Киран Миллвуд Харгрейв

Остров на краю всего

© Самуйлов С., перевод на русский язык, 2017

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2017

* * *

Моему мужу

Мир погибнет

не из-за недостатка чудес,

а из-за отсутствия чуда.

Дж. Б. С. Холдейн

* * *

Глоссарий:

Нана – мама

Ама – папа

Лоло – дедушка

Гумамела – гибискус, цветок, часто встречающийся на Филиппинах

Тадхана – судьба

Такипсилим – сумерки

Хабилин – что-то, отданное кому-то на хранение

Лихим – секрет

Дивата – духи-хранители, обычно оберегают природу

Питайя – драконий плод

Пахимакас – последнее прости

Остров Кулион, Филиппины, 1906 год

Есть места, куда вам ни за что не захочется поехать. Даже если я скажу, что океан у нас чистый и ясный, как летнее небо, с морскими черепахами и дельфинами, что в пышных лесах на склонах холмов полным-полно птиц, а воздух густой и теплый. Даже если вы узнаете, сколь прекрасна здешняя тишина, прозрачная и свежая, как звон стеклянного колокольчика. Никто не приезжает к нам по собственному желанию.

Моя нана говорила, что вот так, не спросив согласия, привезли сюда и ее саму. Но точно такую же историю могут рассказать и другие, кем бы они ни были и откуда бы ни прибыли.

Из дома вас увозят на лошади или уводят пешком, а потом сажают в лодку. Гребцы – чтобы только не дышать одним с вами воздухом – прикрывают рот и нос тряпичными масками, набитыми травами. Они не помогут перейти с берега на лодку, даже если у вас кружится голова, а пару недель назад начали болеть и неметь ноги. Споткнетесь, пошатнетесь в их сторону – спрячут голову и пригнутся. Пусть лучше вы скатитесь в море по их спинам, чем они прикоснутся к вам. Вы сидите, прижимая к груди узелок с жалким скарбом, всем, что успели вынести из дому, прежде чем его сожгли. Кое-какая одежда, две-три книги, кукла, письма от матери.

Так получается, что обычно туда прибывают в сумерках.

Остров меняется, темное пятно на горизонте становится зеленым раем. Высоко, на спускающемся к морю склоне увенчанной крестом скалы, раскинулось поле из белых цветов. Чем ближе, тем отчетливее принимает оно форму орла и тем яснее становится, что белые цветы – на самом деле камни. И вот тогда сердце в груди твердеет, как превратившиеся в галечник лепестки. Нана говорит, что значение символа белого орла знают на всех ближайших островах и даже за пределами нашего моря: держись подальше. Не подходи – разве что у тебя нет иного выбора.

День опускается в сумерки, когда лодка проскальзывает в бухту, и вы ступаете на берег. Звезды вспыхивают в небе крохотными сияющими точками. Вас обязательно кто-нибудь встречает. Они там понимают.

Гребцы, доставившие вас на остров, хотя и устали, сразу же пускаются в обратный путь. За те часы и даже дни, что вы провели вместе, они не сказали вам ни слова. Плеск весел тонет в шуме набегающих на берег волн. Возвратившись домой, они первым делом сожгут лодку, как уже сожгли раньше ваш дом.

Вы смотрите на встречающего. Вы уже изменились. Как цветок, ставший камнем. Как день, ставший ночью. Потяжелели, потемнели – таким вы останетесь навсегда, отмеченным. Тронутым.

Нана говорит, что в других местах наш остров называют по-разному. Остров живых мертвецов. Остров, с которого не возвращаются. Остров в конце всего.

Вы на Кулионе, где океан чист и ясен, как летнее небо. На Кулионе, где морские черепахи роют песок на берегу, и ветви деревьев склоняются под тяжестью фруктов.

Кулион, остров прокаженных.

Добро пожаловать домой.

Визит

Мне повезло больше, чем большинству других. Я родилась здесь, и меня не обзывали, в меня не плевали на улицах. Нана уже носила меня, когда за ней пришли, хотя и не знала об этом, пока, через месяц после отъезда из дома, не сошла на берег и не ощутила в животе трепет, словно дрожание крылышек. Это я росла в ней.

Нана приехала сюда одной из первых, еще до того, как на скале появился белый орел. Она помогала складывать его, когда я только выкатилась на свет и, совсем маленькая и надежно привязанная, лежала на ее спине. Выбеленный солнцем коралловый известняк, который собирали на берегу, был тогда просто камнем. Теперь он – птица.

Я напоминаю об этом нане, когда ей бывает страшно, а такое случается нередко, хотя она и старается держаться. Видишь, говорю я, эта птица вся из камня цвета кости, и она прекрасна. Я к тому, что хотя плоть угасает, красота не уходит. Но ведь в птице важна не только красота, отвечает нана. Орел еще и символ министерства здравоохранения. Мы живем на проклятом острове. Острове болезни.

Порой нана выражается с излишней, на мой взгляд, прямотой и откровенностью.

Я уже заметила, что взрослые склонны видеть во всем только плохое. В школе, на уроках у сестры Клары, речь каждый раз заходит о грехе и дьяволе, а не о любви и доброте, как у сестры Маргариты, хотя обе говорят о Боге и церкви. Сестра Маргарита – самая главная и самая добрая сестра на острове, поэтому я предпочитаю слушать ее, а не сестру Клару.

У наны боги свои, маленькие, которых она держит на подоконнике или под подушкой. Ей не по вкусу, что я хожу в школу, но на этом настаивают монахини. А кроме того, я люблю сестру Маргариту. У нее широкий рот и чистые-пречистые ногти. У тебя очень серьезное личико, сказала она мне однажды, но не в упрек, а по-доброму. Нана постоянно твердит, что я заработаю морщины, если буду супиться, но тут уж ничего не поделаешь – не могу думать и не супиться.

Я и сейчас щурюсь, но это из-за солнца. Между деревьями, что обступают наш дворик, обнаружилось местечко, где можно стоять на коленях, оставаясь в тени, и смотреть на небо. Сегодня воскресенье, день отдыха, и в школу идти не надо, а в церковь только через час.

Я выискиваю бабочек. Три лета подряд мы с наной высаживаем на пустыре за булочной семена цветов, но они так и не взошли. Нана говорит, что почва, должно быть, не подходящая для выращивания растений, которые любят бабочки. В городе я до сих пор ни одной еще не видела. Они наверняка где-то здесь и скрываются у меня за спиной, когда, стоит только обернуться, пропадает тень. Поэтому я стараюсь почаще замирать и не шевелиться.

– Амихан!

– Здесь, нана.

Вид у нее усталый, кожа вокруг глаз натянулась. Когда она называет меня полным именем и закрывает лицо голубой тряпицей, это означает, что к нам пришли. Факт не очень приятный, но нос у нее как будто пропадает совсем, а звук при дыхании такой, словно у воздуха есть крючки. Болезнь проявляется у разных людей по-разному: у одних язвочками, вроде розовых чернильных брызг, на руках и ногах, у других – бугорками и воспаленностями, как будто они свалились в жгучую крапиву или потревожили осиное гнездо. У наны – нос, распухшие пальцы и боль, которую она умеет хорошо скрывать.

– К нам здесь сестра Клара. Приведи себя в порядок и иди в дом.

Я отряхиваю от пыли штаны и следую за ней. В комнате жарко, и нана поставила под окнами чаши с водой. Сестра Клара стоит на пороге у открытой двери, но в дом не входит даже после меня. Доктор Томас объяснил всем, что стать Тронутым нельзя, если дышать одним воздухом, но сестра Клара, похоже, ему не верит, потому что никогда не приближается к нане и другим. С другой стороны, она и ко мне близко не подходит, хотя я и не Тронутая. Думаю, ей просто не нравятся дети, что странно для монахини, тем более монахини-учительницы.

– Здравствуйте, сестра Клара, – говорю я певучим, как нас учили, голосом.

– Амихан, – отвечает сестра Клара. Это она так здоровается, хотя получается бесстрастно и уныло.

– У нее неприятности, сестра? – грубовато спрашивает через тряпку нана. – Что на этот раз? Бегала по школе? Смеялась в церкви?

– Сегодня после полудня в церкви собрание. Служба будет сокращена, – холодно сообщает сестра Клара. – Ваше присутствие обязательно.

– Что-то еще?

Монахиня качает головой и уходит. Ее «благослови вас Господь» звучит едва ли не проклятием.

Нана толкает дверь своей палкой.

– И вас тоже.

– Нана!

На лбу у нее выступил пот. Она вытирает тряпицей лицо, вешает ее на дверную ручку и устало валится в кресло.

– Извини, Ами, но эта женщина… – Нана останавливается, чтобы не сказать лишнего, потом продолжает, но уже осторожнее: – Не нравится она мне.

– Что наденешь на службу? – спрашиваю я, стараясь отвлечь ее от опасной темы. Нана всегда расстраивается, когда люди относятся к ней вот так же, как сейчас сестра Клара: обходят брезгливо стороной, не смотрят в глаза.

– Наверно, то же, что и в прошлый раз.

Прошлый раз был давным-давно, когда монахини только-только начали здесь работать. Помогаю нане подняться, и она, бормоча что-то под нос, ковыляет в комнату – переодеться. Сердитая. Я даже не смею предложить ей помочь с пуговицами.

Сама тоже переодеваюсь – в голубое платье. Нана выбирает свое почти лучшее, вероятно, намереваясь таким образом показать, что думает о церкви.

– Маловато взяли цветочных семян, – говорю я, чтобы как-то заполнить тишину. – Засеем сад?

– Не собираюсь тратить время на это бесполезное занятие. Прошлым летом сюда не прилетела ни одна бабочка. Думаю, им просто не нравится на Кулионе.

Мы сидим молча – одна в лучшем, другая в почти лучшем платье, – ждем, когда подойдет время идти.

Собрание

Церковь – самое красивое здание на острове. Мне нравится, что там всегда прохладно, даже сейчас, когда песок на пляже горячий, как угли. Стены ее светятся белым, словно серединка коралла. Сияющая на верхушке холма подобно маяку, она придает сил путешественнику, облегчает последний крутой подъем, хотя нане восхождение далось в этот раз труднее, чем в прошлый.

Мы сидим за Капуно и Бондоком, живущими на одной с нами улице. Нана еще ни разу не произнесла «аминь» и ни разу не поднялась, когда это требовалось, хотя, может быть, дело просто в усталости. Другие дети сидят все вместе сзади, одной большой группой, как после урока. Увидев нас с наной, девчонки начинают шептаться. Знаю, они считают меня чудачкой, потому что я не остаюсь играть после школы, но ведь нане не обойтись без моей помощи дома. Я беру ее руку и осторожно пожимаю. Она – мой единственный друг, и никого больше мне не надо, хотя иногда и хочется, чтобы девчонки перестали шептаться.

Отец Фернан переходит к заключительной части проповеди. Она посвящена умеренности, которая, как мне думается, означает воздержание от алкоголя, потому что Господь печалится, видя, как человек громко распевает на улице. Хорошо бы Бондок прислушался к этим словам, потому что, хотя его имя переводится как «гора» и сам он похож на гору, пение его напоминает блеяние придушенной козы.

Капуно и Бондок – братья. Капуно – Тронутый, Бондок – нет, но он все равно отправился за братом на Кулион. Капуно – маленький, Бондок – большой, но в первом чувствуется спокойная, сдержанная энергия. Они – самые добрые люди из всех, кого я знаю, даже если и горланят на улице песни из-за недостатка умеренности.

– Итак, запомните, – нараспев внушает отец Фернан. – Когда будете в следующий раз проходить мимо таверны, поприветствуйте хозяина и обратитесь к Богу. Давайте помолимся.

Я склоняю голову, но нана разгибает мои пальцы и складывает руки на груди. Сестры этого не замечают, потому что, как нас учат, разговаривая с Богом, надо смотреть вниз, хотя ясно же, что Он вверху, над нами, на Небесах.

Отец Фернан осеняет нас крестом. На мгновение в церкви наступает тишина – все гадают, что же будет дальше. Хмурое выражение на лице священника сменяется улыбкой. Прихожане позволяют себе чуточку расслабиться и начинают перешептываться. Нана опускает немного руки. Сестра Клара встает рядом с кафедрой. Сестра Маргарита расставляет три стула и садится на один из них.

Звук шагов. Мимо нас, по проходу, идет человек, которого я никогда прежде не видела. Его сопровождает доктор Томас, лицо которого серьезно и торжественно. На незнакомце блеклый летний костюм, в руках – две деревянные планки. Идет он чудно, словно марионетка, высоко поднимая ноги, потом садится на стул. Голову держит напряженно, словно кукольник изо всех сил натянул управляющую ею нить. Все собравшиеся выжидающе смотрят на отца Фернана.

– Спасибо, что присоединились, – начинает он, как будто это мы только что пришли. – Нам предстоит обсудить некоторые весьма важные перемены, которые ожидают Кулион-таун. Эти перемены могут поначалу показаться странными, но нам нужно помнить, что у Господа свой замысел, и верить в Него.

Сестра Клара кивает с серьезным видом, зато у сестры Маргариты губы сжаты в тонкую линию, и рот похож на запечатанный конверт. Доктор Томас болезненно морщится, отчего его лицо напоминает пожеванную ириску.

– Сегодня у нас особенный гость, мистер Замора. – Все поворачиваются. – Мистер Замора работает на правительство в Маниле. Сейчас он расскажет вам о будущем нашего острова.

Незнакомец поднимается со стула. Как будто раскладывается. Худой и длинный, он напоминает стоящую на задних лапках саранчу. Вялые кисти рук болтаются, высунувшись из рукавов. Сделав шаг вперед, он начинает снимать шляпу, носить которую в церкви в любом случае не следовало.

– Пациенты и семьи, – начинает незнакомец, и я уже знаю, что ничего хорошего нас на этом собрании не ожидает. Никто из островитян не воспринимает Тронутых как пациентов, кроме, может быть, сестры Клары. – Спасибо, что приняли меня. Я получил большое удовольствие от службы.

Низкий, глубокий голос плохо сочетается с худой, костлявой фигурой и пухлыми, как у рыбы, губами. Чувствую, как рядом снова напряглась нана, а сидящий впереди Бондок откидывается на спинку жесткой деревянной скамьи и складывает руки на груди.

– Отец Фернан прав в том, что я приехал рассказать вам о некоторых очень важных переменах, но забыл упомянуть о том, что они не только важны, но и восхитительны. Мы, правительство, намерены продвигать Кулион по пути про-све-ще-ния. – Каждый слог последнего слова он отбивает пальцем на ладони. – Прогресс достигается в борьбе с хворью. При всем уважении к доктору Томасу, методы, используемые для лечения данной болезни, развиваются очень быстро за пределами этой колонии. Нам уже известно, что причиной проказы являются бактерии, и доктор Томас наверняка говорил вам о первостепенной важности чистоты. Мы надеемся, что лекарство для прокаженных будет найдено уже при жизни ваших детей.

Все собрание, как по команде, замирает на вдохе, а нана вздрагивает. Мы не пользуемся этим словом. У меня чешутся ладони. В церкви становится невыносимо душно.

– Но прежде, пока это время не пришло, необходимо провести преобразования. Знаю, сестры и отец Фернан говорят вам о пользе воздержания, но как быть с детьми, родившимися здоровыми? Должны ли и они жить так, как живут прокаженные?

Он уже нашел свой ритм и теперь расхаживает перед собравшимися на длинных, тонких, как иголки, ногах, размахивает руками. Мы слушаем его затаив дыхание. Люди сердито перешептываются, недовольный шум постепенно нарастает. Нана берет меня за руку.

– Мы говорим нет! – продолжает мистер Замора, словно слышит не протестующее шипение, а поощрительные аплодисменты. – Мы намерены спасти невинных Кулиона и обеспечить им лучшую жизнь. Разве не этого хотят родители? Не лучшей жизни для своих детей? Отныне мы будем содействовать достижению этой цели посредством процесса изоляции.

Он вдруг наклоняется, как будто бросается вниз, хватает деревянные дощечки и показывает их нам. На одной написано sano. На другой – leproso.

Огромный, как гора, Бондок поднимается с места. Дрожа от негодования, он нетерпеливо сбрасывает с плеча руку пытающегося его удержать брата, идет по проходу и останавливается в шаге от мистера Заморы. Я замираю от страха – а вдруг ударит! – но он просто стоит, сжимая и разжимая кулаки.

– Что это все значит? – гневно вопрошает Бондок. Сестра Маргарита тоже поднялась и что-то говорит негромко, пытаясь его успокоить. Мистер Замора своими рыбьими губами изображает подобие улыбки.

– Я как раз намеревался объяснить, – говорит он.

– Ну так объясняйте. И слова выбирайте получше, чем те, которые вы тут произносите.

Сестра Маргарита уводит Бондока на место.

– Пожалуйста, это же наш гость… – начинает отец Фернан, но мистер Замора поднимает руку – точь-в-точь как это делает сестра Клара в школе, – наклоняет голову, словно говоря «ну конечно», и опять показывает дощечки.

– Sano – чистый. Leproso – прокаженный, – объявляет он.

– Читать мы умеем, – бормочет Капуно.

– Такие знаки будут размещены по всему острову. Чистые должны остаться в определенных местах, отмеченных знаком Sano. Прокаженные будут обязаны находиться там, где им предписано.

– А как же семьи? – Нана выпускает мою руку и неожиданно, следуя примеру Бондока, встает со скамьи, но к мистеру Заморе не подходит.

– Извините?

– Что будет с семьями?

– Не слышу вас.

Конечно, слышит. И мы все это знаем.

Нана тоже должна знать, но только после секундной паузы снимает скрывающую лицо маску. Когда нужно, она бывает очень смелой. Сестра Клара укоризненно цокает языком и отворачивается, но мистер Замора смотрит, и это даже хуже.

– Я спросила, что будет с семьями. Моя чистая дочь живет со мной, своей грязной матерью, всю свою жизнь. Она остается чистой, несмотря на все попытки моего недуга замарать ее. Что вы предлагаете?

В ее голосе вызов, язык – острие меча.

Мистер Замора облизывает губы.

– Я как раз собирался сказать об этом, но меня прервали.

Нана уже набирает воздуху, чтобы ответить, но тут отец Фернан встает со стула и разводит руками, как делает обычно, когда демонстрирует, как Господь раскрывает нам свое сердце.

– Пожалуйста. Давайте же позволим нашему гостю закончить.

А вот это уже предательство. Он предает нас, явно и открыто. Нана снова садится и теперь уже не берет меня за руку, поэтому я сжимаю ее запястье – показать, что горжусь ею.

– Все это имеет целью пресечение и сокращение распространения Mycobacterium leprae, – с важным видом изрекает мистер Замора. – Болезни, лишившей вас носа. Это ваша дочь рядом с вами? – спрашивает он и, не дожидаясь ответа, продолжает: – Как вы будете чувствовать себя, если и она закончит так же, как вы?

Кто-то должен что-то сказать, но у меня перехватывает горло. Сестра Маргарита подается вперед, и отец Фернан останавливает ее тем же жестом, каким останавливал его самого мистер Замора. Гость между тем продолжает расхаживать перед собранием.

– Мы занимаемся этим не ради удовольствия. О нет! Это место высасывает правительственные финансы, но мы дали вам прекрасный дом.

– Мы живем здесь много лет! – выкрикивает Бондок. – Некоторые – поколениями. Вы ничего нам не давали!

Мистер Замора перебивает его.

– Система сегрегации вводится ради спасения невинных! – «Почему он постоянно использует это слово?» – спрашиваю себя я. – Тем, кто здоров, мы дадим здоровое будущее. В мое распоряжение выделено здание на острове Корон.

Корон – соседний остров. В ясный день – а таких дней у нас много – его даже можно рассмотреть с восточных холмов. Но виден он только плоским пятном, как будто кто-то провел грязным пальцем по далекому стеклу горизонта. Выйти на берег и помахать кому-то там не получится – слишком далеко.

– Здание? – спрашивает сестра Маргарита. – Что-то вроде приюта?

– Сиротский приют, – говорит мистер Замора.

– Но у этих детей есть родители. – Голос монахини дрожит. Нана сжимает мою руку. – Они живы.

– Живы, но больны, сестра. И место, где они живут, через три года станет – если, конечно, наши расчеты верны – крупнейшей в мире колонией для прокаженных. Осуществление пробного проекта поручено мне. Взяв сиротский приют, мы обеспечим детям Кулиона иное, лучшее качество жизни. Они будут жить с другими здоровыми детьми, вдалеке от болезни и смерти, а потом, когда вырастут, смогут получить работу на Большой земле, в Маниле и даже за границей. Болезнь вымрет…

– Вы имеете в виду, вымрем мы, мистер Замора? – негромко, но с вызовом спрашивает Капуно, и гость, словно налетев на столб, останавливается. Какое-то время он смотрит на Капуно, и это молчание хуже любого кивка, потом продолжает, и собрание еще раз коллективно вздрагивает.

– Сегрегация одобрена правительством и пользуется полной его поддержкой. Отец Фернан дал ей свое благословение, а сегодня утром доктор Томас подписал соглашение, на котором уже стоят подписи семидесяти экспертов из Америки, Индии, Китая и Испании.

Священник и доктор опускают глаза, а мистер Замора достает из нагрудного кармана конверт, в котором, очевидно, и лежит упомянутое соглашение. Подписанное доктором Томасом и благословленное отцом Фернаном. Одобренное экспертами из далеких заморских стран. Весь мир против нас.

– Все они придерживаются мнения, что это наилучшая – нет, единственная стратегия. Для обеспечения порядка в проведении мероприятий правительство направляет на остров подкрепления. Сестры помогут сопроводить всех вас в госпиталь для проведения осмотра. Так начинается новая эра.

Это конец. Все молчат, никто не поднимается, чтобы спросить о чем-то мистера Замору. Дощечки стоят у ступеньки перед кафедрой.

Sano. Leproso.

И я вдруг ловлю себя на том, что забываю дышать.

Статья XV

На следующее утро в конце каждой улицы появились бамбуковые столбики с прибитыми к ним большими деревянными дощечками. На дощечках – уведомление. Вверху – карта острова Кулион с красными кружками, показывающими, где находятся районы Sano и Leproso.

Везде повторяется одно и то же. Я оторвала один листок и принесла нане, которая не смогла подняться из-за больной ноги и осталась в постели.

СТАТЬЯ XV, ГЛАВА 37

АДМИНИСТРАТИВНОГО КОДЕКСА.

Изоляция лиц, больных проказой

1. Всем жителям острова надлежит пройти медицинский осмотр на предмет установления наличия или отсутствия проказы.

2. Лица, у которых обнаружена проказа, должны быть изолированы в районах Leproso в пределах г. Кулион. Несанкционированный проход в районы Sano строго воспрещен.

3. При обнаружении у взрослого (старше восемнадцати лет) отсутствия проказы директор департамента здравоохранения выдает ему разрешение оставаться в зонах Sano г. Кулион. Ограниченный проход в зоны Leproso может быть разрешен при надлежащем надзоре.

4. При обнаружении у ребенка (младше восемнадцати лет) отсутствия проказы он поступает под опеку директора департамента здравоохранения или его уполномоченного представителя. В этом случае ребенок подлежит отправке в приют на острове Корон.

Есть и другие правила, но дальше пункта «4» я уже не читаю. Из него следует, что, поскольку мне нет восемнадцати, я должна отправиться на Корон. В самом низу красным написано:

РАСПОРЯЖЕНИЕМ ДИРЕКТОРА ДЕПАРТАМЕНТА ЗДРАВООХРАНЕНИЯ УКАЗАННЫЕ ПРАВИЛА ВСТУПАЮТ В ДЕЙСТВИЕ В ТЕЧЕНИЕ ДВАДЦАТИ ВОСЬМИ ДНЕЙ

Прочитав уведомление, нана велела отправить бумажку на растопку, но слова документа уже отложились в памяти. Я думаю о тех, кто писал эти слова на дощечках. Понимали ли они, что переписывают всю мою оставшуюся жизнь? Или для них, как и для каждого из нас, кого в школе наказывали переписыванием, слова превращались под пером в паучков и их значения разбегались по бумаге?

В какой-то момент мне показалось, что все это только приснилось. Визит сестры Клары, собрание, мистер Замора. Проснувшись на следующее утро, я подумала, что, может быть, слишком долго пробыла на солнце и у меня сварились мозги. Но занятия в школе отменили до завершения разделения, и уведомления на столбах никуда не делись.

В постели плачет нана, и это точно не сон. Не сон – Бондок и Капуно, плакавшие у нашего дома после проведенной в таверне ночи. Бондоку надлежит отправиться в другую часть города, Sano, далеко от своего дома и далеко от нас, точнее, от наны. Капуно снова и снова повторяет, что ничего не понимает.

Я понимаю и не плачу. Внутри все съежилось, слезы высохли и застряли в горле, как орех. Интересно, а что другие дети, у которых родители – Тронутые? Ощущают ли они ту же сдавливающую грудь тяжесть?

Нана не в лучшем настроении, и стены теснят со всех сторон. Я выхожу из дома и иду в конец дворика, где нахожу согретое солнцем местечко. Ночью деревья сбросили на землю крохотные ягоды. Есть их нельзя, но они очень красивого фиолетового цвета, и я собираю плоды в подол юбки. Набираю тридцать штук – столько лет нане. Разделяю по парам и устраиваю соревнования на склоне холмика. В конце концов остается три лучших. Все они скатываются по склону быстро, но после нескольких попыток мне все же удается определить ягодку-победительницу. Ни размером, ни цветом она не отличается от остальных. На ее поверхности нет никаких отметин, он не глаже других, но каждый раз приходит к финишу первой. Интересно, в чем ее отличие?

Ложусь на спину и слежу за перемещением солнечного пятнышка, пока само солнце не опускается за наш дом и свет тускнеет. Ягодку-победительницу держу в руке и не выпускаю. Она постепенно теплеет, становится скользкой, и через какое-то время уже не понять, где кончается моя рука и начинается плод. Деревья бросают тени на землю, и облака так слабо приколочены к темнеющему небу, что местами начинают расползаться. В одном проступают очертания свиного рыла, другое напоминает летучую рыбу с лишним плавником, который, если прищуриться, превращается в лодку.

Небо блекнет. В моих мыслях, хотя я и не хочу этого, все чаще появляется мистер Замора. Я думаю о сидевших молча докторе Томасе и отце Фернане, а еще о сестре Маргарите с плотно сжатым, напоминающим рыболовную леску ртом.

Темнеет. Наступает вечер. Нана зовет меня домой. Я вскакиваю, и ягода лопается в ладони.

Осмотр

На следующий день сестра Маргарита приходит за нами, чтобы сопроводить на медосмотр. Хотя нана очевидно Тронутая, ей нужно показаться государственным врачам и получить соответствующие бумаги. Сестра Маргарита рассказывает, что на всех составляющих нашу страну островах, о которых нам рассказывают в школе, Тронутых собирают группами, сажают на корабли и отправляют на остров Кулион.

Открыв дверь, монахиня обнимает нану. Лицо у нее такое же печальное, как у моей матери, голова из-за просторной рясы кажется усохшей, маленькой, как у спеленатого младенца. Нана не любит монахинь, и я боюсь, что она станет грубить гостье, но мои опасения не оправдываются. Более того, нана едва ли не падает в объятья монахини. Женщины обмениваются несколькими негромкими словами, и это означает, что разговор не предназначен для моих ушей. Я остаюсь в спальне, жду, когда меня позовут. Наконец зовут. Одной рукой нана крепко сжимает мою руку, другой – палку.

Хотя мистер Замора прибыл только два дня назад, по всей нашей улице, на зеленых участках между домами, вырастают новые дома. Из срубленного в лесу бамбука возводятся стены, на крышу идут банановые листья. В этих маленьких квадратных домиках предстоит жить новым переселенцам.

С новыми постройками, заполнившими пустые прежде места, Кулион воспринимается иначе: он как будто сжался и чуть больше напоминает поселок, а не холм. Лес отступил выше. Лужайку рядом с пекарней вытоптали так, что травы на ней не осталось. Рука наны дрожит в моей, и я знаю – она думает о посаженных нами семенах. Саду с бабочками здесь уже не бывать.

Мы идем по улице. Сестра Маргарита стучит в двери домов, и соседи присоединяются к нашей процессии. Все молчаливы, унылы и понуры, как бывает обычно на похоронах. Дива привязала своего новорожденного малыша к груди. Я пытаюсь взглянуть на него, но вижу только лобик. На нашей улице двенадцать новых домов; некоторые построены полностью, другие только начаты – на выровненных участках лежат штабелями приготовленные для стен бамбуковые колья.

Среди строителей мы видим Капуно и Бондока, и сестра Маргарита жестом приглашает их присоединиться к нам. В конце дороги поворачиваем налево, в направлении больницы, и там я теряю счет новым зданиям.

Еще недавно здесь было открытое поле, но теперь оно изрыто траншеями для канализационных труб, и я уже вижу линии, формирующие новую улицу. Места для садов не остается, и некоторые дома даже имеют общие стены. Я никогда не думала, сколько свободного пространства в нашем городке, потому что поля и леса воспринимались как нечто привычное и необходимое. И что будет теперь с живущими в траве насекомыми?

По середине улицы вьется длинная очередь, и лишь когда сестра Маргарита подводит нас к ее хвосту, до меня доходит, что люди стоят в очереди к больнице, вход в которую далеко-далеко. Больница небольшая, на дюжину пациентов, и всегда заполнена до отказа. Осмотр, должно быть, проходит в приемной или в кабинете доктора Томаса в его доме.

– Думаю, ждать особенно долго не придется, – говорит нане сестра Маргарита. – Мне нужно идти, помогать, но я еще увижу вас с Амихан на приеме.

Монахиня идет к больнице, а мы становимся в очередь. Ждать я умею. Сажусь у ног наны и наблюдаю за строителями. Нана сидеть не может, потому что не хочет потом вставать на виду у всех. Ей это трудно с деформированной ногой. У Дивы просыпается и начинает плакать ребенок, и ей приходится укачивать его и кормить.

Время идет. У меня на глазах на пустом клочке земли вырастает дом. Не все строители мне знакомы, но некоторые определенно Тронутые. Должно быть, приехали издалека, с других островов, может быть, на том же корабле, что и мистер Замора. У одного лицо как у наны, только он его не закрывает. Вскоре здесь будет зона Leproso, и прятать лицо уже никому не придется. Нане станет легче, хотя меня и не будет с ней.

Нет, об этом лучше не думать.

После того как на моих глазах поставили два дома и начали третий, понимаю, что мы здесь уже долго. Солнце касается верхушки неба, а очередь едва продвинулась.

Я вытягиваюсь на траве, и нана ничего не говорит, хотя по случаю встречи с врачами на мне мое лучшее платье. Нане плохо, она вся в поту, и, когда сестра Маргарита выносит ведерки с водой, они с Капуно выпивают одно на двоих. Мы с Бондоком пьем из другого, потому что так нужно делать, чтобы не стать Тронутым.

– Они собираются пройти вдоль очереди, – негромко говорит монахиня. – Все с явно выраженными признаками получат документы и смогут пойти домой. Остальным придется подождать.

Остальные – это, надо полагать, такие, как я, Бондок и Дива, которая считается Тронутой только из-за небольшой, напоминающей листок отметины между пальцами ног.

– Тебе придется показать им нос, – продолжает сестра Маргарита, обращаясь к нане. В голосе ее звучат извинительные нотки, и я рада, что этой работой не занимается сестра Клара. – А потом вернешься домой.

Вдоль очереди, от головы к хвосту, медленно движутся четверо мужчин. Один из них – доктор Томас, с бледным, несчастным лицом, другой – мистер Замора. Еще двое, в белых халатах, должно быть, присланные правительством врачи. Его подкрепление. Надеюсь, доктор Томас дойдет до нас раньше. Очередь движется теперь быстрее, поскольку в ней много людей с очевидными признаками на лице и руках, и к тому времени, когда к нам приближается один из правительственных врачей, мы уже стоим у больничных дверей.

Доктор Томас подходит к нам первым. Рот его закрывает белая тряпичная маска, на руках – белые перчатки. Он выжидающе смотрит на нану, и она развязывает тряпицу. При дневном свете ее нос выглядит не лучшим образом, и даже мне на секунду становится не по себе. Я вижу ее такой, какой, должно быть, видит он: шероховатые щеки с язвочками и комками под кожей, складки вместо ноздрей. В следующий момент я качаю головой, отгоняя непрошеные мысли, и перевожу внимание на ее карие глаза, ясные и пронзительные, как у лисы, и гладкую смуглую кожу высокой шеи с быстро пульсирующей под ухом жилкой.

Незнакомый врач достает из карманов белого халата блокнот и карандаш и жестом подзывает нану к себе. Она выходит из очереди и снимает маску.

Все, что я вижу, – это лицо и глаза доктора. Никаких морщин. Бланк заполняет привычно быстро и уверенно. На мой взгляд, он слишком молодой, чтобы быть врачом. Нана берет блокнот и карандаш и вписывает данные в клеточки, помеченные словами «имя» и «возраст». В верхней части листка номер – 0013822.

Доктор отрывает нижнюю часть страницы, ставит на ней синеватую печать и отдает нане. Номер обведен кружком. Я смотрю на документ вместе с ней, провожу по листку пальцем. Бумага, в том месте, где над своими фамилиями расписались другие люди, шероховатая. Приезжий врач жестом предлагает мне протянуть руки. Я протягиваю. Он разгибает карандашом мои пальцы, осматривает лицо и голые ноги и жестом указывает на вторую, уменьшающуюся очередь. После чего, не говоря ни слова, переходит к Диве с малышом.

Его молчание заразительно. Мой язык как будто прилепился к нёбу. Я делаю шаг-другой вперед, подтягиваюсь к мужчине впереди, и нана ковыляет за мной.

– Не ты, – рявкает голос рядом. Мистер Замора пристально наблюдает за нами. Вы, – он указывает на нану, – получили документ?

Нана показывает листок с номером в кружке.

– Ну вот. Значит, вы должны вернуться домой и ждать результатов осмотра.

– Думаю, результаты вполне ясны, – скрипучим голосом отвечает нана. Наверно, с языком у нее то же, что и у меня. Губы у мистера Заморы дрожат и кривятся, но его опережает доктор Томас.

– Все равно, Тала. Вы же сами видите, как мало здесь места. Вам действительно лучше подождать Амихан дома.

