, в дорогом костюме из английского твида, жилете и шейном платке, показавшимися Дэвиду убийственными в тропической жаре.

В то мгновение, когда молчание стало уже совершенно невозможным и Дэвид протянул руку, чтобы представиться, всех четверых снова накрыло облако пара, и чьи-то заботливые руки, подхватив Дэвида с его багажом, повели его по перрону мимо вагонов с солдатами, мимо товарных вагонов, которые впервые должны были привезти изрядное количество благ западной цивилизации в шахты Катанги, а обратно — медь и золото, к прицепленному салон-вагону и подсадили на подножку. С медленно плывущей подножки он увидел, как их королевские величества и бельгийский окружной комиссар машут на прощание, а за здание вокзала стремительно, словно падая на горизонт, опускается солнце. Солдаты салютовали, подняв винтовки в открытых окнах вагона, и Дэвид подумал: «Мы отправляемся вглубь Африки: ощетинившись штыками как ёж, воинственный ёж на рельсах», — и в то же мгновение почувствовал смущение из-за своей неуёмной фантазии и оттого, что так много людей машут им и кричат «ура», и, краснея, он нерешительно отступил в маленькую гардеробную, находившуюся позади него.

Здесь он на минуту задержался, поправляя свой светлый костюм. Потом открыл дверь и вошёл в салон.

После проведённого в тропиках месяца Дэвиду стало казаться, что он более или менее привык к неожиданной смене тьмы и света, к резким контрастам, от которых в первые недели у него начиналась головная боль. И тем не менее сейчас он застыл на пороге, пытаясь осознать, как же так получилось, что прямо из Африки он шагнул в максимально возможный и при этом совершенно европейский комфорт. Пол салона был покрыт толстым тёмно-красным восточным ковром, на окнах были тяжёлые кремовые шёлковые шторы, вокруг стола стояли обитые кожей кресла, на стенах висели картины, изображающие тенистые рощи, потолок украшала позолоченная лепнина, в дальнем конце салона белел настоящий мраморный камин, и весь этот невероятный интерьер освещался двумя стоявшими на столе высокими изящными керосиновыми лампами.

Его попутчики стояли, словно поджидая его, и слово, пришедшее Дэвиду в голову, когда он вновь окинул взглядом военную форму и господина в твиде, было слово «театр». «Совершенная театральная декорация, — подумал он. — Вот почему здесь всё трясётся и качается: нас опускают с колосников на сцену».

В этом образовавшемся разреженном пространстве, полном неопределённости и лишённом какой-либо направляющей силы, человек в твидовом костюме выступил вперёд, неловко поклонился, подождал, пока сотрясавшие его левое плечо нервные судороги, пробежав по лицу, не затихли, и заговорил вежливо и внушительно.

— Господа, — сказал он, — позвольте мне представиться. Я репортёр. Вчера я имел честь передать Его Beличеству сообщение о победе наших войск. То есть, как вы понимаете, я только вчера приехал примерно этим же путём, по реке, — путешествие, которое я проделывал и прежде, много лет назад. Поэтому позвольте мне, воспользовавшись моим относительно богатым опытом и той — как бы поточнее выразиться — responsabilite sociale,[8] которую предполагает возраст, взять на себя обязанности хозяина дома, — и он легонько похлопал по спинкам двух широких кожаных кресел. Дэвид с военным заняли предложенные им места, и Дэвид подумал, что приглашение в данном случае прозвучало похоже на приказ и что за вежливостью этого пожилого человека уже с самых первых его слов скрывается нечто, что Дэвид — если бы он не видел, насколько изысканно был одет сей господин и насколько во всех отношениях респектабелен, — мог бы вполне для самого себя определить как презрительное безразличие.

В углу на табуретке, без всякого приглашения и по-прежнему сохраняя молчание, устроилась девушка.

— Наше путешествие, — продолжал человек, чьими гостями они теперь оказались, — вчера, как мне сообщили, было посвящено искренности, и, значит, оно не должно стать обычной поездкой на поезде, по окончании которой всё так же незнакомы своим попутчикам, как и вначале. Напротив, мы должны предпринять всё от нас зависящее, чтобы выполнить пожелание Его Величества касательно искренности — нам следует без промедления познакомиться друг с другом. Меня зовут Юзеф Коженёвский, но мои друзья, к которым, как я совершенно убеждён, после нашего путешествия я смогу причислить и вас, называют меня Джозеф К.

Тут чернокожий слуга внёс бутылку шампанского в серебряном ведёрке, поставил его на стол и занялся разведением огня в камине. В это же время паровоз начал свой долгий подъём к далёким горам, весь состав стало немного потряхивать, а Дэвид поймал себя на мысли, что даже здесь, у экватора, ночи бывают холодными.

Вдруг он осознал, что все ждут его, и выпрямился.

— Меня зовут Дэвид Рён, — сказал он, — я математик.

Это добавление вырвалось у него непроизвольно. Ему следовало бы представиться секретарём датской делегации, но разве их хозяин не сказал, что у них впереди ночь, посвящённая искренности?

А Джозеф К. при этом удовлетворённо потёр руки.

— Математик, — сказал он, — как приятно, как… символично. Разве вы не согласитесь со мной, что математика — самая истинная из наук, более всех других дисциплин приблизившая нас к постижению мира?

— О, конечно! — воскликнул Дэвид, и, покраснев, он с плохо скрываемым удовольствием добавил: — Один великий математик как-то сказал, что, когда Бог создал небо и землю, и отделил свет от тьмы, воду от тверди и верх от низа, он показал себя математиком, потому что эти действия предполагают знание бинарных отношений. Так что на вопрос, что было в начале, мы можем ответить: в начале была математика.

— Блестящий афоризм! — сказал Джозеф К. и попытался открыть шампанское, но ему это не удалось, а Дэвид заметил сильно распухшее правое запястье. Тогда военный взял у него бутылку, и в его больших ловких руках пробка выскочила лишь со слабым шипением углекислоты, после чего он медленно и осторожно, держа салфетку между теплом руки и холодом бутылки, налил шампанское в бокалы, откинулся в кресле и с сильным немецким акцентом произнёс:

— Я — фон Леттов. Генерал Пауль фон Леттов Форбек.

Даже для Дэвида, который был не чужд некоторой гордости за своё невежество относительно тех сторон жизни, которые не упоминаются в математических журналах, это имя, когда оно было произнесено, прозвучало столь весомо, словно в помещении материализовалась конная статуя. Для послевоенной Европы генерал фон Леттов Форбек стал самим воплощением мужества, он был героем, и в данном случае не имело никакого значения, что он воевал на стороне потерпевшей поражение Германии. Всю Мировую войну в Восточной Африке Леттов Форбек сражался с отвагой льва, мудростью слона и ядовитостью змеи за законные немецкие колонии против безнадёжно превосходящих сил противника. Среди англичан и индийцев, привезённых на африканский континент для участия в европейской войне, он стал мифической личностью, которую они никогда не видели, но присутствие которой всегда ощущали. Во главе своих белых солдат и чернокожих «аскарис» он довёл до совершенства тактику булавочных уколов — партизанскую войну, которая оттягивала неизбежное столкновение и неизбежное поражение и за которую ему дали то же прозвище, что утвердилось за хитрым римским консулом Квинтом Фабием Максимом — «Медлитель». После поражения Германии, получив приказ из Берлина, он сложил оружие у Касамы и вернулся на родину, где его встречали как героя и где его ожидали почётные военные и политические посты. Вокруг него сам собой возник ореол мученика, и подразумевалось, что если бы генерал Леттов Форбек не получил приказа о капитуляции, он бы сражался где-нибудь на берегах озера Танганьика и по сей день.

Теперь этот титан, призрак из джунглей, о котором все слышали, но которого мало кто видел, удобно расположился напротив них в широком кожаном кресле.

— Господин генерал, — произнёс Джозеф К. и, выражая бессилие, развёл руками, — у меня нет слов. Избранник бога войны здесь среди нас! Позвольте сказать, что я — теперь, когда я знаю, что это вы, — позволю себе считать, что знаю вас, господин генерал, потому что я, конечно же, читал ваши «Воспоминания о Восточной Африке» и ваши незабываемые «Воззвания к немецкой нации», где вы напоминаете всем нам, что колонии следует держать железной хваткой и никогда не выпускать их из рук. Господин Рён, вам следует встать со мною рядом, чтобы мы оба, представители соответственно победивших и… осмотрительных держав, смогли поднять тост за храброго сына Германии и Европы, Кунктатора[9] из Немецкой Восточной Африки, — и Джозеф К. быстрым привычным движением подвижной левой руки опорожнил свой бокал и наполнил его заново.

— Господин генерал, — продолжил он после минутного размышления, — я также отважусь назвать вас апостолом истины, ведь вы в своих «Воззваниях», которые я прекрасно помню, столь убедительно объяснили всем нам, что именно война заставила Африку показать своё истинное лицо. «Гуманная война», как вы замечательно её называете, и я надеюсь, что вы в наш вечер искренности разовьёте эту интереснейшую точку зрения, так что мы сможем защищать её от злых — в основном, большевистских — языков, которые по всей Европе выступают с гневными нападками на войну, утверждая, что она всегда, независимо от времени и места, бесчеловечна.

Единственный зрячий глаз генерала не отрываясь смотрел на говорящего. Затем он стянул свою повязку с головы — при этом его волевое лицо, которое вызывало у Дэвида ассоциации с чем-то тяжёлым, чугунным, оставалось столь же сосредоточенным — и протёр ослепительно белым платком пустую глазницу с той же неспешной тщательностью, с которой он открывал шампанское.

— Война, — произнёс он затем спокойно, — показала потенциал наших колоний как фундамента для новой Германии. Она показала, что в Африке имеются невиданные ресурсы, что континент этот является идеальной территорией для грядущей немецкой экспансии.

— Я как раз, — сказал Джозеф К. с любезной улыбкой, — всегда представлял вас апостолом Павлом, главнокомандующим Господа Бога, который во время своих миссионерских походов проповедует Евангелие. Вы не задумывались над тем, обращены ли ваши проповеди к язычникам, которые внимают им, или же к евреям, которые отвернутся от истины?

— У меня в жизни, — ответил генерал сдержанно, — было не слишком много времени для изучения Библии.

— Очень мудро, — учтиво заметил Джозеф К., — практическая жизнь не должна отставать от духовной. Если не ошибаюсь, это ваш коллега Кромвель сказал: «Ребята, уповайте на Бога, но порох держите сухим»?

Джозеф К. повернулся к Дэвиду.

— А вы, мой молодой друг, — сказал он, — вы, раз уж мы коснулись символики имён, конечно же, юный Давид, только что миропомазанный, который не знает, что у него впереди целая жизнь и который пока что пасёт… — здесь говорящий тщательно взвесил имеющиеся в его распоряжении метафоры, — пасёт своих математических овец.

Теперь Дэвиду стало окончательно ясно, что за светскими шутками их хозяина скрывается что-то другое, какая-то угроза, и он непроизвольно напрягся всем телом.

— А кто же тогда вы? — спросил он Джозефа К.

— Я… — ответил пожилой человек, и его лицо озарилось торжеством, — я — Иосиф, изгнанный братьями своими, брошенный в ров, откуда он всё равно должен выбраться. Конечно же, я — толкователь снов Иосиф, и никто не смог понять сон об Африке так, как я.

Когда он заговорил о себе, из голоса его исчезла ирония, и вместо неё зазвучало огромное чувство собственного достоинства. Он встал и вышел на середину салона, где лампы, стоящие на столе, осветили его бледное лицо снизу, отбрасывая на стену позади него тень, как будто он вызвал свидетеля, чтобы тот удостоверил масштаб его личности.

До этого мгновения Дэвид был настроен как всегда дружелюбно, и, по всей вероятности, если бы расспросить его знакомых, они бы единодушно заявили, что другие настроения вообще не свойственны его натуре, именно безоговорочное дружелюбие — это и есть Дэвид Рён.

Но, одновременно, это значило бы, что эти его знакомые упустили из виду главное — его страстное стремление к истине. Тот, кто ищет, должен уметь отличать истинное от фальшивого и быть столь же хорошо знакомым с наглой ложью, как и со здравым смыслом, и сейчас, когда Дэвид заговорил с пожилым человеком, за его вежливыми вопросами трепетала какая-то смесь любопытства, дерзости и скрытого вызова.

— Может быть, — продолжал Дэвид, — вы тогда сможете объяснить мне, почему европейцы всегда представляют Африку как нечто тёмное и опасное. Я имею в виду, что нам обычно изображают Африку как тёмную лесную прогалину, откуда внезапно появляется смерть — в виде дикого зверя или отравленной стрелы. И мне пришло в голову, что вдруг это по сути своей неверно. Считается, что теория должна быть лишена загадок, исчерпывающа и как можно более проста, чего нельзя сказать о теории лесной прогалины.

Теперь улыбка исчезла с лица Джозефа К., и, когда он заговорил, голос его был тих и холоден.

— Это представление, о котором вы говорите, создал я, — сказал он, — и оно тёмное, потому что Африка тёмная.

Одним стремительным движением он дёрнул шнурок, светлые шторы раздвинулись, и за окном оказалась тропическая ночь — чёрная и непроницаемая.

— Вот она — Африка, — продолжал Джозеф К., — Тьма, которая только и ждёт, чтобы… разорвать всех нас на части. Где-то там, в этой тьме, притаилась огромная змея — река Конго, вытянувшаяся от самой пылающей преисподней и опускающая здесь голову в море, и если есть какой-то смысл в том, чтобы посвящать это путешествие искренности, то не потому, что во тьме можно найти какую-то ясность. Там есть только великое забвение. Но от соприкосновения с этой тьмой в душе остаются шрамы, от которых у некоторых из нас возникает осознание того, кто мы есть, и того, что одиночество — неотъемлемая часть жизни, что мы живём, как и грезим, а именно в полном одиночестве.

В конце своей речи он снова овладел голосом, но тем не менее в салоне наступила напряжённая тишина, которая обычно следует за неожиданным откровением.

Тут Дэвид вдруг наклонился вперёд и задул керосиновые лампы. Сначала салон потонул в кромешной тьме. Потом из темноты за окнами поезда проступил освещённый луною ландшафт, белый и сияющий, словно на верхушках деревьев лежал бесконечный ковёр снега.

— Оборотная сторона света познания, — продолжал Дэвид тихо, — состоит в том, что можно решить, что мир и ты сам отображены верно, а в действительности быть просто ослеплённым источником света и поэтому видеть окружающий мир тёмным и непонятным, при том, что твой собственный нос сверкает на свету. Тот, кто путешествует по Африке в освещённом вагоне, когда вернётся домой, расскажет, что Африка — это таящая смертельную опасность тёмная лесная прогалина.

Некоторое время они сидели в молчании. В проникающем через окно лунном свете лица генерала и Джозефа К. были бледными и гладкими, а служанка была видна лишь как белое платье. Свет не достигал её тёмного лица. Наконец Джозеф К. чиркнул спичкой и зажёг стоявшие на столе лампы. В свете разгорающихся фитилей лицо его сначала показалось суровым, потом смягчилось.

— А ведь вы, — сказал он, словно с интересом отмечая приятную неожиданность, — …умный молодой человек. И вы, действительно, в каком-то смысле находитесь… на пути к истине. Но то, что вы говорите, для европейской публики не прозвучало бы достаточно… убедительно. Видите ли, в этом — вы ведь согласитесь со мной, господин генерал, — нет никакой особенной… изюминки.

— Меня, — холодно заметил Дэвид, — не интересуют изюминки. Как учёного, как логика, меня интересует только истина.

Джозеф К. медленно встал, подошёл к окну и на минуту застыл, глядя в чёрную стеклянную поверхность, в которой салон, лампы и медали генерала повторялись сверкающими золотистыми отражениями. Потом он задёрнул шторы и повернулся к столу.

— Истина — удивительная вещь, — произнёс он тихо. — Удивительная. По правде говоря, меня она тоже интересует. С ней есть только одно неудобство: за неё чертовски… мало платят! И я знаю, о чём говорю, потому что могу в качестве ещё одного вклада во всеобщую искренность поведать вам тайну, а именно, что я здесь не столько в качестве репортёра, сколько потому, что я писатель, к тому же известный писатель. В моём распоряжении была целая долгая жизнь, чтобы познакомиться с разницей между фантазией и действительностью, а для вас, господин профессор, — сказал он, обращаясь к Дэвиду, — я могу приоткрыть дверь в кладовую моего опыта, который в данном случае состоит в том, что мы — те, кто подобно присутствующему здесь господину фельдмаршалу и мне, зарабатывает себе на жизнь тем, что много путешествует, мы, чёрт возьми, не смогли бы выжить с одной только истиной.

Некоторое время генерал сидел молча, потом медленно повернулся к Джозефу К.

— Значит, вы, — сказал он, — считаете себя человеком без чести.

Писатель налил в свой бокал оставшееся шампанское и с явным удовольствием выпил его. Потом он улыбнулся генералу.

— Даже в моём преклонном возрасте, — сказал он, — жизнь не перестаёт меня удивлять. Кто бы мог подумать, что мне будет говорить о чести человек, получивший свои побрякушки, — здесь он махнул рукой в сторону украшенной медалями груди генерала, — за отступления.

Теперь фон Леттов не отводил взгляд со своего противника.

— Я всегда считал, — сказал он с расстановкой, — что принёс своей родине больше пользы, продолжая сражаться на коленях, а не умерев стоя.

— А я, — ответил Джозеф К., — как человек и как писатель предпочитаю прочно стоять обеими ногами на самом дне, вместо того чтобы болтаться кверху задницей на поверхности. Как старый моряк могу рассказать вам кое-что о сладости осознания того, что дальше тонуть уже некуда. Когда-то, — продолжал он раздражённо, откинувшись в кресле, — могу вам сказать, господа, я написал книгу об одном своём путешествии, которое я предпринял как раз по этим же местам, где мы с вами едем сегодня, и в эту книгу я вложил всю свою душу, она стала настоящим выражением меня самого, и поэтому в ней, конечно же, была и ложь, и правда, и за правду публика грозилась поджарить меня на медленном огне, а за ложь готова была озолотить. С тех пор я всегда старательно подчёркивал, что мои книги — художественные произведения. Тогда я свободен отвергать правду и говорить о ней, что это выдумка, а о лжи утверждать, что она надёжно покоится на фундаменте действительности. Но, твёрдо стоя на дне, господин генерал, я больше не опускаюсь до того, чтобы называть свои вымыслы «воспоминаниями» или «воззваниями».

Даже в тот момент, когда фон Леттов схватил пожилого человека за отвороты пиджака, поднял его из кресла и притянул к себе, лицо генерала было по-прежнему невыразительно и голос не изменился.

— Какие вымыслы? — спросил он.

Повиснув в железной хватке, но без малейших признаков страха, Джозеф К. оперся о стол, чтобы сделать вдох.

— Ваши писания, господин обер-фельдмаршал, в своей… основе — не сдержанный и по-немецки основательный отчёт о том, как вы верою побеждали царства, творили правду, заграждали уста львов, угашали силу огня, избежали острия меча и стали военным героем.[10] Нет, ведь главное положение ваших сочинений состоит в том, что негры любят нас, что они гордо, весело, с песней на устах сражались вместе с нами против собственной расы и дохли как мухи ради участия в нашей и, в особенности, в славной немецкой Мировой войне, тогда как правда состоит в том, что они шли в бой, подгоняемые немецким штыком, и с головами, забитыми пустыми обещаниями и религиозным вздором. В истории о добровольной войне чернокожих энтузиастов вы, господин генерал, показали себя большим лжецом, чем кто-либо из писателей.

На мгновение Дэвид испугался, что фон Леттов свернёт пожилому человеку шею, потому что за внешним самообладанием генерала почувствовал волну слепой ярости. Но генерал лишь напряжённо смотрел Джозефу К. в глаза. Потом он отпустил старика, и тот плюхнулся назад в кресло.

— Иногда, чтобы увидеть истинный смысл политики, — сказал фон Леттов, и теперь Дэвид услышал новые нотки в его голосе, какой-то отголосок вековой усталости, — нужно надеть маску военного.

— А также вашу форму, — продолжал торжествующе Джозеф К., — и эти впечатляющие украшения Weihnachtsbaum?[11] Господин генерал, вы — здесь, среди наций, которые дали последний пинок Германии, среди людей, которые терпят немецкую форму только когда видят её за решёткой — или это своего рода продолжение маски? Мне кажется, что вы должны дать нашему молодому другу, нашей… математической овечке некоторое объяснение этому.

Сначала казалось, что фон Леттов с отвращением отстранился от компании, забрался в свой внутренний окоп и никогда не даст ответа. Потом он медленно, как будто читая заранее написанную защитительную речь, произнёс:

— Несколько немецких банков имеют свои интересы в этой железной дороге. Бельгийская сторона просила меня о том, чтобы я присутствовал на открытии. Я получил дипломатический иммунитет, и форму я надел по их просьбе. Таким образом, все формальности соблюдены.

Во взгляде Джозефа К. появилось нечто похожее на искреннее восхищение.

— Потрясающе, — воскликнул он, — ловко! Конечно же, всё это чтобы успокоить акционеров. Умиротворяющее присутствие старого льва. И наплевать, что у него больше нет армии, нет власти, нет зубов, лишь бы он присутствовал и рычал, вызывая воспоминания о резне масаев в Маре, резне жёлтых в Китае — вы ведь служили в Китае, не так ли, господин генерал? — о сомалийцах у Дар-эс-Салама, о кучах трупов соответствующих цветов кожи, так выпьем же за искренность, господа. Официант, ещё шампанского!

Принесли новую бутылку, и принесли её быстро и беззвучно, как и следовало ожидать, и только Дэвид обратил внимание, что принёс её уже другой официант, и что форма на нём была слишком, слишком тесная, и что бутылку он нёс горлышком вниз.

Генерал открыл бутылку и разлил шампанское, и в возникшей вслед за этим паузе Дэвид взглянул на девушку. Её глаза встретили его взгляд, и он понял, что всё это время она наблюдала за ними, при этом у него возникло странное ощущение, что она, ничего не понимавшая, впитала в себя всё сказанное и сделанное в этом вагоне и что он на самом деле говорил всё, обращаясь к ней, или, во всяком случае, имея её в виду, и впервые в жизни Дэвиду пришло в голову, что, возможно, он всегда, даже обращаясь к другим мужчинам, или к аудитории, или к самому себе или в безвоздушное пространство, потаённым уголком своего сознания мысленно обращался к некой невидимой женщине.

Атмосфера в вагоне стала враждебной, и тем не менее в этой враждебности чувствовалось присутствие каких-то объединяющих обстоятельств, как будто у этой троицы и помимо их путешествия было что-то общее, пока что не ставшее явным. Именно Джозеф К., писатель, смог найти слова для выражения этой общности.

— Мы, — сказал он, — следуя призыву Его Королевского Величества, постепенно достигли нового, прояснённого состояния и тем самым подтвердили то, что я сформулировал ещё лет тридцать назад, а именно, что путешествие в сердце тьмы может стать также и продвижением к свету. Только что обнаружилось, что я — не неизвестный репортёр, который докапывается до истины, а известный писатель и специалист в… искажении истины. Выяснилось, что фон Леттов Форбек — не непобедимый тевтон, но, напротив, военнопленный с дипломатическим иммунитетом, своего рода презент для акционеров. И оказалось, что наш юный Давид — отнюдь не лист чистой бумаги с несколькими алгебраическими закорючками, а пытливый молодой воин, который, встретив Голиафа лжи, не… чувствует перед ним страха.

— У меня, — сказал генерал, как будто и он на мгновение несколько подобрел, — есть знакомая, которая утверждает, что правду о человеке можно узнать по его маске. Имеется в виду, — продолжил он, поясняя, и Дэвид вдруг увидел его таким, каким он перед сражением немногословно и убедительно мог излагать план действий, — что выбором маски человек раскрывает истинную суть своей стратегии.

— Этой вашей знакомой, — сказал Джозеф К., — следовало бы стать писательницей, потому что она более права, чем сама может себе представить. Всё дело в том, что маска — это и есть окончательная правда. И не потому, что она раскрывает то, что за ней скрыто, а потому что за ней и кроме неё обычно ничего нет. Это же можно сказать о чём угодно в жизни. Это можно сказать о вас и обо мне. И конечно же это относится и к литературе. Я сам, — продолжал он, и тут внезапно интуиция подсказала Дэвиду, как иногда случалось при решении математической задачи, что истинная правда об их хозяине, поведавшем, что он зарабатывает себе на жизнь, работая иллюзионистом, состоит в том, что ему самому не хватает иллюзий, — я сам когда-то сформулировал это короче и яснее других — истинная суть повествования никогда не находится внутри него, она всегда снаружи, в его, так сказать, форме. Таким образом, истинная суть этого путешествия — сам поезд и три тысячи километров пути. Полная истина о вас, господин генерал, это ваши медали, а о нашем юном Дэвиде — это его откровенная наивность.

— А вы, господин Джозеф К., — спросил Дэвид. — В чём состоит полная истина о вас?

— Истина обо мне — это… моё лицо, — ответил пожилой человек. — В наши времена художнику, чтобы выставить себя на продажу, приходится заботиться о своём внешнем виде, и какую же злобную шутку сыграла со мной судьба, хотя, может быть, это и весьма символично: теперь, после шестидесяти семи лет тяжких трудов, невообразимых разочарований и… высокохудожественного пьянства, я наконец вылепил себе лицо, эту интригующую и неотразимую физиономию, которая в театре жизни производит впечатление даже на галёрку, и вот, — тут его голос сорвался на хрип, — я окончательно впал в маразм и не могу вспомнить собственную роль.

— Меня удивляет, — сказал Дэвид задумчиво, — что правда, если она находится снаружи, проявляется только когда люди оскорбляют друг друга, или ведут Мировую войну, или строят три тысячи километров железной дороги. Я хочу сказать: если она находится снаружи, то её должно быть заметно сразу.

И ещё меня удивляет, что мы — или, во всяком случае, вы, господа, — сегодня вечером как будто надели несколько масок одну поверх другой, в то время как Африка, которую, на мой взгляд, представляет ваша служанка, не произнесла ни слова и тем не менее остаётся тем, за кого она всегда себя выдавала. Я начинаю думать, — продолжал Дэвид, почувствовав, что он вдруг разволновался и голос его сбивается, — что этому континенту — в отличие от Европы — нечего скрывать.

Теперь встал фон Леттов.

— Господа, — сказал он, — сожалею, но я вижу, что попал не в ту компанию. В своей жизни я видел и пережил слишком много, чтобы продолжать попусту тратить время с пацифистами и людьми без чести. Я хочу перебазироваться в другое место. Сейчас я понимаю, что мне с самого начала следовало сесть в солдатский вагон, — генерал щёлкнул каблуками и слегка поклонился, сначала Джозефу К., а затем Дэвиду.

В это мгновение сидящая в углу девушка впервые пошевелилась. Она распрямилась, вытянула ноги и сказала: «Этот выход закрыт, генерал».

Услышав её низкий голос и безупречный английский, трое мужчин застыли как вкопанные. Для двоих из них в салоне до этого не было четвёртого человека: негритянка была словно камин, или шторы, или картины, или, скорее, как тьма за окнами. Теперь она материализовалась в помещении, и никакой дух с тёмной лесной прогалины не мог бы появиться более неожиданно.

— Двери, — сказала она, — заперты. Переход, ведущий в другой вагон, снят. — И, когда Дэвид бросил взгляд через плечо, она задумчиво добавила: — Слуги покинули поезд.

Пока девушка говорила, генерал сосредоточенно разглядывал её. И наконец, не отрывая от неё взгляда, он ни с того ни с сего, словно смысл сказанных ею слов благополучно миновал его, пробормотал:

— Она говорит по-английски.

Джозеф К. медленно покачал головой, как будто хотел что-то опровергнуть или же чего-то не мог понять.

Тогда генерал направил на девушку всю свою силу духа, словно луч прожектора.

— Встань, — обратился он к ней не повышая голоса, который теперь был полон угрозы. — Встать, когда к тебе обращается белый человек. Кто ты?

Теперь девушка смотрела только на генерала и, медленно откинувшись назад, приняла непринуждённую и безгранично самоуверенную позу.

— Я Луэни из Уганды, — ответила она.

Дэвид мысленно порадовался тому, что сидел, потому что у него внезапно закружилась голова и вагон начал медленно вращаться, а перед глазами снова возникло вчерашнее видение лежащего на носилках тела, и одновременно пронёсся целый поток воспоминаний о связанных с этим именем жутких рассказах, которых он наслушался за месяц своего пребывания в Конго.

— Луэни, — сказал фон Леттов, — мужчина.

— Луэни, — сказала девушка, — это я.

Трое мужчин не смотрели друг на друга, но в этом и не было необходимости. От сидящей в углу девушки исходила внутренняя сила, которая делала излишними любые сомнения и любые расспросы.

Первым сдвинулся с места фон Леттов, и, словно большое животное из семейства кошачьих, он напал беззвучно. Одним скользящим движением он преодолел разделявшее их расстояние, руки его, белые и напряжённые, взметнулись вверх, и на какую-то долю секунды Дэвид за возрастом и военными наградами увидел молниеносную прусскую военную машину в действии.

Но девушка опередила его. Она не сдвинулась с места, но в салоне что-то сверкнуло, и в её вытянутых руках оказался короткоствольный револьвер, нацеленный в переносицу генерала.

— У него, — пояснила она, — тоже только один глаз, но острый взгляд.

Фон Леттов никогда не понимал африканцев. Но смерть он распознавал безошибочно, и теперь он попятился назад, не сводя с девушки своего единственного глаза, плюхнулся в кресло, и в этом его движении было всё свойственное ему бесстрашие и его умение оттягивать поражение.

— Долго нам ждать не придётся, — сказала девушка. — Скоро мы поднимемся на перевал, и начнётся спуск. Там дорога проходит по высокому мосту над узкой глубокой долиной. Вы ведь искали истину. Вы найдёте её у того моста, во всяком случае истину о том, какова будет ваша следующая жизнь, потому что большую часть опор мы убрали.

На минуту Дэвид попытался представить себе ожидающий их впереди мост, ослабленные болты, медленное вращение при падении и удар о землю. Потом он взглянул на лица своих спутников и увидел много разных чувств: удивление, гнев, решительность и иронию — но никаких признаков страха. Кем бы там они ни были, подумал он, но они не боятся, и в то же мгновение он сам почувствовал удивительную, противоестественную уверенность и прилив тепла, как будто в салоне снова разгорелся камин. Спокойно и без лишних движений фон Леттов налил шампанское в три стоящих на столе бокала, Джозеф К. достал из кармана жилета пенсне, протёр его и надел, а девушка опустила револьвер и положила на колени.

— Выпьем за удачу, — сказал Джозеф К., — за удачу, которая пока что нам не изменяла. — И они невозмутимо подняли бокалы. — Fortuna, — продолжил он, тем самым снова взяв на себя роль хозяина, — morituri te salutant.[12] — И они посмотрели друг на друга с какой-то новой серьёзностью, которая необъяснимым образом относилась и к африканке с её револьвером, и Дэвид мгновенно понял, откуда происходит это чувство общности.

«Это, — подумал он, — взаимопонимание тех, кому предстоит вместе умереть, это безумная респектабельная вежливость, которая охватывает и палача, и жертв, и будет длиться, пока смерть не разлучит их. К тому же эти трое безумцев настолько хорошо знакомы со смертью, что теперь, когда она оказалась ещё одним пассажиром-зайцем, им это прямо-таки нравится», — и он с трудом подавил в себе желание закричать.

Тут Джозеф К. осмотрел его через пенсне, наклонился вперёд и ласково сказал:

— Думаю, мой мальчик, у вас есть возможность сделать ещё один шаг по направлению к той смутной границе, которая отделяет юность от настоящей жизни. Я имею в виду, что, возможно, вам теперь понятно, что я имел в виду, говоря о нахождении на дне и осознании, что дальше тонуть некуда.

— Тонуть, может, и некуда, — раздражённо заметил генерал, — а вот падать предстоит футов двести.

— Если я правильно понимаю, — вежливо заметил Джозеф К., — моя бывшая горничная имеет в виду ту долину, где, скорее всего, можно говорить о семистах футах.

«Вы совершенно безумны», — подумал Дэвид, но автоматизм научного мышления всё-таки заставил его внести поправку.

— Разница в пятьсот футов ничего не меняет, господа, — сказал он, — двухсот футов вполне достаточно для того, чтобы падающий состав, при прочих равных условиях, успел достичь почти максимальной скорости падения.

На минуту наступила тишина, во время которой Дэвид представил себе чрезвычайно малое продолжение своей недолгой жизни как короткий холодный отрезок железной дороги впереди поезда.

Тогда Джозеф К. поднял руки, словно призывая большую аудиторию к порядку:

— Господа, события последних минут заставили меня на мгновение потерять присутствие духа. Но теперь я чувствую, что пришёл в себя, и, напоминая вам о том, что теперь более чем когда-либо прежде надо поторапливаться с искренностью, поскольку у нас, — он достал золотые часы из кармана жилета, — поскольку у нас, если это именно та самая долина, о которой я думаю, вряд ли осталось больше трёх четвертей часа до… момента истины, я хотел бы попросить вас, дорогой Дэвид, поскольку вы человек, о котором мы не знаем ничего, кроме того, что у вас приятное лицо и… недремлющее чувство справедливости, рассказать, кто же вы такой.

Не веря своим ушам, Дэвид посмотрел на спутников, но не было никаких сомнений в том, что их невозмутимость была не показной, а вполне искренней. Потом он покачал головой.

— Боюсь, — сказал он, — что не могу сейчас мыслить последовательно, потому что знаю, что ждёт нас впереди. Я думаю, что нам следует использовать это время, чтобы найти какой-то выход из положения, например, спрыгнуть с поезда, — и он с надеждой посмотрел на генерала.

Но фон Леттов с презрением отвернулся.

— В первую очередь, — заявил он, — мы не сможем уцелеть после прыжка в такой местности и при такой скорости. Во-вторых, негритянка господина Коженёвского пристрелила бы нас как собак, прежде чем мы успели бы открыть окно. И в-третьих, я не хотел бы подвергать себя такому унижению, как попытка бегства от арапки.

— Прислушайтесь к мнению специалиста, — сказал добродушно Джозеф К., — и давайте воспользуемся оставшимся временем, чтобы действительно… жить на коленях. Вы, дорогой Дэвид, вероятно, можете черпать силы, глядя на нас с генералом.

Дэвид взглянул на говорящего, и с беспросветным отчаянием отметил, что в писателе появилась какая-то маниакальная весёлость, как у человека, которого всю его жизнь подвергали унижениям, но который теперь, отбросив все условности, с облегчением обнаруживает в глубинах своей души собственный запас наглости.

— Генерал, — оживлённо заметил Джозеф К., — всю свою жизнь прожил на краю ада, а я, при моём возрасте и моём здоровье, уже много лет просыпаясь и обнаруживая себя в живых, принимаю каждый новый день с изумлением. Подумайте о нас с генералом, юный друг, или о чём-нибудь столь же нетленном. О математике, например.

Во взгляде Дэвида читалась полная безысходность.

— На самом деле, — сказал он, — в те моменты моей жизни, когда мне действительно становилось страшно, я перечитывал какое-нибудь особенно красивое математическое доказательство, и это, как правило, успокаивало меня. Я думал о том, что в логике, возможно, содержится сама суть жизни, и если пытаться разгадать божественный план мироздания, то скорее уж его можно найти в арифметике, чем в Библии.

Он чувствовал, что попутчики с интересом разглядывают его, и под давлением сознания, что от всей его жизни остались лишь какие-то минуты, он слышал свой голос, не затихая звучащий в помещении.

— И тем не менее я здесь, потому что оставил математику, — сказал он. — Я оставил её, потому что у меня была мечта. Я подумал над тем, что вы сказали, господин Джозеф К., о том, что мы живём и грезим в одиночку, и мне кажется, я не согласен с вами. Моя мечта была всеобщей мечтой — мечтой о великой простоте. Я чувствую, что есть что-то неправильное в том, чтобы рассказывать вам это сейчас, но я всё-таки расскажу: мир представлялся нам предельно простым и цельным. И если мы надеялись, что дело обстоит именно так, то это было связано с тем… с тем, — Дэвид подыскивал слова, — что математика начала походить на падающую башню в Пизе. Огромная конструкция, которая медленно наклоняется, и никто не знает, что делать. Не знает, но надеется.

Вид у него был несчастный.

— И не только математика, то же самое с естествознанием. Такие имена, как Буль и Гильберт, Максвелл или Планк, имена, которые ничего вам не говорят, все они продолжали строить конструкцию, а она росла вверх и наклонялась всё больше и больше. Может быть, это происходит не только с наукой, может быть и со всем миром. Возьмите, к примеру, войну. В этом случае Пизанская башня, возможно, не вполне подходящий образ, это скорее как Венеция — всё уже начинает тонуть. И тогда мы создаём мечту, мечту о создании порядка посреди беспорядка, логически последовательную теорию, чтобы возможно было остановить общее падение в грязь. Наверное, никто не решается сказать это прямо, но все мы знаем: это желание, подобное тому, что воздвигло Вавилонскую башню. Желание дотянуться до Бога.

Сам того не замечая, Дэвид раскачивался взад и вперёд, и в глазах попутчиков приятные черты его лица расплылись, и они увидели перед собой человека, который принял на себя падение своей культуры и теперь, от безысходности, собирается пойти вслед за ней ко дну.

— Мы считали, — продолжал он, — что пусть неврологи и психиатры покажут, что человеческая душа — это тоже биология. Биологи и физики должны были свести эту биологию до химии и физики, а математика должна была упростить химию и физику до арифметики. Эту математику мы должны были сами свести к логическому исчислению.

— Человеку, — в голосе Дэвида на мгновение зазвучала незыблемая самоуверенность всех европейских естественных наук, — должны были дать исчерпывающее описание в виде ряда знаков и правил их сочетания.

Тут Джозеф К. наклонился над столом, и впервые за эту ночь пожилой человек, казалось, забылся.

— Это, — сказал он восторженно, — именно то, что я всегда знал. Это то, что я предсказал в своих книгах. И это свершится. Писателю-провидцу это ясно. В человеке есть нечто… предсказуемое. Если вскрыть его прошлое, его… тёмные инстинкты, если изучить его тайный внутренний ландшафт, то, в конце концов, все оказывается таким простым.

Он резко встал, поднятый на ноги сильным внутренним волнением, и принялся прихрамывая ходить взад и вперёд по вагону.

— В детстве я часто рассматривал карты, я был… одержим картами, но более всего белыми пятнами. Эти неизвестные места, эти тёмные чуланы мира, откуда исходит… дикое притяжение. Поэтому я ушёл в море. Мне необходимо было туда попасть. И вот ты путешествуешь, путешествуешь, по Азии, по Южной Америке, вверх по реке Конго, и это… это… путешествие внутрь самого себя, это составление гигантской карты, ты становишься… геодезистом в душе. И возникает целый материк, пугающий, тёмный, он требует, требует… к себе своего человека, и начинаешь что-то понимать, что-что неопределённое. И приходит день, когда ты уже всё увидел, когда ты добрался до… стены во Вселенной, дальше уже идти некуда, нет больше ничего нового, на карте нет больше белых пятен. Но остаётся ещё что-то непонятое, в глубине человеческой души всё ещё есть белые пятна, и ты… — Тут он остановился, уставившись сквозь пенсне невидящими, слезящимися глазами в пространство. — Вот здесь-то, — продолжил он, снова овладев своим голосом, — и должна вмешаться наука. Когда мы, художники и исследователи-путешественники, показали публике, что всё можно увидеть, то наука должна доказать, что последние белые пятна, чувство вины, религия и мораль и… любовь, поддаются… как там это называется?

— Логическому исчислению, — сказал Дэвид.

— Да, именно так, логическому исчислению, что все мы — вы, господин генерал, я и этот молодой человек — в действительности одно и то же.

— Я, — сказал генерал, и голос его был ледяным, и на мгновение он забыл про девушку, как будто этот вопрос был важнее вопроса о жизни и смерти, — не чувствую никакого родства с вами — ни химического, ни какого-либо другого. Сегодня мне стало совершенно ясно, что вы бесчестная штатская крыса и трус, которым движет чуждая нашей расе беспринципность!

На мгновение Джозеф К. ошарашенно застыл, моргая, перед этим первым словесным натиском взявшего себя в руки солдата. Потом безгранично доброжелательная улыбка приподняла его усы вверх.

— О, — воскликнул он, — вы снова будите моё любопытство. И какие же благородные и сложные мотивы движут верным сыном своей расы?

— До самой смерти, — ответил генерал, не колеблясь, — я, во всём, что делаю, буду верен германскому духу братства, как это выражено у Гёте:

nimmer sich beugen, kraftig sich zeigen,

rufet die Arme der Gotter herbei.[13]

— Что касается вашей смерти, — сказал Джозеф К. задумчиво, — то, похоже, ждать уже недолго. А что до Гёте, то вы ещё раз удивили меня, показав, что вы… литературно образованный человек. Но а в том, что касается нашего с вами родства, господин генерал, то тут никуда не денешься. — Здесь он опёрся о стол и склонился к фон Леттову — Через несколько лет наш юный друг подвергнет нас с вами… логическому исчислению. Через несколько лет молодой ординарец в грязном прусском военном лагере, щёлкнув каблуками, протянет через загородку несколько листков бумаги со значками и правилами их сочетания и скажет: «Здесь — генерал Пауль фон Леттов Форбек, принципиальная схема действия!»

— Кажется, я припоминаю, — сказал генерал спокойно, — что прежде вы говорили, что вся ваша суть выразилась в книге о путешествии по Африке. Если уж дело будет обстоять таким образом, то можно будет наблюдать, как через прилавки английских книжных магазинов ежедневно протягивают листки бумаги с несколькими знаками и правилами их сочетания, со словами: «Вот великий писатель Джозеф К. — принципиальная схема действия!»

Казалось, что в первый раз за всё время путешествия пожилому писателю не хватило слов, и во время возникшей паузы Дэвид откашлялся.

— К сожалению, — сказал он, — это маловероятно. — И почувствовав, что все смотрят на него, он оглядел присутствующих, и взгляд его, добравшись до девушки, остановился.

— В Вене, — медленно продолжал он, — я однажды встретился с человеком с очень ясным… пониманием вещей. Он разрабатывал теорему, доказательство, и, когда я увидел это доказательство, мне показалось, что от моей мечты ничего не осталось. Конечно же, он не единственный. Это, как я сказал, было знаком того, в каком направлении всё движется. Но он показал мне Венецию, он показал мне, что всё дело в фундаменте. Он показал, нет, он хотел показать, что, когда имеешь дело со сложными системами, а мы, люди, системы сложные, — тут он почувствовал, что начинает краснеть под взглядом девушки, — то в этом сложном присутствуют переменные, которые не могут быть выведены из исходных данных. Возможно, это означает, что хотя мы прекрасно знали отправную точку этого путешествия, мы всё-таки не могли защититься от непредсказуемого.

Доказательство это также свидетельствовало о том, — продолжал он, — что мы, даже если исчерпывающе проясним нашу отправную точку, не можем быть уверены, что позднее избежим противоречий. А ведь жизнь, — добавил он, и ему пришлось опустить глаза, — полна противоречивых эмоций.

Он поднял голову.

— В конце концов, — продолжил Дэвид, — будет доказано, что невозможно заранее определить, какую форму примет логическая теорема, что бы мы там раньше ни думали. Мы не можем, — тут ему пришлось подыскивать слова, — избежать… творчества и… эмоций в математике.

Минуту он сидел молча.

— До сегодняшней ночи, — произнёс он потом, — мне казалось ужасным, что в жизни нет ничего, совсем ничего, что с самого начала не сопровождалось бы неопределённостью. Но теперь я думаю, теперь я думаю, что, может быть, это и ничего, что, может быть, с этим всё-таки можно работать. И вот уже слишком поздно…

Джозеф К. с трудом, двумя руками держа бутылку, наполнил бокалы, как будто готовился произнести тост за то, что уже слишком поздно.

— И всё-таки странно, — сказал Дэвид медленно, — что сегодня ночью именно мы, европейцы, сбились с пути. Мы все покинули родину. Вы, Джозеф К., находитесь далеко от своего письменного стола, а генерал — от своих солдат, а я — от математики. Как будто мы все свернули не на тот путь. Вы, фрекен, наоборот, — Дэвид подыскивал подходящую формулировку, — как будто на своём месте.

— Идиот, — отозвалась девушка почти что дружелюбно, — я в четырёх тысячах километров от дома.

— Но это, вероятно, временно, — предположил Дэвид.

— Я училась в Англии, — сказала девушка. — В моём родном племени есть пословица, которая звучит так: «Тот, кто хочет мечтать как otoyo, гиена, должен научиться питаться падалью». — Дэвид недоуменно посмотрел на неё. Она наклонилась вперёд. — Европейские языки, — продолжала она, — подходят для больших чисел. На английском, например, можно с лёгкостью насчитать семь тысяч рабов, строивших эту железную дорогу.

— Рабство, — сказал фон Леттов, — отменено.

Девушка задумчиво смотрела на него.

— Другая наша пословица гласит: «Omuga, носорог, бежит быстрее, чем думает», и поэтому в саванне можно встретить лёгкие порывы ветра — это те маленькие мысли, которые отстали от больших животных. Чтобы построить эту железную дорогу, бельгийские солдаты привезли четыре тысячи африканцев с Золотого Берега и из Анголы. Некоторые приехали сами, ради нищенской зарплаты, которую им здесь обещали. Но большинство — потому что трудно сказать нет дулу ружья. Они работали под присмотром вооружённых солдат, под угрозой кнута, закованные в ошейники, чтобы их можно было опознать в случае побега. Давайте уж договорим о числах. Последние три тысячи были заключённые из Европы, в основном из Португалии. Из семи тысяч — пять тысяч погибли от побоев, черноводной лихорадки, сонной болезни и перенапряжения. В моём племени говорят, что поезда через Африку едут не по рельсам, а по костям африканцев. Есть ли у вас другое название для этого, кроме рабства, генерал?

В это мгновение состав дёрнулся, и с визгом тормозов локомотив начал крутой поворот. Девушка выпрямилась.

— Пора, — сказал она, встала и, не удостоив их взглядом, прошла через вагон и вышла, закрыв за собой дверь.

С ощущением лёгкой тошноты Дэвид опустил плечи. Девушка была той силой, которая держала всех их в трепетном напряжении и внимании, и, когда она исчезла, он упал духом.

Тут центр внимания в салоне сместился — Джозеф К. достал из своего кармана плоский, тускло поблёскивающий пистолет.

— Господа, — произнёс он, — через пять минут состав затормозит на очень крутом третьем повороте. Там мы и сойдём.

Дэвид заметил, что лицо увидевшего ещё один пистолет генерала застыло в маске удивления, свидетельствовавшей о том, что события этой ночи вышли за рамки его понимания и что с настоящего момента он будет встречать всё с глубочайшим недоверием.

— У меня, господин генерал, — дружелюбно сказал Джозеф К., — есть ещё одна маска — маска бизнесмена. В одном из тех товарных вагонов, которые катятся перед нами, есть несколько ящиков с моим именем. В них находится партия превосходных винтовок Уэбли, которые я продал этой молодой даме. Со времён моей морской жизни я сохранил вкус к… более прибыльной деятельности, чем писательский труд.

— То есть, — удивился генерал, — вы на стороне негров?

— Я, — ответил ему Джозеф К., — на своей собственной стороне, господин генерал, и я думаю, что в этом столетии это единственная сторона, на которой возможно находиться.

— У меня нет слов, — сказал генерал.

— Охотно верю, — ответил Джозеф К. — Дух германского братства не может рассказать о себе длинной истории. Но у меня, — продолжал он, достав свои карманные часы и посмотрев на них с минуту, — у меня есть для вас последняя история, перед тем как нам придётся прыгать. Разве не справедливо будет именно за писателем оставить последнее слово?

Только сейчас, совсем незадолго до конца, Дэвид понял пожилого человека. Он понял, что всю свою жизнь Джозеф К., вероятно, жил под никогда не ослабевающим самоконтролем. Но одновременно где-то внутри него тлел предательский фитиль, который, должно быть, лишь ждал своего часа. Теперь, перед самым концом его жизни, этот шипящий огонёк достиг потаённого порохового склада его души, и то, чему они сегодня стали свидетелями, было лебединой песней знаменитого писателя, которая в его случае и должна была выглядеть как последовательная цепь детонаций.

— В Дар-эс-Саламе, — сказал Джозеф К., — на улице Биашара есть маленькая лавка. Управляющим в ней служил один индиец, который когда-то был невероятно тучным, но с годами отказался от всех искушений жизни и к тому моменту, о котором идёт речь, основательно похудел. Эта лавчонка, возможно, единственное место на Африканском континенте, где продаются настоящие вещи: тяжёлые шёлковые ткани племени ашанти с рисунками, смысл которых утрачен двести лет назад, бронзовые фигурки из не существующих более княжеств Центральной Африки, золотые украшения с Занзибара.

На стене в лавке висит самая большая редкость — зелёная ритуальная маска племени маконде: грубое неровное лицо, которое при всей неподвижности как будто бы постоянно меняет своё выражение.

В один прекрасный день, за несколько лет до войны, в лавку зашёл офицер. Это был, господин генерал, один из ваших коллег. Когда он увидел маску, он захотел её купить. Когда он узнал, что дух маски во время танца вселяется в того, кто её надел, и рассказывает будущее, он потребовал её себе так, как немецкий офицер в Дар-эс-Саламе до войны мог требовать. Но индиец сказал ему, что маски народа маконде не могут ни продаваться, ни покупаться.

Тогда офицер надел маску, изобразил своими сапогами для верховой езды несколько движений танца и прокричал через прорези в дереве: «Что будет, если я тебя куплю?» И голос ответил ему: «Всё пойдёт прахом».

Офицера охватила тевтонская ярость, и, угрожая индийцу своим револьвером, он заставил его продать маску, чтобы доказать, что она не приносит вреда. Европейская раса, и германская в особенности, сталкиваясь с примитивной африканской мыслью о том, что маска и её обладатель есть одно целое, всегда снимала револьвер с предохранителя.

Вскоре после этого офицер отправился по делам службы в Арушу и далее на озеро Танганьика и в Бисмаркбург, и куда бы он ни приезжал, он танцевал в этой маске перед белыми офицерами, которых это очень веселило, и перед чёрными солдатами и туземцами, которых это совсем не веселило, но маска больше не говорила ничего, и это молчание внедрялось в мозг офицера как глазной червь лоа-лоа. Он начал пить, и в один прекрасный день, в Нгоро-нгоро, он дотанцевался до судорог, от которых избавился лишь три месяца спустя — после своей смерти. Вещи его были проданы с аукциона или раздарены солдатам гарнизона в Багамойо — я купил бритву с черепаховой ручкой — и ни у кого не было возражений, когда тот индиец появился и забрал маску.

Похороны состоялись на следующий день. Стоял сезон дождей, и, когда похоронная процессия с урной проходила по улице Биашара, похоронные дроги застряли в яме. Тогда голубая урна оказалась напротив окна лавки, и индиец и маска увидели её, и маска сказала: «Всё пошло прахом».

В этот момент локомотив издал длинный свисток, и кивком головы их хозяин предложил им выйти в гардеробную. Ударом ноги он распахнул дверь вагона, и навстречу им хлынул прохладный и чистый горный воздух. Впереди перед ними на фоне молочно-белого от звёзд неба, словно длинный светящийся червь заходила на поворот вереница вагонов.

— Прыгайте, джентльмены, — приказал Джозеф К., для убедительности махнув своим пистолетом, — прыгайте, и посмотрим, поджарит нас Африка или озолотит.

Некоторое время спустя четыре человека стояли друг перед другом, как они совсем недавно стояли на перроне. Неподалёку на рельсах молча наблюдала за ними группа африканцев. Вдали, цепочкой светящихся точек грохочущий поезд продолжал свой путь к месту будущей катастрофы, в самое сердце тьмы.

Пучком травы генерал пытался смахнуть пыль со своего мундира.

— Надеюсь, вы дадите мне несколько минут, чтобы перед смертью привести себя в порядок, — сказал он.

Джозеф К. добродушно посмотрел на него.

— Вы не умрёте, господин генерал, — сказал он. — Вы свободны и можете отправляться домой. — Он показал назад в сторону Кабинды. — Я совершенно уверен в том, что, когда вы пройдёте двести километров обратно к Его Величеству, вы увидите новый смысл в выражении «жить на коленях».

Писатель сунул своё оружие в карман пиджака, повернулся и пошёл в сторону ожидающих африканцев. Он прихрамывал, и Дэвид неожиданно понял, что действительно этот человек с удивлением должен встречать каждый новый день своей жизни.

Минутой позже генерал повернулся и упругими шагами пошёл по путям назад, в том направлении, откуда они приехали.

Впервые Дэвид остался наедине с девушкой. Некоторое время они внимательно смотрели друг на друга. Потом девушка сказала:

— На языке моего племени моё имя значит «война».

Дэвид кивнул.

— Европейцы, — сказал он и, сам не понимая того, заговорил так, как будто это был класс, к которому он больше не принадлежал, — европейцы специалисты по ведению войн.

— У нас, — сказал девушка, — в моём племени говорят, что кваканье маленьких лягушек не может помешать большим животным утолять жажду.

Затем она быстро подала Дэвиду руку, повернулась и пошла к ожидавшим её людям.

Дэвид не смотрел ей вслед. Он сел на рельсы и опустил голову на руки. Над ним в ночном небе созвездие Весов миновало зенит и устремилось к горизонту. Европейская справедливость склонялась над тропической Африкой.

Hommage a Bournonville

[14]

Вершина мастерства состоит в том, чтобы скрывать технику исполнения и напряжение за совершенным внешним спокойствием.

Август Антуан Бурнонвиль

«Моя жизнь в театре»

19 марта 1929 года, в начале двадцать шестой ночи Рамадана, той ночи, когда Аллах ниспослал с Небес на землю Коран, в лиссабонской гавани возле квартала Алфам, два молодых человека во всех смыслах добрались до конца своего пути.

Они сидели на палубе маленького парусного судёнышка из тех, что к югу от Африканского Рога называются «мели». Такому судну нечего делать в Лиссабоне, ведь паруса его предназначены для другого ветра, а корпус — для других волн, к тому же в нём образовалась небольшая течь, и оно повисло на своих швартовах, словно захмелев от всей просочившейся в трюм морской воды, а может, просто решив вдруг пойти ко дну, придя в отчаяние от оказавшейся на его борту команды.

Молодых людей освещал небольшой костерок из тлеющих древесных углей, кучкой лежащих между ними на листе железа. Они уже давно голодали, и один из них, сидящий выпрямившись и скрестив ноги по-турецки, настолько отощал, что казалось, его обнажённое тело состоит из одних рычагов костей и приводящих их в движение тонких канатов мышц. На голове у него был белый шерстяной тюрбан, и в его лице гармонично сочетались африканские и восточные черты, а также множество признаков вспыльчивости и язвительности. Звали его Руми, и был он монахом исламского ордена мевлеви.

Его спутник, несомненно, был когда-то человеком сильным, но и его не пощадил голод, и даже сейчас, когда он лежал, удобно растянувшись, ему приходилось время от времени менять положение, чтобы не опираться на свои выступающие кости. Его звали Якоб Натен, и в прошлом он был танцовщиком копенгагенского Королевского театра.

В спокойствии молодых людей была некая естественность, посторонний человек мог бы и вовсе не обратить внимания на повреждённое судно, решив, что вот сидят два моряка, отдыхают, никуда не спешат и, несомненно, имеют все основания быть там, где они находятся. В действительности дело обстояло так, что никто из этих двоих не умел толком ни ставить парус, ни прокладывать курс, и оба они понимали, что сегодня ночью отпущенное им время истекает, и настолько удивлялись своему продолжающемуся существованию, что не знали — даже мусульманин — оказались ли они в Лиссабоне, потому что так было лучше для них и для всего мироздания, или же потому, что какой-то ангел на Небесах перепутал именно их бумаги.

Они встретились полгода назад на Сардинии, в Олорозе. Когда карабинеры итальянских фашистов захватили город, они могли бы уйти с партизанами в маки[15], но они решили плыть дальше. Как раз тогда оба они начали понимать, что сбились с пути не в пространстве, а во времени. Что они, возможно, принадлежат другому столетию, а не тому, в котором родились. С тех пор они вместе уходили всё дальше и дальше от мира и добрались наконец до той черты, где жизнь замирает и начинается что-то другое. Но даже теперь было заметно, что когда-то их место было в самом средоточии жизни, оба они, несмотря на недоедание, сохранили признаки истинного достоинства, и не было никакого сомнения в том, что угли освещают двух опустившихся вундеркиндов.

Рассказы о Руми и его детстве до сих пор полны преувеличений, хотя и одной правды, как сейчас, так и тогда, было бы более чем достаточно: он воспитывался в Конье, главном турецком городе ордена мевлеви. В пятилетнем возрасте он уже знал Коран наизусть и был послан в Мекку, где на площади перед храмом Каабы в течение пяти дней и пяти ночей два раза подряд читал на память текст священной книги перед верующими, останавливаясь лишь для того, чтобы попить воды, а в двадцать лет он достиг такой близости к Аллаху в танцах вращающихся дервишей, что в любой день мог ожидать вознесения на Небеса. Два года спустя Ататюрк[16] запретил орден и закрыл монастырь, и Руми неожиданно оказался в состоянии полной неопределённости. Раньше ему приходилось слышать, что так бывает, но на самом деле он не представлял себе, что это может его коснуться. К тому времени Руми был уже заметной фигурой, и он, вне всякого сомнения, мог бы, как и другие религиозные вожди, оказавшиеся в те годы в изгнании, найти прибежище в какой-нибудь европейской столице и вкушать там тот Рай, в котором, как обещает Аллах в Коране (76-я сура), все мы будем сидеть на мягких подушках в тени деревьев. Но Руми не захотел этого. Мевлеви называют себя «дервишами», словом, которое на персидском означает «нищий», они посвятили свою жизнь поискам Аллаха в вере, бедности, танце и музыке, а никак не в Париже, и неуклонное следование такой точке зрения привело Руми сначала к бродяжничеству, затем заставило его совершить небольшой грех — чтобы выжить, он украл где-то неподалёку от Порт-Саида судёнышко, а позже эта точка зрения швырнула его через Средиземное море к Сардинии, где он повстречал Якоба, и оттуда довела до самого Лиссабона.

О Якобе Натене Руми знал лишь, что тот был когда-то балетным танцовщиком и что он человек упрямый, что, похоже, теперь грозило свести его в могилу. Руми как-то спросил своего спутника, что заставило его оставить балет и родину, но в ответ Якоб только сказал, что так уж получилось — останься он танцевать в Дании, пришлось бы делать это в тюрьме.

Оба они знали, что этим вечером их ищут. Где-то взвод жандармов методично прочёсывает причалы, и время от времени до сидящих на палубе доносился по воде лай собак. По реке медленно, почти дрейфуя, плыл один из тёмных плоскодонных катеров портовой полиции, досматривавшей пришвартованные суда.

Никто из них уже не задавался вопросом, почему их ищут. За день до этого, в таверне, какой-то человек в форме попросил их предъявить документы, и в ответ Якоб ударил его головой — отнюдь не как представителя власти — представления Якоба об этих материях были столь расплывчатыми, что никогда не вынудили бы его причинить вред человеку, — а из-за панической мании преследования, развивающейся у всех, кто опускается на дно. Где-то в лабиринте лиссабонских улочек им удалось избавиться от преследования, но они по-прежнему были на волосок от гибели. Оба чувствовали приближение конца, так как уже много раз убегали от портовой полиции и таможенников или из тех мест, где воровали, и хотя ни один из них (и даже оба они вместе взятые) не имел особенных познаний об общественном устройстве, они начинали понимать, что для них, не имеющих паспортов или каких-нибудь других документов, определённых занятий, неженатых и даже не помолвленных, не стремящихся вступить в Иностранный легион, все усилия оставаться в живых, находиться на свободе и держаться на плаву, в конечном счёте, напрасны.

Теперь они ожидали конца, и, видимо, природа проявляет своего рода милосердие к человеку, позволяя ему, когда он доходит до такой точки изнеможения, что останавливается и поворачивается лицом к своим преследователям, обрести вдруг спокойствие, проистекающее от сознания, что все возможности исчерпаны, и именно такое спокойствие позволяло сейчас мужчинам чувствовать себя уютно на краю пропасти.

Теперь, когда они ничего более не ждали от мира, окружающая природа подарила им всё. Солнце зашло, это был тот час, когда значение дружбы и любви, наказания и вознаграждения, жажды и справедливости блекнет и исчезает, потому что Аллах открывает нам, что его цвет — это цвет вечернего неба. Река Тежу стала зеркалом застывшего серебра, здания большого города на фоне пурпурных склонов напоминали изящные шкатулки из белого мрамора, а на западе опускающееся за горизонт солнце казалось горящей горошиной красного расплавленного золота среди иссиня-чёрных туч.

Время от времени мужчины зачерпывали из стоящего на углях котелка приправленное корицей молоко, и обжигающая жидкость несла лёгкое возбуждение по их жилам. Они не обменялись ни словом, но их мысли свернули на одну дорогу и пошли рядом. Оба думали об искусстве выживания, вспоминали о тех площадях, на которых они воровали, и о тех домах, где они просили милостыню, и о том, что они, прежде танцевавшие перед Аллахом и зрителями Королевского театра, теперь танцуют для случайных прохожих. Только тут мысли их разошлись в разные стороны, и только тут возникла необходимость поговорить.

— Руми, — сказал Якоб, — ты не думал о том, что незадолго до нашей встречи я считал, что дотанцую до вечной или, во всяком случае, очень долгой славы? А ты считал, что дотанцуешь до Рая. Каждый по-своему, мы оба считали, что под музыку движемся в вечную жизнь. А теперь оказывается, что путь наш лежит в лиссабонскую тюрьму.

— Всё это временно, — отозвался Руми.

— Да, но может затянуться на всю жизнь, — ответил Якоб, с тоской представив себе все прелести португальской диктатуры.

— Всё равно это лишь временно, — сказал Руми. — Да и кто сказал, что так долго?

— Ты никогда не задумывался, Руми, о том, что мог бы оказаться в другом месте, а не там, где ты сейчас находишься? — спросил Якоб.

— Коран повелевает нам каждый день думать о том месте, где мы проведём вечность, — ответил мусульманин.

— А о том месте, где мы окажемся завтра? — продолжал Якоб.

— Над завтрашним днём я смеюсь, — ответил Руми.

— Ты никогда не смеёшься, — заметил Якоб.

— Я смеюсь внутри себя. После того как я попал в Европу, я смеюсь только внутри себя, — ответил мусульманин, — Вы, европейцы, могли бы воздвигнуть в проливе Гибралтар ворота и на них написать «Сюда входит только тот, кто совершенно серьёзен». Потому что я не видел стран серьёзнее европейских.

— Ты говоришь, что смеёшься, а арабские песни, которые ты поёшь, похожи на одну длинную жалобу, — сказал Якоб.

— Мы, мусульмане, — сказал Руми, — тоскуем по Раю, осознаём, что не можем достичь его, и громко рыдаем. Потом мы смеёмся. Вы, европейцы, тоскуете как мы, и рыдаете как мы. Но потом вы начинаете ныть, так как надеетесь, что вдруг всё-таки сможете разжалобить своего Бога, и он положит конец всем земным страданиям. Я не желаю для себя другого места, чем то, в котором нахожусь, потому что не хочу докучать Аллаху своим нытьём.

— Я никого не прошу о помощи, — сказал Якоб серьёзно. — Но незадолго до нашей с тобой встречи один человек задал мне вопрос, который не выходит у меня из головы. Вопрос о том, что лучше: оставаться там, где ты есть, или бежать.

— Это решает Аллах, — с удовлетворением заметил мусульманин.

— Очень даже возможно, — сказал Якоб, — но у меня возникает ощущение, что он был бы не против услышать, что об этом думаю я. Хочешь узнать, — продолжал он, — как мне пришлось решать вопрос, оставаться или бежать? — И, не дожидаясь ответа, выпрямился и придвинулся поближе к углям. По другую сторону огня, он знал это, сидело любопытство, терпеливое и безграничное, как и его собственное, и, устраиваясь поудобнее, он, сам того не замечая, воспроизвёл позу мусульманина, так что говорящий и слушающий стали теперь одним целым.

— В этой истории мне тоже отводится своё место. Но главным её героем был мой друг. Того, с кем это произошло, звали Андреас.

Чтобы ты смог понять то, что я сейчас тебе расскажу, Руми, ты должен знать, что на моей родине богатые перестали опираться на те пять столпов обязанностей, на которых, как ты говорил, покоится ислам. Они обнаружили, что в жизни вполне могут обходиться без веры, молитвы, поста, паломничества и благотворительности.

— Они будут гореть в аду, — сказал мусульманин.

— Это пока неизвестно, — возразил Якоб. — Потому что взамен они воздвигли что-то вроде храма в честь этих пяти столпов. И тот храм, в котором почитают четыре первых, это большой театр в Копенгагене.

— А как же пятый — благотворительность? — спросил Руми.

— Благотворительностью, — ответил Якоб, — занимается другой театр. Он называется государство. И это совсем другая история.

— Её, — заметил мусульманин, — ты сможешь рассказать мне в тюрьме.

— В каком-то смысле тюрьма была бы самым подходящим местом, — ответил Якоб. — А вот история о театре настолько тёмная, что её лучше рассказывать под открытым небом.

Театр этот называется Королевским театром. Фасад его украшен колоннами и лестницами, подобно храму, своими очертаниями и тяжеловесностью он напоминает крепость, а внутри его — роскошь, как во дворце, и уединённые ложи, коридоры и выцветшие ворсистые ковры, словно в борделе, и поверь мне, место это столь непостижимо, что, не сомневаюсь, я так и не смог понять его до конца. Оно похоже на огромную машину, и какой-нибудь другой человек, прошедший через неё подобно мне, рассказал бы совсем другую историю. Если бы захотел рассказать. Но вот что удивительно — никто этого не делает. Те, кто описывает машину, по-прежнему остаются её частью, какой-нибудь шестерёнкой, а история, которую рассказывает находящаяся в движении шестерёнка, неизбежно оказывается запутанной историей.

Чего я там никогда не понимал, так это публику. Но одно мне было ясно, что для наших зрителей — которых было немного, так немного, что закрадывалось подозрение, а не состоит ли вся эта публика, перед которой мы танцуем, на самом деле из одних и тех же пары тысяч человек, изо дня в день заполняющих зал? Для них это место было храмом. Для них это было такое паломничество. Они приходили смотреть на людей на сцене, людей, которые верят, возможно потому, что сами они не верили ни во что, включая Бога. И они приходили слушать, как кто-то молится, возможно потому, что сами они не знали ничего или никого, кто, как им казалось, стал бы их слушать. И они приходили, чтобы увидеть пост, и я уверен, это было связано с тем, что в обычной жизни они были настолько заняты стяжательством, что им просто необходимо было иногда смотреть на людей, которые добровольно отказались от всего, чтобы на мгновение стать ближе к Богу.

Разумеется, некоторые приходили и по другим причинам. Но в настоящий момент, сегодня вечером, я не могу представить себе, по каким.

В балетное училище этого театра мы с Андреасом попали детьми. Что заставляет родителей отдавать своих детей в такую школу? Их заставляет это делать вера в то, что дети могут стать некоей трубочкой, через которую взрослые смогут впитывать в себя настоящую жизнь. И не проси у меня более убедительного ответа на этот вопрос, поскольку от одной лишь мысли об этих родителях во мне закипает злость, но я не собираюсь рассказывать тебе про свои горести, во всяком случае, это не главное.

Над входом в училище не было никакой надписи. Но теперь я понимаю, что там могло бы быть написано: «Оставь своё „я" в гардеробе и входи». Потому что как только ты входил в эти двери, любая самостоятельность становилось обузой, свинцом в башмаках, потому что в этом училище ты обретал свободу столь великую, что она исключала всё остальное — все освобождались от необходимости думать о своей собственной жизни.

Прыжкам нас обучал преподаватель, чья любовь к балету и весь его опыт сосредоточились в небольшой трости. Ею он и бил нас по ногам, когда мы прыгали не так высоко, как ему хотелось. Через некоторое время нам стало казаться, что устройство мира предполагает наличие где-то во Вселенной Господа Бога с тростью.

— Этот Бог — не Аллах, — заметил мусульманин.

— Нет, — сказал Якоб. — Я вообще не уверен, что там был какой-нибудь Бог. Я никого не обвиняю. Я просто пытаюсь найти сравнение. И ты прав, Бог тут вообще ни при чём. Более всего на свете мы трудились потому, что сами этого хотели. В Дании считается, что самая большая загадка — это непохожесть на других. У нас загадочными считаются люди, которые идут не в ногу, которые всё время спотыкаются или же забегают вперёд, потому что чувствуют, как что-то горит позади них, или же люди, которые не могут догнать остальных, потому что у них деревянная нога или же они весят триста фунтов. Их изо всех сил стараются понять. Для меня, Руми, всё иначе. Или же, во всяком случае, всё стало иначе. Для меня самая большая загадка, почему такое количество людей идёт в ногу, для меня непостижимая тайна — это тайна дисциплины.

И я уже более не понимаю, что такое страдание. После того как я увидел, что можно обходиться малым и тем не менее быть беспечно счастливым, я не спешу назвать кого-то страдальцем. Я просто хочу сказать, что большинству в училище было нехорошо. И очень может быть, что самыми несчастными были вовсе не те несколько учеников из каждого класса, которых ежегодно исключали за недостаток способностей.

Нам много раз объясняли, что балетная школа развивалась наподобие растения. Когда-то она представляла собой семечко, с тонким, но многообещающим побегом, а в прошлом веке ею стал руководить Маэстро — великий садовник и балетмейстер, прирождённый генерал, танцевавший военную польку у смертного одра своего отца и взявший на себя обязательство организовать театр как казарму, где он будет тренировать своих танцоров, как солдат. При нём училище и театр превратились в большую розу, которая не увяла до сих пор, и если она смогла сохраниться так долго, то только потому, что она из гипса. Когда-то, во всяком случае, в самом начале, балет ещё мог меняться, а потом его видоизменили так, что он стал имитировать жизнь, и так он и застыл, как те растения, которые украшают сам театр, превратившись в белое, окаменевшее, вечное послание последующим поколениям о том, как следует представлять себе всё живое.

Возможно, поэтому мы и повиновались, ведь театр как будто сам себе служил объяснением. Возможно, мы превозмогали боль, потому что всё вокруг заверяло нас, что в будущем никогда не будет никакой другой, настоящей жизни, кроме этой.

В этой машине мой друг Андреас долгое время был важной деталью.

Окажись он сегодня вечером здесь, ты бы подумал, что из него, как и из меня, можно варить мыло, внешне он, как и я сегодня, годился бы только для живодёрни. Но тогда его тело было совершенной скрипкой Бога, который вместо смычка играет на своём инструменте тростью. И я сознательно говорю о теле. Я знаю, что есть люди, которые считают, будто нельзя разделить тело и душу, но это потому, что они не видели того, что видели мы с Андреасом. Он и я, мы знаем, что можно танцевать без души и спрятав голову под мышку, и тем не менее заставлять мир верить, что мёртвое — это живое.

Дни наши сочтены, времени осталось слишком мало, чтобы о чём-то умалчивать. Когда Андреас танцевал, зрители в тёмном зале видели, как сбываются их мечты. Не знаю, как такое происходит. Возможно, дело было в его технике. В его пируэтах, его собранности, его технике центрирования, его неистовом, но вместе с тем застывшем на месте вращении. Или же в его чуть более раннем толчке при прыжках, в кульминации прямо перед первым тактом, и в том, как он зависал в воздухе, а в то мгновение, когда все ждали, что сейчас он, опустившись на землю к нам, остальным, снова окажется на сцене, он вытягивался и продолжал парение, и в этот миг мы, стоящие за кулисами, и две тысячи человек в зале сидели, затаив дыхание, не понимая, ангел жизни или ангел смерти дышит всем нам в затылок.

Вот так танцевал Андреас, при всей своей невероятной технике так легко, словно он вышел на прогулку. И всё-таки главное было не в этом, его техника — лишь малая часть всей этой истории. Главным же в ней для всех тех, кто будет помнить Андреаса, была его способность становиться одним целым с теми балетами, в которых он танцевал, и то, каким он был среди нас, — улыбающийся, трудолюбивый, близкий и одновременно какой-то давным-давно позабытый пережиток из театра прошлого века. И то, что он в большей степени, чем какой-либо другой танцовщик до него, был вылеплен из того же гипса, из которого создан балет.

У балетов великого Маэстро самые разные сюжеты. В одних рассказывается о том, что есть справедливость в существовании различий между богатыми и бедными, в других о том, как хороша жизнь на лоне природы, но все они в первую очередь посвящены любви, утверждению, что любовь присутствует повсюду и что она несёт в себе сверхъестественную красоту и сверхъестественную печаль, но речь всегда идёт о чём-то «сверх» и никогда не заходит о чём-нибудь низком, во всяком случае никогда, ни в одном балете — о том, что находится ниже пояса.

Конечно же, все эти сюжеты придавали особенную окраску нашему коллективному безумию, конечно же, все мы и вне театра, например по пути домой, ходили вывернув носки наружу и с важным видом, не смывая грим с лица, чтобы все видели, что к нам крепко пристала любовь, что в каждом из нас есть что-то от принца, принцессы, селянки или дьявола, что в нас уж, во всяком случае, можно найти что-то благородное.

Но с Андреасом всё было иначе, ему не нужен был грим. Он не играл принца, он был принцем. Кроме сцены я видел его, разумеется, чаще всего в зале у станка, он всегда выполнял упражнения с той одержимостью, которая происходит от сознания, что ты делаешь единственно правильное на свете дело, ведь зародившееся у некоторых из нас подозрение в том, что театр — это уводящий в сторону тупиковый путь, Андреасу и в голову не приходило, он был убеждён, что с каждой ступенькой приближается к глубинному смыслу жизни. Но когда он не упражнялся в зале, думаю, всё в его жизни было посвящено женщинам, да, именно так — главным для него были женщины. Речь шла не о какой-нибудь отдельной женщине, скорее, напротив, речь шла о женщине как идее. Из всех черт Андреаса я лучше всего помню его галантность. Когда я вызываю в памяти его облик, я вижу, как он придерживает перед балеринами двери, носит их сумки и помогает им во всевозможных практических делах, но в первую очередь я вижу, как он танцует с ними, не как танцовщик, выступающий в роли романтического героя, но как сам романтический герой, блестяще танцующий и совершенно живой пережиток прошлого столетия.

Не знаю, возможно ли понять это, если не видел собственными глазами? Позволь мне лишь сказать, что когда он страдал на сцене, то боль его ощущал весь зал, и люди плакали. А когда он приближался к нарисованному на картоне лесному озеру, я сам был готов поклясться, что слышу пение соловьёв. И случалось, что в тот миг, когда он поднимал нож, чтобы совершить неправдоподобное театральное самоубийство, какая-нибудь зрительница, выбежав на сцену, хватала его за руку, и все присутствующие в зале, даже я, знающий всё про картонный нож и другие театральные фокусы, даже я иногда поддавался и ждал, что сейчас увижу, как погибает человек. Я бы сказал так: романтизм Андреаса был бы совершенен, если бы не запоздал на сто лет. Я думал тогда, что Андреас никогда не сможет жить такой же жизнью как все, для него никогда не будет существовать женщины, или семьи, или старости, он может жить только на сцене, и там ему и следует жить вечно. Ведь нет ничего невероятного в том, что если он каждый вечер отменяет закон всемирного тяготения, он сможет танцевать всегда. А если это у него не получится, полагал я, то он должен хотя бы умереть на сцене, на пике своей карьеры.

Я конечно же ошибался, Руми, и хорошо, что это так. Если ты заснул и тебе привиделось вечное продолжение чего-то земного, то, мне кажется, лучше, чтобы тебя разбудили и всё объяснили.

Я был с ним в тот день, когда он впервые увидел ту девушку, и поэтому я знаю, что произошло, настолько, насколько можно понимать происходящее на твоих глазах, не принимая лично в этом участия.

Где-то в Копенгагене, в одной квартире на последнем этаже высокого здания устроили вечеринку, и вот она закончилась. Кажется, повсюду спали люди, не спали только мы двое, Андреас и я. Не знаю, почему он на этот раз так задержался, обычно он уходил одним из первых, но в ту ночь — или скорее это было уже раннее утро — он всё ещё был с нами. Может быть, он на что-то надеялся, может быть, его охватила тоска и ему вдруг показалось, что стоит остаться и немного подождать — и мир примет его к себе и освободит хотя бы от какой-то части его внутреннего гипса.