– Я еще здесь, – подает голос стоящий у меня за спиной Бондок. Рядом с ним Капуно сжимает в кулаке полученный документ. – И сам провожу ее домой. А ты придешь с Капуно.

Нана переводит растерянный взгляд с мистера Заморы на сестру Маргариту, а с него на Бондока. Потом, хотя это ей больно, опускается на колени и обнимает меня.

– Я люблю тебя, Амихан.

– Я тоже люблю тебя, нана, – говорю я с чувством, потому что виновата перед ней за свои недостойные мысли, промелькнувшие, когда она сняла тряпицу.

Капуно помогает ей подняться, и она быстро поворачивается и отходит от него, но я все же успеваю заметить слезы в ее глазах. Бондок берет мою руку в свою – моя ладонь теряется в ней, как в пещере, – и мы догоняем очередь, которая уже передвинулась внутрь больницы.

В здании, как всегда, жарко, в воздухе запах несвежего дыхания и затхлой воды. Осмотр проходит в самой большой палате, где все кровати сдвинуты к стене. Ни Розиты, подруги наны, принятой на прошлой неделе, ни других пациентов не видно. За разделяющими комнату шторами разместились несколько мужчин в белых халатах и масках. Выходящим из-за занавески документы вручает сестра Клара.

Сестра Маргарита входит, чтобы помочь ей, и кладет руку мне на плечо.

Через некоторое время меня подзывает доктор с глубокими морщинами на лбу. Бондок отпускает мою руку, и палата без его поддержки слегка наклоняется. Я ступаю за занавеску.

– Имя? – спрашивает доктор.

– Амихан.

– Фамилия?

Я знаю, что такое фамилия, но не знаю ответа, а потому называю имя наны.

– Возраст?

– Двенадцать лет.

Он записывает мое имя и возраст в формуляр, потом поднимает голову и смотрит на меня. Я вижу лучистые морщинки в уголках глаз и понимаю, что доктор улыбается под маской.

– Итак, Амихан Тала. Я – доктор Родель из Манилы. Знаешь, где это?

Я киваю. Манила – самый большой город в нашей стране, то место, где, как говорит доктор Замора, я когда-нибудь получу работу. Отсюда она далеко-далеко.

– Я осмотрю тебя, и это совсем не больно, так что бояться не нужно. Моей внучке девять лет, и ей не нравятся врачи, хотя я, ее лоло, доктор! А твой лоло живет на Кулионе?

– Нет. – Доктор мне нравится, но показывать это я не хочу, потому что он на стороне мистера Заморы.

– С кем ты живешь? Тот мужчина, что был с тобой, твой ама?

Я качаю головой и смеюсь, представив, как скривилась бы и фыркнула презрительно нана, если бы узнала, что доктор Родель принял Бондока за моего отца.

– Я живу с моей наной.

– А где она?

– Ее отправили домой с документами.

– Ага. – Доктор переходит на серьезный тон. – Значит, она – прокаженная?

– Мы здесь не пользуемся этим словом, – говорю я, не успев толком подумать. Впрочем, доктор Родель, похоже, не обижается.

– Если так, извини. – Глаза его опять улыбаются. – Боюсь, маску мне все-таки придется оставить. На всякий случай. Я позову одну из сестер; нужно проверить твой живот и ноги. – Он делает рукой жест, на который, к счастью, отзывается сестра Маргарита.

– Мне потребуется полный осмотр. Будьте добры, задерните, пожалуйста, шторы.

Монахиня задергивает висящую на карнизе занавеску, отделяя нас троих. Проникающий через ткань свет бледнеет. Потом сестра Маргарита помогает мне снять платье и оборачивает вокруг меня простыню, чтобы доктор Родель мог осмотреть мою кожу и проверить ее на наличие характерных признаков и онемения. Работает он быстро, и сестра передвигает простыню так, чтобы он смог осмотреть и живот. Мне щекотно, но я сдерживаюсь. Наконец осмотр закончен, и сестра Маргарита убирает простыню и помогает мне одеться. Доктор Родель берет палочку с ваткой и осторожно вставляет в ноздрю.

– А это для штучек, которые слишком малы для моих старых глаз. – Он кладет ватку в бумажный кулечек. – Но, похоже, твоя нана хорошо о тебе заботилась.

– Да, – киваю я. Хочу спросить, значит ли это, что я могу остаться с ней, но сестра Маргарита уже сдвинула штору и ведет меня к Бондоку, так что я едва успеваю пробормотать быстрое спасибо.

Глаза доктора Роделя улыбаются, и он машет рукой Диве. Сестра Клара вручает мне документ. Мы с Бондоком выходим, а доктор уже смотрит на пальцы Дивы. Ее малыш по-прежнему плачет.

Результаты

Документ у меня в руке не такой, как у наны, но такой же, как у Бондока. Клеточки Sano и Leproso остались пустыми, и печати тоже нет. Наверно, прежде чем решать, они ждут, что скажет ватный шарик о тех штучках, которых не видит доктор Родель.

Я знаю, что Тронутыми становятся из-за крохотных частичек, которые попадают в тело. Вот почему мы с наной не пьем одну воду и не едим с одной ложки – чтобы эти крупинки не перешли от нее ко мне. Чего я не знала, так это того, что увидеть их можно, если взять мазок из носа. В носу щекотно – я тру его, размышляя, как буду чувствовать себя, если окажется, что я Тронутая и могу остаться. А если меня признают Нетронутой и отправят в приют? Две эти возможности гнетут меня, как усевшиеся на плечи темные демоны.

В поле еще работают мужчины. Я уже не помню, как оно выглядело, когда на нем не было домов. Странно все получается. Я не помню, как выглядело лицо наны до того, как у нее провалился нос, или какой была школа до прихода сестры Маргариты. Все меняется так быстро.

Нана, когда мы приходим, занята уборкой дома: гоняет туда-сюда пыль по земляному полу. Капуно наблюдает за ней, как будто ему это интересно.

– Ну что?

Бондок устраивается рядом с братом и начинает рассказ о государственных врачах, шторах на карнизе и ватных палочках, которыми щекочут в носу.

– А куда ж подевали больных? – спрашивает нана. – Ами, ты видела Роситу?

– Нет. На кроватях никого не было, и они все стояли у стены.

– Может, тот чужак выбросил их на улицу, – говорит она, имея в виду мистера Замору.

– Только для того, чтобы взять мазки? – подает голос Капуно. – И какой в этом толк?

– Для микроскопа, – говорит Бондок. – Мой доктор сказал, что они привезли с собой микроскоп из Манилы.

– А что такое микроскоп? – спрашиваю я.

– Такая штука, которая все увеличивает, – объясняет нана. – Доктора посмотрят в нее и определят, есть ли у тебя те крохотные штучки, из-за которых становятся Тронутыми.

– Надеюсь, они у меня есть, – вздыхает Бондок. – А еще надеюсь, что я передал их мистеру Заморе, когда стоял перед ним в церкви.

– Молчи, – цыкает на него нана. – Сам не знаешь, что говоришь.

– Какой у тебя документ? – обращается ко мне Капуно, и я понимаю, что он хочет сменить тему. Показываю ему бумагу, и он качает головой. – Что ж, будем ждать.

Ждем долго. Вечернее небо сменяется утренним. Бондок и Капуно спят у нашего очага, а утром готовят нам завтрак. Весь день сидим дома, чтобы не пропустить того, кто придет из больницы, но снова наступает вечер, и округлившаяся луна повисает в небе. Все вчетвером – Бондок, Капуно, нана и я – мы устраиваемся поужинать рисом и соленой рыбой, когда кто-то осторожно стучит в дверь.

– Войдите, – отзывается нана.

Доктор Томас переступает порог.

– А мы только есть собрались. – Она тяжело, с гримасой поднимается.

– Извините, Тала. Мы только что получили результаты для Ами. И для вас, Бондок.

– И что?

– Может, мне лучше заглянуть попозже? – Доктор Томас заметно нервничает, и я понимаю, что хороших новостей ждать не стоит, но, с другой стороны, какие новости могли бы быть сейчас хорошими для всех?

– Нет, – говорит Бондок. Он так и остался сидеть и теперь хмуро смотрит на доктора Томаса. – Рассказывайте, что там велел передать этот ваш доктор Замора.

Доктор Томас откашливается и передает нане и Капуно по листку.

– Это ваши официальные документы. В них подтверждается наличие у вас Mycobacterium leprae и содержится обязательство находиться в пределах зон Leproso, когда новые правила вступят в силу.

– А я? – спрашивает Бондок.

– Вы чисты, – сообщает доктор Томас и протягивает ему другую бумагу. Бондок поднимается и вырывает листок у доктора.

– Ты теперь даже разговариваешь, как они, – шипит он, и доктор опускает глаза.

– А Ами? – спрашивает нана, и я слышу, как дрожат ее губы.

– Мне очень жаль, Тала.

Нана берет протянутый листок и впивается в него глазами. А потом вдруг начинает плакать.

– Нана?

Она пытается что-то выговорить, но рыдания сотрясают ее и душат.

– Сестра Маргарита придет завтра и все подробно объяснит. – Доктор Томас тихонько выходит из дома.

Бондок берет бумагу, читает и вздыхает.

– Ох, Тала.

От него листок попадает наконец ко мне. Под клеточками с моим именем и возрастом, над синеватой печатью в квадратике стоит аккуратный крестик. Ниже одно-единственное слово.

Теперь я знаю, которое из двух предпочла бы, если бы могла выбирать.

Не это – другое.

Sano.

Нана выплакалась и, обессилев, ложится на кровать. Мы прибираемся. Братья уходят, а во мне все еще бурлит энергия. Я остаюсь у нашей спальни.

– Нана? – Я слышу неровное, рваное дыхание и сажусь рядом с ней на кровать. – Мне так жаль.

Она протягивает руку за спину и ищет мою.

– Почему ты извиняешься? Это хорошая новость. – Ее сотрясает новый приступ рыданий. – Ты здорова, моя малышка. Это хорошая новость.

Я не знаю, что сказать, поэтому просто сижу, пока ее дыхание не замедляется. Нана засыпает, а я совсем не чувствую усталости. Ощущение такое, словно в кровь высыпали крохотных жарких бусинок. Поиграть в доме? Нет, слишком шумно – нана может проснуться. Я собираю свои гоночные ягоды из сада и выхожу на улицу.

Ноги сами несут меня в поле, где днем стояла наша очередь. По обе стороны сточного канала, словно квадратные кустики, растут дома. Строители ушли, вокруг ни души, и свет дают только окна больницы да луна в небе. В больнице лежит Росита, но я не хочу, чтобы меня видели правительственные врачи.

Нана забеспокоится, если проснется, а меня не будет рядом. Я иду по новой улице и кладу по одной гоночной ягоде на крыльцо каждого дома – как подарок для новоселов. Когда ягоды кончаются, начинаю собирать их с невысокого куста, а потом вдруг понимаю, что это глупо. Скорее всего, их никто и не заметит. И даже если кто-то заметит, то не поймет, от кого они, потому что, когда они приедут, меня здесь уже не будет.

Боль сковывает грудь, и только когда я забираюсь на кровать к нане и прижимаюсь к ее теплой спине, дышать становится легче. Я засовываю одну ягоду в ее карман – надеюсь, уж она-то догадается, что это от меня.

Коллекционер

Тук-тук!

Я вздрагиваю и просыпаюсь так резко, словно падала с огромной высоты и вдруг остановилась.

Тук-тук-тук!

Кто-то стучит в дверь. Нана уже поднялась. Ее сторона постели успела остыть и теперь, пока ее нет, понемногу разглаживается. Дверь со скрипом открывается, и до меня доносится голос Бондока. Сердце замедляет бег.

– Тала, мы собираемся все уладить. Идем со мной.

– Что ты…

– Поторопись. Сестра Маргарита договорилась, что нас примут.

– Кто нас примет? Зачем?

– Чтобы во всем разобраться. Идем!

– Не могу оставить Ами.

– Я пойду с вами, – кричу я и, сунув ноги в сандалии, спешу к двери. Нана стоит на пороге перед Бондоком, ладонь которого лежит на ее щеке. Он торопливо опускает руку, хотя я видела все это раньше – ее ладонь на его щеке и его ладонь на ее, – когда они думали, что на них никто не смотрит.

Нана поворачивается ко мне.

– Я даже не знаю, куда мы идем и…

– Все объясню по пути. – Бондок отступает на пару шагов и протягивает руки. – Нам нужно быть там к девяти, а иначе он нас не примет.

– Он?

– Ну же, Тала! – Из тени за спиной брата появляется Капуно. – Пора, а то опоздаем.

Капуно – человек более рассудительный и благоразумный, и, похоже, именно его вмешательство решает вопрос. Нана повязывает на лицо тряпицу и берет свою палку, а я закрываю дверь и спешу следом, стараясь не отстать от остальных. Мы идем тем же, что и накануне, путем, тем же, что я шла ночью, – через поле, застроенное теперь новыми домами, к больнице. Скольжу взглядом по ступенькам, ищу оставленные ягоды, но их нет. Ни одной. Все исчезли. Нана снова требует у Бондока объяснить, в чем дело, и он отвечает, что у нас встреча с мистером Заморой, которому мы предъявили наше требование.

– Какое еще наше требование?

– Чтобы Ами осталась.

Нана сжимает мою руку и замедляет шаг. Идти все труднее, мы как будто бредем через грязь, и я уже почти тащу ее за собой.

– Не хочу его видеть.

– Понимаю, – мягко соглашается Капуно, – но попытаться ведь стоит, а?

Нана останавливается и глубоко, прерывисто вздыхает.

– Стоит, – отвечаю за нее я.

Бондок сжимает мое плечо. Рука у него здоровенная, тяжелая и теплая. Нана кивает, и мы идем дальше. Мимо домов, до которых я не дошла ночью и на ступеньках которых не оставила ягод, и длинной очереди у больницы, вытянувшейся к дому доктора Томаса – аккуратному, двухэтажному, с коваными балконами у окон. Бондок дважды стучит в деревянную дверь. На пороге появляется сестра Маргарита.

– Проходите, быстро. Уже почти на пять минут опаздываем.

Внутри прохладно, пол каменный, как в церкви. На выкрашенных в лимонный цвет стенах висят фотографии в рамках. Первая комната, через которую мы проходим, заполнена стопками бумаг. Доктор Томас сидит на низком стуле и пишет что-то в большой книге. Он на секунду поднимает голову, когда сестра Маргарита проводит нас через комнату и закрывает дверь. На другой стороне двери небольшая, косо висящая квадратная табличка с надписью ДОКТОР ТОМАС.

– Так он теперь гость в собственном доме? – усмехается нана. Капуно шикает на нее, а Бондок фыркает.

Мы поднимаемся по ступенькам, зловеще скрипящим под ногами, и останавливаемся по знаку сестры Маргариты на узкой лестничной площадке.

Толпимся перед дверью. Она вся белая, за исключением небольшого квадрата на том месте, где, должно быть, висела табличка доктора Томаса. Над ним болтается на гвозде табличка побольше:

МИСТЕР ЗАМОРА

УПОЛНОМОЧЕННЫЙ ПРЕДСТАВИТЕЛЬ

ДИРЕКТОРА ДЕПАРТАМЕНТА ЗДРАВООХРАНЕНИЯ

Как и на дощечках, буквы здесь красного цвета. Сестра Маргарита стучит в дверь, и я стараюсь проглотить поднимающийся в горле комок.

– Войдите.

Она поворачивает ручку.

Комната полна цвета. Пятнистые стены напоминают витражное стекло, какое можно увидеть в церкви; кажется, и сами они сплетены из лоз гумамелы с красными и пурпурными, зелеными и синими цветами.

Но не цветы заполняют комнату, а бабочки. Это они расселись по стенам аккуратными рядами, словно школьники или военные.

– Это еще что такое? – ворчит Бондок.

– Ага, вам нравится моя коллекция? Без них я никуда, – сообщает мистер Замора, медленно, словно в кошмаре, поднимаясь из-за невысокого деревянного стола. На шее у него розовый галстук, затянутый так туго, что когда мистер Замора говорит, его адамово яблоко упирается в этот узел. – Они для меня все равно что дети. Булавоусые. Или, как вам, возможно, известно…

– Мы знаем, что это такое, – перебивает его Бондок. – Другое дело, почему они здесь, почему сидят на стенах?

– Я – лепидоптерист.

– Мы здесь этим словом не пользуемся, – предупреждает Бондок.

– Ле-пи-до-пте-рист, Бондок, – говорит сестра Маргарита. – Не прокаженный, как вы подумали.

– О…

– Да, – ухмыляется мистер Замора, указывая тонкими, сухими пальцами на стены. – Или, выражаясь, возможно, понятными вам терминами, я коллекционирую и изучаю бабочек.

– Они все мертвые? – спрашиваю я, хотя и понимаю, что только неживые могут быть такими неподвижными. Цвет крылышек переливается, как у рыбы под водой.

– Нет, это я обучил их сидеть так смирно, – презрительно ухмыляется мистер Замора. – Конечно, мертвые. Я вывожу их, пришпиливаю булавкой…

– Вы их выводите, чтобы они умерли? – спрашивает нана.

– И чтобы я мог их изучать, – повторяет мистер Замора и, не сводя глаз с ее платка, садится, демонстративно отодвигая стул подальше от нее. – Вы за этим явились? Расспросить меня о бабочках?

– Нет, – спокойно отвечает нана, – но узнать новое всегда интересно.

– Мы пришли, – говорит Капуно, спеша нарушить ощетинившуюся тишину, – обсудить ваш план перемещения детей…

– Правительственный план, – поправляет его мистер Замора.

– Вы же их уполномоченный представитель, разве не так? – отрывисто бросает Бондок. Он уже пришел в себя. – Или я неправильно понял, что написано на табличке, которую вы повесили на двери доктора Томаса?

– Я действительно представитель правительства. – Мистер Замора смотрит на него с недобрым прищуром. – И для вас будет лучше подобрать соответствующий тон.

Капуно выходит вперед, становится между братом и столом и достает из кармана тщательно сложенный лист бумаги.

– Здесь у меня петиция, подписанная родителями всех Нетронутых детей, которых должны забрать, а также многими бездетными. Мы просим…

– Требуем, – вмешивается Бондок.

– …просим вас пересмотреть планы по отправке детей в Запредельные места.

– Запредельные места? – В голосе Заморы проскальзывает насмешливая нотка, густые брови взлетают к реденьким волосам.

– На соседний остров, – спокойно поясняет Капуно. – Остров Корон.

– Понятно, – усмехается мистер Замора.

Лицо горит, как будто он издевается надо мной.

– Мы считаем, что детям должно быть разрешено остаться на Кулионе, если не в самом городе. Может быть, есть возможность оставить все как есть или перевести детей в эту придуманную вами зону, чтобы они виделись с родителями в безопасной обстановке. – До приезда сюда Капуно был школьным учителем и, как мне думается, хорошим – он держится с достоинством и у него ясный голос. – Вот, возьмите.

Он разворачивает листок и протягивает петицию мистеру Заморе.

Тот сидит неподвижно, и так продолжается, как мне кажется, целый месяц. Лицо спокойное, безмятежное, как озеро, в котором прячется крокодил. В конце концов сестра Маргарита берет бумагу и кладет перед ним на стол. Имен там столько, что и не разобрать. Места не хватило, и люди подписывались на полях и между строчками. Я вижу первый яркий лучик надежды. Не может же он оставить без внимания требование стольких жителей?

– Прочтите, сэр, – говорит сестра Маргарита. – Пожалуйста.

– Надеюсь, ваши молитвы звучат убедительнее, сестра. – Как и монахиня на слове «сэр», мистер Замора делает ударение на последнем слове. Потом демонстративно шумно вздыхает и, слегка наклонившись вперед, выдвигает верхний ящик письменного стола.

Из ящика он извлекает пинцет и осторожно кладет его рядом с петицией. Потом достает стеклянный диск с деревянной ручкой и кладет рядом с пинцетом. Аккуратно подвигает оба предмета туда-сюда, чтобы оба предмета выровнялись по невидимой линии. Как солдаты, как школьники или пришпиленные к стене бабочки. Потом задвигает ящик. Все это делается с невозможной медлительностью, от которой по коже у меня бегут мурашки.

Одной рукой мистер Замора берет пинцет, зажимает верхний уголок петиции и поднимает ее, держа на расстоянии вытянутой руки. Другой рукой он берет ручку стеклянного диска и смотрит через него на лист. Глаза за стеклом выпучиваются и мигают.

– Мы, нижеподписавшиеся, протестуем против четвертого пункта статьи пятнадцать, введенного в действие представителем правительства мистером Заморой. Мы просим наделить лиц, не достигших восемнадцати лет, тем же правом, которым пользуются лица, достигшие восемнадцати и более лет, а именно: директор департамента здравоохранения разрешает таким лицам оставаться на Кулионе при условии, что жить они будут в зонах Sano. Ограниченное посещение зон Leproso разрешается под наблюдением властей.

Слушать слова, позаимствованные со знаков, установленных на каждой улице, и произносимые вслух, с легкой усмешкой мистером Заморой, ужасно.

– Мы считаем, что такие меры помогут смягчить травматические эффекты насильственного разделения, не прибегая к принудительной миграции. Подписано… – Мистер Замора поднимает голову. – Практически всеми, проживающими на этом жалком куске суши.

– Не всеми. – До сих пор нана стояла неподвижно, и ощущение было такое, будто я держу руку статуи или ветку дерева, но теперь она наклоняется вперед и берет ручку из чернильницы на письменном столе мистера Заморы.

– Нет… – восклицает он, но нана уже вырвала листок из пинцета, оставив клочок в сверкающих зубчиках. Найдя относительно свободное местечко, она вписывает свое имя, кладет листок на стол и втыкает в чернильницу ручку, отчего повсюду разлетаются малюсенькие черные капельки.

– Ну вот. Теперь здесь все, проживающие на «этом жалком куске суши», – шипит нана. Дыхание у нее тяжелое, платок то вздувается, то втягивается. Бондок смотрит на нее с восхищением, как на тигрицу, удивительную и ужасную.

Смотрит и мистер Замора, но с другим выражением – будто видит перед собой призрака. Руки его застыли в поднятом положении, словно он все еще держит петицию, и оставшийся в зубчиках пинцета клочок мелко дрожит. Лицо бледное, а пухлые губы беззвучно шевелятся. Взгляд перебегает с наны на черные пятнышки чернил, сохнущие на стопках бумаги, и дальше, с ее платка на расплывающееся черное пятно на розовом галстуке. Он тихонько, как побитый пес, подвывает.

– Мистер Замора? – говорит сестра Маргарита.

Он что-то бормочет.

– Извините?

– Вон, – произносит он тихо, словно икает. – Убирайтесь.

– Но вы так и не дали нам ответа. – Капуно делает шаг вперед.

Мистер Замора отодвигается от стола, отбрасывает стул и судорожно поднимается.

– Не приближайтесь ко мне.

Капуно замирает на полушаге.

– Вам нужен ответ? – Мистер Замора поворачивается к нам спиной и выдвигает ящик комода, на который наткнулся. Достает пузырек и поливает прозрачной жидкостью чернильное пятно на галстуке. Нос щекочет резкий, как в больнице, запах. Он начинает оттирать пятно и одновременно говорит: – Сколько бы петиций ни было написано, сколько бы подписей – вас, прокаженных, и ваших отпрысков – на них ни стояло и как бы сильно ни хотели вы иного ответа, он всегда будет таким – нет.

– Но… – пытается возразить Капуно.

– Вы хотите знать причину, как будто она не ясна! – Мистер Замора не смотрит на нас, чему я рада, потому что не хочу, чтобы он видел, как я плачу. – Мы намерены покончить с этой болезнью. А знаете, как мы убьем ее? Мы не дадим ей плодиться. – Он больше не трет галстук, но наливает из пузырька на ладони. – Мы не позволим ей размножаться. А для этого нам нужно блюсти чистоту. – Ладони у него красные, кожа только что не содрана до костей.

Сестра Маргарита трогает нану за плечо, и мы все начинаем отступать к двери. Мистер Замора продолжает говорить, глядя не на нас, а на свои руки, на которых уже выступила кровь.

– Мы остановим ее. Мы соберем чистых и дадим им чистую жизнь. Вы, конечно, и сами должны согласиться, что такая задача важнее всех других. Посмотрите на этих бабочек. – Он указывает на стены. – Они не знали ни болезней, ни опасности. Я даже даю им чистую смерть – разве это не доброта? Они прекрасны. Чисты. Не замараны миром.

Сестра Маргарита открывает дверь, и мы торопливо выходим из комнаты. Но прежде чем закрыть дверь, я оглядываюсь. Мистер Замора все еще трет руки на фоне радужной мозаики из мертвых бабочек. Наконец он поднимает голову. Дыхание надсадное, глаза обезумевшие.

– Прокаженные уйдут в историю, а этот остров станет музеем.

Сестра Маргарита захлопывает дверь.

Мы выходим из дома доктора Томаса. У меня дрожат руки, и даже Бондока трясет. Я слышу, как доктор Томас спрашивает сестру Маргариту, что случилось, но монахиня только качает головой, проходит, не говоря ни слова, мимо и спускается по тропинке, ведущей к морю и церкви. Я знаю, что она собирается молиться.

Мимо больницы с вытянувшейся к ней очередью, мимо новых домиков мы идем домой в полном молчании. Нана сильно хромает и опирается как на свою палку, так и на меня. Бондок держится рядом, но она не падает.

Дома я кипячу воду и опускаю в нее корень имбиря. Потом сажусь рядом с наной, и мы вместе пьем.

– Он больной, – говорит наконец Капуно.

– Это мы уже знали, – ворчит Бондок.

– Нет, по-настоящему больной, – возражает его брат. – Видел, как он раскладывал пинцет и увеличительное стекло? С такой тщательностью. И как расположил бабочек?

«Лепидоптерист, – беззвучно повторяю я. – Ле-пи-до-пте-рист». Ритм прыгучий, вверх-вниз, словно взмахи крыльев бабочки.

– И как повел себя, когда я подошла к нему, – негромко добавляет нана. – Я не просто вызвала у него отвращение – он перепугался.

– На него надо пожаловаться, – говорит Бондок.

– Кому? – вздыхает Капуно.

– Его прислало правительство!

– Тогда к чему затея с петицией? – бросает нана. – Зачем давать нам надежду?

– Оно того стоило, разве нет? – говорит Капуно. – Мы ведь все должны попробовать?

Она не отвечает. Я тоже не уверена.

Корабль

У нас с наной остается всего лишь несколько дней – потом ее и меня ждут шесть лет разлуки, после чего я смогу вернуться и жить в одной из зон Sano, – и мы решаем повеселиться напоследок. План, однако, не срабатывает, потому что настроение у обеих не подходящее для веселья. Шесть лет – это половина моей жизни, и я не представляю, как проживу без наны хотя бы день.

Почти все, за что мы беремся, только добавляет печали. Сажаем в огороде овощи, которые вырастут без меня. Чиним плетеные стулья, которые нужно будет чинить снова к тому времени, когда я вернусь на Кулион. Я говорю «мы», но нана по большей части моргает и смахивает слезы, когда думает, что я не смотрю на нее.

Ей трудно опускаться на колени, держать лопату и раскладывать семена. С креслами нана даже не пытается помочь. А как она будет делать это все без меня?

Только теперь, за несколько дней до нашей разлуки, я понимаю, какой помощницей была для нее. Осознание приходит к нам, как прилив. С каждым проходящим годом я делала для нее все больше и больше: помогала ей одеваться, готовить, делать уборку. Но если нана и беспокоится, то не показывает этого.

Каждый день мы ходим на наш любимый берег, хотя путь туда не близкий. Песок здесь самый белый, и, хотя поблизости находится небольшая бухта с пирсом, рыбацкие лодки сюда не заходят, так что мы часто бываем одни. Я думаю о нашем визите к мистеру Заморе, его страхе и, больше всего, о бабочках.

– Почему он держит их вот так… мертвыми? – спрашиваю я на следующий после нашей встречи день.

– Чтобы ощущать себя могущественным, – говорит нана. – Могущественным и умным.

– Может, потому что они красивые?

– По-твоему, правильно устраивать ловушку для того, что считаешь красивым? Убивать красоту? Знаешь, я ведь тоже люблю бабочек. – Нана сглатывает. – Твой ама посадил цветы, чтобы привлечь их к нашему дому. Я видела их два лета, перед началом дождей. Они накрывали дом, словно листья, словно… – Она морщит лоб, стараясь найти нужное слово. – Словно лепестки – оранжевые, голубые, белые… Однажды они оставались целую неделю. Видеть их живыми несколько дней куда лучше, чем смотреть на мертвых сотню лет.

Нана говорит, а я замираю. Она почти не рассказывает мне об отце, не делится деталями их совместной жизни. Дом, покрытый бабочками, – я пытаюсь представить его себе.

– Ты поэтому хочешь, чтобы сюда прилетели бабочки? На лужайку у пекарни?

Нана вздрагивает, словно очнувшись от дремы.

– Это было так давно. И той лужайки уже нет, теперь на ее месте новый дом. – Она смотрит мне в глаза. – Я к тому, что мистер Замора коллекционирует бабочек не потому, что любит их. Для него они всего лишь образцы. Проект. Нечто такое, изучив что он будет чувствовать себя умным.

– Твой дом с бабочками…

– То было сто лет назад. Ладно, давай-ка перекусим. – Голос ее дрожит, и я, хотя и мечтаю о домике с бабочками в лесной чаще, вопросов больше не задаю.

На четвертый день мы заходим по пояс в накатывающие на берег волны и высматриваем креветок. Они приходят с приливом, как стайка птиц, крошечных, бело-голубых. Нана ловит их куском ткани, используя его как решето.

Я замечаю разбегающихся по берегу крабов, один из которых хватает меня клешнями за палец. Неподалеку играющие в мяч старшие мальчишки покатываются со смеху, видя, как я прыгаю на одной ноге.

Нана предлагает поменяться ролями. Мне удается собрать корзину креветок, а она ловит несколько небольших крабов с довольно мягкими панцирями. Мы выкапываем ямку для костра и поджигаем принесенные с собой деревяшки.

Нана поджаривает креветки на мелкой металлической сковороде с добавкой растительного масла и чеснока, а потом добавляет крабов.

– Ею пользовалась моя мать. – Она стучит по днищу пальцем. – Получила в подарок на свадьбу от моей бабушки. Я должна была получить ее на свадьбу, но оказалась здесь. В конце нана прислала сковороду сюда.

Грусть в ее голосе как многослойный пирог. Раньше я постоянно расспрашивала нану о ее семье, но она всегда либо замыкалась в себе, либо обрывала меня. Как вытащить ее оттуда, я не знаю, поэтому мне тоже грустно. Чтобы не надоедать, а сделать хоть что-то полезное, приношу банановые листья – вместо тарелок и острые прямые прутики – вместо вилок.

Панцири у крабов хрусткие, а мясо внутри легкое и тает на языке, так что мы едим их целиком. Креветки такие маленькие, что выпрыгивают из масла, когда оно закипает. Я подбираю нескольких, бросаю в рот и морщусь, когда на зубах скрипит песок. Нана смеется. Едим, не отвлекаясь на разговоры, и заканчиваем уже к полудню. Последнего краба делим на двоих. Нана устала, у нее болит нога, и она ложится в тени, накрыв лицо платком, чтобы защитить от песка ноздри и глаза.

Смотрю на играющих в мяч мальчишек. Самый высокий, Дату, тоже уезжает на Корон, и я спрашиваю себя, не поговорить ли с ним, но он, перехватив мой взгляд, высовывает язык. Ну и ладно, мне и одной хорошо.

Первым делом засыпаю костер – ветер сильный, и искры могут долететь до леса. Потом притворяюсь, что море кислотное, и чтобы оно не добралось до нас, надо выкопать канаву. Копаю как можно быстрее, обеими руками, но под верхним, рыхлым и мягким слоем обнаруживается нижний, более плотный, слежавшийся и сырой. Прилив наступает, море все ближе. Нужно попросить нану передвинуться повыше, чтобы вода не тронула ее, но я знаю, что она только скажет мне перестать дурачиться. Это же просто игра.

Ничего не могу поделать – вода уже лижет ее ноги. Подошвы у нее потеряли чувствительность – у нее болезнь проявляется еще и в этом, – поэтому я сажусь рядом и смотрю на море. С берега кажется, что света в нем больше, чем дает солнце, как будто под поверхностью есть второе солнце или зеркало, отчего сияет весь океан. Он такой яркий, что смотреть почти невозможно, и я щурюсь, заметив что-то далеко в море.

Скала? Тени, отбрасываемые волнами? Нет, у меня на глазах оно приближается, растет и вскоре приближается настолько, что Бондок мог бы добросить до него камень. Уже слышны голоса, и ветер приносит запах тел. Мальчишки забирают мяч и идут в город.

Я уже видела корабли, но никогда не видела настолько большого. И никогда не видела на корабле так много людей. Осадка у него низкая, и в сиянии моря кажется, что люди ходят по воде. Он прямоугольный и сделан из сбитых вместе досок. Свежий лак поблескивает в солнечном свете. Похоже, строили его в большой спешке, как и новые городские дома.

И люди, когда я смотрю на них, тоже как будто незавершенные. Я, конечно, и раньше видела приезжающих на остров Тронутых, но обычно по одному за раз. Их привозили молчаливые мужчины на маленьких лодках. Сейчас их много, и у некоторых нет конечностей или носов. Один мужчина выглядит так, словно за спиной у него ребенок-переросток в перепачканной одежде, но, когда он поворачивается, я вижу не ребенка, но старуху. По форме привязанного к спине мужчины тела понятно, что у нее нет ног. У Роситы тоже нет ног, но ее возят в кресле-каталке с накидкой, а не носят на спине, как ребенка. По-моему, это неправильно.

Корабль уже близко, и он такой длинный, что у деревянного пирса помещается только передняя часть. Пассажиров на нем, наверно, больше сотни. Вроде бы не очень много – на службу в церковь иногда приходит больше, – но столько Тронутых в одном месте я никогда еще не видела. Среди этой сотни нет ни одного человека без явных, заметных признаков. Как сказал мистер Замора, все они, должно быть, прибыли из разных мест. Что они чувствуют, согнанные вместе, чужие друг другу, объединенные одной лишь чертой, тем, что важно для правительства и людей вроде мистера Заморы?

– Ну же, девочка! Иди и помоги нам пришвартоваться! – У мужчины, управляющего кораблем, видны открытые язвы на руках. Доктор Томас говорил, что такие люди заразны, и подходить к ним близко нельзя, но я не хочу показаться грубой.

В тесной толпе прижатая к борту девочка примерно моего возраста смотрит на меня. Нос у нее провалился, глаза блестят от страха, как у посаженного в клетку кролика, но она внимательно наблюдает за мной, и мне хочется, чтобы ее первое впечатление о Кулионе было хорошим. Я оглядываюсь – нана все еще спит, не чувствуя неприятного запаха немытых тел, не слыша голосов, звучащих на незнакомых диалектах – и иду к пирсу.

С корабля швыряют канат. Я ловлю тяжелый вонючий конец и обматываю вокруг столба, как учил Капуно. Получается не очень хорошо, но на двойной узел нет времени – вонь становится невыносимой. Я отступаю от воды, а капитан бросает с борта на пирс деревянные сходни.

– Тебя человек из правительства прислал? – Голос у него хриплый и грубый.

Я качаю головой.

– Как всегда, – ворчит он. – Притащить нас сюда поспешили, а встречать никого не прислали!

– Ами? – Нана уже сидит, заслонив ладонью глаза от солнца. Она смотрит на меня, на корабль, на пассажиров. На людей она смотрит особенно долго. Потом вскакивает и бежит ко мне, на ходу поправляя тряпицу надо ртом и заметно хромая.

– Ами, уходи! Уходи оттуда!

Многие из пассажиров поворачиваются, смотрят на нее, и я чувствую себя неуютно. Нана напугана. Бондок говорит, что заразиться страхом легче, чем стать Тронутым, и некоторые из новоприбывших нервно оглядываются по сторонам, пытаясь понять, что так напугало эту женщину с безумными глазами и почему она, с больной ногой, бегает по берегу.

– Уходи, я сказала! – Нана задыхается, а с борта за ней наблюдают с откровенным изумлением.

– В чем дело, леди?

Нана уже тянет меня прочь мимо успевших сойти на берег пассажиров.

– Нана? – нерешительно начинаю я, но она обрывает меня яростным взглядом и еще крепче сжимает мою руку. Мы направляемся домой, хотя ее палка и сковорода остались на берегу.

Оглядываюсь через плечо. Новоприбывшие все еще топчутся на месте, ожидая, наверно, кого-то, кто сказал бы им, что делать и куда идти. На середине пути проходим мимо мальчишек.

– Так это они? – спрашивает Дату. – Из Запредельных мест?

Ответить нана не дает – упрямо тащит за собой и даже шагу не сбавляет.

Едва мы переступаем порог, как она дергает меня за руку и бесцеремонно поворачивает лицом к себе.

– Ты что себе думаешь? Ты что делаешь? – Из-за маски голос звучит глухо. – Думаешь, я не заметила?

– Заметила что?

– Это все из-за той дурацкой петиции! Ты что вбила себе в голову?

– Ничего такого…

– Не притворяйся невинной овечкой. Я знаю, что ты замыслила! Привела на берег – знала, что они сегодня прибывают, и знала, что я усну…

– Но мы ходим туда каждый день. – Нана расхаживает по комнате, и я следую за ней глазами. Такой сердитой вижу ее впервые.

– И если бы я не проснулась, ты бы… ты… – Она хватает воздух большими глотками, как выброшенная из воды рыбина.

– Послушай. Я не представляю, о чем ты говоришь. Но мне жаль, что я так тебя расстроила.

Нана резко оборачивается. Я жду новых обвинений и криков, но она вдруг сгибается, делает несколько глубоких вдохов, но ничего не говорит. Ее сжатые морщинами глаза уже не мечут молнии. Она опускается на пол, обнимает колени и опускает голову. Сморщенная, съежившаяся, а ведь только что была от злости огромная, как Бондок.

Я сажусь рядом и тоже подтягиваю к подбородку колени – показываю, что не имею ничего против и готова подождать, пока она скажет, в чем дело. Наконец нана развязывает маску.

– Ты и вправду не специально подходила к тем людям с корабля? Тем, с открытыми ранами?

Теперь я совсем запуталась.

– Нет, конечно. Всего только и сделала, что помогла им пришвартоваться, как учил Капуно.

Нана опускает голову еще ниже, и ее плечи дрожат, поэтому я ползу вперед и обнимаю ее.

– Я подумала, что ты хочешь подойти к ним поближе… хочешь подхватить…

– Подхватить что?

Ее лицо уже распухло от слез.

– Они… те люди… У них были открытые язвы. Ты легко подхватила бы это. – Она указывает на свой нос.

– А… – Я не знаю, что сказать. Нана берет меня за руки и смотрит мне прямо в глаза.

– Ами, я верю тебе. Но не верю, что ты не пыталась придумать способ, как остаться на острове. Я люблю тебя и хочу для тебя другой, лучшей жизни. Ты так долго была со мной… для меня это настоящее благословение. Да, я хочу, чтобы ты осталась навсегда. Но я сама не останусь здесь навсегда. – Она запинается. – Эта болезнь страшнее, чем тебе представляется. Мистер Замора прав. На острове прокаженных будущего нет.

Я хочу поправить – она произнесла запретное слово, – но не могу даже открыть рот.

– Ты должна уехать. Так будет лучше. Там, в Запредельных местах, у тебя все будет хорошо. Ты самая добрая девочка из всех, кого я знаю. – Нана опускает руку в карман и достает ягоду. – Это ты мне дала?

Я киваю.

– Тогда и я должна дать тебе что-то. В любви по-другому не бывает, да?

– Да. Давай и принимай.

– Верно. Не давай, давай, давай, как требует церковный бог… – Она оглядывается и хлопает себя ладонью по лбу. – Я оставила сковороду на берегу!

– Я не хотела тебе говорить, когда ты сердилась.

Нана негромко смеется.

– Я, наверно, жутко перепугалась, да? Ее дала мне моя мать. Ладно, пойдем за ней на берег.

– Схожу одна. – Я вскакиваю. – Ты ведь и палку свою там оставила.

Она оглядывается по сторонам, словно только сейчас заметила отсутствие палки, и медленно кивает. Я знаю, что она хочет сказать, но не говорит, потому что уже накричала на меня из-за этого.

– Я не стану приближаться к этим людям. Обещаю.

Нана снова кивает.

– Осторожнее с маслом. Оно, может быть, еще не остыло. Не обожгись.

Дом для бабочек

Вернувшись домой, застаю у нас сестру Маргариту. Увидев меня, они обе поднимаются с пола.

– Вот и ты, Амихан, – торопливо, с принужденной живостью говорит нана, одной рукой утирая слезы, а другой хватая свою палку. – А я уж собиралась тебя искать.

– Здравствуй, Ами. Извини, что мешаю тебе побыть с матерью, но есть кой-какие важные детали, о которых мне нужно было сообщить ей. Она сама обо всем тебе расскажет. – Сестра Маргарита протягивает руку, и я поспешно ставлю на стол сковороду. – Да благословит тебя Господь, дитя мое. Уверена, остров Корон станет для тебя замечательным приключением.

Рука у нее теплая и сухая, ногти, как всегда, безупречные, маленькие и розовые, словно раковинки. А вот моя, в сравнении с ее, кажется грязной и неуклюжей. Вот бы узнать, не из-за молитв ли у нее такие руки.

– Спасибо, сестра Маргарита, – благодарю я. Она кивает и уходит.

Нана жестом подзывает меня к себе. Сажусь на ее скрещенные ноги. Она обнимает меня и прижимает к груди, так что я оказываюсь как бы в коконе между ее подбородком и коленями. Стараюсь сохранить этот миг в памяти. Когда я увижу ее в следующий раз, то буду уже большой, и мне хочется запомнить нас вот такими.

– Сестру Маргариту присылали за тобой, – говорит нана негромко. – Закон о сегрегации вступает в действие завтра, и мистер Замора хотел уже сегодня отправить всех детей на Корон. Но сестра Маргарита воспротивилась, и он согласился перенести все на завтра.

– Завтра? – Я невольно вздрагиваю, и нана обнимает меня крепче.

– Не надо думать об этом дне как о последнем оставшемся, – продолжает она, и я понимаю, что это подсказала ей сестра Маргарита, – пусть он будет дополнительным. Мы сможем писать друг дружке. Я буду писать тебе каждый день, пока мы не встретимся снова.

– Но это же целых шесть лет!

– Не совсем. – Нана начинает говорить быстрее. – Твой день рождения через четыре месяца, так что ждать придется не шесть, а пять лет и четыре месяца. Это будет… – Она морщит лоб, и я знаю, что в голове у нее бегают цифры. Со счетом у наны хорошо. Говорит, что может представлять числа в голове так же ясно, как если бы сама их писала. – Одна тысяча девятьсот сорок пять дней или около того.

Наверно, она думает, что эти числа меня успокоят, но я, в отличие от нее, никакой магии в них не нахожу. Как много дней должно пройти. И начнется их отсчет раньше, чем я предполагала. С завтрашнего дня.

– Знаю, звучит пугающе, но сестра Маргарита говорит, что это меньше, чем число ступенек, по которым мы каждый день проходим к берегу и обратно, а ведь это не так уж и далеко, правда?

– Значит, каждый день – ступенька?

– Точно. – Голос ее звучит спокойно. Она целует меня в макушку. – И каждый день будет приближать нас друг к другу.

И пусть эти слова не ее – у наны никогда бы не получилось так изящно и мягко, как у сестры Маргариты, – они помогают. Я отпечатываю число – одна тысяча девятьсот сорок пять – в голове, рядом с другими важными числами: днями рождения, количеством бронзовых светильников в церкви, номером удостоверения наны.

– Я тоже буду тебе писать. – Я никогда еще никому не писала писем, но уверена, что справлюсь. Может, помогут люди, работающие в приюте. Некоторое время мы сидим молча, думая каждая о своем. Интересно, о чем думает нана? И как быстро наступает завтра.

– Хочешь поесть? – спрашивает наконец она. Я качаю головой. – А половить звезды?

Стена напротив ушла в тень, а я и не заметила.

– Да.

Мы потягиваемся, и я помогаю нане подняться. Она берет с кровати простыню, и мы выходим на улицу. Ветерок приносит шум с новой улицы и со стороны таверны, но я веду ее к моему солнечному местечку, и деревья приглушают звуки. Нана расстилает простыню на земле, и мы обе ложимся.

– Пересечь море, каково это? – Я лишь однажды была на лодке Бондока, и мы едва зашли за риф, окружающий наш остров.

– Меня привезли сюда давно, – задумчиво говорит нана. – Ощущение было такое, словно тебя качают в колыбели. В море все неустойчиво и шатко.

– Но это же неопасно?

– Пролив здесь спокойный. Течения в обоих направлениях стремятся к суше. Помню, нашу лодку море как будто принесло само.

– Значит, если я свалюсь в воду, то приплыву обратно на Кулион?

– Не выдумывай, – тихонько смеется нана.

Звезды мягко вспыхивают на темно-синем небесном покрывале. Пробую разделить небо и пересчитать их, но каждый раз, когда я выбираю какую-то звезду, чтобы начать отсчет от нее, взгляд привлекает другая, и я теряю исходную точку.

Время от времени какая-нибудь звездочка срывается с неба, и тогда кто-то из нас указывает на нее и говорит: «Лови!» Тот, кто произносит это первым, выигрывает звезду. Обычно у меня получается намного лучше, но в этот раз на моем счету только три звездочки.

Холодает. Мы идем в дом. Я не хочу спать, потому что, когда проснусь, будет завтра. Нана, похоже, чувствует то же самое, потому что предлагает развлекать друг друга историями.

Она начинает с рассказа об острове с черными песками и белыми лесами, где живут и сотрясают землю великаны и откуда начинаются цунами. История хорошая, и мне приходится поднапрячься, чтобы придумать достойный ответ. В конце концов я рассказываю о месте, где все перевернуто с ног на голову, где люди ходят с креплениями для ног, а небо открыто под ними как рот. Они никогда не спят, потому что во сне можно оторваться от земли и упасть в облака.

– Ловко придумано, – одобрительно говорит нана.

– Можно еще одну?

Она устраивается поудобнее и опирается на локоть.

– Жила-была девочка, и влюбилась она в мальчика. И мальчик тоже влюбился в нее, но сказал, что они не могут быть вместе, потому что он очень болен. Потом он уехал далеко-далеко, но она последовала за ним. Они хотели пожениться, но были слишком молоды, а он еще и слишком болен. И вот они жили вместе, и он даже начал чувствовать себя лучше. Много лет они были совершенно счастливы. Крышу домика выкрасили в голубой цвет, а по стенам пустили цветы – красную гумамелу. Раз в год туда прилетали бабочки, и тогда они вспыхивали, как пламя. Дом можно было увидеть с вершины окружающих холмов и узнать по голубой крыше и красным стенам. Вот так их и нашли.

В конце концов родные девочки начали искать ее. Увидев домик с вершины холма, они подождали до наступления темноты, потом подкрались незаметно и, одолев мальчика, увезли девочку домой. Она очень опечалилась, и печаль проникла в ее кровь, вызвав ту же, что и у мальчика, болезнь. Родители винили его, но она знала, что причина в разбитом сердце. Семья отправила ее на остров, где жили люди с разбитым сердцем, и она думала, что умрет, не познав больше счастья.

Но, как оказалось, ошибалась.

Прежде чем ее забрали, мальчик сделал ей подарок, и теперь, уже на острове, она обнаружила, что он растет в ней. Живот ее округлился, и из него вышло чудесное, свежее, как дождь, дыхание бриза. Она назвала его Амихан – в честь приносящих муссон животворных ветров. Бриз дал ей новую жизнь и счастье на долгие годы, пока для него не пришло время лететь дальше. Но и умчавшись в большой мир Запредельных мест, он оставил после себя столько любви, что ее хватило бы на всю жизнь.

Выдержав подходящую случаю паузу, я говорю:

– Но ведь тебе не придется ждать целую жизнь. Я вернусь через одну тысячу девятьсот сорок пять дней. Или около того.

Нана печально смеется.

– Так то был ваш дом, твой и амы? Дом с бабочками.

– Да. И он был прекрасен.

Я вижу его совершенно ясно, сверху, как птица. Голубая крыша. Пламенеющие стены.

– Ама сейчас здоров?

Нана перекатывается на спину, и я больше не вижу ее лица.

– Здоров ли? Не знаю.

И только теперь в голове у меня что-то щелкает, и все становится на свои места.

– Он был Тронутым?

Нана закрывается рукой.

– Да.

– Какой он был?

Она отвечает не сразу.

– Даже не знаю, как описать его несколькими словами. Трудно, понимаешь? Человек может заключать в себе весь мир, и даже несколько миров, а слова – это только слова. – Она с усилием сглатывает. – Он был невысокий. Всегда подстригал волосы с одной стороны. Руки у него были шершавые. На всем свете не было человека добрее.

– Жаль, я с ним не знакома.

– Ты во многом похожа на него – улыбкой, глазами. Теперь ты мой мир.

Я нахожу ее руку, и мы вместе дышим в темноте.

Переход

Проснувшись на следующее утро, я вижу рядом с собой небольшой узелок и с болью понимаю, что его приготовила для меня нана. Долго сижу, оглядывая комнату, в которой со дня рождения провела все ночи. На дверной раме годовые отметки – так я росла. Последняя сделана в прошлый день рождения. А какой я буду, когда нана измерит меня в следующий раз? Может быть, выше нее – она не очень высокая.

В комнату просовывает голову нана.

– Ну вот. – Наигранно бодрый тон означает, что она храбрится и делает вид, будто ничего особенного не случилось. – Завтрак готов.

Мы едим фрукты в нашем жалком саду, но аппетита нет. Я не хочу уезжать, но хочу, чтобы вот эта часть закончилась поскорее. Сейчас бы пережить расставание и переход, а дальше будет легче.

Сестра Маргарита приходит, когда мы доедаем по половинке манго. Нана мгновенно напрягается.

– Утрись, Ами.

Я так сильно закусываю нижнюю губу, что ощущаю вкус крови. Нужно остаться. Должен быть какой-то способ. Почему я не подумала об этом раньше? Нана протягивает узелок. Чувствую внутри какие-то твердые грани.

– Там подарок тебе, как я и обещала. Хабилин. Храни его до нашей встречи.

Пора говорить прощальные слова, и она растягивает предложения, оттягивая расставание, как делает всегда, когда идет в больницу навестить друзей, которые уже не вернутся. Сестра Маргарита ведет нас из дому.

Я стараюсь не горбиться и смотрю прямо перед собой. У дома открытая повозка – с возницей, которого я не знаю, и пятью детьми. Среди них Дату и две девочки из школы, но больше из нашего класса никого нет. Нет и ребенка Дивы. У всех с собой узелки.

– Их повезут на подводе? – спрашивает нана. – Разве мы не пойдем к бухте пешком?

– Детей повезут в новый порт. Sano-порт. – Монахиня морщится. – Это к северу отсюда, и дорога идет через лес.

– Понятно. – Слова душат нану. Она откашливается и, наклонившись, обнимает меня.

– Веди себя хорошо. Будь вежливой. Занимайся делом.

– Хорошо.

Она крепко меня сжимает.

– Не подведи меня. Найди друзей. Я буду писать.

Нана кивает сестре Маргарите, на лице которой та же печаль, что и у меня на сердце.

– Увидимся через одну тысячу девятьсот сорок пять дней, – говорю я.

– Одну тысячу девятьсот сорок четыре дня, – поправляет нана. – Или около того.

Забираюсь на повозку. Сестра Маргарита садится рядом с возницей. Мулы трогаются с места.

– Подождите!

По дороге несется Бондок. За ним, стараясь не отставать, бежит Капуно. Я передвигаюсь вдоль бортика подводы, и братья по очереди обнимают меня.

– Я позабочусь о ней, Ами, – шепчет мне на ухо Бондок. – Буду навещать по возможности чаще. И тебе буду писать, а когда вы там устроитесь, обязательно навещу.

Мулы снова трогают. Нана целует обе руки и посылает мне воздушные поцелуи. Бондок обнимает ее за плечи. Я знаю, что он сдержит обещание, хотя и не сможет приходить из зоны Sano так часто, как хотелось бы.

Они машут нам вслед, пока повозка не сворачивает с улицы. Руки и ноги потяжелели, в ушах шумит кровь. Пальцы покалывает. Я крепко сжимаю узелок. Судя по размерам и весу, нана положила свою сковородку для жарки. Это самое ценное, что у нее есть, и она отдала ее мне, потому что я положила ей в карман высохшую ягоду.

Самый маленький из нашей компании, Кидлат, шмыгает носом. Ему едва исполнилось пять, и никто не спешит его утешить. Я осторожно придвигаюсь поближе, обнимаю его и держу, пока малыш не затихает.

По пути подбираем еще трех детей: Теклу и двух Игмес (высокую и низенькую). Все три девочки учатся в нашей школе, но со мной не разговаривают. Каждую провожают родители, каждую целуют на прощание и плачут. Смотреть на это тяжело, так что я закрываю глаза на время и открываю только тогда, когда мулы снова трогают.

Последняя остановка у дома доктора Томаса. Усталый, окруженный чемоданами, доктор стоит у двери. Сестра Маргарита покидает свое место и идет поздороваться с ним, и мне даже приходит мысль, что с нами поедет она, а не мистер Замора. Но потом за порогом появляется коллекционер бабочек. На голове у него белая шляпа, а в руке стеклянный ящичек размером чуть меньше чемодана. Солнечные лучи отражаются от ящичка острыми лучиками света, которые бьют по глазам. Мистер Замора осторожно ставит его на переднее сиденье, рядом с возницей, и мы все привстаем и вытягиваем шеи – посмотреть, что там.

Внутри ящика – множество деревянных палочек, установленных горизонтальными рядами через дырочки в стекле. Похоже на ступеньки лестницы. С каждой такой жердочки свисают как будто сухие листочки, штук по десять или больше. Когда мистер Замора ставит ящик, они качаются, словно могут упасть.

– Назад! – рычит он, и малыш Кидлат снова начинает хныкать. – Не трогать!

– А что это? – спрашивает Лила, одна из девочек постарше.

– Хризалиды, – отвечает мистер Замора.

– Хриза… Что?

– Куколка, – поясняет сестра Маргарита. – Из нее появляется бабочка.

– Совершенно верно. И они очень хрупкие и нежные. Если вы до них дотронетесь… – Мистер Замора медленно оглядывает нас. Я опускаю глаза. – Будете наказаны. Способ транспортировки далеко не идеальный… просто архаичный.

– Могли бы воспользоваться здешней бухтой, – вставляет возница. – Проявите доброту, дайте родителям возможность проводить детишек. Большинство из них никогда не были на корабле.

– Сейчас это порт Leproso, – недовольно бросает мистер Замора. – Для транспортировки Sano будет оборудован порт в северо-восточной бухте.

– Может быть, вам требуется больше времени, – резко, но с ноткой надежды говорит сестра Маргарита. – Может, лучше подождать, пока проложат дороги, а из Запредельных мест доставят менее архаичный транспорт?

– Провести еще один день на Кулионе, в колонии для прокаженных? – Его передергивает от отвращения. – По-моему, сестра, я высказался по этому поводу достаточно ясно. – Он поворачивается к доктору Томасу: – Вы когда будете готовы?

Доктор Томас вздрагивает и начинает загружать на подводу остальные коробки и чемоданы. Коробки бурые, и всего их пять, две впереди с мистером Заморой и три сзади, каждая с дырочками сверху для воздуха. Я наклоняюсь к коробке, прислушиваюсь, но ничего не слышу.

Мистер Замора наблюдает за погрузкой с таким видом, будто доктор – слуга. Наконец с багажом закончено, и свободного места остается столько, что мы и ногами едва можем пошевелить. Мистер Замора достает из кармана безукоризненно белый носовой платок, накрывает поручень, за который берется, поднимаясь на переднее сиденье, после чего смахивает платок на землю. Усевшись, он медленно поднимает стеклянный ящик и ставит его на колени. Хризалиды снова раскачиваются.

Сестра Маргарита собирается сесть рядом с ним, но мистер Замора останавливает ее жестом.

– В этом нет необходимости, сестра. Дальше я повезу их сам.

Монахиня выпрямляется в полный рост.

– Я годами заботилась об этих детях и не отпущу их с человеком, которого они едва знают.

– Ничего другого вам не остается, – говорит мистер Замора. – В самом скором времени вы получите новые инструкции и целую школу прокаженных детей. Вот ими и занимайтесь. К тому же я знаю, что делаю. – Он поворачивается к нам. – Правительство поручило мне позаботиться о том, чтобы вы, молодые люди, смогли начать жизнь заново. Так что управлять приютом буду я.

Он скалится, пытаясь успокоить нас улыбкой, но получается плохо. Малыш Кидлат дрожит и прижимается ко мне. Сестра Маргарита колеблется, не зная, что делать, потом понуро отступает. Вид у нее такой, будто она только что проиграла ожесточенную схватку. Обойдя подводу, монахиня обнимает каждого из нас.

– Вы должны быть на месте к закату. Я бывала на Короне. Люди там дружелюбные. Надеюсь, вы будете счастливы.

Всматриваюсь в ее лицо – похоже, она не кривит душой. Может, мы и впрямь будем счастливы, даже без наших родных. Нана как-то рассказывала историю о городе, которым управляют дети. Они не старели, оставались вечно юными, и всем было весело.

За эту надежду я и цепляюсь.

– Ну так давайте поспешим, – говорит мистер Замора.

Сестра Маргарита провожает нас взглядом. Одной рукой она держится за плечо доктора Томаса. Оба как будто застыли на месте. Мы сворачиваем за угол, и ее фигурка, не больше моей руки, похожа на одетую в черное куклу. Позади остаются дома, больница и церковь. На выезде из городка мы проезжаем под новым знаком, установленным над дорогой между двух столбов:

КУЛИОН. КОЛОНИЯ ДЛЯ ПРОКАЖЕННЫХ

ЗОНА ОГРАНИЧЕННОГО ДОСТУПА

Мистер Замора указывает на знак шляпой, демонстративно выдыхает и глубоко вдыхает.

– Свобода, дети! Дальше – чистый воздух.

Побег

Останавливаемся, только если кому-то надо по нужде. Настроение безрадостное, повозка покачивается, и меня начинает подташнивать. Изо всех сил стараюсь держать неприятное ощущение в себе, как научилась делать со слезами. Все молчат, никто не разговаривает. Пытаюсь перехватить взгляд Теклы, девочки, которая сидит напротив, но она сложила руки на груди и только хмурится. Кидлат спит у меня на колене. Я не хочу его будить и замираю, что не так уж и трудно с моей практикой наблюдения за бабочками.

Мистер Замора сидит, скрестив свои паучьи ноги и бережно обхватив руками стеклянный ящик. Белая соломенная шляпа закрывает его лицо от солнца. Вскоре он уже громко похрапывает, и с этим ничего не поделаешь, остается только смотреть на деревья вдоль дороги.

Дорога, по которой мы едем, хорошо накатана, вот только кем? Я еще не встречала человека, который приехал бы в наш город с этой стороны острова или уехал из него по этой дороге. С обеих сторон нас окружает густой лес из бамбука и древовидных папоротников. Каждый раз, когда мистер Замора выдает особенно громкий храп, с деревьев срываются стайки зеленых пташек.

Дорога разделяется надвое, и та, по которой едем мы, понемногу сужается, и вот уже листья метут по волосам. Куда ни глянь, повсюду в зелени крон мелькают цветы гумамелы, напоминающие мне рассказ наны о домике в долине и юноше, у которого ее забрали. Мой ама. Может быть, теперь, когда всех Тронутых собирают на Кулионе, его пришлют к ней. Может быть, мои ама и нана снова обретут друг друга. За весь день эта мысль – самая счастливая.

Проезжаем заброшенную манговую рощу. От приторно-сладкого запаха текут слюнки. Судя по всему, за рощей не ухаживают давно. Манговые деревья спутались ветвями, прогнувшимися под тяжестью плодов. Дату, наклонившись, срывает один, но кожура лопается у него в руках, и я смеюсь вместе со всеми. Он переворачивает манго, и мы видим черную, кишащую мухами мякоть. Никто больше не смеется, а Дату бросает гнилой плод подальше от дороги и сидит, глядя на вытянутые грязные руки так настороженно, словно они могут вцепиться ему в лицо.

Уже на выезде из манговой рощи Текла вдруг вскрикивает и вытягивает руку, указывая на что-то:

– Змея! Змея!

Я оборачиваюсь, а сердце глухо стучит в ребра. Никакой змеи нет – просто с ветки свесился побег изумрудной лозы, – но напуганные криком мулы шарахаются в сторону, и подвода наклоняется. Я хватаюсь за бортик, возница натягивает поводья, а с переднего сиденья доносится грохот.

Стеклянный ящик падает на землю и разбивается на сотню осколков. Еще два бурых ящика наклонились, и крышки с дырочками сдвигаются. Мистер Замора хватает ближайший, но делает это неловко и только сбивает крышку.

Воздух вдруг наполняется крыльями.

Целая стайка бабочек – пурпурных, желтых и зеленых – устремляется вверх, сияя и мерцая, как брошенный разноцветный платок. Рот от изумления открывается сам собой, пыль щекочет горло и ложится на язык, а мистер Замора в бешенстве топает ногами.

– Ловите их! Ловите! – ревет он, и его тонкое горло раздувается, как лягушка-бык. Никто, однако, не обращает внимания на его вопли. Мы видим только бабочек, а я думаю о нане. Их здесь, наверно, пара дюжин, и все они, словно одно тело, одно пламя или пепел от пламени, стремятся к манговой роще. И, словно зола, рассыпаются, спасаясь от хватающей их длинной, тонкой руки.

– Нет! – кричу я, но уже поздно. Одна из беглянок, крупная, с фиолетовыми крыльями, вырвана из воздушного потока, и все ее краски внезапно, будто в темной клетке, меркнут в руке мистера Заморы. Остальные ускользают. Я пытаюсь уследить за ними, но, как и в случае со звездами, они не стоят на месте, постоянно движутся, и ухватить их невозможно.

Чувство такое, будто кто-то снова запустил часы. Бабочки исчезают, и мы, не сговариваясь, разом выдыхаем. Мистер Замора подносит руку к глазу и, прищурившись, заглядывает внутрь. Потом тяжело вздыхает и сжимает пальцы в кулак. Я слышу тихий хруст, будто треснула скорлупа ореха. Еще один вздох.

– Сломала крыло, – негромко и с угрозой произносит мистер Замора, обращаясь словно к самому себе, и бросает раздавленную бабочку на землю. – Никому такая не нужна.

Он вдруг поворачивается к нам:

– Кто кричал?

На девочку, крикнувшую «змея», никто не смотрит. Я цепляюсь взглядом за точку над его левым ухом.

– Кто бы это ни был, вы лишили меня тридцати ценнейших образцов. Теперь, если кто-то хотя бы пикнет, дальше пойдете пешком.

Какое-то время, несколько секунд, мистер Замора взирает на нас, потом достает из кармана еще один чистый платок и, осторожно пользуясь им, перебирает битое стекло и поднимает три деревянные перекладины с болтающимися на них хризалидами. Забрав их, он поднимается и садится на прежнее место, рядом с возницей. Подвода трогается.

Часа два проходят в полном молчании. Деревья с обеих сторон подступают к подводе все ближе и ближе. Несколько раз вознице приходится останавливаться и прорубаться через чащу с помощью мачете.

– Вы уверены, что мы свернули куда надо? – спрашивает мистер Замора. – Меня уверяли, что маршрут подготовлен.

Возница пожимает плечами:

– Я на дороге в первый раз. На следующей неделе сюда пришлют рабочих, они ее расширят.

Солнце опускается, и лес выглядит еще более непроходимым, чем прежде. Приближается дождливый сезон, и деревья как будто раскинули ветви, готовясь поймать как можно больше воды.

Во мне, словно кто-то тянет крючок под пупком, крепнет решимость. Мистер Замора и возница назад не смотрят. Если как-то договориться с остальными, чтобы они помолчали, то можно соскользнуть с подводы и убежать. Может быть, кто-то пойдет со мной.

Но потом крючок обрывается, и шальные мысли уступают место благоразумным. Поймать меня не составит труда и не займет много времени. И даже если я вернусь к нане, то лишь навлеку на нее неприятности, а потом все равно отправлюсь на Корон. Ничего уже не изменить.

Возница забирается на свое место, щелкает языком, и мы снова тащимся через лес.

Дальше едем без остановок. А потом деревья вдруг редеют, расступаются, и впереди открывается море, спокойное и тихое, как лужа, и того же багрово-серого цвета, что и сумеречное небо. Путь к нему от города занял целый день. Нана, должно быть, готовит ужин или же сидит на крылечке с чашкой освежающего чая. Может быть, с ней Бондок и Капуно. Я вижу ее совершенно ясно, как если бы сама была там. Закрываю глаза – эту картинку надо сохранить.

Берег здесь каменистый, и под копытами лошадей эти камни превращаются в барабаны. Второпях построенная гавань изгибается, словно ожерелье, уложенное у края леса под яркими, зажженными с неровными интервалами лампами. Даже незаконченная, она воспринимается как нечто слишком грандиозное, чтобы занимать место здесь, в этой глуши на краю света. Похоже, мистер Замора распорядился построить Sano-порт в первую очередь. Сквозь дырявые облака просвечивают звезды, а вот луна еще только набирает силу. Неподалеку от берега стоит корабль, размерами превышающий даже тот, который доставил Тронутых.

– Корабль! – восторженно восклицает кто-то из мальчишек. На мой же взгляд, он совсем не такой, каким, в моем представлении, должен быть корабль. Я вижу большую металлическую трубу, изрыгающую дым, и серый гладкий корпус с острым носом. Ни парусов, ни веревочных лестниц, ни мачт. Жалкий и ничтожный, как и причина, приведшая его сюда. Грозовая туча, не обещающая надежды на благословение дождем.

На борту – люди, с замкнутыми, серыми лицами. Они вскидывают на плечи коробки и чемоданы мистера Заморы, и он вертится вокруг них, приговаривая: «Осторожно! Будьте осторожны!» Ящики с бабочками исчезают во тьме корабля.

Сбившись в кучку на подводе, мы молча ждем, пока и нас загрузят как багаж, не сказав ни слова, без тени улыбки. Мистер Замора разворачивает листок и по очереди зачитывает наши имена – проверяет, все ли на месте. Малыш Кидлат лишь поднимает руку, и мне приходится ответить за него.

Мы переходим на борт по узким сходням. Корабль покачивается, и Кидлат, чтобы не свалиться в воду, держится за мою руку. Нас отводят в каюту с низким потолком и сажают на скамейки вдоль стен. Здесь все металлическое и все привинчено к полу. Запах тоже металлический, и от него болит голова, а в животе растекается тошнота.

Мистера Заморы с нами нет. Глядя строго перед собой, он проходит мимо нашей каюты по узкой палубе и направляется к носу корабля. Судно трогается плавно, и я не сразу замечаю, что мы уже движемся.

Прильнув к большому заднему окну, мы видим, как уходит к горизонту холмистый, зазубренный силуэт Кулиона. Даже мальчишки, так старающиеся показать, какие они сдержанные и суровые, роняют слезы, когда гирлянда береговых огней гавани растворяется в темном далеке ночи.

– Устраивайтесь, ребята, поудобнее, – доброжелательно советует один из матросов. – До Корона пара часов – я бы на вашем месте вздремнул.

Один за другим все отлипают от окна и пытаются расположиться на жестком металлическом полу. Я остаюсь и гляжу назад, как будто мы с мистером Заморой две противоположные стрелки часов или компаса.

Приют

В море чувствуешь себя человеком, который только что покружился на месте и теперь не может идти по прямой – его постоянно тянет в сторону. Все кренится и наклоняется, даже то, что не должно, и даже когда ты просто сидишь. Болит шея, режет глаза, но я не сплю и смотрю, смотрю назад, в сторону Кулиона, даже когда остров уже стал просто направлением в море. Не знаю, сколько прошло времени, но небо успело потемнеть еще сильнее, и оно уже не багрово-серое, а темно-синее. Луна яркая, как улыбка, а звезд так много, и падают они так часто, что тоска по нане сдавливает грудь.

Несколько раз за большим окном появляется и исчезает высокая фигура кружащего по палубе мистера Заморы. Руки сложены за спиной, голова высоко поднята. Он постоянно говорит с собой, но неслышно, молча, хотя губы его и шевелятся за стеклом. Он больной. В словах Капуно прозвучала тогда жалость, и в какой-то момент вид расхаживающего в одиночку и ни с кем не общающегося полномочного представителя директора департамента здравоохранения вызывает жалость.