Я не отношусь к тем, кто ждёт от жизни чего-то особенного, так что я разбудил нашего скрипача. Это был хромой мальчишка с грубыми руками, деревенщина, игравший на сельских танцах, пока кто-то не обратил на него внимания, не заметил, как с первых же звуков его скрипки в воздухе словно повисает совершенная серебряная нить. Мы с Андреасом были очень молоды, но он, вероятно, был ещё моложе нас, так что и он, Руми, был в своём роде вундеркиндом. Но всё равно — пастушком, ходившим за овцами и коровами, это по нему было видно, и тем не менее мы повсюду брали его с собой. Даже сейчас я слышу звук своих шагов и неровное шарканье его башмаков за своей спиной. Мы в театре не особенно жаловали уродцев, нам совсем не хотелось напоминаний о том, что достойно жалости, для нас инвалиды, да ещё и инвалиды из провинции, были нарушением великой и священной деликатности театра. Но тем не менее мы таскали этого мальчишку повсюду, куда бы ни ходили, и всё из-за его музыки. Потому что стоило услышать его один раз, и ты понимал, что половина души этого мальчика пребывает с богами музыки, а вторая половина общается с композиторами нынешними, и вдохновение наш хромой черпает с обеих сторон. К тому же он был счастливым человеком. Откуда я это знаю? На это я не могу ответить. Не припомню, чтобы я с ним разговаривал. Я даже не помню, видел ли когда-нибудь, чтобы он улыбался. Но всё равно я знаю, что он был счастлив. Он, калека, человек, который, с нашей точки зрения, и для трагедии не годился, а лишь для самого жалкого прозябания, он, и когда играл и когда плёлся за нами, приволакивая свою ногу, весь светился каким-то несообразным жизнелюбием. И мне кажется, что мы носились с ним, подобно тому как носятся с вопросом, на который нет ответа, но который не оставляет тебя в покое.

Ну так вот, я его разбудил, помню, ночью мы поили его вином, пил он первый раз в жизни, и спиртное оказало на него невероятно возбуждающее, а затем жестоко парализующее воздействие. Но вот теперь он всё-таки заиграл, одну мелодию — прерывистую, неровную, весёлую, жалобную, но какую-то совершенно бесчувственную. Тогда я услышал её впервые, теперь я знаю её наизусть, написана она композитором по фамилии Стравинский, и тогда, как и сейчас, эта музыка кажется мне вызывающей. Позднее я узнал, что это песня о молодом музыканте, который продаёт свою скрипку дьяволу, но уже тогда я почувствовал, что слышу звуки из бездны.

И тут появилась девушка. Я не заметил, откуда она взялась, раньше я её не видел, но неожиданно она вдруг оказалась посреди большой, пустой комнаты. Она стала танцевать босиком и быстро вывела нас с уродцем из нашего опьянения, ввергнув в тихий безумный восторг, а Андреаса — в состояние катастрофической влюблённости.

После танца она исчезла так же, как и появилась, а я отправился домой, и, когда я выходил из комнаты, Андреас так и сидел в кресле совершенно неподвижный, как будто ему угодили топором по голове, уставившись в то место, где до этого её ступни целовали пол. Я ничего ему не сказал, потому что, во-первых, не хотел портить впечатления, во-вторых — и ты со мной согласишься — не стоит говорить с тем, кому Господь Бог только что продул мозги.

Мы не видели её, наверное, полгода, и если мы о ней не говорили, то не потому, что забыли о её существовании, но потому, что мы нисколько не сомневались, что она в некотором смысле стоит и ждёт за углом. Однажды утром она встала рядом с нами в классе у станка с таким видом, словно иначе и быть не могло. Не понимаю, как она попала в театр, при других обстоятельствах и представить себе было нельзя, чтобы театр согласился принять неизвестную танцовщицу девятнадцати лет, но даже мавзолей не сможет отказать, если явится чудо. Очень может быть, что ей сначала и отказали, откуда мне знать, но она была из тех, кто, даже если перед ними захлопывать дверь сейфа, успеют просунуть туда ногу, проскользнут в щёлочку, а потом всё будет выглядеть так, как будто их на самом деле умоляли войти.

Я снова увидел, как она танцует, наблюдая не только её собственные непостижимые движения, но вечные, точно выверенные па классического балета. Я оказывался с ней в одном классе и на одной сцене бесчисленное количество раз, и мне так и не удалось даже приблизиться к разгадке её умения так быстро учиться и так красиво танцевать. По её движениям я пытался угадать её прошлое, и самым правдоподобным казалось предположение, что в детстве она, скорее всего, наверняка много времени бегала по улице, играя с мальчишками.

На самом деле, я прекрасно понимал, что, наблюдая за её танцем, я постигал не столько её саму, сколько Бога. Если уж быть совсем откровенным, то я не знаю, что и думать о существовании Бога, — скажу тебе честно, Руми, — но если он существует и создал Землю, то стоило посмотреть на эту девушку, как становилось ясно, почему он сначала создал рыб, птиц и диких животных. Потому что, говорил я самому себе, ему нужно было сперва потренироваться, конечно же, он должен был сначала поупражняться, чтобы потом собрать гибкость ужа, стремительную точность ястреба-перепелятника и кошачью грацию пантеры в одном таком, как эта девушка, существе.

Когда она собралась уходить после первых утренних занятий в театре, Андреас заранее пошёл к выходу, чтобы открыть перед ней дверь, и так он и стоял там некоторое время, чтобы не пропустить её, и когда она прошла, он всё ещё стоял, опираясь на ручку и уставившись в ту дыру в воздухе, которую она оставила после себя. Я радовался, я думал, что приятно видеть, как статуя спускается с пьедестала, застенчиво трепеща от восхищения, особенно если эта статуя — твой друг.

С самого начала я надеялся, что она подберёт его, стряхнёт с него пыль, и, когда она, проведя в театре год, впервые танцевала с ним, я полностью уверился в том, что так и будет. И в этой своей уверенности я оказался и прав, и не прав.

То, о чём я сейчас расскажу, я знаю от Андреаса, сам я наблюдал всё это на расстоянии, а произошло вот что: его рыцарский дух развился в высшей степени. На сцене они составили пару, при виде которой всякий человек начинал верить, что любовь может длиться вечно и что можно любить душу, не возжелав при этом тела. А вне сцены они были лучшими друзьями на свете, но не более того. Единственный раз, когда я всё-таки спросил Андреаса об их отношениях, он, вежливо и сдержанно улыбаясь мне, заговорил о том, как он её уважает, и о том, насколько более высоким существом является женщина, тогда как за его улыбкой проглядывало ледяное одиночество, из которого, как он знал, вывести его могла только эта девушка.

То есть до какого-то дня он сдерживал свои чувства, никак не обнаруживая их, чтобы, не дай Бог, не испугать то высшее существо, которое каждый вечер в присутствии двух тысяч человек лежало в его объятиях, но однажды он отбросил все сомнения и объяснил ей, как обстоит дело.

Я почти что благодарен, что мне не пришлось присутствовать при его объяснении. Андреас был танцовщиком, и говорить ему было не легко, да и со словами для любви в Дании сложно — то, что должно звучать особенно красиво, вполне может прозвучать так, как будто взято из другой эпохи и долго пролежало в земле. И всё-таки ему удалось высказаться, и потом он сказал мне, что почувствовал облегчение. В какой-то момент, пока он говорил, признаваясь во всём, что-то как будто прорвалось, и он опустился на колени и поцеловал её руку, и из него полилась какая-то каша сценических ремарок из балетов, в которых он танцевал, и большие куски гипса, и какие-то клише, слышанные им в детстве, но ещё и нечто другое, ещё и поток настоящего золота.

Он сказал мне, что девушка дослушала его до конца, не перебивая. Потом она на минуту задумалась и рассказала, кто же она такая на самом деле.

Сначала она сказала, что если уж у него к ней такие чувства, то ей необходимо поведать ему всю правду. И так она и сделала, сдержанно и сухо, словно читая вслух газету, словно она не имеет ко всему этому никакого отношения.

Родилась она в Германии — мать её почему-то переехала туда из Дании — незадолго до войны, в городке, название которого она не хотела вспоминать, но который находился у самой линии фронта. В этом городке её мать была проституткой в одном из тех борделей, которые вскоре были национализированы и переданы армии. В борделе девушка была единственным ребёнком, и она так и не узнала, как матери удалось оставить её при себе, она сказала Андреасу, что у неё нет никакого этому объяснения, да она и не пыталась найти его, она знала лишь, что, сколько она себя помнит, мать её была маленькой, хрупкой, много работающей проституткой, которую побаивались все, даже её клиенты. Длинную вереницу мужчин, которые каждый день входили в её дверь, она осыпала стрелами убийственных колкостей. Девушка рассказывала Андреасу, что мужчины всегда где-то в глубине души ненавидят проститутку, и что её мать ненавидели больше других женщин, и что мать понимала: множество, множество мужчин, возвращавшихся к ней — пока их не отправили так далеко, что они больше никогда никуда не могли вернуться, — приходили в надежде, что сперма, которую они извергали в неё, как-то сможет заткнуть ей рот.

Уже в этом месте Андреас попросил, чтобы она прекратила, но тут девушка снова просунула ногу в щель и спросила его, а разве он не хотел, чтобы она была с ним откровенна, и продолжила свой рассказ.

Ещё когда она была совсем ребёнком, у матери уже был туберкулёз, и девушка всегда чувствовала, что этой женщины, бывшей её единственной опорой в жизни, вообще-то уже не должно было быть в живых. «Дети такое чувствуют, — сказала она Андреасу, — дети знают, когда человек живёт в конфликте с законами природы. Я представляла себе смерть как мужчину с косой, — продолжала она, — и я думала, что если он не приходит, то лишь потому, что даже он боится того, что будет, когда мать увидит его и откроет рот».

С четырёхлетнего возраста девушка мыла солдатам члены над оловянным тазом, на дне которого под германским имперским орлом было написано: «Чист в вере».

Здесь Андреас опять попросил её остановиться. «Но такова жизнь», — сказала девушка.

«Тогда я больше не хочу жить», — сказал Андреас.

«Так все говорят», — ответила ему девушка. Так говорили солдаты, и так говорила её мать и она сама. Но взять, к примеру, хотя бы тех солдат, которых ей приходилось мыть. От них ведь остались одни оболочки. Всех их опустошили изнутри, лишив всего человеческого, а потом наполнили безграничными страхом и страданием, которые никогда их не покидали. Даже когда они снимали с себя всю одежду, они не оставляли винтовку, они клали её под кровать, чтобы она была в пределах досягаемости, и даже когда они, отводя глаза, проникали в её мать, то косились на свою винтовку. Но ведь даже эти оболочки цеплялись за жизнь, хотя и говорили, что не хотят жить. И они приходили к матери девушки, чтобы на мгновение почувствовать презрение к женщине и чтобы потом в их сознании осталась картина, что-то вроде почтовой открытки с изображением нежности, которая могла бы появиться в их жизни, если бы не война.

По воспоминаниям девушки, ей было девять лет, когда мать решила, что она уже достаточно взрослая, чтобы принимать мужчин. Конечно же, девять лет — это маловато, но она тем не менее ни в чём не упрекает мать, та умирала, так что для них обеих речь шла о жизни, а когда речь идёт о жизни, то не о чем особенно говорить и не стоит ни в чём упрекать друг друга. И оказалось, что это не так больно, как можно было представить. Она даже не сердилась больше на мужчин, говорила она, она их простила.

«Где же конец всему этому?» — спросил Андреас, он, конечно же, имел в виду, когда же она закончит свой рассказ и избавит его от этого нежелательного вторжения действительности, и он услышал, что произнёс свой вопрос неузнаваемым, хриплым голосом, принадлежащим кому-то другому, тому незнакомому человеку, которым он стал, пока слушал её историю.

И вот её мать умерла, и вскоре после этого, в день, предположительно, её четырнадцатилетия, один мужчина попытался причинить ей вред. Она лежала под ним, чувствуя, как калечат её тело, и тогда она подумала «нет, я должна жить», и она обхватила его член, чтобы он не мог вырваться, а потом отрезала его бритвой, и в это мгновение она перестала ненавидеть мужчин, в это мгновение она поняла то, что когда-то слышала от армейского капеллана, она возложила руку на голову этого мужчины и отослала его в пустыню, чтобы он искупил всё то, что другие сделали с её матерью и с нею.[18]

Что последовало потом, она тогда Андреасу не рассказала, но рассказала позднее, и это была уже история о том, как ей удалось выжить на улице, пересечь границу, чтобы вернуться на родину своей матери, найти приёмных родителей, и о том, как в её жизни наконец-то забрезжил свет.

А в тот день она сказала Андреасу, что не надо так смотреть на неё, теперь ей хорошо, теперь она совсем здорова и не вспоминает те времена. И рассказала ему об этом только для того, чтобы он всё понял. Понял, что ни один мужчина никогда не сможет прикоснуться к ней таким образом.

«Но на сцене я касаюсь тебя», — возразил Андреас.

«Да, — ответила она, — на сцене, когда горят софиты, и в зале полно людей, и мы танцуем именно так, как и должны танцевать, тогда я уверена, что не произойдёт ничего неожиданного, и там мы вполне можем любить друг друга. Когда мужчины хотели выключить стоявшую у кровати матери лампу, она говорила нет, пусть горит, потому что я ламповая шлюха. Точно так же и со мной, Андреас, я ламповая шлюха, только когда зажигаются софиты, это возможно».

Здесь Якоб прервал на минуту своё повествование, чтобы отхлебнуть из котелка. Наступила ночь. Чувствовалось, что где-то в пространстве притаилась луна, но небо было затянуто тучами, словно мир (который есть Аллах, ведающий, мудрый, милосердный) хотел сокрыть двоих мужчин и их историю.

— Я думаю, Руми, — сказал Якоб, — что я могу дать тебе, рассказывая эту историю.

— Путешествие, — серьёзно ответил мусульманин. — В это мгновение я нахожусь с тобой на той сцене, о которой ты говоришь.

— Ты уверен, что это именно та сцена? — спросил Якоб.

— Не стоит, — заметил мусульманин — тратить силы на вопросы, на которые нет ответа, особенно когда мы находимся в середине истории.

— Ты прав, — сказал Якоб. — Я тоже так себе говорил, размышляя тогда о том, понял ли Андреас её рассказ. А время показало, что он понял его лучше и глубже, чем кто-либо другой смог бы понять.

— Один из самых любимых в Дании балетов называется «Сильфида», это одно из тех представлений, которые публика приходит смотреть, потому что получает там все четыре столпа веры одновременно. В балете рассказывается о молодом человеке, влюблённом в одну женщину, тронуть которую он не может, потому что она что-то вроде ангела, который лишится жизни и своих крыльев, если какой-нибудь мужчина попытается завладеть ею.

Это совершенный балет, и, само собой разумеется, у Андреаса в нём была роль молодого героя. Балету этому уже сто лет, но, когда он танцевал, всем казалось, что балет поставлен специально для него. Хотя преклонный возраст балета всё же сказывался. Сколько его ни подправляли, стараясь сделать современным и естественным, в нём всё равно оставалось что-то безнадёжно старомодное, всё равно было ясно, что время его прошло. Когда девушка вошла в нашу с Андреасом жизнь, из этого балета исчез возраст, растворился, словно туман на солнце, потому что девушка сама была таким неземным существом, проворная как кошка, милая как ангел, добрая как Дева Мария, и, главное, совершенно недоступная.

С этого дня Андреас танцевал только для неё. Когда ты, Руми, рассказываешь мне, что можно жить без женщин, то я тебе верю, я знаю, что ты прав. Но лишь потому знаю, что видел, как танцевали Андреас с девушкой.

Не хочу сказать, что я до этого много знал о любви. Но я, во всяком случае, не сомневался, что в какой-то момент должно произойти слияние двух полов, что каким-то образом, рано или поздно, возникнет потребность в любви физической. С годами я обнаружил, что ошибался, и я благодарен, что меня направили на путь истинный. В последующие годы Андреас и девушка исследовали для себя и для всех нас, а значит, и для меня, любовь, растущую в пустоте между двумя людьми, которым не суждено соединиться.

Дело в том, что декорации и типажи балетов великого Маэстро были взяты им из разных, не очень знакомых ему стран. И эти условные пейзажи Андреас с девушкой наполняли подлинными чувствами. Когда я увидел, как они танцуют, я понял католическую строгость испанского фламенко, которая в любой момент грозит захлебнуться кровью, и бодрую чистоту итальянской тарантеллы, которая только и ждёт, чтобы изваляться в грязи. Конечно же, это был театр, да ещё какой театр, но мне тогда этого было не понять, понял я всё лишь позднее, и конечно же, всё это было игрой и фальшью, но я хочу объяснить, как я это воспринимал тогда: я видел, как они танцуют, и я понимал любовь. И не только любовь молодых влюблённых. Потому что когда музыка становилась тише и печальнее и темп её замедлялся, движения Андреаса становились тяжелее, и его тянуло к земле, пока на его плечи огромным грузом лет не ложилось страдание, и тогда он, танцуя, покидал настоящее время, приближаясь к будущему, тогда он показывал нам старость, и, когда девушка приникала к нему и он поддерживал её с безмятежным спокойствием, всё изведавшим и всё выдержавшим, то я видел двух людей, которые пронесли любовь сквозь нескончаемую вереницу лет и теперь бесстрашно смотрят в лицо смерти, и если бы я не видел, как они потом в своих уборных снимают грим, то готов был бы поклясться, что в тот вечер они должны были поседеть.

Я задавался вопросом, имеем ли мы право требовать от любви ещё больше, и на этот вопрос я до сих пор не нашёл окончательного ответа.

Она стала танцевать сольные партии, а затем заняла в театре особое положение — всего за несколько лет она стала первой в истории театра балериной, для которой всё делалось строго в соответствии с её желаниями. Я уверен — все чувствовали, что она одна воплотила в себе весь театр. Она появилась в круге света, с тем чтобы никогда больше не покидать его.

Любой другой человек на её месте стал бы объектом зависти. Но её это не коснулось, для неё у всех находились лишь слова восхищения, и никогда ничего другого, кроме слов восхищения. Это было связано с тем, что каким-то образом всем стала известна история её прошлого. Тогда я не понимал, как такое могло случиться, ведь Андреас пребывал в панически заторможенном состоянии и слишком сильно её любил, чтобы обронить хоть слово. А сам я был нем, как могила. Тем не менее оказалось, что с тех пор, как девушка стала делать успехи, получать роли и пользоваться вниманием, все знали, что она конченый человек.

Почему конченый? Как же мне объяснить, что мы думали, в особенности тебе, Руми, который сам выбрал жизнь без женщин? Может быть, это невозможно объяснить, может быть, мне вовсе не надо пытаться, но позволь сказать, что для нас, для нас, танцовщиков, от самых младших из балетного училища до самых старших на пенсии, бродивших словно живая память всего нашего цеха, помогая воссоздавать балеты Маэстро с точностью до малейшего жеста, для всех нас физическая любовь была шестым столпом обязанностей, если ты понимаешь, что я имею в виду, и тот, кому заказано заниматься любовью со своим ближним, казался нам потерянным и конченым человеком.

Завидовать можно лишь себе подобным. Если бы мы завидовали девушке из-за её искусства, её ролей и её славы, то мы должны были бы воспринимать её как одну из нас. Но ведь никто не завидует кошке из-за её грациозных прыжков, ведь так? Никто не завидует статуе из-за её прекрасных форм. Никому не придёт в голову завидовать Иисусу из-за его блестящих реплик на кресте, правда? А всё это потому, что в некотором смысле ни кошка, ни статуя, ни Спаситель — не от мира сего, каждый из них по-своему обладает трагической нереальностью, кошка — потому что она не разумна, статуя — потому что безжизненна, а Спаситель — потому что ему, исполняя сольную партию Господа Бога, приходится столько всего вынести, что никто на самом деле не может позавидовать его роли.

Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что жизнь девушки слилась с театром. Она танцевала так, что все были готовы рыдать от радости и смущения, что она существует, и одновременно все чувствовали, что её трагическая судьба имеет значение не только для неё самой, но и для всех нас, что она танцует, чтобы залечить в душе неисцелимую рану. Тем самым она делала балеты Маэстро правдивыми, она воскресила прошлое столетие, она улыбалась на сцене, и весь этот гипс поднимался из могилы и, рыдая, шёл нам навстречу, у нас кружились головы, мы чувствовали, как театр наполняется смыслом и святым духом, что, поистине, существует единое подлинное, всеобъемлющее искусство и что девушка — его пророк.

Пророки выше всякой зависти, потому что всегда платят страшную цену за своё величие. Я смотрел на девушку сквозь слёзы, честно в этом признаюсь, я плакал, осознавая, что смотрю на неё, как будто она — некий разрушенный храм, божественные руины.

Вечерами я часто сидел в зале, наблюдая за тем, как они репетируют. Вокруг меня — пустой, тёмный театр. На сцене свет, и три фигуры. Девушка, Андреас и хромой мальчик, которого она вытащила из оркестровой ямы на свет. Что у них общего? — задавал я себе вопрос. Танец и музыка, отвечал мне мир, и так оно, вероятно, и было на самом деле. Но было ещё и что-то другое, чувствовал я, и, сидя в темноте зала, я осознал, что именно — уродство. Все трое очень хорошо знали, что такое жизнь неполноценного человека среди здоровых людей.

Кстати, мальчик умел ещё и лепить. Иногда он вместо скрипки брал в руки деревянную дощечку с куском глины и лепил девушку. Однажды несколько таких фигурок обожгли в печи и выставили в боковом коридоре театра, и в антрактах они как магнитом притягивали к себе публику. Через некоторое время фигурки убрали, потому что сочли, что они всё-таки грубоваты. Всем в театре девушка в то время казалась неземным существом. А в фигурках хромого мальчика промелькнуло что-то иное, то, из-за чего их, видимо, и убрали, и мне это напомнило тот день, когда она босиком танцевала в квартире над Копенгагеном.

Но обычно мальчик играл. Он играет, а девушка с Андреасом танцуют или же репетируют трудный подъём из большого па-де-де в «Корсаре», снова и снова, с беспредельным терпением, пока их движения не станут лёгкими и естественными, похожими — как бы это сказать — на ласку. Они окутаны светом, тёплым потоком света, искусства и доброты. Никто не думает о времени, никто не знает, который час, времени больше не существует, существует только музыка и двое танцующих, словно доказательство того, что есть в мире место без войны, вожделения, зависти, прозы жизни, и в этом месте искусство и танец возрождаются, обещая чистую, ничем не опороченную вечность.

А в зале сижу я, тело моё — в темноте, но в моём сердце горят софиты, и я безгранично счастлив.

Тебе, Руми, не надо объяснять, как редко случается чувствовать дыхание Бога, когда танцуешь. Мы оба знаем, чего стоит ощутить это дыхание, мольба о том, чтобы это свершилось, и долгое ожидание, что твои молитвы будут услышаны. Не будем сегодня говорить о страдании, ты сказал, что не надо жаловаться. Вместо этого я расскажу о том, как Бог в последний раз согрел дыханием Андреаса.

О самом танце не стоит говорить, он ведь божественен и его нельзя объяснить. Однажды в театре был праздник: ровно сто лет назад Маэстро, только что назначенный главным хореографом, поставил свой первый балет. Конечно же, Андреас и девушка танцевали «Сильфиду», этот совершенный балет о невозможности и неизбежности любви, и они почувствовали дыхание Бога, и, когда Андреас вышел за кулисы после последнего вызова, он остановился передо мной, сложил руки и сказал медленно и проникновенно, как молитву: «Пусть так всегда и будет», — и в то мгновение ни он, ни я не сомневались в том, что эта молитва обязательно будет услышана.

Мы сидели, беседуя, пока театр не опустел, пока даже танцовщики не ушли домой и не затихли шаги последнего сторожа, и тогда я спросил его, а как это — любить на расстоянии, достаточно ли этого, и Андреас серьёзно посмотрел на меня, а потом сказал: «Это божественное ощущение, а разве божественное может быть недостаточным»?

В эту минуту между нами было полное понимание, оба мы знали, что он пожертвовал своей жизнью и своим личным счастьем ради искусства, балета и ради этой девушки, и я был полон тихой радости, оттого что был в этот вечер с ним, слушал его и поддерживал его, несущего свой крест. В молчании мы бок о бок обходили театр, прошли по пустой сцене и тёмным коридорам, и то, что мы в конце концов оказались возле уборной девушки объясняется, как нам казалось, тем, что женственное притягивает к себе даже своим отсутствием.

Уже издали мы услышали, как она поёт — прекрасную, распевную песню, которая нам обоим показалась псалмом. Мы подошли тихо и осторожно, не в состоянии противиться непреодолимому желанию увидеть это богослужение. Прежде мы никогда не слышали, чтобы она пела, но у нас не было сомнений, что, посмотрев через замочную скважину, мы найдём её погруженной в некое подобие молитвы.

Смотреть в замочную скважину не было необходимости — дверь была приоткрыта, и мы заглянули в комнату, полные почтительности и боязни совершить святотатство.

На туалетном столике догорала свеча, фитиль тонул в стеарине, свет был совсем слабый и не рассеивал тьмы. В этой тьме нам было видно только, как что-то ослепительно белое появлялось и исчезало, вновь появлялось и исчезало, и тут Андреас схватил меня за руку и сильно сжал её, и я прочёл его мысль, и понял, что оба мы подумали об одном и том же. На какую-то долю секунды нам показалось, что девушка сбросила свой человеческий облик и теперь в темноте разворачивала большие белые ангельские крылья, и мысль эта при всей безумной невероятности была одновременно бесконечно прекрасна и бесконечно ужасна, прекрасна, потому что это было так правильно, что она будет танцевать на Небесах, и так ужасно, что она нас покинет.

В это мгновение пламя заколыхалось от сквозняка, фитиль освободился от стеарина и вспыхнул, и луч света с туалетного столика упал на большое наклонное зеркало и оттуда осветил лицо девушки. Оно было запрокинуто назад, голова лежала на спинке большого кресла, и, поскольку мы видели его перевёрнутым, выражение его казалось загадочным. Но божественная белизна теперь была отчётливо видна. Это не были крылья ангела. Это были белые ягодицы хромого скрипача, которые поднимались и опускались, появлялись и исчезали, двигаясь вверх и вниз над приподнятым животом девушки. И пока мы стояли, застыв на месте, выражение её лица стало совершенно понятно, даже Андреасу. Оно было искажено желанием одновременно ускорить и сдержать.

Здесь Якоб сделал длинную паузу, глядя прямо в ночь, словно прокручивая перед собой сцены той, другой ночи. Через некоторое время Руми сказал:

— Я знаю продолжение этой истории. За дверью этой комнаты вы почувствовали дыхание Бога и преисполнились священным гневом. И ты принёс своему другу огненный меч, и с силой, которую ярость увеличила в семь раз, он распахнул ногой дверь, вошёл в комнату и приколол девушку и её распутника к креслу, словно проткнув иголкой двух спаривающихся насекомых. Потом вы сидели перед этим двойным трупом до рассвета, разговаривая о жизни и смерти.

— Нет, — сказал Якоб, — датские истории так не заканчиваются. Следует считаться с тем, что эта история случилась в Дании.

— Наверное, ты прав, — ответил Руми. — К тому же в 42-й суре, стих 37, написано: «Хотя нас и раздражают, надо попытаться простить». Значит, твой друг простил распутника?

— Вовсе нет, — ответил Якоб, — потому что это тоже вряд ли было бы по-датски. Продолжается эта история разговором девушки с Андреасом, разговором, которого я не слышал, но о котором он мне рассказал. Я точно не знаю, когда он состоялся, но мне кажется, что они поговорили в тот же вечер. Думаю, что Андреас остался ждать. Хотя он не мог не понимать, что между ним и девушкой теперь такая пропасть, что никто не сможет построить через неё мост, всё-таки он, наверное, дождался её.

— А где был ты, Якоб? — спросил Руми.

— Иногда, — ответил Якоб, — крест жизни нести так тяжело, что ты не можешь помочь даже своему лучшему другу.

Наконец девушка осталась одна, и Андреас вошёл к ней, и она долго и пристально смотрела на него. А потом сказала: «Мне просто захотелось». «Так, — сказал Андреас, — значит, всё, что ты мне тогда рассказывала, — неправда?» «Да, — ответила девушка, — мало что из того рассказа было правдой». «Зачем же ты мне это рассказывала?» — спросил он. «Не знаю, — ответила она. — Мне просто захотелось. С тех пор я каждый день хотела всё тебе объяснить». «И почему же не объяснила?» «Потому что, — сказала она, — я видела, как прекрасно ты танцуешь. И тогда я поняла, что моя ложь была произведением искусства. Я рассказала тебе то, что тебе необходимо было услышать, чтобы танцевать идеально». «Думаю, — сказал Андреас, — я бы предпочёл тогда услышать более правдивую историю».

Девушка откинулась в кресле назад, словно удалилась в другой мир, и, возможно, подумал Андреас, так оно и было. И откуда-то оттуда она сказала: «Этот мир не приспособлен для правды, мой милый Андреас, да и ты тоже для неё не годишься, и, хотя ты, конечно же, этого и не поймёшь, я всё-таки попробую тебе объяснить: люди в этом мире, и особенно в этом театре, должны страдать, и страдать они должны, потому что всякую секунду своей жизни стремятся в двух противоположных направлениях. Когда ты танцуешь, Андреас, то изображаешь саму лёгкость. Вечер за вечером зрители видят, как ты танцуешь на зелёном лугу, изображая молодого принца, или птицелова, или вельможу, у которого нет ни обязанностей, ни забот в этом мире. Ты живое воплощение беспечной свободы. Но и ты, и я, и публика знаем: чтобы создать этот образ свободы, ты добровольно ушёл в монастырь и посвятил свою жизнь самой тяжёлой и самой монотонной работе, которую когда-либо знал мир. Каждый вечер в театре ты показываешь, что долг и свобода неразрывно связаны.

Каждый вечер ты появляешься на сцене в роли добродетельного, благородного юноши, который изо всех сил старается не оскорбить женскую стыдливость, ты исполняешь свою роль, как святой, в таком обтягивающем трико, что каждому зрителю в зале прекрасно видно, что у тебя между ног, и чтобы посмотреть на это, они среди прочего и приходят в театр. Каждый вечер на сцене ты доказываешь, что вожделение и добродетель неразрывно связаны в этом мире».

«Я не хочу больше слушать», — сказал Андреас.

«Конечно, — сказала девушка. — Конечно же, ты не хочешь больше слушать. Каждый вечер ты демонстрируешь на сцене мгновения счастья. Ты показываешь миру, что счастье — это женщина, вино, природа и возможность делать то, что тебе взбредёт в голову, и при этом каждый зритель прекрасно понимает, что в твоей жизни нет ни женщин, ни спиртного, ни свободы выбора, что, только отказавшись от этих искушений, ты смог создать этот образ. Ты не хочешь слушать правду, ну и не слушай. Тебе надо историю вроде той, которую я рассказала тебе, — о трагической душе в красивом теле. Ты знаешь историю о Моисее, который разделил воды, чтобы его народ мог пройти по суше»?

«Да», — ответил Андреас.

«Ты Моисей, — сказала девушка. — Ты крепко держишь направленные в противоположные стороны силы, чтобы публика могла пройти по суше и добраться до дома».

«Если я Моисей, — спросил он, — то кто тогда ты?»

Всего лишь мгновение понадобилось девушке, чтобы обдумать ответ.

«Я, — ответила она, — Господь Бог».

Андреас посмотрел на хрупкую фигурку в пачке, с уложенными в высокую причёску волосами.

«Ты не похожа на Господа Бога», — сказал он тихо.

«Я поняла это, — сказала девушка, как будто разговаривая с самой собой, и так, подумал Андреас, возможно, и обстояло дело, — когда поборола искушение рассказать тебе правду. Тогда я поняла, что я — в стороне от всего. Именно так и можно узнать Господа Бога. Он всегда в стороне от всего».

«Чёрт возьми, — простонал Андреас — Ты ведь тоже человек, как и все мы».

«В каком-то смысле, Андреас, — сказала девушка, — я такая же, как и вы, но в каком-то смысле я другая — я одиночка. Таким вот и бывает Бог. Всё понимает, но всегда одинок, и поэтому может делать то, что необходимо».

«А что же необходимо?» — спросил он.

«Чтобы в этом театре танцевали», — ответила девушка.

«И даже в том случае, если, как ты говоришь, правда о театре — это две лжи, неразрывно связанные между собой?» — спросил он.

«В этом случае, — ответила она, — тем более важно, чтобы вы все вместе чувствовали, что работаете для чего-то, что гармоничнее и больше, чем вы сами».

«Ну а ты, — спросил Андреас, — для чего ты работаешь?»

«Через десять лет, — ответила она, — я стану балетмейстером, первой женщиной-балетмейстером в этом театре. Тогда обо мне будут говорить: прежде она была великой танцовщицей. Теперь она великий балетмейстер. К тому времени я буду богата, меня будут знать во всей Европе, и танцовщики в этом театре будут бояться меня так, как они даже и представить себе не могут».

«Кажется, у меня есть на этот счёт некоторые предположения», — сказал Андреас.

«И тем не менее, — продолжала она, — власть, деньги и почёт прилагаются к другому, истинная причина совсем не та: вы все стараетесь изо всех сил, вы все работаете как звери. Но та, кто даёт Моисею силы, чтобы он мог разделить воды, и та, кто держит их разделёнными, хотя она и знает, что тем самым противопоставляет себя истине, должна уметь более, чем какой-либо другой человек, действовать под давлением тяжести вод и ложных истин. Действовать под таким давлением называется выполнять свой долг, и именно это я и делаю. И именно это делал Маэстро, когда создавал свои балеты».

Она поднялась с кресла, лицо её оказалось прямо напротив лица Андреаса, и он увидел, что она вернулась из своего далека и что в это мгновение она была так искренна, как на его глазах до этого бывало лишь дважды: когда она танцевала одна посреди комнаты высоко над городом и когда её лицо было запрокинуто на спинке кресла.

«Я делаю то, что должна. И я делаю это ради того единственного, что больше меня, и больше всех нас вместе взятых, — сказала она. — Я делаю это ради балета, чтобы в этом театре танцевали как можно лучше».

Вот и всё, что запомнил Андреас из той беседы, или всё, что он решил рассказать мне, — сказал Якоб. — И теперь у этой истории возможны два окончания.

На следующий день никто не видел Андреаса. Но спустя ещё день в театре появилась записка от его родителей о том, что их сын, который, как они надеялись, даст им возможность жить настоящей жизнью, вместо этого взял их с собой в Ад, поставив охотничье ружьё на пол, взяв два его ствола в рот и нажав на курок.

Не помню, как мы все реагировали на это. Что касается меня самого, то помню лишь картину, которая возникла перед глазами в тот момент, когда до меня дошло это известие, и я застыл парализованный и невесомый в ожидании, что на меня обрушится скорбь: я увидел перед собой Андреаса, склонившегося над чёрными дырами стволов, словно он собирался прокричать в преисподнюю, что он уже в пути, и я подумал, как же некрасиво он решил умереть и как его удивительное чувство прекрасного всё-таки подвело его под конец, его, который и умереть мог бы так же красиво, как танцевал.

Гораздо позднее я понял, что его самоубийство стало единственно достойным финалом. Потому что, конечно же, время настигло бы и его, несомненно, он тоже состарился бы. Теперь же он перешёл в вечную молодость, которая и останется в воспоминаниях театра и публики. Конец его был совершенен, поскольку окончательно превратил его жизнь в романтический балет.

— Это, Руми, одно из возможных окончаний.

Некоторое время они провели в молчании.

— Нет, — заговорил Руми, — это несовершенный конец, потому что он никак не проясняет, почему ты сегодня сидишь здесь и рассказываешь эту историю. В истории всегда должно быть объяснение месту рассказчика. Эта ночь по-арабски называется alilet, ночь предопределения. В эту ночь Коран рассказывается Мухаммедом. Но только потому, что Аллах через посланника своего Джабраила передал ему это повествование. То есть в Коране роль рассказчика ясна. И так и должно быть.

— Почему? — спросил Якоб.

— Чтобы мы не сомневались, что услышанное нами — истинная правда, — сказал мусульманин. — История может и не быть правдивой. Но история вместе с её рассказчиком всегда правдива.

— Ты прав, — сказал Якоб. — Для этого рассказа требуется продолжение. Это продолжение и есть на самом деле похороны Андреаса. Потому что в тот день, когда его должны были хоронить, мы вечером в память о нём танцевали «Сильфиду».

Это была идея девушки. Теперь я понимаю, что у неё уже долгое время было гораздо больше влияния в театре, чем кто-либо из нас, танцовщиков, мог себе представить, и теперь она захотела танцевать этот балет, чтобы увековечить память своего партнёра. Все остальные считали, что это её решение делает ей честь. Как я сам считал, точно не помню. Но кажется, я подумал, что она даже смерть может использовать, чтобы придать балету жизни.

Не знаю, почему она захотела, чтобы я танцевал партию молодого человека, партию Андреаса. Может быть, она задумала новую историю, пляску смерти, чтобы сделать из меня нового Андреаса. Но, может быть, всё было не так. Может быть, она указала на меня, чтобы привязать меня к себе. Полагаю, она уже тогда чувствовала, что мне что-то известно и что я уже тогда оказался в стороне от всех. Я, конечно же, пытался отказаться, говоря, что оплакиваю друга, но она подошла ко мне вплотную и сказала, что балет больше, чем скорбь одного человека, и сказала это таким тоном, что я — даже если бы я не знал о ней то, что знал, — почувствовал, что со мной говорит не человек, а театр.

Не скажу, что я в тот вечер хорошо понимал происходящее. Но думаю, не ошибусь, если скажу, что в театре царила совершенно особая атмосфера, потому что самоубийство Андреаса оказалось столь впечатляющим финальным аккордом. Я уже говорил, что не понимаю публику. Но в тот вечер я всё-таки отчасти смог её понять. И я понял, что каждому зрителю хотя бы иногда хотелось, чтобы истинная жизнь походила на театральную. И что все, непонятно каким образом, узнали ту историю, которую девушка рассказала Андреасу, и что она устроила так, что эта трагическая ложь о её жизни просочилась наружу, так что публика теперь знала, что Андреас, когда он нажал на курок и свинец раздробил ему голову, навсегда объединил свою жизнь с искусством.

В «Сильфиде» молодой человек умирает от горя после смерти сильфиды-недотроги. Балет этот словно кричит богам о красоте и трагизме исключительно духовной любви, и теперь все сидевшие в зале осознавали, что именно это прокричал Андреас в дуло ружья.

В последние минуты перед спектаклем я попытался освободить свою душу от скорби и гнева, оставить эти чувства в уборной, но у меня ничего не получилось.

Я оттанцевал первый акт с тяжестью в ногах, и в ту короткую паузу, когда девушка исполняла свой главный печально-нежный сольный танец, я прошёл мимо всех тех, кто растроганно рыдал за кулисами, назад в свою уборную, чтобы хоть ненадолго остаться в одиночестве.

Когда я наклонился к зеркалу, взглянув в свои отражённые пустые глаза, за моей спиной во тьме появилось бледное лицо, и ещё до того, как я обернулся, я понял, что это Андреас, и, похолодев, я на какое-то мгновение решил, что он спустился с Небес на землю, чтобы упрекнуть меня за мою слабость. Но тут я вспомнил белые ягодицы хромого мальчика и подумал, что, чёрт возьми, хватит уже ангелов, и к тому же я понял, что лицо Андреаса бледно, потому что он загримирован. Загримирован и переодет, чтобы танцевать мою или, точнее, свою собственную роль.

Что же я сказал ему? «Значит, ты не умер?» «Нет, — ответил он. — Она научила меня, что ложь может оказаться большим и необходимым искусством. И теперь я пойду на сцену вместо тебя». «Думаешь, стоит это делать?» — спросил я. «А ты считаешь, можно отказать товарищу в праве принять участие в своих собственных похоронах?» — спросил он и исчез.

Из-за кулис я наблюдал за их встречей. Она была уверена в том, что он — это я. Пока он не прикоснулся к ней, она была полна печальной и величавой павлиньей торжественности, но после первой поддержки она повернулась к нему и узнала его, и сначала превратилась в лёд, а потом с неё стали опадать перья.

Хотя всё у неё внутри окоченело, натренированное тело её продолжало двигаться, так что вначале только я всё видел. Видел, как Андреас самоуверенно, легко и заботливо поддерживает её, одновременно нашёптывая ей что-то. Я могу лишь предполагать, что он говорил: «Балет больше отдельного человека, и больше тебя, и если ты сейчас остановишься, если не дотанцуешь со мной до конца, то я подведу тебя к краю сцены и расскажу всем им правду о нас двоих, потому что мне самому теперь вроде бы нечего терять, меня ведь как будто уже нет в живых, ты ведь понимаешь, а тот, кто мёртв, оказывается в стороне от всего, а для того, кто в стороне, совсем другие правила».

Не могу сказать, как долго они танцевали, возможно, несколько минут, и в эти минуты он приобрёл над ней огромную власть, в эти минуты он держал её в пустоте, и если какая-нибудь справедливость существует, то в этой пустоте девушка должна была понять разницу между правдой и ложью.

Потом ноги её подкосились, и кто-то за кулисами, должно быть, узнал Андреаса, потому что опустили занавес. Но ещё до того, как занавес коснулся сцены, Андреас проскочил под ним и оказался один перед публикой. Меня попытались заставить пойти на сцену и увести его, но я отказался, я просто стоял и слушал.

«Дамы и господа, — сказал он, — я настоящий Андреас, тот Андреас, который, как вы думали, умер, но теперь я воскрес, и если вы откроете свои глаза и умрёте и воскреснете хотя бы раз вместе со мной, то обещаю вам, что сегодня вечером вы окажетесь со мной в Раю».

В конце концов его стащили со сцены, посадили в тюрьму, но ненадолго, потом выпустили, и он исчез. Я не успел поговорить с ним, больше я его не видел. Но после этой истории мне стало трудно оставаться в театре, я более уже не чувствовал себя там хорошо, и в конце концов я покинул театр. Поэтому, Руми, я и сижу здесь и рассказываю тебе эту историю.

Долгое время они молчали, глядя на луну, которая поднялась и освещала теперь спящий город.

— Ты, — сказал наконец Руми уверенно, — и есть Андреас.

— Между тем Андреасом, — ответил ему его спутник, — который танцевал в Копенгагене, и сидящим перед тобой Якобом целая пропасть.

— Но очень может быть, — заметил Руми, — что и Андреас где-то сидит сейчас на палубе судна и смотрит на луну.

— Да, — ответил Якоб, — очень может быть.

— Кто-нибудь, — спросил мусульманин, — научился чему-нибудь на примере Андреаса? Кто-нибудь из публики попал с ним в Рай?

— Нет, — сказал Якоб. — Он попал туда в одиночестве.

— Кто же тогда чему-нибудь научился? — спросил Руми.

— Я, — ответил Якоб. — Я научился чувствовать себя в стороне от всего, чтобы видеть ясно. И я не могу сказать, кто из действующих лиц этой истории научил меня этому.

В последнее время я пришёл к выводу, что научился ещё кое-чему. В последние недели я перестал жалеть о том, что смотрел на театр, девушку и Андреаса без гнева, как будто я научился видеть всё это глазами другого человека, как будто действительно возможно быть в стороне от всего.

— Чьими глазами? — спросил Руми.

— Глазами хромого мальчика, — ответил Якоб. — И в такие минуты я всех их прощаю.

— Прощение прекрасно, — произнёс Руми. И чистым, тихим, но всё же полным силы голосом, привычным к многочисленной публике, он прочитал:

Тем, кто верит,

ты должен сказать,

что надо простить тех,

кто не стремится в царство Аллаха.

Аллах один

в полной мере вознаградит

людские деяния.

Якоб медленно поднялся на ноги, потянулся и прислонился к натянутому канату. Лунный свет лился на него сквозь паутину такелажа, создавая фантастический костюм арлекина на его плечах. Молодые люди задумчиво смотрели в ночь, не обменявшись более ни словом, но мысли их свернули на одну дорогу и пошли рядом, и они подумали о том, что их общая история теперь имеет два возможных окончания. В эту минуту ещё нельзя было сказать, останутся ли они ждать дальнейших событий, или же отчалят, поднимут парус и направят своё упрямство вниз по реке, и дальше, в море.

Суд над председателем Верховного суда Игнатио Ланстадом Раскером

Чтобы понять европейскую историю XIX и XX веков, следует обратить свой взгляд на чиновничество. На его загадочное, монотонно настойчивое прилежание, его способность к самоотречению, его глубоко запрятанную и вместе с тем бросающуюся в глаза чувствительность.

Планировать — это значит создавать напряжение. Претворять план в жизнь — значит поддерживать это напряжение. В европейской истории именно чиновничество довело искусство планирования до совершенства. И вместе с тем — искусство создавать и безропотно выносить напряжение.

Сейсмология — это наука о землетрясениях, вызванных напряжениями под поверхностью Земли. Исследование любви — это сейсмология личности и человеческого сообщества. Поэтому когда мир или семья пытаются разглядеть очертания своего будущего, все взоры обращаются на личную жизнь своих детей.

Чтобы стать братом ближнему своему, необходимо сдерживать свою потребность в любви. Чтобы стать гражданином, надо сдерживать её и направлять в определённое русло. Тот, кто сможет посвятить всю свою жизнь этой чувственно-инженерной работе, сможет стать великим чиновником. Того, кто не в состоянии сдерживать свою потребность в любви и не может посвятить этому свою жизнь, ждёт трагический конец. Или судьба художника. Или что-то третье, непредсказуемое.

19 марта 1929 года Томас Ланстад Раскер венчался с Шарлоттой Рёмер в церкви Хольмен в Копенгагене.

Вечером того же дня новобрачные, каждый из своего высокого окна гостиной в квартире отца Томаса, выходящей на канал Фредериксхольм, смотрели, как над столицей заходит солнце. У третьего окна стояла мать Томаса, Элине Ланстад Раскер.

Весь день было пасмурно, теперь же солнечные лучи осветили тучи, и густая золотистая пелена опустилась на церковь Слотскиркен, королевские конюшни и Верховный суд, а в вышине, над церковью, армией и администрацией, небо стало густо-синим.

Элине смотрела на прояснившееся небо, и ей казалось, что она видит длинную вереницу других закатов, и в её сердце прожитые годы слились в один миг счастья, грусти, бурного напряжения и осознания того, что приближается ночь. Она взглянула на сына и невестку, пытаясь отгадать их мысли, и, как уже не раз бывало, задумалась о том, как мало родители знают о своих детях и как плохо человек вообще понимает то, в создании чего он сам принимал участие.

Потом дверь позади них открылась, и в комнате появился Гектор Ланстад Раскер.

Адвокат Верховного суда никогда не остаётся в одиночестве. Куда бы он ни пошёл, за ним повсюду будут следовать тени людей, которых уже нет в живых, но деяния которых остались в памяти датского общества. В восьми поколениях семейство Ланстадов Раскеров — в университетах, министерствах и судах — составляло хребет датской правовой системы, и энергия, поставленная членами семьи на службу справедливости, постепенно накапливалась, передаваясь от отца к сыну как естественная обязанность. К тому, что таким образом было получено в дар, Гектор Ланстад Раскер приложил свой стремительный карьерный взлёт, докторскую диссертацию, победы в Академическом боксёрском клубе, путешествия, знание иностранных языков и членство в различных правлениях, и его собственные заслуги и заслуги других людей сконцентрировались, образовав ореол магнетической силы, окружавший его внушительную фигуру. Эта сила, по-видимому, не покидала его никогда, и сейчас она тоже была при нём. Закрыв обитую кожей двойную внутреннюю дверь и сделав знак трём стоявшим перед ним членам семьи, что им следует занять места вокруг низкого круглого стола, он во всех отношениях закрылся от внешнего мира. Позднее, тем же вечером, огромная квартира наполнится гостями, затем музыкой, но в этот час для четырёх человек существовали только они одни.

В церкви адвокат был в мундире Верховного суда, военный покрой которого, шпага и орден Большого Креста на левой стороне груди подчёркивали его тренированную фигуру и врождённое достоинство. Теперь он переоделся в тёмный элегантный костюм, но ни в одном из обличий, подумала Элине, она его на самом деле не знает.

Её брак со стоящим сейчас перед ней человеком продолжался один год. Незадолго до рождения Томаса он развёлся с ней и переселил её из своей квартиры в другую, на набережной Гамель Стран. Каждый день с тех пор она видела его окна, которые смотрели с побелённого фасада прямо перед собой, словно незрячие, тёмные глазницы на бледном лице, и каждое воскресенье после обеда они с Томасом, пройдя несколько сотен метров вдоль каналов, подходили к тяжёлым воротам и в той комнате, где сейчас накрывали стол для гостей, пили шоколад с Гектором Ланстадом Раскером, который сдержанно, но вежливо беседовал с бывшей супругой, в то время как Томас в матросском костюмчике сидел на краешке стула, посасывая серебряный свисток и глядя на человека, который приходился ему отцом.

Но так велика была исходящая от Гектора Ланстада Раскера сила, так сильно было чувство собственного достоинства, исходящее от Элине, и так скудна полученная от них информация, что расторжение их брака обсуждалось лишь в очень узких кругах и с крайней осторожностью, а им самим никогда не задавали вопросов. Однажды один из мужчин, которые проходили потом через жизнь Элине, страстно и отчаянно пытаясь завладеть всеми отдалёнными уголками её мира и водрузить там свой флаг, потребовал объяснений. Тогда она подошла к окну и посмотрела на воду канала.

— Говорят, — ответила она, — что в ледниковый период против всех законов природы некоторым крупным кошачьим удалось выжить во льдах. Вот таким я и вижу его. Большим саблезубым тигром.

— То есть достойной восхищения и трагической личностью, — с горечью констатировал стоящий за её спиной мужчина.

— Нет, — сказала Элине, — существом, у которого всегда мёрзнут ноги.

Больше она о нём не говорила. Томас никогда не задавал ей вопросов, но когда она посчитала, что он достаточно вырос, чтобы проявить любопытство, то сказала ему: «Твой отец всё тебе объяснит. Он адвокат. Он умеет излагать факты».

В то мгновение, когда Гектор Ланстад Раскер закрыл за собой дверь и повернулся к ним, сделав им знак, что следует сесть, она поняла, что сейчас — спустя двадцать лет — время для его выступления настало. «Судебное заседание открывается», — сказала она про себя.

Адвокат Верховного суда поднял правую руку, и все увидели, что он принёс с собой длинный нож для разделки мяса. Глядя на полные ожидания лица, он улыбнулся словно чему-то забавному, неизвестному другим, и подошёл к столу. На полированной поверхности стояла чёрная, запылённая, с коротким горлышком бутылка.

— Это, — сказал он, — выдержанный портвейн, «Киту ду Новал», урожая года твоего рождения, Томас. Для меня благородство вина состоит в первую очередь не в воздействии алкоголя, не в его вкусе и цвете и даже не в его цене. Для меня ценность такой бутылки состоит в том, что она способна вобрать в себя, а затем высвободить воспоминания. Столько лет это вино выдерживалось, сохраняя и усиливая некую мимолётную, но глубокую правду о своём рождении. Поймите меня правильно. И для меня опьянение — это божий дар нам, людям, помогающий обрести ясность зрения, и я тоже узнал, что такое настоящий красный цвет, глядя на свечу сквозь стакан бургундского. Но в первую очередь вино должно заставлять обращаться в прошлое, к тому году, когда был собран урожай.

Точно так же обстоит дело с этой бутылкой. Она предлагает нам ответы на многие вопросы, а задаёт нам, для начала, лишь один: как её открыть? Ведь это вино, требующее деликатного обращения, разлитое в бутылки после нескольких лет выдержки в бочке. В бутылке образовался осадок, не имеющий никакой ценности сгусток, горькая пыль из виноградной кожуры, косточек и веточек, остатки той химической бури, которая отбушевала в этой бутылке, чтобы сегодня она смогла помочь нам очень отчётливо всё вспомнить.

Вы скажете, я мог бы воспользоваться штопором. Но для этого мне бы пришлось сначала распечатать бутылку, а затем проделать целый ряд других выводящих её из состояния покоя действий, мне пришлось бы брать её в руки, а ведь подумайте, она простояла неподвижно на этом столе три дня, с тем чтобы вино могло полностью отстояться. Воспользовавшись штопором, я неизбежно поднял бы со дна осадок.

Это всего лишь бутылка, но общество задаёт подобные же вопросы, и теперь я буду говорить с вами как юрист. Как отделить отстой, как изолировать осадок от чистого вина? Это вопрос всей моей жизни.

Адвокат положил левую руку на расширяющуюся часть бутылки и внезапным резким движением взмахнул ножом, и показалось, что бутылочное горлышко рассыпалось и исчезло с отчётливым тонким звуком, и, пока затихало эхо мелких осколков на паркетном полу, все смотрели на гладкий срез, открывший доступ к вину, которое никто не потревожил.

— Я, — произнёс адвокат, — позволил себе эту маленькую демонстрацию в качестве доказательства, что самое жёсткое решение нередко оказывается самым мягким.

Он отвернулся от них и взял в шкафу графин и четыре бокала. Потом поднял бутылку и стал медленно переливать её содержимое, и, пока вино струилось в графин, казалось, что оно пробуждается от сна и словно большой невидимый цветок распускается над столом, распространяя во все стороны свой аромат, как жгучее воспоминание об опалённых солнцем бурых склонах вдоль медленно текущей реки. Гектор Ланстад Раскер вдохнул аромат вина.

— Это, — сказал он, — запах зимы, которая была двадцать два года назад.

— Сюда, в эту комнату, — начал он, — мне принесли письмо от моего отца.

Заложив руки за спину, адвокат отошёл к стене и на мгновение остановился взглядом на тёмном овальном портрете своего отца, председателя Верховного суда Игнатио Ланстада Раскера, и, когда он обернулся к троим сидящим за столом, стало видно, что сходство между двумя мужчинами поразительное. На картине председатель был освещён сбоку, и свет падал на его седые волосы и тщательно прорисованный поток морщинок, струящийся из глаз. Рядом с этим лицом лицо адвоката казалось гладким, волосы — густыми и тёмными, и тем не менее у Элине, как уже не раз бывало, пересохло во рту и ёкнуло сердце от этой меланхоличной кошачьей красоты обоих мужчин. И, как прежде, она подумала, что эта удивительно сдержанная красота необъяснима; казалось, чуть раскосые глаза, длинные ресницы и ранимый взгляд притягивают зрителей к себе, куда-то вглубь, к средоточию загадочной печали. «И даже мне, — подумала Элине, — даже мне после всего, что случилось, и после всех этих лет приходится сидеть, вцепившись в ручки кресла, чтобы меня не затянуло в пропасть».

— Ты, — обратился адвокат к Томасу, и теперь казалось, что он говорит только с ним, — знаешь, какое значение твой дед имел для Дании. Ты знаешь, что для своих современников он был несомненным символом Верховного суда, высшей правовой инстанцией, приговоры которой не подлежат обжалованию, самой справедливостью. Тебе также известно, что он ушёл в отставку при обстоятельствах, которые так и не стали известны общественности.

Но ты ещё не знаешь, кем он был для меня и кем стал. Именно для того, чтобы рассказать тебе это, я и собрал вас. Чтобы рассказать тебе, что и в своей личной жизни, и для меня тоже он был высшей и конечной инстанцией на земле.

Я считаю, что родители могут рассчитывать на уважение своих детей, но не на их восхищение. Восхищение надо заслужить, его нельзя ни от кого требовать. Твой дед завоевал моё восхищение и принимал его с той же уверенностью, с какой завоевал восхищение общества, и он смог это сделать потому, что был человеком без недостатков.

Тебе известно, что современный человек имеет голову Януса. Что в сторону общества он обращает сосредоточенное, напряжённое лицо, а в сторону частной жизни — спокойное и безмятежное, и так и должно быть. Общественная жизнь обладает непрочным устройством, постоянно находясь под угрозой хаоса, поддерживаемая только бесконечным, утомительным самообладанием, которое многие, которое большинство людей отбрасывают, просто стряхивают с себя, когда оборачиваются к тем, кто им близок.

Но существуют исключения из этого правила — люди, для которых самообладание является не напряжением, а глубинным, неотъемлемым, естественным свойством их натуры, и именно таким человеком был твой дед.

Обрати внимание, я не говорю, что он был равнодушен к людям. Мне доводилось встречать многих выдающихся граждан, душа которых была заточена в гробницу корректности, они каждый день приходили в суд и уходили из суда, ни на минуту не обнаруживая человеческих черт, никогда не бывая живыми. Характер твоего деда был иного рода, такого, для появления которого требуются столетия, он был человеком, суть которого совпадает с историей. Если ты спросишь меня, кто воспитал твоего деда, я мог бы ответить, что воспитали его родители и няньки. Но я мог бы с таким же, да даже с большим правом сказать: его воспитало время. Дания воспитала его, или скорее — справедливость, справедливость Андерса Сандё Эрстеда и Карла Госа[19] воспитала его. В наши дни мы переживаем так много перемен, что такая чистая, как у него, натура становится незаметной в тумане всеобщего разложения. Но вот что скажу тебе, твой дед обладал таким удивительно естественным чувством справедливости, был столь неподкупно честным, что министр юстиции Альберти, который всю свою жизнь упражнялся в том, чтобы тонко подчинять себе и переделывать закон, сказал однажды в приступе раздражения, что между Игнатио Ланстадом Раскером и справедливостью невозможно просунуть даже такой тонкий предмет, как стодалеровая купюра.

Мне было лет десять, когда Виллумсен, великий художник, попросил отца позировать для картины «Справедливость против несправедливости», и я до сих пор прекрасно помню долгие дни в залитой солнцем мастерской, где отец стоит посреди комнаты, обнажённый, как символ борьбы с чёрной несправедливостью. Я помню, какую он излучал силу, и она передавалась мне, тихо сидящему на полу, и молодому художнику, работавшему увлечённо и лихорадочно, и даже тогда, за многие годы до того, как я смог сформулировать эту мысль, я чувствовал, что сила моего отца неотделима от его общественной деятельности, его судейской мантии и мундира.

Я стоял рядом с отцом, когда Виллумсен показывал ему готовую картину, и тут оказалось, что художник вопреки договорённости изобразил на картине отцовские черты лица. Не повышая голоса, отец обратил внимание художника на эту ошибку, но Виллумсен не желал его слушать и стал рассказывать отцу, как трудно всё переделывать и какая это честь — быть вот таким вот образом изображённым в образе справедливости. И тут твой дед приоткрыл дверцу своей души, дав художнику узнать, что такое непоколебимая сила воли. «Будьте так любезны, — сказал он, — замените черты моего лица на другие. Вы, конечно же, понимаете, что культ личности несовместим с должностью члена высшей судебной инстанции страны».

Помню, как Виллумсен отступил назад, как будто получил удар, а так в сущности и было: чувство справедливости столкнулось с моральной неустойчивостью художника, и всем стало ясно, что лицо будет переделано. Я, выпрямившись, стоял рядом с отцом, слишком юный, чтобы всё понять, и тем не менее полностью осознавая, что даже как частное лицо, стоя перед художником, мой отец был образцом, и даже обнажённый он ни на секунду не утратил достоинства.

Не буду останавливаться на том времени, что отделяет это воспоминание от событий, о которых я собираюсь рассказать. Скажу только, что не было ни одного дня, когда бы он не сиял для меня, как звезда. Я вырос, чувствуя дистанцию между отцом и сыном, которая в наши дни исчезает, но мне она представляется благом, да и, с учётом всех обстоятельств, необходимостью. Мне никогда не нравились сентиментальные черты нашей культуры, я никогда не понимал, почему индивидуумам необходимо цепляться друг за друга словно слепцам, которые шарят на ощупь, пытаясь утащить остальных в свою собственную тьму. Я верю в свет, и таким светом был мой отец. Людям нужны образцы для подражания, чрезвычайно важно, чтобы нашёлся человек, обладающий мужеством и необходимыми достоинствами, который может встать и сказать, что вот так, именно так надо идти навстречу жизни. Большинство молодых людей впервые встречаются с жизнью как с мерзостью запустения — в ту минуту, когда осознают вдруг слабость своих родителей, и в эту минуту им становится трудно или невозможно верить в идеал. Я сам прекрасно помню бесконечную грусть той минуты, когда моя мать впервые солгала мне, помню её слабость и слабость других женщин, словно длинный ряд напоминаний об угрюмой смерти, которая ожидает нас всех. Мне кажется, что когда ко мне придёт смерть, она придёт в виде женщины, убеждающей меня в том, что я буду жить вечно.

С отцом всё было иначе, я знал, что он крепко держит жизнь в руках. Не только те её части, которые хотят того же, что и мы, но и всю жизнь — холодное скользкое существо, которое изо всех сил извивается, когда мы пытаемся ухватить его покрепче, — он держал на вытянутой руке и смотрел ему прямо в глаза.

Я не особенно склонен предаваться праздным размышлениям, но хочу сказать вам, что у меня было видение о старости. Не знаю точно, когда оно появилось, но думаю, что это произошло, когда мне было лет двадцать, и однажды, посмотрев в зеркало, я обнаружил морщинку, тень, которая, словно тоненький червячок, ползла по моей щеке. Я рассмеялся и увидел, что она стала глубже, и понял, что это червь времени, маленькая, чувствительная рептилия, предупреждение о чём-то, что уже началось и больше не прекратится до самого конца. Мне показалось, что до этого дня я всё время смотрел только вниз, ходил, не поднимая взгляда от земли. Но в то мгновение я поднял голову и увидел то, что ждёт всех нас, и тогда я взглянул на своего отца по-новому. Не как на Олимп, не на далёкую вершину, а как на то, что ждёт меня самого, и тогда я создал себе представление о его старости.

С того самого дня я осознал, что мы, люди, поднялись из праха и насмехаемся над ним, как будто никогда более не ляжем обратно в землю. Мне кажется, что спим мы на кроватях, потому что хотим быть на расстоянии от земли, убеждая друг друга и самих себя, что сон наш — это нечто временное.

Но земля ждёт всех нас, и я знал это с двадцати лет. Могу сказать тебе, что каждое утро с тех пор я просыпаюсь с отчётливым чувством, что уже похоронен, что на меня давит тяжесть и осознание отмеренной всем нам доли страдания, словно восемь футов земли, и я знаю, что гроб надо мной уже крепко забит. Потом я понимаю, что ещё слишком рано, хотя и знаю, что смерть небрежна, это отправка на пенсию, которой я ещё не заслужил, это оправдание на противоречащих закону основаниях, и тогда я переворачиваюсь в своём саване, и восстаю из земли, и приветствую новый день, и говорю я это без горечи, но и без всяких иллюзий.

Для того чтобы каждый день находить в себе силы и подниматься из собственной могилы, необходима помощь, и я получал её от своего отца.

Я создал себе его образ в старости, сидящего в своей библиотеке, и этот образ был, конечно, создан в знак протеста против разрушения. Протеста против той старости, которую мы ежедневно наблюдаем вокруг, когда люди теряют веру в себя, когда старики забывают, выходя на улицу, надеть ботинки, когда судьи зовут меня к судейскому месту, потому что не слышат, что я говорю, и прерывают судебное заседание, поднимаясь с места с заявлением, что заседание временно прекращается, мол, судьи должны размять ноги, потому что у судей варикозное расширение вен. И когда они, слушая моё выступление, смотрят на меня прозрачными глазами, полными признаков маразма и всего того, чего они более не в силах понять.

В качестве противовеса этой тьме, начавшей затягивать меня ещё до того, как я повзрослел, я создал себе образ отца. Он сидит в своей библиотеке, морщинистый, седовласый, как на этом портрете, прямой, совершенно прозрачный и глубокий, как источник. Он читает, и я вхожу и вижу, что мы похожи, два человека, которые не сгибаются духовно и физически. И я задаю ему вопрос, и он отвечает мне — краткий ясный ответ, словно сверкающий сосуд кристаллизованного опыта, соли жизни, и я киваю и ухожу. Таким я его видел, и ничто, ничто не предвещало того, что это видение не станет реальностью. Пока я не получил его письма.

Он никогда мне прежде не писал. Ведь отцы не особенно пишут своим сыновьям, к тому же он, как и всякий юрист, с осторожностью относился к письменному слову. Да и о чём ему было мне писать? Один раз в Херлуфсхольме, когда школа обратилась к нему с просьбой сделать мне письменный выговор за то, что я, отвергнув гомосексуальные домогательства товарища, выбил ему два зуба и засунул его на полчаса под холодный душ, чтобы он узнал, что такое мужской взгляд на вещи, отец сел в свой «мерседес», приехал к нам в школу, поставил машину среди клумб с розами, поднялся в кабинет ректора, встал перед ним и сказал: «Я приехал, чтобы обратить ваше внимание на то, что наклонности моего сына — это его личное дело».

Письмо от него пришло зимой, и я прочитал его в этой комнате. Твоя мать также присутствовала при этом, она была беременна, а на улице стоял лютый мороз. Он писал: «Я прошу вас приехать ко мне. Это важнее, чем вы можете себе представить, и не терпит отлагательств».

Помню, что меня как будто бы парализовало. Никогда прежде я не слышал, чтобы он просил кого-нибудь о чём-нибудь, даже за столом. За столом, как и в жизни, он сам дотягивался до всего, что ему было нужно. Он мог обратить внимание на чью-нибудь ошибку, он мог сделать жизни выговор, но никогда прежде он никого ни о чём не просил.

Мне было тридцать лет, у меня была адвокатская должность, квартира, жена, вскоре я должен был стать отцом, и тем не менее мы отправились в путь. Не на следующее утро, не в тот же вечер, а в тот же час, потому что так уж потребовал твой дед, хотя требование его и было облечено в форму просьбы, и при этом я ни секунды не сомневался, что он позвал нас, потому что понял, что скоро умрёт.

Не могу сказать тебе, почему я нисколько в этом не сомневался, но сам посуди, своим письмом он прервал мою работу, а я интуитивно понимал, что мы оба считаем — только зовущий со смертного ложа имеет право отвлекать живых от их дел.

Письмо пришло с острова, который принадлежал нашей семье и который находится там, где пролив Каттегат превращается в пролив Скагеррак, на самом краю Дании. Туда он обычно уезжал, когда ему нужно было изучить много материалов по какому-нибудь делу, туда-то он уехал и в этот раз.

Остров принадлежал нашей семье уже в пятом поколении, и северная его часть представляла собой пустыню, если в этом слове вообще есть какой-то смысл, — попеременно замерзающую и раскаляемую солнцем в разные времена года поверхность плотного песка, на которой северный ветер заставлял растущую в песке траву с трудом отвоёвывать у него каждую пядь земли, — и здесь мой отец построил себе дом. Я бы сказал, что это был дворец, хотя и выстроенный из дерева, но всё же дворец, белый двухэтажный дом с колоннами, глазурованной черепицей и высокой оградой вокруг сада, где садовник выращивал розы. Думаю, что именно эти цветы должны были там расти, потому что отец хотел показать, что мужчина не должен ничего принимать просто так, даже от сил природы.

Мы добирались всю ночь, и на месте оказались к утру, когда всё вокруг уже было залито солнцем, но в прозрачном воздухе ещё чувствовался резкий, пронизывающий холод. На море стоял штиль, не было ни ветерка, а на воде застыла тонкая, словно бумажная, плёнка прозрачного льда, который звенел, ломаясь там, где его разрезал паром, и я подумал, что так же незаметно и неотвратимо, как и этот лёд, к отцу сейчас подступает смерть.

На пароме нас было двенадцать пассажиров, и, когда я впервые их увидел, я сразу понял, что ещё до того, как закончится день, мы окажемся за одним столом, и подумал, как это похоже на утончённый юмор отца — позаботиться о том, чтобы за столом было тринадцать человек — как участников тайной вечери или судей в Верховном суде.

Кого из них я знал? Свою мать, конечно же, двух судей, начальника полиции нравов, одного профессора юриспруденции, епископа Зеландии, который, как я знал, учился вместе с отцом в школе. У парома нас встретили два ландо, и во время короткого путешествия я пережил нечто совершенно для себя новое. Ты знаешь, что я, не будучи мизантропом, смотрю на своих ближних со скептицизмом юриста. На протяжении всей своей жизни я всегда видел людей насквозь, я всегда вижу за любезностью и вежливостью оборотную сторону, а с таким взглядом невозможно сохранять иллюзии. Я — человек, у которого нет предвзятых мнений, но нет и надежд. В своей жизни я испытывал привязанность только к нескольким людям, да и она возникала только после того, как эти люди в полной мере доказали свои достоинства.

И тем не менее во время этой поездки я неожиданно почувствовал симпатию к своим попутчикам, ощутил некую общность с ними. Это, подумал я, те люди, которые были близки моему отцу, именно им он хочет сообщить свою последнюю волю, люди, которые могут засвидетельствовать, что его жизнь, настолько, насколько это возможно для человека, приблизилась к идеалу. Епископ знал его с детства, размышлял я, судьи и профессор знали его в официальном качестве, и даже мать признала бы, если бы нам очень повезло и мы бы стали свидетелями одного из редких для неё проявлений рассудительности, что он и до, и после расторжения их брака неизменно демонстрировал благородную, безупречную ответственность.

Остальные четыре женщины несколько смущали меня, но и их присутствию должно было найтись убедительное объяснение, и во время всего путешествия я относился к ним с удивлявшей меня самого благожелательностью.

Вы прекрасно понимаете, что душа моя была скована холодом, как и окружавший нас пейзаж, что я, с того момента, как отложил письмо отца, не мог представить, как я буду продолжать жить, если отца не станет. Сидя в трясущейся повозке, я чувствовал, что моё сердце покрылось прозрачной, тонкой, как бумага, ледяной коркой. И одновременно во мне — попробуйте это понять — росла какая-то новая энергия, загадочный душевный подъём, и мне казалось, что я испытываю такие чувства, потому что отец хотел бы этого. В той жизни, которую он крепко держал в руках, присутствовала и смерть, и теперь эта смерть, в самой своей страшной мыслимой форме, приблизилась ко мне вплотную, и я почувствовал, что её холод, её обещание некоей всёуничтожающей внутренней вечной мерзлоты я встречаю с вызывающим пренебрежением.

Подобное пренебрежение, как мне показалось, я заметил и у своих попутчиков, во всяком случае у мужчин, потому что все они излучали всеобъемлющее, полное силы благородство. Хотя они и сидели на твёрдых деревянных сиденьях, в мехах и дорожных накидках, закутанные в пледы, в них решительно не было никакой беспомощности, никакой стеснённости или комичности, но, напротив, общая для всех, безграничная выжидающая сила. Служебное положение некоторых людей связано с определёнными предметами и местами, — со спортивным залом, с колбами и катодными трубками, с перьями и чертёжной бумагой. Сила этих людей, как и сила моего отца, была связана с историей, с родиной, и она не покидала их никогда, и даже в тряской повозке придавала им то спокойствие, которое помогало смириться с временным отсутствием комфорта, потому что они знали, что в конце концов они, как всегда, доедут туда, куда им нужно. Я понимал, что еду не со случайными попутчиками. Я еду с периодом истории моей страны, эпохой, неотделимой частью которой был мой отец.

Осознавая всё это, я вежливо кивал смерти, мне казалось, я вижу покрытую крестами, застывшую от холода поверхность песка, и думал, что, только если мы умираем, не оставив по себе следа, мы исчезаем. Когда человек, подобно моему отцу, создавал историю, создавал эпоху, когда у него такие значительные знакомые, когда он построил дом в пустыне и ещё более внушительное сооружение из слов в залах датского суда, то он оставляет после себя полную жизнь, творение, великое деяние, и тогда то, что умирает, оказывается незначительным по сравнению с тем, что остаётся жить вечно, и в этом эйфорическом состоянии я чувствовал себя способным на всё, даже на то, чтобы вести вежливую беседу с матерью, и так мы и прибыли к дому, который, освещённый солнцем, казалось, ожидал нас для праздника, а не для прощания.

Отец встретил нас на террасе, и со мной он поздоровался в последнюю очередь. Он задержал мою руку в своей, и мы посмотрели друг другу в глаза, и мне стало ясно, что я достиг последнего в жизни форпоста, земли старости и окончательной ясности.

Он выписал с материка повара, и на закате мы ждали обеда в гостиной, выходящей окнами на море, мы сидели, а он стоял перед нами, как я сейчас стою перед вами, и тогда я впервые заметил в нём какое-то отсутствие серьёзности. Он показывал нам свои корабли. Сколько я его помню, он любил строить корабли в бутылках, чего я никогда, даже в самом детстве, не мог понять, и эти конструкции наполняли комнату. Для меня корабли в бутылках были и остаются кустарными поделками низших классов — какие-то диковинные, застывшие мыльные пузыри вокруг чего-то легкомысленного и фальшивого — и как такие деревенские развлечения могли занимать отца, мне было непонятно. Но прежде он не выставлял напоказ эти свои занятия, только в этом доме и на этом острове он позволял себе следовать своим причудам, здесь он, сам никогда не притрагивавшийся к спиртному, выливал несчётное количество бутылок вина «Барзак» на землю, потому что ему нравились прозрачные высокие бутылки. Но делал он это, не привлекая ничьего внимания.

Теперь он их всем демонстрировал, теперь он по очереди снимал их с подставок, заставляя проплывать перед нашими глазами какой-то нелепой вереницей. Не знаю, что чувствовали другие гости, но я в какой-то момент отвернулся, чтобы скрыть своё раздражение его беззаботной весёлостью, и тут он неожиданно оказался рядом со мной.

«Гектор, — сказал он, — я вижу, тебе всё это не очень нравится. И тем не менее я настаиваю на том, чтобы ты посмотрел на это судно».

Я посмотрел.

«Это яхта „Спрей”, — объяснил он, — на ней капитан Джошуа Слокам в одиночку обогнул мыс Горн».

«Я вижу, отец», — ответил я.

«Боюсь, — сказал он, — что ты так никогда и не смог понять этой страсти. А объяснить, однако, всё совсем нетрудно. Когда я был мальчишкой, я читал истории о мореплаваниях. Без всяких преувеличений могу сказать, что значительная часть моего детства и юности прошли в море, при этом я никогда не покидал берега. Но в жизни моей, как и у многих других, оказалось меньше бурь и штормов, чем мне бы хотелось. И для меня стало крайне важным научиться заключать свои тропические мечты в бутылки. Понимаешь ли ты это, сын?»

«Да, отец», — ответил я.

«И ещё есть нечто, — добавил он задумчиво, положив руку мне на плечо, — чего ты, вероятно, никогда не поймёшь. Что значит для человека, напрягающего всю свою тщательно сдерживаемую страсть, осторожно проводить такую большую надежду в такое узкое отверстие». И мы сели за стол.

О том обеде я могу сказать, что это была предпасхальная трапеза, день последней вечери, и, думаю, все мы понимали, что совершаем религиозный обряд. Обслуживал нас, должно быть, повар, но я его не замечал. От всего обеда я помню лишь, как иногда мелькала его белая форменная куртка и уверенные руки, и звучный голос, произносивший названия блюд, которые я тоже не помню. Что нам подавали — паштет из гусиной печёнки, седло барашка, экзотические фрукты — не помню, потому что всё было подчинено общению, всё наше внимание было сконцентрировано на том, что мы в последний раз впитывали в себя Игнатио Ланстада Раскера. Это был обед конькобежцев, мы невесомо скользили по тонкому, как бумага, слою прозрачного льда, и тот способ, которым мы утоляли голод, и та уверенность, с которой мы облекали опьянение в словесную форму, всё это вместе было рассчитано на обострение нашей восприимчивости к тому, кого ждала смерть.

Поднявшись с места, он сказал: «Пейте, чтобы освободить место для моих кораблей» и «Ешьте, потому что всё должно расти, разве мы перестали расти?» — и мы смеялись ему в ответ. Смех ослеплённых его светом и скрытой подо льдом печалью. Епископ произнёс речь, он встал, сам не зная почему, движимый лишь душевным волнением, и сказал, что мы сидим за пасхальным столом, последней вечерей, и даже это он сказал с удивительной весёлостью, которая как-то образовалась в продолжение заданного моим отцом тона. Потом мужчины воздали отцу должное, их преклонение перед ним было облечено в форму весёлых анекдотов, в которых они восхваляли его как мастера слова. Помню, что профессор рассказал, как у моего отца когда-то служил садовник, который был уволен за то, что в течение многих лет, извлекая выгоду для себя, продавал цветы и овощи из огорода и который тем не менее имел наглость попросить потом рекомендацию, и тогда отец доброжелательно взглянул на него и написал, что «об этом человеке я могу с уверенностью сказать, что он вынес из моего сада всё, что вообще могло быть вынесено». За этими внешне весёлыми историями скрывался глубокий смысл, все присутствующие восхищались отцом, который принимал их похвалы с терпеливой улыбкой, и я подумал, как хорошо и как важно время от времени встречать богоподобного человека, и сегодня ночью, мелькнула мысль, сегодня ночью никто не предаст моего отца и не откажется от него.

Тогда он поднял руку и оглядел всех нас. «Вы ошибаетесь, — сказал он, — вы все ошибаетесь, и я прошу уделить мне внимание, чтобы я мог объяснить, почему я попросил вас приехать, и боюсь, что сказанное мною приведёт к Umwertung aller Werte[20] и что, когда я скажу то, что собираюсь сказать, великие среди нас станут малыми, а самые малые — великими», — и мы посмотрели на него, мужчины — сдержанные, но бледные, женщины со слезами на глазах.

«Я пригласил вас, — продолжал он, — потому что понял, что больше не могу так жить, что жизнь моя находится на грани окончательного распада. Сейчас, если можно так выразиться, у последней черты, я хочу вам кое-что рассказать, об одном деле, понимания которого я не прошу, прошу лишь вашего внимания».

Все мы смотрели на него, как смотрят на того, кого видят в последний раз, и я уже знал, что он скажет. Он расскажет нам о смертельной болезни, которую он носил в себе несколько лет, но которая теперь обострилась, что привело его к необходимости сообщить нам свою последнюю волю и попрощаться, и я размышлял о том, что это за болезнь, и решил, что это рак, резко ускорившееся развитие рака, не оставившее времени для разрушения, для постепенного угасания великого человека, стоящего перед нами. Вместо этого он, поражённый слепой несправедливостью, быстро и внезапно уменьшится и исчезнет на наших глазах, и больше его с нами не будет.

Но перед этим он хочет подвести итог, он хочет передать нам, и особенно мне, опыт своей жизни, естественно и гармонично, как естественна и гармонична окружающая нас местность, в очищенной и совершенной форме, словно сверкающие на закате кристаллики снега.

«Я попросил вас приехать, — продолжал он, — чтобы рассказать о рассмотрении Верховным судом дела против писателя Мортена Росса, дела, по которому — как вы, вероятно, знаете — три недели назад был вынесен приговор.

То, что это дело дошло до Верховного суда, что Министерство юстиции дало разрешение на рассмотрение в суде третьей инстанции, объясняется исключительно положением писателя в обществе и принципиальным характером дела. Возможно, вы помните, что молодой человек обвинялся в том, что он в своём романе «Рискованная затея» нарушил общественные приличия, и, кроме того, в том, что он — в том учебном заведении, где преподавал, — состоял в связи с мальчиком шестнадцати лет.

Городской суд, в том, что касается книги, осудил его с применением статьи 184 Уголовного кодекса, которая основывается на статуте о свободе печати 1799 года, а суд второй инстанции утвердил вынесенный приговор и увеличил наказание, и опирался суд на давнюю славную юридическую традицию. Позвольте напомнить вам о суде над Моисеем Левином за перевод «Дивана» с французского, суде над Густавом Йоханнесом Видом за роман «Молодые и старые», процессе против Германа Банга за «Безнадёжные поколения». А в культурах, которые в юридическом смысле близки к нам, — дело против Августа Стриндберга о богохульстве.

К тому же порочные отношения с учеником, отношения, на которые ученик хотя и соглашался и, очевидно, даже спровоцировал их, но за которые тем не менее, поскольку мальчику не исполнилось восемнадцати лет и его согласие поэтому не имело значения в правовом отношении, был вынесен приговор по статье 185 Уголовного кодекса 1866 года о противоестественных преступлениях.

Кроме этого, сначала было предъявлено обвинение согласно закону о клевете, поскольку считалось, что в романе содержатся нападки на устои общества и призывы к восстанию против государственного устройства, но это обвинение было впоследствии снято.

В результате Мортен Росс был осуждён на три года тяжёлых исправительных работ с конфискацией всего тиража книги и возложением на него судебных издержек.

В жизни у меня была возможность познакомиться со многими сторонами бытия. И тем не менее я содрогался, читая этот роман в те недели, которые предшествовали первому судебному заседанию. Я мог прочитать лишь несколько страниц зараз, мне постоянно приходилось откладывать книгу и задавать себе вопрос: что заставляет такого молодого человека описывать подробности чувственной любви с такой грубостью и с таким ненасытным вожделением?

Разумеется, встречаясь с обвиняемым, я стараюсь быть как можно более непредубеждённым. Но когда я впервые увидел этого человека, я уже понимал, что его надо сурово наказать.

Я знаю, что журналисты постарались, описывая бесстыдство Мортена Росса. Позвольте мне добавить, что в его случае даже органически свойственная прессе лживость оказалась недостаточной.

В Верховном суде он появился без адвоката, он сам хотел представлять своё дело, и, когда он впервые вошёл в зал заседаний, помахал публике, посмотрел в окно и улыбнулся нам, тринадцати судьям, мне вспомнилось дело Оскара Уайльда, но одновременно я осознавал, что даже пресловутое надменное тщеславие того повесы показалось бы вежливостью и утончённостью рядом с примитивной заносчивостью этого пролетария.

Ряды для публики были забиты любопытствующими, и государственный обвинитель нервничал. Я читал его мысли, я знал, он боится, что для общественности всё это дело превратится в нечто вроде венчания терновым венцом мученика за рабочее дело, и поэтому он и попросил слова.

«Достопочтенный Верховный суд, — произнёс государственный обвинитель, — закон об отправлении правосудия даёт право в особых случаях закрывать двери Верховного суда. Принимая во внимание сомнительный характер этого дела, я прошу, чтобы двери были закрыты по соображениям морали».

Я посмотрел на обвиняемого. Думаю, что я ждал от него возражений или какой-нибудь гримасы, но молодой человек поправил свой жёлтый пиджак, приветливо улыбнулся и наклонился вперёд.

«Государственный обвинитель, — спросил он дерзко, — боится за свою собственную мораль или за мораль публики?»

«Вы должны относиться к суду с уважением!» — заметил я.

Тут он впервые пристально посмотрел на меня, и от взгляда его глубоких голубых глаз во всём мире не осталось никого, кроме нас двоих.

«Нет, господин Председатель Верховного суда, я должен демонстрировать своё уважение к суду».

Только на мгновение его взгляд задержался на мне, потом я обернулся к государственному обвинителю и отклонил высказанное им предложение.

«Публичность акта судебной власти, — заявил я, — гарантирована конституцией, и только в отдельных исключительных случаях её следует ограничивать. То, что здесь произойдёт, должно происходить в обстановке полной гласности».

Лишь некоторым из вас случалось бывать в помещении Верховного суда в Бернсторфском дворце на улице Бредгаде, но могу сказать вам, что помещения эти невелики, а на втором заседании по делу «Государство против Мортена Росса» они стали казаться совсем тесными из-за набившихся в зал людей. Они стояли плотными рядами до самых судейских кресел, и все приставы были в напряжении.

Пока секретарь суда зачитывал приговор суда второй инстанции, я рассматривал обвиняемого. На этот раз на нём был ярко-синий пиджак с серым жилетом, на шее — красный шарф, и я подумал, что такова эта молодёжь: даже в те минуты, когда их судьба сбрасывает маску и улыбается им голым черепом, они всё равно сохраняют надежду и радуются, что улыбаются именно им. Или взять, к примеру, его книгу, думал я, это какая-то наивная смесь мгновений откровенной похоти и невинных воспоминаний. Потом он посмотрел на меня, и я понял, что эти голубые глаза видят так же далеко, как и мои, а именно сквозь стены суда и через всю Данию до самой тюрьмы в Хорсенсе, ворота которой закроются за ним и которая будет систематически ломать его сопротивление, превращая в карлика, и отпустит лишь когда он станет тенью того существа, которое сейчас, сидя напротив меня, слушает перечисление своих злодеяний. Теперь ему страшно, подумал я, и так и должно быть, суд может и должен внушать страх, и, когда до конца чтения приговора оставалось немного, мне стало казаться, что он потеряет самообладание, лишится дара речи и подтвердит всем известную истину о том, что обвиняемому следует появляться в суде с адвокатом, а не в одиночестве, что те, кто отказывается от адвоката, — самоубийцы.

Тут секретарь суда остановился и сообщил, что обвиняемому, писателю Мортену Россу предоставляется слово для повторного заявления, и тогда я понял, что недооценивал его. Он поднялся из своей задумчивости, словно из глубокого колодца, и, как будто его атомы куда-то разбрелись, а теперь вернулись домой и собрались вместе, выпрямился, светясь дерзостью.

«Достопочтенный Верховный суд, — начал он, — позвольте мне начать с того, что хотя, как все могли убедиться, противная сторона в этом процессе и не изобрела велосипед…»

Государственный обвинитель вскочил со стула, в зале поднялся ропот, и мне пришлось всех успокаивать.

«За это проявление неуважения к суду, — заявил я, — обвиняемый приговаривается к штрафу в двести крон. Если такое поведение повторится, он будет выпровожден из зала суда».

На мгновение Мортен Росс склонил голову, словно проглотил горькую пилюлю. Потом он поднял взгляд, серьёзно посмотрел на присутствующих и медленно и отчётливо продолжил:

«Достопочтенный Верховный суд, об уважаемой мною противной стороне, которая теперь имеет подтверждение Верховного суда о том, что она изобрела велосипед, я хочу сказать…» — и тут его слова потонули в шуме зала. Тогда мы решили отложить дальнейшее рассмотрение дела на следующий день.

Публику в тот день пришлось выпроваживать под её громкие возгласы неодобрения, и, возможно, по причине этого беспорядка обвиняемый забыл папку с бумагами. Во всяком случае, они обнаружились на его месте, когда приставы освобождали помещение, и их можно было бы убрать в шкаф, можно даже сказать, что их следовало бы убрать в какой-нибудь шкаф, но, поскольку я всё равно каждый день хожу пешком мимо площади Нюторв и тюрьмы, я решил сам передать их ему. Я считал, что с любым произведением писателя — пусть даже и такого безнравственного писателя — следует обращаться чрезвычайно аккуратно.

В Верховном суде не существует требования представления первичных доказательств, не вызываются свидетели, судьи видят обвиняемых только в тех редких случаях, когда те сами являются на процесс, и поэтому моё посещение тюрьмы не было обычным явлением, но вам не следует тем не менее осуждать того тюремщика, который пустил меня в камеру. Видите ли, куда бы ни шёл, я никогда не бываю сам по себе, даже когда я снимаю судейскую мантию, я не могу снять с себя авторитет суда. Именно поэтому членами Верховного суда становятся через кооптацию,[21] именно поэтому судьи не могут одновременно занимать другие должности или посты в правлениях. Мы не можем вне суда жить жизнью, отличной от жизни в суде, где бы мы ни находились, мы несём с собой juris immaculatio — безупречное правосудие, и я чувствовал, что имею право на то, чтобы слегка отклониться от своего пути и зайти в тюрьму.

Мортен Росс сидел на доске, вмурованной в стену, он поблагодарил меня за рукопись. «Это рассказ, — объяснил он мне, — об одном судебном процессе».

«Надеюсь, — сказал я, — что в этом рассказе вы постарались не шокировать общественное мнение».

Тогда он спросил меня, нельзя ли ему прочитать его мне вслух, и даже сейчас я спрашиваю себя, что заставило меня согласиться. То мгновение запомнилось мне лишь солнцем, льющимся из окошка под потолком, и царственной элегантностью молодого человека в его унизительном положении.

И он прочитал мне рассказ о молодой женщине, которой предъявлено обвинение и которой во время судебного процесса приходит в голову мысль, что все участники происходящего, кроме неё самой, являются механическими куклами. Охваченная ужасом, она с осторожностью переходит в наступление и всё чаще и чаще начинает отклоняться от судебного порядка, чтобы при помощи непредсказуемых действий обнаружить ту область, где автоматы не en garde.[22] И это ей удаётся, и в конце концов она уже уверена в своём деле, она встаёт со скамьи подсудимых, и никто на это не реагирует, обходит сзади судью, который ничего не видящим взглядом смотрит на место, где она только что сидела, и тут она обнаруживает, что все судьи заводятся ключом.

Напуганная, ещё более напуганная, чем если бы все были живыми, она спускается к публике, и публика тоже оказывается механической. Но перед молодым человеком, на которого она ранее обратила внимание, она останавливается, смотрит ему в глаза и понимает, что он живой.

Тут Мортен Росс остановился, а я, должно быть, вопросительно посмотрел на него, потому что он сказал, что дальше пока ничего не написал, но если я приду ещё раз, то он уже закончит рассказ.

«Мне пора идти», — сказал я.

«Мне было бы приятно, — заметил он, — если бы вы снова смогли прийти».

«Я нахожусь здесь, господин Росс, — ответил я, — не для того, чтобы делать кому-нибудь приятно, а чтобы выполнять свой долг». И вышел из камеры.

Третье судебное заседание началось с заявления подсудимого. Медленно и почти что смиренно он в деталях рассказал о своих любовных отношениях с учеником, и, несмотря на объективность изложения, я заметил, как лица судей загорелись красным пламенем отвращения и негодования от этой беззаботной простоты повествования о такой чрезвычайно ответственной теме, от того, как легко этот человек смотрел на опасность морального разложения молодёжи.

Только в толпе публики я заметил сочувствие и весёлость, и этого я не понимал.

Когда государственному обвинителю дали слово для вторичного заявления, голос его был хриплым от негодования. Он сказал, что государство требует ужесточить наказание, ибо уголовно наказуемые и порочные любовные отношения, полные дурного вкуса объяснения обвиняемого, его переполненная исступлённой чувственностью манера письма являются не чем иным, как грандиозной, проводимой с использованием всех средств атакой на целомудрие молодёжи.

Тут Мортен Росс встал.

«Господин государственный обвинитель, — сказал он, — ваша забота о молодёжи делает вам честь, но уверены ли вы в том, что не переоцениваете моё влияние, недооценивая при этом мораль молодёжи? Я хочу спросить вас: а вы сами — что, вас переполняла исступлённая чувственность, когда вы читали мою книгу?»

Здесь я посчитал нужным вмешаться. «Господин Росс, — сказал я, — господин государственный обвинитель представляет здесь не самого себя или свои личные впечатления. В суде он представляет общественное обвинение».

«Ах вот как, — сказал он. — Но тогда хочу спросить вас, господин государственный обвинитель, не переполняла ли вас исступлённая чувственность от имени общественного обвинения во время прочтения книги?»

И так и продолжалось далее. А публика смеялась. Никогда прежде мне не доводилось так часто поднимать голос в суде. Никогда прежде я так не сожалел, что не послушался других и не позволил правосудию усмирять этого человека за закрытыми дверями. Когда я сообщил, что суд прерывает заседание на время обеда, обвиняемый встал, повернулся к публике и прокричал им, что собирается угостить их обедом: «Подождите нас с моим охранником в приёмной, — крикнул он, — пообедаем и выпьем за государственное обвинение, поскольку оно, возбудив дело против меня, обеспечило моему роману такой успех, что я прилично заработал!»

Весь перерыв я бродил по городским набережным, потому что от его слов у меня пропал аппетит, и думал о том, что он превращает суд в театр. На такую книгу надо реагировать уничтожающим молчанием, подобная любовная связь должна караться по закону, но в полном молчании, потому что речь идёт об уничтожении заразы, о том, чтобы искоренить болезнь, которая начинает бурно развиваться, если о ней говорить. Вокруг этого сластолюбца следовало бы создать пустоту и презрение, horror vacui,[23] говорил я ветру. Но посмотрите, что получилось. Требования точности в суде, необходимость представления всех обстоятельств дела, доводов pro et contra привели к тому, что мы, напротив, подняли со дна грязь, мы распространили заразу, мы сунули голову в осиное гнездо. Теперь книга хорошо расходится, публика смеётся, газеты пишут об авторе. Мы хотели скрыть, похоронить, ампутировать, а вместо этого вызвали любопытство, создали возбуждение, из тлеющих в обществе угольков распутства мы раздули карнавальный костёр.

И в душу мою закралось сомнение, и пошло со мной рядом, и стало задавать мне вопросы о сути справедливости. Так и должно быть, спрашивало оно? Может быть, вы служите не абсолютному правосудию, а непонятному ритуалу? Может быть, Верховный суд не есть окончательная справедливость, а просто самый изысканный общественный бордель?

Только когда я остановился, пришёл в себя и обнаружил, что пытаюсь пощупать, нет ли у меня между лопатками замочной скважины, я понял, что сбился с прямого пути, что в этой стране я тот человек, который не имеет права сомневаться, и когда я поднял глаза, то увидел, что сомнение исчезло, и я снова был в одиночестве.

В тот день, в заключительной части заседания мы встретили обвиняемого новой, сокрушительной чёткостью.

Государственный обвинитель зачитал вслух заключения нескольких литературных критиков о книге. Они были единодушны: «Замаскированное под литературу оправдание распущенности».

«Наши критики, — заявил государственный обвинитель, — тщательно проанализировали литературное качество романа, и теперь есть возможность, проникнув с помощью их научных и психологических знаний в суть вещей, констатировать, что художественные достоинства данного произведения заслуживают заключения автора в психиатрическую лечебницу, если бы он своим порочным поведением не продемонстрировал, что прекрасно подходит для заключения в обычную тюрьму».

На это обвиняемому нечего было ответить, и я заметил, что он начинает падать духом, что теперь его душа мысленно парит над внутренним двором тюрьмы в Хорсенсе, где ей самое место. Но мне этого было недостаточно, мне нужно было посмотреть ему в глаза, нужно было увидеть, как он подтверждает своё поражение в этом зале, и поэтому я снова вызвал его.

«Важно, господин Росс, — сказал я ему, — чтобы вы понимали, что речь идёт о том, к чему вы стремились при написании вашей книги: к достижению литературного качества или созданию банальной порнографии».

Он посмотрел на меня откуда-то издалека, медленно возвращаясь в зал:

«А откуда господин председатель знает, — спросил он, — что порнография не может обладать литературным качеством?»

«Существует давняя историческая традиция различать искусство и явную непристойность», — ответил я.

«О, да, мне кажется, я понимаю, — сказал он. — Высокий суд имеет в виду Овидия, который был изгнан из Рима за „Искусство любви”, и то, как из датского перевода „Ромео и Джульетты” была изъята эротика, и процесс над Флобером за „Госпожу Бовари”».

И он умолк и после уже ничего не говорил.

Но его последние слова остались в моей памяти и после окончания судебного заседания, они мучили меня, ему удалось, таким образом, одновременно проявить дерзость и собрать мне на голову горящие уголья,[24] это причиняло мне физическую боль, и в помутнённом от этой мигрени состоянии я подготовил, пока шёл по городу, короткую речь, обращённую к нему, речь, основным содержанием которой было то, что, естественно, решения суда являются не только отражением господствующего вкуса, естественно, существует и вечная цель для хорошего и нравственного искусства и, естественно, неизменные этические и религиозные причины считать любовь между представителями одного пола омерзительной, и всё это, решил я, мне самому надо сказать ему. Теперь, когда формальное рассмотрение дела закончилось, ответственность эта лежит на мне одном. Кто ещё сделает это, разве Верховный суд — это не я?

Когда я вошёл в камеру, он без всякого удивления посмотрел на меня и безучастно выслушал то, что я собирался ему сказать. Он предложил мне сесть, но я не стал садиться, я просто пришёл передать ему сообщение, послание истории и морали порочному писателю.

Когда я закончил, он кивнул.

«Вы пришли, чтобы сказать мне это?» — спросил он.

«Я шёл своей дорогой и зашёл по пути», — ответил я.

Он встал, и казалось, что, стоя передо мной, он вновь обрёл боевой пыл первого судебного заседания.

«Я понимаю, — сказал он, — что вы, господин председатель Верховного суда, — человек, который не ищет окольных путей, человек, который в конце своего жизненного пути сможет сказать: „Я шёл прямым путём от колыбели до могилы"».

Мне помнится, что мы топтались друг вокруг друга, как противники на ринге.

«Да, — сказал я, — и я по-прежнему иду вперёд. Вряд ли вы сможете сказать это о самом себе в Хорсенсе».

Он меланхолично улыбнулся.

«Вы осудили меня сразу же, — сказал он. — Значит, действительно у судей на спине ключи».

«А чем закончилась та ваша история?» — спросил я.

«Она никогда не будет закончена, — ответил он. — Но я представлял себе, что мужчина и женщина выйдут из зала суда вместе, и наступит период недолгого оптимизма, который закончится, когда руки девушки нащупают у него на спине отверстие для ключа, и они поднимут головы и, так сказать, обойдут город сзади, и увидят, что он тоже представляет собой кулисы, огромный бездушный механический заговор, фальшивые фасады и призрачные иллюзии».

«И где же заканчивается эта невероятная история?» — спросил я.

«После своего открытия девушка возвращается назад в зал суда и остаётся там, оказываясь на другом процессе, при том что никто не замечает этого, дело идёт своим чередом, и её осуждают за что-то другое, а не за то, в чём обвиняли прежде, и она принимает этот приговор, потому что уж лучше участвовать в механическом ритуале, не имеющем никакого смысла, чем парить в одиночестве, в пустом пространстве. Так что история, господин председатель, заканчивается там, где все мы окажемся, — в суде».

Я почувствовал сильное желание наброситься на него, и все центробежные силы должны были бы отбросить нас друг от друга, но получилось иначе. Мы, наверное приблизились друг к другу, потому что он вдруг оказался прямо передо мной, в лучах солнца, самый красивый и самый обнажённый человек, которого я когда-либо видел, и меня притянуло к нему, словно метеор, который на поверхности планеты должен превратиться в воронку и гору пепла. Но этого не случилось. Вместо этого я поцеловал его.

— Здесь, — сказал Гектор Ланстад Раскер, — отец на мгновение остановился, глядя прямо перед собой, но он не видел нас, своих гостей, он видел что-то другое. «И единственно странным, — сказал он мечтательно, — единственно новым и неожиданным было лёгкое покалывание его щетины».

Потом он снова собрался с мыслями. «На следующий день мы обсуждали решение, — сказал он, — и все мы чувствовали, что находимся на пороге новой эпохи. Мы знали, что ожидается смягчение закона о печати и что меняются взгляды на физиологическую сторону любовных отношений. Но гораздо сильнее, чем это предчувствие нового времени, гораздо сильнее этого я ощущал в то утро в зале присутствие чего-то другого: поразительного обаяния обвиняемого.

Порядок в Верховном суде таков, что своё мнение первым высказывает самый молодой судья, и голоса первых шести судей смягчили бы приговор, доведя его до незначительного срока. Я помню, что один из них заявил, что сказанное на этом процессе посеяло в его душе сомнение в уместности судить искусство, и не следует ли обратить эти сомнения в пользу обвиняемого?..

Следующие шесть судей высказали несогласие, они предлагали оставить приговор или ужесточить его. То, с чем они столкнулись в этом деле, им не понравилось, они стремились искоренить зло, и голоса сравнялись. Я догадывался, что так и будет, я предполагал, что сложится паритет голосов.

Я отчётливо помнил вчерашние события, не думайте, что я растворил случившееся в глубинах своей души, не думайте, что я разбился о поверхность молодого человека. Я ясно видел своё собственное падение и понимал, что это падение — не только моё, но и падение всей правовой системы, и вместе со мной, думал я, она снова поднимется, при том что никто ничего не обнаружит, и одновременно я говорил ясно и с энтузиазмом о необходимости ужесточить наказание. Я напомнил им о том, что максимальное наказание — шесть лет исправительных работ, и менее четырёх мы дать не можем, заявил я, и именно такой приговор и был вынесен в тот день, и, когда его зачитывали, я смотрел ему в глаза, и тут моё равновесие вернулось ко мне.

В ту ночь я не мог заснуть, я встал и отправился бродить по улицам. Выпал снег, и, хотя небо было черно, город излучал мягкий белый свет, словно где-то поблизости, из какой-то глухой улочки вот-вот поднимется луна, на мгновение задержавшись в матовой стеклянной бутылке города.

Я шёл по улицам, и на каждом углу меня поджидали фрагменты моей жизни, и мы молча приветствовали друг друга, и снег заглушал мои шаги. Но перед вашими окнами я останавливался. В ту ночь я останавливался перед окнами государственного обвинителя, перед вашими, господин комиссар полиции, и перед вашими, дорогие дамы, и очень долго я стоял под твоими окнами, мой сын, и думал, что вот тут спит моя жизнь, и, собравшись с силами, я пошёл дальше, не встретив никого кроме собственных видений, и наконец я оказался перед зданием суда и вошёл внутрь.

В это мгновение взошла луна, наполняя зал прохладным голубым светом, словно вода, медленно струящаяся в аквариум, и тогда я понял, что в эту ночь состоится слушание моего дела, что Верховный суд спросит меня, а жил ли я на самом деле.

Первым взял слово адвокат, и адвокатом был я сам, и в ту ночь суд в виде исключения разрешил, чтобы были приглашены свидетели, и я привёл тебя, мой мальчик, посмотрите, сказал я судьям, у меня есть сын. И я привёл вас, дорогие дамы, тех, в кого я был влюблён в молодости, — да, вы удивлены, вы этого не знали, может быть, даже не догадывались об этом, — но так всё и было, вас и свою жену я привёл в качестве свидетелей и сказал суду: «Посмотрите, вот женщины, которые были в моей жизни».

«И наконец, — сказал я, — в заключение своей защитительной речи я хочу сказать, что я, насколько это было в моих силах, был хорошим гражданином и честно выполнял свои обязанности».

Потом слово взял обвинитель — и это тоже был я, — и он, как обычно, был доброжелателен, я просто, сказал он, хочу поддержать один из вопросов обвинения: господин Ланстад Раскер, вы когда-нибудь любили? Правда ли это, что вы никогда не любили детей? Разве неправда, что вы, исходя из совершенно самому вам непонятной антипатии, заставили вашу жену переселиться из вашей общей спальни в дальнюю часть дома вскоре после заключения вашего брака?

А увлечения вашей молодости? Не правда ли, что вы так никогда и не ответили на чувства этих пяти женщин? Что вы с неохотой ходили на свидания в пустые квартиры, откуда эти женщины с великим трудом устраняли своих родителей, в квартиры, где эти женщины подготавливали всё для своего совращения, и, как только вы чувствовали прикосновение их рук к своей коже, у вас возникал необъяснимый приступ морской болезни, навязчивое ощущение ненормальности происходящего?

И тем не менее вы, господин Ланстад Раскер, — человек, полный любви, мужчина, которым движет безумная тоска по чувственности. Не правда ли, что эти неудачные свидания низвергли вас в бездну неизмеримого страдания, и вы пошли к аптекарю, который продал вам афродизиаки, неэффективность которых заставила вас решить, что у вас отсутствует естественное влечение?

И тем не менее вы знаете, господин Ланстад Раскер, вы знаете, что вы — человек всепоглощающей страсти. Но вы разлили эту страсть по бутылкам, вы запечатали её и прикрепили ярлыки, отставили их в сторону, чтобы быть уверенным, что никто не потрёт их, вызвав тем самым неуправляемые силы, и поэтому обвинение должно задать вопрос: находятся ли такие поступки в соответствии с законами жизни? Жили ли вы, господин Ланстад Раскер, жили ли вы в действительности?

И я посмотрел на членов судейской коллегии, и они стали голосовать, и был вынесен приговор.

На следующий день рано утром я отправился в Министерство юстиции, к заместителю министра, и подал прошение о временном освобождении арестованного. Ситуация была исключительная, я уже не помню, что я там говорил, но помню, что подумал: неужели лгать действительно так легко? Держа в руках разрешение на освобождение из-под стражи, я забрал из тюрьмы Мортена Росса, преступив тем самым статью 131 Уголовного кодекса, согласно которой тот, кто злоупотребляет своими полномочиями, наказывается тюремным заключением или лишением должности. Тюремный надзиратель был удивлён, но не настолько, насколько он был бы удивлён, если бы знал, что я собираюсь помочь узнику бежать, преступая тем самым статью 108 Уголовного кодекса.

Вы хотите спросить меня о реакции заключённого. Её не последовало. Он спал когда я вошёл в камеру, но когда я осторожно потряс его, он открыл глаза, и я увидел, что сна его нет и в помине.

«Я воспользовался, — сказал я, — окольным путём, чтобы забрать вас, господин Росс», — и показал ему бумаги об освобождении. Он посмотрел на них, а потом встал и оделся передо мной, и потом вышел со мной, и всё это, не сказав ни слова.

— Здесь отец остановился, — сказал Гектор Ланстад Раскер.

В продолжение своего рассказа адвокат Верховного суда стоял, словно он находился в зале суда. Теперь он как будто вспомнил, что три сидящих перед ним человека — это его семья, а не противная сторона в деле, и огляделся по сторонам в поисках стула. Но воспоминания снова захватили его, он выпрямился, и его глаза, словно глаза слепого, вновь стали пристально вглядываться в прошлое.

— Мы, сидевшие за столом, — продолжал он, — в этот миг не могли смотреть друг другу в глаза. Тогда рядом с моим отцом встал повар, и, когда он снял свой белый колпак, я узнал его. Это был писатель Мортен Росс, которому был вынесен приговор, на нём должна была быть надета арестантская роба, он должен был быть обрит наголо и держать в руке лопату, а вместо этого он стоял перед нами — длинноволосый и в форме повара.

От гнева кровь прилила у меня к лицу, и мне пришлось медленно выговаривать каждое слово, чтобы не подвёл голос. «Ты нарушил закон», — сказал я.

Отец пристально посмотрел на меня. «Я люблю его», — сказал он, и я почувствовал, что от отвращения теряю рассудок.

«Невозможно, — сказал я, — любить мужчину».

Тут заговорила моя мать. «Ты ошибаешься, Гектор, — сказала она. — Это очень даже возможно. Я сама много раз это делала».

«Тебе, мама, — сказал я, — следует помолчать». Я оглянулся на сидящих со мной за столом и увидел, что они просто парализованы.

«И что теперь?» — спросил я.

«Теперь мы уезжаем, — ответил отец. — Через час нас заберёт рыбачья лодка и отвезёт во Фредериксхаун. — И добавил тихо: — Мы покидаем Данию».

«А ты, мать, — сказал я, — что ты скажешь на это?» И она, которая, сколько я её помню, всегда выпаливала свои ответы, задумалась. Потом посмотрела на отца, своего мужа. «Это, Игнатио, — проговорила она медленно, — как я понимаю, то, что тебе всегда было нужно».

Минуту отец прямо смотрел на неё, и я предполагаю, что в эту минуту они подводили баланс какого-то счёта, который никогда прежде не сходился.

Потом он оглядел всех нас. «Я пригласил вас, — продолжал он, — приехать сюда сегодня вечером, потому что все вы, сами того не зная, in absentia[25] присутствовали в ту ночь при вынесении мне окончательного приговора.

Это был смертный приговор. Председатель Верховного суда Игнатио Ланстад Раскер должен умереть и исчезнуть, чтобы, если уместно так сказать, возродиться заново. Мне очень хотелось, мне было необходимо, чтобы вы присутствовали при моих похоронах и моём рождении, потому что это те два момента, при которых рядом с человеком должны быть те, кого он любит.

Я, конечно, знаю, что порождён жизнью. Но в какой-то момент я, должно быть, отвернулся от неё, и тем не менее надо же так случиться — повернуться к жизни спиной, чтобы тебя всё равно — если можно так сказать, сзади — настигла и заполнила любовь».

И тут я встал.

«У тебя, отец, — сказал я, — будет возможность поплакать над жизнью, смертью и любовью в тюрьме Вестре, когда ты будешь отбывать два года за злоупотребление служебным положением и два года за противоестественные половые отношения».

Я оглянулся по сторонам, и на лицах всех остальных не увидел ничего, кроме сомнения — датской национальной болезни. «Господин комиссар полиции, — произнёс я, — примите, пожалуйста, необходимые меры». И медленно, словно выбираясь из вязкой жидкости, начальник полиции нравов поднялся на ноги.

«Господин председатель Верховного суда, — произнёс он, — вы незаконно освободили заключённого. Вам, разумеется, придётся проследовать со мной в Копенгаген, чтобы всё встало на свои места», — и он двинулся к отцу.

В этот момент мой отец обнял повара, движением, которое было одновременно защищающим и нежным, и тогда я впервые в жизни увидел, как мужчина ласкает другого мужчину, и дай Бог, чтобы это было в последний раз. На секунду у меня в глазах потемнело, и показалось, что меня сейчас вырвет, и тут-то — когда моё внимание рассеялось — всё и произошло. Когда я снова открыл глаза, комиссар издал что-то вроде хрипа, качаясь, побрёл назад к своему месту и сел, уронив голову на стол.

За ним обнаружилась моя мать, которая обеими руками держала тяжёлую медную сковороду, до того висевшую на стене.

«У мужчин, — заметила она, — хрупкие головы и куриные мозги».

В это мгновение мне стало ясно, что мне предстоит увидеть обоих своих родителей обвиняемыми в суде и что мне самому придётся давать показания против них, и, возможно, именно тогда, когда я это понял, я стал взрослым. Я поднял руки: «Нам надо, — сказал я, — всё это обсудить», — и мои слова всех успокоили, все как-то осели, а я подошёл к отцу и его любовнику и резко, изо всех сил ударил маленького повара в челюсть. Тот сразу же упал, словно его скелет был каучуковый. Потом я схватил отца за отвороты пиджака. Я знал, что он будет бороться, и я знал, что должен победить его, и что так и будет, что эта схватка столь же проста, как и бои по вечерам в Академическом боксёрском клубе, за тем исключением, что в данном случае на карту было поставлено всё. Но сперва я хотел поговорить с ним, хотел откровенно рассказать ему о том, как страшно для сына потерять отца, ведь в эту ночь я его потерял, и я уже готов был произнести эти слова, я и сегодня их помню. Но я так и не сказал их. Я открыл рот, и мой язык пронзила резкая боль, и в следующее мгновение я оказался на полу, а за моей спиной стояла моя жена, твоя мать, Томас, Элине Ланстад Раскер, присутствующая здесь, а в руке она держала большую зеленоватую бутыль с одним из кораблей моего отца.

Я попытался сесть, и тогда она ударила меня ещё раз. Лёжа на спине на полу, я сказал: «Ты бьёшь меня, Элине», — но она ничего не ответила, и тогда я увидел, что другие женщины тоже встали, в руках у них сковороды, тяжёлые половники и бутылки с кораблями. Я снова попытался подняться, но они опять стали меня бить, и передо мной снова возникло лицо Элине, и я помню, что она сказала. «Мужчин, — сказала она, — надо защищать от них самих».

У меня ещё оставались силы. «Вы понимаете, что делаете, — кричал я, — он предатель, он предал не только меня, своего сына, он предал тебя, мать, и тебя, Элине, и всех женщин», — но они мне не отвечали, и я признаю, что плакал, что потерял самообладание. «Свинья, — кричал я своему отцу, — совратитель детей», — и, должно быть, они продолжали меня бить, потому что помню только, что они завернули меня в лежавший на полу ковёр, и я не мог сопротивляться, и, возможно, меня всё ещё били, возможно, я потерял сознание, потому что, когда я пришёл в себя, всё уже закончилось.

Отца, конечно же, не было, и маленького повара не было, а присутствующие в комнате сидели молча. И все пили — они нашли бутылки, в которых он хотел построить корабли, и теперь они сидели и пили — женщины, моя мать, моя жена, епископ, комиссар, профессора.

Я выбрался из ковра и оглядел их всех, но все они избегали моего взгляда, и я понял, что от этих людей помощи не дождёшься.

Постепенно все разошлись, и наконец в комнате осталась только Элине. Она сидела, положив руки на стол, и смотрела на тёмное море, и не стану отрицать, что в это мгновение я всё ещё горячо, безумно надеялся, что будет дано объяснение или извинение за всё то, чего я не мог понять. Но она не замечала меня, она просто смотрела в ночь и потом тихо проговорила самой себе: «Повернуться спиной к жизни, чтобы тебя всё равно сзади настигла и заполнила любовь».

На мгновение Гектор Ланстад Раскер спрятал лицо в ладонях, и, когда он убрал их, он снова владел собой. Потом он взглянул на свою жену, которая пристально смотрела на него всё время его повествования.

— Скажи, Элине, — спросил он, — я рассказал всё именно так, как было?

— Ты, — ответила она, — рассказал всё именно так, как было.

— Как ты понимаешь, Томас, — сказал адвокат Верховного суда, — мне было очень неприятно, но также и необходимо рассказать тебе это. Осталось только добавить, что я развёлся с твоей матерью сразу же после возвращения в Копенгаген.

— А потом вы когда-нибудь, — спросил Томас, — слышали что-нибудь о моём дедушке?

— Из-за границы приходили письма, — ответил адвокат Верховного суда, — и я отсылал их нераспечатанными назад. Последнее письмо пришло десять лет назад.

Гектор Ланстад Раскер посмотрел на портрет своего отца.

— Для меня, — сказал он, — из самой этой истории не следует никакой морали. Но у меня есть надежда и предположение, что можно создать мораль там, где история заканчивается. Я благодарю вас за ваше внимание.

С этими словами он вышел из комнаты. Некоторое время его бывшая жена сидела не шелохнувшись. Потом она бросила быстрый взгляд на новобрачных и тоже вышла, не сказав ни слова.

Томас встал и подошёл к окну. За его спиной, в кресле, словно кошка, свернулась девушка.

— Наступила ночь, а мы и не заметили, — сказала она.

Томас пошёл к столу и вылил в свой пустой бокал последнее чернильное содержимое бутылки. Потом одним движением осушил его, и рот его наполнился горьким осадком, но одновременно и кисловатым, возбуждающим привкусом земной природы.

— Да, — сказал он, — бывает, что ночь подкрадывается к нам сзади.

Он подошёл к одному из окон, приложил лоб к стеклу и стал смотреть в ночь.

Закон сохранения любви

Одним из самых впечатляющих лингвистических экспериментов, предпринятых в этом столетии, стало приложение к человеческой жизни понятий современной физики.

Это повествование является предостережением от осуществления подобных попыток.

Одновременно сам этот рассказ и представляет собой такое приложение.

Возможно, подобная противоречивость свойственна не только мне. Возможно, она стала предпосылкой земного бытия.

Я — физик-теоретик и в любой языковой системе более сложной, чем формальная логика первого порядка, чувствую себя крайне неуверенно. Если я тем не менее пускаюсь в странствие по разговорному языку, то это потому, что меня преследует безответная любовь к одной женщине. Или, возможно, это я преследую эту любовь.

Лишь одно я люблю так же сильно, как и её, — язык. Я преклоняюсь перед его способностью превзойти самого себя, демонстрируя при этом собственные пределы. При помощи языка я могу сказать: «До этого места, и не далее, простирается мой мир», — и, когда эта фраза сказана, я оказываюсь посреди пейзажа, о существовании которого я прежде даже не подозревал. Может быть, там я повстречаю её.

Говорят, что я молод — мне 32 года, — но это неправда. Не существует молодости, детства или старости. Есть только те годы, когда мы верим, что существуют окончательные ответы, и боремся за них, и те, когда мы пытаемся осознать, что нам всегда придётся довольствоваться лишь вопросами. Сам я давно уже перешагнул границу тени и давным-давно понял, что могу лишь всякий раз пытаться иначе формулировать одни и те же немногие вопросы, на которые не существует ответа.

Одним из таких вопросов является, опять-таки, загадка о том, почему безусловно существуют женщины, которые плывут по жизни, словно лосось вверх по водопаду: сверкающей перламутровой световой дугой, без всяких усилий — так, что кажется, они скользят над поверхностью, никогда не соприкасаясь с теми слоями жизни, которые тянут всех нас остальных вниз.

Шарлотта Гэбель родилась в 1906 году в Париже, отец её был послом Дании, а мать, Лене Гэбель, одной из первых датских женщин-физиков и первой иностранкой, работавшей по приглашению Марии и Пьера Кюри в их лаборатории на рю Ломон.

В 1921 году Шарлотта окончила школу Девы Марии, находившуюся тогда на площади Шапель. В 1926 году в Сорбонне она стала доктором физики. Диссертация её называлась «О понятии “прошлое” в терминах квантовой механики». В 1927-м она начала работать в копенгагенском Институте теоретической физики. В 1929 году она вернулась в Париж для проведения одного большого эксперимента, о котором знал лишь небольшой круг учёных в Дании и Германии.

Затем она исчезла для всего мира.

В течение нескольких лет в Копенгагене и в Лейпциге ждали результатов её эксперимента, но никто более ничего о Шарлотте не слышал. В эти же годы Поль Дирак вывел уравнение, которое сыграло столь важную роль в создании водородной бомбы, Ферми добился больших успехов в получении обогащённого урана, а Нильс Бор сформулировал свой принцип дополнительности. За этими прорывами в будущее теории Шарлотты о прошлом были забыты, и один лишь Бор в течение целого ряда лет — впрочем, всё реже и реже — мог внезапно поднять голову и с каким-то испугом во взгляде сказать: «Нам не следует забывать о Шарлотте Гэбель и её законе сохранения любви».

Против провидческих открытий всегда будет работать инертность истории. Но на их стороне время. За день до смерти Бор, в кабинете своего дома в Вальбю, предоставленного ему городом в знак признания заслуг, сделал на доске рисунок, и некоторое время считалось, что он изобразил фотонный ящик Эйнштейна, что последними мыслями великого физика было продолжение дискуссии со знаменитым коллегой. Оказалось, что это не так. Теперь мы знаем, что нарисованный Бором ящик изображал то замкнутое прямоугольное пространство, в котором Шарлотта Гэбель вызывала воспоминание элементарных частиц о прошлом.

Этот рассказ — об эксперименте Шарлотты Гэбель.

Вслед за Бором и Эйнштейном всем нам пришлось признать, что любое описание всегда включает того, кто описывает. Поэтому я бы хотел обратить ваше внимание на то, что сначала расскажу историю жизни сестёр Гэбель, такой, как она представлялась влюблённым в них мужчинам. То есть историю, увиденную глазами стоящих под уличными фонарями одиноких ночных дозорных, через замочные скважины массивных дверей и театральные бинокли, и затуманена она безнадёжной субъективностью, всегда поражающей тех из нас, кто любит самым нелепым из всех возможных образом — на расстоянии.

Шарлотта и её сёстры выросли в социальном силовом поле достатка, счастья, науки и культуры, которое было ориентировано в противоположную от силы тяжести сторону, а значит, уносили к звёздам, вместо того чтобы притягивать к земле.

Каникулы свои они проводили в гостях у датских дядюшек и тётушек и светлыми вечерами взлетали на качелях, подвешенных на верёвках из манильской пеньки под тёмно-зелёными кронами буков, над клумбами с розами и зелёными лужайками, плавно спускавшимися к голубой чистой воде. Внизу на земле их ожидали терпеливые руки, готовые поднять, утешить и надеть на них чистенькие свежевыглаженные платья из белого швейцарского батиста, так что мальчикам, которые с тоской подсматривали за ними из-за высоких заборов, они всегда казались далёкими ослепительно белыми бабочками на фоне зелёного датского лета.

В другое время года они украшали Париж. Вместе со своими родителями они несчётное число раз появились в залах, полных празднично одетых гостей, и все присутствующие мужчины, даже если они были на двадцать лет старше девочек, зачарованно смотрели на них, словно не веря своим глазам, а потом вынуждены были прислоняться горячими лбами к прохладным дверным косякам, напоминая себе об уголовном кодексе и о том, что они — отцы семейств, и о том, что ничего тут не поделаешь, ведь перед женщинами — даже когда они ещё такие вот маленькие девочки — которые ведут себя так, словно жизнь есть не что иное, как одна огромная, несущая их волна creme Chantilly,[26] мужчин испокон веку охватывало бессильное, беззащитное, беспомощное осознание самих себя болотными лягушками.

Впервые встречавший сестёр мужчина мгновенно и с полной уверенностью осознавал два факта: что вместе с одной из них был бы абсолютно счастлив и что ни для одной из них он не представляет никакого интереса.

Чувства, которые вызывали девушки, были такого свойства, что мужчины избегали их обсуждать, но если бы им случилось поговорить друг с другом, обнаружилось бы, что чувствовали все одно и то же: им казалось, что любая из этих сестёр поняла бы их так, как никто никогда раньше не понимал.

Помимо того, девушки с самого детства обладали обширными познаниями и особенной, насмешливой манерой разговора, от которой язвительные дипломаты и рассеянные учёные, оказавшись с ними за столом, через какие-нибудь пять минут начинали вдруг заикаться. И танцевали сёстры Гэбель так легко и непринуждённо, что даже музыкальные хищники балов, к своему великому удивлению, неожиданно обнаруживали у себя нарушение моторики.

Когда Альберт Эйнштейн как-то на обеде в Академии наук во дворце Кольбера впервые увидел сестёр, то великий мыслитель — как и всегда, когда действительность казалась ему особенно непонятной, — прибег к помощи религии. Он покачал головой, улыбнувшись их матери своей сияющей детской улыбкой:

— Лене, — сказал он, — Господь Бог — мужчина, и поэтому он тоже не может быть беспристрастным. Он сделал совершенно непостижимое исключение, освободив твоих дочерей от силы тяжести.

Это объяснение было всеми принято. Как ещё можно было объяснить, что ни один мужчина, и ни одно место, и ни один разговор не в состоянии были увлечь девушек, что, появляясь в обществе, они плавно вступали в беседу, а в следующее мгновение уже оказывались в прихожей, где слуга помогал им надеть шубки и откуда они в последний раз улыбались гостям ослепительной улыбкой, на мгновение открывавшей, как прекрасно могло бы быть осуществление надежд. Потом они поворачивались к залу спиной, и присутствующие успевали заметить лишь, как мелькнули в прихожей их волнистые волосы, летом — цвета верескового мёда, а зимой — тёмного шерри, и безвозвратно исчезали.

На протяжении всей своей юности сёстры регулярно получали письма от молодых людей, с которыми они познакомились накануне и которые писали, что их после бессонной ночи поразило откровение — он и она на ферме в Австралии, далеко от мирской суеты, в окружении мычащего скота и под пылающим над их любовью закатом, и отправляли они эти письма, прекрасно понимая, что на них никогда не будет ответа, с самоубийственным осознанием того, что выливают свою любовь в какую-то бездонную бочку.

Только некоторые из них пошли дальше, и перед глазами тех, кто на это решился, промелькнули некие новые пейзажи, посреди которых громоздились ещё более непреодолимые препятствия. На том обеде, на котором прозвучало замечание глубоко взволнованного Эйнштейна, известный немецкий профессор-гинеколог решил попытать счастья с младшей из сестёр Гэбель, Шарлоттой. После того как за горячим блюдом он чрезвычайно детально посвятил её в суть своих исследований полового влечения у женщин, он решил за десертом, что почва, должно быть, уже подготовлена, и, с уверенностью специалиста приподняв её платье, опустил правую руку ей на бедро. По-прежнему улыбаясь и всем своим видом выражая внимание, она положила свою руку на руку профессора и камнем своего единственного перстня сделала на тыльной стороне его кисти длинный, уверенный разрез до самой кости. Когда он незаметно для всех оборачивал руку белой, как его лицо, салфеткой, Шарлотта пристально посмотрела ему в глаза.

— В следующем своём труде, господин профессор, — заметила она, — не забудьте также упомянуть о непреклонных частях женского тела.

Много лет спустя, когда все эти многочисленные мужчины поняли, что сёстры Гэбель давно о них позабыли, стало известно об открытии, получившем название «чёрные дыры», неких мест во Вселенной, где к загадочному центру притягиваются и вещество и свет и откуда ничто не возвращается, — всем им, независимо друг от друга, пришла в голову мысль, что именно такими «чёрными дырами» и были сёстры Гэбель.

Моя гипотеза состоит в том, что мужчины эти целиком и полностью ошибались. Ниже представлено другое описание молодости сестёр Гэбель. Нильс Бор считал, что противоречия дополняют друг друга. Возможно, обе версии имеют право на существование.

Пока Шарлотте не исполнилось семи лет, она пребывала в уверенности, что Вселенная в своём развитии находится на той стадии, когда каждое явление представляет собой обещание, и самое большое обещание из всех — это она сама.

Ей казалось само собой разумеющимся, что мир каким-то образом движется по направлению к точке, в которой она и он должны выполнить данные друг другу обещания.

Есть люди, для которых любовь — длинный ряд незначительных обменов и приспособлений. Для Шарлотты Гэбель это был один огромный, решающий эксперимент. Если первые семь лет своей жизни она держалась на расстоянии от мальчиков и мужчин, общаясь с ними лишь в стерильных условиях светской жизни, то не потому, что боялась или была невосприимчива. Объяснялось это тем, что она ждала того момента, который, как она знала, настанет, когда возникнут благоприятные обстоятельства для проведения эксперимента и когда она в исключающих ошибку условиях сможет изучить воздействие любви на свою собственную систему.

Временами её родителям казалось, что их девочка больна. Посол был человеком либеральных воззрений, увлечённый современными взглядами на экзистенциальную свободу и призывами психоаналитиков к прогрессивному воспитанию детей. Поэтому без всякого желания и в некотором недоумении он согласился на требование Шарлотты отдать её и сестёр в католическую женскую школу.

Для их матери, Лене Гэбель, мужчина как феномен стоял вровень с великими физическими открытиями этого столетия, а мужское притяжение было не слабее, чем излучение солей радия мадам Кюри, оставившее на руках Лене большие коричневые пятна, а в душе — радиоактивность, которая светилась в её глазах вечным восторгом первооткрывателя. Для этой женщины её дочери, особенно младшая, были непостижимы. Но ей пришлось смириться со всем. Она чувствовала, что в случае с Шарлоттой она имеет дело с неким законом природы, и, неодобрительно качая головой, недовольно прикусив губу, приняла то, что сёстры хотят играть только друг с другом, предпочитают закрытые и обозримые пространства и требуют, чтобы их возили из школы и в школу, в гости и из гостей, в maison de la campagne[27] — в дипломатических автомобилях с затемнёнными стёклами.

В день, когда Шарлотте исполнилось семь, она провела свой первый эксперимент.

Произошло это в Сен-Клу, деревушке в предместье Парижа, где у родителей Шарлотты было несколько каменных домов, построенных среди шести садов-лабиринтов и колодца, хранивших воспоминания о великом французском поэте Жан-Люке Торо, который в первой половине XVIII века — когда дом был ещё maison forte, маленькой феодальной крепостью — здесь вырос, пережил огромную несчастную любовь и в один прекрасный день бесследно исчез вместе со своей возлюбленной.

День был тёплый и ясный, с лёгким ветерком, который, казалось, зарождался где-то далеко в море, принося с собой невидимые облачка цветочных ароматов, обладавшие наркотически возбуждающим, но одновременно и просветляющим эффектом того свойства, которым со времён Декарта обладали для исследователей табак и кофе.

Возле колодца посол собирался рисовать свою жену, и её светлое шёлковое платье впитывало солнце, отчего казалось, что она одета в один лишь свет. Когда по голосам девочек она поняла, что те ушли далеко, она приподняла платье и, расставив ноги, повернулась к мужу. Извне в сад не проникало ни звука, и при прочих равных условиях в этот момент можно было считать семейство Гэбель и всё, что его окружало, закрытой, счастливой, устойчивой системой.

И тут неожиданно оказалось, что на краю стены над головами играющих девочек сидит мальчик.

К тому времени сёстры ещё не начали участвовать в светской жизни и никогда прежде не видели вблизи мальчиков в неконтролируемых условиях. Через дырку в окружавшем их школу заборе они могли наблюдать другой школьный двор, который несколько раз за день наполнялся мальчиками. Но поскольку в дырку можно было смотреть лишь по очереди, то они, в особенности под влиянием созданных Шарлоттой теорий, в конце концов стали представлять себе противоположный пол как быстро накатывающую волну шума, которую каждый раз можно наблюдать лишь в течение короткого времени.

Мальчик же сидел на стене совсем тихо. Он был рыжим и веснушчатым, и, так как стена была очень высока, они решили, что это, должно быть, какая-то птица.

Потом он спрыгнул вниз и встал рядом, и, когда он открыл рот, оказалось, что он действительно каркает, как ворона.

— Меня зовут Пьер, — сказал он, — мне семь лет. У кого-нибудь есть покурить?

И тут Шарлотта решила провести свой первый эксперимент, и то, что потом произошло, было вызвано не вторжением мальчика в Райский сад, безраздельно принадлежащий четырём девочкам, а чем-то уже тогда свойственным Шарлотте, той смесью любопытства и возбуждения, которая называется исследовательским духом.

Девочки мгновенно окружили его — но детское удивление всегда непродолжительно, — а затем все дружно отправились в самый дальний сад, увлекаемые вроде бы своей игрой и суммой незначительных случайностей, а на самом деле Шарлоттой.

В углу этого сада стояла большая датская бочка из-под пива, превращённая в домик для детей, с дверью и окном, столом и скамейками, и, прислонившись спиной к изогнутому тёплому дереву, Шарлотта взяла в руки бумагу и карандаш. Она серьёзно посмотрела на мальчика.

— Мы будем тебя рисовать, — сказала она.

Бочка была так велика, что мальчик мог стоять в полный рост, а девочки устроились на скамейках.

Наиболее успешные эксперименты своим результатом обязаны силовому полю, возникающему между предварительными приготовлениями и импровизацией, и теперь Шарлотте кое-что пришло в голову, кое-что, рассказанное её отцом, который когда-то занимался рисованием в Школе изящных искусств.

— Когда тебя рисуют, — сказала она, — надо раздеться.

Суть игры состоит в принятии её, и мальчик стал раздеваться.

— Снимай всё, — сказала Шарлотта.

В бочке было сумрачно и прохладно, в воздухе стоял дурманящий запах солода, дубового дерева, ванили и алкоголя.

— Тогда я буду совсем голый, — сказал мальчик.

Шарлотте очень кстати пришли в голову слова, которые её мать произнесла на открытии одной художественной выставки.

— Перед художником мы все обнажены, — ответила она.

Мальчик снял с себя всю одежду, и бочка наполнилась взволнованной сосредоточенностью, словно проходившая минуту назад весёлая игра была тонкими слоями материи, скрывавшей до этого теперь уже ничем не прикрытую серьёзность. Пространство расширилось, стены взмыли, словно церковные своды, вверх к далёкому небу, как будто бочка хранила в себе горделивое, но одновременно демоническое воспоминание о принадлежащих именно этой пивоварне особых знаниях в области объединения искусства, науки и затмевающего сознание алкоголя.

Побледнев, мальчик поднял руки и начал медленно поворачиваться.

И тут встала руководитель эксперимента Шарлотта. В одно мгновение её время и её учёба в школе воплотились для неё в изображения женщины, протягивающей руку к воскресшему Иисусу, но усилием воли она стёрла из своего сознания бледного Спасителя и его «Noli me tangere»,[28] поскольку религия не должна мешать науке, и, медленно протянув руку к белому, светящемуся в темноте телу, положила её на ягодицу мальчика. Тот очарованно и сосредоточенно смотрел в потолок, и Шарлотта вдруг почувствовала, что все маленькие, светлые волоски на её загорелой коже поднялись, что огромное количество обещаний сбылось, что её протянутая к мальчику рука связывает её с глубинным смыслом существования. Мгновение она пребывала в состоянии совершенного счастья, которое объединяет полную гармонию с высшей степенью боевой готовности.

И тут у неё случилось научное просветление. Через бесконечный ряд причин и следствий Шарлотта Гэбель, заглянув в будущее, увидела, что то счастье, которое ей в это мгновение удалось изолировать в лаборатории, не сможет длиться вечно. С безграничной уверенностью она осознала, что только таким образом, прикоснувшись к этому мальчику, стоя так близко к нему, она может быть счастлива. Но за стенами лаборатории мир движется дальше, вскоре жизнь позовёт их на солнечный свет, и мальчик посмотрит на неё уже с ослабевающим интересом, потому что таковы мужчины и, возможно, большинство женщин. Она сможет позвать его назад, но он вернётся лишь ненадолго, вернётся наперекор тем силам, которые очень скоро снова увлекут его прочь. Чувствуя, что заглянула в преисподнюю, Шарлотта поняла, что тот Рай, к которому направлена её жизнь, всегда будет лишь кратковременным порядком в постоянно увеличивающемся хаосе, что это счастье, которое она в настоящий момент держит в руках и которое, как она всегда себе представляла, будет продолжаться вечно, стоит только достичь его, это счастье никогда не удастся продлить вечно, потому что так уж устроен мир, что любовь подвержена естественному распаду.

Сама она стояла неподвижно, но мысли её, безумно печальные, устремились в космическое пространство. Не умея облечь свою догадку в слова, она догадалась, что Вселенная постоянно расширяется, что всё находится в процессе расширения, что каждый человек удаляется от любого другого с невероятной скоростью и что между теми отдельными, случайными столкновениями частиц, которые называются любовью, нет ничего иного, кроме пустоты, в которой в конце концов сгорит дотла Солнце, превратившись в облако пепла, в то время как безжизненная земля, охлаждённая до нуля градусов Кельвина, погрузится в вечную зиму космоса.

Это осознание всеобщей гибели принесло Шарлотте спокойствие и утешение, происходящее от понимания, что, обладая большими, чем у других, знаниями, мы становимся более несчастными, и в этот миг она поняла, что станет великим физиком и научно докажет всему миру что правда о любви на самом деле состоит в том, что когда-нибудь обязательно наступает день, когда всё кончается.

Она медленно отняла руку и вышла в сад, и остальные последовали за ней в полном внимания молчании, которым дети всегда окружают того, кто чувствует большую боль.

В тот вечер Шарлотта вместе с садовником вышла во двор и показала на высокую наружную стену.

— Я не хочу, — сказала она, — чтобы наверху было пусто.

Старик знал, что девочка любит цветы.

— Пусть там будут пеларгонии? — предложил он с улыбкой.

Девочка с каменным лицом посмотрела на край стены.

— Нет, колючая проволока, — ответила она.

В последующие четырнадцать лет жизнь подтвердила Шарлотте её теорию о том, что жизнь не стоит того, чтобы жить. Когда ей исполнился двадцать один год, ей пришла в голову идея, при помощи которой она собиралась доказать, что так оно и есть на самом деле.

Она как раз заканчивала обучение на кафедре теоретической физики — молодая женщина, окружённая другими женщинами, смотревшими на неё испуганно и с сомнением, и мужчинами, готовыми отдать ей всё, если бы они смогли решиться на это и если бы не были уверены в том, что у неё и так уже всё есть. Её длившееся четырнадцать лет глубокое внутреннее отчаяние не оставило иных следов, кроме искренности, никогда не искавшей окольных путей, которую кое-кто из мужчин, случалось, принимал за некую направленную именно на него заинтересованность. На самом деле это был универсальный отказ.

Идея эта пришла ей в голову в тот день, когда последние окружающие, на которых она полагалась, её предали. Однажды утром, таким же солнечным, как и в день её рождения четырнадцать лет назад, сёстры рассказали ей, что они уже перестали быть призрачными надеждами и пообещали руку и сердце молодым людям и уже давно выполнили все свои обещания. Посол заключил их в объятия и объявил, что они с матерью решили удалиться от дел и что существует маленький домик у моря, где они будут писать портреты друг друга.

Не имея определённых планов, Шарлотта всегда представляла себе, что её сёстры и дальше будут продолжать производить впечатление на всё новые и новые части мира. Она никогда даже не предполагала, что они, каждая в отдельности, могут пасть так низко, чтобы попытаться сделать счастливым какого-нибудь отдельного человека. В отношении отца у неё были смутные представления, что ему следовало бы достичь ещё более высокого положения, вернуться в Данию и встать, на худой конец, во главе правительства. Теперь она поняла, что эти последние её союзники перешли на более низкие энергетические уровни, где находится весь остальной род человеческий, и того, чего она от них ожидала, более не существует, оно удаляется в космическое пространство, словно луч напрасно растраченной, бесполезной энергии.

Тогда она отвернулась от них и пошла своим путём, твёрдо решив, что больше никогда их не увидит.

В тот день Шарлотта медленно шла вдоль Сены. Тому, кто знает, что пришёл в мир с таким количеством любви внутри себя, равного которому не существует во внешнем мире, рано или поздно приходит мысль о самоубийстве, и в тот день она пришла и к Шарлотте. От смерти её мысли обратились к литературе.

Шарлотта всегда много читала, и в её сознании мир литературы и мир физики были близки — две сферы, между которыми она без труда могла перемещаться. За прошедшие четырнадцать лет она встретила в книгах многочисленные подтверждения своих горьких познаний о жизни, и теперь она размышляла о смерти, о писателях и о Париже.

Она думала о Бальзаке, преследуемом своими кредиторами, направляющемся с пачкой рукописей под мышкой к площади Оперы, где он заставлял своих молодых героев терять иллюзии и начинать спуск в загробные пределы. Она представляла себе Эмиля Золя, оживлённо жестикулирующего в кафе «Трап», переполненного негодованием, страдающего, как и герои его романов, в равной степени от политических преследований и от недостатка теплоты. И она думала о Шарле Бодлере в публичном доме, — одиноком и полупарализованном человеке, выжженном словно шлак своими попытками с помощью морфия создать искусственный рай вместо естественного любовного ада.

Оглядываясь на историю, Шарлотта чувствовала, что эти мужчины поняли бы её, Шарлотту, так, как никогда никто не понимал. Нет больше, думала она, людей, чувствующих так сильно.

В это мгновение она ощутила внутри уплотнение энергии, внезапно нарастающее давление, свидетельствующее о том, что у неё зарождается гениальная идея, ещё не получившая словесного оформления. В этом состоянии напряжённой духовной беременности она дошла до Нового моста. На самой середине моста, там, где он проходит через остров Сите, шли дорожные работы, и тут навстречу Шарлотте появился юноша. Он нёс два ведра кипящего гудрона на коромысле, и его обнажённый торс, волосы и лицо были иссиня-чёрными. Только глаза светились, будто именно там стёрли сажу с двух кусочков голубой эмали.

Впоследствии Шарлотта так и не смогла объяснить, почему она остановилась перед этим юношей. Напротив, она с готовностью признавалась — одному человеку, с которым позднее анализировала всё случившееся, — что, возможно, происшествие это было как раз такого свойства, что физика никогда не будет в состоянии дать ему объяснение.

Не очнувшись ещё от своих размышлений, она взглянула на юношу, и он в смущении остановился. При этом вся аппаратура Шарлотты пришла в полную готовность, и тут она провела один из тех контрольных опытов, которые без счёта ставила в течение последних четырнадцати лет, и провела она его в мыслях, поскольку со времён Эйнштейна физики-теоретики занимаются в основном мысленными экспериментами, а Шарлотта к тому же была убеждена в том, что любовь лучше всего рассматривать чисто теоретически.

Одним махом она убрала всё окружающее и всех зрителей, чтобы оперировать как можно меньшим количеством переменных. Потом она представила себе, что подходит к юноше, поднимает голову и целует его. Одним лёгким движением (которое, к сожалению, возможно только в лаборатории) она скинула с себя платье, туфли и нижнее бельё. Она представила себе его изумление, его трепет, его возбуждение, и она прижалась к нему, и, царапая его кожу, пальцы её медленно спустились от его пупка вниз. Она расстегнула брюки, освободила его член, встала на цыпочки, приподняла одну ногу и медленно скользнула к нему.

До настоящего времени этот и все другие предпринятые ею ранее опыты производили глубокое ощущение счастья, которое она запомнила по своему первому эксперименту в Сен-Клу. И вслед за первым экспериментом во всех остальных присутствовало сознание смерти. Она знала, что уже сейчас, после первого раза, в его глазах появится отблеск будущего, того равнодушия, которое он уже начал чувствовать, а вслед за этим появились другие картины, и наконец последняя — он уходит, а она остаётся, одна со своей безответной страстью.

Тут неожиданно всё внутри неё сложилось в некую композицию. Она рывком выпрямилась и быстро и целеустремлённо пошла дальше по мосту к другому берегу, а внутри неё, словно оползень, проносились размышления и вычисления.

В один миг она вспомнила весь свой эмпирический материал, всех тех мальчиков и мужчин, которые, сами не зная того, любили и предавали её в воображаемых лабораторных условиях, представила себе всю эту напрасно потраченную любовь в виде сплошного инфракрасного теплового потока, направленного в космическое пространство, или в виде золотистых вод, ушедших в канализацию, и тогда она сформулировала первый закон любви.

— Только человек, — сказала Шарлотта самой себе, — который представляет собой закрытую систему, сохраняет свою любовь.

Подставив лицо к солнцу, она ощутила его тепло и почувствовала огромный прилив сил при мысли о том, что её одиночество опирается на закон природы.

— И можно определить коэффициент использования любви, — продолжала она, — только в первый раз человек любит в полную силу. В каждый последующий раз его любовь слабее, чем в первый.

Её поразила мысль, что её собственная постоянно растущая страсть не очень-то соответствует этой модели.

— Но я, — сказала она самой себе, — ведь никогда не любила, и поэтому моя энергия остаётся неизменной, и так и будет продолжаться, потому что, — и тут она сформулировала третий закон, — потому что единственная любовь, к которой стоит стремиться, это вечная любовь, а она невозможна, поскольку в любой системе, которая открывается другой системе, теряется энергия. Не существует, — продолжала Шарлотта, — не может существовать никакого любовного perpetuum mobile.

Никогда прежде она так исчерпывающе не формулировала опыт, накопленный ею за двадцать один год жизни, но на этом она не остановилась, напротив, мысль её бешено забила хвостом, оторвалась от поверхности и устремилась ввысь к голубому небу.

— Что же произошло, — спросила она себя, — со всей той энергией, которую люди на протяжении истории теряли в своих напрасных попытках достичь друг друга, где любовь Бальзака к ста женщинам — по женщине на каждый роман «Человеческой комедии» — и где тот безутешный плач, который всегда звучал за цинизмом Бодлера, и где безграничное сострадание Золя?

— И где же, — спрашивала она саму себя, и глаза её наполнились слезами, — где те магнитные бури, в которые вовлекали меня мальчики и мужчины, и где те силы, благодаря которым я устояла? — И сама ответила на этот вопрос: где-то же они должны остаться, должны найтись их следы, энергия может рассеиваться, но она никогда не может исчезнуть.

Бредя сквозь парижскую весну, мимо мужчин, которые, оборачиваясь ей вслед, думали, что если можно представить себе солнце на двух ногах, то вот оно, рядом, она была полностью слепа ко всему окружающему. Но внутри себя она пробиралась сквозь лес открывающих новую эру знаний.

Позади неё остался юноша на Новом мосту, и, пройдя мимо, она забыла о нём. Но наблюдатель всегда влияет на условия эксперимента, и юноша остался стоять словно парализованный, потому что взгляд Шарлотты впрыснул невидимый яд кураре в его сердце и потому что он никогда прежде не видел на улице молодых женщин в платье без рукавов с небритыми подмышками, а у Шарлотты под мышками были большие пучки волос. Но больше всего его поразило то, что он узнал в Шарлотте маленькую девочку, которую в далёком прошлом видел однажды — и потом больше никогда не встречал.

Когда к нему вернулась способность двигаться, оказалось, что его ботинки на деревянных подошвах накрепко вросли в свежий асфальт. Их пришлось отдирать стамеской, но на дороге остался ряд необъяснимым образом резко обрывающихся человеческих следов, как будто здесь кого-то вырвали из жизни и подняли на Небеса. Или это было подтверждение правоты Шарлотты в её безумной идее о том, что пережитая человеком страсть всегда оставляет за собой какие-то следы.

В последующие годы время от времени случалось, что Шарлотта, проезжая на извозчике, или из окна ресторана, или с балкона, видела молодого человека, который на противоположной стороне улицы, казалось, ждал возможности преодолеть то расстояние, которое отделяло её от остального мира. Встречи так и не произошло, и Шарлотта так и не поняла, всегда ли это был один и тот же молодой человек.

Она получила степень доктора физики в обстановке уважительного молчания. Новая физическая картина мира в тот момент представляла собой вполне обозримое количество чрезвычайно сложных для понимания книг и статей, написанных менее чем сотней человек.

Поскольку ректор Шарлотты был хорошим другом Нильса Бора, она попросила его написать ей рекомендацию для Института теоретической физики Копенгагенского университета, которую она собиралась послать вместе со своим ходатайством, и однажды, вскоре после официального присвоения ей докторской степени, этот пожилой человек вызвал её к себе.

Впервые они встречались без посторонних. И оба чувствовали, что встречаются две эпохи. Шарлотта знала, что почтенный учёный всё ещё защищал модифицированную ньютоновскую картину мира и что он большую часть своей жизни пытался дать электромагнетизму исчерпывающее объяснение в рамках классической механики.

Перед ним лежала диссертация Шарлотты.

— Мадемуазель Гэбель, — сказал он, — я стал слишком стар, чтобы притворяться. Вынужден признать, что в вашем ходатайстве, равно как и в вашей диссертации, есть целый ряд длинных пассажей, где я даже не понимаю, о чём идёт речь.

— Я уверена, — сказала Шарлотта резко, — что некоторые чувства подвержены самопроизвольному распаду. В жизни отдельного человека, но также и на протяжении истории. Что в прежние исторические периоды люди чувствовали значительно сильнее, чем сегодня.

— Подобное предпочтение прошлого настоящему, — ответил ей пожилой человек, — чаще приветствуется людьми моего возраста.

— Я убеждена в том, — продолжала Шарлотта, решив проигнорировать иррелевантное высказывание, — что каждое чувство оставляет след в самом человеке и в окружающей его обстановке. Каждый атом получает импульс энергии, который сохраняется как спин, определённая вибрация, если можно так сказать, некий трепет частиц. Моя диссертация — это теоретическое обоснование таких следов. В Копенгагене я хочу продолжить работу над этой теорией, чтобы создать основу для эксперимента, который даст возможность эти следы зарегистрировать.

Пожилой человек с безразличием посмотрел на неё.

— И что же вы хотите получить в результате? — спросил он.

— В результате, — сказала Шарлотта, — мы сможем реконструировать прошлое. Представьте себе, что любую стену можно представить как чрезвычайно слабую светочувствительную плёнку. И что мы когда-нибудь сможем проявить все возможные изображения, которые когда-либо отражались на ней. Представьте себе Лувр как большую лабораторию, где мы извлекаем фрагменты античных сцен с фриза Пантеона. Где каждая арка всё ещё резонансная камера, еле заметно вибрирующая музыкой далёкого прошлого. И где мы подносим иглу граммофона к большой вазе с изображением Персея и Горгон и можем услышать голос гончара, перенесённый, словно на звуковую дорожку, его пальцами и сохранённый некоей царапиной на лакированной пластине шестого века до нашей эры.

Затем Шарлотта поднялась и вышла, а учёный долго сидел, глядя прямо перед собой. Потом ещё раз прочитал своё письмо. В нём он с самой лучшей стороны рекомендовал Шарлотту Гэбель своему старому другу. Он снова обмакнул перо в чернильницу и добавил одно предложение: «Дорогой Нильс, — написал он, — поверь мне, эта девушка — самое большое физическое дарование из тех, кто за время моего пребывания в должности ректора посещал Сорбонну».

Некоторое время он смотрел на написанные им слова. И вдруг совершенно неожиданно для самого себя приписал: «Но она сумасшедшая».

Длинной веренице учёных, которые впоследствии написали воспоминания о своём пребывании в Институте теоретической физики в Копенгагене, Шарлотта запомнилась за тот свет, который благодаря ей проник в это учреждение. Свет отточенной интеллектуальной мысли, направленный на решение общих вопросов в атмосфере всеобщего воодушевления, аскетической чёткости и безумных фантазий. О её невозмутимой и благожелательной скрупулёзности в этих дискуссиях часто упоминается в различных автобиографиях. Но о другой части света Шарлотты, об излучаемом ею самой сиянии в них нет ни слова.

Это излучение, по-видимому, побудило физиков-мужчин стремиться к новым высотам — при их и без того уже впечатляющих достижениях, — но для некоторых из них оно тем не менее ещё и омрачило воспоминания о проведённом в Копенгагене времени.

В этих мужчинах, работающих среди других мужчин, всю свою жизнь вложивших в физику, живущих по распорядку, где не делается различия между днём и ночью, присутствие Шарлотты вызывало бурные, неуправляемые цепные реакции. Не один вечер в институтской библиотеке, когда речь должна была идти о ядре атома или о Вселенной, о самом мелком или самом крупном, заканчивался где-то посередине, а именно в тот момент, когда Шарлотте приходилось давать отказ несчастному человеку. С тоской она вынуждена была наблюдать, как эти мужчины, которые все вместе представляли большинство европейских национальностей, мгновенно, бездумно падали с той высоты, куда, как она чувствовала, им следовало быть вознесёнными тем высоким делом, которому они служили, как они ударялись о землю и перед её вежливой, но непоколебимой неприступностью скатывались назад сквозь все свои годы от разума к обиде, от обиды к ярости, чтобы в конце концов зарыдать, как грудные дети.

Как правило, Шарлотта в таких случаях просто уходила, в печали и в унынии, потому что ничем не могла им помочь. Лишь один раз из сострадания она позволила себе задержаться, взяла пожилого лауреата Нобелевской премии за руку и высказала ему самый сокровенный опыт всей своей жизни в экстрагированном до одного-единственного предложения виде.

— Ступайте домой, работать, — сказала она. — В физике можно найти утешение.

Авторы большинства тех статей по физике элементарных частиц, которые в 1928 году были написаны в Копенгагене, в полной мере прочувствовали великодушное дружелюбие Шарлотты, её глубокие знания, её блестящее владение двумя языками и широту её эрудиции. Но о своём собственном проекте она никому ничего не говорила. Только Нильса Бора она вскоре после своего приезда в короткой беседе ознакомила с проблематикой.

Услышав мысль о том, что каждая отдельная частица несёт в себе исчерпывающее воспоминание о своём прошлом в форме исчезающего ничтожно малого энергетического узора, Бор покачал головой.

— Это будет очень трудно доказать, — сказал он.

— Это доказано, — ответила Шарлотта. — Теперь это надо измерить. Я собираюсь реконструировать прошлое в лаборатории.

Тут великий учёный неожиданно встал и, убедившись в том, что дверь его кабинета, ведущая в коридор, плотно закрыта, с удивительно трогательной рассеянностью и теплотой взял руки Шарлотты в свои и прошептал:

— Я тоже хочу поиграть.

Он сделал неопределённый, охватывающий все здания института, жест.

— Большая площадка для игр, — прошептал он. — Одна из самых дорогих в мировой истории. — Он выпустил руки Шарлотты и опустился на стул, но голос его по-прежнему не поднимался выше хрипловатого шёпота.

— У меня есть одна теория, подобная вашей, — заявил он. — Противоположная, но в некотором смысле — дополняющая.

Он наклонился к ней:

— Я думаю, что звёзды могут гореть вечно.

Шарлотта прекрасно понимала, что оказалась свидетелем того, как духовный лидер современной физики отрекается от одного из своих богов, и пребывала в полном молчании.

— И ещё одна теория, — шептал Бор, и Шарлотта с великим трудом разбирала его слова. — Вы встречались с Резерфордом? Считать не умеет. Когда он складывает два и два, у него получается пять. Но тем не менее всё чувствует. У него есть гипотеза о составном ядре. Считает, что можно инициировать цепную реакцию. Хочет освободить силы в ядре. Неизвестно, какие. Могло бы стать величайшим взрывом в истории. С этим необходимо обращаться очень осторожно. Но всё-таки подумайте. Как в детстве. Порох в металлической трубке, резьбовая пробка в каждом конце. Маленькое отверстие для фитиля. Получается колоссальный грохот. Хватило, чтобы взорвать старые печи в Гаммельхольме. — Бор пристально посмотрел на неё. — Все мы играем, — сказал он весело.

Шарлотта поняла, что беседа закончена, что мысли учёного куда-то уходят, то ли внутрь, то ли наружу, но удаляются от окружающей его реальности, и она встала и вышла. Из того, что сказал мужчина, оставшийся за её спиной, она практически ничего не поняла, но она чувствовала, что он заинтересовался, проникся к ней симпатией и разрешит ей делать всё, что она сочтёт необходимым.

Бор никому не пересказывал идеи Шарлотты Гэбель, но на следующий вечер, когда они с Гейзенбергом прогуливались по парку позади института, он был более молчалив, чем обыкновенно, и, прежде чем они расстались, долго стоял в молчании, как будто у него что-то было на душе. Потом он посмотрел на тёмно-синее вечернее небо, где как раз проступили первые звёзды в небесной арфе созвездия Лиры.

— Чтобы добраться до звёзд, — сказал он внезапно, на первый взгляд без всякой связи с чем-либо, кроме небесного купола, — приходится выбирать самые невероятные окольные пути.

В тот год в институт приглашали учёных, которые рассказывали удивительные новости из пограничных с физикой областей, и однажды с лекцией выступал известный немецкий врач и психоаналитик, сообщивший, что он достаточно поздно в своей жизни испытал своего рода возрождение, заставившее его оставить свою прежнюю специальность, строгое научно-физиологическое рассмотрение женских органов в области таза, чтобы, как он выразился, «проникнуть ещё глубже».

Он подчёркивал исключительную объективность психоаналитических теорий красноречивыми жестами, взгляд Шарлотты задержался на узком белом шраме на тыльной стороне его руки, и она узнала своего давнишнего соседа по столу, эксперта в области женской чувственности.

Возможно, у другого человека такое воспоминание повлияло бы на восприятие лекции, но для Шарлотты влияние прошлого на настоящее представляло собой объективное обстоятельство, а не личное. Задолго до конца выступления она поняла, что наконец-то нашла того сотрудника, который, как она всегда знала, рано или поздно ей потребуется.

Убеждённо и чётко знаменитый учёный сообщил удивлённому собранию, что ядром его открытия является положение, что человек по отношению к своему сексуальному влечению организован как воздушный шарик. Чем больше желания накапливается, тем больше возрастает давление, и поэтому обеспечение населению планеты регулярного освобождения от этого избыточного давления является научным и гуманитарным долгом, и он протянул руки к публике, словно был готов заняться и непосредственным осуществлением практической стороны дела. «Я, — заявил он, — много занимался квантовой механикой. Нет никаких сомнений в том, что человек, находящийся под избыточным давлением сексуальной энергии, оказывается в положении атома, чьи электроны — если можно так сказать, по принуждению — удерживаются на энергетических орбитах на расстоянии от ядра и мечтают о том, чтобы прыгнуть, всё дальше и дальше, и выплеснуть свою избыточную энергию во Вселенную. Да, существуют основания для предположения, что невысвобожденная сексуальная энергия отлагается в форме определённого электрического, поддающегося измерению заряда в каждом отдельном атоме. Я предвижу, дамы и господа, что такое понятие, как „сексуальное влечение частиц", когда-нибудь займёт своё место в квантовой механике».

Тут Нильс Бор поднял руку, желая задать вопрос, поскольку инстинктивно почувствовал, что оказался перед лицом первого из целого ряда явлений, которые в будущем могут иметь непредсказуемые последствия.

— Я хочу, — сказал он, — предостеречь от того, чтобы переносить выводы, сделанные на уровне частиц, на такую сложную материю, как любовные отношения.

Врач приветливо посмотрел на него и потом дал физику тот ответ, при помощи которого большинство психотерапевтов с тех времён и в будущем будут отметать все суетные сомнения.