Лишь когда с носа корабля доносится голос невидимого мистера Заморы: «Земля впереди!» – я наконец поворачиваюсь и смотрю вперед. Остальные понемногу поднимаются. Вдалеке видны огни, расположение которых напоминает новую гавань на Кулионе. Мы причаливаем. В порту нас ожидает повозка с двумя запряженными в нее лошадьми. Как будто мы прошли по некоему кругу и вернулись к началу. Вот только здесь лошади, а не мулы, возница не похож на прежнего, от бухты рукой подать до города, дороги шире, а дома отличаются большим единообразием, чем на Кулионе. Нас выгружают с корабля и погружают на повозку. Леса на острове нет, только широкая грунтовая дорога, выровненная и очищенная от камней. В некоторых домах еще горит свет, но при нашем появлении ставни быстро захлопываются.

В груди засела и не уходит тяжелая, гнетущая боль. С каждым шагом лошади уносят меня все дальше от дома, от прежней жизни в новую. Разве это приключение?

Дорога уходит вправо. Начинается подъем, лошади напрягаются изо всех сил и тяжело дышат. Наверху мы останавливаемся у деревянных ворот. Лошади всхрапывают и фыркают. Возница слезает со своего сиденья и идет открывать. За воротами снова деревья, а впереди проступают очертания большого, словно расползшегося здания. В центре его открывается дверь, на пороге появляется подсвеченная сзади фигура. Еще один, приглушенный, свет подрагивает в правом верхнем, угловом, окне, но быстро исчезает, и я слышу, как закрываются ставни. Может быть, за нашим приездом наблюдают другие дети. Грудь теснится. Надеюсь, мы им понравимся.

Фигура на пороге вырастает до человеческих размеров. Это женщина с суровым лицом и в серой рясе. Сердце мое подпрыгивает, но, конечно, это не сестра Маргарита. У женщины пухлые щеки и поджатые губы, что придает ей сходство с грызущей орех белкой.

– Сестра Тереза, рад вас видеть. – Мистер Замора ступает на землю.

– Мистер Замора, – кивает монахиня.

Я уже вижу, что он ей не нравится. Впрочем, судя по тому, как она смотрит на нас, мы ей тоже не нравимся. У меня затекла нога, и я пару раз хлопаю по ней ладонью, чтобы восстановить кровообращение. Мы становимся в шеренгу, словно для осмотра, хотя никто нас об этом не просил.

– Вас хорошо обучили, – сухо говорит сестра Тереза и медленно идет вдоль шеренги, спрашивая у каждого, как его зовут. – Сейчас поздно, – произносит она после короткого представления, – вы, должно быть, устали. – Словно в подтверждение ее слов, малыш Кидлат широко зевает. – Монахиня вскидывает брови: – В следующий раз прикрывай ладошкой рот. А сейчас я провожу вас в спальню. Правила объясню завтра, а на сегодня достаточно двух: никаких разговоров после отбоя и никаких хождений, кроме как по нужде. Понятно?

Все кивают, и только я отвечаю голосом, как в школе:

– Да, сестра Тереза.

Девочки хихикают, а монахиня бросает на меня быстрый взгляд, но ничего не говорит, так что не знаю, отличилась ли я в лучшую сторону или в худшую.

– Мальчики, следуйте за мистером Заморой. Девочки… – Она показывает рукой вперед и направо.

Мистер Замора откашливается.

– Сестра Тереза, понимать ли это так, что я буду спать в общей спальне?

Монахиня уже направилась к зданию, но теперь она поворачивается, медленно, на каблуках, так что со стороны может показаться, что повернулась не она, а сама земля. Выглядит это немного пугающе.

– Да. – Ответ короткий и отрывистый. – Именно так и понимайте.

Но и от мистера Заморы просто так не отделаться.

– Речь шла о предоставлении мне отдельного жилья.

Губы у сестры Терезы слегка дрожат.

– Таковое имеется. – Она указывает на кучку бамбуковых палок справа от здания. – Если пожелаете остаться там, пожалуйста.

Кто-то хихикает, и мистер Замора бросает в нашу сторону сердитый взгляд:

– Почему оно не готово?

– Потому что вы слишком спешили отнять детей у родителей и прибыли слишком рано. Идемте, девочки.

И снова на ее пути встает мистер Замора. Голос его приторно сладок, но в нем проскальзывает сталь.

– Сестра, давайте не будем омрачать наше сотрудничество с самого начала. Не знаю, нужно ли напоминать, что финансирование этого проекта полностью зависит от моих планов по перемещению сюда кулионских детей? Что правительство оплатило пристройку еще одного этажа? – Он кивает в сторону приюта за его спиной.

Присмотревшись, я замечаю, что верхняя часть здания действительно выглядит новее, краска на ней ярче, а окна застеклены, тогда как внизу есть только ставни.

– И если мы не поладим, – продолжает мистер Замора, – под угрозой окажусь не я. Мы ведь понимаем друг друга?

Лица сестры Терезы мне не видно, но ее голос также сладок и также опасен.

– Прекрасно понимаем. – С этими словами она проходит мимо него грациозно, словно облачена в шелка, а не в дешевую хлопчатобумажную рясу.

Прежде чем последовать за остальными, я украдкой бросаю последний взгляд на мистера Замору. Губы у него плотно сжаты. Заметив, что я смотрю на него, он злобно шипит. Я опускаю голову.

В центральной комнате зажжены свечи. В их свете видны столы, стулья, классная доска. В комнате несколько дверей и уходящая вверх лестница.

Мы поворачиваем вправо и входим в спальню с соломенными тюфяками и тонкими одеялами. Кто-то громко сопит. В полутьме сестра Тереза подводит каждую к ее постели и показывает, где находится туалет. Сверху доносятся звуки возни, шорох. Мышь? Сестра Тереза хмурится и поднимается наверх по лестнице. Мы слышим, как она вполголоса выговаривает кому-то, и быстренько ложимся.

Моя постель в дальнем конце комнаты. Матрас комковатый и слабо пахнет затхлостью. На стене у моей головы нарисована фигурка с длинными волосами и буква «М».

Ночь вступает в свои права. Я слышу, как бьются волны о камень. Ночь – сорвавшийся с якоря корабль, незнакомая, неуютная, колючая. И только заткнув пальцами уши и бормоча нанину колыбельную, я начинаю наконец засыпать.

Сироты

Сестра Тереза храпит. Из-за храпа я проснулась до времени и теперь лежу и слушаю ее. В животе все связалось узлом. Дважды за ночь я тянулась к нане, но находила только пустоту.

Разбитые, с красными от недосыпа глазами, мы нехотя поднимаемся, а монахиня расхаживает по комнате и звонит в маленький колокольчик. В сером утреннем свете комната выглядит пустоватой. Она больше, чем показалось вначале, а у задней, глухой стены целый ряд незанятых постелей. Окно с моей стороны выходит на неухоженный, заросший кустарником дворик, куда мы прибыли накануне.

Сестра Тереза говорит нам снять одежду, в которой мы приехали, и переодеться. Вечером мы все завалились в чем были и теперь похожи на мятые придверные коврики. Монахиня собирает наши вещи в кучку и подзывает Теклу.

– Первая работа – стирка. Порядок дежурств мы установим. В коробке на моем столе лежит мыло. Брать его можно только с моего разрешения, поскольку запас невелик и мы не вполне готовы к такому количеству детей. Сегодня я позабочусь о пополнении запасов, но все равно пользуйтесь нашими ресурсами экономно. Понятно?

Я не знаю, как отвечать, потому что в прошлый раз была единственной, кто подал голос, но монахиня смотрит на меня выжидающе, и я говорю:

– Да, сестра Тереза.

– Спасибо, Амихан. Девочки, пожалуйста, берите с нее пример. Иначе получается, что я как будто сама с собой разговариваю.

Текла толкает в бок одну из Игмес, и они тихонько фыркают.

– Выскочка, – шипит Текла. Жар бросается мне в лицо, но сестра Тереза ее не слышит.

– Приведем вас в презентабельный вид, а потом можно будет представить вас другим детям. Им не терпится с вами познакомиться. – Я вспоминаю шепот и возню наверху. Надеюсь, она говорит правду. – Ну что ж, давайте начнем. За мной.

Мы так и делаем. Текла, морща нос, несет ворох грязного белья. Дверь в спальню мальчиков закрыта. Сестра Тереза открывает ее и, остановившись на пороге, звонит в колокольчик, пока они не начинают подниматься.

– Переодевайтесь в чистое и присоединяйтесь к нам, – говорит она. – Мистер Замора?

Его лицо внезапно выныривает из-за двери. Судя по налитым кровью глазам и мятой, несвежей одежде, ночь выдалась бессонная.

– В будущем вам нужно позаботиться, чтобы мальчики вставали раньше. Мы не можем постоянно отставать от режима дня.

Наверх сестра Тереза не поднимается, и нам приходится ждать других детей. Следом за ней мы выходим на улицу. Мистер Замора остается, и выглядит он так, будто встал не с той ноги, если вообще ложился.

Щурясь от утреннего света и потягиваясь, мальчики наконец присоединяются к нам. Мы идем через двор и дальше по узкой дорожке через густой лес.

Кидлат держится рядом со мной. В широко раскрытых карих глазах испуг, ресницы слиплись от слез. Майка надета задом наперед, и я наклоняюсь, чтобы ее поправить. Он не сводит с меня глаз, хнычет, когда я вынимаю палец у него изо рта, чтобы просунуть руки в нужные рукава. Потом мы вместе бежим за остальными.

– Эта дорога – к реке, – объясняет сестра Тереза. – Можете приходить сюда без разрешения и так часто, как вам хочется. Главное – не пропускать занятия и каждый раз предупреждать кого-нибудь о том, куда идете.

Влажная, липкая жара заполнила день и висит под деревьями, отчего даже тень под ними не приносит обычного облегчения. Свет, проходя сквозь кроны, оставляет на всех темно-зеленые пятна цвета плавающих листьев водяной лилии. Я иду за одной из Игмес, но она, кажется, хочет дружить только с Лилой. Они идут бок о бок, тихонько разговаривая и слегка повернувшись друг к дружке, чтобы поместиться на узкой тропинке. Я всегда делилась секретами только с наной и теперь не могу отделаться от ужасного гнетущего чувства. Она – мой единственный настоящий друг, а разговаривать со мной никто не торопится. Единственное исключение – Кидлат, да только он совсем не говорит.

Мы подходим к широкой, мелкой реке, и я мигаю от играющих на воде солнечных бликов. Катясь по камням, она плещется и звенит, а на другом берегу к ней вплотную, касаясь ветвями воды, подступает лес. Тут и там веерами раскинулись цветы.

– Вот здесь можно стирать. – Сестра Тереза указывает на большой камень и достает коробку с мылом. – Берите его по очереди и стирайте. Вскоре мы установим должный порядок. Кидлат, ты – первый.

На то, чтобы все постирать и высушить, у нас уходит час. Пока не подошла моя очередь, помогаю со стиркой Текле: обливаю вещи водой, расстилаю их на большом камне и натираю мылом. Но и после этого не удостаиваюсь от нее даже улыбки. Наверно, так она справляется с той тяжестью, что лежит у нее в груди.

У меня способ другой: запоминать все, что вижу и делаю, чтобы потом написать обо всем нане. Пока что в моем запаснике переезд – подвода, корабль, другая подвода, – маленький колокольчик сестры Терезы и ее кажущиеся бездонными карманы. Надеюсь, нана посмеется, узнав, как монахиня обращается с мистером Заморой.

Самого его, когда мы возвращаемся, не видно, но возница уже развел огонь в костровой яме и готовит большой омлет. У его ног выросла небольшая горка из яичной скорлупы. Он бросает на сковороду пригоршню дикого лука, и я глотаю слюну.

– Его зовут Луко, – говорит сестра Тереза. – Молчун, так что вам, наверно, не представился. Луко – наш повар, хотя мы и ждем в скором времени прибытия нескольких новых работников.

Сидя на корточках, Луко поворачивается и кивает нам. Телосложением он напоминает Бондока, и волосы растут у него из головы во все стороны. Я добавляю новость о поваре в свое мысленное письмо.

– Пойду, приведу других детей, чтобы вы познакомились за завтраком. Луко, приведи мне Тилди.

Луко снимает с огня сковородку и направляется к боковому входу. Едва монахиня исчезает в тени приюта, как Игмес и Лила начинают шептаться. В свете дня я могу рассмотреть здание получше. Приют тоже, как и дом доктора Томаса, двухэтажный, но раз в шесть шире и без балконов. Стены его выкрашены в приглушенный желтый цвет, причем новая часть выглядит ярче, а над дверью большими черными буквами написано ПРИЮТ КОРОН. На самом верху вертится под ветром бронзовый петушок.

Ставни на окне в правом верхнем углу открыты. Интересно, следил ли за нами сегодня утром тот, кто наблюдал за нашим прибытием ночью? Мы слышим топот бегущих ног, и из тени приюта выступает на солнечный свет сестра Тереза во главе колонны детей. Одежда на них поношенная, но не мятая, лица чистые, волосы аккуратно зачесаны на пробор.

Сестра Тереза останавливается, и колонна разделяется, обходя ее с обеих сторон – мальчики с одной, девочки с другой. Впечатление такое, что мы сейчас начнем какую-то игру, в которой наша, кулионская, команда обречена на поражение. Кидлат просовывает ладошку в мою руку.

Все эти другие дети смотрят прямо перед собой, кроме одной девочки в дальнем конце цепочки. Она бледнее других, бледнее любого из нас, и ее волосы, светлые и свободные, окружают голову наподобие нимба. Глаза большие, широко расставленные. Я моргаю, и она отводит взгляд.

– Дети, познакомьтесь с вашими новыми товарищами. Я еду в город за припасами – как видите, Луко использовал все яйца. Мистер Замора? – Сестра Тереза повышает голос, и из полумрака за ее спиной выходит мистер Замора – в чистом костюме, с туго затянутым галстуком и в низко надвинутой соломенной шляпе. – Пожалуйста, присмотрите за детьми до моего возвращения.

– Я почти закончил размещение образцов и…

– Пожалуйста, – сдержанно говорит монахиня. – Только пока меня не будет.

– Нет, – резко бросает мистер Замора, и на его тощей шее проступает узловатая вена. – Можете подождать, пока я закончу.

Луко возвращается с одной из лошадей, которые везли нас из гавани. Должно быть, это и есть Тилди. Сестра Тереза поджимает губы, а мистер Замора возвращается в дом. Несколько минут мы молча ждем. Монахиня нетерпеливо постукивает ногой. Едва мистер Замора появляется снова, повар складывает руки лодочкой, и сестра Тереза легко взлетает в седло. Не говоря больше ни слова, она пришпоривает Тилди, и они уносятся галопом по длинной дороге. Видеть монахиню верхом на лошади примерно то же самое, что видеть пса на задних лапах, – это воспринимается как трюк.

Мистер Замора неуверенно кружит у входа в здание. Приближаться к нам ему, похоже, никак не хочется. Потом он вытаскивает из классной комнаты стул, ставит его у порога, садится и смотрит на нас так, словно мы можем в любой момент напасть на него. Я думаю о его образцах, живых бабочках где-то внутри. Нане наверняка понравилось бы, как они сбежали в лес, вырвавшись из пальцев мистера Заморы яркой извивающейся лентой.

Луко снова садится на корточки у костра и бросает в омлет что-то, отчего воздух наполняется острым, аппетитным ароматом. Приютские дети по-прежнему держат строй, словно бабочки мистера Заморы, аккуратные и неприступные. Наконец Дату делает шаг вперед и протягивает руку самому высокому мальчику из приютских:

– Я – Дату.

Тот морщится и молча проходит мимо. Остальные следуют за ним и с достоинством, будто на тронах, рассаживаются вокруг костра и Луко на колодах. Нам места не остается. Дату опускает руку.

– Эй, – говорит он, – я всего лишь предлагал познакомиться.

Приютские отвечают молчанием.

Луко вскидывает кустистую бровь.

– По-моему, Сэн, он к тебе обращается.

Сэн презрительно фыркает:

– Не хочу подхватить.

– Подхватить что? – спрашивает повар.

– Гнилую заразу. – Сэн поеживается. – Они с того острова. Они – грязные.

В животе у меня все переворачивается. Похоже, добра от них ждать не приходится. Сэн говорит, как мистер Замора. Я слышу, как скрипит стул на крыльце.

Луко дает мальчишке легкий подзатыльник.

– Они здесь потому, что у них этого нет.

– Осторожность лишней никогда не бывает, – подает голос мистер Замора. Его тонкие пальцы теребят рукава.

– Чепуха, – говорит Луко и, поймав сердитый взгляд, извиняющимся тоном добавляет: – Не сочтите за неуважение, но это ж не то, что простуду схватить.

– К тому же мы только что помылись, – сообщает Дату, и все приютские поворачиваются и смотрят на него. – Сестра Тереза водила нас к реке.

– Отлично, – фыркает Сэн. – Теперь и без реки остались.

– Почему? – спрашивает кто-то из приютских.

– Гнилая зараза прячется в воде. – Сэн понижает голос. И все вдруг замирает, даже листья на деревьях не шуршат, даже дрова в костре не потрескивают. – Она ждет на сохнущих камнях, ждет ничего не подозревающих жертв и… – Луко отвешивает ему еще один подзатыльник, а мистер Замора откидывается на спинку стула. Уголки его рта ползут вверх, и я понимаю, что ему это нравится.

– Чушь несешь, детей пугаешь, – обрывает мальчишку повар и, сняв с огня сковородку, делит яичницу.

Сэн смеется, но смех звучит недобро. Не думаю, что он искренне верит в то, что говорит, но и того, во что он верит, вполне достаточно, чтобы облить нас грязью. Другие приютские тоже смеются, хотя и как-то принужденно, и приступают к завтраку. Все, кроме бледной девочки. Она берет свою миску, идет к нашей сбившейся в кучку группе и ставит миску перед Кидлатом.

– Бери. – Девочка протягивает ему ложку, и он принимает ее как подарок.

Девочка возвращается к костру, берет еще одну миску и протягивает ее Дату:

– Бери.

Она ходит туда и сюда, пока каждый из нас не получает свою порцию. Приютские наблюдают за ней молча и не едят. Мы тоже не спускаем с нее глаз. Почему она каждый раз берет только по одной миске, спрашиваю себя я, а потом, присмотревшись, вижу, что правая рука у нее висит безжизненно от запястья.

Девочка ставит передо мной последнюю миску, а потом возвращается со своей, поднимает ложку и говорит:

– Последняя. Придется поделиться.

– Подхватишь, Мари! – кричит одна из приютских девочек.

– Или они заразятся от тебя, – добавляет Сэн.

– У нее этого нет, – отзывается Мари и поворачивается ко мне. Глаза у нее темно-золотистые, цвета меда. – Ведь так?

Я киваю.

– А ты не заразишься этим. – Она поднимает безвольную руку и улыбается. – Так что давай есть.

Первый день

В это, первое, утро с нами ест одна только Мари. Только она разговаривает с нами доброжелательно, хотя и другие приютские воздерживаются от грубостей после возвращения сестры Терезы.

– Подружились? – спрашивает она, и самый шумный среди них, Сэн, громко отвечает: «Да». Я замечаю, что каждый раз, когда монахиня смотрит на нас, на его лице вспыхивает любезная улыбка. Но стоит ей отвернуться, как он моментально отступает на шаг-другой.

Мистер Замора разговаривает только с приютскими, а ко мне, похоже, проникся особой неприязнью. Когда Сэн, отвечая на вопрос о родителях, говорит, что его отец утонул на рыбалке, мистер Замора смотрит на меня и говорит, что мертвый родитель лучше грязного.

Подождав, пока мистер Замора уходит в дом, я поворачиваюсь к Сэну:

– Мне жаль, что с твоим ама случилось такое.

Мои чувства как будто отражаются на его лице; ему словно заехали кулаком в нос. Он смотрит на меня остекленевшими глазами, поворачивается и быстро уходит.

Чтобы узнать друг друга получше, у нас есть час. Выглядит это так: мы стоим на одной стороне игровой площадки, они – на другой. Мари кружит поблизости, но мне разговаривать не хочется. Я не привыкла к тому, что кто-то пытается со мной познакомиться; дети в школе меня не замечали и здесь, похоже, настроены продолжать в том же духе. Мари же снова и снова расспрашивает меня о доме, а я знаю, что если только заговорю на эту тему, то наверняка заплачу.

Извинившись перед ней, захожу в нашу спальню и сижу, держа в руках нанину сковородку. Мари вроде бы добрая девочка, но слишком смелая и дружелюбная, а ведь мы едва только познакомились. От всего этого мне еще больше не по себе. На глаза наворачиваются слезы, и я вытираю глаза и кусаю губы, чтобы не дать им пролиться.

Вечно в углу не просидишь и со сковородкой не поговоришь. Нана сказала бы, что надо постараться подружиться с кем-нибудь, приложить к этому усилия.

Проходя мимо комнаты сестры Терезы, дверь в которую находится у классной доски, слышу голоса. Дверь слегка приоткрыта, и я замедляю шаг, хотя делать так не следует.

– Когда будет готово мое жилье? – отрывисто спрашивает мистер Замора.

– Скоро. Вас не устраивает кровать в спальне мальчиков? – отвечает монахиня.

– Думаю, вы недооцениваете мои потребности. Я пишу книгу…

– Для этого занятия место требуется только в голове.

– Книгу о бабочках. Данный процесс занимает не только мои мысли – мне необходимо место для размещения дополнительных образцов.

– Образцов?

– Живых образцов, привезенных мною с собой, а также для хризалид. Им требуется покой, а мальчики постоянно сбрасывают их с подоконников, когда открывают ставни.

– Так ведь им нужен свежий воздух!

– Мне напомнить, кто здесь распоряжается? Не советую разговаривать со мной таким тоном. К тому же я не понимаю, почему должен жить в одном здании с детьми с Кулиона. Меня необходимо переселить к нормальным.

– Дети с Кулиона здесь лишь потому, что их привезли вы сами, – холодно указывает сестра Тереза.

– Выполняя распоряжение правительства!

– Так зачем вы остались? Потому что так распорядилось правительство? Или потому что вы хотите им помочь?

– Правительство поручило мне взять на себя заботу о детях, и я возьму на себя ответственность за это дело! – Мистер Замора шумно вздыхает, стараясь успокоиться. – Власть здесь – я, и вам пора обращаться со мной соответствующим образом.

– Предполагалось, что вы прибудете сюда не раньше следующего месяца, – сдержанно отвечает монахиня. – Рабочие, которым было поручено строительство вашего жилья, заняты в других местах.

– Неужели директор департамента здравоохранения полагает, что я проведу в таких условиях целый месяц?

– Я напишу в город и попрошу, чтобы работы начались как можно скорее. – В вежливом тоне сестры Терезы слышатся нетерпеливые нотки. Скрипит половица. Я быстро отхожу от двери. – А пока можете пользоваться этой комнатой.

К двери приближаются быстрые шаги, но я уже на улице. Мари одна и на том же, что и раньше, месте. Помедлив секунду-другую, подхожу к ней.

– У тебя все хорошо? – спрашивает она.

«Постарайся», – говорю я себе.

– Да. Слышала, как они спорили, мистер Замора и сестра Тереза.

Глаза у Мари вспыхивают.

– Расскажи.

Пересказываю разговор как можно подробнее.

– Так он коллекционирует бабочек? – уточняет Мари, когда я умолкаю.

– Да. Они в ящиках, которые стоят в комнате мальчиков. А других, куколок, он держит на подоконниках.

– И что он с ними делает?

– Прикалывает к стенам. А еще, по-моему, собирается писать о них книгу.

– Зачем?

– Моя нана говорит, что, убивая, он чувствует себя могущественным.

– Так он их убивает? – Глаза у Мари едва не вылезают на лоб. – Не ждет, пока умрут? – Я качаю головой, и она втягивает щеки. – Надеюсь, он не знает, как меня зовут.

– Почему?

– Потому что меня зовут Марипоса. Есть такая бабочка. Моя нана была испанкой. – Она морщит нос, разводит руки и свешивает язык, как будто ее убили и прикололи к стене. – Как я тебе?

Я невольно прыскаю от смеха, и в этот момент из здания выходит раскрасневшаяся сестра Тереза.

– Дети, пора на урок. Заходите.

Сегодня у нас математика. В голове складываются, вычитаются и умножаются числа, а я думаю о нане. Приятно, когда можно заниматься тем, что напоминает о ней. Сестра Тереза говорит, что у меня хорошо получается, и спрашивает, не помогу ли я одной из девочек, Сьюз. Она пересаживает ее ко мне, и Сьюз сидит, прямая как доска, не глядя на меня, а я показываю, что надо делать.

В перерыве к нам подходит Мари.

– Ты ведь знаешь, что Сэн врет? – говорит она Сьюз. – У нее этого нет. И в реке этого тоже нет. – Я чувствую, что Сьюз расслабляется.

Все то время, пока идут уроки, мистер Замора переносит ящики из спальни мальчиков в комнату сестры Терезы. Монахиня старательно делает вид, что его не существует.

– Это и есть те самые ящики с бабочками? – Мари толкает меня локтем в бок. Я киваю.

– Бедненькие, – бормочет она. – Там же темно, как в тюрьме.

За ланчем все приютские спрашивают, что в ящиках, и Дату рассказывает про бабочек, сбежавших в лесу на Кулионе. Сэн слушает с открытым ртом. Заканчивается тем, что мальчики вместе идут гонять мяч на площадке. По-моему, Сэну надоело притворяться, что мы ему противны. Другие начинают задавать нам всякие вопросы и просят рассказать о себе. К вечеру большинство приютских разговаривают с нами, как бывает в первый день в школе – осторожно, но дружелюбно. За ужином некоторые мальчики уже сидят с нашими, хотя одной ложкой никто, кроме нас с Мари, не ест.

– Почему он не ужинает? – спрашивает Мари, когда мы моем миски, и кивает в сторону мистера Заморы, сидящего у кучки бамбуковых жердей, которые пойдут на постройку его жилища. Он записывает что-то в тетрадь в кожаном переплете, а чашка с рисом и рыбой, которую принес Луко, так и стоит нетронутой.

– Боится есть одну с нами пищу. Считает нас Тронутыми, хотя его собственные врачи утверждают, что это не так.

– Тронутые?

– Так мы называем болезнь.

– У нас тоже есть это слово. Только оно означает больного на голову. Сумасшедшего.

– По-моему, мистер Замора немножко больной на голову, – говорю я.

– Почему?

Рассказываю ей о петиции, о крови у него на руках. Мари внимательно, хмуря брови, слушает.

– Бедненький, – говорит она, повторяя то же, что сказала о бабочках, и смотрит на мистера Замору. Он сидит, уставившись в никуда, и выглядит уставшим и измученным. – Представь, с такими грязными мыслями оказаться в месте, которое считаешь грязным.

– Но это же не так, – горячо возражаю я.

– Нам здесь говорят другое. На Короне многие думают так же, как Сэн. Люди боятся всего незнакомого, всего, что как-то отличается от привычного. Их пугает, например, моя рука.

Мари поднимает руку, на которую я с самого начала, поняв, что с ней что-то не так, смотрела с опаской.

– Все в порядке, – говорит она. – Можешь смотреть. – Кисть безжизненно повисает, и я вижу, что не все пальцы сформированы полностью.

– Она у меня с рождения такая, – продолжает Мари. – Из-за нее, а еще из-за моей бледной кожи родители решили, что я – проклятая. А потом люди еще всякое говорили. Некоторые в городе называли меня прокаженной… Извини, Тронутой.

– Ты поэтому так любезна со мной?

Она удивленно моргает.

– Ты хорошая, добрая. Я поняла это еще в первый вечер. Ты утешала того малыша, хотя и сама грустила.

– Это ты смотрела на нас из верхнего окна?

Мари кивает.

– Моя кровать прямо под тобой, в углу, справа.

– А ты мой автопортрет видела?

Я морщу лоб, потом вспоминаю рисунок и букву «М» на стене.

– Ну да, конечно! Он…

Мари смеется. Звонко и весело.

– Да, ужасен. Я нацарапала его, когда только приехала сюда. Забавно, что ты попала на мое прежнее место. Будем обмениваться сообщениями!

Я хлопаю себя по лбу.

– Обещала нане, что напишу сегодня.

– Ты и сейчас можешь написать.

– Но письмо уже не попадет на почту, если только Луко не поедет в город.

– Ты обещала отправить его сегодня или только написать?

– Написать.

– А раз так, то и обещание не нарушишь. Подожди здесь.

Она поднимается и исчезает. Я оглядываюсь. Несколько человек – и приютские, и наши – вместе гоняют на площадке тряпичный мячик. Какая перемена всего за один день. Кое-кто из наших – меньшая Игмес, Кидлат и Лила – сидят поодиночке у костровой ямы. Может быть, они тоже, как и я, мыслями и душой остались там, на Кулионе. На сердце пусто. Кидлат, заметив, что я смотрю на него, подходит и протягивает какой-то пожухлый цветок. Я беру. Он улыбается и садится рядом.

Мари, вернувшись, садится по другую сторону от него.

– Привет. Я – Мари.

– Он не говорит, – объясняю я. – А зовут его Кидлат.

– Приятно познакомиться, – кивает Мари, и Кидлат отвечает улыбкой. – Вот, держи. – Она кладет передо мной несколько листков бумаги. – Пиши.

– А что писать?

– Что хочешь.

– Даже не знаю, с чего начать.

– Начни с общих впечатлений, а потом добавь подробностей. Подсматривать не буду.

Мари ложится. Жара спала, и в воздухе полно насекомых. Минуту-другую я смотрю на играющих в футбол мальчишек. Сэн и Дату в одной команде, Луко – на воротах. Двигаться ему почти и не надо – мяч все равно попадает в него. Мистер Замора торопливо строчит в тетради.

Я расскажу нане, что он пишет книгу о бабочках. Расскажу о нашем путешествии, о Кидлате, других детях и сестре Терезе. А еще о Луко и уроках. Но начну с ложки, которой со мной поделились. Начну с Мари.

Спать сестра Тереза отправляет нас рано, но мне не спится. Лежу, слушаю море. Оно должно быть близко, но пока я его не нашла. Завтра поищу и море, и остров Кулион, хотя он и будет всего лишь темным размазанным пятном на горизонте.

Тук. Тук.

Я вздрагиваю и поворачиваюсь к окну. Звук такой, будто кто-то стучит снаружи, но никого не видно, ничьи пальцы не прижимаются к ставням. Внезапно какая-то тень проносится мимо окна, и мое сердце пускается вскачь. Что это? Птица?

Тук. Тук. Тук.

Нерешительно открываю ставни. Высокая Игмес ворочается на соседнем тюфяке, но не просыпается. В воздухе передо мной болтается висящая на бечевке палочка. Выглядываю, смотрю вверх и вижу бледную руку. Мари. Развязываю узел, беру палку и замечаю на ней листок.

Спокойной ночи.

Я снова смотрю вверх, но бечевки уже нет, а ставни закрываются. Провожу пальцем по «М» на стене и одними губами шепчу: «Спокойной ночи».

Письмо

На следующий день, пока все играют во время утреннего перерыва, я тихонько ускользаю и сворачиваю за угол приюта. Иду по заросшей тропинке через рощу, через брошенные пятнами тени. В какой-то момент деревья вдруг редеют и останавливаются, как солдаты на марше, получив команду «Стой!». Я стою у края обрыва. Дальше, бесконечное и сверкающее, море. Всматриваюсь, щурясь, и вижу, что не такое уж оно бесконечное. Неподвижное пятнышко на горизонте, должно быть, и есть Кулион. Грудь сжимается вокруг чего-то острого. Где-то там, на этом крохотном пятнышке, – нана. Чья-то рука ложится мне на спину.

Мари. В широко раскрытых глазах беспокойство и тревога.

– Все в порядке, Ами.

Она подходит ближе, чтобы обнять меня, но я не хочу, чтобы меня обнимали. Мы бредем к самому краю и садимся рядышком, свесив ноги.

Первой, после долгого молчания, заговаривает Мари.

– Извини, что пошла за тобой. Вообще-то я сама хотела показать тебе сегодня это место. Оно – лучшее, что здесь есть. Я называю его скала Такипсилим.

– Сумеречная скала?

Она кивает.

– На этой стороне острова садится солнце. Мы могли бы приходить сюда, смотреть, как линяет мир.

– Линяет?

– Мой ама называл утро временем, когда мир окрашивается, так что вечер – это время, когда он линяет. – Мари улыбается и протягивает руку, указывая на что-то далекое. – А вот там – Кулион, остров, откуда ты приехала.

Это не вопрос, но я все равно киваю.

– Сидди указывает в противоположную от него сторону.

– Сидди?

– Бронзовый петушок на крыше. Я проверила, прежде чем пойти за тобой.

– Флюгер? – удивляюсь я. – Ты называешь его Сидди?

– Он был моим первым другом здесь, – вполне серьезно отвечает она. – Когда надстраивали верхний этаж, от него пытались избавиться, но в конце концов оставили по настоянию сестры Терезы. Раньше я, бывало, засыпала под его скрип.

Глядя на нее, я начинаю беспокоиться – уж не расстроила ли чем? – но тут она тычет меня в бок.

– Шучу, конечно. Мой первый друг здесь – ты. – Я краснею. – А он и вправду похож на Сидди, тебе не кажется? И если указывает вперед, это значит, что ветер дует в направлении Кулиона.

– И что?

– А то, что, если хочешь послать своей нане сообщение, сейчас самое подходящее время.

Я смотрю на нее недоуменно:

– Как?

– Шепни ветру. Тебя он послушает.

– Почему?

– Из-за твоего имени. Ты и ветер, вы – семья. – Она вскидывает брови и улыбается. – Попробуй. Может, станет легче.

Глупо, но, с другой стороны, не глупее же молитвы. Я думаю о тебе, нана. Думаешь ли ты обо мне? Ветер не отвечает.

Открываю глаза и вижу внизу, далеко под нами, что-то красное, похожее на сплетение водорослей.

– Что это там?

– Лодка. То есть была лодка. Видишь ту тропинку? – Мари указывает на едва заметные отметины на каменистом склоне. – Однажды я спускалась туда. Лодка тогда еще держалась на воде, но из последних сил. Она повреждена. Брошена. Как и я.