— Будучи психоаналитиком, — сказал он, — я обратил внимание на то, что возражения людей почти всегда являются проекциями их личных проблем.

Потом он продолжил, и Шарлотта поняла, что этот человек окружён именно той бронёй сознания собственной непогрешимости, которая обеспечит необходимую настойчивость для осуществления того, что она ему предложит.

В ту ночь они с врачом долго беседовали в институтской библиотеке, и наконец оба поняли, что новыми и многообещающими окольными путями добрались до тех звёзд, которые постепенно блёкли на небе над улицей Блайдамсвай.

Той весной в институте появился ещё один человек из прошлого, которому суждено было сыграть роль в эксперименте Шарлотты. Однажды утром, на собрании, Бор представил ей француза, нового институтского садовника, и, когда Шарлотта освободилась от слишком длительного рукопожатия молодого человека и заглянула в голубые глаза в окружении веснушек и рыжих волос, в её сознании прозвенел далёкий, но настойчивый звонок. В тот же день она увидела, что новый садовник трудится на грядке напротив её кабинета. Для Шарлотты любое напряжение — за исключением великого, трагического, неизбежного — было тратой энергии, и она вышла к садовнику.

— Что ты здесь делаешь? — спросила она, приблизившись к нему сзади.

— Выпалываю сорняки, — ответил он.

— Это не сорняки, — заметила Шарлотта, — это тюльпаны.

Он посмотрел на груду вырванных зелёных ростков.

— Даже специалист может ошибаться, — сказал он.

— Где я видела тебя раньше? — спросила Шарлотта.

Юноша встретился с ней взглядом.

— Однажды в бочке, — ответил он. — И на Новом мосту. И потом в разных местах.

Без всякого напряжения и не изменив выражения лица, Шарлотта извлекла из памяти воспоминания о Пьере и поставила их рядом.

Любая другая женщина растерялась бы, столкнувшись с такой игрой случайностей. Но Шарлотта никогда не принимала случайности как таковые. Она принимала их как стимулирующее работу мысли математическое явление и не исключала того, что ядра атомов могут содержать моменты непредсказуемости. Но она с абсолютной уверенностью и исходя из своего собственного непреложного опыта знала, что если мужчина упорно появляется в поле её зрения, за этим скрывается серьёзный, образующий некую модель умысел.

— Ты следовал за мной, — констатировала она.

Он не ответил, и полная горечи и раздражения Шарлотта подумала, что вот ещё один человек, который потратил невероятное количество времени и сил на дело, которое, как она моментально докажет, было бесполезным.

— Ты глупец! — злобно сказала она.

— Перед теми, кого мы любим, мы все глупцы, — заметил юноша.

— Почему ты никогда ничего не говорил? — спросила Шарлотта.

— Ответ был бы отрицательный, — ответил он.

Шарлотта задумчиво кивнула. Потом она отвернулась и пошла назад к своей работе. Её молчание с годами стало таким выразительным, что позади себя она не оставляла ни малейшего сомнения в том, что ответ, по-прежнему и всегда в будущем, будет отрицательным.

Шарлотта Гэбель и врач, ставший её научным сотрудником, отдали год своего времени Копенгагену и дому номер пятнадцать по Блайдамсвай, и времени этого оказалось недостаточно для того, чтобы и город, и институт привыкли к ним. Возможно, никакой произвольно долгий промежуток времени не был бы достаточным, поскольку было очевидно, что в каких-то своих глубинных, неявных особенностях эти два человека оказались чрезвычайно близки.

Шарлотта обычно появлялась в институте утром, раньше всех остальных, приезжая на трамвае с окраины города, из пансионата для молодых девушек, где у неё была узкая комната, кровать, стол и стул. Она запомнилась всем стройной, совсем тонкой, и бледной, похожей на очень красивую монахиню.

Врач приезжал в первой половине дня, очевидно из своих апартаментов-люкс в гостинице «Король Фредерик», где жил всё время своего пребывания в Копенгагене и где принимал своих состоятельных клиенток. Одевался он всегда весьма непринуждённо, даже для института с неформальными традициями, а именно, носил белую рубашку, которая была так сильно расстёгнута, что обнажала мощные мышцы на груди и густую тёмную растительность, призванную помочь его клиенткам моментально утратить власть над собой и погрузиться в трясину мангрового леса терапевтического сеанса внушения. На фоне тёмных волос виднелся тяжёлый золотой медальон, словно напоминание о том, что в психотерапии оплата является важной, крайне важной частью лечения, или как символ того, что душевная алхимия — это объективная и чистая наука, которая никогда не потускнеет.

Два этих человека вместе представляли собой какое-то почти неприличное зрелище, о чём очень точно и тактично было сказано немецким математиком Штрайхманом в его маленькой книжечке, посвящённой проведённому им на улице Блайдамсвай времени. «Бор рассказывал, — пишет он, — что именно вид этих двух людей, высокого, всегда загорелого врача и хрупкой, бледной девушки, входящих к ней в кабинет и закрывающих за собой дверь, привёл его к окончательной формулировке принципа дуализма, того обстоятельства, что противоположности дополняют друг друга».

Однажды врач предложил Шарлотте бесплатные сеансы терапии. Она ничего не ответила, но бросила на него быстрый и столь красноречивый взгляд, что он медленно провёл пальцем по своему рубцу и с тех пор больше не делал ей таких предложений.

Кроме врача Шарлотте помогал ещё один человек, мастер, на котором лежала немалая доля ответственности за большинство экспериментальных установок в институте, но чью рабочую силу Шарлотта теперь полностью монополизировала. Она попросила его устроить в подвале маленькую мастерскую без окон. Дверь всегда была заперта, и здесь он работал в соответствии с указаниями Шарлотты в течение девяти месяцев, в течение которых лицо его постепенно приобретало всё более болезненное выражение. По прошествии этих девяти месяцев он уволился. Бор не смог найти в себе мужества и присутствия духа, чтобы попросить у него объяснений, но мастер сам заметил его вопросительный взгляд: «Я, — сказал он, — построил машину для фрекен Гэбель. Она говорит, что это большая тайна. Я могу только сказать, что она называется „гистометрический разрядник”. Я знаю, что фрекен Гэбель собирается продемонстрировать её вам. Я хочу быть совершенно уверен, что, когда этот день наступит, я буду далеко, очень далеко отсюда».

В то время Шарлотта сообщила сотрудникам института, что ей требуется человек для участия в эксперименте. Любого другого учёного попросили бы дать объяснение, но Шарлотту никто ни о чём не спросил.

Но и желающих не нашлось. При обычных обстоятельствах Шарлотта притягивала к себе всё, и особенно своих жертв, но сотрудники института на Блайдамсвай инстинктивно с испугом почувствовали, что те пилюли, которые они с врачом втайне от всех изготовили, должны быть слишком сильным лекарством для того, кто хочет надолго сохранить хорошее здоровье, сделать научную карьеру и дожить до помолвки. Все ободряюще улыбались, но никто не торопился предложить свои услуги.

На самом деле Шарлотта Гэбель и не смогла бы их использовать. За эти последние месяцы в Копенгагене ей стало ясно, что ищет она очень редкий товар, и, пока она не поняла, можно ли его вообще найти, она не огорчалась, видя сдержанность своих коллег.

И тут появился садовник и предложил себя. В один прекрасный день, когда она в одиночестве сидела в своём кабинете, он вошёл к ней, и впервые после того разговора у цветочной клумбы они оказались наедине. Находясь лицом к лицу с этим юношей, она почувствовала неясное смущение, которое, как она сама себе повторяла, объясняется его безграничной глупостью — как тут не почувствовать раздражение?

Когда он договорил, она спросила:

— Ты слышал о Марселе Прусте?

— Так это будет он? — спросил юноша ядовито, готовый в случае положительного ответа выбить зубы своему сопернику, чтобы занять место в лаборатории Шарлотты.

— Он умер, — сказала Шарлотта холодно. — Он был писателем. Сначала он потерял память. Но как только он чувствовал запах определённого пирожного, его переполнял поток воспоминаний, который теперь занимает три тысячи страниц.

— Дай мне пирожное, — сказал юноша. — И я вспомню четыре тысячи.

Шарлотта встала.

— В том-то и дело, — сказала она. — Мне нужен человек, который даже в булочной своего родного городка не сможет вспомнить и двух строчек. Я ищу человека без воспоминаний.

Она вышла из комнаты и пошла по коридору. Молодой человек стоял в дверях и потерянно смотрел ей вслед.

— Чёрт побери, — прокричал он, — так вот что тебе надо — что-то вроде репы, которая может говорить.

Шарлотта не оглянулась.

— Значит, буду искать репу.

В тот вечер Шарлотта впервые осознала, что она отдала Копенгагену столько, сколько могла, и получила столько, сколько этот город мог ей предложить. Через две недели они с врачом уехали из Копенгагена в Париж.

За эти две недели она подготовила описание своего опыта. Это изложение очень, очень короткое, и, как оказывается сейчас, написано оно в таких общих выражениях, что было бы невозможно, взяв его за отправную точку, составить себе ясную картину, что же, собственно говоря, она планировала.

И тем не менее это изложение послужило основой для тех ходатайств о финансовой поддержке, в ответ на которые она получила чрезвычайно большую сумму, позволившую ей продолжать делать то, что она делала.

К ходатайствам её отнеслись неоднозначно. Хотя Бор и дал ей рекомендации для полноводного источника, который финансировал те упоительные годы на Блайдамсвай, и хотя этот источник и выделил деньги, Шарлотта чувствовала, что выписывавшая чек рука дрожала от едва ли поддающейся объяснению неприязни.

В Париже она обратилась с ходатайством в Торгово-промышленную палату и вместе с субсидией получила послание, в котором выражалась озабоченность. Там было написано:

«Есть благородство в утвердившемся в веках представлении о том, что общество — это дерево, политики — садовники и лесники, наука — их советник. В связи с этим Палата с озабоченностью смотрит на теорию, которая, подобно Вашей, представляет будущее неким эмоционально ослабленным отклонением от настоящего.

Если Палата тем не менее приняла решение удовлетворить Ваше ходатайство, то исключительно исходя из столь же традиционной уверенности в том, что прошлое хранит в себе чувства и силы, которые, укреплённые и облагороженные, следует пронести через все времена».

Ни один другой человек в мире кроме Шарлотты не имел таких прекрасных предпосылок, чтобы понять, почему эти решения о выделении денег содержали столь очевидные и странные противоречия. Никто другой не мог иметь такого исчерпывающего представления об обете безбрачия естественных наук, о том колоссальном напряжении, с которым они отвернулись от назойливой действительности, и поскольку она это знала, она понимала, что они давали одной рукой и делали умоляющие жесты другой, потому что чувствовали, что то, с чем она пришла, — это то, от чего отвернулась физика, чтобы не нарушать свой сон, но что ей тем не менее продолжало сниться по ночам.

Только в Париже Шарлотта сообщила о том, что эксперимент будет проходить в Сен-Клу, предместье Парижа, в садах семейства Гэбель. Врач хотел было указать на то, что не очень разумно проводить эксперимент с любовью в том месте, где ты вырос, но по мере того, как Шарлотта приближалась к своей цели, терпения у неё оставалось всё меньше, в то время как авторитет её рос, так что теперь, даже с врачом, она держалась как полномочный представитель всех бурно развивавшихся со времён Возрождения естественных наук и более уже не оставляла места для возражений. Именно этот авторитет позволил ей сообщить родителям и сёстрам, что она вернулась не для того, чтобы попросить прощения, но чтобы побудить их покинуть дома в Сен-Клу, предоставив их в её распоряжение.

Они переехали и, подобно врачу, воздержались от лишних вопросов. В этом столетии считалось благоразумным воздерживаться от лишних вопросов и покидать родные дома ради научного прогресса. К тому же они были рады, что вернулась их блудная дочь и сестра.

В Сен-Клу въехала Шарлотта, и на то время, пока она обустраивала лабораторию, даже врач был изгнан из дома.

Позднее из посланных в Палату счетов стало ясно, что десять рабочих в течение трёх месяцев работали под руководством музейного хранителя, которого Шарлотта нашла где-то в дальних залах Лувра, куда никогда не попадает ни один посетитель, потому что иначе он никогда не найдёт дорогу назад, но в которых хранится полное собрание французских интерьеров за последние четыреста лет.

Однажды днём, когда вся работа была наконец закончена, в Сен-Клу появился врач. Его Шарлотта также держала в относительном неведении, так что и ему не удалось подготовиться к тому, что его ожидало.

Прежде его никогда не интересовало прошлое. Внимание врача всегда было направлено вперёд, а будучи психоаналитиком, он считал, что современная наука имеет своей отправной точкой издание в начале века доктором Фрейдом своей книги о толковании снов. И если он тем не менее мгновенно оказался на одной научной волне с Шарлоттой, то это потому, что за историей своего столетия, которое он воспринимал как эпоху психических, и особенно невротических, травм, он различил пламенное и бьющее ключом прошлое — надолго затянувшееся сладострастное продолжение средневековья. Таким образом, его взгляды на прошлое были вариантом теории Шарлотты Гэбель. Найти он надеялся чистое, искрящееся, необузданное половое влечение.

Комната, в которую ввела его Шарлотта, оказалась простой и строгой, и вначале он несколько растерялся. Стены были белыми, разделёнными на высокие прямоугольные без всяких изображений поля узкими золотистыми полосками. Мебель тоже была белой, стройной, застывшей в ожидании. Но на всю эту сосредоточенную простоту щедро лился свет, преломляющийся в стёклах окон в свинцовом переплёте, словно в призме, так что широкая радуга плыла по полу. За окнами доктор увидел нежно-зелёный сад с бархатной лужайкой, на которой низкий кустарник наполовину скрывал, наполовину обнажал монумент из песчаника. У цоколя колонны, под скульптурным изображением Руссо, ребёнок держал кувшин, из которого тонкая струйка воды змеилась сквозь солнечные лучи.

— Вот так, — сказала Шарлотта, — выглядел окружающий мир для поэта Жан-Люка Торо.

Затем она рассказала своему коллеге и сообщнику о знаменитом поэте, истории его любви и его загадочном исчезновении.

Врач посмотрел на бюро, на новые гусиные перья, маленькие металлические вставки для чернил, помещаемые в разрезы перьев, исписанные листы бумаги, чистые листы, перочинные ножи, кувшин для воды, оловянную кружку, и всё это без тусклой патины запустения, а свежее, сверкающее, как будто какой-то человек, человек, чью близость врач вдруг неожиданно ощутил, только что отложил их в сторону, и стало понятно, что Шарлотта Гэбель в этой точке пространства собрала атомы XVIII века.

— Это, — сказала Шарлотта, — наша лаборатория.

Врач запрокинул голову, рассматривая двенадцать плафонов потолка, на которых найденный Шарлоттой художник представил в красках, едва подсохших, Нагорную проповедь, начиная с призвания апостола Петра.

— Доктор Бор, — сказал он с улыбкой, — счёл бы это нападением на науку.

— Не нарушить, — процитировала Шарлотта серьёзно, — пришёл Я, но исполнить.[29]

— Меня удивляет, — сказал врач, пытаясь сохранить весёлость, — что вы сделали комнату, выходящую окнами в сад, а не на улицу. С вашей энергией можно было бы всю деревушку Сен-Клу переместить на пару столетий назад.

— Я об этом думала, — ответила Шарлотта. — Но тогда возник бы сложный вопрос об этических обязательствах науки. Я решила оставить Бору возможность ответить на эти вопросы.

Она вспомнила свою беседу с Бором в его кабинете уже более года назад.

— Будущее, — сказала она, — не только поднимет вопрос о перемещении деревни, где живёт полторы тысячи жителей. Оно укажет на крупные города мира и задаст вопрос, а должны ли они вообще существовать.

— У вас в характере, фройляйн Гэбель, — заметил психоаналитик, взглянув на картины на потолке, — есть религиозная черта.

— Нагорная проповедь, — сказала Шарлотта удовлетворённо, — содержит в себе радикальную теорию о любви. Спаситель в ней представляет самого себя, как того, кто несёт человечеству знание о сути любви, которая когда-то существовала, но была утрачена. Это первое в мировой истории интуитивное изложение того, что мы должны здесь доказать: что любовь подвержена распаду.

— Было бы интересно, — заметил врач, — послушать мнение Спасителя о такой трактовке.

— Когда-нибудь, — угрожающе произнесла Шарлотта, — мы пригласим его в лабораторию и спросим.

В тот вечер Шарлотта Гэбель впервые во всех деталях описала эксперимент своему сотруднику, и врач слушал её с глубоким волнением. Сидя за маленьким столиком в саду, они проговорили всю ночь, а по небесному куполу двигались те же созвездия, что сияли в их пролетевшие за работой датские ночи. Теперь время года переместило звёзды на запад, а переезд Шарлотты и врача на юг сдвинул их к северу, и что-то другое, трудно объяснимое как будто приблизило их и сделало более доступными. Когда Шарлотта закончила своё объяснение, врач, который не прикасался к ней с того тягостного вечера десять лет назад во дворце Кольбера, схватил её руку, но на сей раз прикосновение было смиренным, просительным и восторженным.

— Вы, — воскликнул он, — первооткрыватель, который нашёл узкий опасный пролив, ведущий от науки к искусству, и теперь, пренебрегая всякой личной безопасностью, направляетесь туда.

Шарлотта скромно отклонилась назад и посмотрела во тьму, на силуэт того, что врачу казалось похожим на большую бочку.

— Тот, кто ищет, должен найти, — сказала она.

В течение зимы 1928 года Шарлотта Гэбель и её ассистент провели шесть экспериментов с шестью разными людьми. Всё проходило в обстановке полной секретности. Шарлотта никогда позже не упоминала об этих экспериментах. Каждый из них продолжался по два дня, и участвовавшие в них люди до конца своих дней сохраняли упорное молчание о тех сорока восьми часах, которые они провели за высокими стенами.

Нет никаких сомнений в том, что первые опыты завершились неудачей и что, во всяком случае, врач в январе 1929 года стал опасаться, что они никогда не смогут добиться успеха.

В конце февраля Шарлотта увидела в Париже Пьера, того самого глупого садовника с Блайдамсвай. Она вернулась к своей привычке юности — гулять по набережным Сены, когда ей нужно было поразмышлять, — там ей казалось, что мысли её текут спокойно и щедро, как воды реки, — и во время одной из прогулок, проходя по Новому мосту, она обратила внимание на скопление людей посреди маленькой площади позади табачной лавки «Генрих IV».

Люди смотрели на садовника. Сначала Шарлотту захлестнул прилив гнева, который чуть было не смыл её в Сену, но какое-то удивившее её интуитивное чувство подсказало ей, что молодой человек изменился.

Он был один и разыгрывал чудное представление, состоявшее в том, что из мелких событий окружающего мира создавал прямо на глазах зрителей свои собственные композиции. Какая-то женщина проходила мимо, держа за руку ребёнка, и он одним движением, совершенно незаметным для неё, вынимал из её руки руку ребёнка и вместо этого давал ей свою. Согнув колени, он следовал за женщиной, пока смех зрителей не заставлял её опустить глаза и с криком броситься назад за ребёнком. После чего Пьер, заметив мужчину, который шёл мимо с двумя борзыми, начинал рычать так похоже на собаку, что борзые вдруг теряли самообладание и затевали драку. Шарлотта почувствовала непреодолимое желание подойти поближе. Находчивость и энергия садовника были полны безрассудства, безразличия к самому себе, в нём начисто отсутствовал страх перед условностями. «Для него, — подумала Шарлотта, — в это мгновение не существует ни прошлого, ни будущего».

Оказавшись внутри круга зрителей, она увидела, как садовник неожиданно рухнул на мостовую. На минуту ей стало страшно за его жизнь, пока она вместе со всеми остальными не догадалась, что он симулирует сердечный приступ, чтобы из своего лежачего положения заглянуть ей под платье. При этой последней выходке он потерял симпатии публики, и его обступили помрачневшие мужчины. Испуганный, но без всякого сожаления, он поднялся и какое-то мгновение смотрел Шарлотте в глаза. И тут ей стало ясно, что с ним что-то произошло, потому что во взгляде его не светилось узнавания, голубые глаза были пусты и безжизненны, словно необитаемая комната. Но, как позже отметила про себя Шарлотта, вся его фигура, когда он убегал, выражала радость идиота от того, что он привлёк внимание.

В тот вечер Шарлотта написала Бору и в конце письма задала несколько вопросов о его садовнике.

Через три недели она получила ответ. Письмо Бора было сбивчивым и, в основном, касалось дискуссии с Эйнштейном, но в конце он с грустью, ничего не подозревая, писал, что потерял садовника. Вскоре после отъезда Шарлотты молодой человек выстрелил себе в голову. Однако он остался в живых и через несколько месяцев смог выписаться из больницы. Но он не смог вернуться на прежнее место работы. Дело в том, что пуля прошла вдоль lobi frontales[30] и на своём пути закоротила миллиарды мельчайших электрических цепей, которые образуют сумму опыта нашей жизни. Мальчик, насколько понял это Бор, полностью потерял память.

Это письмо Шарлотта показала врачу, рассказав ему одновременно о представлении на Новом мосту и заметив, что этот человек без истории, живущий только в настоящем, — тот, кого они долго и безуспешно искали.

И тут у врача проснулись смутные неловкие сомнения. Он вспомнил то, как молодой садовник, отрываясь от газонокосилки, смотрел в окно кабинета на склонённую голову Шарлотты.

— Я думаю, — сказал он, — что, может быть, вы уже достаточно заставили его пострадать.

Шарлотта подошла к нему вплотную.

— Что я слышу, — сказала она, — психоаналитик апеллирует к невротическим угрызениям совести?

С этого времени она каждый день наведывалась к Новому мосту, и через неделю она нашла юношу. После представления она подошла к нему и встретилась с ним взглядом, одновременно положив ему в шляпу деньги, и её опытный девический ум в этот момент представлял собой бесконечно чувствительный вольтметр, который распознал бы малейший проблеск узнавания. Но ничего не было. Бессмысленная любовь и затем пуля — одно из изобретений европейской физики, имевшее чрезвычайно серьёзные последствия, — раз и навсегда разрядили батареи молодого человека, оставив ему только то, что Шарлотта так долго искала: лишённый всякого прошлого настоящий момент.

Когда он уходил, она на расстоянии последовала за ним вдоль Сены и затем на север к кладбищу Пер-Лашез, где Париж становится тёмным, неприветливым и опасным. Перед дверями дома, в который он вошёл, Шарлотта на мгновение остановилась, размышляя о том, что эксперимент, который переходит границы науки, может также перейти и социальные барьеры. Она вошла в дом.

Он жил в подвальной комнатке, которая была столь мала, что они вдвоём с трудом смогли в ней поместиться. В слабом свете фонаря «летучая мышь» он её узнал.

— Я видел тебя сегодня на улице, — сказал он.

— А мы встречались до этого? — спросила Шарлотта, внимательно глядя ему в лицо.

Он уныло покачал головой.

— Я точно не помню, — ответил он.

— Я пришла, чтобы пригласить тебя выступить — сказала Шарлотта. — Три дня подряд. В Сен-Клу.

— Пятьсот франков, — сказал юноша.

Шарлотта могла бы тут же заплакать от радости, но пока что она не чувствовала полной уверенности.

— Пятьсот франков — это большие деньги, — заметила она.

— Ольга, которая готовит мне еду, говорит, — сказал молодой человек, — что мы, нищие духом, унаследуем Царствие Божие. Пятьсот франков — это вроде аванса.

Шарлотта по-прежнему чувствовала некоторую неуверенность и в последний раз всмотрелась в его лицо, но оно было спокойным и ребячливым, как будто прошлое не оставило на нём никаких следов. Потом она спросила его, умеет ли он читать, медленно и тщательно вывела адрес на листке бумаги, оставила франк на дорогу, попрощалась до завтрашнего дня и ушла.

На следующий день, 18 марта, Шарлотта Гэбель и врач рассказывали потерявшему память молодому человеку об эксперименте, и впервые они, ничего не скрывая, посвятили третьего человека в свою тайну.

— В этом доме, — объясняла Шарлотта, — двести лет назад жил молодой поэт по имени Жан-Люк Торо. В том доме, который ты видишь по ту сторону сада, жила девушка, которую он любил.

— Хорошо устроились, — сказал садовник.

— Им никогда не довелось прикоснуться друг к другу, — сказала Шарлотта. — Два года они прожили здесь, разделённые стеной условностей, и за эти два года он написал два сборника стихов, о которых сентиментальные люди по-прежнему говорят, что не могут читать их без слёз.

— Какая такая стена? — спросил садовник, выглядывая в окно.

— Не настоящая стена, — терпеливо объясняла Шарлотта. — Невидимая стена, построенная на ненависти их родителей друг к другу, на её богатстве и его бедности, на том обстоятельстве, что у него не было никакого положения в обществе, и на том, что её родители обещали её другому человеку.

— А они не догадались перелезть через стену? — спросил садовник.

— Это, — сказала Шарлотта, — мы и хотим узнать. Известно, что молодые люди иногда встречались под наблюдением в этой комнате. В ночь на 19 марта 1731 года здесь был семейный приём. В какой-то момент он закончился, и молодые люди остались одни со старым дядюшкой. Все остальные отправились спать. На следующий день дядюшку нашли в этом кресле. — Шарлотта показала на кресло, где сидел врач. — Он был мёртв. Очевидно, умер от паралича сердца. Молодые люди исчезли. С тех пор мир высказывал самые разные предположения. Похищение, преступление, сверхъестественные причины. Мы хотим узнать правду. Мы считаем, что эта комната и эти стены должны всё ещё сохранять в себе воспоминания той ночи.

Садовник сосредоточенно молчал, и Шарлотта подумала, что в этом состоит одна из сильных сторон науки — в конце концов всегда полностью овладевать вниманием мира.

— Теоретическое обоснование всего этого, — продолжала она, — ты всё равно не смог бы понять. Но мы сделали эту комнату и этот сад такими, какими они были в марте 1731 года. В соседней комнате стоит спинет. На нём музыкант будет играть аранжировки французских увертюр Телемана. Чтобы ты смог достичь необходимой восприимчивости, доктор загипнотизирует тебя. Когда ты окажешься в полностью расслабленном состоянии, я подключу к тебе прибор, который называется гистометрический разрядник, а затем проведу тебя через эту комнату и буду читать тебе отрывки из дневников Жан-Люка Торо, где он описывает те два года, когда его любовь наполняла эти комнаты.

— И что потом? — поинтересовался садовник.

— Если бы мы это знали, — ответила Шарлотта, — во всём этом не было бы необходимости. — И затем она рассказала ему о трёх законах, о памяти частиц и о самопроизвольном распаде любви.

В ту ночь, 18 марта, врач дал молодому человеку ложку некоего горького лекарства, мелко истолчённой в стеклянной ступке смеси орехов кола, маковых семян, красных стеблей, которые в Восточной Африке называются кат, и маленьких остроконечных грибов, которые он сам прошлой осенью собирал после первого мороза на склонах датских холмов, и садовник послушно всё проглотил, поскольку так уж обстоит дело с лекарствами в этом веке, что ты принимаешь их без всяких вопросов. Затем великий знаток человеческих душ — который ради такого серьёзного момента облачился в белый халат — наклонился к молодому человеку и сначала погрузил его в пучину сна, а потом поднял на безграничную, зеркальную морскую гладь бесконтрольного восприятия.

Здесь его приняла Шарлотта, помогла подняться из глубокого кресла и отвела в ту комнату, которая должна была служить ему сценой.

За окнами была кромешная тьма, и с неодолимой радостью учёного перед лицом таинственных параллелей и совпадений Шарлотта отметила про себя, что такая же буря, звуки которой молодой Жан-Люк слышал и зафиксировал в своём дневнике двести лет назад, и сегодня ударяет в окна, заставляя ивы жестоко хлестать скульптуру Руссо по выразительному лицу.

Комнату освещали толстые свечи в тяжёлых оловянных подсвечниках. Тёплый мерцающий свет подчёркивал элегантный, соответствующий эпохе костюм садовника: узкие брюки до колен, шёлковые чулки, редингот средней длины из плиссированного немецкого льна и белый кружевной воротник. Этот же свет скрадывал, даже полностью скрывал все ниточки, что вели к двадцатому столетию: резиновый шланг, идущий из манжеты на запястье к тонометру, стоявшему на столе перед врачом, провода от маленьких электродов, измерявших разность потенциалов на прямой кишке, и экранированный кабель, тянувшийся от иглы в бедре к гистометрическому разряднику.

Глаза молодого человека были открыты, но на лице его не было никакого выражения, и оно было белым, словно бумага, на которой ещё ничего не написано. А позади него стояла Шарлотта Гэбель, выпрямившись, в полной готовности, с открытым дневником поэта в руках, и осторожно, но уверенно она повела стоящего посреди комнаты человека назад в восемнадцатый век, в то время, когда любовь ещё горела ярким пламенем.

В течение двух часов она водила его, ни на минуту не ослабляя внимания, по комнате, читая при этом вслух описание будней поэта, где даже незначительные детали впитали в себя присутствие любимой, и около полуночи, когда Шарлотта уже подумывала, а не пора ли остановиться, они добились первого контакта. Шарлотта читала описание одного приёма — вполне заурядный визит вежливости людей, которые были почти незнакомы поэту. И тем не менее в своём дневнике он так возвышенно описал тот вечер, словно описывал огромный огранённый алмаз, который он заставил сверкать, и свет его расплавленным золотом лился ему на руки, потому что среди гостей находилась его возлюбленная.

И тут садовник вздрогнул и заговорил в пустоту, обращаясь к людям, которых видел только он один. Врач, который вообще-то за свою долгую жизнь научился смотреть в бездну без дрожи, застыл в кресле, а Шарлотта почувствовала, как все маленькие светлые волоски на её коже поднялись. И тем не менее она продолжала медленно, но не сбиваясь читать, пока не оказалось, что и в этом уже нет надобности, и она отпустила садовника, Жан-Люка, в странствие по прошлому.

В течение какого-то отрезка времени, продолжительность которого они позднее не могли определить, двое учёных наблюдали, как молодой поэт беседует, кланяется, учтиво и вместе с тем немного по-детски смеётся, но вдруг он неожиданно покачнулся и чуть было не упал. Вдвоём они уложили его на диван, и врач закрыл ему глаза, убрал манжету, электроды и иглу и перевёл его из состояния гипноза в глубокий сон.

На следующий день они расспросили его и услышали совершенно захватывающее описание гостей, которые двести лет назад окружали поэта. Только один образ остался расплывчатым, ускользающим, а именно — молодая женщина. Говоря о ней, садовник использовал такие слова, что, казалось, он никак не может сосредоточиться.

— Удивительно, — сказала Шарлотта, — ведь это самое сильное из когда-либо испытанных им чувств.

— Может быть, он уже всё, что мог, написал о нём в своих книгах, — предположил садовник.

— Это невозможно, — ответила Шарлотта. — Для страстно увлечённого человека любовь представляет собой лабиринт. Любой путь похож на выход, но всё равно все они ведут к центру.

— Позвольте спросить, — сказал садовник, — откуда мадемуазель знает об этом?

— Я об этом читала, — ответила Шарлотта сдержанно и снова почувствовала непонятно откуда возникшую лёгкую неуверенность.

В 22 часа врач в последний раз проверил приборы и дал Пьеру его лекарство. Потом он погрузил его в состояние гипноза. В 23 часа Шарлотта начала читать вслух фрагменты из дневника.

Час спустя возник контакт. Пьер вздрогнул, словно невидимая рука протянулась сквозь время и увлекла его назад к гостям, среди которых Жан-Люка и Мари Клод в последний раз видели вместе.

За окнами всё сильнее бушевала непогода, и в голове у Шарлотты пронеслась мысль, что сад представляет собой всего лишь хрупкие, недавно высаженные кулисы и что, если начнётся гроза, молния может закоротить электрические приборы. Но врач был в восторге: большую часть своей жизни он проблуждал во тьме, в гинекологии, потом в психиатрии, и вот теперь он вышел на свет, теперь его руки уверенно держали приборы и ступку со смесью галлюциногенов, виски его блестели, и он чувствовал, что неистовствующий над крышей ветер был на самом деле тем колдовским, языческим, первобытным желанием, которое он выпустил наружу.

В комнате этот ветер звучал далёким завыванием и заставлял трепетать пламя больших свечей, и на этом фоне садовник наполнял комнату людьми. Он учтиво обходил своих невидимых гостей, стоявших возле оконных ниш или сидевших в креслах и шезлонгах, попивая чай с ромом и сахаром, которым их угощали. В молодом человеке ощущалась светская уверенность прошлого, но одновременно на лице его был лёгкий, непроходящий румянец — напряжённое возрастающее ожидание того, что должно случиться. Прямо за его спиной стояла Шарлотта, иногда она умолкала, иногда приглушённым, проникновенным голосом читала вслух отрывок из дневника, — не о той самой ночи, потому что о ней не осталось никаких записей, — но о прежних, похожих приёмах, а перед её глазами садовник в пустом помещении общался с людьми, которых уже много лет нет в живых.

Особенно застенчивым и любезным он становился, когда разговаривал с молодыми женщинами, и тогда врач с Шарлоттой подавались вперёд, ловили каждое его слово и видели, что кривая самописца изменяется и отклоняется стрелка вольтметра, отражая объективные физические корреляты эмоций и степени заинтересованности молодого поэта. И тем не менее колебания были слишком малы, по мнению Шарлотты, поскольку садовник всё ещё вёл себя так, как если любимой им девушки в комнате не было.

И тут неожиданно встал врач. Полностью захваченный атмосферой, поднятый с места порывом ветра за окнами, чувствуя поддержку и одобрение дрожащих перед ним стрелок, он засунул палец в ступку и положил кусочек горькой, растворяющейся на языке смеси в рот. И тут он услышал, как садовник беседует с двумя молодыми сёстрами, чувственный характер которых врач знал по дневнику, и вдруг увидел всю эту историю совершенно иначе. Из пустой, слабо освещённой комнаты он внезапно оказался в блестящем хаотическом обществе, и, не думая ни о чём другом, кроме этих людей, особенно привлекаемый двумя женщинами в жёлтых атласных платьях, сидящими перед ним на низком жёстком диванчике, он вышел из-за своего рабочего стола и, нетвёрдой походкой, заворожённый увиденным, вступил в восемнадцатое столетие.

В соседней комнате звуки французской увертюры Телемана, посвящённой памяти Декарта, затихли до основного тона, легко и беззаботно, словно это падающий на землю лист, и затем снова взлетели к расписному потолку.

Из деревянного сундука Шарлотта достала большой узел и шагнула за ширму. В таких предосторожностях, строго говоря, не было никакой необходимости — для мужчин, стоявших посреди комнаты, она не существовала. Некоторое время она пробыла за ширмой, и когда, выйдя из-за неё, она направилась прямо к садовнику и легко постучала его по плечу своим веером и он обернулся, показания всех приборов резко изменились, потому что перед ним стоял ответ на мировую загадку — молодая женщина, отделённая от него стеной, но теперь оказавшаяся в непосредственной близости от него.

На Шарлотте было платье с оборками, с узкой талией и большой, колоколообразной юбкой на китовом усе. Волосы её были уложены в причёску, которую в первой половине XVIII века называли hongrois,[31] представлявшую собой длинную косу, уложенную короной на голове. Это снаряжение она держала наготове, чтобы в решающий момент иметь возможность появиться в роли молодой возлюбленной поэта и, таким образом, дать своему подопытному последний толчок для обращения в прошлое.

Она приблизилась к садовнику вплотную и торжествующе отметила, что впервые, наконец-то, она чувствует мощный, ничем не сдерживаемый поток частиц из прошлого. Не в состоянии двинуться с места, он прошептал её имя, и Шарлотта потянулась губами к его уху.

— Помните, — сказала она, — что вы обещали написать мне стихотворение.

Медленно, как будто издалека, на его лице появлялась игривая улыбка.

— Помните, — сказал он на слегка архаичном французском, который он, казалось, впитывал из окружающей обстановки, — что вы обещали мне поцелуй, мадемуазель.

На мгновение Шарлотте показалось, что ситуация может выйти из-под её контроля. Она тут же вспомнила великих предателей мировой истории, которые поцелуем навлекли на свою голову уничтожение: о брачной ночи данаид, о поцелуе Иуды, о смертельном объятии Брута и о том, как принцесса поцеловала свинопаса, — и заколебалась.

Но потом она подумала о великих примерах самоотверженности в истории: о собаках, которые целовали Лазаря, о поцелуях, из-за которых Джульетта лишилась жизни, о святой Биргитте из Вадстены, высасывавшей нарывы прокажённых, о Марии Кюри, которая голыми руками подносила смертельный хлорид радия к своим потрескавшимся губам. Тот, кто ищет, должен найти, подумала она и, подавшись вперёд, но не теряя из виду провода, которые тащил за собой её подопытный, поцеловала его.

В это мгновение перед её поражённым взором зал наполнился людьми, каким-то новым светом от множества блестящих мехов и громкими разговорами. В одном конце комнаты небольшая группа гостей крайне жизнерадостно разучивала под музыку па какого-то танца, а у противоположной стены её сотрудник, врач, Месье Доктор, беседовал с двумя льнувшими к нему молодыми девушками. На нём теперь был длинный сюртук и узкие штаны, подчёркивавшие безупречные икры ног, и как раз в тот момент, когда Шарлотта взглянула на него, он с уверенностью специалиста приподнял платье одной из девушек, положил руку ей на бедро, и та обворожительно рассмеялась. С доселе неведомым, трансцендентным ощущением участника и одновременно стороннего наблюдателя, Шарлотта повела Жан-Люка к конторке и шёпотом попросила его хотя бы первую строчку, и, повернувшись спиной к ней, так что он заслонил от неё перо и бумагу, молодой человек медленно и сосредоточенно стал что-то писать. Потом он закрыл книгу и заключил её в объятия. Не сводя с него глаз, она последовала за ним назад через зал, и гости, улыбаясь, расступались перед ними, словно перед парой, которая пытается танцевать сложный гавот. Они прошли через двери, и музыка зазвучала сильнее, они оказались в соседней комнате за спиной пианиста, который, склонившись над спинетом, был полностью поглощён игрой и ни разу не обернулся. Лицо её оказалось совсем близко от лица поэта, и она позволила ему приподнять её платье. Когда он положил руки ей на бёдра, ей вспомнились слова Бора о том, что учёный всегда одновременно и актёр и публика, и она сдалась, поскольку разве не была она всегда готова пожертвовать чем угодно ради истины, и, когда он проник в неё, её захлестнул ураган образов и чувств, и она поняла, что с точки зрения физиологии теперь тоже соединена с гистометрическим разрядником, который через этого мальчика, её медиума, обеспечивает ей связь с утраченным временем, и непосредственно перед тем, как ею овладела страсть, она с бурным восторгом осознала, что была полностью права в том, что современная любовь лишь тень любви прошлого, что чувства подвержены распаду и что её теория полностью нашла своё подтверждение.

В ту ночь сильный ветер с корнем вырвал нежные молодые посадки, свалил на землю памятник Руссо, и, таким образом, в некотором смысле отбросил сад к его прошлому состоянию. Ещё он выбил несколько стёкол в лаборатории и надул на пол целое озеро воды. Потом он унёсся прочь, и, когда Шарлотта на следующее утро вошла в лабораторию, белое солнце и голубое небо безупречно отражались в луже на натёртом полу, словно в каком-то совершенном зеркале.

В то утро Шарлотта проснулась мгновенно, она попала в сияющий светом день, если так можно выразиться, без всякого предупреждения и увидела, что лежит одна на белой лакированной кровати, бывшей когда-то частью обстановки Лувра, от которой позднее отказались.

Она проснулась без воспоминаний и без ожиданий будущего, но с парализующим ощущением, что все законы природы отменены, что перед ней находится действительность, которая может превратиться во что угодно. Она открыла дверь в гостиную и, отчаянно стараясь быть самоироничной, подумала, что вот так, наверное, будут чувствовать себя избранные женщины на следующее утро после Страшного суда, оценивая разрушения и осознавая, что это действительно конец и что впереди у них только уборка и ничего более.

На полу в луже воды, на спине, похрапывая, лежал садовник. При падении его провода, потянув за собой стол с приборами, опрокинули его, и всё разбилось. Некоторое время Шарлотта смотрела на юношу. Потом наклонилась над ним, но не для того, чтобы погладить, а чтобы отбросить волосы сначала с одного, потом с другого виска. Она не обнаружила ни одного шрама.

Ступая по воде, она подошла к врачу. Он сидел в кресле и был мёртв. На полу перед ним лежала пустая ступка. Напряжённо вглядываясь в его лицо, Шарлотта поняла, что это не было ни несчастным случаем, ни самоубийством. Так же определённо, как если бы он сам сообщил ей о своём решении, она знала, что великий врачеватель душ повернулся спиной к своей невротической современности и сделал большой шаг назад, в свободное и естественное восемнадцатое столетие.

Словно напоминание о чрезвычайно высоком кровяном давлении в минуту смерти, его расстёгнутые брюки демонстрировали сильную эрекцию, сохранённую необъяснимым с физиологической точки зрения, но несомненно страстным rigor mortis.[32]

Деревянным шагом Шарлотта подошла к конторке и открыла ту книгу, где молодой человек накануне ночью написал для неё стихотворение. Неловкими, корявыми буквами там было написано:

«Так далеко за распадающейся любовью никто не ездит».

Когда неделю спустя Шарлотта выходила из ворот здания Особой следственной комиссии во дворце Правосудия на набережной Орфевр, со ступенек за её спиной поднялся человек и медленно последовал за ней.

— Я подумал об основных законах любви, — сказал садовник.

Шарлотта не оборачивалась.

— Я думаю, что для нас, людей, не существует никакой такой закрытой системы, — продолжал он.

Она шла дальше, и слабый звук её каблуков, ступающих по мраморным плитам, усиливался в резонансном объёме большого двора.

— В любви энергия возрастает, — сказал садовник.

Спина Шарлотты ничего не выражала.

— Вечный двигатель, — закричал юноша, — можно получить в два счёта!

Тут Шарлотта остановилась и обернулась к нему. Но, может быть, лишь для того, чтобы возразить.

Портрет авангардиста

Октябрьским днём 1939 года художник Симон Беринг вместе со своей подругой Ниной стоял на палубе парохода, плывущего к острову Кристиансё. В день, когда они покинули порт Сванеке-хаун, Симону исполнилось двадцать восемь, и прошло уже шесть лет с тех пор, как его картины впервые заставили посетителей знаменитой художественной выставки сначала судорожно ловить ртом воздух, как бывает, когда выходишь на холод, потом прослезиться, словно на сильном ветру, а затем — и по сей день — платить деньги и укреплять тем самым его уверенность в будущем.

Картины Симона являли собой огромные полотна, по которым вереницей машин, лошадей, марширующих армий и всепожирающих лесных пожаров шествовало двадцатое столетие, и вызвали они настоящую бурю, которая с тех пор так и не улеглась и даже вынесла господина Беринга в Рейхспалату изобразительных искусств Германии, куда принимали лишь избранных и исключительно чистопородных иностранцев.

Десять лет назад, одной мартовской ночью, в состоянии близком к лихорадке Симон нарисовал первую из этих картин, которые представляли собой не замкнутые композиции, а распахивались, словно ворота, ведущие в будущее, — и в этот октябрьский день он чувствовал, что происходящее с ним сейчас есть непосредственный результат той далёкой ночи, что он, если можно так выразиться, на новом и более высоком витке повторяет тот первый прорыв к самому себе.

Более слабого человека внезапная слава сбила бы с ног, но только не Симона, принадлежавшего, по его собственному мнению, к поколению и к породе людей, отличающихся невиданной доселе стойкостью. На средства, что внезапно потекли к нему, он нанял непреклонного агента, поставив его между собой и публикой, и купил в центре Копенгагена дом — старое жёлтое здание с садом за высокой каменной оградой. Здесь он обрёл относительный покой в самом сердце тайфуна, здесь он мог работать, и сюда возникший вокруг его картин и его личности вихрь проникал в виде ласкового попутного ветерка поздравлений и животворного золотого дождя.

Он мог бы жить и работать в уединении. Он мог бы распорядиться вынести все свои картины из ворот дома и с безопасного расстояния наблюдать, как они взрываются, подобно шрапнели, в европейских столицах, но он не удовлетворился бы этим, поскольку вдобавок был ещё и оратором. Он чувствовал непреодолимую потребность подтверждать истинность своих картин словами, поскольку слово — это тоже своего рода кисть, и в своих мечтах, вооружившись этой кистью, Симон стоял перед публикой, слушая, как бурлит толпа, созерцая перед собой неокрепшие души, словно чистый холст, добивался электрического контакта и внимания и, наклонившись вперёд, накладывал свою собственную огненно-красную краску на бесцветные лица, взывающие к нему словно неисписанные листы. Вот почему те же огромные локомотивы, что с грохотом проносились через его картины, вскоре стали возить его, молодого пророка нового времени и новой истины, по всей Европе. Вначале он появлялся перед ценителями искусства, но постепенно начал выступать и на политических собраниях, а 2 августа 1934 года в Берлине он убеждал своих слушателей, что молодое европейское искусство поддерживает нового фюрера и рейхсканцлера Германии, и заявил, что существует только один Бог, и Бог этот — прогресс. К нему прислушивались из-за его славы, ему позволяли сказать больше, чем другим, из-за его молодости, и, таким образом, ему удалось в доступном и сжатом виде высказать идеи, которые в то время ещё не были ни чётко сформулированы, ни распространены. В речах Симона ощущалась та же свежая искренняя сила, что и в Берлине в 1936 году — на одновременном открытии Олимпийских игр и выставки искусств — когда он поднял своё бледное мужественное лицо к собравшейся публике, посмотрел на море людей и решительно, прямо сказал в микрофон, что в предчувствии великой войны, которой все мы с таким нетерпением ждём, нам следует вооружиться искусством, способным доходить до самых глубин души, и искусством этим может стать только живопись. Книги и музыка существуют для людей, больных сомнением; война и грядущие события повелевают нам созерцать и маршировать, а не гнить в концертных и читальных залах.

Нина пришла к нему так же просто, как и его слава или идея картины. Он дал объявление о том, что ищет экономку, поскольку сам не справлялся с хозяйством, и в один прекрасный день она появилась в его доме, и оказалась моложе его, и голос её был спокоен, когда она заверяла его, что поставленная задача вполне ей по силам. Говорила она на незнакомом ему диалекте, но в соответствии со своими теориями о том, что прошлое не имеет никакого значения, он ни о чём её не расспрашивал. Однажды, к своему удивлению, он обнаружил, что её присутствие в доме ему приятно. Потом он начал скучать по ней в своих поездках. И наконец он стал бояться уезжать от неё.

В один прекрасный день они оказались вдвоём в залитой солнцем комнате. Свет растворил черты девушки в золотом тумане, сконденсировав её фигурку в тёмный силуэт. Застыв на месте в неопределённом ожидании, Симон попытался проделать упражнение, к которому прибегал, когда перед чистым холстом его вдруг охватывало сомнение. Закрыв глаза, он опустошил свою память, а затем, медленно открывая их вновь, представил себе, что мир до этого момента не существовал, а словно картина создаётся в то мгновение, когда он снова видит его. И на сей раз этот метод подействовал. Прищурившись от света, он увидел, что рядом с девушкой стоит другая фигура, и, напрягая свои творческие способности, смог разглядеть, что это он сам.

Потом он поцеловал её.

В соответствии со своим убеждением, что все старые ритуалы смешны, Симон даже и не помышлял о браке, а в глубине души он был горд тем, что никогда не высказывал свои чувства иначе, кроме как в виде небрежных замечаний. Он уже давно поведал своей публике, что истинная сущность любви состоит в отсутствии каких-либо обязательств, и у него было приятное ощущение, что он тем самым оказался в хорошей исторической компании с целым рядом художественных движений, которые с середины девятнадцатого столетия особо подчёркивали свой авангардизм, пропагандируя свободную любовь.

Поэтому в отношениях с Ниной он, естественно, настаивал на дистанции, которая должна существовать между современными людьми. Он по-прежнему много путешествовал и ещё больше работал, и дистанция сохранялась сама собой, поэтому они прожили вместе уже год, прежде чем он узнал, что родилась она на острове Кристиансё, который на карте Дании находится почти на самом краю света. Тогда же она сообщила ему, что беременна.

К тому времени Симон как раз решил устроить себе передышку, чтобы вновь обрести спокойствие, растраченное им за последние шесть лет. Он уведомил мир о своём решении на дружеской вечеринке, устроенной им в ресторане «A Porta» в центре Копенгагена, куда приглашены были молодые предприниматели, политики, художники и офицеры, которые демонстрировали своё презрение к прошлому, разбивая о стены бокалы из-под шампанского, запуская пальцы в чёрную икру и в закуску, задирая официантов и затевая драки друг с другом. Успокоились они совсем ненадолго, в тот момент, когда Симон начал произносить речь, но тут уж в огромном зале воцарилось гробовое молчание.

— Существует, — сказал Симон, — три ступени на пути к достижению полной власти над жизнью.

Первая ведёт из детской. С самого рождения мир склоняется над нами в облике женщины: матери, кормилицы, служанки и гувернантки стремятся преградить нам путь к жизни. Условием достижения свободы поэтому является способность сказать: со своей собственной личностью я делаю то, что мне заблагорассудится. К осознанию этого мы и пытаемся привести массы. Невозможно маршировать, если ты всё ещё лежишь в колыбели. Из детской невозможно увидеть необходимость войны.

Есть следующая ступень, и на ней стоят политик и солдат (тут Симон посмотрел на присутствующих политиков и солдат), — она достигается, когда мы своим воодушевлением можем заразить других, а затем повести их в правильном направлении, когда мы властвуем над жизнью и смертью, когда мы можем делать с другими людьми то, что нам заблагорассудится.

И есть третья ступень. Я сам отдал миру шесть лет своей жизни. Я отринул все сомнения, смешал свет и тьму, я принял участие в подъёме тех вод, которые теперь захлёстывают Европу. Я дал миру искусство, подобное удару в лицо.

Здесь Симон сделал паузу, во время которой он посмотрел на каждого из присутствующих, убеждаясь, что его слова доходят до них как мгновенное отрезвление и что уже более не понять, кто они — его гости или его жертвы.

— Теперь, — продолжал он, — мир привык к этим ударам. Если я сейчас на минуту остановлюсь, он приползёт ко мне и схватит меня за горло, одновременно прося о побоях. Поэтому я решил, что в этот седьмой год я буду отдыхать, и я принял это решение, чтобы показать, что с миром я могу делать то, что мне заблагорассудится.

Три недели спустя Симон и Нина отплыли из Сванеке-хауна. Это был первый день зимы, с юга дул ветер, холодный, словно из ледяной пустыни. Город Сванеке стоит на скалах, которые резко обрываются к гавани, и котловина эта, наполнившись морозным туманом, вплёскивала его на причал, на белый почтовый пароход и на провожавших Симона журналистов, вызывая у всех неотвязные мысли о смерти. Они приехали сюда по поручению своих газет и читателей, чтобы сделать репортаж об отъезде Симона и о дне его рождения, но сейчас всё это как-то понемногу забылось. Все чувствовали, что выдохлись, устали и могут думать только о войне в Европе. Некоторые из них ожидали, что по возвращении их без объяснений уволят или в спешном порядке отправят в отдалённые районы боевых действий, и все они боялись будущего, всех мучил один простой вопрос: что будет дальше? — и в это утро на причале им всем вдруг показалось, что этот бледный знаменитый агитатор может дать им ответ. Но Симон лишь отмахнулся от них, а журналиста, решившего было последовать за ним по трапу, грубо отпихнул. «Они посланы той жизнью, от которой я сейчас уезжаю, — думал он, — посланы, чтобы продлить моё с ней расставание, и не понимают, что для меня, человека новой эпохи, расставание с прошлым — это удовольствие». Он повернулся к ним спиной.

Судно медленно выходило из гавани, а журналисты всё брели за ним по причалу, словно потерявшиеся дети.

Город понемногу растворялся за кормой, волны вокруг были тяжёлыми и угрюмыми и цветом напоминали остывающее олово. Симон закрыл глаза и освободил свою память. Только сейчас возникает мир, подумал он. И он ощутил солнечный свет и тепло на своих веках, словно судно попало вдруг в другое время года. Если бы ему сказали, что после особенно жаркого лета море вокруг Борнхольма очень долго не остывает, отодвигая против всех законов природы зиму, он вряд ли бы поверил в это — он чувствовал себя всемогущим, и, медленно открывая глаза, он сам создавал погоду и свои руки на поручнях, и силуэт Нины на палубе, и — с триумфом осознавая свой пол как кисть творца — ребёнка у неё в животе, и, наконец, — синее море под солнцем и два маленьких островка на горизонте: Кристиансё и ещё меньший — Фредериксё, и напоминающий тонкую чёрную нить мост между ними.

Он увидел, что Нина стоит, закрыв глаза.

— Ты грезишь, — сказал Симон. — Таков мир: женщины грезят, а мужчины действуют.

Нина насторожённо посмотрела на него.

— А тебе никогда не случается грезить? — спросила она.

Симон мысленно вернулся к своим картинам.

— Даже мои грёзы — это действия, — сказал он, почувствовав, что ему следовало бы развить это удачное сравнение, и взглянул на остальных пассажиров, оценивая, подходящее ли это место для импровизированного выступления.

И тут вдруг Нина оказалась совсем близко от него, и когда она заговорила, то стала такой серьёзной, какой он никогда прежде её не видел.

— Когда мы учились в школе на острове Фредериксё, — сказала она тихо, — нам рассказывали о снах Бьярке. Во время битвы в Лайре Бьярке спал, а вместо него дрался ужасный медведь. Бьярке пытались разбудить, но он сказал: «Не мешайте моим грёзам». И всё-таки его заставили встать в строй со всеми, и тогда медведь исчез. Медведь был сном Бьярке.

Не веря своим ушам, Симон почувствовал, что Нина о чём-то предостерегает его, но смысл предостережения от него ускользает.

— Грёзы женщин, — сказал он спокойно, — не медведи.

На этом он хотел закончить разговор, но в сознании осталось какое-то раздражение, как будто ему что-то предсказали, а что именно — он не понял.

Когда они пробыли на острове два дня, Симон признался себе, что все окружающее ему решительно чуждо и что Нина приехала домой.

Он всегда представлял себя — и часто изображал — неким огненным явлением природы, никогда не прекращающимся извержением вулкана, которое зажигает всё вокруг, само не поддаваясь при этом внешнему воздействию. Он привык воспринимать себя как личность, обращающуюся к человечеству, которое, со своей стороны, молчит и внемлет. Теперь, впервые за долгое, очень долгое время, он столкнулся с тем, что его не узнают на улице и что на этом маленьком острове, который можно обойти за час, вообще нет улиц, на которых его могли бы узнать, а есть лишь тропинки. На этих тропинках они встречали людей, помнящих Нину. Они внимательно здоровались с ним, справлялись о его здоровье, даже не представляя себе, что перед ними всемирно известный художник и великий философ, а затем говорили с Ниной и о Нине. Оказавшись в непривычной для себя роли слушателя истории, в которой главным действующим лицом был не он, а кто-то другой, в роли наблюдателя будничной жизни, где он был желанным, но никому не известным гостем, Симон обратил внимание на то, что у окружающих его людей что-то не в порядке со зрением. В их жизни, как он заметил, отсутствовал перспективный взгляд. Мужчины были рыбаками, и они иногда смотрели на море, а иногда — на небо, но чаще всего на те снасти, которыми были заняты их руки. Женщины, как правило, смотрели в кастрюли и иногда поднимали глаза на висящие на стенах вышивки с религиозными сюжетами, поглядывали на детей, но никто, как заметил Симон, ни мужчины, ни женщины, никогда не смотрел прямо вперёд; горизонт, думал он, приблизился к этим людям со всех сторон, и поэтому они не видят дальше собственного носа, они бредут по своему пути такими мелкими шажками, что далеко им в жизни не уйти. Он чувствовал себя очень одиноким, и в своём одиночестве поймал себя на мысли, что ему не хватает обращённых к нему лиц слушателей, и своего портрета в газете, и спонтанных дискуссий на вернисажах, и ему пришло в голову, что, возможно, очень даже возможно, он всё-таки что-то получал от своей публики.

Нина же, напротив, как он видел, вернулась домой. Как только они сошли на берег, с ней произошло превращение и она сразу обрела связь с островом. Одежду, которую он привёз ей с Курфюрстендам, она не надевала, а вместо этого ходила в синем платье, которого он никогда прежде не видел и которое вместе с повязанным на голове платком делало её похожей на любую другую женщину острова. Казалось, что она помнит всех, кто им встречался, и все помнят её. Шаги её стали мелкими, а походка — более плавной, когда она водила Симона по острову, показывая ему места, где играла в детстве. И подолгу, закрыв глаза, она сидела без движения на нагретых солнцем гранитных валунах, пока Симон беспокойно мерил шагами своё узилище.

Утром на второй день он сообщил ей, что это их последний день на острове. Он видел, что её это огорчило, но она смиренно склонила голову, и ничего другого он и не ожидал. Симон уже давно не мог представить себе, что кто-нибудь всерьёз может ему возражать.

В тот день после обеда она попросила его прогуляться с ней. Он чувствовал, что она хочет что-то ему сказать, но они молча шли вдоль берега. У моста, ведущего на Фредериксё, они сели на скамейку. По другую сторону узкого пролива, разделяющего два острова, росло высокое дерево. На дереве, отвернувшись от Симона и Нины, сидели два орла-рыболова, взрослый и птенец.

— Это самец, на дереве, — сказала Нина, и показала самку — далёкую, медленно кружащую точку в небе.

— Эта пара орлов, — объяснила она, — была здесь всегда. Мой дед рассказывал, что, когда он был ребёнком, один приезжий охотник поймал одного из птенцов в ловушку. Дед говорил, что, когда западня захлопнулась, взрослых птиц рядом и в помине не было. Но в то мгновение, когда охотник наклонился над птенцом, чтобы свернуть ему шею, не повредив при этом оперенья, обе они камнем упали с неба. Убегая, он стрелял в них, но кровь заливала ему глаза и он промахнулся. В результате оба взрослых орла потеряли слух, — Она помолчала минуту и задумалась.

— Дед, — сказала она, — выпустил птенца. Взрослые птицы запомнили его и никогда не причиняли ему вреда.

Симон наблюдал за ней со стороны. В этот день она не надела туфли, и, глядя, как она сидит рядом с ним, спрятав ноги в траве, невозможно было сказать, где кончается остров и начинается девушка. При других обстоятельствах Симон заинтересовался бы историей об орле, царе птиц, которого он считал здоровым и подходящим символом будущей Европы. Но в этот момент он почувствовал, что в Нининой истории есть какой-то скрытый от него смысл.

— Это не могут быть те же самые птицы, — сказал он. — Орлы не живут сто лет, — и совершенно неожиданно громко и резко свистнул. На дереве птенец медленно повернул голову, наклонил её и взглянул на Симона. Но взрослый орёл по-прежнему смотрел в небо, как будто ничего не слышал.

Некоторое время они сидели в молчании.

— Время, — сказала Нина в конце концов, — здесь другое, не такое, как в Копенгагене. Ты сам много путешествовал, и большинство тех, кто живёт в столице, объездили всю Данию. Может быть, за исключением, — добавила она, — самых отдалённых мест, таких как это. Но из живущих здесь мало кто бывал в Копенгагене.

Знаешь, — продолжала она, кивнув в сторону лежащего перед ними второго острова, — есть люди, которые всю свою жизнь живут там и никогда так и не перейдут по мосту на эту сторону.

Моя бабушка, — добавила она задумчиво, — никогда не бывала здесь на Кристиансё, и однажды, когда её спросили, почему, она лишь ответила: «Что мне там делать?»

В то же мгновение, словно в подтверждение Нининых слов, от тенистого дерева отделилась фигура молодой девушки в длинном зелёном платье и медленно направилась к ветряной мельнице. Симон встал и ухватился за поручни моста. «Именно с этим, — подумал он возмущённо, — мы и боремся, именно эта косность и стоит на пути нового времени».

Он закрыл глаза и медленно открыл их снова, и ему в голову пришла мысль. «Я, — подумал он, — повешу над этим мостом огромный холст, и на нём я нарисую им картину, подобной которой никто никогда не видел, картину истории человечества, изображающую неистовство стремлений, картину с шипением пара, глухим стуком поршней и выстрелами винтовок, и, наконец, с проблесками всепожирающего белого пламени далеко впереди, картину, которая будет протягивать руки и хватать публику за горло. А публикой будет эта девушка в зелёном и неподвижные мужчины и женщины, и картина эта изменит их жизнь, она перенесёт их в будущее и впрыснет такое вещество в их жилы, что они захотят уехать, уехать далеко, они потекут через этот мост и дальше, прочь отсюда. И это станет вершиной моего творчества — произведение искусства, которое опустошило остров».

Охваченный лихорадочным восторгом от своей идеи, он сделал шаг назад, словно перед холстом, и мысленным взором начал с воодушевлением создавать эту картину, глубоко убеждённый, что он одновременно является создателем всего земного и состоит на службе высшему делу.

В следующий миг он ощутил во Вселенной какое-то сопротивление и понял, что Нина поднялась и стоит прямо перед ним. Она очень внимательно посмотрела на него и спросила:

— Да неужели!

Сначала от удивления Симон замер. Он знал, что не произнёс ни слова, и тем не менее женщина обращалась к нему, словно она была частью мира его мыслей. Потом он наклонился, так что глаза его оказались на одном уровне с её глазами, и тихим спокойным голосом ответил:

— А почему бы и нет?

На мгновение Нина как будто отпрянула. Потом она выпрямилась, сконцентрировав всё своё существо в какой-то одной ей ведомой точке.

— Мы могли бы, — сказала она, — это проверить.

Безграничный внезапный гнев, словно горячая кровь, наполнил рот Симона, так что он не смог выговорить ни слова, но, не задумываясь ни на секунду, с готовностью кивнул.

— Только не забудь, — продолжала Нина, голос её теперь упал до шёпота, и она прислонила свой большой живот к Симону, отчего ему показалось, что двойное биение сердец, её и ребёнка, толкают его назад, — не забудь сказать, когда почувствуешь, что с тебя хватит.

Она отошла от него, и всё в жизни встало на место. Под жёлтым солнцем в ярко-синем обрамлении моря сверкал красный гранит, в воздухе стоял запах водорослей и трав, а на тёмно-зелёных кустах висели крупные матово-чёрные ягоды ежевики. Симон покачал головой, недоумевая, а действительно ли был этот разговор и может ли вообще случиться такое, чтобы его Нина бросила ему вызов.

— Всё это нам снится, — сказал он и пошёл назад к гостинице.

Но он не взял Нину под руку. Он осознал, что по совершенно непонятным ему причинам между ними теперь идёт какая-то борьба, в которой ему прежде никогда не приходилось участвовать и для которой у него ещё не было слов.

В ту ночь Симон спал тяжело и беспокойно. Ему снилось, что на груди у него сидит медведь, и когда он заворочался, оттого что не мог вздохнуть, то проснулся. По просьбе Нины они ночевали в одной из маленьких рыбацких хижин поблизости от гостиницы. В доме была всего одна комната с одним окном, и через это окно сквозил лунный свет, задевая на своём пути свисавшие плети водорослей, которыми была покрыта крыша, и тени от них ложились на пол, словно кривые прутья тюремной решётки. Чувствуя беспокойство, Симон выбрался из постели, ступил на холодный пол и подошёл к окну. Полная луна следила за ним из Вселенной с безучастным вниманием карточного игрока. Мир чего-то ждёт от меня, подумал он, и в следующее мгновение понял, чего именно: впервые и совершенно внезапно он всерьёз осознал, что женщина, которая лежит за его спиной, родит его ребёнка, и мысль эта заставила его оцепенеть от ужаса.

До этого мгновения Симон — настолько, насколько он вообще задумывался об этом, — воспринимал своего будущего ребёнка как ещё одно произведение искусства, как меткое слово, вовремя брошенное в толпу, как нечто похожее на то вдохновение, которое он испытал однажды мартовской ночью десять лет назад, когда нарисовал свою первую картину. Теперь, глядя на женщину в постели, он совершенно ясно понял, что появление этого ребёнка создаст некую надпись во Вселенной, которую нельзя будет закрасить как холст, или забыть, или признать неудачей. Издалека, из лона женщины, первая ступень развития человека звала его, чтобы привлечь к ответственности, и под этим бременем Симон содрогнулся, как от удара.

Но это длилось недолго. Он стряхнул с себя наваждение и стал одеваться. Пошатываясь словно пьяный, он натыкался на мебель, но Нина в постели спала так, как если бы всё её существо сосредоточилось на сне. В дверях он задержался на мгновение и ещё раз бросил на неё взгляд. «Женщин, — подумал он, — ничем не разбудишь».

Вокруг него стояла ночь, тёплая и совершенно тихая, и в лунном свете тёмные камни блестели, словно остров был на самом деле большой чёрной жемчужиной.

Теперь Симон чувствовал, как счастье наполняет его, он вновь был полон сил и бодро шёл, не думая куда, и когда он оказался перед мостом, ведущим на Фредериксё, то понял, что окружающий мир меняется в соответствии с его желаниями и что ночь даст ему ответ.

Какая-то женщина приближалась к нему с той стороны моста. Симону показалось, что он узнает хрупкую фигурку девушки, которую видел днём по пути к ветряной мельнице. Она шла медленно, но целеустремлённо, и, когда она подошла поближе, он, в лунном свете, в котором в ту ночь не было недостатка, узнал её зелёное платье. В руках у неё были чемодан и сумка, и, оказавшись перед Симоном, она поставила их на землю и пристально посмотрела на него.

Даже Симон, даже великий Симон Беринг, призывавший нации к незамедлительным действиям, робел перед женщинами. Но в эту ночь он ощущал, что состоит из своих самых лучших чувств, и он схватил руку девушки и поцеловал, впервые в жизни совершив такой поступок. Рука её была холодной. Она внимательно посмотрела на него, и, когда она наклонила голову и улыбнулась, Симон почувствовал головокружительное узнавание, словно он не раз встречался с ней прежде, и, когда она проследовала мимо, направляясь к берегу, он сразу же понял, что она впервые перешла через мост, что она уезжает с острова и что именно его присутствие должно было навести её на мысли об отъезде. «Сейчас она сядет в рыбачий баркас, чтобы успеть на утренний пароход в Копенгаген, — подумал он, — и в каком-нибудь доме на Зеландии её ждёт место служанки», — он чувствовал, что всё это знает наверняка, как будто ему открыт мир её мыслей, при том, что она не вымолвила ни слова.

Он не стал сразу же возвращаться назад, но вместо этого нашёл тропинку, которая могла повести его другим путём, и, пока он шёл, уверенность, которую он чувствовал мгновение назад, начала покидать его.

Год назад Симон получал высшую художественную премию от городских властей Берлина. По этому случаю был написан его портрет, и на портрете полагалось написать его девиз. Вопрос этот был поднят самим рейхсканцлером, и, помедлив с ответом, Симон спросил себя, а почему же у него нет никакого девиза, и пришёл к выводу, что его предназначение в жизни было таким само собой разумеющимся, что у него не было никакой потребности поддерживать его при помощи подобного словесного костыля. Придя к такому выводу, он посмотрел в глаза фюреру и громко сказал: «Мой девиз „Ohne Zweifel!”»,[33] и маленький человечек, стоявший перед ним, кивнул и, ещё раз оглядев его, произнёс: «Хороший девиз для художника!»

В эту ночь сомнения всё-таки охватили Симона. Удаляясь от моста, он снова испытал то же кислородное голодание, от которого проснулся. Вселенная вокруг него была бесконечна, и тем не менее ему было тесно, не хватало Lebensraum.[34] Впервые за долгое время он почувствовал страх, ощутив поджидавшую его в темноте неизвестность, и почувствовал, что самому ему не найти ответы на загадку, перед которой он оказался, но что он должен получить их извне. Он чувствовал, что чёрные и одновременно блестящие поверхности гранита вытягивают из него силу, так что он стал обходить их, он смотрел на звёзды и вспоминал о том, что же тогда говорил ему рейхсканцлер о его созвездии. Симон сконцентрировал всё своё внимание на небосводе, надеясь получить ответ оттуда, пока не осознал, что всё это время он бредёт словно пьяный и что он совершенно потерял чувство собственного достоинства.

Тут он снова ощутил приступ ярости, и, ступив на большой плоский камень, он представил себе, что оказался на ринге. У него не осталось никаких сомнений, что в эту ночь он прикоснулся к силе, с которой прежде не сталкивался и которая то придавала ему уверенности в себе, то лишала её. Но теперь он будет противостоять этой силе, и, ссутулившись, он стал перемещаться по камню как по рингу.

Камень был таким гладким, что на нём была видна не только тень Симона, но и размытое отражение луны. Симон закрыл глаза и медленно открыл их, чтобы увидеть ответ на вопрос о своём будущем, и белый лик под его ногами превратился в лицо девушки, встретившейся ему у моста, и тогда он понял, что тоскует по ней, по ней и по своей свободе так мучительно, что не существует этому никаких преград, и он побежал назад к гавани.

В море, как ему показалось, виднелся белый парус, он удалялся от острова, но Симон не пал духом — теперь, когда он принял решение, ничто уже более не могло помешать ему. Сбегая по ступенькам к причалу, он заметил лодку. Она, под одним лишь небольшим фоком, скользила по направлению от Фредериксё к выходу из гавани, и Симон громко рассмеялся: он не сомневался в том, что судёнышко окажется именно здесь, он замахал ему, лодка повернула к причалу, и он прыгнул на борт. «На Борнхольм», — засмеявшись, сказал он, залезая в карман куртки и протягивая несколько купюр человеку, сидящему на корме. Лодка, качнувшись, направилась из гавани, и Симон подумал, что и деньги могут служить палитрой и кистью.

В лодке находился всего один человек, и Симон в темноте предположил, что он явно не молод. Он сидел, положив руку на румпель и обернув ноги пледом, и было непонятно, где кончается судно, а где начинается человек. Выйдя из гавани, он поднял грот, и судно дёрнулось и понеслось вперёд, словно птица по гладкому морю под высоким звёздным небом. Симон одновременно подумал об оставшейся позади женщине и о женщине впереди, ему казалось, что он натягивает между ними серебряную нить, по которой и следует судно, и он почувствовал, что настало время произнести речь.

— Как моряк, — обратился он к рыбаку, — ты наверняка согласишься со мной, что для того, кто повидал мир, три радости превосходят все остальные. И первая из них — это радость отъезда, ощущение, что на свободного человека, как и на птицу, не распространяется закон всемирного тяготения.

Вторая — это радость прибытия, знание, что ты можешь отправиться куда заблагорассудится и сказать: сейчас — и, может быть, только сейчас — моё место там, где я преклоняю главу.

Здесь он на мгновение прервался и подумал: «Какая жалость, что у меня есть только этот единственный слушатель-простолюдин, а не настоящая публика, и нет никого, кто мог бы сделать стенограмму». Но тут он почувствовал, что слова его взмывают над его головой к мерцающим звёздам, и, встав во весь рост, он ухватился за мачту, подождал, пока тело его обретёт равновесие, и взмахнул рукой.

— Третья, и наибольшая, радость, — громко сказал он, — возможность запечатлеть свой след там, куда ты пришёл, чувство, что ты можешь, если заблагорассудится, оставить в мире по себе такой след, что тебя никогда больше не забудут — ни люди, ни места.

Некоторое время он стоял, закрыв глаза. Рыбак молчал, но молчание не смущало Симона, который уже много лет назад научился и без всяких аплодисментов поздравлять себя с великолепным сольным выступлением. Однако у него промелькнула мысль о том, что старик, возможно, туг на ухо. «Но в этом случае, — сказал он самому себе, усмехнувшись, — он ничем не отличается от обычной публики».

Он произносил свою речь, повернувшись спиной к носу судна, что не совсем согласовывалось с его рассуждениями о торжестве прощания и прибытия, но ведь главное — стоять лицом к своей публике. Когда он теперь медленно открыл глаза, то увидел, как мигает маяк на Кристиансё, но не позади лодки, а на довольно большом расстоянии по правому борту.

— Мы плывём, — с удивлением сказал он рыбаку, — не в том направлении.

После этой его реплики наступила долгая пауза, во время которой Симон сделал было вывод, что его попутчик ещё и нем.

И тут рыбак заговорил.

— Я плохо слышу, — проговорил он хриплым голосом, в котором Симон узнал Нинин диалект в чистом виде, — да, собственно говоря, я вообще ничего не слышу. Поэтому я обычно отвечаю «да, да», ведь именно это обычно все хотят слышать.

— Сегодня, — добавил он, — мы будем ловить лосося.

Негодование, переполнявшее Симона, объяснялось не тем, что они идут не тем курсом, и не тем, что его перепутали с рыбаком. Он был возмущён тем, что сидящий перед ним человек не слышал ни слова из его речи.

— Мне нужно, — сказал Симон, наклонившись вперёд и злобно произнося слова прямо старику в лицо, — попасть на берег.

Рыбак посмотрел туда, куда указывала протянутая рука Симона, и кивнул.

— Да, — сказал он, — туман.

Симон ошарашенно смотрел вперёд. Там, где прежде мигал маяк Сванеке, теперь была темнота, а над этой темнотой повисла молочно-белая светящаяся завеса. Снова, в отчаянии, он стал указывать туда, где недавно виднелся Борнхольм, но рыбак покачал головой.

— Там нет рыбы, — сказал он. — К тому же, когда опускается туман, ветер стихает.

Симон подумал о девушке в зелёном платье, плывущей где-то перед ним в сторону Борнхольма, и снова возникло чувство, что Вселенная встала у него на пути. Он шагнул назад к корме, чтобы взять руль и изменить курс, и в это мгновение всё вокруг заволокло туманом. Туман сомкнулся вокруг лодки, накрыв её, словно плотная ткань, небо и море исчезли, ветер затих, воздух засветился молочным опаловым цветом, и силуэт рыбака, сидящего в нескольких футах от Симона, стал расплываться. В лодке стало тихо и тесно, как будто, подумал Симон, они вдвоём оказались в маленькой комнате, как будто Вселенная так близко подошла к ним со всех сторон, что они остались одни в целом мире. Сегодня ночью, сказал он самому себе, я поочерёдно то свободен, то заточён.

Рыбак тем временем опускал за борт леску с бесконечным рядом висящих друг за другом крючков.

— Здесь, под нами, — объяснил он, — скала обрывается и становится глубоко. Там и стоит рыба. Как птицы, — добавил он задумчиво, — высоко над дном.

Возникла длинная пауза, во время которой Симон попытался осмыслить происходящее. Потом рыбак снова заговорил.

— Сегодня тёплая ночь. — сказал он. — Хоть я и глухой, но я всё-таки заметил, что ты тут рассказывал историю. Я тоже расскажу тебе историю — про одну холодную, очень холодную ночь.

Симону пришло в голову, что с тех пор, как он уехал, чтобы делать с миром то, что ему заблагорассудится, мир всё время заставляет его слушать — так, как никогда прежде не приходилось. «А теперь ещё этого старого хрыча», — подумал он.

— Однажды я оказался на льдине, — начал рыбак. — Я направлялся в Гренландию — как и почему, не важно — и часть пути я проделал на судне «Рагна» Гренландской торговой компании. Но лёд встал и в конце концов раздавил судно, а потом сомкнулся сверху. И вот мы сидим на льдине. Я и ещё, наверное, человек двадцать. У нескольких парней был туберкулёз, их мы положили в стороне. Остальные бродили вдоль чёрной воды и думали о том, что всех нас ждёт смерть. Я тоже бродил, вместе с человеком, одетым по-гренландски и по-европейски, и он громко пел, как будто уже помешался. Один парень увязался за нами, я его ещё раньше заметил, потому что он всё пытался отпустить бороду, но было видно, что это у него не очень-то получается. У меня тогда ещё было всё в порядке со слухом, так что я слушал и песни этого безумного, и рассказ этого малого о том, что он учёный и уехал от жены и детей, потому что он, в отличие от всего остального мира, не считает, что женщины и дети необходимы мужчине для вечной жизни, и ещё потому, что он слышал, что человек, попадая за Полярный круг, оказывается одновременно и на Небесах, и в аду.

Он говорил, — добавил рыбак задумчиво, — что больше всего в жизни он ценит одиночество и молчание. Думаю, он прибился к нам и рассказал это, потому что надеялся, что втроём мы сможем быть в три раза более одинокими и молчать будем в три раза больше. Так что я ничего ему не ответил. А тот помешанный снова запел.

Всю ту ночь и весь следующий день, который, кстати сказать, в тех широтах в это время года — сплошная тьма, он пел, стоя у самой воды. Однажды я услышал, как тот малый без бороды спросил его, почему он поёт, и он ответил, что эскимосы поют в честь богов, если им есть о чём их просить. «И ты веришь в это?» — недоверчиво спросил его парнишка. «В это суеверие? — воскликнул тот. — Да нет, конечно. Я пою, чтобы согреться».

«Ну, и ещё потому, — добавил он, — что на самом деле кто знает, как оно там получится». И снова запел.

Здесь рыбак сделал паузу, чтобы вытащить снасть, осмотрел крючки и снова закинул их в воду.