– Тебя сюда сдали?

Мари кивает.

– Сестре Терезе приказали отослать меня в работный дом в Маниле. Потому что я ведь не сирота – просто нежеланный ребенок.

– Ужасно.

– Но она не послушалась. – Мари пожимает плечами. – Не исполнила правительственное распоряжение.

Думаю о докторе Томасе и отце Фернане. Если бы они не исполнили требование мистера Заморы и правительственное распоряжение, я была бы сейчас с наной. Злость пронзает меня раскаленной спицей.

– Не могу поверить, что тебя бросили.

– Думаю, они меня все-таки любили. Учили разным вещам: разбираться в деревьях, ловить рыбу, управлять лодкой. Мой отец сам выходил в море, и я помню, что он учил меня вязать одной рукой узлы и поднимать парус. – Она мечтательно улыбается. – Он был такой загорелый, что лицо казалось кожаным.

– Тогда почему они… – Не хочу произносить слово «бросили». – Почему ты оказалась здесь?

Улыбка меркнет.

– Когда мне было семь лет, в нашу деревню пришел знахарь и сказал, что я проклята и потому такая бледная. Люди стали говорить, что из-за меня случаются неурожаи, из-за меня женщины теряют детей… – Мари вздыхает. – В общем, получилось, что во всем плохом виновата я.

– Но это же несправедливо!

– По крайней мере меня отдали в приют, а не оставили в лесу, как некоторые поступают с проклятыми детьми.

– Но ты же не проклятая.

– Ты первая, с кем я чувствую себя нормальной. Или, по крайней мере, такой же странной, как ты.

– Странной?

Она сверлит меня медовыми глазами.

– А разве ты не замечаешь, что с нами не разговаривают? Кроме Кидлата, к нам никто не подходит. Нас как будто не видят. Но ты меня видишь, ведь так? А я вижу тебя.

Я отворачиваюсь, чувствуя, как теплеет от смущения шея.

– Нам надо вернуться.

Большую часть времени мистер Замора проводит в комнате сестры Терезы. Будучи директором приюта и начальником всех, включая монахиню, он оставляет ей ведение повседневных дел и лишь иногда выходит и наблюдает за нами. Сестра Тереза в его присутствии заметно волнуется и нервничает, что выглядит странно, учитывая ее строгость и даже свирепость в прочих отношениях. Иногда, когда в спальне мальчиков бывает шумно, ей достаточно подойти и, приняв внушительную позу, остановиться на пороге, чтобы там наступила полная тишина.

Сама она спит – и храпит – теперь в классной комнате. Впрочем, это ненадолго, потому что со дня на день ожидается прибытие рабочих, которые должны возвести жилище для мистера Заморы. Писем от наны пока тоже нет, хотя нарушать обещание не в ее характере.

Мари уверена, что у нее есть на то свои причины. Ничего о нане она не знает и всего лишь старается меня успокоить, а я стараюсь не показать, что ее внимание и забота раздражают. Кроме нее, со мной здесь больше никто не разговаривает. Без Мари мне было бы совсем одиноко.

Тем не менее о своих чувствах я рассказываю ей далеко не все. Я держу их в себе или шепчу ветру, чтобы он отнес мои послания нане, и эти откровения с каждым разом кажутся все менее и менее глупыми. Ее подарок, сковородка, стала хранилищем для моей одежды. Днище немного маслянистое, и туника, когда я надеваю ее, отдает чесноком, но его запах мне даже нравится.

Письма я пишу на листках, которые беру в классной комнате, и отдаю Луко, когда он едет в город. Внизу каждого вместо имени и поцелуев я пишу: Одной ступенькой меньше!

Однажды ночью я просыпаюсь от стука в окно. Никакой записки на бечевке нет, но палочка как сумасшедшая бьется и бьется о ставни. Открываю их и смотрю вверх. Из своего окна выглядывает Мари.

– Что? – шепчу я.

– Смотри! – шепчет в ответ она и протягивает руку. Некоторое время я ничего не вижу, но потом из-за деревьев вдруг появляется повозка. С нее соскакивают пятеро мужчин. Рабочие привезли инструменты, а один держит под мышкой стопку бумаг. Письма.

Мари показывает, что сейчас спустится. Я одеваюсь и прокрадываюсь к выходу между спящими девочками. Сестра Тереза уже поднялась и стоит у порога с письмами в руке.

– Сестра, для меня что-нибудь есть? – спрашиваю я, изо всех сил скрывая волнение, хотя сердце уже прыгает и скачет. Мари сбегает по лестнице, и монахиня поворачивается к нам.

– Доброе утро, Мари. Доброе утро, Ами. Тебе повезло. – Она вытаскивает из пачки сложенный листок. Едва я успеваю протянуть руку и коснуться его, как оно летит на пол.

– Что это? – рявкает мистер Замора. Он только что вошел и еще не успел отдышаться. На рубашке, в подмышках, темнеют круги пота.

Сестра Тереза ошеломленно смотрит на него.

– Это письмо, и оно не ваше.

– Ее? – Он кивком указывает на меня. – Из колонии?

– Да, от ее матери. – Монахиня наклоняется за листком, но мистер Замора ставит на него ногу, так что поднять письмо, не порвав его, невозможно.

– Ее мать – прокаженная. Я видел – у нее даже носа нет.

Его передергивает от отвращения, а меня трясет от злости.

– Мне известно, мистер Замора, что родители всех этих детей Тронутые. А теперь уберите ногу.

– Мы этого не позволим! – кричит он. На ступеньках за спиной Мари и в дверях спальни мальчиков уже собираются другие дети, но мистер Замора как будто никого не замечает. – Мы должны сохранить это место чистым!

– Письма не прокаженные, – вспыхивает сестра Тереза. – Я понимаю, почему правительство сочло необходимым изъять детей из семей, но мне ничего не известно о прекращении всех контактов. И вот что, строители прибыли. Предлагаю вам поговорить с ними.

Монахиню колотит, но ее голос звучит твердо. Мистер Замора давит письмо каблуком, но в конце концов все же убирает ногу.

– Мы еще займемся этими письмами, – грозит он и выходит на улицу.

Сестра Тереза поднимает с пола мятый, надорванный и с отпечатком подошвы листок и протягивает его мне.

– Извини, Ами. Мне очень жаль.

Она раздает письма другим детям, а мы с Мари выходим из приюта. Мистер Замора разговаривает с рабочими и обжигает меня злобным взглядом.

Подождав, пока он отвернется, мы спешим к скале Такипсилим. Я глубоко вдыхаю и открываю письмо.

Моя дорогая Ами,

С рукой у меня плохо, так что я говорю, а сестра Маргарита печатает на своей машинке. Извини, что получилось так долго. Я так отстала с нашими письмами.

Люди прибывают на остров каждый день, их все больше и больше. Ты представить не можешь, каким шумным стал город и какая здесь суматоха из-за этих новых правил с зонами Sano и Leproso.

Больница переполнена, и горожане очень недовольны. После отъезда мистера Заморы делами заправляет некий мистер Алонсо. Новый начальник немногим лучше прежнего, но, по крайней мере, не так пугающе тощ.

Я обзавелась новыми друзьями. Моя соседка – милая девушка по имени Лерма. Она напоминает мне меня саму – ее тоже забрали из семьи, и ей всего лишь двадцать. Лерма приехала с острова Миндоро, где родился и твой ама.

У Бондока и Капуно все хорошо. Капуно я вижу едва ли не каждый день, а Бондок приходил сегодня. Разрешения на посещение он добивался два дня, и ему даже запретили прикасаться к нам. Не знаю, как мы станем жить в таких условиях, но будем стараться. Надеюсь, к тому времени, когда ты вернешься, они и сами поймут, какую затеяли глупость.

Со здоровьем у меня все хорошо, только рука побаливает да простудилась вот. Много помогаем приезжающим. Больницей, если не считать монахинь и доктора Томаса, скоро будут управлять только Тронутые. Попытаюсь получить там какую-нибудь работу и послать тебе немного денег.

Есть и плохие новости, которые тебе надо знать. Ушла Росита. Надеюсь, ты не станешь слишком уж сильно печалиться. Свой путь страданий она прошла. Похороны были вчера. Проводили очень красиво, хотя, к сожалению, в церкви. Я извинилась перед сестрой Маргаритой за эти слова, но вычеркнуть не дала.

Рассказывай мне обо всем. Надеюсь, там красиво и о тебе хорошо заботятся. Напишу еще, когда у сестры Маргариты будет время напечатать. Она сейчас очень занята, и писать каждый день, как обещала, я не могу. Хотя и хотела бы.

Люблю тебя,

Нана.

– Ну? – не выдерживает Мари. – Все хорошо?

По коже раскатывается волна жара. В глазах за веками резь, как если бы я слишком долго смотрела на солнце. Не думала, что письмо наны вызовет такое чувство. Мне казалось, оно будет теплым и утешительным, как гладкий речной камешек, идеально ложащийся в ладонь, а не зазубренным и острым. Пытаюсь выделить факты, и сердце колотится с такой силой, что меня трясет.

– Наша подруга, Росита… она умерла.

– Мне очень жаль.

– Она сильно болела. Нана говорит, что так лучше… для нее.

– А твоя нана? Она здорова?

Я смотрю на письмо.

– Она простудилась.

– Это ведь не страшно, да? Главное, чтобы выздоровела до наступления сезона дождей, ведь так?

С трудом перевожу дух.

– Да вроде бы так. Только… Такое же осложнение было у Роситы. Чаще всего Тронутых убивает не проказа, а разные осложнения. Доктор Томас объяснил нам все это в школе, в тот день, когда прибыл на Кулион с Большой земли. Он был единственным добровольцем, согласившимся занять место врача на острове, откуда не возвращаются. Мне было тогда шесть лет. «Болезнь ослабляет организм, его сопротивляемость противостоять простудам и прочим недугам». Тогда у него еще не было тех морщин, что есть сейчас. Мы были для него иллюстрациями к учебным текстам, но не семьями. «Вы должны принимать меры предосторожности. Осложнения наподобие простуды могут быть очень опасны».

– Ей скоро станет лучше, – попыталась обнадежить меня Мари.

– Да. – Я выравниваю дыхание. Она права. Нана обзавелась новыми друзьями, а сестра Маргарита помогает ей писать мне. У нее все хорошо, хотя в переменах она видит только помехи. Интересно, какой он, мистер Алонсо? Нана написала, что он не тощий, и я уже представляю его толстяком. Странно, как мой мозг переключается на противоположности. Например, она говорит, что Кулион перешел от мистера Заморы к мистеру Алонсо, а я думаю: Z к A.

Обратный алфавит. Раньше я жила в рассветном месте, а теперь в закатном.

Мари притихла рядом, так что я почти забываю о ней. Она знает, когда нужно помолчать, и это мне в ней нравится. Мари смотрит за море, и ветерок играет прядками ее светлых волос. Она – самое странное и самое прекрасное, что я когда-либо видела.

Рождение

Домик из бамбука строители собирают всего лишь за четыре дня. И как только к двери прикручивают засов, мистер Замора мгновенно туда перебирается. Получив собственное жилье, он проводит там дни и ночи. Иногда до нас доносится стук молотка, и тогда я представляю, как экспозиция на стене пополняется очередным экземпляром. Кроме того, неподалеку от домика строится, точно по указанным размерам, отдельная мастерская, и я слышу, как один из рабочих жалуется, что это сооружение отнимет у них втрое больше времени.

Мы с Мари постоянно вместе. Играем в «классики» и прятки, сидим рядом на уроках. У мальчишек игры свои, шумные, так что к нам часто присоединяется Кидлат. Плачет он заметно меньше, а иногда даже смеется. Я написала про него нане. Надеюсь, она расскажет родителям малыша, что за ним присматривают.

Вскоре после переезда мистера Заморы в домик помогать сестре Терезе прислали тихую, спокойную женщину с кошачьими глазами. Зовут ее Маюми, но помощи от нее мало – большую часть времени Маюми проводит не за уборкой, а в кухне, с Луко. Она и на ночь остается в его домишке, что вызывает сильное неодобрение монахини.

Мистер Замора покидает домик лишь для того, чтобы съездить в город. Делает он это ежедневно, отправляясь в десять часов утра и возвращаясь после утренних уроков. Мы слышим, как он шествует к домику, насвистывая не в такт и неся под мышкой очередной ящик.

– Может, какие-то кушанья? – размышляет Мари, но я с ней не соглашаюсь. Выглядит он теперь еще худее, чем раньше, и совсем недавно я слышала, как он ругался с Луко из-за Маюми.

– Ты допускаешь ее к продуктам?

– Конечно, – ответил Луко, которому уже надоел разговор на эту тему. – Она же помогает мне готовить.

– Но ты ведь не знаешь, кто она такая и откуда взялась! У нее нет никаких бумаг!

– Они ей и не нужны. Она из Багака, а там прокаженных нет.

– Я не могу есть то, к чему она приближалась.

– Ну так не ешьте. – С этими словами Луко захлопнул перед ним дверь. Мистер Замора пнул ее ногой и отвернулся. А я отвернуться не успела.

– Ты! Держись от меня подальше, – прошипел он, вспыхнув от злости, и торопливо зашагал к своему домику, обходя меня по кругу, за несколько шагов, хотя я и близко к нему не подходила.

Мистер Замора также заставил нас прокипятить всю одежду, которую мы захватили с собой с Кулиона. После кипячения голубое платье, в котором я ходила в церковь, потеряло весь свой цвет. Думаю, он и нас бы прокипятил – на всякий случай. Приходя к реке, мы часто видим его моющим руки выше по течению.

– Его и близко нельзя к детям подпускать, – сказал Луко сестре Терезе однажды утром, когда мистер Замора в третий раз за час потащился к реке. Но остановить директора монахиня не в силах – он полномочный представитель правительства, в котором его брат занимает какую-то высокую должность. Так что избавиться от него никто не может.

Прошло пятнадцать дней. В перерыве на ланч все выходят на улицу, и вот тогда я впервые заглядываю в домик мистера Заморы. Мы с Мари играем в «корзиночку», когда раздается крик, такой громкий и отчаянный, что я роняю веревочку.

Все поворачиваются на крик. Дверь домика мистера Заморы распахивается, он показывается в окне, запирает ставни и снова исчезает из виду. Мари встает. Я тоже. Мальчишки толпятся у открытой двери, а мы с Мари подтаскиваем к окну поленья, встаем на них и заглядываем внутрь.

Мари охает, и я, хотя приколотые бабочки для меня не новость, замираю, увидев пеструю рябь на стене. Мистер Замора стоит, сгорбившись, над письменным столом и смотрит через увеличительное стекло на горизонтальную перекладину, лежащую на двух вертикальных держателях. Одна из подвешенных к перекладине хризалид раскачивается, словно сухой лист под ветром.

– Убирайтесь! С дороги! – рявкает он на сгрудившихся у входа мальчишек. – Дверь открыта для света, а не для того, чтобы вы тут подглядывали.

Мальчики уходят. Некоторые собираются под окном и пытаются столкнуть нас с наблюдательного пункта, но мы держимся крепко. Взгляд налитых кровью глаз мистера Заморы мечется от хризалиды к блокноту и обратно. Он торопливо записывает что-то, царапая длинными ногтями бумагу, отчего по спине у меня пробегает холодок.

Раскачивающаяся куколка начинает вдруг как будто пульсировать, и я впервые замечаю под бурым панцирем оранжевую вспышку. Пульсация продолжается, пока куколка не расщепляется у основания. Из трещины высовываются два тонких черных ростка. Мари тянется к моей руке.

Потом расщепляется уже вся куколка, которая похожа теперь на фисташковый орех. Такого глубокого, яркого и насыщенного черно-оранжевого цвета, как у крыльев этой бабочки, я еще не видела. С открытыми ртами замирают даже мальчишки, обычно старающиеся не показать свой интерес к чему бы то ни было. Черные ростки беспрерывно дергаются, и я понимаю, что это ее ножки. Бабочка вылезает наружу, раздвигая крыльями стенки и помогая себе ножками. В какой-то момент она выскальзывает на свободу, ухватившись ножками за панцирь, который и не бурый уже, а вообще никакой – всего лишь тонкая оболочка, похожая на сухую кожу, которую снимаешь со шрама после ожога руки.

Крылья бабочки выкручиваются из тесноты. Мистер Замора пишет и рисует, рисует и пишет, хватая один за другим листки бумаги. Бабочка выбирается из панциря, словно преодолела уже длиннейшее в мире расстояние, ее крылышки то раскрываются, то закрываются в ритме биения сердечка какого-нибудь крошечного зверька. Наконец она достигает горизонтальной перекладины и замирает. Дыхание крыльев становится глубже. Все мы ждем, что она вот-вот полетит, но она не летит – просто сидит, врастает в мир. У меня закладывает горло, и слезы подступают к глазам. Как жаль, что рядом нет наны, что она не может наблюдать это вместе со мной.

– Ну же, мистер, пусть летит! – говорит Сэн.

Мистер Замора вздрагивает, как будто он уже забыл о нас.

– Она не полетит. По крайней мере не сейчас. Крылья должны раскрыться полностью.

– Какая красивая! – выдыхает Мари.

– Я вас сюда не приглашал, – бросает мистер Замора, явно довольный тем впечатлением, которое произвело на нас увиденное.

– А это что такое? – Сэн указывает на сброшенную шелуху.

– Хри… – начинаю я, но мистер Замора не дает закончить.

– Спрашивают меня, девочка. – Он поворачивается к Сэну и с важным видом объясняет: – Хризалида. Удивительно, как можно быть столь невежественным в таких делах.

– Мы не занимаемся бабочковедением, – говорит сестра Тереза, и все вздрагивают. Никто и не заметил, как она вошла в дом и стоит теперь в тени у двери. – Мы изучаем математику и другие науки.

– Никакого бабочковедения нет и быть не может, – шипит мистер Замора. – Есть специальный термин – лепидоптерия. Это общепризнанная наука, сестра. Но ведь монахини, кажется, не верят в науку.

– Конечно, верим, – сердито возражает сестра Тереза. – Просто мы считаем, что в основе всего – Бог.

– В основе всего – наука, – злится мистер Замора. – И мне, вообще-то, надоело, что вы забиваете детские головы противоположной информацией. Думаю, я сам займусь их образованием. Преподам лепидоптерию, а от нее пойду к естествознанию, естественному отбору.

– Это не в вашей компетенции! – Сестра Тереза делает глубокий вдох и, успокоившись, добавляет: – И у нас нет необходимого оборудования для таких занятий.

– Я обращусь в правительство, чтобы выделили требуемые фонды. – Чувствуя, что победа за ним, мистер Замора поворачивается к окну. – Решено. А теперь – уходите. Мне нужно работать.

Мы соскакиваем на землю, и ставни закрываются. Мне жаль сестру Терезу, но после всего увиденного где-то под ребрами остается зернышко волнения.

– Как думаешь, она разрешит ему преподавать нам науку о бабочках? – шепотом спрашиваю я.

– Думаю, ничего другого ей не остается, – шепчет в ответ Мари.

Бабочковедение

Мари права. На следующее утро сестра Тереза сообщает неодобрительным тоном, что раз в неделю у нас будет урок лепидоптерии. На первое занятие мистер Замора приходит со связкой бумаг под мышкой. Примерно так же он входил несколько недель назад в церковь на Кулионе, и только жесты его кажутся еще более резкими из-за потери веса. Под глазами обозначились темные круги, тени залегли там, где когда-то была плоть. Рубашка висит свободно, между кадыком и воротом большой зазоp. Брюки держатся на повязанном вокруг пояса шнурке.

Мистер Замора откашливается. Дату, Сэн и другие мальчишки постарше уже позабыли, как были очарованы зрелищем, и снова ведут себя так, словно им на все наплевать. Когда сестра Тереза объявляет, какой урок нас ожидает, они закатывают глаза, и Дату говорит: «Бабочки – это для девчонок», но когда сестра Тереза спрашивает, почему, он только бормочет что-то невнятное и пожимает плечами.

Мистер Замора дважды хлопает в ладоши, но мальчики не обращают на него внимания. Он поднимает руку и проводит длинными ногтями по доске. Скрип такой, что сводит зубы. Мы затыкаем уши, а мистер Замора улыбается.

– Когда я готов начать, вы тоже должны быть готовы начать. Каждый, кто ведет себя недолжным образом, будет наказан. Понятно?

Мальчишки бормочут что-то.

– Хорошо. – Он начинает развешивать на доске свои бумаги и делает это медленно-медленно. Я как будто переношусь на Кулион и снова вижу его с увеличительным стеклом и пинцетом.

– Итак, лепидоптерия. – Мистер Замора пишет слово на доске, и мел от сильного нажима крошится. – Мне однажды встретился глупец, произносивший его как «лепродоптерия».

Я застываю. Он говорит о Бондоке, вспоминает тот разговор в доме доктора Томаса.

– На самом деле оба слова имеют один корень. «Лепра» происходит от латинского «лепидо», что означает «чешуйчатый». – Мистер Замора строит гримасу. – Я сам сталкивался с такими людьми и могу подтвердить пригодность этого слова. Вид у них омерзительный.

Я вспыхиваю от гнева. Сзади ножки стула скребут по полу. Оглядываюсь – Дату встал, и лицо у него темнее грозовой тучи. Он думает о своем отце, как я думаю о нане.

– Как вы смеете…

Мистер Замора вскидывает голову, улыбается Дату, и эта улыбка страшнее крика.

– Тебе лучше сесть, мальчик.

Мгновение-другое Дату колеблется, потом садится. Весь класс облегченно выдыхает.

– Термином «лепидоптера» обозначают отряд чешуекрылых: бабочек, мотыльков, молей, – продолжает мистер Замора строгим, учительским голосом. – Крылья бабочек действительно состоят из множества перекрывающих чешуек, хотя, конечно, – и вы со мной согласитесь, – видеть это на крыльях куда приятнее, чем на лицах.

Дату снова сердито ворчит.

– Выйди к доске, мальчик, – негромко говорит мистер Замора. Никого из нас, прибывших с Кулиона, он по-прежнему не называет по имени. Дату, сгорбившись, подходит к нему. Мистер Замора берет лежащую у доски деревянную линейку, и сестра Тереза тут же поднимается со стула сзади.

– Я не позволю вам бить ребенка.

– Я и не собираюсь. – Мистер Замора поднимает линейкой руки Дату, пока они не распростерты, как на кресте, а затем под каждой рукой делает отметку мелом на стене. – В таком положении, с распростертыми руками, ты будешь стоять до конца урока.

– Это действительно так необходимо, Нарциссо? – растерянно спрашивает монахиня.

Мари толкает меня в бок. Нарциссо! – одними губами шепчет она. Наверно, это было бы забавно, но странное поведение мистера Заморы пугает, и у меня сводит живот.

– Дисциплина необходима, да.

Он упирается в стол костяшками пальцев, глубоко вздыхает и смотрит на каждого из нас налитыми кровью глазами.

– Наш первый урок – о бабочке-многоцветнице, той, рождение которой вы видели. Эта бабочка водится в европейских странах. Образцы мне прислали из Лондона. Я вывожу их от инкубационной стадии, что по силам только очень опытным лепидоптеристам. Обычно они окукливаются на вязах. Повторяю, только эксперт способен достичь того, чего достиг я.

Стоило мистеру Заморе найти свой тон и ритм, и не слушать его уже невозможно. Голос крепнет, набирает силу, как крылья бабочки, и вскоре он уже расхаживает взад-вперед у доски, как делал и в церкви. Позади него лоб у Дату лоснится от пота и начинают мелко дрожать руки, хотя прошло только несколько минут. Каждый раз, когда они опускаются ниже проведенной на стене отметки, мистер Замора бьет по стене под ними линейкой.

Я колеблюсь между отвращением и очарованием. Мне ужасно жаль Дату, но тихий, однотонный голос мистера Заморы завораживает. Тайком бросаю взгляд на мальчиков – даже они внимательно слушают.

На объяснение того, как гусеница в куколке принимает форму бабочки, Сэн отзывается свистом. Показывая пустую, почти бесцветную хризалиду, мистер Замора говорит, что однажды она имела цвет ржавой бронзы. Свой рассказ он сопровождает демонстрацией цветного рисунка, выполненного с удивительной точностью. Кажется, можно протянуть руку и снять бабочку с бумаги. Кидлат тянет к наброску пухлые пальчики, но мистер Замора отдергивает рисунок.

– На спинной части можно заметить характерные металлические пятнышки.

Сестра Тереза откашливается.

– Мистер Замора, время истекло.

За спиной у него, уронив руки, падает Дату. Монахиня спешит к нему, а мистер Замора просто собирает бумаги и обходит лежащего мальчика и склонившуюся над ним сестру Терезу.

Запах готовки вливается через открытую дверь, и все направляются к костру. Мы с Мари выходим из классной комнаты последними и видим, как мистер Замора исчезает в тени своего домика. Вид у него торжествующий.

На следующем уроке мистер Замора продолжает тему с того, на чем остановился. Время от времени, вспомнив что-то, он хлопает от волнения в ладоши и, выбрав из набросков нужный, подробно останавливается на какой-то особенной детали. На протяжении четырех недель он показывает нам различные образцы, но мы остаемся на стадии куколки. Все ведут себя хорошо, помня стоявшего с распростертыми руками Дату, а когда однажды на меньшую Игмес нападает приступ кашля, мистер Замора выгоняет ее из класса. Дурной нрав сидит в нем неглубоко, зубастый и быстрый, как змея. Он по-прежнему ест только свежие фрукты, руки его постоянно расчесанные, в шрамах, красные. И еще от него все время исходит запах антисептика.

Едва ли не каждый день я хожу на Сумеречную скалу, откуда посылаю свои мысли на Кулион. Одежду я держу теперь не в наниной сковородке, а под подушкой. Это не очень удобно, но зато напоминает мне о ней.

Второго письма она так еще и не написала. Может быть, ей тоже нужно что-то вроде сковородки под подушкой, что напоминало бы обо мне.

– Наверно, она забыла меня, – говорю я Мари. Мы сидим на обрыве, свесив ноги. Скала – наш секрет, и мы, отправляясь к ней, каждый раз проверяем, не идет ли кто следом.

– Невозможно. Просто тому, кто остается, всегда труднее, чем тому, кто уходит. Наверно, она старается приспособиться к новым условиям.

Я слушаю, что она говорит, но не воспринимаю ее слова. Меня не оставляет ощущение – и оно словно сыпь въедается в кожу все глубже – беспокойства. Каждая мысль заканчивается одинаково: одной ступенькой меньше! Все ли у тебя хорошо, нана?

Морилка

Мистер Замора вышел на пик. Мы наконец-то добрались до стадии «вылупления», которую и наблюдали в его комнате.

– После выхода на свет нужно еще несколько часов, в течение которых крылья должны приобрести жесткость и окрепнуть. Помните, как она хлопала ими? Это для того, чтобы они высохли поскорее.

Мистер Замора наклоняется, осторожно ставит на стол накрытую тканью банку и картинным жестом срывает покрывало. Мари и некоторые другие ребята подаются вперед, чтобы рассмотреть бабочку получше. Я вижу лишь стеклянную банку, на дне которой лежит что-то напоминающее кусочек манго. Внутри банки мечется, то ныряя вниз, то взлетая вверх и, как пьяная, натыкаясь на стеклянные стенки, многоцветница. Дети охают и ахают, а я думаю лишь о том, как должно быть ужасно оказаться в заточении.

– Последняя стадия для этой бабочки – консервация, – говорит мистер Замора. – Теперь, когда мы закончили с демонстрацией, я могу обработать бабочку. Вопросы есть?

Я оборачиваюсь. Сэн поднял руку. Мистер Замора принимает вопросы только от местных ребят.

– Что значит «обработать»?

– А вот что. – Мистер Замора поднимает бутылочку с прозрачной жидкостью и марлевый компресс. – Хлороформ.

Он закрывает рот платком и смачивает марлю несколькими каплями. В нос бьет что-то химическое, отчего кружится голова. Демонстратор приподнимает банку и просовывает марлю внутрь. Я плохо соображаю, но что-то подсказывает, что финал мне не понравится. Бабочка продолжает метаться, но постепенно ее движения становятся более целеустремленными. В ее бросках на стекло появляется какой-то почти тошнотворный ритм.

– Остановитесь! – кричит Мари. – Ей же больно!

Кидлат начинает плакать.

– Сейчас все закончится. – Мистер Замора не отрывает глаз от умирающей бабочки, и все мои прежние страхи возвращаются. Ему нравится наблюдать за тем, как она умирает. Мари вскакивает, бежит к столу и протягивает руку к банке, но мистер Замора хватает ее за запястье.

– Не смей! – кричит он, но Мари вскидывает правую руку и смахивает банку на пол.

Увы, поздно – мы все это видим. Бабочка уже упала на марлю, и ее крылья замерли.

– Идиотка, – шипит мистер Замора. – Ты разбила мою морилку!

Его пальцы по-прежнему сжимают ее запястье с такой силой, что кожа под ними почти побелела. Он поднимает руку, и я понимаю, что легкой затрещины ждать не приходится.

– Мистер Замора! – Сестра Тереза спешит к столу. – Не забывайтесь!

Но останавливает его не предупреждение монахини – мистер Замора видит уродливую кисть и мгновенно разжимает пальцы.

– Прокаженная, – хрипит он. – Прокаженная!

– Нет, – говорит сестра Тереза, притягивая Мари к себе. – У нее это от рождения.

– Врожденное уродство? – В глазах лептодермиста вспыхивает нездоровый интерес. – И что же стало причиной деформации?

Мари прячет руку за спину и отступает.

– Стой, где стоишь. Ты разбила мою морилку. И ты соберешь ее заново.

Мы все смотрим на разлетевшиеся по полу осколки.

Сестра Тереза качает головой:

– Это невозможно…

– Пусть постарается. – В его глазах мелькает злобный блеск. – А иначе…

– Иначе что? – вспыхивает монахиня.

– Это ведь та самая девочка, о которой вы писали в правительство? Та, которую бросили.

В комнате наступает мертвая тишина. Будь моя воля, я бы заставила его замолчать и вытащила Мари из класса, но меня как будто парализовало.

– Как же я раньше не понял. И сколько детей рождается с такими уродствами? – Мари вздрагивает, будто от удара. – Я уже был здесь, когда пришло письмо насчет какой-то бледной девочки. Вам приказали, если не ошибаюсь, отправить ее в работный дом?

Сестру Терезу трясет, а Мари замерла и смотрит на директора, как на осиное гнездо.

– Да-да, припоминаю. – Ему явно доставляет удовольствие наше внимание. – Уверен, моему брату будет интересно узнать, что с ней случилось и как монахиня сочла возможным пренебречь прямым указанием и тратить выделенные для сирот деньги на девочку, которая должна сама зарабатывать на свое содержание.

– Пожалуйста, мистер Замора… – Голос сестры Терезы дрожит, как и ее рука. – Я…

– Итак, меньшее, что может сделать ребенок, – обрывает ее он, – это собрать мою морилку. Понятно?

– Да, сэр, – четко отвечает Мари.

– Вот и решено. Принесешь осколки в мою мастерскую. Там есть материалы, которые могут тебе понадобиться.

Он собирает свои бумаги и выходит из класса, оставляя после себя гробовую тишину, то гнетущее молчание, что случается перед муссоном, когда кажется, что весь мир затаил дыхание. Мари опускается на корточки и начинает собирать стеклянные осколки на листок бумаги. Сестра Тереза стоит с таким видом, словно ей дали пощечину.

– Ужин, дети, – с усилием выдавливает она и идет в свою комнату. Все торопятся к выходу, и только я остаюсь – помочь Мари.

– Ты как? – Вопрос глупый, и она не отвечает. – Он не может заставить тебя собирать эту банку.

– Может, – спокойно говорит Мари.

– Но как? Даже если бы осколков было меньше, с твоей рукой…

Я умолкаю, нарвавшись на ее взгляд.

– Думаешь, не смогу?

Ответить не успеваю – она складывает бумажку с осколками и выходит на улицу. Я остаюсь сидеть – тело как будто налилось тяжестью. Мертвая бабочка так и лежит на марле. Осторожно кладу ее на ладонь. Рука влажная, и пыльца липнет к коже. Бросаю бабочку в мусорную корзину, но мятые крылья притягивают взгляд, и я закапываю ее поглубже в скомканные листки с математическими вычислениями.

Во дворе Мари нет. Мистер Замора сидит на стуле у закрытой двери мастерской.

Ко мне подходит Луко.

– Она там. Он сказал, что не выпустит ее, пока все не будет сделано. Сестре Терезе надо бы написать в Манилу.

Но ведь Мари тогда могут отправить в работный дом.

Луко кладет руку мне на плечо.

– Думаю, он скоро успокоится.

Повар возвращается к костру. По-моему, мистер Замора уже вполне спокоен и даже улыбается, хотя глаза все равно остаются мертвыми. Кидлат топает ко мне с двумя мисками лапши. Мы садимся вдвоем на землю возле входа в приют и смотрим на мастерскую.

На темном небе уже проступают звезды, когда мистер Замора встает наконец со стула, открывает дверь и входит в мастерскую. Через несколько секунд оттуда выходит Мари, бледная, с опущенной головой. Я торопливо поднимаюсь и ковыляю к ней на онемевших ногах, нашпигованных крошечными иголочками. Мистер Замора закрывает дверь.

– Ну что? – спрашиваю я. Вид у Мари изможденный, она спотыкается. – Что случилось?

Устала? Отчего? Она провела в мастерской не больше двух часов.

– Немного голова кружится. – Вокруг нас собираются другие дети, и Мари еще ниже опускает голову. – Пойдем к скале?

Я обнимаю ее и вполголоса объясняю другим, что она не очень хорошо себя чувствует, что ее тошнит. Любопытные отступают. Только Кидлат тянется за нами, но я качаю головой, и он отстает и сует в рот большой палец.

Идем медленно, а когда добираемся до обрыва, Мари без сил валится на землю и делает три глубоких вдоха.

– Уф, вот так лучше.

– Так что произошло? Отчего головокружение?

Мари поворачивается на бок.

– В той комнате нет окон, и там у него все химикалии. У меня в голове все как будто плещется.

Я вспоминаю, как у меня закружилась голова от запаха хлороформа.

– Ужас.

– Да, вонь страшная. А что касается банки, то собрать ее невозможно. Тут ты была права.

– Не надо было мне это говорить. Извини. – Я начинаю извиняться, но она усмехается.