— Гораздо позже, — продолжил он, — не помню точно когда, но когда припасы кончились, и больные умерли, и здоровые были уже полуживые, я ещё ходил вдоль края льдины, потому что не хотел умирать лёжа. Все, кто был, шли молча, только этот помешанный в анораке[35] всё пел и пел. Небо было такое ясное, что мне казалось, я вижу каждую звезду, и северное сияние тянулось до края льда, как мост из замёрзшего света. Я протянул руку к сиянию, и лучи его разошлись, а потом снова сомкнулись. И тут откуда-то с моря в ответ донеслась песня, потом появились несколько эскимосов и вытащили на льдину свои лодки. Сперва они перевезли на берег больных, потом — старых. И вот, я поддерживаю помешанного, и веду его к лодке, и прямо перед тем, как сесть в неё, он оборачивается к тому парню без бороды:

«На прощание, — говорит он, — я хочу дать тебе три совета.

Во-первых, чтобы попасть в рай, надо иметь чертовски хорошие рекомендации.

Во-вторых, детей заводят не для того, чтобы жить вечно. Их заводят, чтобы они напоминали нам о том, что мы умрём.

А третье, что я хотел сказать тебе, это не совет, а молитва, обращённая к Богу: сегодня ночью я буду молиться о том, чтобы он благословил твою бороду».

Рыбак некоторое время помолчал.

— Больше я этого человека не видел, разве что издали. Но когда у меня ещё был слух, кто-то при мне говорил, что его звали Кнуд Расмуссен.[36]

В лодке стало совсем тихо. Рыбак как-то осел, словно, закончив рассказ, он выполнил свою миссию. Даже леска неподвижно висела у него в руках. На банке между ним и Симоном лежал большой рыбацкий нож. Лодка была без мотора, но Симону показалось, что из-за тумана потянул лёгкий ветерок. Он понимал, что глухой старик не будет ставить парус, что этой ночью, когда его удача прибывала и уходила, как прилив и отлив, он, запертый в этой безумной, крошечной тюремной камере тумана с рыбаком и его историей, встретил сопротивление, суть которого он постичь не мог. Он снова закрыл глаза, а открыв их, с восторгом и воодушевлением уставился на нож. Он взял его в руки, провёл по лезвию пальцем. Теперь он видел, что внутри, под пледом, рыбак был тощим и жилистым, как птица.

Нож пробудил в Симоне источник жизни, и он почувствовал, как в его душе крепнет уверенность. Смерть всегда присутствовала в его картинах, но сам он никогда не сталкивался с ней. Даже та великая война, которая приведёт к новой эпохе и за которую он всегда горячо ратовал и которую изображал на холстах, по его представлениям, его лично никак не должна была коснуться. Он представлял себе конец света скорее как долгий холодный душ, который хотя и оставит Европу в руинах, но при этом освежит и очистит воздух, рассеяв мглу. А он выйдет из купе своего поезда в этот очищенный воздух, вдохнёт запах молодой растительности и обратится к новому человеку.

Теперь же он в один миг сам оказался на поле боя. Он посмотрел на нож в своей руке и подумал, что это тоже кисть и что это сегодня станет заключительной картиной. Он не чувствовал страха, лишь твёрдую решимость и лёгкое сожаление, что и в этом случае у него не будет зрителей. Но он отбросил сожаление, и тут его наполнила огромная радость, приходящая к человеку, в жизни которого вдруг наступает согласованность между словом и делом, и без мелочных размышлений о том, что жертва его ничего не слышит, он ухватился за мачту и взмахнул свободной рукой.

— Это, — сказал он, вглядываясь в острый профиль рыбака, — речь, обращённая к тому, кто должен умереть.

Я, — сказал он, повысив голос, чтобы, может быть, всё-таки пробиться сквозь тишину вокруг, — некоторое время назад произнёс другую речь, и я сказал тогда, что существует три вида свободы: первая состоит в том, что мы можем идти куда заблагорассудится, и я чувствовал её сегодня ночью, когда мы выходили из гавани. Тебе она тоже знакома, думаю, и ты чувствовал её, когда поменял курс, пока я говорил. Иначе ты бы этого не сделал. Не понимая, как и зачем, я теперь знаю, что ты специально сбил меня с пути, направив туда, куда хотел.

И есть другая свобода, суть которой в том, что мы можем обрывать жизнь, и к этой свободе мы через минуту вернёмся.

Но существует ещё и третья свобода, и она состоит, как я сейчас понимаю, в способности переносить полное одиночество. Она состоит в умении действовать — и не только не обращая внимания на окружающий мир, потому что это-то многим доступно, — но и не обращая внимания на мир внутри нас, на то, что называется совестью. Если ты это можешь, то ты полностью одинок и полностью свободен.

Здесь Симон остановился, ощущая, как его слова уносятся во Вселенную. Потом он сделал шаг и оказался за спиной старика, и, хотя он полностью был поглощён этим мгновением и своим действием, краем сознания он всё же отметил сходство с великими самоотверженными фигурами истории, осознал, что теперь он воплощает в своём образе Авраама, Хакона Ярла, Агамемнона и, возможно, самого Господа Бога, который жертвует своим Сыном на кресте, чтобы подарить своей публике и самому себе третью свободу.

В эту минуту порыв ветра всколыхнул туман, словно кто-то отодвинул занавес, и солнце, ожидавшее за горизонтом своего выхода, предварило его первым ясным сиреневым отсветом, окрасившим море и стаю рыбачьих лодок, которые покачивались по обе стороны от судёнышка старика, — маленький лес мачт, и ближайшая — лишь на расстоянии весла от Симона, парящие, словно птицы, над одной и той же подводной пропастью, повернув лишённые всякого выражения лица планширей — не меньше сотни — к голосу в тумане.

Никогда прежде у Симона не было столь сосредоточенной, полной предельного внимания публики, и никогда он не мог сказать меньше, чем сейчас.

«Сейчас меня уничтожат», — подумал он и почувствовал, что находится посреди арены, удерживаемый напряжением, которое не даёт ему даже упасть плашмя на дно лодки. И однако, в этот момент его наполняло не столько беспокойство о своей собственной судьбе, сколько головокружительное ощущение незнакомой доселе слабости, поражения, которое было больше его самого, и, сам того не желая и не противясь этому, он услышал, как шёпотом, так тихо, что только ему было слышно, губы его молят мир о пощаде.

И тогда в лодке всё как-то пришло в движение, сидящий перед Симоном рыбак потянулся как человек, который только что спал, нож выскользнул из рук Симона и упал за борт, и Симон увидел, как он, зеленовато сверкая в воде, опускается в никуда.

На обратном пути к острову Симон ни разу не оглянулся. Он знал, что там не на что больше смотреть. Что в те секунды, когда он молил о пощаде, и туман, и рыбачьи лодки перестали существовать. Что с тех пор, как он покинул свою спящую жену, он пребывал в мире, который снился другому человеку. И теперь, только теперь Симон вспомнил рассказ о сне Бьярке.

Он не смотрел даже на рыбака. Но как только они причалили и Симон выбрался на мол, птичий профиль рыбака на мгновение снова попал в поле его зрения, и холодная дрожь пробежала у него по спине. По пути из гавани он обернулся, уже заранее зная, что увидит: лодка с рыбаком исчезли, словно их не было и в помине, а в небе поднимался ввысь огромный орёл-рыболов.

Перед самой хижиной Симон остановился. Потом, медленно открыв дверь, опёрся о косяк двери, чтобы не упасть. Лежащая в кровати женщина подняла к нему бледное и совершенно измученное лицо.

— С меня хватит, — выдавил он из себя.

Сострадание к детям в городе Вадене

На протяжении всего прошлого столетия в Дании постепенно развивалась особая форма любви, называемая состраданием. Сначала сострадание возникло среди имущих классов, но затем распространилось и на всё остальное население, и чаще всего сердца обливались кровью из-за беззащитных детей. На рубеже веков граждане Дании воспринимали своих детей исключительно в печальном свете, как будто бы в лучах нескончаемого захода солнца, и, пытаясь разобраться в этом болезненном сочувствии, они обратились к истории и религии, словно призывая: взгляните, а ведь становление нашей нации представляет собой историю необыкновенной родительской любви.

Все пришли к выводу, что незащищённость детей была признана на самом деле всего лишь сто лет назад, и в Дании скорее, чем в любом другом месте, именно раннее девятнадцатое столетие со своей неизменно робкой, но никогда не дремлющей заботой начало защищать детей и младенцев, и впервые в науке и искусстве попыталось найти выражение той мысли, что всякий ребёнок несёт в себе частичку Рая. Именно на небосводе романтизма Спаситель в полной мере раскрыл себя, представ в роли небесной матери, из ран которой струится не кровь, а цельное молоко, и, откликнувшись на зов «Пустите детей приходить ко Мне!»,[37] датские прихожане встали и зарыдали: «Это же о нас!» Художники золотого века первыми ухватили божественную суть детскости, они изображали матерей, всматривающихся в своих новорождённых одновременно с радостным волнением и так, как будто они ищут нечто, ими самими безвозвратно утраченное.

Из сострадания рождается стремление защитить, и в этом XIX век стал эпохой грандиозных частных проектов. Устраивались сборы пожертвований в пользу детей и вдов после Наполеоновских войн и после войны 1864 года, строились школы и сиротские приюты, и в предвечерний час добропорядочные гражданки собирались, чтобы перед окнами больших гостиных трудиться не покладая рук над вышиваньем, предназначенным для крещения детей миссионерами в Судане. Мысли этих женщин об Африке были смутными и тревожными, но они чувствовали, что каждым аккуратным крестиком в вышивке притягивают далёких темнокожих детишек ещё ближе к свету цивилизации и к своим собственным бьющимся сердцам. И, опуская на колени шитьё, они вспоминали о датском сказочнике Хансе Кристиане Андерсене и о тех строчках, в которых он преодолел своё собственное трагическое детство, написав:

Ты, мой родной язык, ты — голос матери,

благословенно достигаешь сердца моего.

Вместе с постепенным ростом благосостояния в начале XX столетия дух альтруизма захватил все слои населения, он стал всеобъемлющим, всегда ясно различимым тоном в самосознании страны, и тон этот в концентрированном виде отразился в памятниках, приютах и детских больницах, в законах о недопустимости пренебрежения родительскими обязанностями, в эпитафиях дружившим с детьми художникам и учёным, и никогда не подвергалось сомнению, что всё это является частью всестороннего материального и духовного обогащения нации.

Было в Дании место, откуда в первую очередь звучали многочисленные, надолго оставившие в истории след призывы, побуждающие к улучшению положения детей, и местом этим был город Ваден, у одноимённого фьорда на восточном побережье Ютландии. Из этого богатого провинциального города вся остальная Дания в течение ста лет черпала свои идеалы родительской любви. Именно граждане Вадена внесли на рассмотрение в фолькетинге и ландстинге[38] великие законопроекты, в результате принятия которых начиная с середины прошлого века была ограничена возможность жестокого обращения с детьми и использование детской рабочей силы. И те же самые граждане позднее в министерствах и комитетах с неотступным упорством следили за проведением принятого законодательства в жизнь. Именно из соборных школ Вадена в своё время вышли некоторые из пионеров медицины, великие врачи, посвятившие всю свою жизнь — в борьбе против плохого питания, недоедания и страшных инфекционных болезней — будущему тех, кому предстоит расти. Многие из этих врачей вернулись в город своего детства, и в начале XX столетия, когда в Вадене был построен туберкулёзный санаторий — первый детский санаторий такого типа, — в городе уже существовала больница и система здравоохранения, известная по всей Европе.

Знаменитый автор псалмов и педагог Николай Северин Грундтвиг[39] в молодости недолгое время служил священником в Вадене, и хотя он не был в полном смысле этого слова сыном Вадена, всё же несколько лет пребывания в городе наложили отпечаток на всю его жизнь. Именно здесь он впервые поднялся над подавляющим его угнетённым состоянием и для самого себя сформулировал истину — на которой позднее построил самый важный труд своей жизни — что для взрослого человека нет иного пути к самому себе, как через ребёнка. И хотя эта афористичная мудрость, как и большая часть того, что великий поэт говорил с кафедры, была несколько туманной — как свет правды, едва проступающий сквозь плотную пелену слов, — жители города тем не менее почувствовали, как они сами, подобно оратору, наполняются животворящим теплом, и всем сердцем приняли священника. Когда у въезда в санаторий был воздвигнут камень в память о тех врачах из сынов города, которые отдали свою жизнь во время страшных эпидемий холеры в середине прошлого века, то для эпитафии на камне были выбраны три строчки как раз из стихотворения Грундтвига, где он сформулировал сделанное им наблюдение о том, что именно сострадание является самой характерной чертой датской нации.

За все земные раны

болеют сердцем даны,

им холод незнаком!

Однако вся Дания знала Ваден не благодаря крупным государственным проектам. Город заслужил всеобщее признание, потому что жители его обладали чувством сказочной глубины — граждане Вадена любили своих детей неистовой, фанатичной любовью, исключавшей даже мысль о том, что с ними может произойти что-то дурное.

Много размышляли над тем, почему Вселенная избрала именно Ваден для проявления таких сильных чувств, и были люди, которые, отмечая богатство города, заявляли, что в Вадене так заботятся о детях потому, что там есть на это средства. Никто никогда не слышал, чтобы город как-то отвечал на это обвинение, ведь ответ был очевиден — всё обстояло как раз наоборот: из питаемых к детям чувств следовал — согласно необъяснимой, но бесспорной закономерности — материальный рост.

В начале весны 1929 года нежный ветерок дул от островов, что расположены южнее острова Фюн, в сторону Ютландии, словно мягко и дружелюбно хотел подтолкнуть страну к раннему и длинному лету. Вместе с ветром, держа курс на Ваден, шёл большой чёрный галеас с парусным вооружением шхуны. Изгиб корпуса и два больших выдвижных киля свидетельствовали о том, что судно построено так, чтобы можно было заходить и в самые скромные гавани Дании, немецкого и голландского побережья Северного моря. Но рангоут его был высок, а изящный корпус весь сиял и был в идеальном состоянии, словно это было королевское судно, и, кстати, на мачте его как раз и развевался флаг Даннеброг — с раздвоенным концом и изображением королевского герба — полагающийся исключительно датским монархам.

Судно шло быстро, и с его палубы Ваден, освещённый бледными лучами утреннего солнца, был похож на игрушечный город, который только и ждёт, чтобы ему дали возможность предстать в самом выгодном свете и подарили какому-нибудь ребёнку. Берега фьорда тянулись к морю, словно протянутые в приветствии руки, а в глубине его чистыми, почти смеющимися красками поднимался над своей гаванью город: внизу — дома рыбаков и шкиперов, выше — большие усадьбы состоятельных горожан и купцов, а совсем наверху — церковь и санаторий, но повсюду сохранялись старые мостовые и старые фонари, а у гавани, между современными складами по-прежнему стояли старые пакгаузы. Так уж всё было устроено в городе Вадене: прошлое сразу же бросалось в глаза, а новое гармонично вырастало из старого, как ребёнок из своих родителей.

Город всё ещё был окружён старой городской стеной. Прекрасно отреставрированный и обладающий идеально спланированной системой ворот и мостов, связывающих его с внешним миром, город лежал в объятиях тёмно-коричневого камня, словно символ тех отношений, которые он предлагал своим детям: открытое для своих сердце и защищающая от окружающего мира стена.

Судно быстро и доверчиво приближалось к гавани, и никто на борту как будто не догадывался, что гавань перед ними закрыта как могила, что за неделю до этого, сначала городской совет, а потом и все горожане, собравшиеся на центральной площади, единогласно решили закрыть ворота города и гавань и приказать двумстам солдатам 6-го Южноютландского батальона, укомплектованного местными жителями и расквартированного в городе, охранять их.

В то время эпидемиологическим отделением Королевской больницы в Копенгагене заведовал врач по имени Кристиан Виндслёв, происхождением, внуками и сердцем связанный с Ваденом. Он был потомком профессора Фредерика Кристиана Винд слева, который в 1810 году ввёл обязательную вакцинацию от оспы и тем самым практически искоренил эту болезнь в стране. Его потомки сохранили обширные знания о болезни и страх перед ней, и именно к ним на протяжении ста лет посылали отдельных редких пациентов, заболевших оспой. Когда в больницу к Кристиану Виндслёву в середине февраля привезли двух детей из разных мест Зеландии, то он, заглянув в блестящие от жара глаза, откинул волосы со лба, высматривая характерные красные пятна, но не нашёл их. Тогда какое-то внутреннее чутьё заставило его раздвинуть пальцы на руках детей, и между ними он в двух местах увидел рдеющие красные пятна, под которыми через кожу желтовато просвечивали кости, как будто скелет уже сейчас предъявлял свои права.

В анализах, взятых из полости рта детей и со слизистой оболочки носа, врач обнаружил вирус оспы. И тем не менее на плечах были следы прививки: для этих детей, говорил врач самому себе, было сделано всё, что возможно. То, чему он в тот момент был свидетелем, не должно было и не могло случиться.

Как только дети оказались в больнице, он распорядился поместить их в карантин. На третий день после госпитализации он увидел, как сыпь распространяется по всему телу, где она в последующие 48 часов превратилась в огромные сливающиеся воспалённые участки, которые на пятый день вскрылись, выпустив белый гной. На седьмой день Кристиан Виндслёв увидел, что дети умирают самой мучительной смертью, которую ему когда-либо доводилось наблюдать. Обычное в таких случаях ослабление организма не наступило, природа на сей раз не сделала обезболивания, сознание детей оставалось ясным, и, погруженные в дремоту морфием, периодически вырываемые оттуда судорогами, они видели, как явилась и села им на грудь смерть, понемногу забирая у них жизнь.

На следующей неделе в больницу привезли восемь заболевших детей. Неделей позже — ещё двадцать. Первого марта Кристиан Виндслёв закрылся в своём кабинете. К этому моменту он уже неделю не спал, но мысли его были пронзительно ясны. Старательно выводя каждое слово, он писал письмо своему другу детства, бургомистру города Вадена, купцу Николаю Хольмеру.

«Прежде всего, тебе следует знать, — писал он, — что этим письмом я разглашаю служебную тайну. В настоящий момент я единственный человек в стране, который знает, что в Дании распространяется новый, неизвестный вид оспы. Картина болезни имеет некоторое сходство с известными вариантами оспы, но развивается это заболевание быстрее, более болезненно и, по-видимому, заканчивается исключительно смертельным исходом.

Я пытался привить этот новый вид оспы. Похоже, это не удалось. А ведь других средств у нас нет. Я боюсь, что болезнь неизлечима, что мы, несмотря на все наши усилия, оказались перед лицом проклятия, преодолеть которое выше наших сил.

В больнице у нас на сегодняшний день зарегистрировано пятьдесят случаев. Сегодня я получил сообщения, согласно которым можно предположить, в общей сложности, ещё двести. И главное, Николай, большинство из них — дети. Инфекция, похоже, пришла с Зеландии и, насколько я понимаю, распространилась оттуда на Фюн и затем — в Ютландию. Но пока что она ещё не добралась до самого юга Ютландии, до Вадена, так что ещё есть время. На что именно, я не знаю, я учёный, а не организатор и консул, как ты. Но я чувствую, нет, я прошу тебя — воспользуйся этим временем, Николай, воспользуйся им ради наших детей».

Прекрасно понимая, что это самое необычное и самое важное письмо из тех, что он написал в своей жизни, врач поставил внизу подпись, и, когда его перо оторвалось от бумаги, он почувствовал между средним и указательным пальцами лёгкое жжение и, раздвинув пальцы над лежащей перед ним бумагой, увидел два красных пятна. Тут его охватила яростная злость. Не из-за себя самого, ведь Кристиан Виндслёв последние пятьдесят лет изо дня в день сдержанно и уважительно, как с равным противником, общался со смертью, он чувствовал злость за молодых, живых, тех, при чьём рождении он присутствовал, и которых он таскал на плечах, когда у них болел живот, и которым он читал вслух, и которым теперь всё равно угрожала эта новая, смертельная неизвестность, преодолевшая тот надёжный барьер, ради возведения которого он жил, а теперь, оказывается, должен из-за него умереть. Первобытный родительский инстинкт поднимался в измученном теле врача, и именно он заставил его вспомнить девиз, который так нравился им с Хольмером в молодости, и со слезами на глазах он наклонился над столом и приписал под своим именем:

«Nec nunc nec unquam» — теперь или никогда.

Потом он спокойно продезинфицировал письмо и конверт карболкой, и, когда он вышел, чтобы отправить его, между бумагой и его заражённой рукой была резиновая перчатка.

Николай Хольмер получил письмо во второй половине дня. Он никогда не боялся делать то, что считал необходимым, и, прочитав слова своего друга, он почувствовал, что они обращены к нему из могилы, и, собрав городской совет в тот же вечер, он решился на неизбежное.

Он прочитал письмо вслух перед залом и дал всем время прочувствовать нарастающий страх. Именно священник высказал общее мнение, сказав, что всё это какое-то наказание царству мёртвых, которым является вся остальная Дания, наказание, из-за которого страна живых города Вадена теперь несправедливо должна страдать.

Тут Николай Хольмер встал.

— Господин пастор, — сказал он, — я дам вашим словам и этой заразе мирское истолкование. Нет никакого сомнения в том, что болезнь эта — вопрос гигиены и аккуратности. Если она сначала поразила другую часть страны, то потому, что в остальной Дании нет нашей канализации, нашей опрятности в домах, нашей заботы о малолетних. Было бы безумием расплачиваться за упущения других. Весьма вероятно, что Дания находится под угрозой эпидемии, которая может стать самой крупной и самой ужасной в истории нашей страны. Наши дети не должны погибнуть в этих Сумерках Богов. Поэтому я предлагаю закрыть городские ворота и поставить их под охрану солдат 6-го Южноютландского батальона — жителей нашего города и не открывать ворота до тех пор, пока не будет создана вакцина или пока эпидемия не закончится. Понимаете ли вы, что я говорю, господа? Я предлагаю показать, что нам хватит решимости, чтобы посадить всю остальную Данию в карантин.

Николай Хольмер ещё произносил свою речь, а его сограждане уже поняли, что иначе и быть не может. Все они привыкли считать Ваден не просто хранилищем чувств всей остальной страны, но — сердцем Дании, и теперь им казалось разумным и справедливым перекрыть приток крови к телу, которое пренебрегало самим собой. «Если твоя рука тебя соблазняет, отсеки её», — с трепетом вспомнил священник, но потом ему пришло в голову, что не одними великими чувствами жив человек. Но Николай Хольмер опередил его. Он медленно подошёл к огромным окнам, откуда открывался вид на весь город, и одним движением руки обвёл зернохранилища, склады и грузовые суда.

— «Хольмер и сын», — заявил он, — может прокормить город. И провизии хватит на завтрак, обед и ужин. И не только хлеба и рыбы. — Он сделал паузу. А потом тихо добавил: — Теперь или никогда.

Вечером следующего дня собравшиеся на площади жители города утвердили решение городского совета, и на этом собрании Николай Хольмер обратил внимание присутствующих на то, что данное народное собрание и все его решения не являются законными с точки зрения конституции. «Но, — добавил он, — говорю я это только для порядка. Я смотрю на это собрание как на народное собрание Афин, мы здесь сейчас представляем собой высший законодательный орган. Я считаю, что с настоящего момента в городе не действует ни один другой закон, кроме имеющегося у города права охранять свои семьи от смертельной угрозы извне», — и так сильно было чувство сплочённости у присутствующих, что все пребывали в полном молчании, и вместо несмолкаемых аплодисментов к бургомистру катилась беззвучная волна целеустремлённого единения.

Эта волна достигла и Кристофера, сына Николая Хольмера, который из окошечка под крышей амбара усадьбы своего отца смотрел на город. Единственный, кроме членов совета, Кристофер заранее знал, о чём пойдёт речь на собрании. В тот день, когда Николай Хольмер получил письмо от своего друга детства, он отправил телеграмму в интернат, где мальчик жил уже три года, вызвав его домой. Кристофер был единственным сыном купца, и на самом деле лишь надежды на будущее мальчика составляли смысл жизни торговца и его предприятия. То, что Николай Хольмер говорил на площади, он говорил, по существу, ради своего сына. И тем не менее Кристофер, глядя в этот момент на город, не видел перед собой ничего, чувствуя в душе глухое отчаяние.

Предки Николая Хольмера на протяжении двухсот лет были преуспевающими купцами, создававшими, поддерживавшими и медленно приумножавшими семейное состояние благодаря мелким, тщательно продуманным сделкам. За этой осторожностью скрывался глубокий страх перед бедностью, которая ежедневно напоминала семейству Хольмеров о себе открывающимся из окон видом на расположенные внизу кварталы Вадена. Ни у одного человека в роду этот страх не был сильнее, чем у Николая, но у него он проявился очень рано в виде недоверия к бережливости. Едва он научился говорить, как поднял голову от жидкой похлёбки за вечерним столом и сказал своей сестре: «Когда я вырасту, я буду класть в суп фрикадельки». Его не выпороли, потому что детей в Вадене не бьют, даже за такую заносчивость. Но его отправили в постель, а его мать пришла к нему, села у его кровати и спела ему дрожащим голосом:

Укройтесь в смирения обители

И плачьте в тиши о Спасителе.

Младенца Иисуса узрите тогда,

Ведь мудрость в смирении нам дана.

Нрав Николая воспротивился такому смирению, и он отвернулся к стене. Он понял, что Спаситель, как и его собственные предки, был неудачливым торговцем шерстью, бродившим по пыльным дорогам, чтобы продать товар, на котором ничего нельзя было заработать и который ничего другого не принёс ему, кроме запоздалой славы. И с самого детства Николай знал, почему это так, — ведь Спаситель призывал к безделью. Куда бы он ни пришёл, люди оставляли свои рыбачьи сети и орудия, чтобы следовать за ним и слушать, как он проповедует евангелие праздности о том, что какой смысл собирать в житницы и завоёвывать мир, ибо подобно тому, как птицы полевые питаются, а сами не сеют и не жнут, так и вы будете питаться.

Не желая следовать таким поучениям, которые если и могут куда привести, так только к несомненному банкротству, Николай Хольмер обратился к поискам пути, который вёл бы наверх, и в своём воображении создал собственную мечту об успехе. Ему представлялось, что появится ангел, который подаст ему знак, и тогда они вместе начнут это восхождение.

Ангела он увидел в семнадцатилетнем возрасте — играющим в мяч на лужайке позади городской частной школы для девочек. На лужайке парили и другие небесные создания, одетые в длинные синие юбки и белые блузки, но ангел был только один, и, когда девушка отправилась домой, Николай последовал на расстоянии за ней, но не потому что робел, а от великого уважения, которым всегда переполняется узривший Бога.

У родителей девушки была усадьба, которая была больше и находилось выше дома семейства Хольмеров, и если в его роду все отличались умеренностью, то про её семью было известно, что она добилась своего положения благодаря своей непомерной жадности, которая ничего не выпустит из рук и уж конечно ни в коем случае не откажется от своей дочери. Эти люди добивались в жизни всего, другим семьям они помогали подняться или низвергали их в бездну, они оказывали влияние на правительства и продвигали вперёд датскую историю, но очень скоро оказалось, что любовь между их дочерью и Николаем Хольмером такова, что молодые люди рука об руку шли прямо навстречу любому препятствию, с тем чтобы либо разбиться, либо снести его с пути. Они сняли две маленькие комнатки возле гавани, и однажды, через семь месяцев после их знакомства, девушка надела свободное белое платье, вставила в волосы большой золотистый георгин, взяла Николая под руку и, прогулявшись по Вадену, продемонстрировала всему городу свою беременность.

До этого момента Николай не думал о деньгах. Ему, одурманенному любовью, на протяжении семи месяцев казалось, что единственными достойными обсуждения вопросами в мире является любовь и наличие крыши над головой, и для него было загадкой, почему так получилось: то ли любовь погрузила его в состояние глубокого наркоза, то ли она подняла его над всем миром, прояснив его взор. Но в тот день, когда его и её родители узнали, что она беременна, обе семьи сообщили, что прекращают все отношения с молодыми. Тогда Николай на мгновение представил себе, что может потерять свою жену и своего ребёнка, перед его глазами растаяло изображение ангела, и он увидел живых существ, слабеющих от голода и болезней. Этот кошмар представлялся ему лишь очень недолго, потом семьи смягчились, потому что так уж было принято в Вадене: что дети и молодёжь сочетали, того взрослые да не разлучат,[40] особенно если, как в этом случае, речь шла о такой выгодной для обеих сторон партии.

Но было уже поздно, Николая уже швырнуло назад к паническому страху его семьи и его детства перед бедностью. Тогда он посмотрел на женщину своей жизни и сказал себе: «Я её обеспечу».

Это стало одним из самых быстрых восхождений, которые когда-либо видела Дания. Благодаря копилке опыта своей семьи Николай знал о торговле всё, и теперь эти знания объединились с новым бесстрашием, граничащим с презрением к смерти, и в этом состоянии он вложил накопленные семьёй деньги в нечто, что походило на финансовое самоубийство: в частную компанию, строящую в Ростоке колоссальное судно — парусник со стальным корпусом, который призван был возобновить уже проигранную борьбу парусных кораблей с пароходами, приняв участие в ежегодной гонке из Европы в Австралию за первым, самым ценным урожаем пшеницы. В первый год корабль «Винсент» совершил плавание вокруг мыса Доброй Надежды за 200 дней, и продажа зерна в Лондоне принесла вкладчикам 7000% — самый большой доход за всю историю этого рынка. Следующий год был ещё более удачным. На третий год корабль бесследно исчез у берегов Мадагаскара, но к тому времени Николай уже изъял свои деньги из предприятия, и в его распоряжении уже были собственные грузовые суда. Через два года они с женой и маленьким Кристофером переехали в белую усадьбу с четырьмя флигелями, и в тот же год Николай построил в Хельсинки парусник «Кронос», самый большой парусный корабль в мире, который в следующем году, во время такого же зернового плавания в Австралию, из которого Хольмер однажды отправился в свой устремлённый ввысь финансовый полёт, побил рекорд скорости знаменитого чайного клипера «Катти Сарк». Два года спустя он расширил фундамент, на котором зиждилось благополучие его семьи, далеко за пределы Дании, создав филиалы в Бергене, Стокгольме и Риге. А с двух складов в Куксхавене в устье Эльбы фирма внимательно всматривалась в Северное море.

Хотя Николай Хольмер в эти годы видел свою жену каждый день, обитал он тем не менее в каком-то ином мире — в мире инвентарных ведомостей, списков судов и калькуляций. В том одиночестве, в котором её оставил муж, она начала слышать голоса. Слабое эхо этих голосов достигло слуха самого торговца, когда он начал замечать незнакомое, затравленное выражение её лица. Он понял, что, видимо, ей его не хватает, и, оценив намётанным глазом свои перспективы, подсчитал, что самое большее через пять лет он уже должен полностью обеспечить свою семью, через пять лет он сможет предоставить себя в распоряжение любви. Но голоса так долго ждать не могли, и однажды весной они уговорили её перерезать вены. Николай Хольмер сам нашёл её в спальне. Пытаясь в последний раз проявить заботу об окружающих, она сделала так, чтобы вся кровь стекла в одну из больших фарфоровых ваз, привезённых когда-то для неё с Дальнего Востока, и ни одна капля не пролилась мимо.

Стоя перед телом своей жены, Николай Хольмер понял, что она действительно была ангелом, потому что ей удалось перенести свою красоту с собой по другую сторону границы между жизнью и смертью. Он подумал, что, должно быть, совершил какую-то ошибку, раз у него отняли все основания жить дальше. В чём именно эта ошибка состоит, он не понимал, но преодолевать горе он умел единственным известным ему способом — работой. Хотя Кристоферу было всего лишь семь лет, он изменил название предприятия на «Хольмер и сын», и когда Ваден десять лет спустя закрыл свои ворота, это было одно из самых крупных торговых предприятий Дании, а сам Николай — владельцем одного из самых больших частных состояний в стране.

То, что сделал Ваден, не мог, вероятно, сделать ни один другой город Дании. Другим не позволили бы так отрезать себя от тела всего остального общества. Проходили недели, а город оставался наглухо закрытым.

Это объяснялось отчасти авторитетом города, тем уважением, которое вызывают богатство и высокое положение, отчасти тем обстоятельством, что тридцать членов фолькетинга и ландстинга и четыре министра родились в Вадене. Но в первую очередь это было связано с реакцией всей остальной Дании на известие о неизвестной, смертельной форме болезни.

Когда Королевская больница обнародовала сообщение об эпидемии, страна замерла от ужаса и продолжала оставаться, неделя за неделей, в состоянии беспросветного отчаяния. Казалось, что даже мысль о болезни, ужасное предчувствие того, во что могут развиться эти двести случаев, сама по себе была заразной. Казалось, что все врачи, больницы, родильные дома и дезинфекционные станции в стране, весь этот грандиозный аппарат физического здоровья сам стал немощным. Как будто нация больше не могла жить с сознанием того, что не удалось победить смерть.

Находясь в таком состоянии, вряд ли кто-нибудь мог как-то отреагировать на решение Вадена. Ни один член правительства, даже, наверное, ни один человек в Дании, не мог не согласиться с тем, что эгоистичная самоизоляция Вадена — это единственно возможный разумный поступок перед лицом анархии грозной болезни.

За всё время, пока город был закрыт, он только раз принял гостей. На четырнадцатый день после того, как была выставлена охрана, Кристофер со своего наблюдательного поста увидел, как большой галеас бросает якорь у входа в гавань и подаёт сигнал о том, что просит прислать на борт лоцмана. Лоцман не появился, а вместо этого на флагштоке гавани появился сине-белый сигнальный флаг, означающий «Нет», а затем Ваден медленно и решительно подтвердил сигнальными знаками свой отказ. Тогда с галеаса спустили на воду небольшой баркас из лакированного красного дерева с украшенной балдахином каютой в передней части и сверкающим на солнце медью и латунью паровым двигателем на корме. У крайнего пирса баркас встретили начальник порта, Николай Хольмер и четверо вооружённых солдат, и даже Кристофер удивился, когда лодку не отправили сразу же назад, а после длительных переговоров она вернулась к галеасу, после чего из гавани вышло одно из лоцманских судов Вадена и провело судно к причалу, совершив таким образом непонятное нарушение карантина.

Несмотря на флаг с раздвоенным концом, судно не принадлежало королевскому дому. Называлось оно «Аланда Глайм», и на борту его были животные, артисты, рабочие и дирекция Цирка Глайма, самого знаменитого цирка в европейской истории. В конце прошлого столетия, по случаю особого представления во дворце Фреденсборг для Кристиана IX и для европейских родственников королевского дома, король дал разрешение этому цирку, который объехал по морю всю Европу, поднимать королевский флаг, поскольку все признали, что это своего рода плавающее королевство, Ноев ковчег единственного вида искусства, любимого всеми слоями общества.

Директор этого цирка, сам господин Глайм, был одним из пассажиров баркаса. Вторым был пожилой человек с седыми усами и выразительным лицом. Это был карлик, ростом лишь метр и двадцать сантиметров, но слава его, как говорилось на плакатах цирка — а плакаты Цирка Глайма не содержали преувеличений, — гремела от мыса Доброй Надежды до самого севера Ботнического залива. Это был клоун, перед которым преклонялся весь мир, — месье Андрес.

Месье Андрес объединял в своём лице простоту циркового клоуна с самым прекрасным европейским образованием. Родившись в состоятельной венгерской семье, жившей в изгнании, и воспитанный в Южной Европе, он вырос космополитом. Он получил классическое образование, рано решил стать священником и, как говорили, почти закончил обучение в иезуитском колледже, когда непреодолимая тяга к музыке привела его в знаменитые итальянские консерватории. Несмотря на малый рост, у него оказался сильный голос. Несколько композиторов специально писали партии для контр-тенора этого лилипута, пока он не покинул оперу, чтобы заняться дирижёрской деятельностью, и пока все не осознали, что от этого маленького, но совершенного тела исходит музыкальный магнетизм, заставивший Венскую оперу предложить ему должность музыкального директора, которая оставалась незанятой после Густава Малера. Но месье Андрес отказался. К изумлению остального мира и особенно его семьи, оттуда-то из Вселенной к нему пришла весть, что он должен стать цирковым клоуном. И стоило ему оказаться на арене, как все поняли, что идея эта должна была исходить одновременно от Господа Бога и от его собственного великодушного сердца. Прежде никто даже и представить себе не мог, что этот музыкальный лилипут может быть забавным, по общему мнению, он был создан для того, чтобы в крохотном фраке и в детских лакированных туфельках принимать поклонение концертных залов, но с того дня, когда он вышел на манеж, все поняли, что именно так — в чересчур больших башмаках и в запахах конюшни, а весь остальной мир при этом смеётся сквозь слёзы — мироздание окончательно реализовало свои намерения относительно месье Андреса. Не теряя трогательной простоты клоуна, он брал его маску, делал её более утончённой, увеличивал её детскую наивность, убирал её традиционную злобность, а потом выходил на манеж и покидал его, сотворив некий этюд неотразимой детской неуклюжести.

И вот месье Андрес, человек с таким прошлым и с такой славой, под дулами винтовок обращался теперь с мольбой к Николаю Хольмеру из своей лодки.

В течение трёх месяцев, рассказал клоун, их цирк совершал турне по Балтийскому побережью. Направляясь на юг, они попали в сильный зимний шторм, плоскодонное судно бросало из стороны в сторону, и они вынуждены были лечь в дрейф, чтобы затем сделать попытку отстояться на якоре. Постоянно меняющий направление ветер гнал их то на юг, то назад, туда, откуда они пришли, с ржущими от ужаса лошадьми они двигались со скоростью двенадцать узлов под одними лишь парусами. Из-за плохой видимости они потеряли ориентацию, и, когда впервые появилось солнце и по левому борту показалась земля, оказалось, что это остров Эре посреди опасного архипелага, где могут плавать только знающие эти места капитаны. Судно на самом деле направлялось в Киль, но ради животных и особенно ради детей, детей, которые были напуганы и обессилены оттого, что долгое время не могли взять в рот ни крошки, было решено с попутным ветром идти в Ваден.

Оказавшись в положении, когда приходится отказывать больным детям, и стоя перед этим стариком, который был сердцем европейской цирковой традиции и которому был бы рад любой глава государства, Николай Хольмер сдался и, сделав на сей раз исключение, решил принять гостей. «Поскольку они, как и мы, находились в изоляции, — думал он, — они также ищут защиты для самых слабых, для женщин и детей».

С прибытием Цирка Глайма новые для жителей города Вадена эмоции сосредоточились в одном центре, которого им прежде так не хватало.

Кое-кто из членов городского совета опасался, что вся эта необычная ситуация и самоуправство города по отношению ко всей Дании приведут к возникновению преступности среди жителей. Они вспоминали истории о средневековых городах, закрывших свои ворота от чумы, жители которых вслед за этим сперва начинали безрассудно прожигать свою жизнь, чтобы потом окончательно спалить её на керосиновом костре разнообразных излишеств, пытаясь втиснуть всё, что они не успели в жизни, в то короткое время, что им было отпущено.

Иначе обстояло дело в Вадене.

На первый взгляд всё шло так, как будто ничего не случилось. Каждое утро взрослые вставали и шли на работу, а дети — в школу, и тем не менее всё было не так, как прежде. Поскольку в отличие от того безумия, которое накануне чумы заставляло средневековых горожан плясать до изнеможения, взрослые и дети Вадена стали относиться ко всему с невиданным доселе терпением, порождённым сознанием того, что они будут жить вечно. Если они по-прежнему могли жить обычной жизнью, при том, что все обстоятельства полностью изменились, то исключительно потому, что в этой их жизни к ним пришло неожиданное озарение. Из нескольких мест в городе открывался вид на плодородные окрестности, на остальную Данию. Когда ворота закрыли, этот вид, казалось, исчез. Живущие в городе люди просто-напросто перестали смотреть вдаль — за городскую стену, на крестьянские хутора, лежащие к югу. Одновременно с тем, что перестали приходить газеты, мысли сами собой останавливались на пути к большим городам или лежащим за морем странам. Невозможно было сказать, кто принял такое решение, но телеграф на почте в один прекрасный день оказался закрытым, и с этого момента вся остальная Дания, казалось, перестала существовать. Дети только то, что находится поблизости, считают значимым, далёкое теряется для них во тьме. Теперь и взрослые в Вадене начали воспринимать мир таким же образом. Друг с другом об этом не говорили, но все с удивлением задавали себе вопрос, почему они давным-давно не отгородились от всего мира, почему должна была случиться эпидемия, чтобы все поняли — лишь полная изоляция рождает истинное чувство безопасности.

Это вдруг возникшее ощущение собственного бессмертия было сильным чувством, которое каждый день заставляло людей встречаться на площади, там, где они, если так можно сказать, демократически проголосовали за своё вхождение в вечность, и здесь, перед ратушей, Николай Хольмер и остальные купцы города устраивали ежедневную раздачу продовольствия. Цирк Глайма и, в первую очередь, месье Андрес стали душой таких собраний.

Первое представление прошло в большом зале ратуши, но оказалось, что народ валом валил в зал — чуть не весь Ваден хотел присутствовать, — и поскольку ранняя, неожиданно тёплая весна овевала город, решено было перенести представление на площадь, под открытое ещё предвечернее небо, которое, меняясь по ходу представления, бледнело, синело и, наконец, стемнело совсем.

Показывали не всю программу, поскольку большая международная программа Цирка Глайма не соответствовала бы торжественной атмосфере города. Оставлено было три номера, которые жители Вадена посмотрели, растрогались и затем требовали каждый вечер. Высокий одетый в белое монгол, без всякого кнута демонстрировавший чудеса дрессировки шести липпизанских жеребцов, сильная гибкая девушка, которая, повиснув на верёвке, тихо и сосредоточенно выполняла акробатические упражнения, и, наконец, месье Андрес — великий маленький клоун.

И тут каждый почувствовал, что в город приехал настоящий король, через него мироздание посылает им знак, что они приняли правильное решение, потому что этот лилипут как раз умел найти ребёнка во взрослом, а затем сделать из него Бога. Он всегда выходил одинаково, без грима, в бархатном костюме, который был ему несколько велик. Вначале с ним выходил двенадцатилетний мальчик, с которым он начинал играть, и в этой игре исчезал старик, в ней растворялся возраст, и вслед за этим и во всех зрителях просыпался ребёнок, puer aeternus,[41] словно вдохновляющий символ того, ради чего каждый зритель готов был бы пожертвовать своей жизнью, — любви к детям.

За первые две недели пребывания в городе месье Андрес упростил своё представление и в конце концов стал обходиться без помощника и выходить на сцену один. Его всегда представлял директор Цирка, первым из всех осознавший те возможности, которые открываются благодаря особой самозабвенной сердечности этой публики, и сразу же настоявший на том, чтобы великого клоуна представляли таким образом, который никто из жителей других мест не понял бы. Каждый вечер директор Глайм взмахивал рукой и говорил: «Дамы и господа! Музыкальный клоун месье Андрес в Вадене. Сердце в сердце сердца!»

Каждое из этих представлений было богослужением, с которого люди уходили взволнованными, размягчёнными, с блестящими глазами и всё ещё слыша в ушах голос клоуна, голос, которому, очевидно, были подвластны все языки, включая и прекрасный звучный датский язык.

Столь же глубоко взволнованным оттуда пришёл и Кристофер, когда однажды, не по своей воле и просто случайно проходя мимо, оказался на представлении.

Порядки и убеждения, которыми город Ваден руководствовался в повседневной жизни, были связаны с торговлей, ремёслами и судоходством. Даже воскресные проповеди в церквях города согласовывались с трудовыми буднями. Никто в Вадене не сомневался в том, что, как учил Спаситель, те, кто ищет, — найдут, при условии что они встают в половине шестого утра шесть дней в неделю и принимаются за работу. Всё, что не имело к этому отношения, что имело привкус философствования или развлечения, рассматривалось в основном как некое излишество. Когда у жителей Вадена возникало желание взглянуть сквозь будни на грядущие золотые царства, то они смотрели на своих детей. И тем не менее большинство из них не затруднились бы с ответом, если бы их спросили, как выглядит принц. Они бы ответили, что принц выглядит так, как выглядит сын Николая Хольмера.

Кристофер Хольмер всегда был сильным мальчиком, самым быстрым бегуном и самым ловким игроком в мяч среди своих сверстников, и к тому же в его натуре было истинное достоинство, заставлявшее взрослых прислушиваться к нему ещё до того, как ему исполнилось семь лет. Он мог играть на рояле с того дня, когда его перед ним посадили, он умел рисовать, как только ему дали в руки карандаш, и одновременно он старался не демонстрировать свои таланты, словно скрывая их, словно хотел попросить у жизни прощения за то, что ему всё так легко давалось. У него были глубоко посаженные тёмно-серые глаза, которые придавали его лицу какое-то отшельническое выражение. Женщины Вадена считали, что Кристофер похож на святого, и окружали его состраданием, помня о том, что он в раннем детстве потерял мать.

Никто никогда не сомневался, что более достойного наследника престола в торговом доме «Хольмер и сын» и представить себе нельзя, и в своём развитии Кристофер полностью соответствовал тому доверию, которое ему оказывалось. Даже горе — смерть матери, казалось, как-то трансформировалось в маленьком мальчике, превратившись в раннюю зрелость. Ни секунды не сомневаясь в сыне, Николай Хольмер, когда мальчику исполнилось четырнадцать лет, отправил его в лучший интернат Дании. В те годы, которые Кристофер провёл в интернате, отец с сыном виделись только во время каникул, и каждый раз Николаю Хольмеру казалось, что его сын всё больше и больше соответствует окружающему миру и его мечте о преемнике.

Когда телеграмма отца вызвала Кристофера домой и они встретились впервые за полгода, купец сразу же понял — что-то не в порядке. Мальчик выглядел рассеянным, более замкнутым, смотрел глубоким и испытующим взглядом, не так, как прежде.

Николай Хольмер не очень хорошо разбирался в людях. Конечно же, никто лучше, чем он, не мог распознать тайные комиссионные и поддельные счета или найти способ, как обойти эмбарго. Но та часть человеческих сердец, которая не была вовлечена в продажи и покупки, оставалась для опытного предпринимателя закрытой книгой. В конторе и за столом переговоров его авторитет был непререкаем. Теперь же он каждый вечер сидел за столом напротив единственного в мире любимого им человека, с которым вдруг стало невозможно обменяться даже самыми простыми, ничего не значащими фразами, и чувствовал замешательство, унижение и обиду. Они ужинали в полном молчании, после чего Кристофер вставал и уходил, и торговец видел его снова, как правило, лишь на следующее утро за завтраком.

А случилось то, что незадолго до вызова в родительский дом Кристофер сделал открытие, что сам он, по-видимому, не существует. Факт этот он осознал в спортивном зале школы, во время урока фехтования, и произошло это совершенно неожиданно.

В интернате с самого его основания в восемнадцатом веке особенно много внимания уделяли фехтованию, и всегда приглашали лучших иностранных учителей по этой дисциплине. Когда французский учитель фехтования увидел, как Кристофер впервые взял в руку рапиру, а потом дал мальчику первый в его жизни урок, он ощутил в своём новом ученике то соединение психофизического равновесия и внезапно жалящей опасности, которое составляет саму суть фехтования. Казалось, что Кристофер также проявляет искренний интерес к этому виду спорта. После трёх лет занятий, однажды в апреле школа на неделю освободила его от уроков, и после интенсивных тренировок на протяжении этой недели под руководством своего французского учителя он выиграл чемпионат Дании, опередив капитанов, которые были на пятнадцать лет старше, закручивали кверху усы и уже лет десять выступали на всевозможных турнирах.

В это время волна интереса к спорту, возникшая в двадцатом веке, докатилась и до Дании, и в мальчике из Вадена страна увидела нового кандидата на следующие Олимпийские игры. В соответствии с такой задачей теперь и были организованы тренировки Кристофера, и именно во время одной такой тренировки, когда его чемпионству было всего несколько недель от роду, на него обрушилось отчаяние. Посреди боя с единственным в школе учеником, который мог оказать ему сопротивление, Кристофер впервые в жизни заглянул внутрь себя.

До тех пор он смотрел на себя глазами других людей. В обращённых к нему полных доверия и восхищения лицах он видел своё собственное отражение и понимал, что он действительно и есть Кристофер, тот, кто должен отправиться в путешествие и для себя самого и для других людей открыть новый континент. В этом его заверяли учителя и товарищи, и это он читал в глазах своего отца. Но на фехтовальной дорожке, за сеткой маски, лица противника не видно, и Кристоферу вдруг показалось, что он сражается с самим собой. Потом его взгляд обратился внутрь — внутрь него самого. Он знал, что он должен был увидеть. Он должен был увидеть юношу, полного целеустремлённой уверенности в себе, известного спортсмена, состоятельного молодого человека, переживающего прекрасный процесс становления, немного неуклюжего и именно поэтому неотразимого сердцееда и любовника, будущего успешного предпринимателя. Ничего этого он не увидел, была лишь чёрная гулкая пустота, заключённая в хрупкую оболочку, о которой люди составили себе ошибочное представление, полагая, что так выглядит истинная личность Кристофера. Тогда он опустил рапиру и повернулся спиной, открыв тем самым противнику белый пластрон, обозначающий площадь поражения, но даже не заметив, что его противник сделал укол и туше, он прошёл мимо воздетых рук сидящих судей, не видя потрясённых лиц, потому что все эти чувства, как он знал, относятся к маске. На настоящего Кристофера Хольмера, если он вообще присутствовал здесь, мир не обратил никакого внимания.

Для человека невыносимо видеть, что его жизнь или жизнь других находится под угрозой уничтожения. Но гораздо хуже знать, что ты сам, вероятно, уже умер, а может быть, тебя никогда и не было в живых, в то время как твои ближние ведут себя так, будто ты по-прежнему находишься среди них. Вот в таком состоянии и пребывал Кристофер, когда в марте 1929 года, вернувшись в Ваден, услышал, как за ним закрываются ворота, чтобы защитить его от пришедшей извне угрозы, которая должна была казаться ему куда более безобидной, чем та смерть, которую он носил в своей душе.

Телеграмма отца застала его в тот момент, когда он всё ещё находился в таком парализованном состоянии. В Вадене, в первые недели карантина, у него появилась возможность обдумать своё состояние, и первая его мысль была о самоубийстве. Некоторое время он обдумывал эту заманчивую возможность, но потом отверг её. Самоубийство предполагает невыносимое напряжение, от которого должна освободить смерть. Кристофер же был поражён чем-то другим. Он, как ему казалось, был поражён таким глубоким отчаянием, что оно простиралось и по ту сторону смерти. Он не был религиозен, но чувствовал уверенность в том, что если он сам сведёт счёты с жизнью, то позади себя оставит только свою никчёмную маску, внутренняя же пустота, напротив, будет преследовать его и смеяться над ним, обволакивая его ужасом и по ту сторону могилы.

Однажды он попытался объяснить то, что с ним происходит, отцу. Николай Хольмер внимательно выслушал его и кивнул. «Я понимаю тебя, — сказал он, — прекрасно понимаю. Со мной тоже такое случалось, перед надёжной сделкой я мог встать и уйти, я чувствовал, что ещё не пришло время брать в этой игре взятку. Самое важное, Кристофер, состоит не в том, чтобы каждый раз выигрывать. Самое важное — знать внутри себя, что ты в любой момент можешь выиграть».

После этого разговора Кристофер бродил по улицам в состоянии полной растерянности, и именно тогда он оказался на площади и увидел, как выступает месье Андрес, и представление глубоко его взволновало. Оно не сделало его счастливым, не принесло в его жизнь надежду, но оно проникло внутрь, поведав ему, что он не один, что есть на этой земле, да к тому же ещё и в этом городе, человек, которому знакома такая же боль и который может найти для неё выражение.

После представления первым желанием Кристофера было пробраться сквозь толпу, схватить маленькую руку и, может быть, поцеловать её, во всяком случае, заверить клоуна в том, что именно он, Кристофер, полностью и безоговорочно, единственный в этом городе, понял смятение ребёнка в непредсказуемом мире, которое выразил старик. Но он остался на месте, сдерживаемый тем уважением, которое окружало клоуна. За исключением бургомистра и нескольких членов городского совета никто не подходил к старику ближе того расстояния, которое отделяет край манежа от первого ряда зрителей, поскольку все они чувствовали, что не надо пытаться продлить то тепло, которое возникало между ними и лилипутом во время представления, что это была материализация высшей истины, для которой лилипут был своего рода медиумом. Когда представление заканчивалось, они смотрели, как он уходит, и не решались идти за ним, и, если потом они встречали на улице маленького, аккуратно одетого человечка, все расступались перед ним, а женщины невольно делали реверанс — с тем уважением, которое люди интуитивно выказывают первосвященнику. И всё же Кристофер прекрасно понимал, что он мог бы пересечь этот круг, ему всю жизнь разрешалось делать то, что никому другому не было дозволено. И если он всё-таки повернулся спиной к площади и пошёл домой, то лишь потому что понял — ему нечего предложить. Как может он подойти к обладавшему таким внутренним богатством человеку, когда сам он в действительности не существует?

С лужайки во внутреннем дворе усадьбы он поднялся на верхний этаж высокого амбара, открыл окошко, выходящее во двор, уселся на один из набитых тюков и стал смотреть на город. В последние недели он привык тут сидеть, потому что в этом месте он мог остаться наедине со своей пустотой, к тому же он часто играл здесь в детстве. Теперь открывающийся перед ним вид и царившая на чердаке атмосфера, казалось, порождали тихий шёпот из прошлого, уверявший Кристофера в том, что всё-таки в его жизни были минуты, наполненные смыслом.

В прошлом столетии этот чердак был складом, теперь же, с появлением современных подъёмников и развитием торговли скоропортящимися товарами, его уже невозможно было использовать. Нервные волокна торгового дома, который чутко реагировал на малейшие колебания на биржах Великобритании и Соединённых Штатов, протянувшись так далеко, потеряли контакт с тем, что находилось в непосредственной близости. Торговый дом просто-напросто позабыл об этом чердаке. Кристофер обнаружил это ещё в детстве, и, интуитивно почувствовав, что, в отличие от всех других тайн, которые наполнялись значимостью и начинали искриться, стоило только поделиться ими с другими, эта тайна исчезнет, если о ней кому-нибудь рассказать, и действуя с той безграничной осмотрительностью, какую взрослые обычно никак не могут заподозрить в детях, он сохранил это место исключительно для себя. В детстве он держал окошко закрытым, боясь, что его заметят, но теперь, когда он открывал его ежедневно, он понял, что никто в Вадене, даже его собственный отец, никогда не смотрит вверх, что их мысли горизонтальны и, если говорить о его отце, протягиваются за семь морей, но никогда не обращаются к какой-нибудь точке выше собственной головы.

На чердаке всё ещё хранились аккуратно упакованные остатки забытого прошлого, тех времён, когда Ваден снискал себе славу важного порта. Мешки с сильно пахнущей пряностью с Суматры, названия которой никто не знал — ни по-английски, ни по-датски и которая, как оказалось, вызывает галлюцинации, почему и не удалось её продать, — не зная, что с этими мешками делать, их просто убрали подальше. Изящно отделанные деревянные коробки с буссолями того времени, когда компасная роза была пышно разукрашена, но не содержала градуировки точнее четырёх сторон света. Металлический сундук с грудами морских карт разных континентов, на берегах которых были обозначены лишь отдельные гавани, а во внутренней части нарисованы сказочные крылатые животные. Теперь из этого укрытия Кристофер смотрел, как садится солнце и собираются грозовые тучи.

Гроза началась где-то над Ютландией и доносилась пока лишь слабым пульсирующим свечением, которое, казалось, не имеет никакого отношения к вечернему небу. Потом закат растерял все свои краски, сгустились сумерки, и на Ваден стала медленно наползать иссиня-чёрная мгла, словно тень ещё невидимого, невероятно большого тела, приближавшегося к городу из Вселенной. Сначала казалось, что тень эта находится где-то очень далеко, потом она стала быстро приближаться и вдруг одним махом достигла города. Ещё минуту назад дома и плещущее перед ними море находились в последней узкой полоске дневного света, и вот уже весь Ваден окутала тьма, словно на город набросили чёрное покрывало. Прошло немного времени, и это покрывало разорвала на части первая молния. Высеченная из черноты, на мгновение возникла длинная вертикальная змея белого света — и тут же исчезла, забрав с собой всё электрическое освещение и погрузив город в кромешную тьму, словно весь остальной мир мстил Вадену за его своевольность.

Когда освещение погасло, двор под окном Кристофера потонул в темноте. Темнота раскололась новой молнией, такой, какую Кристоферу ещё никогда не доводилось видеть, — продолжительный мучительный разряд белой энергии, и сразу же пошёл дождь, пока ещё как предупреждение — быстрая торжествующая барабанная дробь капель воды, завершившаяся далёким раскатом грома.

И тут Кристофер почувствовал непреодолимое желание обратиться к чёрному небу за помощью.

В детстве он вместе с другими мальчишками делал рогатки и состязался с ними на берегу моря, кто выстрелит выше. Так же — как на такую стрельбу в небо — смотрел он на людские молитвы. Если уж в чем-то в этом мире можно было быть уверенным, так это в том, что камень и слова вернутся к тебе назад — его собственный камень при этом позднее остальных — не вызвав никаких других последствий в мироздании, кроме ещё одного подтверждения всем и так хорошо известного факта, что Кристофер Хольмер стреляет из рогатки выше всех. Теперь он тем не менее почувствовал, как, не двинувшись с места, он положил круглый блестящий камень в рогатку и, прекрасно осознавая в этом поступке немалую толику безумия, выстрелил свои слова в пустоту, страстно моля, чтобы и в его жизни появился какой-то смысл, чтобы в оболочке Кристофера Хольмера обнаружилась какая-то человеческая сердцевина. Он напрягал все свои чувства, ожидая ответа или эха, которое свидетельствовало бы, что камень вернулся на землю.

Его ожидание прервал раскат грома. Когда следующая молния осветила перед ним двор, в воротах показалась человеческая фигура. В отсветах тех молний, которые превратились теперь в долгий, непрерывный ряд вспышек, Кристофер узнал этого человека. Это был лилипут, великий месье Андрес. Он стоял под козырьком ворот, так что разряды освещали его, и оглядывался по сторонам, словно актёр после выхода на сцену, и из-за темноты между вспышками казалось, что он постоянно резкими движениями поворачивает голову в разные стороны. Кристоферу казалось невероятным, что маленький человечек на фоне то абсолютно чёрного, то ослепительно сверкающего неба вообще может что-нибудь видеть, и тем не менее ему вдруг померещилось, что карлик пристально посмотрел ему в глаза. Потом всё погрузилось во тьму, и от оглушительного грохота стены вокруг Кристофера задрожали.

В последовавшей за этим тишине он услышал шаги. Размеренные шаги маленького человека. Наверное, внизу осталась зажжённая керосиновая лампа, которую карлик, поднимаясь наверх, прихватил с собой, потому что теперь её свет трепетал на лестнице, постепенно проникая на чердак.

И вот месье Андрес оказался наверху.

В Кристофере воспитывали вежливость, умение предвосхищать неожиданности и быть готовым к ним, и по мере того, как приближались шаги клоуна, он готовил достойный приём. Он собирался сделать несколько шагов вперёд, опуститься на колени, отчего голова его оказалась бы на одном уровне с головой вошедшего, назвать своё имя, а затем произнести какое-нибудь радушное приветствие.

Но получилось так, что он не смог сдвинуться с места. В одной руке у клоуна был футляр для скрипки, в другой — лампа, но свет, который, мерцая, освещал теперь потолок, шёл, как показалось Кристоферу, от его лица. Казалось, оно было освещено изнутри, сквозь тонкую сеточку морщин и пушистые усы сиял свет, словно ярко горящий источник тепла и человечности, который расстроил все планы Кристофера, не оставив от них и следа. Медленными, полными достоинства движениями клоун поставил лампу и снял плащ, под которым на нём по-прежнему был его костюм из тонкой белой материи. Потом он подошёл к окошку и выглянул на улицу.

Опять сверкнуло несколько молний, и на мгновение блестящие от дождя крыши застыли над чёрными улицами, словно ряды могильных камней, торчащих из чёрной земли, и Кристофер вспомнил, что город держит оборону против смерти.

Когда карлик заговорил, голос его был словно потёртый бархат, с изящным лоском наречий всех тех мест, через которые провела его долгая жизнь.

— При моём росте, — сказал он, — довольно-таки приятно вот так смотреть на мир von oben.[42]

Кристофер подумал, что из-за своего роста клоун с самого рождения не только оказался ниже уровня глаз других людей, но что он, вполне вероятно, живёт в каком-то другом мире, что та боль, которая во время его выступления показалась ему знакомой, возможно, происходит от жизненного опыта, похожего на его собственный тем, что оба они, по причине своего явно неправильного развития, оказались вне окружающего их мира.

— Отсюда, — мягко продолжал клоун, — можно с лёгкостью представить себе, что лежащие там страна и город — это morte,[43] что мы последние оставшиеся в живых.

Это соображение с лёгкостью нашло себе место среди внутренних видений Кристофера, и исходя из них он и ответил.

— Да, — сказал он, — это было бы скверно. Но есть кое-что похуже, чем оказаться одному в мире, — это когда ты вообще не существуешь.

На это лилипут не ответил ничего, но Кристоферу, который в этот момент почувствовал, что его поняли, и не нужен был ответ. Чувствуя одновременно глубокую благодарность и беспокойство перед непостижимым, он понял, что Вселенная услышала его молитву, что перед ним стоит высшее существо, которое видит насквозь того, кого мир до сих пор принимал за Кристофера Хольмера. «Наверняка и месье Андрес, — подумал он, — чувствует, что рядом с другими людьми он на самом деле не существует», — и он вспомнил конец представления, когда клоун собирал украшения публики и надевал их на себя, а потом ходил с напыщенным видом по площади, словно ребёнок, который просит, чтобы его любили, потому что всё на нём сверкает, чтобы на следующий день, ничего не перепутав, вернуть драгоценности их прежним хозяевам, на сей раз прося их внимания, потому что он вернул им то, что у них пропало. Кристофер почувствовал, что на глазах у него появились слёзы.

— Я не знаю, видели ли вы меня, — проговорил он. — Но я был там, на площади, во время представления. Это было… — голос его на минуту дрогнул, — это было великолепно.

Почти с неохотой старик оторвал взгляд от нависшей над городом тьмы и рассеянно посмотрел на Кристофера.

— Когда я выступаю, — сказал он, — я всегда великолепен.

Кристофера учили стремиться к достижениям, но при этом скромно о них молчать, и, услышав эту безапелляционную самооценку, он затаил дыхание. «Так можно говорить, — подумал он, — только если ты святой, если ты уже вознёсся над всеми другими людьми, над бесконечной работой и всего добился».

— Я, — продолжал карлик, — несколько раз видел тебя здесь.

Кристоферу от осознания собственной никчёмности до того факта, что стоящий перед ним человек наблюдал за ним, нужно было преодолеть большое расстояние, и он, так сказать, мысленно парил в том потоке благодати, который сделал его заметным. Но снова ответ его прозвучал из глубины души, к которой, как ему казалось, клоун и обращался.

— Я понял, — сказал он, — что я как будто и не существую.

— И где же, — спросил карлик, — ты это понял?

— В школе, — ответил Кристофер.

Лицо месье Андреса болезненно передёрнулось.

— Всё, что говорят в школе, — сказал он, — это зло… — он сделал паузу, — …это сплошная головная боль, — закончил он фразу.

Это незамысловатое утверждение снова вызвало у Кристофера прилив слёз. Он снова почувствовал, как этот маленький человечек идёт ему навстречу через те поколения времени и опыта, которые их разделяли. О месье Андресе было известно, что тот провёл двадцать лет в церковных школах, иезуитских колледжах и самых суровых консерваториях мира. Из своих знаний и опыта пребывания в образовательных учреждениях, того опыта, который во много раз превосходил опыт Кристофера, он сейчас извлёк эту золотую крупицу, которая заискрилась навстречу юноше, как бы фокусируя его собственные хаотические чувства.

— Именно так, — сказал он с глубокой благодарностью, — всё и началось. С головной боли.

Жёлтый свет лампы отбрасывал на окно непомерно увеличенную тень клоуна, похожую на часть большой тёмной стены. И Кристофер прислонился к этой стене плача и открыл своё сердце, и, к своему огромному удивлению, он обнаружил, что внутри него нет пустоты.

— Однажды в спортивном зале, когда у меня был урок фехтования, я повернулся спиной к Кастенскьольду, — сказал он.

— Когда сражаешься, — заметил карлик, — нельзя поворачиваться спиной.

— Это, — продолжал Кристофер, — не в прямом смысле. Я вдруг понял, что это не с ним я сражаюсь. А в каком-то смысле с самим собой. Не знаю, понимаете ли вы меня?

Клоун сделал шаг к нему.

— Да, — сказал он, — так бывает. И как раз в школе. К тебе, — он внимательно посмотрел на Кристофера, — к тебе ведь обратился голос, так ведь?

Никогда прежде Кристоферу не казалось, что тогда звучал какой-то голос. Но теперь сверкнувшие перед ним в темноте глаза клоуна бросили новый свет на его туманные воспоминания, и, стоило ему вызвать в памяти эхо спортивного зала, звук кожаной обуви, ударяющейся о дорожку с медным покрытием, лязг клинков, как он за всеми этими звуками услышал далёкий, но, несомненно, обращающийся к нему голос.

— Да, — сказал он, — был голос. Но, — он просительно посмотрел на месье Андреса, — он такой тихий, что я его почти не слышал.

Тут клоун наклонился вперёд, и в это мгновение потолок над головой Кристофера исчез, и он увидел брёвна и гимнастические стенки в спортивном зале, и сквозь команды услышал, как голос, который на удивление был похож на голос месье Андреса, спрашивает его: «Зачем ты сражаешься?»

Кристофер вскочил на ноги, словно пытаясь отогнать от себя кошмар, но вопрос этот удерживал его на месте. В порядке самозащиты он ухватился за первые пришедшие ему на ум слова.

— Потому что, — произнёс он, — важно участвовать.

Напротив своего лица он увидел седые волосы старика и понял, что стоит на коленях. Он хотел что-то сказать, хотел сменить тему разговора, но в карлике появилось что-то неумолимое.

— И тем не менее, — сказал голос, — ты знаешь, что если однажды проиграешь, то сделаешь тех людей, которые смотрят на тебя, ещё более несчастными, чем если бы ты вообще не принимал в этом участия.

— Да, — ответил Кристофер.

— Почему же ты сражаешься? — настаивал голос.

— Чтобы победить, — ответил Кристофер.

— А если ты победишь, — продолжал голос, — как долго ты сам и твои зрители будут радоваться твоей победе?

Кристофер молчал.

— Возможно, один вечер, — произнёс голос, — Возможно, один час. Возможно, одну минуту. Разве не так?

— Да, — ответил Кристофер.

— Это, — заметил голос, — porca madonna,[44] слишком мало, чтобы растрачивать на это свою молодость.

Словно священник, благословивший свою паству и обратившийся к алтарю, карлик отвернулся от него. Но теперь Кристофер не хотел его отпускать. Собрав все свои силы, он оттолкнулся от стоящего рядом холщового мешка и последовал за клоуном, одновременно чувствуя страх, что блестящие в темноте глаза увидят его насквозь, и страстно желая узнать, что ответит голос.

— А как же тогда школа? — спросил он. — Как же тогда ходить в школу?

Движением руки месье Андрес остановил его.

— Они по-прежнему говорят, что всё, чему вы учитесь, вам в жизни пригодится? — спросил он.

— Да, — ответил Кристофер.

— А когда начнётся жизнь, — продолжал клоун, — они скажут, что вы живёте, чтобы работать, и что работать надо для родной страны и ради ваших детей. Детей, которым в школе тут же начинают говорить, что все их знания пригодятся им в жизни, и так дальше всё и продолжается, таким образом все они — i coglioni[45] — толкают перед собой жизнь, крича при этом, что не успевают жить. И он медленно процитировал: «Piu le cose cambiano, piu sono le stesse cose».[46]

С уверенностью, происходящей от ясного понимания, как действуют на зрителей его реплики, месье Андрес повернулся к Кристоферу спиной, встал у окна и посмотрел вниз во двор, и казалось, он придал особую выразительность своим словам, вызвав целый ряд молний, осветивших его чёрный силуэт на фоне кипящего электричеством неба.

Хотя Кристофер чувствовал, как по его жилам течёт маленький журчащий холодный ручеёк страха перед тем, в чём он участвует, всё-таки его влекла вперёд мысль о том, что такого шанса, как этот, у него, возможно, никогда больше не будет.

— А как, — спросил он, — вы узнали, что был голос?

Месье Андрес медленно повернулся, и, когда он теперь шагнул к Кристоферу, в его взгляде появилось какое-то лукавство.

— Всегда звучит некий голос, — ответил он. — Нужно только уметь слушать. Именно так я и работаю на арене.

Взгляд его стал отстранённым, и Кристофер увидел его перед собой на площади, стоящего наклонив голову, прислушивающегося к тому, что только ему было слышно.

— На моей стороне публика, — продолжал он, и говорил он медленно и проникновенно, — я собрал драгоценности, я побывал среди людей. И тут я слышу голос, далёкий, приглушённый, но вместе с тем весьма отчётливый. Он говорит мне, что надо привести на сцену мальчика.

Он взял руку Кристофера, и тот покорно последовал за карликом на середину комнаты. На мгновение он вспомнил того ассистента, которого клоун некоторое время назад использовал в своём номере и которому все завидовали. «Теперь, — подумал он, — я оказался на его месте».

— Мы стоим на сцене, — сказал месье Андрес, — публика в напряжении, и я чувствую, как это напряжение растёт, я слышу, как голос шепчет, что можно сделать хороший номер. Он шепчет: вот, теперь у тебя есть мальчик. Разыщи теперь и девочку. Тогда сегодня вечером у тебя получится что-нибудь великое. Нечто, что заставит звонить колокола. И они уже звонят. — Он повернулся к Кристоферу. — Когда раздаётся звон, — сказал он, — значит, приближается что-то великое.

— Звон церковных колоколов? — спросил Кристофер, вспомнив прошлое месье Андреса.

— Нет, — прошептал клоун, и глаза его затуманились. — Нет, не церковных колоколов. Это монеты зазвенят как колокола. Как только мы раздобудем девочку.

Тут Кристофер услышал, что кто-то поднимается по лестнице. При других обстоятельствах этот факт преисполнил бы его удивления и досады, ведь, значит, кто-то обнаружил его убежище. Но этой ночью, находясь под магнетическим влиянием клоуна, он, не особенно задумываясь, решил больше не удивляться.

И тут перед ними оказалась девушка. Будь всё иначе, Кристофер посмотрел бы на неё в изумлении, но сейчас он не был уверен в её существовании. Как и тот голос, который обращался к нему и который всё ещё звучал в его ушах, она казалась ему воображаемым реквизитом в сверхъестественном представлении. Он увидел только, что она промокла до нитки, так, что её длинные волосы, которые при других обстоятельствах — если бы она существовала при других обстоятельствах — должно быть, вились, сейчас свисали по плечам, а с них стекали на пол ручьи дождевой воды. Её полная неправдоподобность усиливалась оттого, что она была босиком и, более того, голая. Месье Андрес схватил девушку за руку, вытащил их обоих на середину комнаты, и, когда он стал кланяться воображаемой публике, Кристофер вспомнил виденное им представление на площади и узнал его характерное приветствие, в котором под внешней кротостью скрывалась железная хватка, которой он держал сердца и внимание зрителей.

— Дамы и господа, — сказал клоун, — перед вами девушка и юноша.

Он обернулся к ним.

— Сегодня вечером, — произнёс он медленно, — ожидается нечто удивительное. Нечто, что сделает всех нас богаче. Опытом и мудростью. Моё искусство состоит в том, чтобы испытать это ощущение и дать его почувствовать вам. Мы ждём невероятного, мы с вами. Я, конечно же, понятия не имею, как всё будет, у меня нет ни одной мысли на этот счёт. Но я слушаю, — и он наклонил голову, как будто прислушиваясь к ночному небу.

Девушка сделала два шага вперёд и издала глубокий жалобный звук, который одновременно был похож на рычание и на позыв рвоты.

Тут Кристофер впервые внимательно посмотрел на неё и понял, что она не голая, а просто так сильно промокла, что её платье прилипло к телу. Он вырос в здоровом мире понятных вещей и поступков, который всегда требовал от него простых и ясных слов. События последних недель и особенно последнего часа переместили его в другой, более опасный пейзаж, в котором ему в голову приходили неожиданные, фантастические выражения. Ему казалось, что он никогда прежде не видел эту девушку, но тем не менее он знал, что это принцесса. Полученных им в школе знаний вдруг не оказалось под рукой, и он не мог поместить её в какой-нибудь раздел мифологии, но, как ему казалось, она была похожа на одну из трагических литературных героинь. Она была бледна. Не тусклая или бесцветная, но с ослепительно белыми как полотно шеей и лицом, от одежды её веяло холодным ветром, и он ни минуты не сомневался, что с ней произошло что-то страшное. Если месье Андрес принёс с собой на чердак свет преображения, то эта девушка светилась каким-то величественным безумием.

Она сделала несколько неуверенных шагов по комнате и только теперь, похоже, заметила молодого человека и старика. Невозможно было сказать, какой хаос мыслей пронёсся в её голове, но тем не менее она, кажется, осознала торжественность момента, потому что медленно выпрямилась, словно собираясь произнести выразительную реплику, которую от неё ожидали. Потом она подняла руку и пристально посмотрела на месье Андреса.

— Я знаю, — произнесла она медленно, — всё о треске.

С этими словами она упала вперёд, не выставив перед собой рук, и разбила бы лицо, если бы Кристофер не подхватил её.

В тот миг, когда он ощутил тяжесть её тела, он понял, что за холодный воздух исходил от неё. Это был морской ветер, и он было решил, что она, наверное, чуть не утонула.

И тут он узнал её.

В жизни Кристофера был один человек, с которым он поделился тайной о своём чердаке, и к этому человеку — о котором он никогда никому не рассказывал — его мысли на протяжении последних недель обращались, как к тёплому камню посреди той реки бессмысленности, которой, как он чувствовал, оказалась его жизнь. Человеком этим была Соня Ваден. Она была ровесницей Кристофера, дочерью рыбака, род которого, очевидно, получил своё имя от названия города, но которого прогресс уже давным-давно вытеснил за городскую стену, на обдуваемый ветрами берег фьорда. В других областях Дании, для собственного же блага детей, их бы разлучили, объяснив, что разделяющие их социальные барьеры являются препятствием, изменить которое человек не в силах. Но жители Вадена не могли взять такой грех на душу, и поэтому дети продолжали вместе играть у моря и на прибрежных холмах. Соня потеряла мать в пятилетнем возрасте, и горе она встретила твёрдо и не сломалась. Когда мать Кристофера отвернулась от мужа и ребёнка, чтобы последовать за голосами, Соня без слов, но мгновенно и безоговорочно предложила своё общество и свои худенькие, но на удивление крепкие плечи Кристоферу, чтобы помочь ему преодолеть самое страшное. На протяжении недель и месяцев Кристофер каждый день рыдал безутешным плачем, чего не видел ни один другой человек, кроме Сони. Потом пришла весна, о которой Соня помнила, что он тогда затащил телегу на самую высокую гору над Ваденом и оттуда прокатил её вниз по извивающейся серпантином дороге, а солнце и ветер с моря били им в лицо, и облако пыли вилось за ними.

Потом она исчезла. На протяжении всего детства отец регулярно брал её с собой в море. Однажды в октябре они вышли из гавани довольно рано. К обеду поднялся сильный ветер, и, когда Кристофер из своего окошка наконец-то увидел маленькую моторную лодку, ветер уже превратился в шторм и, словно огромная холодная коса, нёсся по поверхности моря, срывая гребни волн и волоча их по воде белыми полосами пены. Где-то в этом ревущем шторме одна косая волна накрыла лодку с кормы и забрала отца Сони с собой. Тогда девочка привязала себя верёвкой к рулю и повела лодку через шторм к берегу. Вход в гавань Вадена узкий, и жители города стояли в полной растерянности, глядя, как девочка в маленькой лодке приближается к свирепо улыбающемуся своими каменными зубами волнорезу, скрытому белой слюной от бушующего моря. Среди них не было ни одного человека, который бы не рискнул своей жизнью ради попавшего в беду ребёнка, если бы в этом был толк, но шторм уже усилился настолько, что ничто не могло помочь, и они сжали зубы, сдерживая плач, с горькой ненавистью глядя на море и думая, что вот это они запомнят, что придёт когда-нибудь день, когда даже природа не сможет отнять у них ребёнка.

Кристофер спустился к гавани. Но в отличие от многих стоящих там людей он не плакал. Он подошёл к воде ближе, чем другие, и никто не смел его остановить. Прижавшись к высокому зелёному маяку при входе в гавань, он не отрываясь смотрел на лодку, и единственной влагой в его глазах были брызги пены. От Сони он узнал, что всему своё время. Было время плакать, но не сейчас, теперь настало время быть сильным, и Кристофер не отрывал глаз от девочки у руля лодки. Прямо перед входом в гавань Соня дала задний ход и на удивление хладнокровно, словно некоторая часть моря вошла ей в кровь, некоторое время удерживала лодку против волн и ветра. Только Кристофер знал, почему она так делает. В какой-то момент, когда отчаяние уже совсем взяло над ним верх, она рассказала ему, что все несчастья в жизни приходят волнами. «Послушай, Кристофер, — сказала она, — надо считать, потому что всякая седьмая волна более пологая, чем остальные. На ней и надо попытаться плыть дальше».

Теперь Кристофер смотрел, как Соня считает волны, и прямо перед седьмой она выпрямила лодку, дала полный газ, и на высоком, совершенно прямом, заострённом гребне волны вошла в гавань, при этом по правому борту оставалось всего несколько дюймов от края волнореза.