– Ничего. Просто меня раздражает, когда люди считают, что я не могу что-то сделать из-за руки.

Накатившая волна облегчения смывает и уносит давивший мне на грудь камень тревоги.

– Хоть что-то ты сделала?

– Ничего, – фыркает Мари. – Он сказал, что мне надо попробовать завтра, но я знаю, что никогда с ней не справлюсь. И никто не справится. Рано или поздно ему надоест ждать, и он просто купит новую морилку. Без нее ему не обойтись. – Она ежится от собственных слов.

Хочу спросить, что Мари думает по поводу его угрозы отправить ее в работный дом, но поднимать эту тему сейчас, когда она только-только пришла в себя, не хочется. Мы сидим и слушаем мерный шум моря, пока звон колокольчика сестры Терезы не призывает нас вернуться.

Пожар

После ланча Мари снова отводят в мастерскую. В последний момент я успеваю сунуть ей в карман апельсин. Кидлат делает то же самое. Спасибо, шепчет она одними губами и исчезает на все утро. Мысли разбегаются, я не могу сосредоточиться на уроке математики и даже неправильно отвечаю на вопрос сестры Терезы, хотя задание совсем простое и справиться с ним мог бы даже Кидлат.

Вечером мы с ним снова занимаем тот же наблюдательный пункт, и едва мистер Замора открывает дверь, я спешу к Мари. Глаза у нее сияют, и руку она держит как-то странно, на животе, словно ей больно.

– Что у тебя с…

Мари хватает меня за локоть.

– Быстрее.

Маленькие, липкие от апельсинового сока пальчики цепляются за другую мою руку, но я стряхиваю их.

– Нет, Кидлат. Оставайся здесь.

Он смотрит нам вслед, пока мы не исчезаем из виду. Мари тащит меня за собой, а я стараюсь отделаться от чувства вины. Проведя полдня в мастерской и надышавшись химикалий, она не совсем уверенно держится на ногах, но все равно почти бежит к скале. У самого обрыва Мари поворачивается ко мне, и ее золотистые глаза вспыхивают.

– Ами, я нашла письма.

Сердце срывается и колотится, как у птахи.

– Ты о чем? Какие письма?

Вместо ответа она достает из кармана конверт. На нем мое имя.

– Что? – Голова идет кругом, как будто это я надышалась химикалиями. – Как ты их достала?

– Украла, конечно! Ну же, – нетерпеливо говорит она. – Возьми его.

Конверт пахнет хлороформом и апельсинами от кожуры в кармане Мари. В конверте – письмо от наны. А что, если там плохие новости? Я никак не могу решиться и развернуть листок и в конце концов прячу его в карман.

– И даже не прочитаешь?

– Где ты его нашла?

– Помнишь те ящики, которые он привез из города? Я сунула нос в некоторые и в одном обнаружила целую стопку вот такой высоты. – Мари показывает на колено. – Смотри.

Она убирает руку от живота, и из-под туники вываливаются десятки писем. Из другого кармана Мари достает еще несколько штук. Я успеваю заметить, что одно адресовано Дату, а другое одной из Игмес. Смотрю на все это растерянно. Что? Зачем? Какой во всем этом смысл?

– Не понимаешь? – Она трясет передо мной пачкой писем. – Он перехватывает почту, которая идет с Кулиона. Нужно рассказать обо всем сестре Терезе. – Ее слова пробиваются сквозь пульсацию в ушах. – Нельзя, чтобы такое сошло ему с рук.

– Прошу прощения.

Мари замирает. От звука этого голоса осколок льда впивается мне в грудь. Мы оборачиваемся. Мистер Замора стоит у кромки темного леса, и его худое лицо в свете факела кажется лабиринтом теней.

– А я никак не мог понять, куда вы постоянно сбегаете. Хорошо, что решил проследить, а то ведь и не узнал бы, что ты обыкновенная мерзкая воришка. – Он надвигается на Мари, которая все еще держит в руке пачку писем.

– Это вы вор, – смело отвечает она. – Вы воруете письма, которые приходят детям с Кулиона.

– Я здесь главный, – шипит он. – И я устанавливаю правила общения. Эти письма – заразные.

– Неправда! – кричит Мари. – Все не так!

– Я – ученый! – выпучив глаза, кричит мистер Замора. – Я собирался отправить все эти письма на проверку в Манилу – доказать, что они грязные, опасные… – Он с трудом переводит дыхание. – Но ты сломала печать. Ты все испортила.

Мистер Замора вскидывает руку, и кровь бросается мне в голову. Я встаю между ними, и сердце колотится как бешеное. Мистер Замора шарахается от меня, словно от ядовитой змеи.

– Держись от меня подальше. – Он размахивает факелом. Все еще считает, что я – Тронутая, как нана. И это значит, что он боится меня. Мой собственный страх выгорает, превращаясь в нечто острое. Я подступаю к нему еще на шаг. Он пятится и кричит через мою голову Мари: – Немедленно отнеси все письма в мою мастерскую.

– А не хотите забрать их прямо сейчас? – Мари бросает в него несколько писем, и они порхают, словно чайки. Одно опускается к ногам мистера Заморы, и он отбрасывает его пинком. Не хочет дотрагиваться до них голыми руками.

Но то, что он делает, гораздо хуже. Переводит взгляд с меня на письмо и обратно. А потом тонкая улыбка растягивает его сухие щеки.

Мистер Замора подносит к письму факел, и огонь тут же перекидывается на него яркой вспышкой на траве. Кому было письмо? Игме? Кидлату? Или мне?

– Вы не посмеете это сделать, – возмущенно говорит Мари, но мистер Замора уже не слушает и не слышит нас. Он оглядывается, видит разбросанные письма и тычет в них факелом. Мы с Мари пытаемся спасти хоть что-то, кричим ему, чтобы остановился, но он не обращает на нас внимания, и белые листки вспыхивают, как маяки или падающие звезды.

Мистер Замора идет к самой большой кучке и поджигает ее, несмотря на попытки Мари рассовать что-то по карманам. Она вскрикивает и отскакивает в сторону, и мы вместе пытаемся оттолкнуть его, выбить из рук факел. Он смеется как сумасшедший, увертывается и отступает, пятится к краю обрыва, размахивая перед собой факелом. Жар обжигает мою щеку, краешек пламени касается кожи, оставляя волдырь и острую, пронзительную боль.

– Прекрати! – кричит Мари, оттаскивая меня к деревьям. Я отбиваюсь. Хочу вырвать факел, столкнуть его со скалы, сделать все что угодно, лишь бы не слышать его смех. Жар пульсирует во всем теле, в спине, ногах и плечах.

– Ами, остановись!

Я резко поворачиваюсь к Мари и уже готова оттолкнуть ее, если она меня не отпустит, и только тогда понимаю, от чего она меня оттаскивает. Кожа горит не от злости – от огня. С догорающих писем огонь перекинулся на траву, мертвую, сухую, ждущую муссона, и она вспыхнула, как трут. Отдельные вспышки соединились в раскаленный, оранжево-красный поток. Стена огня охватывает нас с невероятной быстротой, прорываясь, как река через трещины в плотине.

– Идем! – Мари дергает меня за руку, и мы бежим. Пламя уже лижет деревья, разбегается с треском по нижним веткам. Я бросаю взгляд через плечо. Дым поднимается подобно туману, но невдалеке виднеется белая рубашка – мистер Замора бежит следом. Змейки дыма втягиваются через нос, и легкие сжимаются.

Бежим изо всех сил, но пламя быстрее. Огоньки, словно духи, перепрыгивают с травы на ветки, с веток на другие деревья, разгораются, разевают все шире голодные рты, словно готовы проглотить целый мир и всех в нем. Шум, треск. Сухое дерево вздувается и лопается. Трудно дышать, дым и жар жалят грудь.

В конце концов мы отрываемся от пожара и, кашляя, проскакиваем через узкую полоску леса. Воздух свежий и бодрящий, словно идешь под водопадом.

Дети уже собираются, и некоторые встречают нас криками. Дату вытаскивает меня и Мари на безопасное место. Кидлат пытается помочь и хватает меня за штанину. Сестра Тереза пробивается сквозь толпу ровно в тот момент, когда Мари начинает рвать. Кидлат пробегает пальцами по моему лицу, словно проверяет, где больно.

– Не беспокойся. Я не обгорела.

– Что случилось? Как ты? – Монахиня опускается на колени перед Мари и смотрит на горящие деревья.

– Мистер… Замора… – выдыхает Мари.

– Так это его рук дело? – бросает сестра Тереза. – Где он?

Я оглядываюсь. Его здесь нет. Он не пошел за нами. Мы с Мари переглядываемся. Неподалеку падает на землю горящая ветка.

– Мистер Замора шел за нами…

– Так он в лесу? – Сестра Тереза вскакивает и, не обращая внимания на предостерегающий крик Луко и вопль Маюми, закрывает рясой рот и устремляется в лес. Луко готов последовать за ней, но упавшая перед ним горящая ветка и визг Маюми вынуждают его отступить.

Все смешалось в красной пелене: потные, блестящие лица, освещенные жутким пожаром, жар, такой сильный, что опаляет волосы. Чтобы не поддаться панике, медленно считаю до десяти. Раз. Два. Три… Если выйдет до десяти, то все будет хорошо. Семь. Восемь. Если выйдет до двенадцати, то все будет хорошо. Одиннадцать. Двенадцать. То есть не до двенадцати, а до двадцати…

Пожар бушует, но воспринимается как что-то очень далекое, словно слушаешь шторм с морского дна. Счет пошел уже на третий десяток. Двадцать один. Двадцать два. Мальчишки постарше собрались у края леса и пытаются разглядеть что-то за стеной огня и клубящегося черного дыма. Наконец, после долгого ожидания, Дату кричит:

– Вон они!

В дыму проступают какие-то странные очертания.

– Помогите ей! – кричит Маюми.

Очертания материализуются в мистера Замору, которого едва ли не несет на себе монахиня. Несколько мальчишек бегут ей на помощь и подхватывают обессилевшего лепидоптериста. Сестра Тереза выбирается из леса, кашляя и задыхаясь, с черным от пепла лицом и выпученными глазами. На голове у нее горит апостольник, и она пытается сорвать его. Луко смахивает с рясы тлеющие веточки.

– Воды! Принесите ей воды! – кричит Луко, помогая монахине сбросить рясу. Голова гудит, но я заставляю себя выпрямиться и сижу, глядя вслед побежавшей за водой Маюми.

Волосы у сестры Терезы густые, золотисто-каштановые, а вовсе не седые, как я всегда думала. Но сейчас, подпаленные и спутанные, они напоминают слепившиеся комья. Лоб и шея покрыты волдырями. Она стонет, и звук получается такой, словно легкие заполнены не дымом, а какой-то жидкостью. Маюми возвращается с водой, а потом прибывают на помощь люди с водовозной бочкой. Должно быть, пожар виден и в городе. Растянувшись цепочкой, они пытаются погасить пламя. Нас же больше заботит сестра Тереза. Луко старается удержать ее в сидячем положении, но глаза у нее закатываются, и она валится на землю.

– Ее надо доставить к врачу, – кричит Луко. – Ждать повозку некогда, я отвезу ее на Тилди. Пусть кто-нибудь присмотрит за ним. – Он кивает в сторону мистера Заморы и поднимает монахиню.

Кидлат неуверенно подходит к лежащему на земле директору. Мари наконец откашлялась и тоже плетется к нему. Кидлат наклоняется и прикладывает ухо к губам мистера Заморы, который больше, чем когда-либо, напоминает насекомое с раскинутыми членами.

– Что ты слышишь? Легкие чистые? – спрашивает Мари. Кидлат кивает. Губы Мари складываются в жесткую линию. – Кидлат, сходи за водой. Ами, найди тряпицу – протереть лицо.

Я оглядываюсь. Картина напоминает поле боя. Приютские разбрелись, и огонь, забрав у леса все, что было можно, медленно стихает. Отрываю полоску от рубашки мистера Заморы, смачиваю в ведерке с водой, которое принес Кидлат, и стираю со щек и лба сажу и копоть.

Внезапно веки прыгают, и на пепельно-сером лице выскакивают жуткие, налитые кровью глаза. Мое лицо в нескольких дюймах от его, и он смотрит на меня – нет, сквозь меня – так пристально, с таким усилием, словно взглядом сдирает с меня кожу. Мистер Замора пытается сесть. Губы шевелятся.

– Уйди, прокаженная.

Мари сильно толкает директора в грудь, и он, закатив глаза и хрипя, падает на спину.

Сердце глухо колотится, пульс тяжело стучит в виски. Я бросаю тряпку и бреду мимо людской цепочки к приюту. Луко и сестры Терезы не видно, но из города прибывает все больше людей с ведрами. Я торопливо вхожу в комнату, падаю на кровать и лежу, слушая крики и плеск воды.

– Ами? – Кажется, я пролежала тысячу лет, и вот теперь Мари опускается на край тюфяка. Тело словно окаменело, и я представляю, как постепенно проваливаюсь, продавливаю кровать и пол и погружаюсь в землю. Мари изо всей силы тянет меня вверх, и мы, держась друг за дружку, сидим в темноте, кажущейся еще гуще после лесного пожара.

– Как думаешь, сестра Тереза поправится? – спрашиваю я наконец, вытирая бегущие по щекам горячие слезы. Мари отстраняется и вытирает свои. Мокрое от слез, ее лицо блестит в темноте.

– Не знаю. Выглядела она плохо. Вся шея обгорела.

– Его бы следовало арестовать. Она ведь могла умереть. Мы могли…

– Могли, но не умерли, – со злостью говорит Мари. – Письмо из дома у тебя?

Я и забыла про письмо. Достаю его из кармана, мятое, но целое. Но открыть не спешу. И только когда Мари говорит «Ами?» и трогает меня за плечо, я ловлю себя на том, что задержала дыхание.

Конверт тоньше, чем в прошлый раз, и, раскрыв его, я обнаруживаю всего один листок. Еще не читая, понимаю – что-то случилось. Нана написала всего три строчки, да и те разъезжаются в стороны.

Ами, дитя мое. Меня положили в больницу, но ты не беспокойся.

Это всего лишь осложнение. Думаю о тебе каждый день. Люблю тебя.

Ниже еще шесть строк, но они написаны уже другой рукой.

Дорогая Ами, состояние твоей мамы хуже, чем она хочет тебе показать.

Я написал мистеру Заморе, попросил, чтобы тебе дали возможность навестить ее. Бываю у нее как можно чаще, а когда не могу, к ней приходит Капуно. Мы все тебя любим и надеемся, что ты сможешь скоро приехать. Бондок.

– Ами?

Голос Мари доносится как будто из-под воды. Я соскальзываю с кровати, стою на коленях, и пол наклоняется и идет кругом. Приходится опереться на руки и опустить голову.

– Ами, – повторяет Мари и гладит мне спину. Я сбрасываю ее руку и отворачиваюсь. Так делала нана, когда я просыпалась ночью, убегая от вздымающихся океанских волн и ночных демонов или выбираясь из мира, где нет ее. Последнее было хуже всего.

– Ами, что случилось? – спрашивает Мари, наклоняясь к самому моему уху, но ее слова перекатываются через меня, как вода. Дыхание застревает в горле и не проходит ни туда ни сюда. Мысли путаются.

Большими пальцами я закрываю оба уха, остальные пальцы прижимаю к глазам и вискам. Сердце стучит барабаном.

При всех волнениях и переживаниях, связанных с переездом на новое место и новыми друзьями, я сознаю наконец то, что давным-давно знала в глубине души, знала даже тогда, когда сидела с наной, говорившей о том, как легко и быстро будут лететь дни. Я не могу ее бросить, что бы ни говорили врачи и правила. Не могу и не брошу.

Когда я наконец отнимаю руки от лица, сердце снова бьется ровно, мысли ясны и определенны. В спальню стекаются другие девочки, все спрашивают, что случилось, но Мари не отвечает и пристально смотрит на меня. В глазах ее что-то необузданное, и радужки словно светятся.

У появившейся в дверях Маюми взгляд испуганного оленя.

– Ложитесь, девочки, – надтреснутым голосом говорит она. – И, пожалуйста, давайте не спорить сегодня.

Мари сжимает мою руку.

– Свяжись со мной. – Опустив голову, она быстро проходит мимо девочек и поднимается наверх. Я укладываюсь, не отвечая на расспросы других, а в голове уже складывается новый план.

Разговоры стихают не скоро. В воздухе висит запах древесного дыма, и я, вдыхая его, жду, когда уснут другие. Бечевка уже болтается за окном, и я тянусь наконец за листком бумаги и карандашом.

В моем сообщении всего два предложения.

Мари, мне нужна твоя помощь. Я должна вернуться на Кулион.

Привязываю листок к бечевке и осторожно дергаю. Он тут же начинает подниматься. Ответ приходит быстро, и в нем только одно слово: Как?

Перевожу дух и пишу: На лодке.

Секрет

Утром нас будит Маюми, и у меня мелькает шальная мысль, что ее оставили главной и что мистер Замора умер. Но ровно в десять он выходит из своего домика с таким видом, словно ничего не произошло, хотя наш задний двор превратился в болото из-за разлившейся при тушении пожара воды.

– Доброе утро, дети, – говорит он осипшим от дыма голосом и злобно ухмыляется. – Сестру Терезу увезли в больницу, и Луко отправился с ней в качестве сопровождающего. Что касается смутьянов, из-за которых случился пожар… – Он делает паузу, и его налитые кровью глаза отыскивают нас, меня и Мари. Я отвечаю ему таким же взглядом. – Они будут переведены в работный дом, как только правительство найдет для них подходящее местечко.

Я вздрагиваю от неожиданности, и Мари крепко сжимает мою руку.

– Так он нас обвиняет в пожаре? – шепчет она, но мне важно не это, а то, что он сказал дальше. Работный дом? Директор достает из кармана листок.

– Запрос я отошлю сегодня же и ответа ожидаю в течение недели. Разумеется, я отправлю их в разные места. – Он самодовольно ухмыляется, кладет листок в нагрудный карман и идет по дорожке вниз.

Теперь моя ненависть кристаллизовалась полностью; неукротимая и холодная, она обосновалась в моей груди. Он думает, что победил, а на самом деле лишь дал мне силу. Да, через неделю нас не будет здесь, но уйдем мы вместе и не в работный дом.

Мы отправляемся к скале.

Лес выгорел, остались только обугленные стволы, и мы бежим, перепрыгивая через пламенеющие в золе угли, чтобы не обжечь ноги.

– Я все продумала, – говорит Мари. – Нам понадобятся кое-какие материалы из тех, что сложены за пристройкой. Там и доски, и гвозди, а инструменты должны быть у Луко. Главная проблема – заделать щели. Но если лодка разбита не очень сильно, починить ее мы наверняка сможем. И, конечно, понадобятся весла. Сколько времени вы добирались сюда?

– Около двух часов.

– У нас, конечно, уйдет больше. Может быть, полдня.

– А как мы определим, попутный ли ветер?

– Разумеется, нам подскажет Сидди.

– А если попутного ветра не будет?

– Пойдем на веслах.

– Даже не знаю, хватит ли нам сил.

– Хватит. Просто времени займет еще больше. Но если нас подхватит течение…

Я останавливаюсь посередине тропы.

– Похоже, ты точно знаешь, что надо делать.

– Я уже давно собираюсь починить лодку. Останавливало только то, что мне некуда плыть. И не с кем.

Теплая волна благодарности омывает мое сердце, но кроме «спасибо» в голову ничего не приходит.

Она закатывает глаза.

– Поблагодаришь, когда поплывем.

– Знаешь, тебе ведь необязательно плыть.

– Хочешь, чтобы я отправилась в работный дом? – насупилась Мари.

– Конечно, нет.

– А ты умеешь ставить парус? Вязать узлы?

Качаю головой.

– Не хочешь, чтобы я поплыла с тобой?

– Конечно, хочу.

– Тогда решено.

Спуск по узкой тропинке складывается из множества контролируемых падений с моей стороны. Я хватаюсь за пучки травы, и из-под ног разлетаются камешки. Мари несравненно грациознее, хотя и пользуется только одной рукой. В конце спуска она почти не запыхалась. Окрашенная красной краской лодка лежит на мелководье. Торчащая стрелой мачта привязана к столбику куском вонючей зеленой веревки. Со стороны это скорее рыбацкое каноэ, чем гребная лодка. Это хорошо, поскольку каноэ делают легкими и прочными, чтобы каждый день спускать их на воду и вытаскивать на сушу.

– Вот она! – Мари исполняет рукой танцевальное движение. – Первым делом вытащим ее на берег.

Работа эта нелегкая. Лодка только выглядит легкой, но из-за собравшегося на днище песка оказывается тяжелой, как камень. И почти сразу становится ясно, почему она затонула. Причина в длинной пробоине у края корпуса, где каноэ, должно быть, зацепилось за камень.

– Ее надо наклонить, – решает Мари. – Наклонить, убрать песок и вытащить на берег.

Закатываем штанины и входим в воду. Я подсовываю ладони под днище. Оно обросло ракушками, и они царапают пальцы. Мари присоединяется ко мне и наваливается на борт плечом.

– На счет три. Раз… два… три!

Лодка едва заметно сдвигается. Снова и снова Мари считает до трех. Каждый раз мы напрягаемся так, что ноги уходят в песок. Мало-помалу, словно нехотя, каноэ поддается.

– Продолжаем! – кричит Мари. Я толкаю и толкаю, пока наконец лодка не отрывается от дна и не накреняется.

Песок понемногу выплывает. Мари заходит с другой стороны, чтобы лодка не перевернулась вверх дном и не сломала мачту. Вес нашего суденышка заметно уменьшается, и впервые после прочтения наниного письма рядом с зернышком тревоги у меня в груди ложится семя надежды..

– Становись здесь и тяни, – торопит Мари, указывая на нос лодки. – Я буду толкать.

Теперь, когда печать океана сломана, эта задача уже не выглядит невыполнимой. Мы вытаскиваем каноэ за линию прилива и, обессиленные, падаем на песок. Лодка лежит рядом на боку.

– Что дальше? – выдыхаю я.

– Дальше? Будем воровать.

Отрываться от своих писательских трудов, чтобы присмотреть за подопечными, мистер Замора не желает. Все обязанности по контролю над нами возложены на Маюми, которая исполняет их в меру возможностей. Мне жаль ее, но, с другой стороны, у нас с Мари появляется время как следует заняться лодкой. Задачу облегчают другие дети, потому что мальчишки, освободившись от суровых тисков расписания, растаскивают доски для строительства крепостей и домиков на деревьях. Мы с Мари берем что надо, а надо, оказывается, не так много, как я опасалась. Корпус нашей лодки практически цел, а пробоину мы старательно заделываем. Вдобавок ко всему нам удается стянуть из хозяйственной кладовки Маюми ржавое ведерко для вычерпывания воды.

Отделавшись от Кидлата, который снова пытается увязаться за нами, мы беремся за решение другой важнейшей задачи – установки паруса. Одной простыни оказывается мало – ветер просто проходит сквозь нее. Недостаточно и двух. После стирки я приношу еще три. Мы складываем все пять и, растянув, становимся на краю обрыва. Налетевший порыв ветра попадает в ловушку, и Мари, не удержавшись, падает на колени.

– Думаю, получится! – смеется она, стряхивая с коленок грязь.

Через три дня лодка уже покачивается на воде, удерживаясь на зеленой веревке. Через пять дней в нашем распоряжении есть три весла, сделанных из колышков и привязанных к ним досок. Третье – запасное, на чем настояла Мари.

– Как назовем? – спрашивает она.

– Ты о чем?

– У каждого корабля есть имя. Их дают для удачи.

Мы умолкаем. Думаем. Наконец Мари щелкает пальцами.

– Есть! «Лихим».

– «Секрет»?

– Наш секрет. – Она улыбается.

На шестой день мистер Замора возвращается из города с письмом. За обедом он размахивает им перед нами.

– Можете уже сегодня со всеми попрощаться. У меня два письма из двух работных домов, где найдется место и для детей. – Его лицо – кожа да кости. Он поворачивается и, насвистывая, отправляется к своему домику.

– Чему улыбаешься? – спрашивает Текла, обращаясь к Мари. – Работный дом – страшное место. Ты можешь даже потерять там руку.

Кто-то из девочек хихикает, но Мари смотрит только на Теклу.

– Тебе надо быть добрее, а то лицо станет такое же подлое, как у него. – Она наклоняется ко мне. – На рассвете, да?

Я киваю и оглядываю сидящих у костра. Похоже, если нас здесь не будет, переживать никто не станет. Только Кидлат не сводит с меня глаз, хотя в последние дни и он уже не ходит за нами по пятам. Наверно, если долго кого-то отталкивать, однажды обнаружишь, что он к тебе уже не подходит. Боль в груди стихает под напором решимости. Мы намерены вернуться к нане. И мы вернемся.

Я почти не сплю, а когда за ставнями мелькают первые проблески рассвета, слышу скрип половиц над моей головой. Пробравшись мимо спящих девочек, выскальзываю во двор, где Мари уже ждет меня с наволочкой в руке. Глаза ее сияют от волнения. Она указывает на Сидди, а Сидди в свою очередь вперед относительно приюта.

Не говоря больше ни слова, мы набираем побольше фруктов из запасов Луко и бежим к скале. Притихший и почерневший, усыпанный пеплом, лес встречает нас запахом дыма, все еще висящего в утреннем воздухе.

На краю обрыва я на секунду замираю в нерешительности. В первых лучах солнца пятнышко на горизонте кажется розовым. Кулион, как же он далек. Невозможно далек. А еще я боюсь того, что найду там. Но тут Мари берет мою руку и сжимает ее.

– Идем.

Мы спускаемся по тропинке, в конце которой я скатываюсь комком к ногам Мари.

– Есть! Получилось! – кричу я, но она смотрит не на меня. Взгляд ее направлен на склон позади нас. Я оборачиваюсь. Вот этого мы точно не планировали.

По склону Сумеречной скалы нетвердым шагом спускается Кидлат.

Переправа

– Стой! – кричу я, но он уже на середине спуска и приближается к опасной осыпи у основания скалы. Мари сует мне наволочку и лезет наверх, навстречу Кидлату. Однако, вопреки моим ожиданиям, она не отправляет его обратно, а помогает спуститься.

– Что ты делаешь?

– У нас нет времени вести его в приют, – отвечает, отдышавшись, Мари. – И оставить его здесь тоже нельзя. Придется взять с собой.

Я смотрю на нашего молчуна.

– Ладно. – Как обычно, во рту у него большой палец. Только сейчас он, кажется, не сосет его, а кусает. Я протягиваю руку и осторожно беру малыша за локоть.

Взгляд его мечется между мной и Мари, дыхание частое-частое. Я подхожу ближе, кладу ему на спину другую руку и начинаю легонько поглаживать. Потом отвожу его руку и вижу отметины от зубов у основания большого пальца. Он неотрывно смотрит на меня, и я понимаю, что Мари права. Нам нужно отправляться, пока никто не заметил нашего отсутствия, а подняться в одиночку вверх по склону Кидлат не сможет.

– Послушай, – говорю я. – Мы поплывем на лодке. И тебе придется делать все так, как мы скажем. Ладно?

Он кивает.

– Хорошо еще, что он маленький, – говорит Мари.

Я стараюсь не выдать своего раздражения и недовольства, хотя и злюсь на Кидлата из-за того, что он увязался за нами. Главное – как можно быстрее попасть к нане.

Кидлат сидит на песке, а мы готовим «Лихим» к плаванию: ставим парус и прилаживаем весла. Потом Мари помогает малышу забраться в лодку и берется одной рукой за весло.

– Готова? – спрашиваю я.

Она кивает, и я замечаю, как разрумянилось ее бледное лицо. Толкаю лодку на глубину, а когда вода уже подступает к груди, отталкиваюсь ногами от дна и переваливаюсь через борт. Суденышко опасно накреняется – через заделанную щель просачивается немного воды, – но потом снова выпрямляется.

– Надо выйти из-под скал. Они задерживают ветер. – Мари кивает на обвисший парус. – Придется грести.

Она протягивает правую руку, и я привязываю ее к веслу, чтобы можно было использовать силу обеих рук. Потом сажусь рядом и беру второе весло.

– Кидлат, хватай ведерко. Если вода попадет через борт…

– Или просочится снизу…

– Спасибо, Мари, – бросаю я и снова поворачиваюсь к молчуну: – Вычерпывай ее, понял?

Он тут же приступает к делу. Мы с Мари гребем. Работа это тяжелая, и через какое-то время я уже молю о том, чтобы ветер оказался попутным и, как только мы выйдем из бухты, понес нас к Кулиону. Мари сопит от усилий, и веревка врезается ей в запястье. Через несколько минут мачта начинает поскрипывать. Мы оборачиваемся и видим, что парус затрепетал. Я замираю. И ветер тоже стихает. Потом парус раздувается, и лодка идет сама, без наших стараний.

Мари поднимает из воды весло, развязывает веревку и вскакивает:

– Сработало. Мы плывем! Плывем по-настоящему. Вперед, «Лихим»!

Лодка накреняется, и Мари со смехом падает на колени. Кидлат широко улыбается и размахивает ручонками. Мы выходим в открытый океан.

Море не такое спокойное, каким было в день нашей первой переправы. Или, может быть, все дело в том, что наша лодка во много раз меньше того корабля и поэтому волны кажутся больше. Проходит несколько минут, а Кидлат уже бледнеет и наклоняется над ведерком. Мари ополаскивает ведерко и принимается вычерпывать воду, просачивающуюся через крошечные щели, заметные лишь потому, что над ними выскакивают пузырьки.

Впрочем, воды не так уж много, да и расстояние не так уж велико, о чем я могу судить по нашему путешествию с Кулиона. Мари, похоже, в бодром расположении духа, и я предполагаю, что выход в море навел ее на мысли об отце.

Нырнув под парус, пробираюсь на нос – хочу посмотреть, как лодка режет волны. Думаю о людях, ее прежних владельцах, втаскивавших на борт полные сети, выкрасивших свое суденышко в красное и наконец привязавших ее к столбику на мелководье. Куда они ушли? Где они сейчас? Может быть, надеялись, что однажды вернутся, починят ее и приведут в порядок. Может быть, это судьба с самого начала определила нам с Мари найти лодку.

Но если так, то получается, что мне с самого начала было назначено попасть в приют, а нане – заболеть. Нет, такой ход событий мне не нравится. В том-то и проблема: когда веришь, что для всего есть своя причина, вместе с хорошим приходится принимать плохое.

Есть такое слово – ему научила меня нана – тадхана, которое обозначает невидимую силу, вызывающую события, неподвластные нашему контролю. Например, землетрясения или кораблекрушения. Или влюбленность.

Ко мне присоединяется Мари.

– Пора завтракать. – Она протягивает один из апельсинов, украденных из запасов Луко.

Сдираю кожуру, делю апельсин на дольки, и мы едим, выплевывая зернышки в воду. Ветер уносит их, не дав упасть, и я думаю, что этот же самый ветер гонит лодку вперед, к дому.

– Как там Кидлат? В порядке?

Мари пожимает плечами.

– Наверно. Он спит.

– Что будем делать, когда доберемся до Кулиона? Передадим его или…

– Придется взять с собой. Нужно убедиться, что он в безопасности, а передать его невозможно, не выдав себя. Они просто посадят нас на первый же корабль.

– Ты точно знаешь, что мы идем верным курсом?

– Так показал Сидди.

– Но разве ветер не меняется? Что, если Сидди уже указывает не туда? Что, если мы сбились с курса и попадем на другой остров или…

Мари накрывает ладошкой мне рот:

– Ами, доверься мне.

Доверие не имеет никакого отношения к ветру или морю, но ее ясные светлые глаза смотрят на меня, и я немного успокаиваюсь. Оборачиваюсь, чтобы взглянуть на парус. Ветер бьет в лицо, и к глазам подкатываются слезы.

Кидлат свернулся калачиком и спит, засунув в рот палец. Наша скала превратилась в пятнышко, выступ высотой в мой палец. На другом горизонте – только волны, бегущие один за другим холмики.

Море больше не голубое – вблизи оно темно-синее, как ночное небо. Я думаю о том, что внизу, под нами, – о рыбах, кораллах, акулах. Доверься мне. Мачта скрипит и стонет, и парус хлопает под ветром.

Мари сидит бочком, подтянув колени к груди, чтобы поместиться в узком проходе. Я пристраиваюсь рядышком.

– Ты все еще беспокоишься. У тебя лицо сморщенное.

– А разве ты не беспокоишься?

– Это же приключение. Так здорово. – Глаза у нее сияют. – Мое первое в жизни приключение.

– Но что, если муссон придет раньше, чем обычно? Что, если накатят тучи и…

– А что, если море раскроется и проглотит нас? Что, если какой-нибудь большой корабль разломит нашу лодку пополам?

– Что, если мы упадем за борт и забудем, как плавать?

– Вот именно. Может, стоит помолиться?

Мари морщит нос.

– Ты ведь сама во все это не веришь, да?

– Во что во все?

– Ну, в молитву. В бога. – Она говорит точь-в-точь как нана.

– Не знаю.

Мари сердито качает головой.

– Ами, если будешь постоянно беспокоиться, думать о худшем, что может случиться, ты никогда ничего не совершишь. И мы были бы сейчас в приюте или плыли на корабле в какое-то другое место. Может быть, мы бы даже плыли в разные места. Но мы здесь и плывем к твоей нане. Мы это делаем. Так что прекрати беспокоиться. Сейчас уже слишком поздно. Если что-то и случится, мы с этим справимся, хорошо?

– Хорошо.

– Расскажи мне о ней. – Голос у Мари снова ровный, спокойный. – О своей нане.

Как же долго, несколько недель, никому о ней не рассказывала. Не позволяла себе этого. Но теперь собираю все, что знаю, и выкладываю как придется, не придерживаясь строгого порядка. Рассказываю о доме с бабочками, о том, как мы ловили звезды, пересказываю наши истории и всякие случаи. Как нана напугала мистера Замору, сняв перед ним платок. Мари даже присвистывает.

– Какая молодец. Наверно, храбрая.

– Вообще-то она не храбрая. Просто ей не важно, что думают люди. И ей было наплевать, что мистер Замора считает ее странной.

– Это и есть храбрость, – мягко говорит Мари. – Если бы мои родители не тревожились из-за того, что думают другие, я и сейчас была бы с ними.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Я хочу сказать, что твоя нана – храбрая. – Мой вопрос Мари оставляет без ответа, как и любой другой. – Расскажи мне какую-нибудь ее историю.