Оказавшись в гавани, она полностью лишилась сил. Когда лодку вытащили на берег, Кристофер стоял и смотрел, как Соню поднимают под руки, и тогда лицо её было таким же бледным, как и сейчас. Как раз когда её проносили мимо него, она открыла глаза, и он оказался первым, кого она увидела. «Кристофер, — проговорила она, и Кристофер наклонился к ней, и она прошептала так, чтобы только ему было слышно, — подержишь немного руль?»

Насколько он помнил, это был последний раз, когда он видел её вблизи.

Да, она осталась в городе, в доме угрюмого дядюшки и измученной заботами тётушки, людей, которые от жизни ждали лишь всего самого дурного, и этого и дождались. Их единственный ребёнок родился мёртвым, рыболовство было опасным и не приносило прибыли, и только в религии они нашли изобилие и штиль. На жизнь в Вадене они смотрели, как смотрели на море, — с неохотой, трепеща и с ощущением того, что это неизбежное зло, которое каждый день поджидает их за порогом дома, следует за ними весь день и отпускает их, лишь когда они возвращаются и могут закрыть за собой дверь.

Осознание всех тех несчастий, которые принесла с собой Соня, ещё больше придавливало их к земле, заставив полностью отвернуться от мира, оберегая от него девочку. Они посоветовались с врачом и забрали Соню из смешанной школы, поместив в женскую школу графини Мольтке, куда её теперь каждый день провожала её новая мать. Семья, которая взяла её на попечение, не состояла в театральном или музыкальном обществе, они не ходили на прогулки и не посещали городские балы, так что Кристофер видел Соню лишь иногда мельком, и всегда в сопровождении взрослых. Какое-то время он пытался найти способ поговорить с ней, но возникшая ситуация была для него новой и непонятной. Он стал ходить в церковь по воскресеньям, потому что здесь, он был уверен, ему удастся встретить её. Тогда её тётя и дядя стали посещать одну из маленьких и строгих свободных общин, храм которой находился возле гавани, и в этот маленький, белый домик не пускали никого, чьё сердце не было бы предварительно тщательно изучено и взвешено, а поскольку Кристофер считал, что его внутренности не потерпят такого освидетельствования, он держался в стороне. Кроме того, все взрослые в Вадене твердили, что с Соней надо обращаться с особой осторожностью, а это означает, что следует оставить её в покое. Вот так, против своей воли, чувствуя в душе никогда не затихающую тоску, Кристофер отказался от поисков своей утраченной подруги.

Теперь, когда вдруг оказалось, что он держит её на руках, и он обнаружил, что достаточно вырос, чтобы нести её, и что она изменилась, как будто была незнакомым ему человеком, он подумал, как и об остальной своей жизни, что теперь уже всё равно поздно.

Тут месье Андрес вынул пробку из плоской изящной серебряной фляжки и склонился над бесчувственной девушкой. Кристофер видел, как он на сцене украдкой прихлёбывает из этой фляжки, а потом бродит, будто пьяный, среди зрителей, но он был убеждён, что в бутылке ничего не было. Теперь ему в нос ударил запах старого рома. Он ничего не сказал, но месье Андрес прочитал его мысли.

— Пить из бутылки, в которой, как все знают, ничего нет, — сказал клоун, — а затем разгуливать пьяным, это искусство. Но пить из бутылки, о которой все знают, что в ней ничего нет, но в которой тем не менее есть немного рома, знаешь, что это?

— Нет, — ответил Кристофер.

— Это божественно, — сказал месье Андрес.

Он влил немного жидкости между губ девушки. Она проглотила, не закашлявшись, потом открыла глаза и пристально посмотрела на Кристофера — взглядом, в котором мгновенно отразилось узнавание. Между ними проскользнуло нечто, похожее на холодный ветерок, она резко вырвалась, вскочила на ноги и, охваченная ужасом, отбежала подальше от лестницы.

— Они идут, — прошептала она.

Тут карлик схватил её за руку, и Кристофер в очередной раз увидел, какая удивительная сила живёт в маленьком теле месье Андреса, и, когда тот заговорил, слова его звучали властно и решительно.

— Если они придут, — произнёс он, — я буду стоять на лестнице, и они получат, — он на минуту остановился, поскольку артисты всегда очень заботятся о том, чтобы приветствие звучало как положено, — вежливый, но решительный отказ, — закончил он.

Кристофер видел, что могущество клоуна проникло в затуманенное сознание Сони, потому что она опустила руки. Потом посмотрела на клоуна.

— Я нашла, — сказал она ему. — Я нашла дорогу сюда. Я бывала здесь прежде.

Месье Андрес ничего не ответил, он просто смотрел девушке в глаза, и Кристофер понял, что они, должно быть, встречались раньше, что они уже были знакомы, что всё происходящее сейчас, в той или иной степени — каким-то совершенно непонятным ему образом, — должно было быть спланировано.

Не говоря ни слова, месье Андрес протянул свою серебряную фляжку Соне. Кристофер не мог представить себе, что она до этого пила крепкие напитки, и уж ни при каких обстоятельствах — прямо из бутылки. Теперь она сделала долгий большой глоток и медленно вытерла рот тыльной стороной руки.

Её лицо до этого было далёким и замкнутым, словно она пришла на чердак с решением говорить как можно меньше, а лучше — вовсе молчать. Теперь алкоголь побежал по её жилам, вызвав яркий румянец, заискрился в её глазах, словно слёзы, и заставил её разговориться.

— Тепло, — произнесла она, — происходящее от спиртного, оно обманчиво. Он это часто говорил. Но чувствуешь его совсем как настоящее. — Она сделала длинную паузу.

— Нигде в Библии, — продолжала она, — не написано, что можно убить другого человека, сказала я ему. Но он меня не слушал. Я могла бы достать эту треску. Я знаю всё о треске. — Она посмотрела мимо Кристофера в ночь, — Когда тебе надо, чтобы тебя слушали, — сказала она, — никого нет.

— Всегда, — сказал карлик, не сводя с неё глаз, — есть кто-нибудь, кто слушает.

— И сейчас? — спросила девушка.

— Как раз сейчас, — ответил месье Андрес, — именно сейчас слушают.

Девушка закрыла глаза и медленно произнесла:

Крепко держи то, что есть у тебя,

И никто не отнимет корону.

Она открыла глаза.

— Он это написал, — сказала она, — в моём сборнике псалмов. Это был текст к конфирмации. Ведь он мирской проповедник. Он сам меня готовил. А потом он дал мне золотую монету в десять крон.

Она остановилась, словно все разговоры — лишь бесполезное напряжение, и Кристофер знал, когда она всё-таки продолжила, что именно вопрошающее лицо карлика перед глазами убеждало её в том, что мир слушает.

— Это была маленькая книжечка, — сказала она, — такая маленькая, что листать её нужно было иголкой. И именно так они и представляют себе Рай. Очень маленький, очень маленькие листочки. — Она растерянно посмотрела на своих слушателей, словно сама понимала, что говорит бессвязно.

— Они говорят, что надо сидеть тихо. Только если сидишь тихо, попадёшь в Рай. Они, должно быть, готовятся к какому-то очень маленькому Раю. — Она остановилась. — И графиня Мольтке, — продолжала она, — готовится к очень тесному Раю. Такому тесному, что там уж точно не будет ни для кого места, кроме неё самой и, — её лицо перекосилось от отвращения, — её французского бульдога.

Сильный грохот потряс все помещение, и посреди шума Соня снова сделала большой глоток из фляжки. Когда вновь стало тихо, мысли её были уже в другом месте. Теперь она не сводила глаз с Кристофера.

— Кристофер, — произнесла она, — ты помнишь «Баядерку» в театральном обществе?

Кристофер кивнул.

— Отец взял меня с собой туда. Когда они начали танцевать, — глаза её засветились от воспоминаний, — когда они начали танцевать, я описалась. Но отец подсунул под меня своё пальто. И прошептал мне: сядь на него. Тогда ты уж точно высохнешь. — Я и высохла. А потом я танцевала на балу. И никто ничего не заметил. — Она торжествующе засмеялась. — И танцевала я только с тобой.

Кристофер снова кивнул.

— Но ведь ты не знал, что я описалась?

Кристофер покачал головой.

Она пристально посмотрела на месье Андреса.

— К сожалению, он исчез, — заметила она.

Клоун не сводил с неё глаз.

— То есть он умер, — продолжала она спокойно. — Море взяло его. Двигатель был плохой. Да он мне потом сам много раз об этом говорил. А случилось это потому, что мы не справились с волнами, говорил он.

— Как же он мог говорить тебе это, если он умер? — спросил месье Андрес.

Девушка в задумчивости посмотрела на него.

— Ну и что, — сказала она, — он же вернулся. Я ходила к морю каждый день, и однажды он вернулся и, поднявшись на хвосте, засмеялся так, что видно было все зубы. Он ведь всегда хвастался, что у него все зубы на месте.

— У него был хвост? — спросил месье Андрес.

Девушка кивнула.

— Бывало, он целую неделю не появлялся, — продолжала она. — Это очень долго, когда ты один. Но потом всегда приходил. Потому что надо же нам было поговорить.

— О чём вы говорили? — спросил Кристофер.

— Обо всём на свете, — ответила девушка. — О дяде и тёте. И об этом случившемся с ним несчастье. И о тебе тоже. Вначале… — она сделала паузу, — вначале мы оба считали, что ты придёшь и заберёшь меня. Отец сказал, что так оно и будет. Однажды ты приедешь на телеге, и мы уедем отсюда. Но ты не появлялся. Первое время я верила, что так и будет. Ведь я иногда видела тебя на улице. Но невозможно верить так долго.

Кристофер вдруг почувствовал на руках какую-то влагу, — опустив глаза, он обнаружил, что это его собственные слёзы, и с удивлением отметил, что его душа, которая, как он думал, совершенно пуста, оказывается, плачет и плач этот ему никак не унять.

— «Крепко держи то, что есть у тебя», — сказала девушка. — Вот о чём они думают.

— Да, — заметил месье Андрес — Похоже, что примерно так они и думают, i coglioni.

— Отец обычно доставал треску из садков для живой рыбы, — продолжала Соня. — Я снимала крышку, а он брал несколько штук. Совсем немного. Просто чтобы утолить голод. Только три-четыре штуки. Нам ведь тоже надо жить, правда? И долгое время всё было в порядке. Он ложился на край, засовывал морду в воду и легко их доставал. Засунет голову — и достанет.

— Твой отец, он что, что-то вроде рыбы? — спросил клоун.

— Дельфин, — ответила девушка.

На лице месье Андреса появилось удивление, как будто он чего-то недопонял, и Кристоферу пришло в голову, что обширные познания старика, несмотря на его многолетние плавания с Цирком Глайма, вероятно, всё-таки не предполагали знакомства с животными, обитающими в датских водах.

— Тётя, — продолжала девушка, — часто говорила, что от моря уж точно нечего ждать добра, ну а про зло известно, какое оно. С людьми же иначе. И они разрешали мне ходить туда одной. Но в тот день, он, наверное, что-то почувствовал, потому что пошёл за мной. Это отец его заметил. Я сдвинула крышку с садка, и он поел. Он не сказал ни слова, но потом я заметила, что он на что-то смотрит. И потом он сказал: «Здравствуй, младший брат». И тут я вижу дядю. Он стоит прямо позади меня и держит сбоку ружьё, так что сначала мне его не видно, но потом он его поднимает, так медленно-медленно. Тут я говорю отцу: «Отец, чёрт возьми, — говорю я, — ты лучше уплывай, иначе дядя тебя застрелит». Но он, похоже, не слышит, что я говорю. Он просто смотрит в глаза дяде и взбивает воду, а потом поднимается на хвосте и так вот замирает, а вода под ним вся белая от пены, а потом он показывает дяде все свои зубы. И тут я понимаю, почему он не уплывает. Он хочет, чтобы его застрелили. Он думает, что если он сбежит, то накажут меня. Он думает, что дядя будет со мной плохо обращаться. — Она медленно покачала головой. — Как глупо со стороны отца, правда ведь, подумать, что они смогут поднять на меня руку. Пусть бы он попробовал. Я бы придушила его. Я бы встала ночью и вытащила бы струну из рояля. — Она на мгновение задумалась. — Ноту «до», — сказала она затем, — потому что псалом «У нашего Бога такой крепкий замок» написан в до-мажоре. И придушила бы его. Конечно же, он больше и сильнее меня. Но мне помогла бы ночь. Трудно защищаться, когда ты спишь, а у тебя на шее струна ноты «до».

Кристофер вдруг заметил, что глотает ртом воздух и водит пальцами по шее.

— И тут, — продолжала Соня, — дядя прицеливается. Это был двуствольный дробовик. Отец никогда не стрелял дробью. Он говорил, что это оружие для людей, которые не могут попасть в цель. Я пытаюсь остановить его. «Дядя, — говорю я, — это всего лишь пара рыбин, я могу поймать их в любой момент, только возьми меня с собой в море, я знаю всё о треске». Но он взводит курок. Тут я говорю: «Нигде в Библии не написано, что можно убить собственного брата, так ведь?» — но он меня не слышит, он вне себя. А у меня как будто столбняк. Это всё из-за того, что они всё время хотят, чтобы ты сидел тихо. В конце концов ты уже ничего не можешь делать, правда? Но когда я вижу, что он нажимает на курок, я всё-таки собираюсь с силами и бью по ружью, и выстреливают оба ствола. Наверное, я закрыла глаза, потому что когда я снова их открываю, отца уже нет, и мне сначала кажется, что он ранен, но тут я вижу, что дядя лежит на земле, и повсюду кровь, и что он, похоже, прострелил себе ноги. И тем не менее он ползёт, он пытается поймать меня, но я не стала ждать, я просто ушла.

Месье Андрес прищурившись смотрел на девушку.

— Когда это было? — спросил он.

Она на мгновение запнулась, как будто запутавшись во времени.

— Это было, — сказала она, — сегодня.

— Значит, ты пришла, — медленно рассуждал клоун, — прямо оттуда.

Девушка кивнула:

— Прямо оттуда.

Месье Андрес глубоко вздохнул.

— Вот что, — сказал он, обращаясь отчасти к самому себе, отчасти к молодым людям, — дают возраст и опыт. Ты всегда знаешь, когда ожидается большой номер. Сначала ощущаешь энергию, а потом на мгновение становится пусто. Наступает замешательство, un sentimento di essere abbandonato,[47] ты прислушиваешься, и вот оно приближается и… — он посмотрел на девушку, — оказывается самым удивительным, что ты когда-либо слышал.

Кристофер медленно, с усилием поднялся и, с трудом передвигая ноги, подошёл к Соне. Он знал, что мир уже заключил его в оболочку и вот-вот отторгнет. И всё-таки он чувствовал, что ему дарована возможность сказать последнее слово.

Перед девушкой он остановился и призывно протянул руки в пространство, но не смог произнести ни слова.

— Почему, — спросила она, — ты не пришёл?

— Они сказали, что тебя надо щадить, — ответил Кристофер неуверенно.

Девушка внимательно посмотрела на него, без укора и без осуждения.

— Да, — сказала она. — А когда они заберут меня отсюда, вот тогда-то уж они будут щадить меня.

В этот миг Кристофера поразило, откуда-то свыше, осознание всей глубины его предательства, и он понял, что внутри его оболочки была не просто пустота, что он, Кристофер, предал человека, без которого он не мог представить себе свой мир и с которым теперь его навсегда разлучат. Словно пьяный, он качался, не сходя с места, и протягивал вперёд руки, словно хотел призвать назад прежнюю пустоту, как будто любое несчастье было для него легче, чем мысль, что все шансы упущены. В это мгновение на фоне жалобных звуков дождя он стал различать вокруг какие-то голоса, тихо бормочущий хор настойчивых голосов, и один из голосов выделялся, более внятный и настойчивый, чем другие. Перед Кристофером в паре глаз отразился жёлтый свет лампы, и ему стало ясно, что это он слышит голос месье Андреса.

— Можно ведь, — сказал клоун почти по-дружески, — всегда ведь можно выпрыгнуть из окна, Кристофер.

Огромная горячая волна благодарности захлестнула Кристофера, потому что маленький мудрец снова заглянул в его душу, увидел его отчаяние и подсказал ему выход. И как и всякое окончательное освобождение, это тоже, в тот момент, когда было произнесено, показалось удивительно прекрасным и правильным.

Одним-единственным движением Кристофер отринул все свои горести и взобрался на подоконник. Тьма внизу была бездонной и тем не менее приветливой. Тут голос месье Андреса снова достиг его слуха, тихий и непререкаемый.

— С другой стороны, прыгнуть в папочкин дворик — это значит выбрать очень короткий и очень простой путь, — прошептал он.

Словно в кошмаре произошла перемена декораций — и Кристофер снова оказался в фехтовальном зале, и, медленно повернувшись, как и там, он оказался спиной к темноте. Темнота за спиной ласково тянула его к себе. Стоящие перед ним девушка и карлик внимательно следили за ним.

— Тогда, в зале, — сказал Кристофер, как будто всем было совершенно ясно, о чём он говорит, — я повернулся и ушёл. Так же я поступлю и сейчас.

Карлик тихо засмеялся.

— Тогда это сделало тебя умнее, — сказал он, — а теперь ты просто исчезнешь. Этот прыжок, мой мальчик, будет самым последним и самым длинным шагом назад в твоей жизни.

Кристофер уже не мог разобрать, тянет ли эта маленькая фигурка его к жизни или толкает назад к гибели, он чувствовал только, что карлик, должно быть, был послан откуда-то извне, что он великий ниспровергатель и соблазнитель. Он с трудом отвёл от него взгляд и взглянул на девушку. Она смотрела на него, как смотрела и раньше, много раз, давным-давно, когда он плакал. Без страха, без укора, а внимательно, почти настойчиво, как будто он был такой же человек, как и все.

Этот взгляд заставил Кристофера в растерянности слезть с подоконника. Девушка молча встала с ним рядом и взяла его за руку.

— Это похоже на финал, — проговорил месье Андрес.

Он повернулся к окошку, словно к публике.

— Пора теперь, — сказал он, потом вдруг остановился, прислушался на мгновение к ночи и продолжил: — объявить этих молодых людей, — которые были разлучены, но которых я, месье Андрес, соединил, как будто я Господь Бог, — помолвленными, во всяком случае на этой сцене и на этот вечер. И позвольте мне пропеть искреннее пожелание им и себе на будущее, моим голосом, тем самым, который вызывал потоки слёз по всей Европе.

Сильно откашлявшись, он прочистил горло и запел:

Lieber Gott,

Gibt doch zu

dass ich kliiger bin als Du.[48]

Кристофер и Соня смотрели друг на друга, но в тот момент, когда они услышали первый звук, зажмурились, потому что всемирно известный тенор великого клоуна сломался, стал визгливым и сорвался на фальцет, словно он засмеялся. Потом он на некоторое время замолчал.

— Да, — сказал он, — голос пропал. Но я всё ещё здесь.

Он поднял правую руку, как будто хотел помахать на прощание, и движением, похожим на приветствие, отвёл свои густые седые волосы со лба. Под париком виднелся светлый ёжик волос, через который розовато просвечивала кожа.

— Позвольте мне, — произнёс он, — представить вам молодого человека, которого тяжёлая судьба вынесла на скалистые берега бессмертного актёрского искусства.

Осторожно, чтобы не причинить себе боль, он отклеил седые усы. Потом он вытер рукавом лицо, и на белом бархате оказались остатки того, что было лицом великого месье Андреса. Перед Кристофером и Соней стоял мальчик, которому было самое большее двенадцать лет.

— Этот номер, — сказал торжествующе мальчик, — мне надо бы, чёрт возьми, как-нибудь проделать на арене.

— Кто ты? — спросил Кристофер.

— Я ассистент великого месье Андреса, — сказал мальчик.

— А где, — спросил Кристофер, — где же месье Андрес?

— Месье Андрес, — ответил мальчик, — умер неделю назад. Это ведь он привёз в город, — добавил он медленно, — эту новую оспу. — Он задумался. — У нас было турне, — продолжил он, — и на обратном пути мы заходим в Рёдбю. Но там никто не хочет смотреть представление. А это, я вам скажу, просто чёрт знает что, потому что мы голодны. — Он улыбнулся Кристоферу и Соне. — Красивое это зрелище — Цирк Глайма, — сказал он. — Но эта красота — дорогое удовольствие. Так что мы голодали. — Он засмеялся при воспоминании об этом. — Так уж устроен мир, — продолжал он. — Даже великий месье Андрес голодал. И тут мы пробуем попасть в Ваден. И голод заставляет работать воображение. И Андрес рассказывает эту историю о шторме, и в неё верят, мы в порту, у всех есть еда. Андрес имеет большой успех и хвастается, что всё это — его заслуга. Но в один прекрасный день на всём его теле появляются оспины, он заболевает. В каюте только мы с ним, у него начинаются судороги, от которых он взлетает на пару метров в воздух и падает с койки, так что мне в конце концов приходится привязать его, и под конец ему так плохо, что я думаю: Scheisse,[49] теперь уж ему лучше помереть, чем жить, — и он умирает. И что нам делать? Mann weiss' nicht, und[50] что толку спрашивать. И тогда я надеваю его парик — он ведь был лысым, — и делаю усы, я всё-таки кое-чему научился, и выхожу на сцену. Все остальные сразу же поняли, что тут какой-то обман, но они напуганы, так что не мешают мне, а публика ничего не замечает, nichts.[51] — Он мечтательно посмотрел перед собой. — На самом деле публика меня любит, — продолжал он. — Я хочу сказать, что действительно я ни разу не был хуже, чем великий старый идиот.

Молодые люди напряжённо смотрели на мальчика, тщетно пытаясь перекинуть мостик через то перевоплощение, свидетелем которого они стали.

— А ты, — спросила Соня через некоторое время, — теперь тоже болен?

— Это неизвестно, — ответил мальчик. — И даже неудобно задавать такой вопрос.

Дождь тем временем усилился, из непрерывного бормотания он превратился в торжествующий водопад, и, чувствуя непреодолимое притяжение буйствующей стихии, все трое подошли к окну. Им открылось чернильно-синее небо, все в длинных сплошных рядах молний, и из этих сполохов рушился дождь, большие тяжёлые капли ударяли по крыше усадьбы, отскакивали от неё, встречаясь с новыми каплями, разбивавшими их в водяную пыль, и раскинувшийся под ними город в конце концов окутал белый влажный туман.

Кристофер и Соня всё ещё держали друг друга за руки, и оба они одновременно сквозь непогоду увидели будущее. На мгновение светящиеся клочья тумана собрались, и над городом поднялась фигура высотой от земли до небес, и они узнали Смерть — высокий, прямой, светящийся скелет, на котором сверху торжествующе хохотал череп, а по крышам города мокрые пальцы ног отстукивали дикую барабанную дождевую дробь. Только миг длилось на небе видение, и сразу исчезло, и в страхе они посмотрели на стоящего рядом с ними мальчика, чтобы получить объяснение или хотя бы подтверждение, но его белое напряжённое лицо ничего не выражало.

— Сегодня ночью я уезжаю, — сказал мальчик. — Я нашёл в стене ворота, которые можно открыть. Я решил, что могу разрешить вам поехать вместе со мной.

— И там мы все умрём, как они говорят? — спросила Соня, и вопрос этот она задала без малейшего страха, как будто речь шла о чём-то не более серьёзном, чем завтрашняя погода.

— Это неизвестно, — сказал мальчик. — Что толку спрашивать.

— Но смерть, — добавил он после минутной паузы, — от неё всё равно не уйдёшь. — И задумчиво продолжал: — Там, где мне дольше всего пришлось жить, люди проживают всего лишь… всего лишь, — он запнулся, перед тем как произносить цифры, — может быть, вполовину меньше, чем здесь, — закончил он предложение. — Но какой смысл жить до ста пятидесяти, чтобы тебе сделали всё искусственное, как это нам обещают, если ты не живёшь по-настоящему?

— А на что мы будем жить? — спросил Кристофер, и это было его первое возражение.

В свете лампы мальчик открыл свой футляр для скрипки, и на синем бархате всё засверкало, так что стало больно глазам.

— Собирая крошки со стола богачей, — ответил он. — Сегодня женщины Вадена пришли при полном параде, чтобы посмотреть, как месье Андрес унесёт их bijoux[52] и драгоценности.

Кристофер посмотрел из окна на главный флигель дома. Большие люстры были погашены, но по погруженным во тьму залам блуждал, мерцая, одинокий огонёк. Это был, как он знал, его отец, Николай Хольмер, охранявший во время грозы свои сокровища и единственного человека на свете, которого он любил, — своего сына Кристофера, который, как он думал, спит в своей постели.

— Но как, — спросил Кристофер, и это было его второе возражение, — забыть всё то, от чего уезжаешь?

— Тот, кто живёт на самом деле, — сказал мальчик холодно, — can never forget.[53] Я лично, — добавил он с гордостью, — помню каждый нагоняй, который получил в своей жизни. Жить надо так, чтобы не понадобилось ныть из-за того, что помнишь.

— А это необходимо, — спросил Кристофер, — необходимо уезжать? — И это было его последнее сомнение.

— Это, — ответил мальчик, — неизвестно. И спрашивать без толку.

Потом он достал из футляра деревянную флейту, знаменитую флейту великого клоуна месье Андреса.

— Я пообещал поиграть под окнами, где живёт ещё несколько молодых людей, который хотят отправиться с нами.

Он ещё раз оглядел Соню и Кристофера.

— Дамы и господа, — произнёс он мечтательно, — посмотрите, какое представление мы дали вам сегодня вечером, я и мои дети. Две истории они рассказали, и они — don't deny it[54] — нас растрогали. И посмотрите, как он держится, прямо, как солдат, и как она прелестна, словно куколка. А когда они были детьми, он как раз играл в солдатиков, а она играла с раскрашенными куклами. Теперь, дамы и господа, всё прямо наоборот! Благодарю вас за сегодняшний вечер.

Он закрыл футляр, подхватил его, накинул на плечи свой плащ и стал спускаться вниз по лестнице. Кристофер и Соня в молчании последовали за ним, и Кристофер вспомнил, как каждый из них сегодня вечером поднимался по этой лестнице. Он сам, словно поднимаясь на эшафот, месье Андрес, словно всходя на трон. Для Сони он не нашёл подходящего сравнения, вспомнил только её босые ноги на берегу моря.

Когда они вышли из ворот усадьбы, дождь стал стихать, и город засверкал под луной. Тут Кристофер понял, что на главный вопрос они так и не получили ответа. Сделав несколько больших решительных шагов, он догнал карлика.

— А зачем, — спросил он освещённую луной спину, — мы тебе нужны?

Нам нехорошо путешествовать в одиночку, — ответила ему спина, и непонятно было, то ли это «мы» является множественным числом королевского достоинства, самоуверенным множественным числом властелина мира, или попыткой прожжённого дельца сделать вид, что его предприятие гораздо крупнее, чем оно выглядит.

В ту ночь под несколькими окнами в городе Вадене звучала мелодия, а позднее в стене открылись ворота. Через них выехала повозка. На ней не было ни одного огонька, и поэтому она почти сразу исчезла в ночи. Это великий клоун месье Андрес вывозил детей из города Вадена.

История одного брака

Вечером 19 марта 1929 года молодой писатель Ясон Тофт в приподнятом настроении шёл через центр Копенгагена.

Только что кончился дождь, который отмыл город до блеска. Вечернее небо над домами было прозрачным, словно стеклянный потолок, и в сочетании с блестящими крышами рождало у Ясона иллюзию, что он находится внутри призмы, и, поскольку он был очень счастлив, ему казалось, что сегодня вечером в этой призме сфокусировалась вся энергия Вселенной.

Он никого не встретил на своём пути, но с далёких площадей до него доносились звуки музыки и весёлые голоса, как будто заверявшие его, что жизнь — это праздник, а мимо него проплывали здания и фонари, как будто подтверждавшие, что мир предметов будет существовать вечно. Немного досаждали лишь те места под ногами, где после дождя оставались лужи — отражающиеся в них фонари превращались в столбы света, падавшие в бесконечное подземное небо, отчего у Ясона начинала кружиться голова. Он мог бы пройти по этой водяной глади, доказав, что она не бездонна, но мысль, что при этом могут испортиться его итальянские туфли ручной работы, останавливала его, ведь он всегда очень заботился о своём внешнем виде.

Свет, преломлявшийся в его душе сегодня вечером и заставлявший светиться его лицо, был двойного свойства. Это был одновременно свет влюблённости и страстное желание узнать правду. Это была мысль о любимой им женщине и уверенность, что там, куда он сейчас направляется, его ждёт разрешение загадки.

Ясону Тофту было всего лишь двадцать пять лет, но он уже был очень знаменитым писателем. Правда, написал он пока что только одну книгу, но этого оказалось вполне достаточно. Это был роман о молодом человеке, чья юность проходила в Копенгагене, и если роман этот прочитали во всей Европе, то в первую очередь потому, что действительность в нём была изображена гораздо точнее, чем в любом другом произведении мировой литературы. Точное воспроизведение жизни — вот что занимало Ясона. Если великие европейские реалисты, когда-то бывшие для него примером для подражания, воспроизводили мир как фотографию, то для него, как он поведал общественности, образцом является скульптура. У него был честолюбивый замысел — создать языковое произведение искусства, к которому постоянно будут обращаться будущие поколения, воспринимая современную жизнь такой, какова она на самом деле. На вопрос одного журналиста о соотношении его книги с действительностью Ясон ответил: «В любом зеркале есть дефекты преломления. Надеюсь, это не касается моих произведений. Любое зеркало даёт изображение, в котором правая и левая стороны меняются местами. Для меня это было бы литературной неточностью».

Лишь в изображении любви он в своём романе был сдержан, и объяснялось это тем, что в то время он был с ней знаком только внешне и по книгам. И тем не менее он попытался изобразить её, поскольку вряд ли возможно создать абсолютно точную картину жизни, если в ней отсутствует любовь, но он всегда был суровым судьёй самому себе и понял, что ему это не удаётся, что чего-то не хватает — как на бумаге, так и в его собственной жизни. Тогда он пообещал самому себе, что в следующей его книге речь пойдёт о любви и что он не напишет её прежде, чем узнает, о чём пишет. До того времени он подождёт, и это было серьёзное решение, потому что Ясон не любил ничего откладывать, а самым тяжёлым ожиданием, как ему казалось, должно быть время между книгами.

В течение года он ничего не писал, и всё это время чрезвычайно страдал, быстро спускаясь вниз по спирали отчаяния. Потом к нему пришла любовь, сначала как первые признаки приближающегося утра, потом как рассвет, и, наконец, как огромная волна света восходящего солнца, увлёкшая его за собой. Свечению этому к нынешнему мартовскому вечеру было всего три месяца от роду, и это только со стороны казалось, что Ясон Тофт идёт пешком. Сам же он ни минуты не сомневался, что парит над мостовой.

Неделю назад это чувство невесомости подало ему идею следующей книги. Случилось это как-то ночью, накануне того дня, когда женщина его жизни должна была ненадолго уехать. Она лежала в его постели, обнажённая, и в какой-то момент растущая в нём радость создала такое напряжение, что он, известный своей властью над языком, вынужден был сдаться тем силам, которые вдруг подняли его с кровати и выгнали в лунном свете на середину комнаты, заставив неистово размахивать руками.

— Ты ангел! — воскликнул он.

Тут девушка встала, взяла его голову в свои руки, внимательно вглядываясь в его глаза.

— Запомни навсегда, — сказала она серьёзно, — я не могу быть ангелом. Самое большее — бабочкой.

Стоя посреди залитой лунным светом комнаты и всё ещё слыша в ушах это загадочное предостережение, Ясон понял, о чём будет его следующая книга.

Ясон встретил Хелену ван Остен за три месяца до этого. При встрече он узнал, как её зовут, и больше почти ничего. Но тогда этого было вполне достаточно. Ясон почувствовал, что у него уйдёт весь остаток жизни только на то, чтобы постичь музыку её имени, её светлые волосы и её кожу, у которой был оттенок и запах слегка обжаренных кофейных зёрен.

Однако теперь время научило его, что любовь ненасытна в своём любопытстве. Прежде он был уверен в том, что любовь — это странствие двух людей друг к другу и к окончательному слиянию, и представлял себе, что слияние это должно быть эротического характера. Когда прошло три месяца, в течение которых он каждую ночь проводил вместе с Хеленой, но по-прежнему знал только её имя, он начал искать другие способы проникнуть в её душу. Она увлекалась рисованием и, переехав к нему, заполнила всю квартиру своими работами, и Ясон задумался, а нельзя ли с помощью рисунков найти разгадку её тайны. Но он быстро отказался от этой мысли, потому что ему не нравилось то, что он видел: на её картинах были изображены фигуры и существа, которые с его точки зрения были порождены снами и, скорее всего, кошмарами, а ни в коем случае не той освещённой и сияющей действительностью, в которой пребывала их любовь. Когда она сказала ему, что собирается съездить в провинцию навестить каких-то родственников, он решил, что воспользуется её отсутствием, чтобы поразмыслить о некоторых существенных вопросах, которые он ей задаст, например о том, кто она такая, чем она раньше занималась и как она представляет себе их общее будущее. Той ночью, накануне её отъезда, пока он стоял посреди комнаты, в голове его совершенно независимо от него самого возникли эти вопросы, а потом он понял, что они — вместе с ответами — превратятся в книгу. Ту книгу о любви, которую он так долго не мог написать, а вот теперь наконец сможет и которая увековечит их отношения.

Ясон знал, что у любви нет ничего общего с романтикой, но что она тесно связана с действительностью, с телом любимой, с красивым домом, в котором они живут, с его карьерой, которую он, если можно так сказать, кладёт к её ногам как доказательство того, какой длинный путь он прошёл, чтобы разгадать её тайну. И эта разгадка, понял он — почувствовав, как в лунном свете невесомо парит в дюйме над досками пола, — должна найтись у тех, кто был свидетелем её детства. «Пока Хелены не будет, — подумал он, — я начну писать книгу о моём тесте и моей тёще».

Он сразу же понял, как будет называться книга. Если бы он довольствовался фотографическими копиями действительности, он бы мог назвать её «Образцы для подражания». Но он хотел большего. Он хотел, чтобы эта супружеская пара, а через них и их дочь предстали перед читателем во всей глубине и силе своих характеров. И прежде чем он снова опустился на землю и вернулся к Хелене, он решил, что книга его будет называться «Фигуры на авансцене».

Хелена не представила Ясона своим родителям, ни разу не навещала их и не упоминала о них за всё то время, что они были знакомы. В обычных обстоятельствах это удивило бы его, но все сложившиеся в данном случае обстоятельства были необычными. Маргрете и Георг ван Остен давно перестали быть такими же людьми, как и все остальные. Они уже стали символами, а символы должны сиять в силу своей удалённости от остального мира, и приближаются к ним только в случае крайней необходимости, и всегда с уважением. Но именно это, объяснял Ясон самому себе, направляясь этим вечером к дому четы на площади Конгенс Нюторв, и влекло его к ним. Жгучая потребность понять любимую женщину и то уважение, которое он обязан был оказать этой чете, воздав им должное в своей книге, были необходимыми и достаточными мотивами для этого вечернего визита.

Семейство Ван Остенов на протяжении двухсот лет владело судоходной компанией, являвшейся основой их состояния. Тем не менее богатство никогда не было конечной целью семьи. Деньги для них были всего лишь прозрачным маслом, которое через фитиль благотворительности, финансирования науки и искусства, а также примерный образ жизни впитывалось, чтобы ярко гореть на благо просвещения страны и народа. К этому свету и стремилась семья.

В роду всегда было много детей, и в каждом поколении получалось так, что один или два мальчика становились продолжателями дела, а остальные выбирали профессию юриста, инженера или астронома. Все они были убеждёнными сторонниками просвещённого консерватизма, и многие из них женились на женщинах из театральной или музыкальной среды, ведь хотя мерцающий факел искусства не всегда горит ровно, он тоже излучает свет. Когда Георг ван Остен, директор и владелец судоходной компании, женился на актрисе Королевского театра Маргрете Банхоф, это стало свадьбой десятилетия, и отсвет этого события в дни Первой мировой войны стал грандиозным утешительным огнём в погруженном во тьму, оставшемся без угля Копенгагене.

Девятнадцатое столетие стало свидетелем того, как сотрясались основы института брака и как представления о семье медленно разрушались, и теперь общественность пристально наблюдала за знаменитыми супружескими парами усталым, слегка циничным, несколько недоброжелательным и вместе с тем полным надежд взглядом. В случае Георга и Маргрете Дания увидела, к своему вящему удивлению, счастье, которое росло и крепло.

У них родилось двенадцать детей, унаследовавших от отца смуглый цвет кожи, а от матери — металлически-светлые волосы, и все они — несмотря на свою непохожесть — отличались спокойной уверенностью в себе, которая, казалось, скрывает множество обещаний.

Георг ван Остен в первую треть столетия расширил и укрепил предприятие, по всему миру плавали суда компании, носившие имена членов семьи, — целый флот, несущий вместе с флагом Даннеброг[55] весть о том, что семья Ван Остен в Копенгагене нашла источник жизни и богатства.

В Королевском театре Маргрете ван Остен — родив и воспитав при этом двенадцать детей — сделала блестящую карьеру. Она обладала доселе незнакомым этому театру умением говорить «нет», и, не допустив ни одной оплошности, никогда не заискивая, не стремясь ни к чему другому, кроме постижения сути своих ролей, она, двигаясь по млечному пути светлых женских образов, достигла того положения, когда вся нация обожала её, при том что она никогда никого об этой любви не просила. Когда после празднования тридцатипятилетия работы в театре она, ко всеобщему удивлению и печали, ушла со сцены, директор Королевского театра сказал в своём выступлении после её прощального представления, что театр во времена Маргрете ван Остен мог бы отказаться от всех расходов на декорации, «потому что фру Ван Остен может, — сказал он, — без всяких вспомогательных средств, кроме нескольких софитов, чтобы нам её было видно, перенести нас в какое угодно место и в какое угодно время», — и это была скорее констатация факта, чем комплимент.

Непосредственно перед тем, как Маргрете покинула сцену, театр предоставил ей в знак признания её заслуг дом на площади Конгенс Нюторв — четырёхэтажный дворец прямо напротив самого театра. К этому времени супружеская чета была окончательно канонизирована.

Интерес датской общественности к Ван Остенам на самом деле объяснялся вовсе не теми чудесами, которые актриса совершала на сцене, а предприниматель — на семи морях, и даже не их двенадцатью детьми. Людей занимало не превращение воды в вино, а сила, творящая эти чудеса. В действительности загадочным, поразительным и исключительным в Георге и Маргрете было то, что они — и все это видели — продолжали любить друг друга и брак их был счастливым. В мире, который изголодался и исплакался в надежде увидеть прочные чувства, их любовь была словно нескончаемый радостный смех, к которому мир прислушивался сперва недоверчиво, потом нерешительно и, наконец, преисполнившись собственных надежд.

Их подвергли испытанию. В качестве друзей королевского дома Кристиан X приглашал их на приёмы во время государственных визитов, а затем и в путешествия за границу, они сопровождали короля во время поездки в северный Шлезвиг по случаю воссоединения и X. Н. Андерсена[56] — на мирную конференцию в Париж, и в речах на официальных мероприятиях их представляли как выдающихся деятелей датского бизнеса и датской культуры. Но весь мир и они сами знали, что роль их не ограничивается этим, что они приносят с собой — сначала в королевский дом, а затем в другие страны — нечто более высокое, чем богатство и культуру. В первую очередь они несут с собой любовь, мечту современного мира о счастливом браке.

Сначала на протяжении нескольких лет всем казалось, что они просто люди, общественность неусыпно следила за ними в ожидании ошибки, падения и, как следствие этого, — забвения, но за это время с именем Маргрете не оказалось связано ни единого скандала, а история судоходной компании была историей движения вперёд без каких-либо оплошностей, и где бы они ни появлялись, все сразу же чувствовали их счастье и взаимное уважение. Тогда пресса объявила Ван Остенов заповедной областью — как если бы преступник-извращенец вдруг остановился перед божественно красивым ребёнком, отказавшись от задуманного, — и тут началось их восхваление. Прежде полные подозрительности современники пытались найти все свои беды у Ван Остенов, но так ничего и не отыскали, и как же страстно мир стремится к совершенству, что готов сойти с ума от радости, стоит ему обнаружить его. Теперь Дания опустилась перед этой парой на колени. На представлениях, в которых играла Маргрете, присутствовало больше публики, чем может вместить театр, и пожарные бы запротестовали, если бы также не обожали её. На бирже выросли котировки ценных бумаг судоходной компании — неожиданное подтверждение того, что любовь может цениться на вес золота. Когда Маргрете ушла из театра, чтобы посвятить себя мужу, и когда супружеская чета одновременно решила более не участвовать в светской жизни, то Дания не почувствовала себя обманутой, напротив, теперь, когда супруги перестали пребывать в непосредственной близости от общества, они вместо этого вознеслись к небесам, где, казалось, засияли ещё ярче, став национальным символом вечного семейного счастья.

Поэтому, вне всяких сомнений, было правильно, что Георг и Маргрете остались жить на площади Конгенс Нюторв. Как и другие состоятельные люди, они конечно же могли поселиться за городом, в северных предместьях Копенгагена. Но тот, кто из сквера Кринсен смотрел сейчас на высокие, обрамлённые колоннами окна с переплётами, прекрасно знал, что такой вариант никогда даже и не рассматривался. Обычный человек может переезжать с места на место, и даже пользующийся известностью в обществе и всеми почитаемый человек имеет определённую свободу действий. Но символ не может быть свободен. Подобно тому, как два небесных тела могут сохранять свои орбиты только благодаря тому, что взаимно удерживают друг друга, так и всему возвышенному необходимы свои поклонники. Как и другая выдающаяся личность тех лет, король Кристиан X, каждое утро проезжавший по городу верхом без всякого сопровождения, Маргрете и Георг ван Остен уже не могли полностью удалиться от мира. Если бы они это сделали, то совершили бы предательство, разрушив символ, и датчанам стало бы трудно, гораздо труднее верить в то, что можно любить друг друга до самой смерти, а может быть, и после неё.

О таком отступничестве не могло быть и речи. Полностью осознавая свою ответственность, они переехали в предоставленный им дом, и директор Королевского театра, вручая чете ключи от особняка, прекрасно чувствуя всю ситуацию, со всей искренностью заявил, что теперь на площади всё уравновешено. Конная статуя посреди сквера Кринсен в качестве центра тяжести, по одну сторону от неё — театр, на сцене которого после многолетних сомнений теперь играют глубокое недоверие к браку в пьесах Стриндберга и Ибсена, по другую сторону — супруги Ван Остен, которые демонстрируют всю несостоятельность такого недоверия, и прекрасный ансамбль площади наконец завершён.

При вручении ключей присутствовала пресса, и Георг ван Остен сообщил в своей речи, что они в последний раз участвуют в публичном мероприятии.

— С сегодняшнего дня, — сказал он, — и оставшееся нам время мы с женой будем жить друг для друга и для наших детей.

К этому отнеслись с уважением, и мир отступил, склонившись перед ними в глубоком поклоне. В качестве ответного жеста супруги сохранили один публичный ритуал. Каждый вторник по вечерам длинные белые портьеры в большой столовой на втором этаже открывались, и прохожие на площади останавливались, наблюдая, как эти замечательные люди садятся за противоположные концы большого обеденного стола. Потом портьеры задёргивали. Час спустя, в то время, когда зрители выходили из Королевского театра, портьеры опять открывали, в это время ужин уже заканчивался, и супруги всегда стояли у одного конца стола, тесно прижавшись друг к другу, и, медленно, без всякого смущения, Георг ван Остен заключал свою жену в объятия и в неторопливом и плавном танце исчезал с нею из поля зрения. Портьеры закрывались, и те, кто видел всё это, чувствовали глубокое волнение. Ритуал, свидетелями которого они становились, не казался искусственным, просто эти два человека поставили силу своих чувств на службу высокому делу.

С раннего детства дети в семействе Ван Остенов усваивали, что высшей ценностью жизни является полная искренность. В Георге и Маргрете это устремление, казалось, было доведено до совершенства. Когда вскоре после окончания Первой мировой войны созданный семьёй фонд выделил большую сумму на организацию экспедиции «Дана» для изучения условий размножения пресноводного угря, церковные круги обвинили фонд в том, что тот поддерживает, строго говоря, кощунственное стремление добиться от Господа Бога объяснения тайны творения. На это Георг ван Остен холодно возразил: «У Бога нет тайн. Тот, кому необходимо что-то скрывать, не может быть Богом».

А потом, со свойственной ему последовательностью, задумчиво добавил: «Это же, разумеется, касается и… дьявола».

Хотя сами супруги никогда бы не смогли позволить себе такого нескромного высказывания в отношении себя, но то же самое можно было сказать и о них самих. В своей сценической деятельности Маргрете была предельно искренна, и каждый год судоходная компания — в соответствии с добровольно введённым обычаем, возникшим задолго до закона об акционерных предприятиях 1919 года, — делала достоянием гласности финансовые отчёты, которые были вне всяких подозрений. То же самое касалось и их личной жизни. По бесконечным фотографиям, картинам и описаниям общественность знала дом супругов, их детей и близких. Брак их был ясным и прозрачным, и именно это поднимало его над всеми, придавая ему силу. Символы не могут быть непонятными или таинственными. Они сияют в силу своей ясности, потому что они чище окружающего их мира.

Поэтому Ясон Тофт никак не мог смириться с мыслью, что в истории рода на протяжении двухсот лет существует загадка, которая повторялась и в жизни Георга и Маргрете и для которой не находилось никакого видимого объяснения. Это была загадка, которую общественность сначала отметила, но потом великодушно забыла, потому что совершенным людям легко прощают один-единственный незначительный изъян, но изъян этот, на взгляд Ясона, страстью которого была действительность, был непонятным, притягательным дефектом преломления в таком вообще-то безупречном бриллианте. Загадка эта была связана с отношением семейства к далёкой загранице, к тому, что находилось за пределами Европы.

Первый миллион ригсдалеров Ван Остенами был заработан в XVIII веке в Королевской Датско-азиатской концессионной компании на поставках слоновой кости, индиго и чёрного дерева из датской колонии Транкебар в Бенгальском заливе. Именно благодаря этим деньгам компания стала владеть самой крупной датской торговой флотилией на Востоке. Дания времён Просвещения видела в компании Ван Остенов твёрдую руку, протянутую до самого Китая и железной хваткой державшую колонию в тропиках, в то время как другая рука компании, отдавая честь королю и нации, писала для них подробные отчёты о присущей Востоку смеси варварства и красоты, служа одновременно источником ценной информации. Именно семья Ван Остенов в 1770 году на собственные средства вооружила компактную наёмную армию и, отправив её морем в Бенгалию, заставила защищать интересы компании с такой жестокостью, которая даже по тем временам казалась исключительной. Но вместе с тем именно Ван Остены, не оглядываясь на расходы, привозили домой редкий китайский и индийский фарфор и убедили Королевскую фарфоровую фабрику начать производство сервизов со стилизованными восточными мотивами, которые для всей Европы стали символом восприятия Данией культурного достояния Востока.

В начале XIX века компания без всяких объяснений прекратила все свои дела в Индии и начала структурные преобразования, которые для окружающего мира так и остались непонятными. В результате этих превращений получилось судоходное и торговое предприятие, сохранившее определённые интересы в Вест-Индии и Северной Америке, но подчёркивавшее, что это целиком и полностью датское предприятие. Единственный комментарий к принятым мерам был дан прапрадедушкой Георга ван Остена на собрании в Торговой гильдии. Здесь его сам король озабоченно спросил, действительно ли совместимо с принципами компании о просвещённой торговле уходить с богатых индийских побережий.

Тут лицо Ван Остена стало замкнутым, и он повернулся вполоборота.

— Поверьте мне, Ваше Величество, — сказал он тихо, — свет, исходящий от этих берегов, исключительно бенгальский.

С этих времён семейство обратилось внутрь страны, прочно укрепившись во всём датском, словно обнаружив вдруг, что высокие идеалы можно сохранить, только если повернуться спиной ко всему чужому. Из их домов исчезли все следы Востока. Представители рода обставляли свои жилища с простотой классицизма XVIII века, но с тех пор Греция стала для них их ultima mundi.[57]

Ван Остенам удалось в некоторой степени затормозить в Дании тот интерес к Востоку, который распространялся по Европе в XIX веке. Семья выступила против перевода на датский «Тысячи и одной ночи», она не показывалась на постановке «Аладдина» Эленшлегера или на знаменитом спектакле в «Театре Казино» «Калиф в сказке». Она воспрепятствовала публикациям консервативной прессы об экзотическом романе французского писателя Гюстава Флобера «Саламбо» и о постановке оперы Моцарта «Похищение из сераля», и она указала на дверь доведённому до слёз X. К. Андерсену, когда тот на одном из званых семейных вечеров в ответ на просьбу что-нибудь почитать прочитал первые строки своей сказки «Соловей». Никогда с тех пор фонд компании не финансировал ни одной выставки восточных предметов искусства и книг о Востоке или поездок на Восток, и никогда ни одна женщина в семье не выступала ни в какой роли, как-либо связаной с иностранными культурами, и не принимала участия ни в одном подобном мероприятии.

Со временем все забыли, что когда-то было иначе, и национальный характер Ван Остенов был признан добродетелью. Одним из тех редких случаев, когда кто-либо из членов семьи публично высказывался о политике, стала газетная статья 1900 года, где отец Георга затронул вопросы иммиграции. Тогда он написал, что его род обратился к Дании не из шовинизма, а из-за стремления к концентрации, и именно поэтому он предупреждает против продолжения начавшейся в прошлом столетии иммиграции евреев, поляков и цыган, а также против эмиграции в Америку. «Датская культура, — писал он, — это жидкость, для дистилляции которой потребовалось тысячелетие. Если мы непрестанно будем получать вливания чужеродных суспензий или сами будем выделять сильные соли, то в этой жидкости никогда не образуется то равновесие, которое позволит нам посмотреть сквозь неё на свет и действительно понять, что значит быть датчанином».

Когда Георга ван Остена во время последнего интервью перед переездом на Конгенс Нюторв спросили, не откроется ли компания в XX веке другим частям света, он спокойно ответил: «Мы никогда не были закрытыми. Мы не боимся иностранного. Мы граждане мира и европейцы. Но в первую очередь мы датчане».

Этот ответ Ясон прочитал вскоре после того, как встретил Хелену, и ему не показалось странным это утверждение. Удивляло его нечто другое. А именно — совершенно непонятные условия приёма на работу слуг в этой семье.

Все знали, что во всех поколениях рода Ван Остенов в доме жил индиец, очевидно, занимающий должность доверенного слуги, и в дистиллированно датском окружении семейства эта фигура была столь неорганична, как была бы пальма посреди буковых лесов на картинах Скоугорда,[58] в большом количестве хранящихся в семейной коллекции.

Говорили, что этот странный обычай возник полтора века назад и что всегда слугами были сыновья из разных поколений одной и той же индийской семьи, из какого-то места в Индии, и Ван Остены из поколения в поколение продолжали приглашать их в Данию. Рассказывали, что приезжали всегда юноши моложе двадцати лет, и что оставались они в стране семь лет, после чего возвращались домой, и следующий слуга занимал их место. Действительно ли так обстояло дело, никогда не было доказано. Свет же видел, что эти темнокожие мальчики с точёными лицами и нежными губами очень скоро начинали говорить на безупречном датском без всякого акцента, а потом — всегда одетые во фрак, как будто они были одновременно дворецкими и гостями — вставали между семьёй и остальным миром, и делали они это настолько убедительно, что все забывали, что кожа их, строго говоря, неправильного цвета, или прощали им это. Когда Ясон написал Ван Остенам письмо с просьбой о встрече и когда на его вопрос пришёл любезный ответ, под которым стояло непроизносимое имя, то он понял, что, как и все прочие, кто на протяжении последних ста лет обращался к главе самого датского из всех датских семейств с просьбой, он сначала вынужден вести переговоры с иностранцем.

Во время этих переговоров ему не на что было пожаловаться, но именно потому, что приходящие к нему письма были одновременно и официальными и любезными и не содержали ни одной ошибки, они возбуждали его любопытство. Поскольку он страстно желал понять наконец любимую женщину, за те несколько недель, что остались до её возвращения, всякий вопрос о ней и её семье, оставшийся без ответа, создавал напряжение в его душе. Узнать, почему она никогда не навещает своих родителей, как чувствует себя дочь в такой идеальной семье, почему Маргрете и Георг ван Остены перед Амалиенборгом[59] своей любви поставили привратником какого-то черномазого, место которому у языческой пагоды, стремление получить ответ на эти и другие загадки стало для него навязчивой идеей. Тот Ясон Тофт, который 19 марта шёл по вечернему Копенгагену, был одержим своим любопытством, и поэтому мысли его бежали впереди него без помех, и во всём мире не было ни одной заботы, которая могла бы их остановить, и не было трамваев и машин, и даже под ноги ему было смотреть незачем — он парил.

Ясон размышлял о понятии «действие». «Скоро, — думал он, — через несколько часов я получу свои ответы. Тогда я буду готов встретить Хелену. После встречи мы сможем вместе пойти в будущее, в котором мы будем любить друг друга всё больше и больше и в котором я буду писать всё больше и больше книг и становиться всё более знаменитым, и всё это я положу к её ногам», — и он глубоко вздохнул при мысли о бесконечном круговороте своих чувств, беспредельном, безбрежном, до небес, росте своего мастерства и доходов.

Ещё в гимназии великие писатели-реалисты привлекали Ясона своей любовью к действительности. С исступлённым ощущением того, что речь идёт именно о его жизни, он прочитал Золя, Пруста и Понтоппидана.[60] И с глубоким разочарованием отвернулся от них, обнаружив, что они, в конечном счёте, не были верны действительности. Именно в это время он сам начал писать, и подтолкнула его сильная потребность рассказать миру, что действие в литературном произведении — это иллюзия. Полный восторга, он в юношеские годы узнавал самого себя в книгах европейских писателей о действительно существующих людях, чувствуя, что открытие реалистов, состоящее в том, что действительность — это рукопожатие, капля пота, урчащий желудок и каменный фасад, а не туманная символика романтизма, не затемнённые стереотипы религиозной литературы, и есть тот материал, из которого создана окончательная истина.

Пока он, в возрасте двадцати лет, не обнаружил роковую слабость этих писателей. Дело в том, что они соблазнились желанием довести свою действительность до конца, что они ввели в свои произведения действие.

На самом же деле, как обнаружил Ясон, действия не существует. Действительность состоит из множества бесконечных циклов, таких как, например, тот, который он сейчас собирается начать, жизнь вырастает из неясного начала в бесконечность, а финал, который необходим для действия, — это чистая выдумка.

Он и писал, и говорил, что все несчастья современной литературы начались, когда Флобер — который как раз только что преодолел ошибки своей молодости — решил привести мадам Бовари к невероятно героической смерти.

Именно эта проницательность, как он знал, и обеспечила ему возможность встретиться с Ван Остенами. В своём письме он не упомянул Хелену, он не хотел, чтобы они знали, что он их зять, он хотел, чтобы его принимали как писателя, а не как будущего родственника. Ему задали вопрос, что же за произведение он собирается написать, и в своём письме он ответил, что собирается написать книгу о трёх основополагающих условиях существования датской нации и её будущего в эти в целом трудные годы. Он хочет написать о богатстве, любви и о духовной свободе, и при этом изобразив людей, играющих заметную роль в воплощении этих трёх принципов, — и если я обращаюсь к вам в первую очередь, то это — позвольте мне сказать прямо — потому что вы олицетворяете все три принципа». Тогда его спросили в ответном письме, как он представляет себе художественную составляющую в этом случае, и на это Ясон ответил, что он прекрасно осознаёт, что изменил значение слова «художественный». «Я не пишу художественное произведение, — написал он, — в значении „сочиняю”. Я наблюдаю, и в вашем случае то, что я наблюдаю, представляет собой вечные ценности. Я не собираюсь придумывать действие. Представить себе вечность при помощи языка такой, какая она есть, а именно без начала и без конца, — вот в чём моя задача».

В этом письме он также написал, что хотел бы присутствовать на семейном ужине: «Я осмеливаюсь просить, — писал он, — чтобы мне разрешили присутствовать во время тех часов во вторник вечером, когда задёрнуты ваши знаменитые портьеры».

В ответ на это письмо он получил наконец приглашение.

У дверей почётной резиденции под фонарём Ясон остановился. Он как раз только что подготовил маленькую приветственную речь о необходимости образцов для подражания в демократическом обществе, и пока в голове его звучал поток слов, он живо представил себе Георга и Маргрете ван Остен. Стоя в свете фонаря, он вдруг осознал своё предназначение и подумал, что, возможно, недалеко то время, когда он сам станет таким же образцом для подражания, датским мифом, и ведь для некоторой части общества, для большой части своих читателей он им, возможно, уже стал. Он вспомнил о том уважении, которое Дания оказывала Адаму Эленшлегеру, X. К. Андерсену, супругам Хайберг, Хольгеру Драхману.[61]

Он повернулся к площади. Может быть, ему тоже когда-нибудь предоставят почётную резиденцию и там они с Хеленой займут такое же место, как и её родители. Ясон с лёгкостью вообразил себе, что вся площадь перед ним заполнена людьми, которые пришли воздать ему должное в день его восьмидесятилетия, в день их золотой свадьбы или по случаю присуждения ему Нобелевской премии, и, подняв правую руку, он помахал в темноту.

Тут Ясон услышал позади себя звук, и, когда он обернулся, дверь была открыта, а на пороге стоял индиец Ван Остенов. Индиец молчал, и Ясон в смущении поднялся на две ступеньки к двери. Только когда он проследовал за чёрным фраком через ряд приёмных, он обратил внимание на то, что его правая рука всё ещё поднята в приветствии.

В большой квадратной приёмной индиец попросил его сесть, а сам встал у противоположной стены. Последовало ожидание, во время которого оба молодых человека рассматривали друг друга.

Ясон был прирождённый демократ. Он помнил, как ещё в раннем детстве всё внутри него пело от радости и чувства единения, когда женщины и беднейшие слои населения получили право голоса, и с того момента, когда он начал писать, он всегда знал, что своим искусством идёт навстречу людям. И тем не менее ему было ясно, что демократия может относиться только к политической системе, не затрагивая того факта, что некоторые люди имеют право требовать к себе почтительного отношения других людей. Он считал вполне справедливым, что сам он пользуется признанием людей, поскольку своим искусством показал им, как на самом деле выглядит их жизнь, и точно так же высокопоставленные персоны вправе требовать если не покорности от своих подчинённых, то хотя бы уважения.

Здесь же он отметил про себя, что в поведении индийца это уважение отсутствует. Хотя Ясон вырос в такое время, когда слуги и горничные исчезли из всех домов, кроме самых богатых, он всё же вращался в кругах, где по-прежнему ценилась способность опытного камердинера, так сказать, вовремя раствориться, оставив после себя целый ряд упорядоченных обстоятельств, которые как будто бы сами себя выстроили. Но незнакомый человек напротив него не владел этим искусством, он стоял совершенно прямо, пристально и внимательно разглядывая гостя, «и чему бы он там ни научился, — подумал Ясон, — хотя он, очевидно, умеет и писать, и говорить по-датски, и носить фрак, его пока что не научили быть незаметным».

Другого посетителя подобное обстоятельство привело бы в раздражение, но сердце Ясона было большим и великодушным, а этим вечером к тому же так было переполнено чувствами и предвкушением встречи, что он мог простить всё. Когда он обратился к слуге, то сделал это просто и заинтересованно.

— Чтобы так хорошо выучить наш язык, — сказал он, — вы, наверное, долго прожили в Дании.

— Всего лишь семь лет, — ответил индиец.

Ясон засмеялся. Всего лишь три месяца назад его жизнь была ещё темна и лишена любви.

— Если семь лет — это недолго, — спросил он, — то что же тогда, по-вашему, долго?

— Мы, буддисты, — ответил индиец, — считаем в кальпах. Если все мысли и разговоры, которые европейцы посвятили времени, сложить вместе, то получатся миллионы лет. И тем не менее это лишь короткий вздох перед восходом солнца в первое утро первого дня кальпы.

Ясон искал в лице иностранца каких-нибудь признаков того, что над ним смеются, но их не было. Он попытался представить себе такой период времени, но от этой мысли у него закружилась голова.

— Семь лет назад, — заметил он, — я даже и не думал о том, что стану писателем.

Он на минуту задумался, надо ли объяснять индийцу, кто такой писатель. Потом он вспомнил, что перед ним человек, который, переписываясь с ним, задавал вопрос, как он представляет себе свой визит.

— Вы читаете книги? — спросил он с любопытством.

— Каждый день, — ответил индиец, — я читаю Буддхачариту.

— Это своего рода сказка о Будде? — вежливо предположил Ясон.

— Да, — ответил индиец, — своего рода сказка.

Внезапно Ясону стало весело оттого, что так вот запросто можно говорить с совершенно незнакомым человеком о том, что его больше всего занимает.

— Я тоже, — сказал он, вспомнив своё детство, — слышал много сказок.

— Но сегодня вечером, — сказал индиец, — сказок не будет.

— Да, — ответил Ясон серьёзно. — Сказки для детей. Взрослеть — это значит перерастать сказки, обращаясь к действительности.

Некоторое время они молчали, и Ясон почувствовал, что его собеседник также вспоминает своё детство.

— В большинстве книг, — сказал он потом, — есть различающиеся начала, предсказуемые окончания и между этим действие. В действительности ничего этого нет.

— Моя мать, — сказал индиец, — которая знала много историй, говорила о жизни, что в ней есть несколько различных начал и предсказуемый конец. Этим жизнь похожа на сказки. И поэтому действие становится очень важным. Действие — это возможное объяснение того, как ты попадаешь из начала в конец. Все люди, кроме тех немногих, кто достиг окончательного просветления, нуждаются в таком объяснении.

Ясон задумался, что на это ответить, но как раз в тот момент, когда он был близок к окончательной формулировке, индиец шагнул к дверям и отворил обе створки. Пришлось встать, но он постарался запомнить, что должен ещё ответить этому иностранцу. Тут он вошёл в столовую семьи Ван Остенов.

Стол, напротив которого он оказался, был длинным, гораздо длиннее, чем казалось с площади Конгенс Нюторв. По обе стороны от него в каждом конце стола сидели Маргрете и Георг ван Остен, совершенно неподвижно — величавые, насторожённые и безмолвные.

Со всем своим обаянием, с сознанием своей гениальности и ощущением своих итальянских туфель, Ясон пересёк комнату, схватил руку великой актрисы и поцеловал её.

Когда он поднял глаза, его внимание привлекли два факта. Первый, что сидящая перед ним женщина была более худощавой, более светловолосой, но в полной мере обладала утончённой чувственностью своей дочери. Второй же факт состоял в том, что хотя женщина сидела совершенно спокойно и смотрела на него вполне приветливо, рука, которую он поцеловал, сжала его кисть, как тиски. С поблёкшей улыбкой он пытался высвободить свою руку, но это ему не удавалось, и, чтобы как-то скрыть растерянность, он наклонился и ещё раз поцеловал белую перчатку. Только тогда она его отпустила. С противоположного конца стола за ними следили тёмные глаза её мужа.

Скрывая удивление за своей самой обворожительной улыбкой, Ясон проделал длинный путь вдоль стола и добрался до великого предпринимателя. Рукопожатие Ван Остена было сухим и крепким, он также молча задержал на мгновение руку Ясона в своей, «словно, подумал Ясон, что-то обещая в ближайшем будущем».

Посреди стола стоял третий прибор, и перед ним сел Ясон. Он сидел лицом к среднему из трёх больших окон, выходящих на Конгенс Нюторв, и, как только он отметил это про себя, индиец раздвинул портьеры и отошёл к стене. Для тех, кто смотрел на них с площади, Ясон был теперь частью знаменитой живой картины.

Ужин ещё не принесли, но на каждом конце стола стояла бутылка вина с высоким горлышком, и Георг ван Остен повернул этикетку к Ясону.

— Это айсвайн, — сказал он. — Виноград не снимают, пока он не заболеет pourriture noble, плесенным грибком, который проделывает отверстия в кожуре, так что вода испаряется, и сок концентрируется. Этот похожий на изюм виноград оставляют на кустах до первого мороза. Получается очень сладкое и очень крепкое вино. Вобравшее в себя все страдания, которые претерпел виноград. Слишком сильно сказано, Маргрете?

— Ты, Георг, — ответила женщина, — как всегда, точен.

— Примечательно, — продолжал он, обращаясь к Ясону, — что часто только с первым морозом начинается окончательное облагораживание. Если так можно сказать, прямо перед гниением. Точно так же и с сыром, и с говядиной. Возможно, именно схожий взгляд на человеческую жизнь заставил вас обратиться к нам?

Ясон широко улыбнулся в ответ на эту изящную шутку, радуясь одновременно возможности всё объяснить.

— Могу заверить вас, — сказал он весомо, — что я пришёл сюда без всяких теорий. Для меня было важно встретиться с вами, не имея предвзятого мнения. Смею добавить, что, собственно говоря, я здесь присутствую не как человек, а как объективный регистратор. Я нахожусь здесь по поручению публики, чтобы, как я уже сообщил, написать книгу о выдающихся личностях. Книгу, которую я задумал как руководство по достижению счастья. Я пришёл лишь с уверенностью в том, что вы можете дать такое руководство, и исхожу исключительно из того, что вы относитесь к любви как к дереву, которое можно вырастить, ведь вы доказали — нет никаких оснований сомневаться в том, что оно может вырасти до небес.

Слегка запыхавшись и немного смущённый, он откинулся на спинку стула.

— Вы говорите, — сказал Георг ван Остен, — как человек с богатым опытом.

Ясон покраснел, отчасти при мысли о том, что упомянутый опыт включает в себя дочь этого человека, отчасти от удовольствия.

— Возможно, — сказал он гордо, — это привилегия художника — уметь чувствовать то, чего он сам ещё не испытал.

— Но, — добавил он быстро, — нет ничего более важного, чем действительность. Я как раз надеялся, что сегодня вечером смогу услышать ваш рассказ об этой действительности. Рассказ для наших сограждан о том, как вы, находясь в этом чудесном состоянии равновесия вашей жизни, вспоминаете историю вашего брака.

Две пары глаз изучали его, и на мгновение Ясону показалось, как будто они ищут скрытый за его словами смысл, и он улыбнулся им своей самой искренней улыбкой, положив перед собой в качестве подтверждения своей объективности маленькую стопку чистых листков для записей.

— Вы должны знать, — сказал Георг ван Остен, — что мы с женой редко вспоминаем прошлое. В нашем возрасте дело обстоит так, что воспоминания, следы прошлого, напоминают о лампе Аладдина, — На минуту его взгляд задержался на индийце. — Они могут казаться тусклыми, возможно даже ни на что не годными. Но если их слегка потереть, то есть опасность вызвать нечто чрезвычайно бурное. Не правда ли, Маргрете, нужно быть осторожным, когда прикасаешься к прошлому?

— И тем не менее, господин Тофт, — продолжал он, — мы согласились исполнить для вас сегодня вечером небольшой фрагмент воспоминаний. Уже не первый раз нам предлагают выступить с публичными воспоминаниями, но все прежние предложения мы отклоняли. Тому, что мы согласились на вашу просьбу, есть множество веских оснований. О некоторых из них мы можем поговорить позднее, другие так и останутся нераскрытыми, ведь для поступков людей всегда существуют как явные, так и тайные причины, ведь и вы тоже, — здесь он на минуту задумчиво взглянул на Ясона, — рассказали нам не о всех мотивах, которыми вы руководствовались, когда просили об этой встрече. Но для начала могу сказать вам, что именно потому что моя жена и я так редко вместе обращаемся к прошлому, этот вечер для нас, как и для вас, интересен своей новизной. С Маргрете же мы на самом деле договорились лишь о том, что будем рассказывать о событиях примерно в том порядке, в котором они происходили, чтобы, если так можно выразиться, вовлечь вас в их ход.

Он сделал паузу и налил в бокал Ясона вина. У другого конца стола актриса наливала себе сама.

— Поднимем бокалы, — сказал Георг ван Остен, и они выпили. Ясон и прежде пил сладкое вино, и всегда оно казалось ему похожим на лимонад с добавлением спирта. Когда он сделал глоток этого вина, в голову ему ударил аромат миндаля, кориандра и незнакомых пряностей — и так там и остался.

— Наша с женой любовь, — продолжил Ван Остен, — была любовью с первого взгляда, — и он снова приподнял бокал.

Ясон взял свой бокал, и они снова выпили по глотку.

— Мы встретились, впервые увидели друг друга во время выхода актёров на сцену после спектакля «Игры в ночь на Святого Ханса».

Ясон уже поднёс было ручку к лежащему перед ним листу бумаги, но тут прозвучал голос Маргрете.

— Ты ошибаешься, мой дорогой, — сказала она приветливо. — Это было после «Холма эльфов», — И, слегка улыбнувшись, добавила: — Ранний старческий маразм у мужчин, господин Тофт, это одна, лишь одна из тех слабостей, с которыми женщинам приходится мириться. — Она встретилась взглядом с Ясоном. — Но этого, — заметила она, — такой молодой, полный сил мужчина, как вы, не поймёт.

У Ясона возникло лёгкое чувство неловкости, и, чтобы скрыть его, он осушил свой бокал.

— На сцене, — сказала Маргрете, — ты ослеплён светом и поэтому не видишь публику. Её чувствуешь как некую струящуюся силу, а для актрисы это прекрасное ощущение — чувствовать приток силы. Но мне всегда было важно видеть, что именно ко мне струится. Вам понятно это, господин Ясон?

Ясон кивнул.

— Поэтому, — продолжала она, — я всегда, принимая аплодисменты, подходила к краю сцены и вставала там, где не светят софиты. Оттуда мне были видны лица. И оттуда однажды ноябрьским вечером тридцать лет назад я увидела Георга ван Остена.

Заговорив о театре, она встала и теперь медленно шла вдоль стола, и с самого её первого шага Ясон увидел её накопленную за тридцать пять лет на сцене уверенность в себе.

Она остановилась перед своим супругом и одной рукой приподняла его лицо за подбородок.

— Как вы думаете, господин Тофт, — сказала она, не отводя взгляда от лица мужа, — можно ли будет написать, что его глаза горели?

— Как железо, — добавила она задумчиво, — как раскалённое железо.

Она повернулась к Ясону.

— В вашем возрасте, — сказала она мягко, — когда всё горит таким чистым светом, вы можете представить себе раскалённые глаза?

— Я знаю, — сказал Ясон, — по фотографиям внимательный и мудрый взгляд господина Ван Остена.

— В тот вечер, — продолжала актриса, — они светились вовсе не мудростью, так ведь, Георг?

Ясон склонил голову и сделал заметку, смущённый оттого, что в разговоре всплыли столь конфиденциальные подробности.

— Не могли бы вы, господин Ван Остен, — сказал он растроганно, — рассказать, как вы помните этот первый обмен взглядами с фру Ван Остен?

Великий предприниматель задумался.

— У моей супруги, — произнёс он наконец, — как вы видите, поразительный взгляд. О ней тогда говорили, что она видит мужчин сквозь одежду… — здесь он сделал паузу, во время которой Ясон непроизвольно, но незаметно прикрыл колени своими бумагами, — сквозь одежду, далеко вглубь, сквозь портмоне и далее в глубь сердца. Взгляд этих глаз, господин Тофт, я и почувствовал на себе.

Ясон вспомнил их с Хеленой встречу на художественной выставке. Он вспомнил голоса, множество людей, и на фоне всего этого неожиданно — её глаза и незнакомое ощущение того, что Вселенная, возможно, представляет собой некую головоломку, где положение каждой детали имеет значение для всего целого.

— А вы заметили, — вырвалось у него, — было ли у вас, когда это случилось, ощущение, что вас ведут, если так можно выразиться?

Снова пожилые люди посмотрели на него, ничего не говоря. Потом Георг ван Остен медленно произнёс:

— Магнетизм моей жены, господин Тофт, был таков, что в лучших кругах в то время говорили, что, когда молодой человек видит её впервые, он понимает, что это машина, божественная машина, через которую ему обязательно надо пройти… — он сделал паузу, — чтобы прийти к искусству.

Тут у Ясона впервые возникло подозрение, что-то здесь, похоже, не так, как должно было быть. Он поднял голову, и ему тут же почудилось, что в том, как мужчина и женщина держатся, и в их абсолютном спокойствии таится скрытое напряжение. Взгляд его обратился к молчаливому индийцу, стоящему позади них, и тут у него случилась что-то вроде галлюцинации. На мгновение ему показалось, что он находится в лесу, в дельте реки в бескрайних джунглях на рассвете, когда выходят на охоту крупные звери. Он тряхнул головой, напоминая самому себе, что существует хронология, что им всем надо придерживаться хронологии.

— Как скоро после этой встречи вы поженились? — спросил он.

— Очень скоро, — ответила Маргрете. — Потому что, видите ли, господин Тофт, хотя, может быть, это очень трудно… очень трудно представить себе сейчас, но тогда Георг был очень привлекательным мужчиной.

— Мне кажется, — сказал Ясон, довольный тем, что представился случай произнести заранее заготовленный комплимент, — что господин Ван Остен так прекрасно сохранился, что это сдвигает обычное представление о лучшем возрасте мужчины на двадцать лет.

— О, да, — отозвалась актриса, — алкоголь обладает поразительным консервирующим эффектом.

— Господин Тофт, — сказал Ван Остен, — любовь — это всегда соглашение между необходимостью и возможностью. Необходимостью в данном случае была наша взаимная склонность.

— А возможностью, — медленно продолжал он, — была карьера моей жены. Мы ведь можем поведать об этом молодому человеку, не так ли, мой ангел? Карьера, господин Тофт, которая в тот момент больше не развивалась. Но которая при моём положении и моём состоянии в качестве — как бы это сказать — костыля, безусловно, должна была прийти в движение.

Чья-то невидимая холодная рука легла на затылок Ясона и сжала его.

— А мой муж, — продолжила Маргрете, — хорошенько подумал. Вы должны знать, господин Тофт, и я думаю, это следует записать, что мозг — эта та часть тела, которой мой муж всегда пользовался в первую очередь.

Что-то бормоча про себя, Ясон склонился над своими бумагами.

— Ведь он, — продолжала актриса, — вёл очень беспорядочную жизнь до того, как встретил меня, такую беспорядочную, что у его матери в глазах рябило. Вы согласны, господин Тофт, что лучшим другом мальчика является его мать?

— У меня, — пробормотал Ясон, — прекрасная…

— Таким образом, — продолжала она, — было много веских причин, чтобы Георг на мне женился, и одна из самых серьёзных — его мать. Вы записываете, господин Тофт?

— Всё это, — сказал Георг ван Остен ободряюще, — сказано исключительно в интересах правды, а не для того, чтобы дезавуировать наши сильные взаимные чувства. Вы, конечно же, это понимаете, господин Тофт.

— Прекрасно понимаю, — ответил Ясон.

— Тогда я попрошу вас выпить с нами, — сказан Ван Остен и наполнил бокалы.

Ясон заметил, что от выпитого вина у него перед глазами уже возникло что-то вроде фаты невесты, и сделал протестующий жест. Тут на мгновение в позе хозяина появилось какое-то недоумение, и Ясон вспомнил, как когда-то ему говорили, что Ван Остен в молодости сам плавал штурманом и капитаном на судах пароходства. Он послушно осушил свой бокал. Ван Остен одобрительно кивнул.

— Невозможно, — сказал он, — понять наш брак тому, кто никогда с нами не пил. Дело в том, господин Тофт, что мы с Маргрете уже давно не наблюдали свои омерзительные профили в трезвом состоянии.

Женщина выпила стоя. Потом она поставила свой бокал на стол, шагнула на середину комнаты, словно ей требовалось место для того, что затем последует.

— Мы не будем, — заявила она, — останавливаться на свадьбе, потому что это относится к истории Дании. Мы перейдём к тому, что за ней последовало.

— К детям, — предложил Ясон, как утопающий, хватающийся за спасательный круг.

— К великому одиночеству, — сказала актриса.

— Видите ли, господин Тофт, — продолжала она, и, пока она говорила, из её голоса постепенно исчезала весёлость, — я действительно его любила. Я действительно страстный человек, господин Тофт. И в то время я была влюблена в Георга ван Остена до полного безумия.

Только сейчас, когда ситуация в любой момент могла выйти из-под контроля, Ясон её понял. Только сейчас он осознал, что для этой пары за всю их жизнь это, должно быть, первый разговор такого рода, что он своей просьбой и своим присутствием, сам того не желая, вызвал стихийное бедствие.

— Нельзя даже представить себе, — продолжала женщина, — сколько я его ждала. Но он был занят. Ездил за границу. Или спускал судно на воду. Или заседал в Торговой гильдии. Он обеспечивал бессмертие своему роду.

Ты обустраиваешь дом. Но он его не видит. Ты рожаешь детей. Он их не видит. Ты играешь свои роли. Он их не видит.

Судорога гнева пробежала по её телу, исказив на мгновение лицо и превратив его в гримасу ненависти. Потом лицо её разгладилось, и, когда она снова заговорила, голос был хрипловатым, но спокойным.

— Все эти годы, пока я играла, у меня было одно страстное желание. Я хотела, чтобы он хотя бы раз оказался в зале по своей собственной воле, чтобы он пришёл посмотреть на меня. Но я напрасно ждала! Конечно же, он появлялся в театре. Но появлялся, потому что в театр приходил король, потому что компания оплатила праздничный спектакль, потому что представлялась возможность засвидетельствовать главе иностранного государства своё почтение. И тогда его глаза были отчуждёнными, полными будущего, полными денег, полными огромного, всемирно известного эгоизма рода Ван Остенов.