Но мой взгляд уже вцепился во что-то за головой Мари. Холмики волн и за ними холмики повыше. И они растут, не опадают.

– Смотри!

И Мари поворачивается к далеким холмам Кулиона.

Будим Кидлата и делим еще один апельсин. Солнце достигло высшей точки, и я не могу поверить, что нам понадобилось лишь полдня, чтобы так близко подойти к дому. Гадаем, через сколько часов сможем ступить на берег. Кидлат выставляет свои пухлые пальчики, каждую минуту предлагая новый вариант.

Мы с Мари покатываемся со смеху, когда он поднимает один палец, и не сразу понимаем, что он указывает на что-то. Волны спадают, и из воды, словно клык, выступает острый выступ кораллового рифа. Мари тянется за веслом и в последний момент отталкивается от выступа, но парус уже несет нас к другому. Я бросаю взгляд вниз и вижу, что вода как будто пламенеет от красных и розовых кораллов и пенится над ними. Риф.

– Помоги! – Кидлат спешит к Мари, у которой вывернуло весло. Я хватаю другое, и мы вместе пытаемся отвернуть с мелководья, но ветер сильнее, и он тащит нас обратно.

– Парус! – кричит Мари. – Надо спустить парус.

Пытаюсь распутать узлы, которыми простыни крепятся к мачте. Лодка вздрагивает и накреняется, а я падаю на колени и не столько слышу, сколько чувствую, как днище скребет по кораллу. Мари трудно удержать весло одной рукой, и хотя малыш Кидлат дрожит от напряжения, стараясь ей помочь, но их сил недостаточно, чтобы уйти от столкновения. Весло застревает, и Мари, вытянувшись за ним, едва не падает за борт. Я успеваю, обдирая пальцы об оранжевую кромку, схватить весло. Лопасть сломалась, и я бью по парусу, пока не разрываю его пополам. Ветер с шумом устремляется в дыру, и лодка замедляет ход. Нас качает, но под днищем чисто.

Мари трясет правым запястьем, и я вижу на нем красные полосы и стертую кожу. Кидлат, отдуваясь, стоит на коленях. Смотрю на них, и меня вдруг бросает в жар. Сердце стучит в грудь. Я швыряю сломанное весло. Кидлат испуганно шарахается.

– Ами, что…

– Ты… ты сломала весло.

– Я не смогла вовремя его высвободить. Но у нас есть запасное.

– Ты сломала весло, и теперь мы остались без паруса! – Я кричу, пугая и ее, и себя. Голос обдирает горло, пальцы сжимаются в кулаки. Я даже не помню, когда такое случалось со мной в последний раз. Когда я хотела сделать кому-то больно, обидеть, задеть. – Ты тупая. Тупая… – Я поворачиваюсь к Кидлату: – А ты! Не мог хотя бы крикнуть? Не мог предупредить? Ты ведь не ребенок больше – учись пользоваться своим тупым языком!

– Ами! – Мари поднимается и становится между мной и Кидлатом. – Прекрати!

– Ты сказала, что тебе можно довериться. Ну, посмотри! Мы уже никогда туда не попадем.

– Никто ни в чем не виноват.

– Вы ни на что не годитесь. Вы оба. От вас никакого толку. Посмотри на себя…

Мари толкает меня. Сильно. Я заваливаюсь назад, больно ударяясь пострадавшей рукой. Острая боль прогоняет весь мой пыл, смывает, растворяет в стыду злость.

– Мари, я…

– Никогда больше так со мной не говори. – Она наклоняется ко мне. На бледных щеках горят алые пятна, и полуденное солнце проглядывает в растрепанных волосах, отчего они превращаются в сияющий ореол. Кажется, передо мной ангел ужаса. – Никогда.

– Извини. – По моим щекам катятся обжигающие слезы. – Не понимаю, что на меня нашло.

Мари тянет меня к себе, и в какой-то момент я даже думаю, что она ударит, но вместо этого оказываюсь в крепких объятиях. Чуть погодя к нам подбирается Кидлат, и мы сидим втроем, тесной кучкой, пока я не замечаю под ногами просочившуюся воду.

– Надо вычерпать, – говорит Мари и поднимает ведерко. Кидлат протягивает руки, но она качает головой. – Пусть Ами поработает – в счет извинения.

Мари и Кидлат снимают обрывки паруса, соединяют половинки и связывают их вместе. Я вычерпываю воду, которой набралось уже по щиколотку, и радуюсь, что все так закончилось. От произнесенных слов на языке как будто остались царапины. Я ощущаю его как нечто распухшее и ядовитое. Остывающий гнев свернулся в животе и еще покалывает острыми, как осколки стекла, краями. Я вела себя, как вел бы на моем месте мистер Замора или Сэн в тот далекий уже первый день. Работаю быстрее и быстрее, чтобы ныли руки и кружилась голова. Никогда больше я так не заговорю.

Мы проходим над рифом. Кидлат стоит на носу и указывает безопасный путь. От столкновения с кораллами в днище осталось несколько пробоин, но худшего удалось избежать. Куда больше вреда принесли мои слова. Хотя Мари и старается показать, что не сердится, между нами пролегла трещина.

Вскоре мы снова выходим на открытую воду. Я помогаю Кидлату привязать к мачте небольшой парус, и ветер наполняет его и несет нас вперед, хотя и гораздо медленнее, чем раньше. Но все равно похожие на зубья холмы Кулиона ближе и ближе, а Корон скрылся за горизонтом. Я беру весла и гребу, помогая парусу.

– Не надо, Ами, – говорит Мари. – Тебе лучше отдохнуть.

Но в том-то и дело, что надо. Я еще не заработала прощение.

Лес

Так получается, что обычно туда прибывают в сумерках.

Так всегда говорила нана. Я вспоминаю эти ее слова, когда, в наступающих сумерках, вижу огоньки, сияющие на фоне леса, словно бусины четок. Словно ожерелье. Впереди и справа – сверкает Sano-порт. Руки дрожат, но в голове необъяснимая легкость.

Холмы растут на глазах, но ветер спал, парус обвис, и мне приходится грести. Мари и Кидлат уснули, чему я только рада, потому что больше не вижу обиды в ее глазах. В гавани стоит корабль, но людей нет.

Прилив несет нас к берегу, и я, в меру сил, стараюсь направить лодку к маленькой бухточке слева от гавани. Сияющее ожерелье уходит из виду, днище скребет о камни, и Мари с Кидлатом просыпаются. Мари оглядывается. За каменистым берегом угрюмо качается лес.

– Ами, у тебя все получилось. – Она смотрит на меня и улыбается. Узел в груди распутывается.

Мы берем наволочки и шлепаем по мелководью. Впрочем, для Кидлата оно не такое уж и мелкое, и он цепляется за ноги Мари. Твердая земля под ногами кажется предательски ненадежной, как открытое море. Мы присаживаемся на минутку. Вот рту пересохло, и долька апельсина, которую предлагает Мари, поет на языке. Недалеко от берега колышется и ударяется о камни что-то узкое и вытянутое. Наша лодка. Отлив унесет ее в океан, если только она не утонет раньше, набрав воды. А может быть, кто-то наткнется на нее и снова приведет в порядок.

– Прощай, «Лихим», – шепчу я.

– Пора идти, – говорит Мари.

Идти через лес в темноте – разве не приключение? Вот только у меня чувства другие, и думаю я лишь о том, какой большой лес и какие маленькие в нем мы. Скоро сюда придет муссон, тучи сгустятся и прольются дождем, смывая пыль и очищая воздух. Пока же есть ощущение нависшего низко тяжелого неба, под которым и дышится с трудом.

Пересекаем дорогу, которая когда-то привела нас с Кидлатом в порт, и идем дальше, держась ближе к тени, чтобы, услышав кого-то, подняться выше. Идти вдоль дороги, оставаясь на безопасном расстоянии, должно быть достаточно легко. И самое важное, что ведет она в наш городок, Кулион. Поросшие лесом холмы высятся над нами, притихшие и настороженные. Грунт здесь плотный и твердый, и заметить змею среди валяющихся на земле веток в сумерках невозможно. Что будет, то и будет, говаривала, бывало, Росита, главное – не мешать, и все важное само собой устроится. Подход вроде бы легкомысленный, и я не уверена, что верю ей, но о мертвых думать плохо – дурно, так что я решаю не изводить себя бессмысленным беспокойством: змея так змея, тень так тень.

До реки мы с Мари идем молча. Кидлат тоже, но он всегда молчит. Я вспоминаю, что река пересекает тропинку неподалеку от нашей проселочной дороги, и ощущаю волнительный трепет в груди. Вот только идем мы намного медленнее, чем я представляла.

Переправа заняла целый день вместо пары часов, а сколько еще понадобится времени, чтобы дойти до брода? Деревья отступают, и луна заливает землю серебристым светом. Я снимаю сковороду, которую несу на спине, и набираю в нее воды для питья. Вкус чеснока и креветок чувствуется до сих пор. Лес окружает нас неподвижной, но не молчаливой стеной. Мы слышим лягушек, негромкий плеск рыбы в реке, треск насекомых.

– Жаль, нет сетей. Или хотя бы удочек, – вздыхаю я.

– Зато есть кое-что получше. Мой лучший трюк. Я покажу тебе, что не совсем уж ни на что не годная. – Мари поднимает свою безвольную руку и подмигивает – мол, это только шутка, – но я все равно краснею от стыда. – Возьми. – Она показывает на плоский камень под ногами. – Подними. И приготовься.

К чему приготовиться – я не спрашиваю. Мари ложится на берег у реки и опускает руку в воду. Кидлат присаживается рядом и внимательно наблюдает. Некоторое время, довольно долго, ничего не происходит, но я не вмешиваюсь. Потом возле ее пальцев что-то мелькает. Рыба начинает покусывать кожу. Я замираю. Мари неподвижна.

К первой рыбешке присоединяются другие, но лишь когда компанию пополняет крупная серебристо-зеленая тилапия, Мари быстро опускает в воду вторую руку и, подхватив рыбину снизу, выхватывает ее из воды и бросает на берег. Тилапия падает в двух ярдах от меня и бьется беспомощно, беззвучно хватая воздух.

– Убей ее!

Я понимаю, что от меня требуется, но еще никогда никого вот так не убивала. Мясо у Роситы всегда брала завернутым в толстую бумагу, а крабов просто бросала на сковородку и уже не смотрела, что с ними будет дальше.

– Ами!

Рыбина бьет хвостом, взлетая чуть ли не до моих коленок и понемногу приближаясь к реке. Мари поднимается и протягивает руку за камнем. Я отдаю его не сразу, надеясь, что несчастная тилапия успеет добраться до воды…

Камень падает, и Мари закатывает глаза и отбрасывает его ногой от рыбы.

– Чуть не сбежала.

На нижней стороне камня темное пятно, и смотреть на рыбину нет ни малейшего желания, но я все же вижу ее краем глаза – она еще трепыхается в руке Мари. Последний удар о камень – и никакого трепыхания. На глаза наворачиваются слезы. Кидлат уже хлюпает носом.

– А без этого нельзя было обойтись? – говорю я и слышу в своем голосе сердитые нотки.

– Без чего?

– Без того, чтобы бить еще раз!

Мари изучает свой палец под жабрами и, наклонив голову, смотрит на меня, как озадаченная птица.

– Она умирала. Ей было больно. Я думала убить ее камнем с первого раза. Так милосерднее.

Я фыркаю. С рыбы что-то капает на камень.

Мари с виноватым видом протягивает тилапию мне.

– Ами, сама я ее приготовить не могу. Поможешь?

Лицо у нее такое обеспокоенное и доброе, что мне становится не по себе.

– Да, конечно. – Я решительно киваю. – Только, извини, не знаю как…

– Нет, это ты меня извини. Думала, ты уже видела такое раньше. Это… это просто еда. А нам надо поесть.

– Понимаю. – Я краснею от смущения.

– Когда станем потрошить, будет много крови.

– Дело не в крови. – Так оно и есть. Дело в том, что это смерть.

Мари робко улыбается, потом опускается на колени и промывает рыбу в речке. И снова протягивает мне. Тилапия чистая, такая же, какой была, когда ее вытащили из воды. Нана часто покупала рыбу у Бондока, и я помогала готовить ее, наверно, сто раз. Во рту уже не так сухо. Я смываю с камня темное пятно и обеими руками беру твердое, холодное тело. Кладу его на землю. Мари и Кидлат перебирают камни на берегу, ищут поострее.

Держа тилапию за хвост, провожу зазубренным краем по рыбьему боку. Чешуйки падают, как крохотные зеркальца, прилипают к камню и пальцам. Отрезаю и кладу в сторонку плавники. Просовываю палец под жабры и вспарываю брюшко. Выгребаю внутренности. Мари, к моему удивлению, отворачивается – не такая уж, оказывается, и хладнокровная.

Разрезать рыбину аккуратно не получается – камень недостаточно острый, поэтому я промываю ее внутри, после чего мы по очереди, пальцами отрываем мясо от костей. Она свежая, поэтому ее можно есть сырой, хотя вкус не так хорош, как у жареной.

Ем и стараюсь не думать ни о пиршестве с наной на берегу, ни даже о Луко и его булькающем котле с рисом.

Отправляю в рот последний кусок, и тут Мари толкает меня в бок. Кидлат свернулся на земле и уже спит.

– Надо разбудить, – говорю я.

– А может, и нам стоит немного вздремнуть. У меня просто нет сил тащить его на себе.

Я перевожу взгляд на малыша и вздыхаю. Каждая потраченная на сон минута – это минута, отдаляющая меня от наны. Но и будить Кидлата было бы слишком жестоко. Смотрю на речку, туда, где она исчезает в чаще. Может, пойти одной? Но тьма вдруг кажется пугающей.

– Несколько часиков не повредят, – говорю я, и ноги откликаются болью, словно они лишь сейчас осознали, какой проделали путь. Мари кивает и устраивается рядом с Кидлатом, спиной к нему. Я ложусь с другой стороны от него, лицом к реке. Вода тихо шепчет что-то, переливаясь через камни; в траве трещат насекомые.

Кони

Мари стоит передо мной, но с ней что-то не так. Волосы сияют слишком ярко, глаза слишком большие.

Мари, говорю я, но мой голос улетает в воздух пузырями. Она протягивает ко мне руки.

Ами, поможешь мне?

Из ее запястий вырастают две вялые рыбы с пустыми, мертвыми глазами. Мари приближается, и я пячусь. Внезапно она исчезает, а вместо нее появляется нана, стоящая по пояс в бегущей торопливо воде. Рот ее открывается и закрывается отдельно от слов.

Ами, поможешь мне?

Добраться до нее я не успеваю. Река поднимается, и когда я протягиваю руки, то лишь зачерпываю воду.

Ами, слышишь меня?

Голос Мари возвращается, а нана растворяется в тусклом свете. Я снова начинаю ощущать собственное тело. Нана ушла.

– Ами, проснись!

Открываю глаза – так и есть, она. Настоящая Мари в мутном, расплывчатом утреннем свете. Трясет и толкает меня. Моя опущенная в реку рука онемела от холода. Я поднимаю ее. Сажусь и трясу головой, разгоняя остатки сна.

– Тебе снился кошмар, – говорит Мари. Кидлат испуганно цепляется за ее тунику.

– Все в порядке. Я проснулась. Это был только сон.

Сон, но какой-то слишком настоящий, как это бывает с кошмарами, хотя я собственными глазами вижу, что наны здесь нет и что у Мари одна рука такая же, как у меня, а другая совсем не похожа на рыбу.

– Пора идти. – Она протягивает мне кусок джекфрута. Сладкий запах бьет в нос, но во рту ужасно сухо. Я беру его и ем, а Мари кладет в карман острый камень и подает сковороду. Привязываю ее на спину, а перед глазами нана, стоящая по пояс в воде. Должно быть, что-то отражается на моем лице, потому как Мари, не говоря больше ни слова, берет за руку Кидлата и следует за мной.

Жара усиливается с каждой минутой, воздух густеет, а это означает приближение дождя. Небо серое, и солнечный свет растекается поверх собравшихся за ночь облаков. Я смотрю на текущую от города реку и думаю о том, что каждый шаг приближает меня к нане. Представляю ее занемогшей, в больнице, в окружении чужих людей из Запредельных мест.

– Ами, можно немного помедленнее?

Я оборачиваюсь и вижу, что Мари и Кидлат плетутся далеко позади. Вроде бы только-только вышли, но полянки, на которой мы спали, уже не видно, и вокруг только деревья, и солнце, словно пальцами, давит лучами через тень. Я останавливаюсь, делаю несколько глубоких вдохов и жду.

Тело напряжено, руки дрожат. Я сжимаю кулаки, стараясь, чтобы этого не заметила Мари, но она, конечно, замечает. Вначале, когда мы только познакомились, мне нравилась ее наблюдательность, но сейчас я воспринимаю это качество как назойливость и стремление лезть в чужие дела. Вдобавок ко всему еще и Кидлат, похоже, сделал выбор в ее пользу. Этого достаточно, чтобы внутри меня вскинулось что-то похожее на злость. Мальчишка забыл, что, когда нас только привезли на Корон, он держался за мою руку. Сейчас же Мари даже прикрывает его собой, будто я какая-то змея. А ведь она едва его знает. И вообще, зачем он потащился за нами? Без него мы шли бы намного быстрее.

Стискиваю зубы – хочу удержать эти мысли в себе, но Мари смотрит на меня своими светлыми глазами так, словно видит, что у меня в голове. Отворачиваюсь, не сказав ни слова, и иду вдоль реки, сдерживая шаг и чувствуя, как разгорается злость. Лучше бы я была одна и тогда могла бы бежать, не заботясь о том, поспевает ли за мной пятилетний мальчонка…

«Стоп», – твердо говорю я себе. Они ни в чем не виноваты. И никто не виноват, кроме мистера Заморы, который увез меня, и правительства, которое прислало его, а больше всего, больше даже, чем мистер Замора и правительство, виновато то, что в крови моей наны и в ее коже, то, что забирает ее кусочек за кусочком.

Еще немного замедляю шаг и иду рядом с Мари. Кидлат держит ее за руку с другой стороны, но она берет меня под руку и с чувством говорит:

– Все будет хорошо, Ами. Мы успеем. Нас не поймают.

На этом она останавливается, потому что не может обещать, как будет чувствовать себя нана, когда мы окажемся на месте.

Идем долго и останавливаемся только тогда, когда в животе у Кидлата начинает урчать так громко, что голос голода перекрывает журчание реки. Мари находит еще несколько плодов хлебного дерева, и каждый из нас съедает по одному, не обращая внимания на стекающий по подбородку сок. Сок привлекает мух, так что приходится умыться в речке. Вода прохладная и чистая, и я корю себя за то, что лишь теперь начинаю знакомство с лесом, а раньше, дома, всегда старалась обходить его стороной.

Кидлат до сих пор не произнес ни слова, но зато, похоже, успокоился. Может быть, понял, что важно идти быстрее, и старается не отставать. Но через несколько часов, когда солнце поднимается к верхушке неба, усталость берет свое, а после полудня на его три шага приходится лишь один наш. Видя, что малыш вот-вот расплачется, мы останавливаемся.

– Может, я его понесу? – предлагает Мари, глядя на мое озабоченное лицо, но я качаю головой. Это мне нужно поскорее увидеть нану, и в том, что мы идем так быстро, виновата тоже я. Отвязываю сковороду, отдаю ее Мари и приседаю, чтобы Кидлат забрался мне на спину. Он обнимает меня за плечи, а Мари заводит песню, которую я никогда раньше не слышала. Голос у нее мягкий, мелодия плавная, но с оттенком грусти, хотя слов я не понимаю.

– Какой это язык?

– Испанский. Мои родители частенько пели ее мне. – Она печально улыбается. – Еще одна причина, почему я думаю, что они любили меня. Не станешь ведь петь тому, кого не любишь, правда?

Я киваю.

– А еще они научили тебя управлять лодкой и ловить рыбу. Конечно, они любили тебя, а отдали только потому, что ничего другого им не оставалось.

Моей нане тоже пришлось отпустить меня.

– Надеюсь, что так. – Мари отводит взгляд.

– И песню они тебе оставили чудесную. О чем?

Она улыбается.

– Если ты не знаешь, о чем песня, то почему считаешь, что она чудесная? Может, я пою «Ненавижу тебя, от тебя воняет».

– А она об этом?

Мари смеется и качает головой, а потом снова начинает петь, но теперь уж на тагальском.

Лодку найди мне, мы в море уйдем, Ну же, малыш, у нас все впереди. Мир велик, столько разного в нем, Ну же, малыш, со мной вместе иди.

Я присоединяюсь к ней со второго раза, и мы идем в одном с песней ритме. Над ухом у меня что-то мурлычет Кидлат. Мы поем все быстрее, прибавляя шагу, и уже почти бежим, но тут приходится остановиться и спустить Кидлата на землю, потому что я уже давлюсь смехом и едва успеваю хлебнуть воздуха.

Потом Мари вдруг зажимает мне ладонью рот. Я давлюсь на вдохе, кашляю, но она не отпускает и даже строго шипит, чтобы я замолчала. Проглатываю кашель, умолкаю и прислушиваюсь.

Кони. Где-то поблизости кони. И люди разговаривают. Я слышу негромкие голоса. Слышу топот копыт по проселочной дороге. Мы падаем и пластаемся на земле, стараясь не шевелиться, а слева от нас проезжают три всадника. Нас они не замечают – слишком далеко, – так что я не паникую, но сердце все равно колотится так, словно пытается зарыться в землю.

– Будь они здесь, мы бы уже их обнаружили, – произносит знакомый мужской голос, и по коже бегут мурашки. Бондок. – Давайте поворачивать назад, мистер Замора.

Кидлат переводит дух, и я прижимаю его к себе. Поднять голову и попытаться увидеть Бондока мне страшно.

– Может, действительно пора, – добавляет второй знакомый голос. Доктор Томас, похоже, устал. – Никаких следов мы не нашли.

– Они где-то здесь! – почти кричит мистер Замора. – Я сам видел, как они уплыли на лодке!

– Как дети могли совершить такой переход? – нетерпеливо бросает Бондок. – Если вы что-то сделали с ними и сочинили всю эту историю для прикрытия…

– Я ничего с ними не сделал. Если вы думаете, что я вернулся бы на этот мерзкий остров, зная, где…

Я слышу какие-то приглушенные звуки.

– Отпустите! – хрипит мистер Замора.

– Бондок! – вмешивается доктор Томас.

Тишина.

– И что я скажу Тале? – дрожащим голосом говорит Бондок.

Мари сжимает мою руку. Скажу. Значит, она жива. К горлу поднимается комок. Мне хочется и смеяться, и плакать.

– Этой прокаженной? – насмешливо спрашивает мистер Замора.

Снова какая-то возня.

– Нет, Бондок! – Это доктор Томас. – Мистер Замора, пожалуйста, воздержитесь от таких…

– Мы попусту тратим время, – перебивает его Бондок. – Он просто врет.

– Не вру. Поиски нужно продолжить.

Я поворачиваю голову и вижу всадников только ниже пояса. Вижу сжатые кулаки Бондока. Вижу худосочные ноги мистера Заморы. И стоящего между ними доктора Томаса.

– Ладно, – фыркает Бондок. – Только я сначала попью.

Мари подается назад. Кидлат поворачивается и быстренько уползает прочь. Я все еще думаю о нане, а потому запаздываю.

– Ами! – шипит Мари и тянет меня за ногу. Я прихожу наконец в себя и спешу укрыться за деревьями, но уже поздно.

Бондок застывает на месте, открыв от изумления рот, и к его глазам подступают слезы.

– Быстрее, Бондок!

Мы оба вздрагиваем, и он кричит:

– Иду!

Потом наклоняется, плещет рукой в воде и шепчет:

– Ами, слава богу. Ты в порядке?

Я киваю.

– Другие двое с тобой?

Киваю еще раз.

– Ты молодец. Умница. – Бондок протягивает руку, и мы касаемся друг друга кончиками пальцев. – Слышала? Я с ним, с этим мерзавцем. Он не узнает, что ты здесь. Вы здесь в безопасности?

Я смотрю на него во все глаза и киваю.

– Будьте осторожны. Я скажу ей, что ты идешь. Теперь уже недалеко. – Бондок умывает лицо, чтобы скрыть слезы, и, набрав в ладонь воды, пьет уже по-настоящему. Потом переводит дух, выпрямляется и идет в направлении своих спутников. Я смотрю ему вслед. Уже подойдя к дороге, он вдруг делает два шага назад, вскидывает руку и бросает что-то.

К моим ногам падает коробок спичек из таверны. Я наклоняюсь и поднимаю его, а когда выпрямляюсь, Бондок уже садится в седло. Всадники пришпоривают коней, разворачиваются и уезжают в том же направлении, откуда приехали. Мари выскальзывает из своего убежища за деревом и бежит ко мне.

– Ами! Что случилось? – взволнованно спрашивает она. – Что он сказал?

Я молча протягиваю коробок, и Мари тупо смотрит на него. Кидлат подходит и, засунув в рот палец, садится рядом с нами. Я прокашливаюсь и отвечаю на вопросы Мари.

Она надувает щеки.

– Тебе чертовски повезло.

Я усмехаюсь. Шок проходит, оставляя пустоту в животе.

– Ты же вроде бы не веришь в чертей.

Мари тоже усмехается.

– Я не верю в то, чего нельзя увидеть. И я, как и ты, знаю мистера Замору.

Фыркаю и помогаю ей подняться. Потом подхожу к Кидлату, но он качает головой и идет к дороге. Мари вскидывает брови и берет меня под руку.

– После вас, сэр. – Она отвешивает ему низкий поклон, вынуждая и меня сделать то же самое. Кидлат хихикает.

Я чувствую себя так, будто что-то упало с плеч. Бондок, подаренный им коробок спичек и его сказанные шепотом слова – теперь уже недалеко – как солнечные лучи на коже. Они дали мне надежду, добавили легкости шагу. Мы не говорим ни о нане, ни о родителях Мари, ни вообще о чем-то грустном. У Мари и Кидлата настроение тоже улучшилось, причем настолько, что, когда на небе появляется луна, Мари предлагает идти всю ночь.

Я бы и хотела, но вижу, что Кидлат на пределе, а нести его у меня нет сил. Устраиваем привал. Кидлата отправляем собрать веток для костра, а сами ловим и потрошим еще одну рыбу. На этот раз я даже прибиваю ее камнем, хотя и с закрытыми глазами.

Достав из коробка спичку, я поджигаю сложенные пирамидкой прутики. Кидлат хочет попробовать зажечь спичку, и я даю ему две штуки. Обе ломаются и падают – одна в костер, другая в реку. Пламя вскидывается и опадает, оставляя красноватый, каленый жар. Сидя у огня, мы рассеянно пощипываем рыбу и в какой-то момент обнаруживаем, что жарить уже нечего. Кидлат дремлет. Я оттаскиваю его от огня, а Мари идет к реке мыть сковороду.

Неподалеку какое-то чуть слышное гудение. В свете костра замечаю висящий на дереве серый конус. Я с усилием сглатываю. Осы всегда меня пугали, особенно с тех пор, как нана выкурила их гнездо на стене нашего дома. Гнездо было за моей кроватью, и по ночам я слышала, как они гудят. Сначала думала, что мне это только кажется, но однажды они покусали нану, когда она ударила щеткой по стене снаружи. Ей повезло, что укусов было только два – в шею и запястье. После окуривания за кроватью обнаружились сотни мертвых ос. Теперь от них осталась, наверно, только пыль.

– Все хорошо? – спрашивает Мари, вторгаясь в мои воспоминания.

– Вроде того, – отвечаю я после секундной заминки.

– Вот и хорошо. – Она сворачивается рядом с Кидлатом. Я ложусь по другую сторону от него, и она, протянув руку над спящим мальчуганом, пожимает мой локоть. Я отвечаю тем же. Какое-то время мы так и лежим, а потом Мари поворачивается на бок и шепчет: – Спокойной ночи.

Я думаю о нашей лодке «Лихим», оставленной на берегу. Скоро-скоро отлив унесет ее в море и погребет под песком, скрыв от всех наш секрет. Сон приходит зыбким, как волны.

Сад

Жарко так, что я просыпаюсь уже вся в поту. Дышится тяжело, как будто через пар. Небо такое же уныло-серое, как и накануне, и солнца пока не видно.

Скоро придут дожди. Надеюсь, мы доберемся до города раньше, но в таких делах не угадаешь. Иногда они приходят в ясные дни; облака накатывают, словно прилив, и обрушивают на землю потоки воды, которые смывают дома раньше, чем мы успеваем построить дамбы, уложить мешки с песком или связки тростника. Иногда они накрывают небо такими плотными и тяжелыми тучами, что оно, кажется, вот-вот упадет, как одеяло, но дождь лишь капает, будто в раздумье, и может в любой момент всосать всю влагу назад, в небо.

Джекфрутов на завтрак не осталось, и Мари раздает последние оставшиеся апельсины.

– Никогда больше не захочу апельсинов, – говорю я, отправляя свой в карман. Мари ухмыляется и жует свой. Эта ее одержимость апельсинами немножко меня беспокоит.

Попытка добыть еще одну рыбину заканчивается ничем: речные обитатели не успели проголодаться и держатся настороженно в утреннем свете. Наполняем животы водой и трогаемся в путь. Деревья жмутся к берегу, и мы петляем между ними. Кидлат пытается скакать и, споткнувшись, смеется. Приятно видеть его веселым, а не испуганным.

Через пару часов начинает сводить живот, а еще через час Кидлат тянет Мари за руку, показывая, что хочет есть. Ищем среди деревьев фруктовые, но вокруг только заросли колючей акации, хватающей нас за руки и плечи. Ломать ветки нельзя – на акациях живут дивата, духи-хранители, мстящие тем, кто вредит их дому. Когда нана рассказывала мне о них, я представляла красивых женщин в фут высотой, сидящих на ветках в оранжевом шелке. Теперь же, столкнувшись с острыми колючками, думаю только о том, что у богов, должно быть, очень толстая кожа.

В воздухе ощущается какой-то странный запах: сладковатый, дурманящий, слегка тухловатый. От него кружится голова и ноют зубы. Назвать его совсем уж неприятным нельзя, но тем не менее Мари накрывает нос туникой. За долгим поворотом реки вдруг открывается нечто такое, из-за чего мы с Мари останавливаемся как вкопанные. Плетущийся чуть сзади Кидлат наступает мне на пятку, но я едва замечаю.

Перед нами поляна, укрытая прекрасным ковром зеленого, черного и золотистого цвета. Он расстилается по обе стороны от реки, которая сужается в этом месте и ускоряет бег. Должно быть, исток уже близко. Нити блестят под лучами поднявшегося высоко солнца. Запах усиливается, и я чувствую, как кружится голова и тело словно засыпает. Примерно то же, по словам Бондока, испытывает пьяный. Сделать еще один шаг я не успеваю – Мари машет рукой.

– Ты куда? – шипит она сквозь тунику.

Смотрю на ковер, только это уже не ковер. Пячусь. Кидлат спешит убраться, но я спотыкаюсь об него, и мы вместе валимся на землю.

Туча мух и ос поднимается прежде нас, и мерцающие черные и золотистые нити превращаются в нечто крылатое, глазастое и гудящее, а зеленые и оранжевые краски оказываются упавшими плодами манго в разной степени гниения. Встревоженные нашим появлением, насекомые вьются какое-то время над поляной, потом снова садятся, как наброшенная на гниющие фрукты сеть. Я вижу разбегающихся крыс и чувствую тошноту от жары и едкого запаха.

Мари смеется, глядя на мое изумленное лицо.

– Что с тобой?

Иголочки растерянности и смущения покалывают щеки. Признаться, что я видела, стыдно. Пожимаю плечами, натужно смеюсь. Кидлат выбирается из-под меня.

– Фу!

Мы вздрагиваем, поворачиваемся и смотрим на него.

– Что ты сказал? – осторожно спрашиваю я.

– Фу. Мухи, фу.

Эти слова – первые, произнесенные им в нашем присутствии. Мари фыркает и смеется.

– Молодчина, хорошо сказал.

– Так ты умеешь говорить, – восклицаю я, качая головой, но он только пожимает плечами – конечно.

– Отличный выбор для первого слова. – Мари с улыбкой указывает на край поляны. – Надо ее обойти. Тебе, может быть, нравится запах гнили и мухи под ногами, а мне – нет. – Уже сделав первый шаг, она оглядывается через плечо.

Я беру Кидлата за руку, и мы следуем за ней.

– Должно быть, мы прошли мимо манговой рощи. – Где-то здесь мистер Замора потерял своих бабочек, и где-то здесь Дату подобрал гнилой фрукт. Интересно, что думают о нашем побеге другие дети в приюте. И думают ли вообще. – Дом уже близко.

– Дом, – серьезным тоном говорит Кидлат. – Твоя нана.

– Да. – Мои губы растягиваются в такой широкой улыбке, что ей не хватает места на лице. Голос у малыша чистый и приятный. Он смотрит на меня и отвечает такой же широкой улыбкой, от которой в груди поднимается теплая волна. Раньше такое чувство вызывала только нана; только она означала для меня и дом, и покой, и все по-настоящему важное. Такой же вселенной, как говорила нана, был для нее ама.

– И моя нана?

– Да.

– Ами! Кидлат! – радостно кричит Мари. – Посмотрите!

Мы продираемся через густую путаницу акаций, высаженных – до меня это доходит только теперь – для защиты манговой рощи от воров и чужаков вроде нас.

Догоняем Мари.

– Посмотрите! – снова говорит она, и Кидлат с радостным смехом бежит вперед. Поляна была лишь началом плодовой фермы, и эта роща засажена питайей, плоды которой, драконовы фрукты, зреют под колючим зеленым пологом. Кидлат разрезает один плод острой кромкой листа и бегом возвращается к нам.

– Руки. – Мы послушно протягиваем руки. Он отворачивает кожуру, и белая, с семенами мякоть вываливается нам на ладони. – Ешьте.

– Благодарю вас, сэр. – Мэри снова отвешивает низкий поклон. Мальчуган смеется и бежит за новой добычей. Запах у драконова фрукта едва уловим – приятная перемена после тошнотворных гниющих манго, – а вкус сладкий и чистый. После четвертого плода голод начинает отступать, оставляя лишь ноющую боль под ложечкой.

– Какое прекрасное место. – Мари откидывается на спину и потягивается, как кот, ждущий, что ему погладят живот.