Она глубоко вздохнула.

— Наконец, — сказала она, и теперь она была совершенно спокойна, — наконец понимаешь, что тебя не любят, и это самый правдивый момент в жизни. Нет в мире другой такой боли, как боль от осознания того, что ты безответно любил другого человека, медленно и слепо выливая свою жизнь в канализацию.

— Дети… — прошептал Ясон.

— Для детей, — сказала Маргрете, — у нас были няньки и служанки. В той ледяной пустыне, в которой проходила военная кампания нашего брака, ребёнок быстро получил бы обморожение. Тебе не кажется, Георг, что нам следует радоваться тому, что тебе не пришлось чаще бывать с детьми?

Тут Георг ван Остен положил руки на стол перед собой, и Ясон понял, что уже одним этим жестом он, должно быть, множество раз укрощал собрания акционеров и заседания совета директоров.

— Однако тебе удалось, моя дорогая, — сказал он дружелюбно, — зажечь в темноте множество маленьких скромных огоньков и согреться.

Глаза женщины встретились с его глазами, и два взгляда вцепились друг в друга, словно борцы, которые, напрягая все свои силы, сжимают друг друга в захвате.

— В этой — воображаемой или действительной — тьме, — продолжал Ван Остен, — моя супруга посчитала возможным завести себе первого любовника.

Если он, конечно, был первым, — добавил он. — Как вы писали в своём письме, в большинстве сюжетных линий непонятно, где они берут начало. Во всяком случае, это был первый роман, о котором мне стало известно.

Лицо великого предпринимателя было по-прежнему спокойным, но Ясон заметил, что в руках на столе появилось напряжение.

— Для моей семьи, — сказал он, — контракт всегда был наивысшей из возможных форм человеческих отношений. «Pacta sunt servanda», — говорит римское право. Договоры надо соблюдать. Общественный договор между народом и его представителями и коммерческий контракт между предпринимателями — вот то, что делает цивилизованный мир таким, какой он есть.

— Суть контракта состоит не в подписях, не в деталях, не в самих документах. Суть контракта — это взаимное доверие. Доверие, господин Тофт, это самое совершенное человеческое чувство. Поэтому брак — это высший из возможных контрактов, поскольку он предусматривает крайнюю степень доверия.

Судовладелец медленно встал со своего стула.

— Нет, — сказал Ван Остен, — большего страдания в мире, чем увидеть, как поругана твоя безграничная вера в другого человека.

Он задумался.

— Я открыл, — продолжал он, — дверь в спальню моей жены, и в тот момент я увидел этих двоих так близко друг от друга, как сейчас находимся мы с вами, господин Тофт.

Он сделал шаг вперёд, и необъяснимый страх нахлынул на Ясона, ему снова показалось, что он в джунглях и к нему приближается большой белый слон. Он резко поднялся со стула и попятился назад.

— Есть, — продолжал Ван Остен, — что-то удивительное в созерцании собственной жены обнажённой рядом с другим мужчиной. Насколько мне известно, в некоторых религиях существует представление о том, что живой человек может покинуть своё бренное тело. И в тот момент я понял, что они имели в виду. Слышишь, Маргрете, в тот миг мне захотелось покинуть своё тело.

Женщина хотела что-то сказать, но он остановил её движением руки.

— Со временем вы, господин Тофт, — сказал он, — поймёте, что у большинства женщин развивается пышное красноречие, которое призвано извинять и объяснять их злоупотребление доверием. Моя супруга, которая на протяжении тридцатипятилетней театральной карьеры систематически тренировалась во лжи, могла бы найти оправдание для грехопадения. Для нас, мужчин, действие имеет значение. Не вы ли это говорили, господин Тофт?

Ясон сделал ещё шаг назад, волоча перед собой свой стул.

— Потребность действовать, — продолжал Ван Остен, — появилась, естественно, в тот момент и у меня. Я принёс свои шпаги. Хранившиеся со студенческих времён в Галле. Дело в том, господин Тофт, что даже в нашем столетии в немецких университетах были приняты дуэли.

Ван Остен взял со стола две серебряные вилки.

— И я протягиваю, — сказал он, — молодому человеку шпагу. — Он протянул Ясону вилку. — Но он не умеет её держать, — Ясон выронил вилку. — Тогда я начинаю настаивать, — продолжил Ван Остен. Он приставил кончик вилки к горлу Ясона. — Тогда я говорю Маргрете, что, если она хочет, чтобы этот сверчок и дальше продолжал жить и стрекотать летними ночами, то она должна попросить за него. Правда, великодушное предложение, господин Тофт? Но она продолжает молчать, и тогда я понимаю, что она, по крайней мере, не любит его. И я решаю позволить ему убежать.

Он убрал вилку и отошёл в сторону, и Ясон проковылял мимо него вдоль стола, сбив по пути подсвечник.

— В тот миг, когда за ним закрылась дверь, — продолжал за спиной Ясона Ван Остен, — моя супруга нашла очень точные слова. Ты помнишь, что ты сказала, Маргрете?

Женщина смотрела на него, всем своим видом показывая, что и не собирается отвечать.

— Она сказала, — продолжал он нерешительно: — «Мне не с кем было лечь». Да. «Мне не с кем было лечь». — Он покачал головой. — И тогда я решил, что он всё-таки должен умереть.

Он сделал быстрое движение в сторону Ясона, кольнув его в живот вилкой. Ясон вскрикнул от испуга и повалился на пол. Ван Остен с интересом разглядывал его.

— Вот как раз так он и упал, — произнёс он. — И знаете, куда я попал? В правое лёгкое. У нас в Галле говорили, что когда ты проделываешь дырку в лёгком, можно услышать, как душа покидает тело.

Ясон стал прислушиваться, и ему действительно показалось, что он слышит какой-то посторонний звук, и он было решил, что ранен, пока до него не дошло, что это стучат его зубы.

— Я знаю, — сказал Ван Остен, глядя на него сверху вниз, — что вы, как объективный регистратор — кажется, так вы себя назвали, — сейчас думаете. Вы думаете о том, что же мы сделали с телом. Прекрасный вопрос. Но видите ли, никакого тела не было, потому что молодой человек остался в живых. Его вылечили. Но с тех пор он больше никогда не появлялся в этом доме. И возможно, это связано с тем, что ему пришлось дальше жить только с одним лёгким. Если у тебя только одно лёгкое, надо себя беречь.

Ясон с трудом встал на ноги и опустился на стул, и как только в его бокал налили вина, он послушно выпил. Когда он поднял глаза, портьеры на выходящих на площадь окнах оказались задёрнутыми. Стоя на своём месте у стены, индиец бесстрастно смотрел прямо перед собой, и Ясон в этот момент вдруг ясно осознал, что помощи ждать неоткуда.

Тут Маргрете положила перед ним его бумаги и дала в руки ручку.

— Вам нужно продолжение, — сказала она. — Чтобы ваше представление о всех событиях не осталось таким же неполным, как изложение моего мужа. Видите ли, после всего этого он больше не спал со мной. Вы пишете, господин Тофт? После того случая он ни разу не спал у меня.

— Дети… — пробормотал Ясон, но женщина его не слушала, казалось, что горечь полностью уничтожила её самообладание.

— Вы, в вашей семье, Георг, — произнесла она, — всегда держались на расстоянии от жизни, разве не так? Ты понюхал немного этого, попробовал того, но когда дошло до дела, когда надо было жить и страдать, то ты на самом деле оказался ни на что не способен, так ведь, мой дорогой, ты тут же забрался под крылышко своей мамочки и твоей семьи.

— Не смей, — воскликнул Ван Остен, — упоминать мою мать!

— Господин Тофт, — продолжала Маргрете, медленно и взвешенно, — знаете ли вы, что является самым поразительным качеством семейства Ван Остенов? Это колоссальная способность к воздержанию. К воздержанию от жизни. И самая большая воздержанность из всех — от прощения. И ты ею обладаешь, дорогой Георг. Ты можешь вечно ненавидеть, ты впустил ледышку к себе в грудь, и она пронизывает тебя холодом. И с этой вечной мерзлотой в сердце ты согреваешься только в своей семейке, только при мысли о ваностеновском сраном…

— Но ведь у вас дети! — сделал попытку Ясон.

— Ах да, дети, — заметила актриса. — Вас это удивляет? Но ведь вы же не можете представить себе, господин Тофт, что такая женщина, как я, может жить без мужчин.

— Маргрете! — воскликнул Ван Остен предостерегающе.

Тут слёзы покатились по щекам женщины, но голос её звучал чётко и рассудительно.

— Если живёшь жизнью без любви, — продолжала она, — то приходится довольствоваться чувственностью. Вы ведь не думаете, что брак — это фильм «Дом священника в Нёддебо», так ведь, господин Тофт? Или же лживая пьеса Левина «Внутри стен»? Вы ведь не думали, что здесь Общество Девы Марии? Я нашла других мужчин, господин Тофт. И от них у меня были дети.

Она умолкла. Затем издала звук, похожий на рычание, тихое и измученное. Наконец она посмотрела на своего мужа.

— Я больше не могу плакать, — сказала она. — Слышишь, Георг, я вся пересохла. Ты знаешь, как чувствует себя женщина, которая вся пересохла?

— Господин Тофт, — продолжала она, — напишите, что каждый ребёнок был рождён ради него.

Она указала на мужа, дрожащей от волнения рукой.

— Слышишь, Георг? Каждый ребёнок был криком, обращённым к тебе, в надежде, что ты услышишь меня. Но ты глух. И слеп.

Она подошла к мужу вплотную, и голос её упал до шёпота.

— Ты ведь, Георг, — на самом деле не мужчина, так, Георг, даже и не человек? Ты, собственно говоря, лишь продолжение рода твоей мамочки.

И тут Ван Остен ударил её. Удар отбросил её на пол, и он медленно шагнул к ней.

— Нехорошо, — сказал он, — с твоей стороны, Маргрете, заставлять меня мыть тебе рот с мылом на глазах нашего молодого друга. Но ты маленькая грязная шлюха, и поэтому ты прекрасно знаешь, что тебе не следует даже произносить имя моей матери.

Лёжа на полу, Маргрете подняла голову и начала смеяться, она смеялась всё громче и громче, потом её голос сломался и смех превратился в хихиканье.

— Послушай, ты, — обратилась она к Ясону, — ты понял про великое одиночество? Тебе надо написать об этом. Тебе надо написать, что Георг ван Остен — самый одинокий человек в этом мире. Даже его дети не хотят иметь с ним дела. Сколько лет прошло с тех пор, как хотя бы кто-нибудь из детей захотел тебя увидеть?

Ван Остен то сжимал, то разжимал кулаки.

— Ты отняла их у меня, — заявил он, облизывая губы. — Да я и не просил никогда, не искал никогда себе ничьего общества. Моя жизнь — это предприятие. В этом моё бессмертие. В нём и в детях. Пусть даже они и знать меня не хотят.

— И даже тут ты ошибаешься, — сказала Маргрете. — Ты сам прекрасно это знаешь. Ты ведь не думаешь, милый Георг, что можешь считать себя отцом хотя бы одного из них. Чтобы стать отцом, надо постараться. Ты хорошо это знаешь, тут надо было присутствовать. Тут надо проснуться и взять на себя ответственность, Георг. Ты всегда это знал.

Ван Остен пошатнулся.

— Моё предприятие, — произнёс он, — предприятие и репутация.

Маргрете поднялась на ноги и, произнося свои слова, теснила его к столу.

— Опять не получается, — прошептала она. — Когда всё это выйдет наружу, милый мой, то у тебя будет такая репутация, о которой ты даже и понятия не имел, которая может разрушить и не такое предприятие, как твоё.

— Это никогда не выйдет наружу, — заявил Ван Остен. Он показал на Ясона. — Он ведь с Хеленой. Он никогда…

— Да, — сказала Маргрете, и теперь она остановилась, выпрямилась и глубоко вздохнула перед решающим ударом. — Да, — снова повторила она, — это жалкое ничтожество никогда не напишет обо всём этом. И даже если бы он это сделал, ему бы не поверили. Но знаешь, кому поверят, Георг? Мне поверят. Маргрете ван Остен поверят.

— Тебе? — пробормотал Ван Остен.

— Мне, — ответила женщина. — Я всё написала о нас, Георг. В эти бесконечные ночи, когда я чувствовала, как уходит жизнь, я попыталась немного задержать её. Хоть что-то сохранить. Я написала пьесу о нас с тобой. Может быть, это и не шедевр. Но тема привлекла внимание. Её прочитали. И приняли. В Королевском театре, Георг. Прямо вот здесь, напротив. И всё это правда. Они всё это съедят, Георг. Они поймут, что каждое слово — правда. Не будет никакой репутации. Тебя заклеймят позором.

На мгновение женщина приковала к себе всю энергию и всё внимание в помещении, как будто комната существовала только благодаря ей. Потом Ван Остен резко выставил вперёд руки, схватил её за горло, притянул к себе, крепко сжал и поднял. Ясон успел только осознать, что волосы на голове у него встали дыбом, в то время как тело женщины задёргалось в руках её супруга и затихло.

Охваченный ужасом, Ясон почувствовал, как в эти секунды в его организме активизировались все процессы старения, и он, если так можно сказать, поседел изнутри.

Тут индиец подошёл к портьерам, и, когда Ясон понял, что он намеревается сделать, неосознанное инстинктивное желание скрывать смерть и вообще предосудительное заставило его протянуть руки, призывая не делать этого. Но было уже поздно, портьеры разошлись в стороны. Под ними лежала освещённая площадь Конгенс Нюторв, по которой шли люди в вечерних туалетах. Они направлялись домой, но сейчас остановились, чтобы посмотреть на окна.

Ван Остен медленно опустил женщину на пол, и Ясон увидел, как свободно болтающиеся ноги коснулись пола. И тут высокие каблуки как будто нашли опору, мышцы ног напряглись и задвигались, и она сделала первое па танца. Ноги Ван Остена следовали за ней, двигались они на три счёта — в вальсе. Ясон посмотрел на шею женщины, обнажённую и гладкую, лишь кожа отливала краснотой, а голова была высоко поднята и обращена к мужу. Губы её были приоткрыты, и глаза смотрели ему в глаза, словно в состоянии транса. Медленно скользя, не видя ничего, кроме друг друга, но тем не менее с уверенностью лунатиков, они в танце прошли мимо окна, двинулись дальше, через комнату, к дальней белой двери и исчезли.

Индиец задёрнул портьеры, погасил большую люстру и сел у того конца стола, где недавно сидел Ван Остен, налил вина в его бокал и попробовал. Теперь, когда на него падал только свет горящих на столе свечей, Ясон увидел, что его смуглая кожа светится так же, как кожа Хелены.

Поняв, что женщина всё-таки осталась в живых, Ясон сдался, позволив миру вести его куда угодно, и они с индийцем долго сидели молча.

— Можете ли вы, — произнёс наконец индиец, — догадаться, что представляло наибольшую опасность для тех судов, которые в прежние времена плавали из Дании в Транкебар?

Ясон ничего не ответил.

— Самую большую опасность для моряков, — продолжал индиец, — представляли они сами. Мятежи и ссоры между собой.

Я всего лишь нечистый чужеземец. Но тем не менее мне всегда казалось, что именно так следует описывать Европу. Как такое место, где наибольшая опасность для человека исходит от него самого.

Некоторое время он сидел, глядя на пламя свечей.

— Был однажды, — продолжил он, — капитан по фамилии Ван Остен. Его семья владела тогда одним судном, даже частью судна. Капитан этот был жестокий человек, пытался бороться с насилием при помощи насилия, и в плавании он поддерживал дисциплину, используя кнут и заковывая людей в кандалы, но, как человек неглупый, в конце концов понял, что путь этот неправильный. В то время при дворе правителя Танджавура жила одна семья, известная тем, что в ней знали много удивительных историй и всегда быстро всему обучались, и одна женщина из этой семьи, служившая в доме коменданта крепости Дансборг, научилась говорить по-датски. И капитану Ван Остену пришла в голову мысль взять эту женщину с собой в плавание, чтобы она была утешением для матросов. План его был прост: каждую ночь отдавать её по очереди одному из матросов при условии, что тот будет вести себя как положено.

Вместе с тем этот капитан был, должно быть, человеком невежественным и забывчивым, потому что не учёл двух вещей. Во-первых, нехорошо увозить женщину против её воли. Во-вторых, он забыл о её происхождении. В Буддхачарите есть рассказ о том, как Будда отправился в лес, чтобы достичь окончательного просветления. Там говорится: «…и сопровождали его некоторые из сыновей чиновников, которые были избраны потому, что умели рассказывать истории». Отец этой женщины был прямым потомком одного из тех, кто рассказывал истории великому Бодхисатве. Вы понимаете, что это значит?

— Нет, — ответил Ясон.

— Это значит, — продолжал индиец, — что того, кто станет принуждать эту женщину, ждёт великое воздаяние кармы.

Однажды ночью капитан забрал её и увёз на судно, которое уже снималось с якоря. В первую же ночь женщина предложила ему свой план. На борту судна было сто двадцать пять матросов. Вместо того чтобы делить с ними ложе, она предложила, чтобы они, если позволит погода, каждый вечер собирались на нижней палубе, где она будет рассказывать им истории. Так они и договорились. И хотя плавание в Данию было очень тяжёлым, со свирепыми штормами у берегов Африки, всё же истории женщины укротили моряков, потому что она была таким человеком, что все понимали — если хотя бы раз отдать её одному из них, то она больше никому уже ничего не расскажет.

В ночь, когда судно бросило якорь на рейде Копенгагена, она рассказала триста тридцать четвёртую историю, и к этому времени прошёл без малого год плавания и на судне не произошло ни одной ссоры.

Истории, которые она рассказывала, были теми же, что её семья рассказывала на протяжении столетий. Я слышал, что позднее они попали в Персию, а затем в Европу. Но в то время датчане их не знали.

Позднее той же ночью матросы сбросили самого ненавистного из офицеров за борт. Тогда капитан сам взял женщину силой, не столько потому, что посчитал её ответственной за убийство, сколько за то, что она навязала свои условия белому человеку, а затем он приказал протащить её под килем, привязав за большие пальцы рук.

После этого она, конечно же, стала калекой, и он сказал ей, что теперь ему нужны не её руки, а только её рот и половые органы.

— Его следовало бы наказать, — сказал Ясон.

— Так бы подумал каждый человек, — заметил индиец. — Что месть была бы сладка. И легко, очень легко, она могла бы, понемногу восстановив подвижность своих пальцев, однажды ночью вытащить длинную булавку из своих волос и проткнуть веко капитана до самого его чёрного мозга. Но мысль эта не пришла ей в голову. Первой заповедью Буддагхоши является следующая: «Воздерживайся от того, чтобы лишать кого-либо жизни».

На протяжении бесчисленных поколений её род уважал четыре благородные истины, и в нескольких кальпах — вы помните, сколько длится кальпа? — она в своих прежних воплощениях следовала четырехзвездным путём, стремясь преодолеть четыре препятствия для полного освобождения, и поэтому эта женщина была близка к просветлению. Вам это понятно?

— Не совсем, — ответил Ясон.

— Мысль о мести была чужда ей, — продолжал индиец, — всё, что она сделала, это явила Вселенной свои искалеченные руки, и видение это поднялось сквозь небеса к богам в их чистую обитель, и боги решили, что для того, чтобы высшее правосудие Дхармы свершилось, этот мужчина и его род и его воплощения в нескольких кальпах должны пройти через страшные страдания.

Снова они просидели какое-то время в молчании, индиец, погруженный в свои мысли, за которыми Ясон тщетно пытался следить.

— Чтобы завершить начало первой части этих страданий, — сказал наконец индиец, — я и приехал. Великие боги решили, что эта первая часть будет проклятием, призванным на род Ван Остенов. Проклятием этим будет любовь. В каждом поколении в этой семье будет рождаться человек, который никогда не сможет освободиться от иллюзии любви и будет осуждён любить другого человека до безумия. И пользоваться ответной любовью.

— Это не похоже на наказание, — сказал Ясон, — это похоже на благословение.

— Но любовь эта ужасна, — продолжал индиец. — Потому что двое любящих, мужчина и женщина, смогут действительно стать близки друг другу только одним единственным способом: один раз в неделю, из месяца в месяц, из года в год, проходя все страдания целого брака за одну ночь. И каждый раз эти страдания будут новыми.

— А кто определяет, что их ждёт в ту или иную ночь? — спросил Ясон.

— Это определяю я, — ответил индиец. — До меня это делал мой брат, а до него — наш дядя, а до него — дедушка. Прапрабабушка моего дедушки была той женщиной, которую капитан Ван Остен приказал протащить под судном. Таким образом, мы — орудие богов в осуществлении высшей справедливости Дхармы. Та женщина осталась с капитаном, и четыре раза в месяц она причиняла ему неописуемые страдания. У них родился сын, у которого родился сын, и постепенно наши черты растворились в европейской крови. Но проклятие осталось.

Ясон выпил вина.

— Через шесть дней, — продолжал индиец, — в понедельник вечером, я отправлюсь к ним в спальню и расскажу каждому из них о тех страданиях, через которые они должны пройти следующей ночью. У них будет двадцать четыре часа на подготовку.

— Какой же будет, — спросил Ясон, — в понедельник их следующая жизнь?

— Это решат боги в своё время, — ответил индиец. — Возможно, она убьёт одного из своих новорождённых детей и будет мучиться от этого убийства всю оставшуюся жизнь. Возможно, он заразит её неизлечимой болезнью. Возможно, они увидят, как украдут и изувечат их внуков. Для рассказчика историй ужасы любви бесконечны.

— Почему они просто не остановятся? — спросил Ясон.

— Они всегда останавливаются, — ответил индиец. — В каждом следующем поколении они отсылают нас домой или в тюрьму и думают, что свободны. Каждый сын или дочь в роду Ван Остенов торжествующе воздевает руки, думая: «Это поразило моих родителей за их слабость. Меня это не коснётся». Однажды этот человек чувствует любовь, сначала как ручеёк, затем как могучую приливную волну, и они ликуют, пока не обнаружат, что эта волна замкнута в закрытом железном ящике, который раскаляют докрасна снаружи до тех пор, пока двое влюблённых не взмолятся, чтобы их освободили, неважно как. Когда приходит это время, мы узнаем об этом, и мы не ждём, пока нас позовут, мы уже в пути, чтобы в мире сохранялось равновесие.

Ясон представил себе Хелену, обнажённую, в своей постели.

— Кто в роду станет следующим? — спросил он.

— Это неизвестно, — ответил индиец. — Тот, кто первым почувствует сердце любимого человека жёрновом на своей шее.

— И нет никакого выхода? — спросил Ясон.

— Есть, — ответил индиец. — Рассказывать истории. Мы страдаем, потому что воплощение за воплощением отбрасывали тени на свою жизнь. Наши истории состоят из этих теней. Каждую историю, которую проживает эта семья, она проживает вместе со своими злодеяниями. Поэтому каждый рассказ бросает луч света во тьму. В конце концов, нет больше тьмы. В конце концов наступает просветление. И тогда прекращается страдание.

— Что же это за справедливость, — спросил Ясон с горечью, — которая заставляет людей пережить столько мучений, чтобы хоть что-то понять?

— Я всего лишь нечистый чужеземец, — заметил индиец, — которому приоткрылся лишь маленький изгиб в дальнем уголке дальнего предела высшей Дхармы, которая пронизывает собою всё. Но вот что мне пришло в голову: чтобы понять эту справедливость, нужно представить себе космический смех, чистый, всепроникающий, а за ним — и оскал смерти, и трепещущую жизнь.

Меры предосторожности против старости

«Bizzarra e in ver la scena

Verra il buon vecchio a cena».[62]

Моцарт и Да Понте

«Дон Жуан»

Опера в двух актах с тремя действующими лицами,

а также несколькими второстепенными персонажами

Первый акт

1

Когда молодой архитектор Хенрик Блассерман зимой 1929 года вернулся в Копенгаген, он нашёл дома письмо, в котором его поздравляли с тем, что он во время своего отсутствия был избран председателем правления Блассермановской лечебницы — первого в Дании психиатрического дома для престарелых.

Хенрик три месяца провёл в Германии, наблюдая за строительством спроектированных им зданий: казармы и крематория в Берлине, а также нового Дома масонской ложи в Штрек-Вальцбурге, и в Данию он вернулся преисполненный сознанием своего успеха. Перед его внутренним взором сама собой выстраивалась карьера, и хотя это строительство было пока что лишь архитектурной фантазией, всё же для него уже был заложен прочный немецкий фундамент: не о нём ли говорили уже по всей Германии, разве не звучало повсюду: Блассерман, Блассерман über alles?[63]

В Германии на него произвело сильное впечатление политическое брожение, в ушах всё ещё звучали гимн немецкого молодёжного движения и волнующая музыка Рихарда Штрауса и Вагнера, к тому же он пренебрёг возможным недовольством своих работодателей и посетил в Берлине политического оракула и члена рейхстага Адольфа Гитлера, который со своим учеником Рудольфом Гессом как раз писал вторую часть книги под названием «Моя борьба», посвящённую немецким представлениям о мире в Европе.

Поэтому неожиданное председательство сначала вызвало у Хенрика досаду, как совершенно ему ненужное, и к тому же оно занимало осаждавших его в день прибытия репортёров куда больше, чем его немецкие достижения, и, когда одна журналистка, только что побывавшая на конгрессе психоаналитиков в Париже, спросила его, что он думает о старости и знаком ли он с теорией швейцарского врача и психоаналитика Карла Густава Юнга о том, что в человеческой жизни заложено естественное стремление к облагораживанию, так что человек с возрастом приближается к центру сердечной чакры, Хенрик холодно ответил: «Позвольте мне процитировать Фридриха Ницше, который сказал, что „ein schmutziger Strom ist der Mensch”[64]».

Этот великий, но несколько неуравновешенный философ и сочинитель вспомнился Хенрику не случайно. Адольф Гитлер также знал об этом философе, во всяком случае из вторых или из третьих рук, и несколько раз упоминал его во время их беседы, а сам Хенрик последние несколько лет постоянно сопоставлял свою жизнь с биографией Ницше. Подобно немецкому философу, у Хенрика было своё предназначение, некая миссия в жизни, и, как и Ницше, он никак не мог точно определить эту свою обязанность, отчего жизнь Хенрика в последние годы превратилась в неустанные поиски, когда все прочие устремления вынуждены были уступить место страстному желанию понять, что же такое он призван создать.

Но, в отличие от Ницше, Хенрик Блассерман кое-чего добился. Случилось это ещё до его отъезда, но увиденное им за границей укрепило его уверенность, и вернулся он в Данию с непоколебимой верой в своё дело, и досада, вызванная избранием его председателем правления, быстро рассеялась. Проводив последних гостей, он прошёлся по комнатам, сперва демонстрируя военную выправку, которую он прихватил с собой на память, уезжая с юга, а позднее, когда мысль стала набирать скорость и глаза его загорелись совсем по-детски, бормоча себе под нос, что, «пожалуй, это как-то можно использовать».

Комнаты Хенрика пока что стояли пустыми, как будто его жизнь ждала окончательного решения. То же самое можно было сказать и о самом доме — вилле, несколько лет назад построенной им на большом участке в предместье Копенгагена, в скромном, но перспективном стиле бетонного классицизма, напоминающей маленький греческий храм, застывший по стойке «смирно». Однако ещё перед своим отъездом он понял, как осуществить свои замыслы, он увидел путь, ведущий вперёд, — так сказать, Аппиеву дорогу или, скорее, автостраду своей жизни, — он встретился со значительными и дальновидными людьми, в обстановке полнейшей секретности произошли определённые события, и теперь, вернувшись домой, он оказался перед решающим моментом своей жизни, перед самой важной из всех встреч. Именно в связи с этой встречей мысль его вновь обратилась к неожиданному избранию и нашла способ, при помощи которого этот камень преткновения можно превратить в конструктивную опору всей его жизни, и, когда он засыпал в своей спальне, где не было ничего кроме кровати — узкой кровати из его детской, ему казалось, что пустые стены звучат эхом первых аккордов «Героического эпоса» Штрауса.

2

Человеку непосвящённому могло бы показаться, что, став архитектором, Хенрик отклонился от предписанного ему курса, поскольку более ста лет в его роду все были исключительно музыкантами и композиторами. Но это только на первый взгляд было отклонением, в действительности же семья его в этом решении поддержала: когда он впервые упомянул об этом, мать погладила его по голове и сказала: «Ты должен делать то, что считаешь нужным, мой птенчик, и особенно если речь идёт о таком мудром решении, как решение стать архитектором».

Эта безоговорочная поддержка объяснялась не столько великодушной родительской любовью, сколько тем, что в семье Блассерманов понимали — архитектура и музыка глубоко связаны. Что это те два вида искусства, которые самым непосредственным образом призывают к политическим действиям.

Слово «искусство» редко использовалось в доме Хенрика и теперь и в прежние времена. С тех пор как один из Блассерманов в последнюю треть XVIII века положил на музыку несколько прославляющих королевскую семью и дворянство стихотворений, как раз в то время, когда датский скальд Йоханнес Эвальд был на грани нищеты и всё глубже погружался в тёмное море тминной водки, каждый Блассерман знал, что мечта о собственном, не связанном с политикой мире искусства неосуществима, во всяком случае в Дании, и уж точно никуда не ведёт, во всяком случае не ведёт вперёд, а двигаться вперёд необходимо и обязательно. Во все времена любимым семейным анекдотом была притча о Бетховене, который сказал, что есть граф такой, да барон сякой, но существует только один Бетховен, и чтобы добиться для себя почёта и уважения, как они знали, музыка является одним из самых действенных средств, потому что любая другая форма выражения менее обращена к чувствам.

Поэтому ни один из Блассерманов не позволял себе прислушаться к нежному нашёптыванию романтизма об искусстве, парящем во Вселенной словно мыльный пузырь, вместо этого семья концентрировала силы на серьёзных, первостепенных национальных задачах. Блассерманы сочиняли кантаты в связи с рождением и похоронами членов королевской семьи, оратории к юбилеям партии правых, произведения для благотворительных концертов в пользу ветеранов войн 1848 и 1864 годов и музыку к длинному, бесконечно длинному ряду патриотических стихотворений. И это была лишь небольшая часть их творчества. Свой главный труд, свой экзамен на ремесло и зрелость, мужчины и женщины в роду создали в жанре, который на первый взгляд кажется таким чарующе простым, таким незамысловатым и лёгким, но который на самом деле является самым сложным жанром из всех: в маршевой музыке. К началу XX века, когда родился Хенрик, большая часть датских военных музыкальных произведений или, во всяком случае, самые выдающиеся из них были созданы кем-нибудь из Блассерманов.

С тех пор как долгожданное введение всеобщей воинской обязанности в 1849 году сделало это возможным, каждый молодой человек в семье, когда ему исполнялось 19 лет, с гордостью выполнял свой долг перед родиной, а вернувшись домой, вешал свою саблю на стену, демонстрировал свои шрамы, рассказывал анекдоты о походной жизни в северозеландском лесу и мечтал о тех Сумерках Богов, которые, как он чувствовал, должны когда-нибудь наступить и к которым он хотел бы успеть заранее написать музыку. Поэтому он сочинял для флейты, горна и барабана, зажигательную, динамичную музыку, побуждающую к действию, каковая склонность в неразвитом виде присутствует во всяком маленьком новом Хольгере Датчанине. С детства, проведённого в доме на Вестер-бульваре — поблизости от недавно построенной Королевской консерватории, — Хенрику запомнилась висевшая на дальней стене столовой огромная картина с изображением сражения на рейде Копенгагена, написанная профессором Экерсбергом, где на переднем плане фрегат «Слон Амагера» на всех парусах мчится навстречу противнику. На небольших подмостках, построенных на юте, расположился оркестр человек в шестьдесят, и невооружённым глазом видно, что хотя музыканты уже обагрены кровью, они тем не менее с воодушевлением играют произведение Конрада Блассермана «Победа над англичанином», написанное ещё до битвы, но оказавшееся теперь очень-очень кстати, что прекрасно передано благодаря никогда не изменявшей Экерсбергу точности. Художник сумел передать, как музыка наполняет датчан новым осмыслением своего флага Даннеброг, его красного и белого цветов, — и они будут биться с врагом насмерть все те пятнадцать секунд, пока раскалённая английская пуля не найдёт дорогу к пороховому погребу фрегата и «Слон Амагера» не взлетит с голубой волны и не превратится в облако, которое, проплывая над островом Слотсхольм, засверкает медной пылью.

Несмотря на такие символы былых времён, в доме, где рос Хенрик, никто не тосковал по прошлому. Наоборот, в течение ста лет члены семьи гордились тем, что обладают двумя видами слуха, один из которых музыкальный, а другой обращён в будущее. Семейство никогда не почивало на лаврах, но всегда имело ясное понимание того, в каком направлении идёт развитие, и с конца XIX века Блассерманы знали, что наступают перемены. Да, конечно, они поддерживали премьер-министра Эструпа за его здравые взгляды на вопросы обороноспособности страны, и короля, поскольку он пока что являлся вполне полезным символом, но они прекрасно понимали, что установленный порядок выстроен на песке, и хотя прошлое во многих отношениях было эпохой добра и красоты, но самая главная его характеристика состоит в том, что оно прошло. Когда полиции пришлось вступить в бой с демонстрантами в парке Фэллед, отец Хенрика сочинил ритмическую военную песню. Когда синкопированные негритянские ритмы и вместе с ними новый танец кекуок — эта пляска святого Витта — добрались до Дании, у одного из Блассерманов уже был готов целый цикл новых кадрилей и фольклорных аранжировок, призванных помочь молодёжи противостоять чёрной музыке, и когда в Дании вышел перевод романа Киплинга «Ким», сопровождаемый историями об английском генерале лорде Баден-Пауэлле, возведённом в звание пэра за свои добрые дела в азиатских и африканских колониях и за создание героического корпуса скаутов, — ведь с военной подготовкой всё равно что с игрой на скрипке: чем раньше начнёшь, тем лучше, — другой Блассерман уже сочинил десяток мелодий, предназначенных для пребывания на открытом воздухе с голыми коленками, под голубым небом и в бодром настроении, задолго до того, как в Дании заговорили о собственной организации бойскаутов.

Во время своих путешествий по Европе родители Хенрика поняли, что в новой архитектуре присутствует ритм — маршевый ритм, и именно поэтому они всячески поддерживали сына в его занятиях и устремлениях, и поэтому их так порадовали его первые иностранные заказы, ведь тот, кто марширует, когда-нибудь дойдёт до казармы, тот, кто борется, — до крематория, а тот, кто побеждает, — до достойного мужчины членства в масонской ложе.

В конце концов развившаяся на протяжении двух последних поколений предусмотрительность семьи Блассерманов приобрела провидческий и просветительский характер. И реализовалась она в их взглядах на старость.

3

В конце XIX столетия молодое поколение Блассерманов, будущие наследники, всерьёз увлеклось научной дискуссией о биологических корнях человека, вспыхнувшей после выхода в свет «Происхождения видов» Дарвина. Сначала они заинтересовались теорией вырождения. В мысли о том, что существуют здоровые и больные — и даже заплесневелые и сомнительные виды, они нашли научное подтверждение уже давно возникшей у них догадке, что род их является особенно здоровым и живучим, что наследственный материал, если можно так сказать, аккумулировал качество и что где-то в генетическом тылу высиживается золотое яйцо. Ещё до Первой мировой войны в семье появилась надежда, что среди них родится искупитель, некое воплощение музыкального спасителя.

Из этого ожидания вырос интерес к другому закону природы, открытому в том же XIX веке, — строго научному факту, что продолжительность жизни человека составляет только сорок пять лет и что всё его дальнейшее существование — сплошное разложение, издержки изнеженной цивилизации.

До этого времени семейство, как и все другие семьи, состояло в том числе и из пожилых людей, которые из выделенных им одиноких обителей и со своих почётных мест в домах молодых осуществляли загадочную власть старости над окружающим миром. Но на рубеже веков молодые члены семьи пришли к выводу, что власть эта есть зло, что она реакционна, что тяжкий груз старости задерживает музыкальный крестовый поход семьи, что старики представляют собой только обузу и похожи на комнату, стены которой больше не могут отражать звуки новой музыки.

Сначала эти мысли высказывались в виде глухого ропота. Раздражённо, но всё-таки вполголоса отец Хенрика сказал своему брату, что Моцарт, Шуберт и Шопен во всяком случае могли фразировать свою жизнь и вовремя сыграть финал и реквием, но взгляните на некоторых других, таких как, например, Лист, который совершенно спятил и впал в детство в своих маразматических и беспомощных фортепьянных произведениях.

В первые годы нового столетия эти мысли как-то очень быстро обрели законченную форму. Неожиданно отцу Хенрика и его братьям стало совершенно ясно, что время теперь движется гораздо быстрее, чем когда-либо прежде, что плодотворных и изобильных лет в человеческой жизни немного и что они на вес золота, — так немного и настолько на вес золота, что разве можно позволить детям и старикам вмешиваться в жизнь?

Семья Блассерманов, разумеется, была состоятельной. Датская армия всегда привлекала лучших представителей культуры и всегда щедро оплачивала их продукцию, и теперь часть накопленных семейством средств потекла назад, чтобы исключительным образом способствовать достижению всеобщего блага. Вскоре после окончания Первой мировой войны семья Блассерманов построила дом для престарелых на озере Фуресёен в Северной Зеландии.

В Дании и до этого существовали приюты, благотворительные учреждения, монастыри и больницы для пожилых людей. Но задачей этих учреждений, равно как и законодательства по общественному призрению, было оказание милосердия тем старикам, у которых не было родственников или которые по другим причинам не могли быть обеспечены из чьих-либо личных средств.

Идеи, лежащие в основе первого блассермановского учреждения, были совсем иного рода. В связи с открытием этого большого современного белого здания на берегу озера неоднократно высказывалась мысль, что здесь пожилым людям предоставляется самый достойный и самый подходящий способ завершить свою жизнь. Здесь они вместе со своими ровесниками могут жить без всяких забот.

Отец Хенрика считал, что именно вопрос о потребностях стариков найдёт наибольший отклик у общественности, которая ещё не совсем дозрела до осознания всей истины. Поэтому только в самой семье и в её ближайшем окружении говорили об этом учреждении как о части великого целого. Но зато уж с воодушевлением и совершенно откровенно. Обсуждались, в частности, келлеровские учреждения — недавно построенные больницы для душевнобольных, которые в большой степени послужили источником вдохновения для проекта Блассерманов. Эти учреждения были расположены в чрезвычайно красивом районе у фьорда Вайле, но не ради прекрасного вида — ведь о сознании слабоумных известно, что оно не простирается далее их собственных испражнений, а часто даже и до них не распространяется, поэтому они-то вполне бы могли довольствоваться видом со скотных дворов и из подвалов, где их до сих пор привязывали к нарам, — а исходя из соображений хорошего вкуса, чтобы уберечь в первую очередь приличных людей от созерцания студенистой протоплазмы этих пациентов и чтобы, поместив их в сельское уединение, надёжнее защитить себя от истинной угрозы, исходящей от этих на три четверти животных индивидов, и таким образом окончательно лишить их возможности портить датскую расу.

Похожая мысль, в действительности, лежала и в основе блассермановского дома для престарелых, хотя, как было сказано, прямо говорить об этом можно было только в уютной обстановке среди родственников и друзей. Конечно же, угроза того, что обитатели дома для престарелых, которым всем было за шестьдесят пять, начнут бурно размножаться, не выглядела реальной. Не на чистоту расы в этом смысле были направлены заботы семейства. Сердце семьи болело за благополучие духа, за умственную гигиену нации. Время требовало развития, роста, прогресса, а на пути всего этого стояли старики. В семье Блассерманов обнаружили, что от людей старше пятидесяти исходит парализующее, лишающее жизнеспособности, реакционное, сентиментальное и тормозящее воздействие. Что они уже одним свои присутствием напоминают молодым и живым об упадке, о прошлом и о смерти, и тем самым заглушают естественное, здоровое и богатое звучание самой жизни.

Поэтому большой участок у озера Фуресёен, вдалеке от всех дорог, представлялся идеальным местом.

Семья Блассерманов первой в Дании поместила своих пожилых родственников в учреждение, ею же и построенное, а затем открыла двери этого учреждения — двери, у которых изнутри не было ручек, — для всех желающих последовать этому примеру.

Само расставание, разделение внутри семьи не прошло без осложнений, без драматических столкновений и трагических сцен, но тем не менее молодые почувствовали облегчение, как будто до этого времени они пребывали на дне морском, увязнув ногами в цементном растворе, страдая от удушья, от чего вдруг мгновенно освободились, поднявшись на поверхность к свету и воздуху. На участившихся семейных вечеринках возникла новая свежая свободная атмосфера, и все опьяненно купались в мыслях о тех перспективах, которые перед ними открывались. Все, мужчины и женщины, чувствовали облегчение от того, что видят вокруг только гладкие молодые весёлые лица без морщин и слышат только о надежде и победах. Хенрику в это время было два года, и хотя родители любили и боготворили его — нового здорового крепыша, который потихоньку подрастает и скоро займёт своё место в шеренге за роялем, всё-таки его отец сказал на крестинах, обратившись к остальной части семьи, что «то разделение общества, свидетелями которого мы являемся и в которое мы сами внесли вклад, не должно останавливаться, и в один прекрасный день оно коснётся и детей — в соответствии с немецким принципом детских садов — дети, во всяком случае днём, будут содержаться в специальных учреждениях, потому что время идёт быстро, а задачи, стоящие перед взрослыми и сильными членами общества, многочисленны. Мы стремимся к здоровому и гармоничному обществу, в котором имеются различные лагеря для стариков, для маленьких детей, для больших детей, для больных и для слабых духом. Такое разделение прекрасно и неизбежно, и, естественно, его предвосхитили военные, создав одно из самых старых и самых благородных институтов в мировой истории — казарму. Дорогие друзья, тому обществу, к которому мы так ритмично шагаем, я хочу сегодня, когда мы даём имя моему сыну, также дать название. Нашу семейную Атлантиду Блассерманов, которая не тонет, а поднимается из моря, я нарекаю „Обществом казармы”».

Новое столетие подтвердило правоту семьи, и, когда Хенрику было около двадцати лет, все получили убедительное подтверждение, что находятся на верном пути, познакомившись с книгой заместителя министра Штайнке «Социальное обеспечение будущего». Этот труд, который, как уже тогда предвидел отец Хенрика, создаст основу для всей социальной политики Дании в этом столетии, был, правда, очень сдержанным в разделе о расовой гигиене и вообще несколько вялым и гуманистическим в своей основе. Но главная его идея — что забота о слабых представляет собой тяжкий груз, так называемое бремя обеспечения, которое государство обязано снять с плеч молодых, чтобы они, освободившись от мук совести и чувства долга, смогли поставить свои силы на службу прогрессу, — как раз совпадала с тем, что в течение целого поколения прекрасно осознавали, говорили и в соответствии с чем действовали в семье Блассерманов.

4

Таким образом, Хенрик рос в атмосфере особой чистоты, созданной благодаря тому, что всё, чему было больше шестидесяти лет, было удалено из его окружения, и с самого младенчества он купался в омолаживающей купели музыки — и, в первую очередь, военной музыки.

И тем не менее Хенрику пришлось столкнуться со старостью.

Это случилось зимой, в день, когда ему исполнилось семь лет, в тот час ночи, когда взрослые уже давно позабыли, по какому поводу собрались. За окнами было холодно, бело и тихо, а в доме так тепло, что запотели стёкла. Угощали обильно, и гости чувствовали, что в эту ночь, и вообще в это историческое время, они участвуют в неком языческом жертвоприношении и что нет той вольности, которую они не могут себе позволить, потому что жизнь, словно вепря Сэхримнера в Валгалле, можно есть до бесконечности.

Пили много, и движения взрослых требовали всё большей Freiterritorium,[65] поэтому маленький Хенрик забился в угол, и в его блестящих и озадаченных глазах отражались чувства, наполнявшие комнату, а именно радость, оптимизм и жажда власти в самом прекрасном значении этого слова.

Присутствующие пели и играли на рояле, и приближался кульминационный момент вечеринки. У рояля отец Хенрика стал произносить новый распевный тост, который он сочинил специально к церемонии принесения военной присяги в Южноютландском драгунском полку, где он когда-то отбывал свою воинскую повинность. В тосте по замыслу предполагалось присутствие настоящей лошади, которую в определённый момент, в третьей части, следовало провести через комнату. Мать Хенрика при обсуждении вечера пыталась воспрепятствовать этому, но отец Хенрика сказал, что «я не приму никаких возражений с твоей стороны, женщина, если у Чайковского звучат пушечные выстрелы, а у Люмберга — вылетают пробки из шампанского, то Блассерман не должен остаться без лошади», и договорился с копенгагенской компанией, занимающейся перевозкой музыкальных инструментов, чтобы их рабочие подняли ганноверского жеребца в квартиру на пятый этаж, где его до поры держали в комнате служанки, а теперь вывели в гостиную, вызвав тем самым настоящий фурор.

Конь простоял весь день уткнувшись мордой в простыни кухарки, что привело его в праздничное настроение, и теперь, когда его вели вдоль стола, он сам по себе казался Хенрику непостижимо огромным, а между его задними ногами выросла неподдельная лошадиная именинная эрекция, которая, казалось, ещё немного — и выдавила бы всю компанию в окно.

Дамы визжали, восторгам не было конца, а потом отец Хенрика вскочил на рояль, призвал гостей к молчанию и поднял бокал.

Никто никогда так и не узнал, какой героический тост он собирался произнести, потому что в комнате потянуло холодным сквозняком, от которого затрепетали свечи, а в горле композитора застряли все хвалебные слова. Дверь открылась, и в комнату вошла маленькая девочка, а за ней в дверном проёме показалось что-то тёмное.

Вновь прибывшая оказалась очень крупной пожилой дамой. На ней было чёрное блестящее атласное платье, казавшееся таким неуклюжим, словно было сшито из брезента, на груди и плечах лежало белое кружевное фишю, похожее на скатерть для кофейного стола на двенадцать персон, а сверху, с изборождённого морщинами лица под высокой короной седых волос, спокойно смотрели бесцветные, бдительные глаза хищной птицы.

До этой минуты комната и люди казались Хенрику очень большими, а о лошади он подумал, что это, наверное, самое большое существо на свете. Но перед новой гостьей всё это как-то съёжилось, люди стали маленькими и робкими, комната уменьшилась, и даже жеребец вдруг стал похож на лошадку-качалку, пугливо заржал, прижал уши к голове и стал рывками пятиться, скользя по гладкому паркетному полу, словно жеребёнок на только что вставшем льду.

Заворожённый Хенрик подумал, что если бы эта дама была ещё чуть побольше, то ей пришлось бы наклониться и повернуться боком, чтобы войти в дверь.

Она не стала садиться, да никто ей этого и не предложил. Она по очереди рассматривала гостей, до тех пор пока взгляд её не упал на сидящего у стены Хенрика.

— Добрый день, Хенрик, — произнесла она.

Близость к такому старому человеку вызывала у него незнакомое и приятное ощущение. Из разговоров взрослых Хенрик понял, что человек, который выглядит как эта дама, должен быть и глух, и слеп, да, строго говоря, вообще уже быть на том свете, и он набрал в лёгкие воздух для громкого приветствия, чтобы с подобающим уважением встретить потустороннюю гостью.

Но женщина сделала протестующее движение.

— Со мной, — сказала она, — ты можешь говорить piano. И так достаточно всяких крикунов, которые оскверняют небесный покой Господа Бога.

Она посмотрела на отца Хенрика, всё ещё стоявшего на рояле, застывшего словно статуя.

— И ты, племянничек, — сказала она задумчиво, — не последний из тех, кто здорово постарался, чтобы испоганить тишину.

Последовала пауза, во время которой Хенрик заметил, что даже лошадь, прижавшаяся к стене, совершенно затихла.

Она снова посмотрела на Хенрика.

— Меня сегодня не приглашали, — сказала она, — и я долго здесь не пробуду. Я хотела было прийти на твои крестины, но даже там никто не хотел моего присутствия. С тех пор я ждала приглашения, но в моём возрасте уже нельзя ждать целую вечность.

Поэтому я сегодня явилась без приглашения. Чтобы увидеть тебя и чтобы поздравить тебя. И может быть, это всё, что можно предложить другому человеку. Добрые пожелания и немного внимания.

Я желаю тебе, Хенрик Блассерман, чтобы ты узнал, что такое тишина.

Она снова замолчала, словно пытаясь найти ещё какие-то слова или словно передавая Хенрику ту тишину, о которой она говорила. Потом она оглянулась на маленькую девочку.

— Ну что ж, поехали домой, Пернилле, — сказала она.

Служанка открыла дверь. Выходя, старуха обернулась и в последний раз посмотрела на Хенрика.

— Я хочу, — сказала она, — пригласить тебя в гости. В конце марта я пришлю за тобой экипаж. Чтобы мы вместе торжественно отметили годовщину смерти Бетховена и день рождения Баха, чтобы на Небесах знали, что, несмотря на музыку твоего отца, они жили не напрасно.

Долгое время в комнате было тихо, и даже когда тишина была нарушена и все схватили бокалы, пытаясь вернуть исчезнувшее веселье, куда-то пропал прежний непринуждённый тон, настроение определённо стало минорным, и вскоре гости стали расходиться.

Когда мать Хенрика укладывала его спать, она выглядела отчуждённой и подавленной, и, когда он спросил, кто же была эта пожилая дама, она встревоженно посмотрела на него. Где-то в квартире ржал конь, чьё присутствие казалось теперь утомительным и неуместным.

— Это, — сказала она устало, — была твоя тётя, пианистка Леонора Блассерман.

Более о визите пожилой дамы никто не обмолвился ни словом, пока отец Хенрика однажды мартовским утром не ушёл из дома, хлопнув дверью, а нянька, умыв и причесав Хенрика, не надела на него воскресное платье. Когда мать провожала его к запряжённому лошадьми экипажу, которого он никогда прежде не видел, она сказала: «Ты должен навестить свою тётушку Леонору», — и тогда у Хенрика впервые в жизни возникло ощущение, что его семейству ещё не удалось полностью освободиться от старости.

5

Леонора Блассерман жила посреди озера Фуресёен на маленьком, заросшем лесом острове Родё, о названии которого датские лингвисты со времён Расмуса Раска спорили, происходит ли оно от слов «вырубать» и «вырубка», указывая тем самым на то место, где стоит дом, — там, где когда-то срубили лес и заложили парк, — или же его значение связано со словом, обозначающим беспорядок.

Сам дом, казалось, говорил о последнем. Он был заложен представителями знатного Белого рода в XII веке и потом много раз переходил от одного владельца к другому. Все они — как это часто случается в Дании — обладали воображением, но не могли мобилизовать волю и средства и понемногу достраивали здание — каждый раз в соответствии со стилем эпохи — но именно понемногу, так что дом рос медленно, постепенно превращаясь в беглый, но исчерпывающий обзор истории датской архитектуры. В XVIII веке, когда семья Блассерманов приобрела здание, у него был готический фундамент и стены из туфа, округлые ренессансные фронтоны, черепичная крыша, словно на уменьшенном раз в двести итальянском дворце, и барельефы польского барокко. Семья завершила строительство, сделав бело-серый классицистический фасад.

В результате получилось большое и странное сооружение, которое уже никто не перестраивал, и лишь Леонора Блассерман, вскоре после того как она овдовела, приказала построить небольшой павильон, примостившийся на крыше и имеющий форму человеческого уха, слушающего Небеса.

Со временем дом стал источником раздражения для большой части семьи. Отец Хенрика выразил своё недовольство, заявив, что зданию не хватает европейской стройности, которая в любой другой стране привела бы к завершению строительства под знаком одной концепции, что оно в своей ничтожности и непоследовательности является демонстрацией провинциальности датской мысли и аргументом, что человек и идея не рождаются — как это вообще-то блестяще продемонстрировал Рихард Вагнер — в один-единственный миг создания, а вырастают медленно и в сомнениях.

Задумав строительство своего дома для престарелых на озере Фуресёен, семья сначала планировала разместить его на острове, но Леонора лишь усмехнулась и категорически отвергла этот план. Тогда они вместо этого купили участок земли у самого озера, так что новое заведение каждый Божий день, как казалось, пристально и выжидающе смотрит на дом Леоноры Блассерман.

Внутреннее убранство дома соответствовало его внешнему виду, и так как Хенрик прежде никогда не бывал в гостях у пожилых людей, то именно у своей тёти он впервые увидел переливающуюся всеми цветами радуги интерференцию прошлого и настоящего. В этом доме никогда однозначно не вставали на сторону одной-единственной эпохи или стиля, но позволяли времени выкристаллизовываться как ему будет угодно, и триста лет неустойчивого буржуазного гуманизма воплотились в мрачную мебель из красного дерева, чьи полированные поверхности являли собой концентрированное миниатюрное повторение большого парадного зала, где Хенрику и дочери экономки Пернилле разрешили играть. Эти триста лет воплотились в тёплую кухню, где ели и жили, и в холодную спальню, где Хенрика и Пернилле укладывали спать в одной постели, после чего мать Пернилле укрывала их большим одеялом из гагачьего пуха, гасила керосиновую лампу и уходила, а Пернилле, под впечатлением от строящегося на берегу дома для престарелых, прижималась к Хенрику и шептала, что теперь они будут играть в больницу, и он будет одним из старых пациентов, а она взрослым врачом, и он заболеет, но она постарается сделать так, чтобы он совсем поправился.

Архитектурное развитие дома достигло, по-видимому, своего завершения с постройкой на крыше асимметричного павильона. Здесь, под гравюрой Дюрера с изображением Эразма Роттердамского, «сделанном с натуры», стоял двойной концертный рояль, на котором было добавлено по одной октаве с обеих сторон регистра. Изогнутые стены помещения по всей поверхности, кроме пяти окон, от пола до потолка были закрыты книгами в тёмных кожаных переплётах с золотыми тиснёными названиями на корешках, некоторые из которых Хенрику, по мере того как он учился читать, стали запоминаться, например «Учение о цвете» Гёте, книги гамбургского композитора Маттезона о музыке и аффектах или несколько томов о связи Иоганна Себастьяна Баха и каббалистической мистики чисел.

В те недели, которые Хенрик стал теперь ежегодно проводить на Родё, он видел свою тётушку за завтраком и по вечерам. Она никогда не бранила его, никогда не хвалила и, в отличие от всех других женщин в его жизни, никогда не прикасалась к нему. Но где бы они с Пернилле ни находились долгими светлыми мартовскими днями, строили ли они плотину, перекрывая маленький ручеёк, играли ли они на берегу или же карабкались на китайские хвойные деревья в парке, они чувствовали, что откуда-то сверху пожилая дама следит за ними, словно большая тёмная хищная птица, сидящая на вершине самого высокого на острове дерева.

Для Хенрика в этой дистанции и тем не менее постоянном присутствии тёти Леоноры было что-то успокаивающее, но совершенно непонятное.

Большую часть времени дети играли в парке, который полого спускался к озеру. Дорожки в парке заросли, лужайки давно следовало бы выкосить, а в розарии, который представлял собой колючие заросли красных, жёлтых, белых и оранжевых цветов, персидские розы, посаженные в XVI и XVII веках, превратились в кусты высотой с дерево. Среди ароматов этого парка, по колено в грязи, спрятавшись в высоких сорняках, и тем не менее под присмотром своей тётушки, Хенрик впервые почувствовал, что на то, что называют упадком, можно посмотреть двояко. Как на конец света и как на его начало.

Каждый день для детей заканчивался в павильоне на крыше дома в обществе пожилой дамы. Здесь она слушала, как они рассказывают о прошедшем дне и как они играют на рояле упражнения в четыре руки, которые она писала сама, слушала, пока не засыпала, но даже тогда дети чувствовали, что она слушает и находится вместе с ними, и её храп гармонично вплетается в то, что они играют, накладывая вибрирующий остинато-бас на основную мелодию.

Именно в этой комнате Хенрик поверял тёте свои самые сокровенные мысли и рассказывал о самых важных решениях. Леонора Брассерман была внимательным, но при этом непостижимым слушателем, и Хенрик не мог вспомнить случая, чтобы она когда-либо высказала своё мнение о том, что он рассказал, даже когда в девятнадцатилетнем возрасте он сообщил ей о своём решении стать архитектором, а не музыкантом. Как ему казалось, его мысли сами собой прояснялись и упорядочивались в её присутствии.

Но однажды она заговорила о том, что не касалось их ближайшего окружения и будней. Это произошло как-то вечером, и Хенрику тогда было лет двенадцать.

В тот вечер он, как и прежде, играл вместе с Пернилле, но на этот раз всё было иначе. Он как будто по-новому взглянул на Пернилле, как будто она, ударяя по клавишам, нажимала прямо на него, и он в тот вечер был почему-то зол и обидчив, и его вдруг посетила мысль, что ведь на самом деле это он некоторым образом хозяин в доме и это он происходит из семьи музыкантов, а она дочь экономки, да к тому же ещё и девчонка, и он вложил все силы в свои удары и увеличил темп, словно хотел своей игрой заставить её уйти с клавиатуры и убрать её голос из сонаты.

Тут его тётка заговорила, и заговорила она незнакомым, редким для неё тоном, который крепко схватил звучащую в помещении музыку, свернул её и засунул обратно под крышку рояля, так что наступила полная тишина.

— Ты не слушаешь, Хенрик, — произнесла она. Хенрик молчал.

— На что похожа, — продолжала старуха, — эта комната?

Дети оглянулись по сторонам, словно впервые увидев комнату.

— Она похожа на ухо, — сказала Леонора. — Это ухо. Большое ухо, слушающее Небеса.

Взгляд её стал рассеянным, и Хенрик понял, что она его не ругает, а собирается сказать ему что-то важное.

— Для жизни каждого человека, — медленно продолжала старуха, — Господь Бог сочинил целый ряд аккордов и цифрованный бас. Нет предела тому, насколько тоскливую и бессмысленную музыку может играть человек, если он не прислушивается к Господу Богу. Мой племянник и многие другие вместе с ним не принимают новую музыку, потому что она написана евреями, народную музыку Восточной Европы, потому что она славянская, а что касается негритянской музыки, они надеются, что её уничтожит американская расовая политика.

Она встала и оперлась на рояль.

— Я, — продолжала она, — уже много лет — дольше, чем вы оба можете себе представить, слушаю небесную музыку, сопровождающую мою жизнь и жизнь других людей, и теперь, когда я постепенно становлюсь тута на ухо, я слышу её яснее, чем когда-либо прежде. Эта музыка может быть тональной и, по моему глубокому убеждению, может быть и атональной. Я стара, но считаю, что она может быть даже синкопированной — именно так, она вполне может быть синкопированной. Но я абсолютно уверена в том, что никогда не слышала с Небес ничего, что было бы похоже на присягу Южноютландского драгунского полка.

Она направилась к двери, и Хенрик сразу же вспомнил тот день, когда он впервые увидел её, и понял, что она, как и тогда, говорит с ним как со взрослым человеком.

В дверях она обернулась.

— В Вене, — сказала она, — я встречалась с Листом, которого поцеловал в лоб Бетховен, который учился у Гайдна, который знал Глюка, который выступал вместе с Генделем в Лондоне, и я могу сказать вам, особенно тебе, Хенрик, суммируя всё, чему я научилась: если ты не умеешь слушать, можно доиграться до самой преисподней.

В тот вечер дети некоторое время сидели молча, рассматривая комнату, которая слушала ночное небо, и долго ещё эхо непонятного и вместе с тем важного предостережения, сделанного старухой, звучало у них в ушах.

Но в конце концов и оно стихло.

6

На протяжении шестнадцати лет Хенрик каждый март проводил две недели на Родё у своей тётушки, и в конце концов он стал воспринимать как само собой разумеющееся, что так оно и будет всегда и что ему никогда не удастся понять, что связывает его с Леонорой Блассерман.

В тот год, когда ему исполнилось двадцать четыре, потрясение, вызванное Первой мировой войной, стало постепенно проходить, и в семье уже с оптимизмом поговаривали, что могучие европейские силы снова начинают показывать зубы и втягивать ноздрями утренний воздух. Для Хенрика к этому времени эхо предостережения его старой тётушки, да и вообще большинство звуков из его детства смолкли, уступив место иному голосу, который объяснял ему, что он создан для чего-то великого, что он в своей жизни должен разрешить загадку, которая занимала человечество две тысячи лет. Об этом ощущении своей избранности — которое появилось у него совершенно внезапно — Хенрик вначале никому не рассказывал, и мысль эта легла на него тяжким грузом. Тяжело быть избранным, когда тебе всего двадцать четыре года, но Хенрик повёл себя так, как учили дома, выпрямил спину, втянул живот и держался как ни в чём не бывало, и вскоре он почувствовал прилив сил. Большинству спасителей в истории проложили путь их родители, и Хенрик заметил, что для достижения абсолютной власти и исключительной проницательности никакая тренировка не может быть лучше, чем та, которая у него уже есть, ведь ему с трёхлетнего возраста приходилось в присутствии множества людей играть переложение для фортепьяно «Императорского марша» Вагнера и петь все голоса в «Боевой песне Гребного клуба датских музыкантов», написанной его отцом.

Мысль о стоящих перед ним задачах наполняла его большим, очень большим удовлетворением, не в самую последнюю очередь удовлетворением самим собой, и у него возникло непреодолимое желание хотя бы намекнуть об этом тётушке, чтобы увидеть, как её непроницаемое лицо хотя бы раз озарится восхищением. Впервые в жизни Хенрик нанёс визит на Родё, без всякого приглашения.

Тётушка приняла его в павильоне, и у них получился короткий разговор, который Хенрик своим внутренним слухом слышал da capo[66] снова и снова и который вызвал у него крайнюю досаду.

Он рассказал ей, что часто вспоминает её слова, что люди в своей жизни, если можно так выразиться, играют в четыре руки с высшими силами. Он считает, что это в некотором смысле так и есть, «потому что, заявил он, у меня самого есть теперь призвание свыше и великая миссия. В чём именно она состоит, пока что является тайной, но я могу, дорогая тётушка, сказать, что речь идёт о полном и окончательном разрешении одного из вечных вопросов человечества».

Леонора Блассерман смотрела на сына своего племянника, не моргая.

— Каждый, — сказала она, — имеет право на тайну. Но я могу только сказать тебе, что всё полное и окончательное — в ведении Господа Бога. На земле всё полное и окончательное всегда бесчеловечно.

— Речь идёт, — сказал Хенрик холодно, — о том, чтобы помочь человечеству сделать большой шаг вперёд.

— Не следует ли тебе, дорогой Хенрик, — проговорила старуха медленно, словно тщательно взвешивая каждое слово, — немного больше посмотреть мир, прежде чем спасать его? Нет предела тому, какой ерунды можно наговорить о ноте ля, пока ты её не услышишь.

Полный разочарования и горечи Хенрик понял, что говорит с глухим человеком, что слова его падают на каменный пол, если так можно выразиться, на мёртвую почву, что Леонора Блассерман уже не обладает необходимой душевной проницательностью, чтобы разглядеть зарю нового времени, даже если солнце восходит прямо у неё на глазах.

— Когда Вагнер был в моём возрасте, — сказал он, — он уже писал «Риенци».

Тётя посмотрела на него без всякого выражения.

— Когда Вагнер был в твоём возрасте, — сказала она, — он уже был женат. Ты не собираешься жениться?

Хенрик чувствовал, какое холодное противодействие исходит от старости, и впервые он понял наконец своих родителей. Он глубоко вздохнул и щёлкнул каблуками. Последнее слово, однако, должно остаться за ним.

— Задача, которая стоит передо мной, — так велика, что я принял решение полностью посвятить себя великой миссии.

Мысли его на минуту обратились к целому ряду успешных, быстро начавшихся и резко закончившихся любовных историй.

— Я, — продолжил он, — решил, что не могу связывать себя длительными отношениями.

— Это, мой милый Хенрик, — заметила Леонора Блассерман, — как бы тебе сказать — крайне негигиенично.

Хенрик закусил губу, повернулся и ушёл, кипя гневом. Свою тётю, и в этом он был совершенно уверен, он видит в последний раз. Как и его семья, он перерубил те оковы, которые, очевидно, до сих пор и его приковывали к этому пережитку прошлого.

В течение последующих трёх лет Хенрик ни разу не видел тётю Леонору. За полгода до своего отъезда в Германию он услышал, что она заболела, но отказалась от госпитализации. Вскоре после этого отец сообщил ему, что семья объявила её невменяемой и что сама она и всё её имущество переданы под опеку. В связи с этим появилась возможность начать осуществление большого и давно уже вынашиваемого плана, некоего симфонического проекта, для которого уже построенное на озере Фуресёен здание было лишь мелодической прелюдией: превращение дома Леоноры Блассерман на Родё в первый в Дании психиатрический дом престарелых.

Семейство попросило Хенрика спроектировать необходимые изменения, что он и сделал, заметив, однако, в себе некоторые колебания. Тот, кто идёт прямым путём к свету, конечно же, просто не может особенно обращать внимание на то, что попадается ему под ноги, он это знал, но, сидя над чертежами дома, который был свидетелем его детства, он обнаружил, что дом необъяснимым образом сохранил свою власть над ним, и все изменения в проекте он делал крайне осторожно. Он, который одним росчерком пера сровнял с землёй целый жилой квартал в Берлине, чтобы освободить место для крематория, призванного вызвать всеобщий восторг, перед одним-единственным датским домом, представлявшим собой беспорядочное нагромождение упадочных стилей, не мог прийти к последовательному решению. В конце концов он предложил незначительную внутреннюю перепланировку, небольшое изменение фасада и приведение в порядок парка.

Это и было сделано. В том письме, где сообщалось, что Хенрик избран председателем правления, говорилось также, что строительство на Родё закончено в соответствии с его указаниями и что остров принял первых пациентов.

7

За год до этого великая тайна Хенрика — о которой по-прежнему не знал ни один человек — получила неожиданную поддержку извне, при том, что самому ему казалось, будто к его тайне написали аранжировку для хора и оркестра, и написали её люди, которые сами ещё не понимают, в чём принимают участие.

Произошло это, когда он познакомился с немногочисленным, но неуклонно растущим кругом достойных доверия, обеспокоенных и вместе с тем полных энтузиазма людей, готовых пожертвовать даже своей жизнью ради будущего Дании. Они создали братство, которое, когда Хенрик встретился с ними, состояло из представителей двух молодёжных политических организаций, некоторых членов Союза помещиков, отдельных политиков из фолькетинга и ландстинга, одного министра, руководителей крупной ассоциации предпринимателей, а также членов Налогового союза, которые смело и открыто боролись за то, во что они искренне верили, а именно за увеличение налогов.

Уверенность в силах и влияние этого братства росли благодаря его составу, благодаря тому факту, что оно включало в себя представителей как высших, так и низших слоёв общества — тех, чьё богатство никогда не иссякнет, и тех, кто уже ощутил на себе грядущий экономический кризис как тиски, которые с каждым днём сжимались всё больше. Эти люди обнаружили, что их экономические интересы противоречат друг другу лишь на первый взгляд, и это противоречие исчезает, если посмотреть на эти интересы под нужным углом зрения, а именно в свете того, что всех их связывают два всепобеждающих чувства: панический страх перед распространяющимся в среде пролетариата коммунизмом и осознание того, что пришло время для великих духовных и политических перемен, для нового, грандиозного и, если понадобится, даже жестокого ренессанса.

Члены этого ордена чувствовали приближение чего-то важного, и они объединились, чтобы внести общий вклад в подготовку Дании к грядущим событиям. Или, быть может, даже для того, чтобы всё началось именно в Дании. Им уже было ясно, что в их тайном кругу развивается зародыш мысли, зреет чёрное алхимическое яйцо, которое сейчас, в ближайшие годы, должно треснуть. Зародышем этим был замысел о государственном перевороте. Все они в любой момент ожидали кризиса, внезапного восстания и схватки с несостоятельной демократией. Во главе этого восстания встанут они. Искали же они теперь исключительную, харизматическую личность, которая могла бы, как только треснет скорлупа, выступить вперёд и взять в свои руки бразды правления.

Тут-то они и встретили Хенрика Блассермана, который играл им Вагнера и Рихарда Штрауса и рассказывал, о чём говорил Заратустра, и о блассермановской лечебнице, и о мыслях своей семьи по поводу грядущего тысячелетнего рейха, который представляет собой мир казармы, где всё находится на положенной полочке за семью замками, потому что должен же быть порядок во всём.

Хенрик умел не только играть на рояле и петь, но и говорить, и слова его, обращённые к членам братства, складывались в некие словесные конструкции, которые Хенрик, конечно же, наспех придумывал на ходу, но которые тем не менее звучали вполне убедительно, и наконец они сообщили ему, что он — именно тот вождь, которого они ждали, и призвали его встать у руля их гордой канонерской лодки, устремлённой в будущее.

Хенрик испросил себе несколько месяцев на размышление, и, когда он вернулся из своей поездки, время это как раз истекло. Среди стоявших перед ним задач самой безотлагательной, как он знал, была необходимость дать определённый ответ.

Посетив Адольфа Гитлера, он понял, что даст согласие, и теперь он размышлял, как же ему устроить так, чтобы достойно и в торжественной обстановке сообщить об этом своим братьям. В день своего приезда, оставшись в одиночестве, он решил, что самым подходящим, таинственным и воодушевляющим местом может стать остров Родё, поблизости от психиатрической больницы, которую его семья построила как некий памятник своему расставанию с прошлым и как вотум доверия молодёжи, которая, поигрывая мышцами и сверкая глазами, коротко стриженная, блестя портупеями и ритмично маршируя в до блеска вычищенных, сверкающих сапогах для верховой езды под тональную, полнозвучную музыку, всегда права.

Он громко и довольно рассмеялся, потому что разве это не блестящая идея — пройти обряд посвящения в своё достоинство вождя на острове, в окружении воды, разве эта тема не была столь важной на протяжении всей истории музыки? В ушах его зазвучала «Музыка на воде» Генделя, песня сирен и симфония «Предварительное действо» Скрябина, которую должны были исполнять на индийском острове в присутствии всех видов фауны и представителей всего населения земного шара. Вместе с тем Родё находился как раз на таком удалении, которое было желательно, чтобы сохранить в тайне факт существования общества и планирование государственного переворота. Одновременно, чтобы быть во всеоружии, братство сможет учредить политическую партию, Датскую национал-социалистическую фалангу.

В ту же ночь он — уже как председатель правления — написал письмо руководству больницы Родё, что хочет нанести визит в дом для престарелых в марте, а точнее 26 числа.

Ему казалось, что он, назначив это собрание, которое, как он инстинктивно осознавал, его тётка бы не одобрила, в том же месте и в те же дни, когда он обычно каждый год навещал её, сможет как-то исправить свою непоследовательность при перестройке здания и действительно быстрым, символичным кесаревым сечением избавится от малодушия, которое его так мучило, и окончательно перережет ту невидимую пуповину, которая связывала его с детскими воспоминаниями об острове Леоноры Блассерман.

Но, дописав письмо, он пожалел о том, что выбрал 26 марта, день смерти Бетховена. Ему показалось, что в этом таится какой-то отзвук уважения к старухе. Быстро взмахнув пером, он вычеркнул эту дату.

«Я предполагаю, — написал он, — прибыть на Родё вечером 19 марта. Утром следующего дня по моему личному приглашению приедет несколько чиновников для осмотра больницы.

Позвольте — напомнив вам о неразглашении служебной тайны под страхом взыскания — просить вас считать эти сведения конфиденциальными.

Ваш

Хенрик Блассерман,

Архитектор, магистр искусств».

8

В последовавшие за этим дни Хенрик отправил целый ряд писем без подписи и без адреса отправителя, содержащих, на первый взгляд, непонятные комбинации цифр и букв, и в его мастерскую стали приходить похожие ответы. Эти ответные письма настроили его на терпение и ожидание, и вместе с благоприятной деловой корреспонденцией они предвещали Хенрику весну, весну по всем фронтам.

Но 16 марта его жизнь на мгновение омрачило что-то вроде снежного заряда. В тот день почтальон принёс ещё одно письмо. Уже от одного почерка на конверте у Хенрика перехватило дыхание, и ему пришлось сесть.

Письмо парализовало его. На нём стояла дата «Родё, 16 марта», и было оно следующего содержания:

«Дорогой Хенрик!

До меня дошёл слух, что ты хочешь ещё раз навестить свою старую тётушку. Можешь догадаться, как это меня обрадовало.

Не раз за эти годы я вспоминала тебя, и немало у меня было поводов, особенно за последнее время, пожаловаться на превратности судьбы. Но я всегда находила утешение в словах Людвига ван Бетховена, сказанных им, когда он был глух более, чем я: „Der wahre Weise kiimmert sich nicht urns Gute und Bose der Welt"![67] Добро пожаловать на Родё.

Твоя тётя

Леонора Аполлония Блассерман».

На самом деле для Хенрика тётка уже всё равно что умерла. То, что её состояние позволяло ей написать письмо, да к тому же такое весёлое письмо, явилось для него шоком, кровь отлила от лица, в висках стучало, а в голове зазвучали роковые вступительные аккорды Девятой симфонии Бетховена, и поверх них — возглас «che terror!»,[68] за которым следует падение Дон Жуана в преисподнюю.

Потом в нём вскипела ярость, ненависть к этой старухе, которая могла запросто явиться без предупреждения и без всякого приглашения, чтобы продемонстрировать всем свой маразм и исключительное отсутствие понимания ситуации. На сей раз она сделала свои расчёты, не принимая во внимание его, Хенрика Блассермана, грядущее королевское достоинство, и в голове у него зазвучали выстрелы из «Увертюры 1812 года».

Но понемногу он овладел собой. Он ещё раз прочитал письмо, и теперь ему стало ясно, что здравый смысл старухи угас, так же как и её слух, и что она, будучи теперь пациенткой, заключённой под надзор в том доме, где она ещё несколько лет назад была владычицей, писала ему с определённым достоинством, но при этом отсутствовало одно-единственное обстоятельство, которое могло бы внушить к ней уважение, — власть. «Ей подрезали крылья, — подумал Хенрик, — она слишком много или слишком мало времени провела в той электрической машине, которую должны были установить в хозяйственном погребе, тётку можно не брать в расчёт», — и он почувствовал, что снова может вздохнуть спокойно. Когда он сел писать короткую вежливую записку в ответ, в голове у него завертелась незамысловатая песенка, словно некий оптимистически музыкальный прогноз, и он стал напевать: «Да, да, я иду, видите, как я спешу…»

Второй акт

1

19 марта Хенрик прибыл в Хольте, когда солнце уже садилось. Он пошёл пешком к озеру и издали увидел тёмный силуэт длинного узкого шлюпа с острова Родё в конце мостков, далеко выдающихся в воду. Он был спокоен и уверен в себе, письмо тёти привело лишь к тому, что он взял с собой небольшой плоский пакет в коричневой обёрточной бумаге, который спрятал во внутреннем кармане у самого сердца.

Небо темнело, и на нём одна за одной проступали большие звёзды, но само озеро было ещё светлым, как будто сохраняло в себе дневной свет. Вода была гладкой, далёкие тёмные берега тихи, весь огромный водоём застыл словно ясный, выжидающий, спокойный разум. Но где-то в пространстве таился слабый порывистый ветер, поднимавший иногда на поверхности воды мелкую рябь — быстрые, вибрирующие потоки энергии, которые нетерпеливо бежали прочь от берега в направлении далёких чёрных контуров Родё.

На скамейке в конце мостков сидела молодая женщина, и, подходя к ней, Хенрик успел отметить туфли без каблуков, заштопанные чёрные шерстяные чулки и непокрытую голову с короткой стрижкой. Она обернулась на звук шагов, и он узнал Пернилле, подругу своего детства.

Никто из них не сказал ни слова, но, пока они молча и неподвижно смотрели друг на друга, Хенрик почувствовал, как те пять лет, которые прошли с их последней встречи, в один миг куда-то исчезли, что возраст, опыт и положение, все эти с трудом приобретаемые взрослым человеком наслоения, придающие ему уверенность в себе, могут оказаться чем-то вроде одежды, костюма, который можно мгновенно сбросить. Друг перед другом Пернилле и Хенрик чувствовали себя абсолютно, ошеломляюще нагими.

В первое мгновение Хенрику это чувство показалось удивительно приятным. Но в следующее оно стало невыносимым, и мысль его с беспокойством стала искать, чем бы прикрыться, и тут он вспомнил, что представляет собой живой фрагмент мировой истории, и торжественно, словно в императорский плащ, закутался в осознание своего истинного предназначения. Взяв, таким образом, ситуацию под контроль, он подал Пернилле руку и помог ей спуститься в шлюпку. Сидевший на руле серьёзный молодой человек оттолкнулся от берега, и, пока он некоторое время выгребал туда, где дул ветер и можно было поставить маленький треугольный парус, Хенрик подумал, как прекрасно, что Пернилле здесь, это возбуждает и поднимает настроение, и он покойно откинулся назад на обитую тканью спинку сиденья, а позднее, посреди озера, ветер принёс ему обманное чувство, что он в Италии, величественное ощущение гондолы, и, когда на берегу закрякала утка, ему показалось, что он слышит великую арию Карузо «Cielo e mar»,[69] из второго акта «Джоконды». Мысли его текли доброжелательно и гармонично, он посмотрел на матроса и подумал, что этот молодой человек может ему ещё пригодиться, ведь у него такое торжественное и немного старомодное выражение лица, напоминающее о Хароне, переправлявшем души умерших в Гадес, чем, на самом деле, он и занимался — разве это не лодка Харона, назначение которой увозить стариков подальше от всех, в их предпоследний приют.

Откинувшись на сиденье, он осторожно посматривал на Пернилле, и вдруг он вспомнил, что в детстве она всегда снимала одну туфлю, чтобы легче было качать ногой. Хенрик видел, что она осталась такой же, как раньше. Волосы её, как и тогда, были светлыми, редкого оттенка белой золы, и коротко стриженными, над широко посаженными глазами брови почти срослись, и тут Хенрик подумал о Пернилле то, о чём никогда прежде не задумывался. Он понял, что она красива, и он сразу же услышал вокруг новую мелодию, которая, похоже, возникала из пенящихся пузырьков за кормой лодки, и, прислушавшись к ним, стал напевать, а потом возникли слова:

Nun geh' ich zu Maxim

Dort bin ich sehr intim.[70]

Он узнал мелодию, это была ария графа Данилы, соблазнителя из бессмертной «Весёлой вдовы». Стало ясно, что такая ассоциация — намёк Небес, но на что, спрашивал он самого себя, и вдруг понял и, посмотрев на сидящую рядом девушку, облизал губы, конечно же, намёк на то, что следует соблазнить Пернилле, и он довольно поёрзал на сиденье, чувствуя удовольствие и вместе с тем некоторое напряжение. «Я счастливый человек, — подумал он, — как Октавиан из „Кавалера роз“, я могу сказать „Ich hab' ein Gluck, ich hab' ein Gluck!“,[71] потому что сейчас для меня открываются все врата мира, и в первую очередь, ничто женское от меня не скрыто.»

Только когда они добрались до Родё, когда уже наступила ночь и даже вода стала чёрной, Хенрик сообразил, что присутствие Пернилле на острове вряд ли случайно. Не задавая ей вопросов, он понял, что тётушка, должно быть, послала за ней, и тут хладнокровный внутренний голос стал нашёптывать ему какое-то предостережение, но, тряхнув головой, он избавился от этого раздражающего гула в ушах, слегка наклонился к Пернилле и пробормотал про себя: «Der wahre Weise ktimmert sich nicht urns Gute und Bose der Welt!»

2

Стояла тихая звёздная ночь, когда их молчаливый рулевой причалил к небольшому молу на Родё. Воздух был прозрачный, как «Берлинский воздух-воздух-воздух», и, пропев эту мелодию, Хенрик вздохнул всей грудью, а пока они с Пернилле знакомыми местами выходили на тропинку к дому, в голове его проплывало их детство.

Их переправа напомнила ему о кораблях. Он вспомнил о тех бумажных корабликах, которые они пускали в пруду парка, о плотах, которые они строили. У него никогда не было особенной склонности предаваться мечтаниям, к тому же он считал, что его жизнь наяву и есть одно великое воплощение таких смелых мечтаний, которые никому и не снились, и поэтому нет никакой надобности грезить по ночам. Теперь у него появилось ощущение, что он всё-таки, кажется, видел Пернилле во сне. Он помнил, как они в какой-то год, когда зима была особенно долгой и суровой, сделали буер и катались по зелёному, метровой толщины льду озера, из глубины которого внимательным взглядом следили за ними замёрзшие пузырьки, и при этом воспоминании в нём что-то сдвинулось, словно взломался толстый лёд, и в памяти освобождёнными воздушными пузырьками всплыли забытые сны, в которых он плавал вместе с Пернилле, и он улыбнулся и подумал вслед за супругой маршала из «Кавалера роз»: «Ich schaff mir meine Traume nicht an».[72]

Тут вдруг перед ними вырос дом, и от неожиданности оба вздрогнули. Они вышли к нему сбоку, с той стороны, где в окнах не было света, и, внезапно возникнув, он показался Хенрику корабельной надстройкой, как будто весь остров был кораблём, который уносило к неизвестному месту назначения. Запрокинув головы, они увидели, что на самом верху, в павильоне, горит свет. «Как на капитанском мостике», — подумал Хенрик, и в это мгновение услышал оттуда звуки рояля, пронзительную и удивительно чистую мелодию, и он догадался, что это Лист, но названия произведения вспомнить не мог. В том, что играла его тётка, он ни минуты не сомневался. Пока они с Пернилле поднимались по винтовой задней лестнице, музыка вдруг смолкла, и, когда они вошли в павильон, там никого не оказалось.

3

Как только они оказались в павильоне, вся неловкость, которую оба они чувствовали по отношению друг к другу, исчезла. Всё вокруг было точно так, как и прежде. На стене Эразм Роттердамский подносил перо к бумаге, с одной из полок на них смотрел бюст Иоганна Себастьяна Баха. Даже книги выглядели так, как будто не прибавилось ни одного тома и ни одного не снимали с полки. Казалось, что искривлённое пространство поглотило их, снова перенеся в то время, до разлуки.

На рояле стояли ноты — именно так, как раньше. Леонора Блассерман часто сочиняла по случаю упражнения для игры в четыре руки — маленькую сонату, которую они по вечерам разучивали, а потом исполняли для неё. Не глядя друг на друга, они сняли пальто, подошли к роялю, сели и начали играть.

Хенрик уже несколько лет не прикасался к роялю, и на какое-то мгновение он застыл. Потом руки сами собой нашли клавиши, и он с удовольствием отметил, да, некоторые навыки остаются на всю жизнь, как, например, умение плавать или грести, или играть на фортепьяно, или не обращать внимания на возражения женщин. Потом музыка его захватила, она росла между ними, сделав на время излишними многочисленные вопросы о том, что произошло за то время, пока они не виделись, и чего каждый из них ждёт от будущего. Хенрик не мог припомнить, чтобы пьеса для фортепьяно когда-либо так им овладевала. Остановившись на мгновение, они услышали, как где-то далеко пробили полночь висящие над парадным входом часы. Когда затих последний звук, Пернилле посмотрела на него и засмеялась.

— Помнишь, — спросила она, — как мы тогда говорили, что время наверняка на самом деле не существует, что его придумали взрослые?

Хенрик кивнул, чувствуя приятную печаль при мысли о тех днях, которые предшествовали великим задачам.

— Тебе говорили дома, — продолжала Пернилле, — что это время делает людей старыми. Но мы не стали старыми. А тётя твоя всегда была старой и старше не стала. Когда она однажды сказала, что Баху сейчас больше двухсот лет, но он всё ещё свеж и молод, ты не поверил, посмотрел на бюст и осторожно спросил: «А всё-таки, вдруг он скоро умрёт?»

Хенрик засмеялся:

— И она ответила, что все мы, слава Богу, когда-нибудь умрём. А ты тогда сказала: «Фру Леонора, когда вы когда-нибудь умрёте, можно мы возьмём вашу голову и поставим её на полку рядом с господином Бахом?»

Пернилле снова стала серьёзной.

— Я так никогда, — сказала она, — до конца и не поняла про время.

В это мгновение двустворчатая дверь павильона распахнулась и в дверном проёме появилась Леонора Блассерман.

Она сидела в инвалидной коляске, такая худая, что Хенрик и представить себе не мог, что такое бывает. И тем не менее от сидящей в кресле фигуры, от её лица хищной птицы и её теперь белых как снег волос исходила непреклонная воля, как будто она, потеряв две трети своего веса, ничего при этом не лишилась, а, наоборот, сконцентрировала всю свою силу и свой характер в том, что осталось. Только в глазах, как показалось Хенрику, он заметил отсвет далёкого пожара, который он истолковал как следствие перенесённой ею болезни.

Он хотел было встать, чтобы помочь ей, но она остановила его и, ловко и привычно маневрируя, подъехала на своём кресле к ним, остановившись напротив.

— Какая приятная неожиданность, дорогие дети, — сказала она, и Хенрик засомневался, а не успела ли она во тьме своих преклонных лет уже позабыть о своём приглашении.

— Ты ведь знаешь, Хенрик, — продолжала она, — как практически во всех les grans operas именно внезапная встреча предвещает начало настоящего действия.

Хенрик попытался приветливо улыбнуться. Эта встреча, как он знал, означает для Леоноры Блассерман, её дома и её эпохи окончательное завершение действия.

— Мы поздно приехали, — сказал он. — Вы, вероятно, в это время уже в постели.

— Я перестала спать, — ответила старуха, и Хенрику показалось, что она, должно быть, полностью утратила чувство реальности.

— Мы как раз, — заговорила Пернилле, — говорили о прошлых днях. И о времени.

— Да, — сказал Хенрик, — о том, как это было мило со стороны тёти написать эту прекрасную музыку, которая переносит нас назад, к тем счастливым часам, которые мы здесь провели.

Старуха внимательно их рассматривала.

— Среди молодых людей, — сказала затем она, — и особенно в твоей семье, Хенрик, распространено мнение, что человек в преклонном возрасте погружается в воспоминания. Мне лично никогда не было интересно вкладывать свою душу в прошлое. Добрым старым временам свойственно пить кровь из настоящего. Господь Бог говорит, что предстоящие задачи требуют нашего безраздельного присутствия.

В течение, вероятно, целой минуты Хенрик и Леонора смотрели друг на друга, и он тщетно пытался понять, что же она имеет в виду, пока наконец не осознал, что речь её, как и её дух, освободилась от земного порядка и теперь переходит с одного на другое, не неся при этом никакого скрытого смысла. Он почувствовал, как усиливается в нём чувство сострадания и к этой старой, повредившейся рассудком даме, и к девушке в заштопанных чулках. Он никогда не был религиозен, но подумал, что растущее в его душе чувство — это, должно быть, то, что люди верующие называют безграничной любовью к ближнему, и не без удовольствия отметил, что он, оказывается, способен и на такие чувства.

— Поиграйте мне, детки, — сказала Леонора. — Мы не можем позволить, чтобы наша опера состояла из одних пауз.

Хенрик и Пернилле снова повернулись к роялю и без всяких усилий, но вместе с тем maestato[73] сыграли вторую часть сонаты.

Пока Хенрик играл, с ним стало что-то происходить, казалось, что музыка и рояль всё больше начинают играть на нём. «Подобно тому как мировая история играет мной», — успел он подумать. Потом возникло ощущение, что печальные чувства, которые вызвали в его душе слова тётушки, усилились музыкой и теперь охватывают не только его самого и двух женщин, но и все помещение вокруг них. Пока последние аккорды сонаты ещё наполняли павильон отзвуком, который, казалось, будет звучать вечно, он огляделся, и вдруг ему стало очень грустно, оттого что этот павильон и всё то, ради чего он был построен, должно исчезнуть. В том, что его снесут, он ни минуты не сомневался. Хотя он лично, по какому-то недоразумению, даровал этому дому отсрочку, всё равно та приливная волна, которая сейчас поднимается в Европе, смоет его вместе с роялем и тётушкой. Хотя он лично, возможно, и будет сожалеть об этом, но в новом государстве не будет места Эразму Роттердамскому, Иоганну Себастьяну Баху и семитской каббале. Великое очищение необходимо, он это понимал и смирился, но в этот трогательный момент он дал волю переполнявшим его чувствам, которые относились и к обеим женщинам.

В той тайной организации, к которой он принадлежал, много обсуждали старое европейское представление об обществе двенадцати мудрецов-алхимиков — золотой цепи знания о мире и его будущем. Из этих разговоров Хенрик понял, что его братья по ордену придерживаются мысли, что все они, а значит, и он сам, являются частью этой золотой цепи. Поэтому алхимические символы остались в его сознании образами, стимулирующими работу мысли, и теперь он подумал, что комната эта напоминает закрытую реторту, под которой музыка его тёти горит медленным неугасимым огнём, облагородившим его чувства, и вдруг он ощутил готовность обронить золотую песчинку, почувствовал переполнявшее его желание утешить этих женщин, которые, каждая по-своему, были беспомощными и деклассированными, дать им мельком взглянуть на те сокровища, которые он носит внутри себя. Рассказать им о своей великой тайне. Не понимая, с чего он это взял, он осознавал, что их ждёт смерть. Но ведь всякий человек, стоит ему увидеть, в чем заключаются стоящие перед Хенриком задачи и его предназначение на этой земле, сможет вынести всё, что ему суждено, с душевным спокойствием, и человек этот сможет про себя прошептать: «Увидеть Хенрика Блассермана — и умереть!» Он повернулся спиной к роялю и поднял руки, словно держал дирижёрскую палочку или маршальский жезл или как будто собирался благословлять свою паству.

— Я хочу, — заявил он, — кое-что сказать.

До вашего прихода, тётушка, мы с Пернилле говорили о старении и о движении времени. Мы вспоминали, как вы когда-то сказали, что очень старая музыка по-прежнему молода. Я это навсегда запомнил. Но я также не забыл и другое ваше высказывание, а именно то, что всему своё время, что любое произведение искусства когда-нибудь отзвучит. Что книгу будут непосредственно воспринимать в течение приблизительно ста лет, но что потом развитие языка отодвинет её в прошлое. Что музыка, если в основе её лежит принцип гармонии, более долговечна. И что живопись, возможно, остаётся на ещё более долгое время, но именно более долгое, а не навсегда.

Я много думал над этим. Всё на свете какое-то время существует, а потом затихает и исчезает. Всё яснее и яснее я начинал осознавать, что во мне присутствует нечто другое, что я принимаю участие в чём-то безграничном, не имеющем пределов роста, не принадлежащем одному времени, но относящемся ко всем временам. В течение нескольких последних лет я нашёл это. Или точнее — мне это подарила Вселенная.

Он сделал короткую эффектную паузу.

— Моя задача здесь на земле, — продолжал он, — это решающая задача — расширить границы человеческого «я». Я исследую, насколько великим человеком может стать Хенрик Блассерман. Не ради него самого, но ради всего человечества.

У животного нет настоящего сознания своего собственного «я». У примитивных народов его тоже нет. Но у нас есть. История европейца — это история всё ускоряющегося роста «я». И это развитие в ближайшее время сделает резкий рывок вперёд. В XVIII веке религия отвернулась от Небес и осознала, что место ей — в человеке, что она часть его «я». Великий Ницше знал, что это «я» может стать больше, чем кто-либо мог себе прежде представить. Что отдельный индивидуум может подняться над общей массой и стать сверхчеловеком.

Он на мгновение замолчал.

— Человеческое «я», — продолжал он, — состоит из чувства собственного достоинства человека, его умений, его знаний и его власти. Раньше считалось, что для всего этого существует верхний предел. Моя задача здесь на земле показать, что едва ли существуют пределы тому, что человек может изучить, что он может совершить, какую власть он может обрести над своими ближними и какой образ он может создать, не погибнув при этом.

Женщины слушали его в глубоком молчании, почти что, как ему показалось, в состоянии транса.

— Значит, ты, Хенрик, — заговорила наконец Леонора, — и есть такой сверхчеловек.

— Я, — ответил Хенрик скромно, — на пути, уже давно на пути превращения в сверхчеловека.

Он впервые произнёс эти слова, эту свою самую сокровенную тайну, своему ближнему. Даже братья по ордену ничего не знали о его величайшей задаче. Они не знали, что политическая власть, которую они ему предлагали и которая для них была самым главным, для него была лишь четвёртой частью настоящего вопроса — насколько великим может стать человек?

Теперь, когда он сказал это вслух, его переполняло торжественное удовлетворение, комната на мгновение превратилась в церковь, в готический собор, и со стороны рояля, к которому никто не прикасался, он слышал, как ему казалось, звуки «Прелюдии до-бемоль» Шопена.

— Я как раз, — сказала Леонора, — всегда и смотрела на историю нового времени именно так, как ты сейчас столь красиво описываешь. Человек освободился от Бога. Скоро он потеряет последнюю связь с природой. А теперь он изо всех сил старается освободиться от других людей. Пожилой даме может показаться, что сверхчеловек новой эпохи идёт навстречу какой-то эпохе одиночества.

Глубоко задумавшись, Хенрик смотрел на отражающийся в полированной крышке рояля павильон. Пламя свечей, книги и внимательные лица женщин. Он уже давно знал, что необходимо быть одиноким и сильным. Теперь он чувствовал, как вдохновляюще действует такое присутствие двух свидетельниц его одиночества.

— Да, — сказал он. — Тот, кто поднимается над толпой, изолирует себя. Это та цена, которую надо заплатить, чтобы получить ответ. Ответ на вопрос, как чувствует себя человек более значительный, чем кто-либо до него.

Некоторое время в комнате было тихо, тишина эта была похожа на ту, которую публика дарит музыканту по окончании концерта. Потом Леонора Блассерман повернула своё кресло.

— Я удаляюсь, дети мои, — сказал она. — А вы играйте дальше.

Хенрик снова хотел ей помочь, и снова она махнула ему, не надо, и выехала из комнаты. Но в дверях она остановилась, развернув к ним одним-единственным вращательным движением кресло, как будто им управляли не костлявые руки, а её внутренняя сила.

— Что касается твоего вопроса, дорогой Хенрик, — медленно произнесла она, — как велики границы человеческого «я», то думаю, что нам удастся найти ответ уже сегодня ночью. — И она удалилась.

Хенрик застыл. Потом он понял, что это к нему на минуту вернулось его безграничное детское уважение к тётушке, и с облегчением улыбнулся. Такое же замешательство чувствовали, наверное, французы перед мумиями в египетских гробницах и англичане, когда перевозили античные предметы искусства из Греции к себе в Британский музей. Внезапный, иррациональный страх перед древним прошлым, те сомнения, которые смерть всегда внушает жизни, но задерживаться на которых ниже его достоинства. Широко улыбнувшись, он повернулся к роялю и сидящей рядом девушке и заиграл последнюю часть.

4

Того, что в тот момент происходило с Хенриком, ему никогда прежде не доводилось переживать. Первым его впечатлением было то, что музыка превратилась в некое средство передвижения. Он ощущал, что играет, но точно не понимал, что именно. Вместо этого звуки сначала стёрли комнату, а затем приподняли их с Пернилле над зданием ввысь, к Небесам. Освобождённая от всего привычного окружения музыка превратилась в череду ласк. «Сейчас мы держим друг друга за руки, — думал Хенрик, глядя на свои руки перед собой на клавишах, — теперь мы целуем друг друга», — думал он, и мгновение спустя он понял, что в музыкальном смысле он осуществил то соблазнение, которое он ранее планировал.

Тут они оба переместились ещё на ступеньку выше, и он вдруг с непоколебимой уверенностью осознал, что Пернилле и в будущем тоже займёт какое-то важное место в его жизни, что она, ещё не ясно как, но станет его Брунгильдой.

Когда ему всё-таки пришлось оторвать от клавиш руку, чтобы перевернуть последнюю страницу, он на мгновение замер и взглянул на девушку. Что-то непонятное переполняло его пылким восторгом, и он засмеялся.

— Ты сутулишься, — сказал он шутливым тоном, встал и подошёл к ней сзади, — что-то не так, вы больны, фрекен, но я врач, главный врач, а теперь сидите спокойно, и я посмотрю, можно ли вас вылечить.

При этих словах из их тайных детских игр Пернилле улыбнулась и не пошевелилась, когда он положил руки ей на плечи.

И вдруг она сжалась, как напряжённая пружина. Хенрик открыл глаза и почувствовал: она что-то увидела — и проследил за её взглядом. Она смотрела на партитуру. Внизу на нотном листе, под последней строчкой Леонора Блассерман крупным чётким почерком приписала несколько слов.

«Пернилле и моему племяннику Хенрику Блассерману, — было написано там, — в день учредительного съезда Датской национал-социалистической фаланги, Родё, 19 марта 1929 года».

Девушку словно ужалило: она поняла смысл происходящего и попыталась обернуться к Хенрику. Чтобы выиграть время, чтобы отодвинуть неизбежное, о котором он ещё не имел представления, он жёстко схватил её за руку.

Она обеими руками откинула его руки и, резко вскочив на ноги, встала перед ним: одного с ним роста, полная гнева.

— Фашист, — произнесла она чужим и холодным голосом. — Знай, что когда мы в прошлом году устраивали демонстрацию против снижения пособий Мадсеном-Мюгдалем, то трём полицейским пришлось тащить меня к машине на площади перед Кристиансборгом.

Мир вокруг Хенрика начал рушиться с такой скоростью, что ему пришлось концентрировать внимание на всех обрушениях по очереди. При словах девушки он вдруг вспомнил какие-то её слова и слова тётки, вспомнил нечёткие крупнозернистые газетные фотографии и тревожные заголовки. Он с ужасом уставился на девушку.

— Ты большевичка! — воскликнул он.

— Я коммунистка, — сказала Пернилле гордо.

Эти слова мгновенно уничтожили тот тёплый, колдовской эффект, который оставила музыка, и вместо сладких мыслей, которыми Хенрик тешил себя до этого, во всей своей грубости проступила действительность.

Хенрик мало чего боялся, но среди тех привидений, которые время от времени посещали его фантазии о будущем, коммунизм был самым страшным. Когда-то он вызывал у него симпатию, ведь и коммунистические, и социал-демократические молодёжные объединения в Дании и в Германии носили форму, ходили строем и пели те же самые мелодии и с приблизительно теми же текстами, что и национал-социалистическое движение. Но пришёл день, когда он понял, что их, когда дойдёт до дела, не удастся убедить передать всю власть одному человеку, во всяком случае в Дании и в Германии, и что они, на самом деле, не смогут осознать несостоятельность демократии, во всяком случае социал-демократы не смогут. И он стал бояться их. На расстоянии. Теперь он впервые непосредственно соприкоснулся с настоящим коммунистом.

От разочарования, горя и гнева на глазах у него появились слёзы. Ему стало ясно, что музыка его тётки сработала как наркотик и лишила его здравого смысла. В течение, может быть, нескольких минут он буквально начинал уже влюбляться в эту девушку. Хуже того, мысли его устремились в будущее, он представил её спутницей своей жизни, своего рода аккомпаниатором, который будет поддерживать его и суфлировать ему, когда он будет выступать. В минуту непростительной слабости он представил себе Richard-Wagner-Verband deutscher Frauen[74] и увидел, как Пернилле может встать во главе Хенрик-Блассермановского общества домашних хозяек.

В глубоком разочаровании мысли его отвернулись от неё, обратившись к следующей проблеме: Леоноре Блассерман. Ему было ясно, что он сильно недооценил свою тётку, что она знала о тщательно скрываемой от всех встрече, назначенной на следующий день. У него даже было предположение о том, кто мог стать её информатором. Незадолго до его отъезда в их круг был принят пожилой офицер. Его рекомендовали, потому что все знали, что когда на самом деле взойдёт солнце, одной из главных струн, на которых придётся играть, будут вооружённые силы Его Величества. Но Хенрику в присутствии старого солдата послышался подозрительно свободомыслящий, либеральный скрип, физический и духовный, и вдобавок у него возникло беспокойство, когда он узнал, что тот знаком с семьёй Блассерманов и когда-то был частым гостем в доме его тётки.

Теперь он не сомневался, что свои сведения Леонора получила от этого червивого гнилого яблока, да, он даже заподозрил, а не был ли солдат с самого начала шпионом, сердце его учащённо забилось, и в голове мелькнула мысль о побеге.

И тут он неожиданно улыбнулся. Он вдруг понял, что вставшая перед ним дилемма бросает ему вызов. Вот он оказался между, с одной стороны, реакционным буржуазным, демократическим гуманизмом своей тётки и, с другой стороны, коммунизмом девушки, красной чумой, которая хочет добиться для бессловесного и недостойного пролетариата власти и высокого положения. Победа над этими двумя злыми силами станет великой, исторической задачей национал-социалистов, и сейчас он, Хенрик Блассерман, продемонстрирует, что он в настоящий момент может одержать победу. Только для его ушей в помещение снова вернулась музыка, но на этот раз это были дудки и барабаны, стук лошадиных копыт и кода увертюры к «Вильгельму Теллю» Россини. «Вперёд!» — подумал он, достал из кармана пиджака плоский пакетик, который хранился у его сердца, и выскочил в коридор.

Но девушка последовала за ним. Она сбросила туфли и осталась в чулках, и теперь они стояли в тёмном коридоре, друг перед другом, дрожа от гнева, чего не случалось с самого детства.

— Не ходи за мной! — крикнул Хенрик.

— В книге «Государство и революция», — отозвалась Пернилле холодно и с достоинством, — Ленин призывал нас преследовать социал-шовинистические течения и решительно бороться с ними.

— Я не течение, — заметил Хенрик. — Я приливная волна, я боец фронта.

— А в «Апрельских тезисах», — продолжала девушка как ни в чём не бывало, — Ленин писал, что наш долг вести агитацию как раз среди бойцов фронта.

Хенрик пытался собраться с мыслями. До перестройки спальня его тётки находилась прямо под библиотекой. Но ведь в доме всё изменилось. Он напряжённо пытался вспомнить свои собственные чертежи. И вдруг, что-то вспомнив, твёрдый в вере, но, к сожалению, не в направлении движения, двинулся дальше по коридору.

— Для великих передовых умов, — огрызался он злобно, но тихо, — все ваши туманные рассуждения просто смешны.

— В своей речи, — ответила девушка и тоже непроизвольно понизила голос, — перед центральным комитетом в девятнадцатую годовщину партии Ленин сказал: «Основным условием пропаганды и агитации является её ясность». Когда-нибудь ты поймёшь меня.

5

Теперь Хенрик слышал музыку. Сначала он не мог понять, возникла ли она в его голове или вне её, поскольку события последних часов — не поколебав впрямую его уверенности в себе — заставили его не принимать скоропалительных решений. Но когда они спустились по главной лестнице, звуки усилились, и Хенрик и Пернилле поняли, откуда звучит музыка — она доносилась из большого зала, который, как Хенрик теперь помнил, он оставил в качестве общей комнаты для пациентов, снабдив его только решётками на окнах, решётками, которые были установлены с внутренней стороны на тот случай, если кто-нибудь из стариков окончательно потеряет рассудок и начнёт швыряться инвентарём.

Они узнали музыку. Это была весёлая лёгкая музыка, написанная, несомненно, датским композитором, — бодрая охотничья песня из «Холма эльфов» Кулау.[75] Хенрик смело открыл дверь и вошёл.

Никто не обратил внимания на его появление, потому что зал был полон людей, которые танцевали или сидели у маленьких столиков вдоль стен. Все они, видел Хенрик, были стариками. Наверное, это праздник, устроенный для пациентов. Но, как он заметил, какой-то удивительно не соответствующий правилам праздник, потому что он нигде не видел больничной одежды, которая, как он знал, была утверждена в качестве обязательной для пациентов. Вместо этого танцующие вокруг него демонстрировали элегантность XIX столетия, принятую в высшем обществе. Не было никаких сомнений в том, что все без исключения постарались одеться как на придворный бал. А над всей этой картиной — огромной, колоссальной, раскалённой каплей расплавленного хрусталя — висела люстра в форме груши, которую он так хорошо помнил. Ему вдруг показалось, что он поднял крышку ларца, в котором посреди драгоценностей лежит маленькое солнце, и он замер ослеплённый.

Очнувшись, Хенрик стал пробираться вперёд. Музыка звучала с возвышения, которое, как он вспомнил, присутствовало в его проекте и на котором теперь играли шесть музыкантов, судя по их возрасту, также из числа пациентов. Рядом с этим возвышением сидела Леонора Блассерман.

Словно акула сквозь стайку мальков, Хенрик устремился к своей тётке, и, когда она заметила его, он приветливо кивнул ей, заверяя её, что никто в этом мире — а в особенности какая-то пожилая дама в инвалидной коляске — не сможет одурачить Хенрика Блассермана, архитектора, магистра искусств.

Добравшись до неё, он встал за спинкой её коляски и начал толкать её к выходу.

Но оказалось, что путь ему загородили. Из многочисленных танцующих вдруг выступили несколько мужчин и сомкнулись вокруг него и Леоноры. Оглядев потёртые сюртуки и выцветшие орденские ленточки, Хенрик понял, что эта нелепая охрана состоит из одних пожилых господ.

— Прочь с дороги! — закричал он.

Круг сомкнулся теснее, и лысый старик в белом шейном платке наклонился к нему, держа в руках трость.

— Вы, — обратился он к Хенрику, — достаточно взрослый человек, так что можно ожидать от вас вежливого обращения. Но не настолько взрослый, чтобы это помешало мне задать вам взбучку.

Хенрик понял, что столкнулся с физическим превосходством, и, когда они сделали ещё один шаг к нему, оглянулся в поисках Пернилле, чтобы в этой чрезвычайной ситуации попросить помощи у передового отряда пролетариата, но её нигде не было видно.

Господин в шейном платке положил тощую, но сильную руку на плечо Хенрика, и Хенрик подумал, что ведь эти люди — пациенты и не в своём уме и то, что светится у них в глазах и похоже на решительность, на самом деле — безумие, и впервые за эту ночь он испугался.

Тут Леонора Блассерман рассмеялась, и смех её был таким же, как в его детстве, раскатистый и немного дребезжащий, как у валторны, он на какое-то время заглушил музыку и заставил мужчин остановиться.

— Господа, — сказала она, — я прошу вас. Мой племянник пришёл, чтобы потанцевать со мной. Разве не так, Хенрик? Будь любезен, дай своей тётушке руку.

В сложившейся ситуации у Хенрика не было иного выхода, как взять руку тётушки и помочь ей встать с кресла. Минуту она неуверенно стояла, потом оказалась в его объятиях, и они заскользили по полу. Стоя вдоль стен, её гвардейцы следили за каждым их шагом.

Ярость, должно быть, придала Хенрику медвежью силу, потому что тётушка невесомо парила в его руках. Прижавшись щекой к его плечу, она прошипела ему на ухо так, как будто заиграл целый духовой оркестр:

— Ты когда-нибудь встречал девушку-эльфа?

«Она не в своём уме!» — подумал Хенрик, но тут услышал, что играют как раз песню матушки Карен про эльфов, и понял, что разум старухи просто мечется от одной сбивчивой мысли к другой.

— Они ведь всегда, — продолжала она, — служили превосходной иллюстрацией того, как опасна любовь.

Хенрик внимательно изучал зал в поисках возможности для побега. Он знал, что здесь, сейчас, ради своей безопасности и безопасности братьев по ордену, он обязан вырвать у тётки объяснение. К тому же он не мог не чувствовать всю унизительность ситуации, в которой оказался.

— Я ведь не могу знать, — продолжала она, бросив на него сияющий взгляд, — что происходило у рояля, когда вы с Пернилле доиграли моё сочинение. Но если мы — просто для примера — предположим, что вы с Пернилле почувствовали склонность друг к другу, тогда тебе придётся переступить через себя и пойти ей навстречу. Первая граница человеческого «я», дорогой мой Хенрик, это любовь.

Вдали Хенрик заметил дверь, которая, похоже, никем не охранялась. Заиграл вальс, и, кружась с Леонорой, он начал что-то понимать, и это заставило его, разгорячённого танцем, оледенеть.

— От второй границы, — продолжала Леонора, — тебя ещё отделяет некоторое время. Но я тем не менее рекомендую тебе иметь её в виду. Эта граница — возраст. Оглянись по сторонам, мой любимый племянник, посмотри на меня, посмотри на нас, и пойми, что когда-нибудь мы все умрём.

Хенрик наконец уяснил, что же было не в порядке, что с того самого момента, когда он вошёл в комнату, вызывало у него неопределённое беспокойство. В зале не было ни одной медсестры, ни одного санитара, никакого ответственного персонала. Здесь были только сумасшедшие старики и он. Тут им всерьёз овладел страх, он отпустил тётушку и бросился к двери. За ним потянулись руки, но с силой и решимостью, которые даже его самого удивили, он добрался до двери, захлопнул её за собой и, нащупав в замке ключ, повернул его.

Он стоял прислонившись спиной к двери, а его лёгкие продолжали исполнять лихорадочную фугу. Тогда из темноты к нему обратился голос.

— Значит, фашизм, — произнёс голос насмешливо, — во время своего триумфального шествия по миру всё-таки не прочь потанцевать.

Хенрик не заметил Пернилле в зале. Мысль о том, что она, должно быть, предвидела, с какой стороны он выйдет, настолько его рассердила, что единственным, что помешало ему ударить её, была мысль, что она даст сдачи.

Он прекрасно понимал, что времени у него осталось немного, и быстро пошёл по коридору. Но девушка последовала за ним.

— Даже такое политическое затмение, как ты, — заметила она удовлетворённо, — должно признать, что это был мудрый ход, и уже половина победы — вот так вот наблюдать весь бал и поджидать тебя именно там, где ты должен выйти.

— Заткнись! — сказал Хенрик.

— Ленин говорил, — продолжала она с безмятежным самодовольством, — что партия может победить в борьбе, только если она руководствуется передовой теорией.

Хенрик отметил про себя, что он уже не помнит, как устроено это здание, что дом встречает его как-то по-новому и враждебно. И он решился — как и другие прославленные герои — противопоставить замешательству стратегию. Он знал, какой именно она должна быть. Кромвель, Наполеон, Цезарь, Аттила и особенно Александр Македонский в этой ситуации приняли бы одно решение — найти кого-нибудь из медперсонала дома для престарелых. Он инстинктивно выбрал первую попавшуюся лестницу и стал спускаться вниз.

— Я иду за тобой, — сказала девушка с угрозой в голосе. — На конгрессе Второго интернационала в Штутгарте Роза Люксембург сказала: «Если существует угроза развязывания войны, трудящиеся классы обязаны приложить все силы, чтобы остановить её».

Глубоко внизу раздавался какой-то неровный стук.

— Вы даже не представляете, — сказал Хенрик, — чему вы пытаетесь помешать.

Постукивание усиливалось, и послышался звук разбиваемого о стену стекла.

— Роза Люксембург, — ответила Пернилле обнадёживающе, — в дискуссии с Лениным об организационных вопросах русской социал-демократии писала, что «пролетарская армия рекрутируется непосредственно в процессе борьбы, и лишь в самой борьбе осознаёт свои задачи».

Они оказались перед большой дверью, закрытой снаружи на тяжёлый засов и висячий замок. Теперь Хенрик вспомнил, что за этой дверью находится помещение для мытья посуды, кладовая и лестница в винный погреб. Откуда-то из-за двери вдруг снова послышался странный стук. И снова затих.

С новыми силами от воскресшей надежды Хенрик ударил в дверь.

— Кто там? — прокричал он.

В ответ странный звук затих. Потом опять возобновился, сначала тихо и робко, потом всё громче и громче. Хенрик с удивлением осознал, что слышит печальную римскую арию датского композитора Вайсе «На лоджии», но исполняют её с каким-то бульканьем, как будто под водой. Он изо всех сил забарабанил в дверь.

— Кто там есть? — снова закричал он.

Стало тихо. Потом наконец послышался голос.

— Изыдите, старые черти, — раздалось из-за двери, — потому что это я — главный врач, доктор медицины Фердинанд Фригаст Вассеркопф.

С безграничным облегчением Хенрик узнал это имя. Знаменитого врача-психиатра семья Блассерманов страстно желала видеть на посту управляющего больницей на Родё.

— Доктор Вассеркопф! — закричал он. — Это Хенрик Блассерман! Я попробую найти, чем открыть дверь.

— Не стоит беспокоиться, — раздалось из-за двери, при этом казалось, что главный врач пробирается через глубокую грязь. — Мы не делимся.

Хенрик слушал, не веря своим ушам. Где-то там, за дверью, опять разбилось стекло, и какая-то жидкость вылилась на каменный пол.

— Да вы же пьяны! — закричал он.

— Мы продаём свою жизнь, — ответил врач, — как можно дороже. И когда я выйду отсюда, то позабочусь, чтобы вам всем сделали такой электрошок, что вы потом не сможете уложить волосы ни с помощью лака, ни с помощью клея.

Со слезами на глазах Хенрик отошёл от двери и пошёл к лестнице. За спиной его пел главный врач, а вместе с ним ещё кто-то. Потом голоса смолкли. Когда Хенрик начал подниматься по лестнице, доктор Вассеркопф в последний раз заговорил.

— Мне плохо, — сказал он, — вы меня не любите. Во всяком случае, не так сильно, как я того заслуживаю.

Хенрик достал из внутреннего кармана плоский пакет. Осторожно, любовно развернул его. В промасленной бумаге лежал новенький, недавно изготовленный, первоклассный автоматический пистолет системы «маузер». Рукоятка из орехового дерева удобно ложилась в руку.

«Теперь, — подумал он, — я остался совсем один».

Он оглянулся. Девушка куда-то исчезла.

«Вот тебе и боевой дух пролетариата», — подумал он и медленно, полностью придя в себя, продолжил подниматься по лестнице.

Этажом выше лестница вдруг стала винтовой, и тут он услышал музыку, тихую, но тем не менее узнаваемую, как будто оружие в руке обострило его слух. Это был Лист, та же самая пьеса, что звучала несколько часов назад, когда они с Пернилле подходили к дому. Мгновение спустя он оказался у дверей в павильон.

6

Это был — и в этом он не сомневался — поворотный момент его жизни. Вокруг него был организован заговор, который, казалось, мог сравниться только с тем, участником которого был он сам. Злоба в этом доме сгустилась, превратившись в яд, который начал поражать нервную систему. Ему пришло на ум печальное воспоминание о «Das frohliche Sterbelied»,[76] которую Маттезон написал к своим собственным похоронам, и он подумал, что его, возможно, ждёт смерть. Но, заглушив эти парализующие действия мысли, зазвучал героический эпос Штрауса:

«Потому что именно в таких решающих битвах, — подумал Хенрик, — когда речь идёт о Sein или Nicht-Sein,[77] овцы отделяются от козлищ».

Он ногой распахнул дверь и вбежал в комнату, слегка пригнувшись и выставив перед собой пистолет.

В тот же момент противоположная дверь отворилась и появилась Пернилле. Она посмотрела сначала на Хенрика, потом на оружие, и в её позе читалась какая-то насмешка.

У рояля в своём инвалидном кресле сидела Леонора Блассерман. Хенрик попытался найти объяснение тому факту, что инвалид так быстро может подняться наверх. Потом он вспомнил, что сам распорядился установить в доме лифт, правда, не мог вспомнить, где именно.

Глаза старухи были закрыты, и некоторое время она продолжала играть. Потом остановилась.

— Сегодня ночью, — сказала она, у нас, как и в великих операх, одновременно происходило множество событий.

Хенрику никогда прежде не случалось таким вот образом угрожать человеку. Сейчас он почувствовал, что есть некая приятная надёжность в том, чтобы так вот стоять, держа в руках огнестрельное оружие.

— Я пришёл, — сказал он, — получить объяснение.

Тётушка кивнула, задумчиво и сосредоточенно, и Хенрик понял, что его предположение о том, что её рассудок пострадал, было ошибочным. Он никогда прежде не видел её более здравой и уравновешенной. Через всю комнату ощущал он силу её воли, как физическое давление в грудь, и снял пистолет с предохранителя.

— Мы решили, — сказала она, — запереть доброго доктора Вассеркопфа и его компанию в подвале. Там они пробудут ещё некоторое время.

Она посмотрела в окно.

— Скоро, — продолжала она, — Йохан на лодке заберёт твоих политических единомышленников. Мы их вежливо примем и проводим в другую часть подвала, где стоят электрические приборы Вассеркопфа. Там мы посадим их под замок. Потом будут извещены соответствующие инстанции.

Погрузившись в мысли, она провела руками по клавишам.

— Ты можешь, — сказала она, — рассматривать наши действия как ещё один пример тех границ, которые старость поставила тебе и твоим идеям.

— Тебя, конечно же, будут допрашивать, — продолжала она. — Но послушай, Хенрик. Твоя молодость, как мне кажется, станет смягчающим обстоятельством. Скажут, что тебя сбили с пути истинного. Ведь всем же ясно, что ты политически невменяем. Не могу представить себе, чтобы это всерьёз помешало твоей жизни и твоей карьере.

Хенрик почувствовал, как на лбу его выступил пот. Он понимал, что это его последний шанс и решающее испытание. Если он сможет уничтожить этих женщин, если его «я» сможет поглотить их, то он уберёт с пути последнее препятствие. Но подобно тому, как всякий музыкант должен сначала разыграться, прежде чем найдёт правильное звучание, так и ему нужно было сказать несколько слов.

— У меня здесь, — сказал он, — изящный маленький инструмент, так сказать Страдивариус смерти. Я думаю, тётушка, что тебе нужно приготовиться к прощанию с жизнью.

Леонора Блассерман рассмеялась, на сей раз смех её был непринуждённым и серебристым.

— Нет предела тому, — заметила она, — какой ерунды может наговорить о смерти человек, как, например, ты, который так мало с ней знаком.

Тут Хенрик вытянул руки и нажал курок.

Ничего не произошло. Он попытался ещё раз, но по-прежнему безрезультатно. Он в отчаянии разглядывал пистолет, всё было так, как и должно было быть. Он ещё раз посмотрел в лицо своей тёте через прицел. И тогда он понял, что дело в нём самом, что он не может нажать курок, что он не в состоянии убить этих женщин или какого-нибудь другого человека. Что он не Хенрик Блассерман, взваливший будущее на свои плечи, а червь на дне Вселенной.

Он опустил пистолет и посмотрел на него со слезами на глазах.

— Я не могу, — сказал он.

Старуха даже глазом не моргнула.

— В этом, — сказала она, — состоит третья граница твоего «я», Хенрик. В разные времена её называли по-разному. Я бы назвала её Богом. Припоминаю, что когда-то я уже говорила: перед Богом нам следует смиренно слушать.

Некоторое время женщины хранили чуть ли не почтительное молчание, пока у них на глазах сознание Хенрика Блассермана и его надежды терпели крах. Наконец старуха опять заговорила.

— Скоро рассвет, — сказал она, повернув своё кресло. — Думаю, что сегодня ночью я выполнила то, что обещала.

В дверях она остановилась.

— Пернилле, — спросила она, — будь добра, ответь старухе на последний вопрос. В ту сонату, которую я написала к этой ночи специально для вас, я вложила больше, чем вы сейчас оба можете себе представить. Так что ответь мне: ты его поцеловала?

Пернилле стояла выпрямившись, молча и задумчиво.

— Ленин, — медленно ответила она Леоноре, — на Третьем всероссийском съезде Коммунистического союза молодёжи 2 октября 1920 года сказал, что «наша мораль должна быть полностью подчинена интересам классовой борьбы пролетариата». Если я и поцеловала его, то только для того, чтобы сильнее потом ударить.

Старуха и девушка некоторое время смотрели друг другу в глаза. Потом Леонора Блассерман в последний раз обернулась к своему племяннику.

Хенрик, покачиваясь, стоял на прежнем месте. Глядя сейчас в глаза своей тётки, он почувствовал, что настал момент просветления. В глазах Леоноры Блассерман он увидел в этот миг правду о том, что же действительно скрывалось за их отношениями, за всегда присутствующей насторожённостью. Сейчас Леонора Блассерман смотрела на него с теплотой, охватывающей всё, что она видела, и всё, что когда-либо между ними было.

Потом она повернулась, резким движением двинулась вперёд и исчезла.

Некоторое время Хенрик продолжал стоять на месте, а верхняя часть его тела совершала какие-то непонятные круговые движения. Пернилле тоже не сходила с места.

Потом он обратил внимание на то, что всё ещё держит в руке пистолет. С большим трудом, словно очень старый человек, он подошёл к роялю и положил оружие на блестящую поверхность.

Направляясь к двери, он на мгновение остановился рядом с Пернилле. Он хотел что-то сказать, но девушка казалась непреодолимой задачей, которой он даже не мог взглянуть в лицо. Он прошёл мимо неё, спустился по лестнице и покинул дом.

Над садом стоял слабый бледный свет, словно свет — это жидкость, похожая на молоко. Он думал, что ему надо ещё что-то сказать своей тёте, что-то ему самому едва ли известное, то, что никогда не было сказано. Он не знал, где она может быть, наверное, она легла спать, а он не знал, где. Ему, наверное, следует подождать, пока она проснётся. Разве она сама не говорила этого? Что ему следует быть спокойным и ждать. И, может быть, тогда ещё будет не поздно.

Он заметил, что оказался у входа в розарий. Но розарий изменился. Розы были подрезаны, они показались ему очень низкими, не такими, какими он ожидал их увидеть.

По тропинке к нему шёл человек. Хенрик увидел, что это тот молодой человек, который привёз их сюда и который теперь должен был забрать его братьев по ордену и на ладье Харона привезти их на Родё к их судьбе.

Молодой человек остановился, и Хенрик обратил внимание, что они сверстники.

— Я жду, — сказал Хенрик, чтобы нарушить тишину и чтобы показать, что он всё понимает, — когда проснётся моя тётушка, Леонора Блассерман.

Ему показалось, что стоящий рядом юноша стал ещё серьёзнее, чем прежде.

— Это так тяжело, — сказал Йохан, опустив глаза, — для всех нас. Две недели.

Ничего не понимая, Хенрик проследил за его взглядом. Они стояли рядом с маленьким, недавно насыпанным холмиком. Кто-то аккуратно покрыл его дёрном и посадил распускающиеся нарциссы. Над холмиком возвышался небольшой чёрный камень. На камне было выбито:

ЛЕОНОРА АПОЛЛОНИЯ БЛАССЕРМАН

ПИАНИСТКА

Скончалась 4 марта 1929 года

Даты рождения не было, но ниже на камне была ещё одна строка, и, когда Хенрик прочитал её, он вспомнил, что это название того произведения, которое недавно играла его тётка. Там было написано:

BENEDICTION DE DIEU DANS LA SOLITUDE.[78]

Отражение молодого человека в состоянии равновесия

С кротким равнодушием взираю я на тот факт, что живу в мире, который говорит так быстро, что вынужден дышать через задницу. Слова на меня больше не действуют. Я — покинутое здание, или, скажем иначе, забытая и заброшенная обсерватория. Сквозь выбитые стёкла моих окон проносится ветер, не оставляя после себя никаких следов.

Не имеет значения, верите вы мне или нет. Можете отнестись к этой истории как вам заблагорассудится. Как к признанию, как к молитве, как к короткой скучной басне, как к жалобным стенаниям. Сам же я смотрю на всё это как на предельно возможное для человека приближение к истине.

Я пишу эти строки, потому что в моей жизни произошло нечто, полностью освободившее меня от того, что люди называют чувствами.

Из той Вселенной, в которой я нахожусь, поступает мало сигналов. Все те, кто на моих глазах возглашал, что им наконец-то удалось раз и навсегда подняться над эмоциями, как правило, окончили свои дни в сточной канаве. Или же отправились на Небеса, раздувшись, как выброшенный на берег утопленник, от непомерного самомнения.

Не могу сказать, что я вёл безупречную жизнь. Но с той ночи — ночи на 20 марта 1929 года — жизнь моя стала чиста как золото. И сколько ни скреби по поверхности, всё равно внутри будет золото. С той самой ночи к любви, к желанию, к ревности и к одиночеству я стал относиться иначе, чем все остальные люди. Я стал свободен.

Из всего, что мир называет чувствами, я признаю за собой только одно. Лёгкое раздражение, которое я лелею в себе, потому что оно меня согревает. Но я никогда его не понимал. Что-то подсказывает мне, что сегодня ночью я смогу понять.

Я проектирую и изготавливаю зеркала. Этим же занимался мой отец, а ещё раньше — его отец. Я стал инженером, им это не удалось. Но это не моя заслуга, всё дело в прогрессе. Главная истина о любом ремесле состоит в том, что оно представляет собой состояние души. Для этого состояния перемены, называемые прогрессом, никакого значения не имеют. Суть моей работы не отличается от сути работы моего отца или деда.

Такое положение вещей вполне закономерно. Мы не можем ни сказать, ни сделать ничего, что не было бы уже сказано или сделано раньше. И не только в словах мы повторяем себя и других. Наши поступки — это тоже клише.

Если тем не менее имеет смысл называть меня художником, то не из-за того, чего я достиг, а из-за того, к чему стремился.

Я мечтал создать зеркало, которое воспроизводило бы мир таким, каков он есть. В некотором смысле именно эта мечта и очистила меня.

Европейская история знает две интерпретации зеркала: истина и грёза. Овидий пишет, что Немезида исказила поверхность воды и поэтому Нарцисс увидел призрак, который он ошибочно принял за настоящего человека.

В зеркале Первого послания к коринфянам было видно отдельными фрагментами, частично, неполно.[79]

В эмблематическом словаре Средневековья зеркало было символом vanitas — тщеславия, одного из семи смертных грехов.

Зеркала X. К. Андерсена и Льюиса Кэрролла таят в себе опасность, они ненадёжны. У Жака Оффенбаха Дапертутто[80] крадёт человеческие души, похищая отражения людей.

Все эти зеркала лживы. Как и всё, известные нам самим. Мы знаем, что никогда в зеркале не видим себя такими, каковы мы на самом деле. В зависимости от нашего душевного состояния мы видим самих себя непонятыми и одинокими, или, наоборот, всеобщими любимцами, или животными, скрывающимися под тонким налётом человечности. Но никогда мы не видим самих себя такими, какими мы являемся в действительности. Составленными из всех этих неполных истин. Для людей зеркало всегда остаётся экраном, на который проецируются их стремление к состоянию равновесия.

Второе известное в истории зеркало — это грёза. Это бесстрашное зеркало в «Белоснежке». Это зеркало Шекспира в обращённых к актёрам словах Гамлета, что следует держать «the mirror up to nature».[81] Именно эта мечта заставляла средневековых сочинителей называть свои трактаты Speculum,[82] убеждая тем самым читателя, что они являются исчерпывающими и надёжными. На Востоке это легендарное зеркало Будды, мудреца Шакьямуни, которое описывает поэт Асвагхоша на заре золотого века буддизма:

«Во время второй ночной стражи он получил высший небесный дар ясновидения… Благодаря ему он увидел весь мир, который показался ему отражённым в совершенном зеркале». Эти отражения абсолютно надёжны, потому что они неподкупны. Потому что их никак не затрагивает то, что они отражают.

Такое зеркало я и искал. Теперь, когда всё уже в прошлом, я могу признать, что моя тоска по действительности была связана с моим отношением к женщинам.

Я знал, что самое страшное на свете — это когда тебя бросают. Рано или поздно всех нас бросят. Поэтому расставание — это то, в чем я упражнялся каждый день. Я всегда сам уходил от женщин, чтобы не утратить навыка расставания. Теперь я могу признаться, что я их боялся. Женщина — это единственное существо на земле, общение с которым — это беспрестанное расставание и прощание друг с другом. Чем дольше я их знал, тем более чужими они мне становились.

В какой-то момент я стал бояться, что сам несу долю ответственности за эту цепь расставаний. И тогда я начал думать о Зеркале. Я хотел, чтобы оно стало третейским судьёй, неким эталоном и свидетелем истины в ту ночь страстей, когда разыгрывается любовная драма.

В мае 1927 года мне предложили сконструировать зеркальный телескоп для новой скандинавской обсерватории в районе Дельжон в предместье Гётеборга. Я согласился.

Я знал, что обсерватория задумана как символ примирения скандинавских стран. В то время по всей Европе ежедневно проходили забастовки. Мы знали, что грядёт экономический кризис невиданного прежде масштаба. У меня не было ни тени сомнения, что нас ждёт новая мировая война.

Обсерватория была попыткой притупить страх, сообща созерцая звёзды. Как и все монументальные национальные иллюзии, это намерение — для тех, кто принимал решение, — было наполовину осознанным, наполовину неосознанным. Мне с самого начала было понятно всё.

Мне задавали вопрос, почему же я тем не менее изъявил желание участвовать в проекте.

Что тут сказать? Мы так мало знаем о том, какому делу в действительности служим. Когда Кеплер в 1604 году опубликовал свои оптические теории в трактате «Дополнения к Вителло», он считал, что подтверждает существование Бога и неизменность своей эпохи. История показала, что он сделал решающий шаг на пути к изменению окружавшего его мира до неузнаваемости.

Если меня всё-таки продолжали спрашивать — а находились и такие, — почему я участвовал в политическом предательстве, я отвечал, что надо же мне было зарабатывать на жизнь.

И если меня не оставляли в покое, я грозился всыпать им по первое число.

Это было за четыре года до того, как был построен зеркальный телескоп обсерватории Паломар. В то время считалось, что создать большее зеркало, чем рефлектор телескопа лорда Росса, с диаметром 1,9 метра и фокусным расстоянием 17 метров, никогда не удастся. Тогда ещё спорили о том, не принадлежит ли будущее телескопам-рефракторам.

В течение лета двадцать седьмого года мы построили помещение для работы. Зимой — керамическую печь. Следующей зимой я отлил зеркало.

Не стоит рассказывать о моих исследованиях, которые привели к тому, что я остановил свой выбор на покрытом серебром зеркальном стекле. О моей разработке гомогенных видов стекла. О моём серебряном покрытии. О сне, которым я пожертвовал, чтобы впервые в истории нарушить правило, которое в течение двухсот лет говорило нам, что поглощение зеркалом света никогда не может быть меньше 50 %. Я хочу показать вам звёзды, а не занимать вас разговорами о том, как трудно до них добраться.

У меня было девятнадцать неудачных попыток. Последнее, успешное охлаждение длилось тридцать один день. Без гордости, без гнева, без сожаления могу сказать, что никто другой не видел того, что увидели мы, когда открыли печь.

Это было совершенное вогнутое зеркало, часть сферической поверхности, воображаемый центр которой находился на расстоянии пятидесяти двух метров. Апертура его составляла семь метров в диаметре. Язык беден. У меня нет желания более говорить о том зрелище.

Тогда же мы впервые услышали о ней. Молва о ней разносилась по всему свету, словно она была самой знаменитой куртизанкой или оперной дивой. Она была шлифовальщицей стекла.

Я отправился в путь, чтобы найти её. Я следовал за теми чудесами, которые она создавала. У Фризских островов я увидел на судовой надстройке золотистый диск, словно на палубу опустили полную луну. Но это была не луна, это был ослепительно белый круг, свет которого был отражением света маяка, находящегося в десяти милях от судна. Световой пучок диаметром в полметра не рассеивался, он оставался таким, каким и был, покидая невероятную, непостижимую, совершенную линзу. Рассказывали, что это был её подарок голландскому государству.

В Вене я посетил новую оранжерею. Вогнутые стены она покрыла эллиптическими зеркалами, которые так воспроизводили внутренность помещения, что посетителей с трудом удавалось уговорить зайти внутрь, потому что на их глазах помещение площадью сто квадратных метров превращалось в непроходимый и бескрайний лимонно-апельсиновый лес, в котором, как им казалось, они обязательно заблудятся.

Я не нашёл её; всегда получалось так, что она только что уехала оттуда, куда я приехал, — таковы уж женщины. Наконец я вернулся в Гётеборг. Она оказалась там.

Она распорядилась, чтобы все, кроме меня, покинули помещение, и взялась за работу. Сперва она разделась. Я пытался объяснить ей про сферическую аберрацию, порок вогнутых зеркал. Не знаю, слушала ли она меня. Не знаю, понимала ли она. Она была примерно метр и шестьдесят сантиметров ростом, наполовину японка, наполовину итальянка. Говорили, что её предки были одними из первых, кто сбежал от запрета на выезд из страны, распространявшегося в Средние века на всех шлифовальщиков стекла в Венеции. Они бежали на Восток.

Она сняла с себя всю одежду, оставив лишь длинный кусок материи, обёрнутый вокруг бёдер. Кожа её была белой, как смесь пчелиного воска и стеарина, из которой делают алтарные свечи. На ноги и на руки она намотала куски белой хлопчатобумажной ткани. На них она насыпала смесь магния и алмазной пыли. Потом она забралась в зеркало и принялась шлифовать.

Я вспоминаю это время как целую эпоху своей жизни. На самом деле это продолжалось, возможно, три, возможно, четыре дня. Крыша над нашими головами была стеклянной, и зеркало собирало дневной свет. По превращённым в порошок драгоценным камням она передвигалась словно холодный голубой огонь. Движения её были медленными, но тело всегда было покрыто потом. В висящей над зеркалом стеклянной пыли возникало её отражение — перевёрнутые, изогнутые трёхмерные фрагменты её самой.

Однажды ночью мы спали вместе. Вы спросите, как так получилось? У меня нет на это ответа. Я не могу сказать, что сам себе нравлюсь. Я отношусь к себе с терпением, потому что знаю, что мне суждено быть вместе с самим собой, пока смерть не разлучит нас. Но я никогда не думал, что кто-то другой может любить меня. Я никогда не считал, что могу предложить женщинам что-нибудь иное, кроме своего мальчишеского обаяния, да и в него я больше не верю. Скорее всего, она осталась со мной из-за зеркала. Что ж, значит, она должна была разочароваться. По сравнению со своим произведением художник всегда проигрывает.

Во всяком случае, её присутствие причиняло мне сильное беспокойство. Когда она закончила шлифование, мы распрощались.

Только тогда я покрыл зеркало серебром. Затем мы смонтировали телескоп и направили его к звёздам. Мы сделали первые фотографии. Мы увидели то, чего никто до нас не видел. Мы первыми увидели квазар. Мы увидели планету Плутон. Мы увидели звёздную туманность, которая находилась в процессе распада и на следующую ночь вовсе исчезла с небосвода. Мы увидели непонятное тёмное тело, озадачившее всех нас. Кто-то из астрономов сказал, что это небесное явление предвещает славу и богатство. Но я понял, что на зеркале появилось инородное тело. На следующий день я осмотрел поверхность стекла. И ничего не нашёл. На следующих фотографиях тень переместилась, изменив форму. Тогда я накинул на зеркало сеть с мелкими квадратными ячейками и точно определил то место, где должна была находиться пылинка. Я направил микроскоп на стекло. И увидел лишь свет, исходящий от лампы прибора. Передо мной было только моё собственное отражение.

И тут я понял, что зеркало это должно быть живое. Глядя на своих коллег, я видел, что они довольны, они поздравляли меня и друг друга с блестящими результатами и радовались в предвкушении торжественного открытия. Нимало не беспокоясь, они вытеснили эту маленькую бродячую тёмную амёбу из своей картины мира.

Тогда я поехал за ней. Кадму в третьей книге «Метаморфоз» пришлось странствовать по свету в поисках женщины. Одиссей отправляется из дома за одной и возвращается домой к другой. И Тристан. И Соломон.

Я вспомнил о них, чтобы заручиться поддержкой истории: значит, я не единственный идиот, готовый объехать полсвета в поисках женщины. Мне казалось тогда, что гнало меня в путь подозрение, что у неё, оживившей мёртвое стекло, должно было быть и другое Зеркало. Теперь, когда моя душа похожа на полированный гранит, я могу позволить себе сказать, что к тому же мне её страшно не хватало.

Я нашёл её в Копенгагене. Она готовила выставку своих зеркал и линз в парке Тиволи. Ночью я перелез через кованую решётку сада.

Она была одна.

— Ты пришёл, чтобы увидеть Зеркало, — сказала она.

— Значит, оно всё-таки существует? — спросил я.

— Да, — ответила она и рассказала мне о нём.

— Тот, кто смотрит в зеркало, — объяснила она, — видит то, что хочет увидеть или боится увидеть. Я всегда понимала, что если захочу создать зеркало, которое отражает действительность, то это зеркало само должно быть живым организмом, который воспринимает состояние наблюдателя и показывает изображение, исправленное в соответствии с этим состоянием.

Она отвела меня в угол комнаты. Прислонённый к стене, там стоял прямоугольник высотой в человеческий рост, закрытый жёлтой тканью. Это могла быть картина. Она сбросила ткань. Сначала это было похоже на обычное зеркало. Потом я увидел, что в тёмном помещении появился слабый свет, который, казалось, шёл откуда-то из-за зеркальной поверхности. И ещё я увидел, что зеркало не пребывает в покое, что по краям его происходит какое-то слабое волнообразное, плазматическое движение. Я встал прямо перед ним.

Я повторяю ещё раз: никто не обязан верить тому, что я сейчас рассказываю. Я сам в это не верю. По ночам, когда я не могу заснуть, я думаю о том, не повредилась ли моя память. Эти мысли не дают мне уснуть. Но они придают моей бессоннице хотя бы какой-то смысл.

Сначала я увидел собственное отражение таким, каким я его знаю. Таким, каким, мне казалось, я его знаю. Но лицо моё было искажено. Я коснулся своей щеки и понял, что лицо спокойно. Я понял, зеркало знает, что моё самообладание — напускное. Чтобы приблизиться к истине, оно показало мне преувеличенное изображение моего внутреннего беспокойства.

Потом образ пришёл в движение. Возникло несколько несвязанных, перекошенных изображений меня самого. Я попытался рассмотреть каждое из них. Тогда они быстро начали сменяться. Я сосредоточился на том, как Зеркало представляет мою внешность. Теперь я вообще исчез с зеркальной поверхности, а вместо этого передо мной вихрем пронёсся целый ряд картин, которые я опознал как самые свои сокровенные желания и страхи. Я видел, как Зеркало пытается уравновесить те волны картин и состояний, что проносились внутри меня.

Я закрыл руками глаза. Попытался успокоиться, чтобы остановить Зеркало. Я сказал самому себе — что бы оно там ни показывало, я буду смотреть на это хладнокровно и спокойно, потому что буду знать, что это правда.

Когда я убрал руки, я увидел отражение комнаты, в которой я находился. Я узнал широкие грубые доски пола и сочетание позолоты и копоти на стенах. Но меня в ней не было, и сама комната уже не стояла на месте, а закручивалась спиралью, уходя в бесконечность.

Зеркало отразило моё ожидание правды. И чтобы сбалансировать это отображение, оно показало мне то, что явно не соответствовало истине.

Я всегда считал, что в моём характере есть какое-то ослиное упрямство и неотёсанность, которые всегда будут ограничивать мой мир, но которые при этом защитят меня от безумия. Теперь я увидел, что и это было заблуждением. Что здесь я участвую в жестокой игре, от которой кто угодно может сойти с ума.

Я схватил со стены обычное квадратное туалетное зеркало и поднёс его к Зеркалу, чтобы заставить его показать правду о самом себе. Оно ответило, но при этом не показало меня, не показало находящееся перед ним зеркало, а показало лишь стену позади меня — и ничего больше.

Я посмотрел на шлифовальщицу, и в это мгновение Зеркало показало, что я бы отдал всё — даже возможность увидеть Зеркало — за возможность прижаться к её люминесцентной коже. Я увидел, что моя любовь разоблачена, и возненавидел эту свою зависимость, и мне пришло в голову, что я мог бы убить эту женщину. Одновременно с этими мыслями Зеркало показало, как мои руки смыкаются на её горле. Тогда я сделал шаг вперёд, чтобы уничтожить её, её, единственную свидетельницу моей наготы, но Зеркало видело меня насквозь и показало меня стоящим перед ней на коленях, хнычущим от малодушия.

Я не мог отойти от Зеркала, но я повернулся к нему спиной. Увиденное не имело ничего общего с тщательно воспроизводимой плоской действительностью обычного отражения. В нём было пространство, более глубокое, чем мне когда-либо доводилось видеть. Я больше не мог определить, где был настоящий мир — в Зеркале или вне его.

— Откуда, мой ангел, — спросил я её, — я могу знать, что ты сама существуешь в реальности, а не просто представляешь собой преломление света, созданное этим вот зеркалом?

— Ты никогда этого не узнаешь, — ответила она. — Я даже сама не уверена. Когда я закрываю глаза, мне представляется то время, когда я делала Зеркало. Но ведь эти воспоминания могли быть созданы Зеркалом, когда оно создавало меня.

С тех пор мне стало ясно, что этот вопрос и для меня навсегда останется неразрешимым. Тот ли я, кто пишет сейчас о том, что когда-то пережил? Или же это повествование прибавляет что-то к моей жизни, так что можно сказать, что я возникаю, только когда пишу, то есть в некотором смысле именно это изложение делает меня тем, кто я есть на самом деле? И как оно изменяет меня? Когда Эдгар По пишет о зеркалах — в «Мистификации», например, или в «Философии обстановки» — он становится поверхностным, ровным, равнодушным, словно сам его язык становится зеркалом. Неужели то же самое произойдёт и со мной?

Европейской науке не удалось разрешить античный спор между сторонниками Аристотеля и Галена.[83] Дать ответ на вопрос, насколько тот, кто смотрит, пассивно воспринимает оптическую копию действительности и насколько сам формирует то, что видит. Стоя перед этой женщиной, я понял, что этот спор изначально был лишён смысла, потому что вопрос поставлен неверно. Вопрос предполагал наличие неизменной действительности при наблюдении. Но неизменности не существует. Как только мы открываем глаза, мир начинает меняться. И мы сами вместе с ним. Наблюдать за реальным миром — это не значит постигать какую-то структуру. Это значит подвергать себя колоссальным изменениям и инициировать их.

Я обернулся к Зеркалу. Я знал, что, если начну гоняться за изображениями, они будут убегать. Если я буду убегать от них, они станут преследовать меня. О чём бы я их ни просил, они будут отказывать мне. То, что представляется мне самым страшным, они и запихнут мне в глотку. История Европы — это история о безграничном доверии к силе воли. В этот миг я увидел бесконечное ограничение этой воли. Единственное, что я мог выбрать, стоя перед этим зеркалом, это просто сдаться или же уйти.

В воспоминаниях Карла Густава Юнга есть рассказ о том, как он, сидя за письменным столом, впервые в жизни решает позволить своим внутренним представлениям поглотить себя. Возможно, именно страх приводит людей к потере контроля над собой. Возможно, отчаяние. Смелостью это, во всяком случае, назвать нельзя.

Лишь на мгновение Зеркало показало мне мою телесную оболочку. Потом оно, должно быть, заметило, что я сдался, потому что перестало меня отражать. Помещение вокруг исчезло. Где-то на периферии поля зрения находилась женщина.

Я не вкладываю никакого особенного смысла в то, что увидел. В рассказе «Алеф» Борхес видит все точки Вселенной одновременно. То, что видел я, было бесконечно меньше. И возникало последовательно. Это было как ступени на лестнице. Я не знаю, вела эта лестница вверх или вниз, вела ли она к действительности или прочь от неё.

Я увидел бездонную долину, наполненную туманом. Я увидел витые башни, сотканные из света. Я увидел женщину с тёмным лицом, носящую имя, которое на нилотском языке означает сине-серый час перед восходом солнца, когда мать родила её под изгородью.

Я увидел зеркало. Потом бесконечное количество зеркал, отражавших пустоту друг друга. Потом то зеркало, которое поднесли к губам Расмуса Раска,[84] чтобы проверить, жив ли он. Потом его тело. Потом ослиные кости вдоль караванного пути из Тамале в Мекку. Два года, которые продолжалось паломничество (как увидеть два года?). Затем аромат Винью Шейру с острова Терсейра (как увидеть запах?). Кубок, покрытый лаком три тысячи лет назад, в гребной лодке в трёх днях пути от берега в Жёлтом море.

Я видел творцов великих систем и их произведения. Линнея[85] с его ящиком для сбора материала в Лапландии. Какое-то время — последнего Будду. Фому Аквинского.[86] Его комментарии к «De Anima». Гегеля на его лекции при вступлении в должность в Берлине. Вагнера. Последнего математика-энциклопедиста, Пуанкаре.[87] Тень человека, который вполне мог оказаться Спасителем. Тот раздел в «De Coelo» — кажется, пятьдесят шестой — где Эммануэль Сведенборг пишет, что земной мир есть отражение мира небесного.

После — великие космологии. Зеркало показало мне мир, который течёт. Мир, который горит. Мир, который состоит из мельчайших частиц. Который сам есть мельчайшая частица большего. Мир концентрических окружностей. Мир, который представляет собой иллюзию. Который представляет собой растение. Мир, которым движут идеи. Который движется людьми. Богами. Разумом. Экономическими законами. Мир, которого не существует, но который возникает как грёза в сознании существа, которое также не существует.

Потом на мгновение всё успокоилось. Потом появилась пустота. Она возникла не как отсутствие чего-либо. Она возникла как присутствие, как ощутимый вакуум, который появился из Зеркала и повлёк меня за собой.

Тот, кто знаком с пустотой, поймёт меня. Как будто тебя засасывает Вселенная.

Она поглотила меня, а затем исторгла обратно.

Люди бесконечно одинаковы и бесконечно различны. Пустота может стать крещением, рекой, краеугольным камнем, разрушением, крестом, новой алгеброй. Для меня она стала тем, что окончательно освободило меня от любви.

Не будучи полностью в этом уверен, я, без ложной скромности, заявляю, что я к тому же обрёл бессмертие. Тогда я узнал, что именно ищут те, кто тратит всю свою жизнь на поиски. Они, должно быть, увидели пустоту и весь остаток жизни стремятся к тому, чтобы снова пережить её. Я понял, почему Иисус противоречил самому себе в каждом третьем высказывании и почему Будда вынужден был прибегать к чудесам, Мухаммед — угрожать, а Майстер Экхарт[88] требовать, чтобы его собственная изоляция стала нормой для всех. Все они увидели пустоту, и все они стремились вернуться к ней.

Великие системы, объясняющие нам, что такое жизнь и что такое правда, всегда претендуют на окончательную истинность и равновесие. На самом деле это робкие мостики тоски. Я увидел это, и это сделало меня чистым и ясным, как горный хрусталь.

К сожалению, я начинаю забывать увиденное. Я конечно же видел это снова, с тех пор она много раз показывала мне Зеркало, но забвение стирает всё.

Прошло одиннадцать суток, четыре часа и пятьдесят три минуты с тех пор, как я смотрел в Зеркало в последний раз. Я всё ещё могу, хотя и с трудом, вспомнить, как белеет пустота. Но больше уже не саму пустоту.

Когда я пишу эти строки, я чувствую, что тоскую по этой женщине. Тоскую по ней до безумия. Я знаю, что тем самым противоречу всему, что написал. Я отдаю себе отчёт в том, что моё равновесие не является бесспорным и окончательным. Что его больше не существует.

Теперь я знаю, откуда это чувство раздражения. Это оттого, что я боюсь своей зависимости от неё. Жизнь с ней была бы Адом. Жизнь без неё была бы гораздо хуже. Я увидел нечто драгоценное, но я всего лишь человек, вот в чём беда, а человек слаб, он стареет, он забывает, он предаёт, он мельчает, он обесценивается, его поражает моральная и интеллектуальная инфляция.

Если бы я только мог вспомнить, что такое скромность, и, следовательно, вновь овладеть ситуацией. Но забвение сжирает мою застенчивость. Я пишу это со всё возрастающим, губительным высокомерием. Меня раздувает. Я поднимаюсь в воздух. Я не могу держать карандаш. Моя любовь к ней так необыкновенна, так безмерна. Где моё спокойствие? Мои клише? Мой цинизм? Моё кармическое просветление? Мои зеркала? Где эта женщина? Помогите!

Peter Høeg

Fortaellinger om natten

1990

Примечания

1

Книга — это деяние… написание её — это предприятие, сравнимое с завоеванием колонии, (англ.).

2

Почему (нем.).

3

*Рассел Бертран (1872-1970) — британский философ, логик, математик и общественный деятель. Известен своими работами в защиту пацифизма, атеизма. Внёс неоценимый вклад в математическую логику, историю философии и теорию познания. (здесь и далее звездочкой отмечены примечания, сделанные верстальщиком)

4

*Галуа Эварист (1811-1832) — французский математик. Труды по теории алгебраических уравнений положили начало развитию современной алгебры. С идеями Галуа связаны такие её важнейшие понятия, как группа, поле и др.  Убит на дуэли.

5

— 10 / + 49 град. Цельсия.

6

Кронекер, Леопольд (1823–1891) — немецкий матаматик, внёсший заметный вклад в алгебру и теорию чисел.

7

Что и требовалось доказать (лат.).

8

Ответственностью перед обществом (фр).

9

Cunctator (лат.) — «Медлитель».

10

Ср. Евр. 11: 33–34.

11

рождественской ёлки (нем.).

12

Фортуна, идущие на смерть приветствуют тебя (лат.).

13

Никогда не склоняться, сильным являться,

И сами боги помогут тебе.

(И. В. Гёте «Лила»).

14

Дань уважения Бурнонвилю (фр).

15

*Маки — одно из названий отрядов французских партизан; название дано по наименованию зарослей, в которых часто скрывались партизаны.

16

*Ататюрк Мустафа Кемаль (1881-1938) — руководитель национально освободительной революции в Турции 1918-1923 гг. Первый президент Турецкой республики (1923-1938). Выступал за укрепление национальной независимости и суверенитета страны.

17

Бурнонвиль, Август (1805–1879) — знаменитый датский танцовщик, педагог-хореограф, балетмейстер. Поставил более пятидесяти балетов, пятнадцать из которых, в том числе «Корсар» и «Сильфида», до сих пор входят в репертуар многих театров мира.

18

Ср. Левит 16: 9-10, 20–22.

19

Эрстед А. С. (1778–1860) и Гос К. (1835–1917) — выдающиеся датские юристы и политики.

20

переоценке всех ценностей (нем.).

21

Пополнение состава выборного органа недостающими членами без проведения новых выборов.

22

в боевой готовности (фр.).

23

ужас пустоты (лат.).

24

Ср. Рим. 12:20.

25

заочно, в отсутствие (лат.).

26

взбитых сливок (фр).

27

загородный дом (фр.).

28

Не прикасайся ко мне (лат).

29

Матф. 5:17.

30

лобных долей (лат.).

31

венгерская (фр.).

32

трупным окоченением (лат.).

33

Без сомнения (нем.).

34

жизненного пространства (нем.).

35

*Анорак  (эским.) — ветрозащитная куртка с капюшоном.

36

Расмуссен. Кнуд Йохан Виктор (1879–1933) — датский этнограф и исследователь Гренландии и арктической Америки.

37

Марк 10:14.

38

Фолькетинг и ландстинг — до превращения в 1953 г. датского парламента в однопалатный — соответственно нижняя и верхняя палаты.

39

Грундтвиг Николай Фредерик Северин (1783–1872), датский писатель, историк. С 1861 г. — епископ. Реформатор церкви и школы, создал так называемые «высшие датские народные школы» для воспитания молодёжи в национально-религиозном духе, распространившиеся по всем скандинавским странам.

40

Ср. Марк 10:9.

41

вечный мальчик (лат.).

42

сверху (нем.).

43

смерть (итал.).

44

чёрт возьми (итал.).

45

эти идиоты (итал.).

46

Чем больше всё меняется, тем больше всё остаётся прежним (итал.).

47

чувство покинутости (итал.).

48

Боже мой,

признай же, что

я умнее тебя (нем.).

49

дерьмо (нем.).

50

не знаешь, и (нем.).

51

ничего (нем.).

52

Украшения (фр.).

53

Никогда не забудет (англ.).

54

не отрицайте (англ.).

55

Название датского национального флага.

56

Андерсен X. Н. (1852–1937) — датский предприниматель, статский советник, один из создателей Восточно-азиатской компании.

57

границей мира (лат).

58

Скоугорд П. К. (1817–1875) — датский художник-пейзажист.

59

Амалиенборг — дворец королевской семьи в Копенгагене.

60

Понтоппидан, Хенрик (1857–1953) — датский писатель, лауреат Нобелевской премии (1917).

61

Эленшлегер А. (1779–1850) — поэт, представитель романтизма: Хайберг И. Л. (1791–1860) — писатель; Хайберг И. Л. (1812–1890) — актриса; Драхман X. (1846–1908) — писатель и поэт.

62

Не верю собственным глазам:

Старый идиот явился к обеду. (итал.).

63

превыше всего (нем.).

64

Человек — это грязный поток (нем.).

65

свободной территории (нем.).

66

сначала (итал.).

67

Истинный мудрец не заботится о добре и зле мира сего (нем.).

68

О, ужас! (итал.).

69

«Небо и море» (итал.).

70

В русской версии либретто: «Пойду к „Максиму" я, там ждут меня друзья».

71

Мне повезло, мне повезло (нем.).

72

Я грёз своих не покупаю (нем.).

73

торжественно, величественно (итал.).

74

немку из Союза Рихарда Вагнера (нем.).

75

Кулау, Фридрих (1786–1832) — датский композитор и флейтист, немец по происхождению.

76

«Радостной предсмертной песни» (нем.).

77

Быть или не быть (нем.).

78

Благословение Господа уединению (фр.).

79

Ср.: Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно, тогда же лицом к лицу; теперь я знаю отчасти, а тогда познаю, подобно как я познан (1-е Коринф. 13:12).

80

Дапертутто — хитрый злобный колдун, персонаж оперы Ж. Оффенбаха по мотивам произведений Э. Т. А. Гофмана.

81

Зеркало перед природой (перевод М. Лозинского).

82

Отображение, подражание, зерцало (лат).

83

Гален (ок. 130 — ок. 200) — древнеримский врач и естествоиспытатель.

84

Раск, Расмус Кристиан (1787–1832) — датский языковед, один из основоположников сравнительного языкознания.

85

Линней, Карл (1707–1778) — шведский естествоиспытатель, разработал основы систематики растений и животных.

86

Фома Аквинский (1225 или 1226–1274) — философ и теолог, систематизатор схоластики на основе христианского аристотелизма.

87

Пуанкаре, Жюль Анри (1854–1912) — французский математик, физик, философ.

88

Экхарт, Майстер (ок. 1260–1327) — выдающийся немецкий мистик-богослов.

Content

Питер Хёг
НОЧНЫЕ РАССКАЗЫ

Путешествие в сердце тьмы

Hommage a Bournonville

Суд над председателем Верховного суда Игнатио Ланстадом Раскером

Закон сохранения любви

Портрет авангардиста

Сострадание к детям в городе Вадене

История одного брака

Меры предосторожности против старости

Первый акт

1

2

3

4

5

6

7

8

Второй акт

1

2

3

4

5

6

Отражение молодого человека в состоянии равновесия

Примечания