– Мы уже близко, Мари. – Волнение не позволяет мне лечь. – Мы проезжали мимо этой рощи по пути в порт. Думаю, еще несколько миль. Может быть, три…

– Судя по тем манго, за ней никто не ухаживает.

– Ммм. Ты меня слышала?

– Просто позор, что все это никому не нужно и пропадает впустую. И здесь так красиво. – Мари вдруг садится. – Ами, – негромко говорит она и смотрит на меня в упор светлыми, с золотистой радужкой глазами. – Можно попросить тебя о чем-то?

– О чем?

Мари улыбается, но в выражении лица, за улыбкой, кроется что-то неопределенное, как будто она нервничает или не уверена в чем-то. Но, конечно, такого не может быть, ведь Мари никогда не нервничает и уж точно не бывает неуверенной в себе.

– После того как мы доберемся до города и что бы ни случилось потом, мы можем вернуться в лес? Не обязательно в этот лес, – добавляет она. – Куда-нибудь, где есть деревья, цветы и река?

– Почему?

Мари хмурится.

– Потому что здесь красиво. И мне здесь нравится… если не считать того, из-за чего мы здесь оказались.

Как будто камень падает на грудь. «После того» – в этих словах что-то печальное и даже пугающее. «Что бы ни случилось потом». Большинство вариантов того, что может случиться потом, мне совсем не по душе. Мари снова ложится.

– Забудь, – бросает она резко, словно мы поспорили. Я открываю рот, не зная, что хочу сказать, и тут мы слышим пронзительный крик Кидлата. Мари расторопнее. Я еще только поднимаюсь, а она уже вскочила и бежит к роще.

Обхожу первую линию деревьев и вижу – Мари прижимает к себе Кидлата.

– Что случилось? Не змея? – Я настороженно осматриваюсь.

– Нет. – Голос у Мари странный, чарующий. – Посмотри вверх.

Задираю голову. Ветви горят.

Это похоже на пожар в приюте: деревья мигают огоньками, золотистыми, алыми, коричневыми, но жара нет. Я растерянно моргаю. Может быть, у меня что-то с головой. Может быть, я вижу то, чего на самом деле нет, как было с гнилыми манго. Некоторые огоньки превращаются в цветки, другие трепещут словно листья. Не сразу, но постепенно я начинаю различать знакомые очертания. Ветви не горят, а огоньки совсем не огоньки, а…

Крылья.

Первая мысль – дивата? Но тут Мари хлопает в ладоши, и они вздымаются волной, не быстро и рассерженно, как мухи, но как птицы, устремляясь вверх, будто сквозь воду.

– Марипоса. – В ее голосе восторг и изумление.

Теперь и я вижу их ясно: цветные узоры на крыльях, черные тельца, побольше и поменьше, и все проплывают над поляной единым трепещущим выдохом. Бабочки. Десятки, может быть, сотни, словно видимый вибрирующий ветерок. Уж не цветок ли гумамелы, о котором рассказывала нана, привлек их сюда?

– Я… – Хочу сказать, как это красиво, но само это слово остается во рту как что-то глупое и пустое. Если бы красота обладала цветом, формой, вкусом или запахом, то только цветом, формой, вкусом и запахом этого мгновения.

Рука Мари проскальзывает в мою руку. Бабочки пролетают над нами, кружат над цветками и плодами и опускаются так низко, что можно протянуть руку и коснуться их крылышек. Некоторые свисают с веток, как капли масла, готовые сорваться с ложки. На нижних ветках, на высоте глаз, бесчисленные ряды хризалид – зеленых, коричневых, но в основном прозрачных. Кое-где проглядывают крылышки, но большинство – пустые тонкие цилиндрические завитки.

Я роняю руку Мари и отхожу в сторону. Эти деревья называются огненными. Разбросанные брызгами на ветках, красные цветки проступают сквозь коричневые, голубые и желтые листья. Время цветения прошло, дожди слишком близко, но в этом лесу чудеса следуют одно за другим. К горлу подступает комок. Нана любит бабочек, и это она провела меня через лес к плодовой ферме. Я могла бы стоять здесь целую вечность, но шепчущую тишину нарушает Мари.

– Идем, – говорит она, выдергивая меня из волшебного транса. – Осталось немного. Не надо нам больше останавливаться.

Я киваю. Ее голос снова поднял бабочек с веток, и они, сверкая крыльями, кружатся над нами в круговороте воздуха, как упавшие на воду листья.

Мы нехотя отворачиваемся и идем дальше, а мое сердце как будто опускается ниже и ниже с каждым шагом. Но это еще не все. Бабочки повсюду, они сидят на каждом фруктовом дереве и взлетают при нашем приближении, так что вскоре целый рой сопровождает нас через сад. Присутствие чего угодно другого в таком количестве выглядело бы угрожающе, но я уже понимаю, что бояться бабочек невозможно.

К реке возвращаемся уже на дальней стороне рощи гниющих манго, и опять-таки дорога хорошо просматривается с берега. Мы так близко к цели. Крылатый эскорт не оставляет нас, он везде, над нами и вокруг нас, и оттого кажется, что мы идем через наполненный бабочками лес. Не успела я отметить время или прикинуть, сколько еще осталось, как прямо перед нами появляется небольшой каменистый откос, отмечающий внешнюю границу города. Под откосом бежит вода, но нам надо карабкаться вверх.

Взбираемся, едва ли не ползем и, достигнув верха, ложимся на живот и смотрим. Дома, обращенные к нам задним фасадом, невысокая тень забора. Никогда раньше никаких домов в такой близости от леса не было. Получится ли добраться до больницы незамеченными? Уверенности нет. Из сада доносится радостный детский смех – туда залетели бабочки. Кулион буквально кишит ими. Надеюсь, нана тоже их видит.

Что-то легкое касается моего лица, и тут же на тыльную сторону ладони аккуратно приземляется большая сине-белая бабочка. Она складывает и раскрывает крылья и…

– Ами, – медленно произносит Мари. – Не шевелись.

– Знаю, – выдыхаю я. – Это чудесно.

– Нет. – Голос у нее напряженный, как сжатая причина. – Не двигайся.

И тут я чувствую что-то еще. Что-то, ползущее по ноге. Что-то легкое, скользящее. Я замираю в напряженной позе.

– Не двигайся! – повторяет шепотом Мари.

Пытаюсь вспомнить, что говорила о змеях нана. Сто разных видов, и только десять из них ядовитые. Змея поднимается по бедру и переползает на поясницу. Я едва сдерживаю дрожь. Внутри все застыло в немом крике. Они не сделают тебе ничего плохого, если ты сама их не тронешь. Змея перемещается выше по спине, и я представляю, как она трогает мою кожу раздвоенным языком.

Мари бесшумно отходит на цыпочках в сторону и поднимает с земли камень. Краем глаза я вижу ее руку – дрожащую, с побелевшими косточками пальцев. Только десять ядовиты. Змея больше боится тебя, чем ты ее. Она приближается к плечам. Смогу ли я сбросить ее раньше, чем у нее появится возможность атаковать? Надо было сделать это раньше, когда она ползла по ноге. Сосредотачиваюсь на бабочке. Ее крылья раскрываются в третий раз, потом в четвертый.

Змея над плечом. Все, что я могу, – это заставить себя не повернуться и не посмотреть на нее. Периферийным зрением вижу ее голову – напоминающий лопату треугольник. Сквозь панику приходит воспоминание о змее, загнанной в угол кухни и готовой броситься на противника.

Храмовая змея, сказала нана, открывая заднюю дверь и выводя меня из дома. Никогда ее не серди, лучше предоставить ей возможность самой найти выход. Язычок выскакивает. Никогда ее не серди. Определенно ядовитая. По потной от жары спине пробегает холодок. Я вижу сжимающую камень руку Мари. Внезапно бабочка взлетает с моей руки, и змея атакует ее. Оскаленные зубы пронзают мою кожу.

Раскаленные щипцы обжигают кости. В следующий момент Мари бьет по змее камнем, а Кидлат громко вскрикивает. Прежде чем ощутить боль, я думаю о том, что нана всегда жалела меня сильнее, когда мне бывало плохо, и что почему-то все пошло не так.

Конец

Кто-то зовет меня по имени. Голос негромкий, но настойчивый. Веки тяжелые и как будто склеились. Земля подо мной мягкая, и я погружаюсь в нее, как в воду.

– Ами, открой глаза.

Я не хочу открывать глаза, но голос не отстает. Набираю в легкие побольше воздуха и приказываю векам подняться. Мир, каким он предстает за опущенными ресницами, яркий, белый и режет глаза. Я снова их закрываю.

– Нет, Ами. Ты должна проснуться. – Пальцы легонько сжимают мое плечо и трясут. – Пора вставать.

Голос мне знаком. Я знаю, что он не принадлежит ни Мари, ни Кидлату. Снова открываю глаза. Язык во рту распухший и липкий.

– Сестра Маргарита? – говорю я, хотя то, что получается, звучит не очень похоже. Моргаю, и ее лицо приобретает четкость.

– Здравствуй, Ами.

Поворачиваю голову – шея болит.

– Где?..

– Ты в больнице. На Кулионе. Уже несколько часов.

Я лежу одна, в палате с выкрашенными белой краской стенами. Болит правая рука. Я смотрю на нее и вижу повязку. Поднимаю руку и чувствую сильную пульсацию.

– Что…

Сестра Маргарита опускает ее на подушку.

– Боюсь, рука сильнее пострадала от твоей подруги Мари, чем от укуса. Кто-то услышал их крики, и слава богу, тебя очень быстро доставили сюда. Мари не только убила змею, но и принесла ее с собой, так что мы смогли сразу ввести противоядие. Доктор Родель сделал с запястьем все, что мог.

Я ощущаю давление наложенной на руку шины.

– Как Мари? С ней все хорошо?

Сестра Маргарита мрачнеет.

– Да.

Что-то в ее тоне настораживает меня.

– Что?

– Ее нет, Ами. И Кидлата тоже нет.

Смотрю на нее растерянно.

– Где же они?

– Их забрал мистер Замора. – Я застываю. – Он и тебя хотел забрать, но доктор Родель и доктор Томас заявили, что твое состояние нестабильно, и ты должна остаться.

– Куда он забрал их? – в отчаянии спрашиваю я. – В приют?

Ее ответ – худший из всех вариантов.

– Их увезли в другое место.

– Куда? В Манилу?

Монахиня качает головой.

– Нет! – Нас нельзя разделять… после всего пережитого. – Я так хотела познакомить ее с наной. Так хотела, чтобы потом, когда все случится, рядом был кто-то.

– Знаю. – Сестра Маргарита берет меня за здоровую руку.

Нет, она не знает. Не может знать, что мистер Замора обрек ее на судьбу, которой она так старалась избежать. Он отправил ее в работный дом. Я смотрю на сестру Маргариту. Так странно снова видеть ее, снова быть на Кулионе, хотя именно этого я больше всего хотела последние недели.

Сбрасываю простыню. Простое действие отдается болью в руке.

– Я останусь.

– Нет, не останешься, – говорит сестра Маргарита и берет меня за другое запястье. Пальцы у нее на удивление сильные. Что-то мягко стучит в окно, и в голове у меня пролетает восхитительная и шальная мысль, что это Мари, что это ее записка стучится в сетку окна и что сама она ждет меня снаружи. Но стук повторяется, и я вижу бросающуюся на сетку бабочку.

– Бедняжки, – печально вздыхает сестра Маргарита. – Их притягивает свет, отражающийся от белых стен. Тебе повезло, что есть сетка, а иначе в комнате их было бы полно. Они здесь везде. – Взгляд ее уходит вдаль. – Такие красивые.

Я тяну ее за рукав.

– Пожалуйста, сестра. Вы же помогали нане писать письма. Говорили, что мне нужно приехать…

– Да, я рада, что ты здесь. Но тебе нельзя будет остаться. – Она говорит это с такой грустью, что я вижу – ей и самой неприятно. – Так здесь теперь устроено.

– Но мне нужно увидеть нану.

– Конечно, раз уж ты здесь. – Она поднимается, элегантная в простой черной рясе. – Но об этом никто не должен знать. Понимаешь, Ами?

Из-под складок рясы монахиня достает серебряный свисток.

– Этим подают сигнал о пожаре. Я выйду из больницы и свистну. Услышишь – сразу же иди в четырнадцатую палату. По коридору, с левой стороны. Эвакуировать это заведение трудно, но, чтобы вернуть всех назад, потребуется еще больше времени. В твоем распоряжении будет по крайней мере часа два.

– Два часа! – Пройти такой путь ради пары часов.

– Ами. – Сестра Маргарита стоит спиной ко мне, но голос ее дрожит. Я жду. Она переводит дух и снова поворачивается: – Твоя нана… она… она ждет.

– Знаю, и поэтому часа или двух недостаточно.

– Нет, Ами. Она ждет, чтобы попрощаться. Ждет пахимакас. – Что-то сбегает по ее щеке, и я вдруг понимаю, что ее глаза блестят от слез. Увидеть такое – то же самое, что увидеть плачущую статую. Пораженная ее слезами, я не сразу вникаю в смысл слов. Ждет, чтобы попрощаться. Ждет пахимакас. Последнее прости. Нет, она конечно же не хочет сказать…

– Нет. – Мир отступает. Я чувствую, как комкается лицо, а потом сестра Маргарита вдруг оказывается рядом со мной на кровати, ее лицо рядом с моим, и она до боли сжимает мои руки.

– Нет, – тихо, но с чувством говорит сестра Маргарита. – Не плачь.

Глупо призывать меня не плакать, когда она плачет сама, но я все же останавливаю слезы на полпути.

– Ты такая молодец, Ами, – жарко шепчет монахиня. – Прошла через лес. Привела с собой бабочек. Выжила после укуса змеи. – Она отпускает мои руки и продолжает уже мягче: – Ты замечательная девочка. И твоей нане нужно, чтобы ты была смелой. Она готова, но ей страшно. Знаю, тебе тоже страшно, но и для страха, и для слез время еще будет. Дай ей надежду, Ами. Дай ей храбрость.

Я чувствую, как теплеет внутри, как разгорается тот же огонь, что и тогда, когда мистер Замора хотел ударить Мари на скале. Я не позволю нане бояться. Киваю. Сестра Маргарита снова поднимается и откидывает голову назад, словно хочет, чтобы слезы затекли обратно.

– Хорошо, – говорит она нормальным голосом. – Не забудь, по коридору слева. Четырнадцатая палата.

Монахиня уходит, а я снова и снова говорю себе, что должна быть смелой. Потом где-то неподалеку раздается свист.

– Очистить коридор! – кричит сестра Маргарита. Я слышу крики и шум возни. Спускаю ноги с кровати. Голова кружится, в руке пульсирует боль, но до двери удается добраться не споткнувшись. Жду, прислушиваюсь и, решив, что шум ушел дальше, выхожу в коридор.

Он тоже выкрашен ярко-белой краской, на которой местами, там, где руки касались сохнущей поверхности, видны следы пальцев. Раньше в больнице не было ни коридора, ни отдельных палат. Построено многое и быстро. Иду по левой стороне – двенадцатая палата, тринадцатая. Останавливаюсь возле четырнадцатой. Надо бы перевести дух, приготовиться, но лишнего времени у меня нет. Я поворачиваю ручку и вхожу.

Скупо обставленная комната: деревянный крест на стене, маленький столик со стаканом и кровать со съежившейся фигуркой под белой простыней. Дверь закрывается, и она поворачивает замотанную бинтами голову. Слышу ее голос, старческий и усталый, и все мои силы уходят на то, чтобы не расплакаться.

– Ами?

– Да, нана.

Я не подхожу близко. Что бы ни говорила сестра Маргарита, мне страшно. Нана кое-как поворачивается на бок, я вижу ее мягкие глаза над повязками и забываю про страх. Я иду к ней, наклоняюсь, тычусь носом в ее шею, и меня, с головы до ног, наполняет счастье. Сквозь горьковатый запах антисептика пробивается ее запах, землистый и сладковатый.

– Ох, Ами, – шепчет она и обнимает меня. На руках повязок нет, и кожа под тонкой больничной рубашкой гладкая и теплая. – Пришла.

– Конечно, пришла.

– С приключением.

– Ты уже слышала? – разочарованно спрашиваю я.

Она ложится.

– Кое-что. С удовольствием услышу от тебя.

Нана подтягивается вверх на узкой кровати, и я сажусь рядом с ней и начинаю рассказывать. Получается что-то в духе наших с ней историй. Я рассказываю о приюте, о сестре Терезе, о бабочкиных уроках. Нана выглядит очень усталой. Может быть, ей дают то же, что давали Росите, – лекарство, от которого чувствуешь слабость, но не чувствуешь боли. Я помню, что должна быть храброй, и стараюсь побольше говорить.

Рассказываю о письмах, о пожаре, о лодке «Лихим». О рыбине и о Кидлате. Как мы шли и спали под звездами. О встрече с Бондоком и спичках, о ковре гниющих фруктов, о змее. В этой части нана берет меня за руку. Но самое главное – я рассказываю о Мари и бабочках.

– Чудесное приключение, Ами. Оно останется с тобой навсегда.

– Да.

– Я слышу грусть?

Скоро ли Мари забудет обо мне?

– Девочка, с которой я пришла сюда… Ее забрали.

Нана поглаживает меня по руке.

– Уверена, вы еще найдете друг дружку. Сестра Маргарита послала за Бондоком. Он обещал позаботиться о тебе.

– Как Капуно?

– Капуно сейчас занят. Работает в школе, ведет уроки. Ты – настоящее сокровище, Ами. О тебе будут заботиться. Тебя будут любить. – Голос ломается, и нана отводит взгляд. – И бабочки тоже чудесные, правда? Сестра Маргарита говорит, что они разлетелись по всему Кулиону. – Она вздыхает, и я слышу свистящий звук. – Я бы тоже хотела их увидеть.

– Их так много. Может быть, даже больше, чем в твоем домике.

– Нисколько не сомневаюсь. – Нана слабо улыбается. – Твой ама любил бабочек почти так же сильно, как меня. И мы оба любили их по одной причине. Знаешь по какой?

Я задумываюсь.

– Они красивые?

Нана качает головой и морщится от боли.

– Некоторые бабочки живут один день, некоторые неделю, а некоторые месяц. Но они живут по-настоящему. И какой бы короткой ни была их жизнь, бабочки украшают мир.

Она сжимает мою руку, и мне кажется, что в ее словах о бабочках кроется какой-то другой смысл. Голос звучит печально и тихо, и я стискиваю зубы, чтобы не расплакаться.

– Я принесла твою сковородку.

– Оставь ее себе. Мне…

Не хочу, чтобы она что-то объясняла. Я слышала ее, слышала сестру Маргариту и знаю все. Наверно, я знала все еще раньше, когда прочитала письмо, которое украла для меня Мари. Знать-то знаю, но легче от этого не становится, и грудь болит не меньше, и дышать не легче.

– Ты ходишь в церковь? – спрашиваю торопливо, потому что мне нужно ее остановить, а крест – единственное, что бросается в глаза.

– Конечно нет. – Нана сует руку под подушку и достает своих терракотовых божков. – Но они прибили эту штуку к стене и не позволяют ее снять.

В окно ударяется бабочка, и мне в голову приходит мысль.

– Им нравится, чтобы все было белое. Это так уныло, – продолжает нана. – Ты что делаешь?

Я выбираюсь из-под простыни и иду к окну. Сетка держится на деревянной раме, вставленной в неровное квадратное отверстие. Видно, что делали все второпях. Давлю на раму здоровой рукой.

– Ами, у тебя будут неприятности! – шипит нана, но подняться с кровати и остановить меня она не может. Еще немного, и сетка вываливается и падает наружу.

И тут же, словно только и ждала этого, в палату влетает и садится на белую простыню коричневая бабочка. Несколько секунд мы молчим, а потом нана счастливо смеется – впервые за то время, что мы вместе. Бабочка улетает, но это уже неважно, потому что ей на смену, привлеченные белизной, прилетают другие. Я возвращаюсь к кровати, а над наной уже кружатся, садятся на простыни и стены добрая дюжина бабочек. Они наполняют комнату, словно листья в листопад, порхают и вьются. Нана целует меня в лоб.

– Спасибо, Ами.

– Сестра Маргарита говорит, что это я привела с собой бабочек.

– Так и есть, – устало говорит она. – Ты не против, если я ненадолго закрою глаза?

Мне так многое хочется сказать ей, но я боюсь, что если заговорю, то расплачусь, а потому только киваю молча. Мы лежим, как лежали, бывало, когда мне снился кошмар. Ее рука лежит на мне.

– Все хорошо, Ами. Мне не страшно. Я рада, что ты пришла.

– Я люблю тебя, нана.

– Я люблю тебя.

Поплакать даже хорошо. Я дрожу, и нана прижимает меня к себе. Делаю несколько глубоких вдохов, как она учила, и слушаю ее истории, новые и старые, придуманные и правдивые, про великанов и дом с цветами, где она была счастлива с ама, про лес с бабочками. Голос ее слабеет. Бабочки кружат…

Когда нана умолкает, я не поворачиваюсь. Лежу, крепко обхватив себя руками, а чувство такое, словно внутри все рвется на части. Комната погружается в сумерки, а потом дверь открывается, и на пороге, в рое бабочек, стоит сестра Маргарита. Рука наны тяжелая и неподвижная. Я не чувствую ее дыхания, и это молчание – самое громкое, что я когда-либо слышала.

Огромный, заботливый великан, Бондок поднимает меня и берет на руки. А потом наступает тишина, такая глубокая, что может означать только одно: небо дает трещину. И муссон наконец отмоет воздух начисто.

Тридцать лет спустя

Один

Солль заблудилась. Так получилось, что дорогу на Манилу она пропустила и теперь не была даже уверена, что помнит, как вернуться на фруктовую ферму. Корзинка с апельсинами давила на голову, словно кирпич. Взять бы фрукт, содрать ногтями толстую кожуру и высосать из мякоти весь сок. От этой мысли рот наполнился слюной, и Солль глубоко вдохнула. Надо держаться. Повариха, горничная и все воспитанники, включая ее саму, несколько недель откладывали из пособий, чтобы устроить этот сюрприз на день рождения Госпожи. Ей не простят, если она съест хотя бы один плод.

В какой-то момент Солль уступила раздражению. Почему повариха пренебрегла местными апельсинами, которые в изобилии зрели в их саду и продавались на рынке так дешево, что их покупали бочками? Почему настояла на том, что Госпоже нужны именно эти апельсины? От рыночных они ничем не отличались, если не считать того, что выращивавший их фермер заворачивал каждый снятый плод в отдельную бумагу, как будто они были стеклянные. И почему – тут она сжимала кулаки и стискивала зубы – выбор пал на нее, тринадцатилетнюю девчонку, про которую всем известно, что у нее начисто отсутствует чувство направления. Отправить пешком по маршруту, где не ходит автобус, заранее зная, что она заблудится. А время-то позднее, и уже скоро в небе появится луна.

Солль вдохнула еще раз и постаралась успокоиться. Никаких темных мыслей повариха, конечно, не вынашивала. И задумка с апельсинами замечательная. Госпожа будет рада. Солль смягчилась. Многое изменилось к лучшему с тех пор, как Госпожа и ее брат взяли приют в управление пять лет назад.

Если кто и заслуживает особого подарка на день рождения, то это она. И, если уж на то пошло, Солль сама выразила желание сходить за апельсинами, чтобы избежать работы в прачечной. И все же… Она поежилась.

Местные леса не отличались дружелюбием. Дикие, неприрученные, они не имели ничего общего с теми ухоженными полями, которые примыкали к Маниле в нескольких милях отсюда. Свет мерк все быстрее, и это означало только одно: солнце опускается за горизонт.

Она ненадолго остановилась – отдышаться. Дело было не только в жаре и давящей на голову корзине, но и в подступающей панике. Наверно, стоит вернуться и попытаться найти дорогу на ферму. Солль закрыла глаза, стараясь вспомнить нужный маршрут. Направо, налево, снова налево, прямо. Нет, не так. Направо, прямо, потом налево. Ну же, вспомни!

Она снова открыла глаза. Бесполезно. Самое лучшее – идти вперед по едва заметной дороге. Проковыляв немного, Солль вдруг оказалась перед рощей. Дорога поднималась на узкий гребень и выглядела не очень надежной, с осыпающимся краем.

Солль глянула вниз, и внутри все оборвалось. В центре темной, лесистой долины виднелись красные и голубые цветы. Через лес тонкой серебряной лентой пролегала река. И никакого признака города или фермы.

Она поставила на землю корзину и сама опустилась рядом. Разулась, потерла усталые ноющие ноги. Посмотрела на корзинку с завернутыми в бумагу апельсинами. Можно съесть – хуже уже не будет. Она пропустила свою смену на кухне, и за это получит нагоняй, когда вернется. Точнее, если вернется.

Солль сняла бумажку, поднесла к носу апельсин и втянула запах. Слюнки потекли сразу. Она проткнула ногтем кожуру и быстро очистила фрукт. Идеально круглый, он лежал у нее на ладони. Солль собиралась съесть его медленно, дольками, но жажда взяла верх, и она набросилась на него, как на яблоко, не обращая внимания на текущий по пальцам липкий сок.

Ничего вкуснее она в жизни не ела, и, конечно, этот апельсин был несравненно слаще тех, что продавались на местном рынке. Солль легла на траву и закинула руки за голову. Солнце скоро сядет, оставив на горизонте только багровую пленку. Прямо над ней висел полумесяц, бледный, как призрак, за прощальным светом дня. Постепенно луна становилась все ярче и ярче, и Солль, наблюдая за ней и звездами, загорающимися на еще светлом небе, ощутила покой.

Что-то вдруг замелькало перед глазами, падая и взметаясь вверх. Она нервно хихикнула, вспомнив рассказ поварихи о девочке, которой пришлось срезать все волосы из-за того, что в них запуталась летучая мышь.

Но здесь была не летучая мышь.

Солль моргнула и потерла глаза. Вначале летунов было немного, один или два, но сев, она обнаружила, что воздух буквально полон ими.

Бабочки. Она кружились над гребнем, словно попав в невидимые воздушные потоки. Их было здесь не меньше, чем плодовых мушек, появлявшихся в самую жаркую пору дня, и все они как будто летели в одном направлении. Солль проползла на четвереньках вперед и глянула через край.

Внизу, в долине, с цветочного пятна поднимался ровный столб дыма. Нет, там не бушевал лесной пожар. Дым шел из трубы, и к нему стремились бабочки.

Не тратя время на раздумья, Солль вскочила, перемахнула через крошащийся край и, подчиняясь силе тяжести, покатилась на босых ногах вниз, тормозя пятками и цепляясь, где можно, за корни.

Внизу дым скрыл от глаз деревья, но это не имело значения. Переведя дух у подножия склона, Солль раскинула руки, и бабочки хлынули между пальцев, так близко, что она ощутила легкое движение воздуха от взмахов крыльев. Одна села на выставленный большой палец, переливчато-синяя в наступивших сумерках, с черными прожилками. Бабочка раскрыла и сложила крылья – раз, два – и присоединилась к рою.

Закружилась голова. Солль споткнулась и, опустив голову, согнулась. Слабость скоро прошла, и когда она подняла голову, бабочки исчезли.

Поддавшись панике, Солль побежала вперед, но увидела лишь хвост скрывшегося за углом роя. Следуя за ним, девушка выскочила на открывшуюся вдруг вырубку с поваленными деревьями и вытоптанной травой. В центре вырубки, на огромном, величиной с дом, кусте покачивались красные цветы. Она присмотрелась повнимательнее.

Это и был дом. С обвитыми цветами стенами и дымом, поднимавшимся из середины крыши. Вот только дым был необычный, со сладким медово-цветочным запахом. Бабочки танцевали возле дымового столба, и Солль обратила внимание, что летают они неуклюже, сталкиваются друг с дружкой, ныряют вниз и, кренясь, поднимаются вверх.

Сердце заколотилось. Что-то было не так. Дым действовал на бабочек не лучшим образом.

Она подошла ближе и хотела отогнать их от дыма, но крыша оказалась слишком высокой.

А потом они начали падать. Как пепел. Большинство приземлялись на цветочные стены и крышу, но некоторые падали к ее ногам, словно драгоценные листья.

– Нет! – Солль осторожно опустилась на колени и попыталась поднять одну из них, но ее крылья рассыпались, как пыль. Со второй случилось то же самое. Внезапно одна из цветочных стен осветилась. Дверь странного домика открылась.

– Остановись!

Два

Сердце глухо ухнуло. Солль уронила руки и, прищурившись, уставилась на фигуру в дверном проеме.

– Не трогай их! – произнес тот голос. – Оставайся на месте и не шевелись.

Она послушно кивнула. Незнакомец – или незнакомка – остался на пороге, и его силуэт четко выделялся на фоне света: прямоугольная форма, которая могла быть и мужчиной, и женщиной любого возраста. На липких от апельсинового сока пальцах Солль осталась пыльца и яркие пятнышки от крыльев бабочки. Она шмыгнула носом и заплакала.

– Все в порядке, девочка. – В голосе зазвучали мягкие нотки. – Знаю, ты не хотела ничего плохого.

Вглядевшись сквозь калейдоскоп слез, Солль увидела перед собой женщину, которая поднимала распростертых бабочек с помощью сачка и переносила их на цветы. Вот только сами бабочки при ближайшем рассмотрении оказались совсем и не мертвыми. Их крылья то раскрывались, то складывались, отчего по всему дому как будто прокатывалась зыбь. Солль начала было вставать, но женщина снова заговорила.

– Побудь в таком положении еще минутку, ладно? Я уже почти заканчиваю. Скольких ты потрогала?

– Д-двух. Извините. Я думала, им плохо.

– Они просто задремали. – Женщина подняла пострадавших бабочек и положила на ладонь. Потом, стиснув зубы, с силой хлопнула по ним другой ладонью. Солль вздрогнула.

– Так милосерднее. Без крыльев им в любом случае не выжить. – Незнакомка внимательно оглядела землю.

– Почему они все спят?

– Из-за дыма. В нем есть травы, которые ведут их домой, отдохнуть. Ночи здесь небезопасные – летучие мыши, змеи.

Солль промолчала, не зная, что сказать, а женщина осторожно переложила на цветок последнюю, черно-белую бабочку и прислонила сачок к стене дома.

– Кроме того, – продолжала незнакомка, – бабочек никогда не нужно брать за крылья. Даже если они пострадали. Ты только сделаешь им хуже. Они слишком хрупки, а прикосновение человека слишком грубо.

Солль кивнула, а когда женщина подошла ближе, поднялась. Лицо у нее было открытое, доброе, глаза – темные и большие. Присмотревшись, девочка решила, что незнакомка примерно одного с Госпожой возраста.

– Итак, теперь ты знаешь, что трогать бабочку не следует, но ты также должна знать, что девочке не следует бродить по лесу одной, да еще в сумерках.

Солль не сразу сообразила, что от нее ждут объяснений, – в голове у нее кружились бабочки.

– Я заблудилась.

– Я так и поняла. – Женщина улыбнулась. – Куда ты направляешься?

– В Манилу.

– Ага. В таком случае ты действительно сильно заблудилась. – Она повернулась к дому. – Тебе лучше остаться здесь на ночь.

– Не могу! Моя Госпожа…

– Уверена, ей не хотелось бы подвергать тебя опасности. В любом случае я собираюсь завтра в Манилу – выступить в школе. Могу и тебя подвезти.

Солль оглянулась на шумящий в темноте лес, и ее решимость продолжать путь сильно пошатнулась. Подумав, она последовала за незнакомкой к освещенной двери. Внутри дом был просторный; несколько бумажных перегородок стояли у стен, и свободное пространство образовывало одну большую комнату, в центре которой горел огонь.

– Проголодалась? У меня есть рис и апельсины.

Солль хлопнула себя ладонью по лбу.

– Ох!

– Что такое?

– Я оставила там апельсины. – Солль кивнула в сторону открытой двери. – И обувь.

– Какие апельсины?

– Те, что купила на ферме за холмом. Вообще-то они подарок для моей Госпожи. Почти тридцать штук.

Женщина наморщила нос.

– Разве в Маниле нет апельсинов?

– Повариха говорит, что они не такие хорошие. – Как ни старалась Солль, недовольная нотка все же прозвучала.

– Вообще-то так оно и есть. – Голос у незнакомки был теплый и успокаивающий, как сладкий чай. – Те апельсиновые рощи принадлежат мне, и должна признать, вкус у них действительно особенный. В мире апельсины этой разновидности встречаются лишь в нескольких местах.

Она поднялась и прошла в темный угол, где достала из-под стола ящик.

– Возьми вот эти.

Солль заглянула в ящик. Он был полон плодов того самого размера и цвета, что остались в корзинке.

– Но мне нечем заплатить за них…

– И не надо. – Владелица прекрасных апельсинов махнула рукой. – Это подарок.

– Спасибо, – искренне и с огромным облегчением поблагодарила Солль. – Но мне все равно надо вернуться на холм за обувью.

– Сейчас идти нельзя. Слишком темно. Сбегаешь за ними завтра утром, перед тем как мы отправимся в Манилу.

Спорить Солль не стала. В доме было светло и прохладно, и хозяйка уже держала в руке чашку с чаем – для нее.

– Пей.

Чай оказался таким же сладким и теплым, как и голос незнакомки. Солль выпила его в четыре глотка. Хозяйка подлила еще из висевшего над огнем чайника. Девочка огляделась. Пол представлял собой толстый ковер из плетеной высушенной травы, а немногочисленная мебель отличалась прочностью и незатейливостью форм.

– Скромно. Но это дом.

– Он чудесный!

Солль нисколько не кривила душой. Ощущение было такое, словно дом стоит здесь так же долго, как и лес, выращивая стулья и окна точно так же, как корни и ветки.

Хозяйка широко улыбнулась.

– Я тоже так думаю. Но в городе есть дома куда более величественные.

– Там, где я живу, на полу лежат ковры, поэтому там всегда жарко. И люди не так благородны, как их дома.

Женщина нахмурилась. Лицо ее раскололи морщины, и оно сразу же постарело.

– Надеюсь, твоя госпожа не слишком сурова с тобой?

– О нет, нет. Она очень добрая. И я не служанка. Она управляет приютом. Я… – Солль остановилась. Объяснение всегда вызывало жалость, а она не любила, когда ее жалели. – Я сирота.

– Я тоже, – с печальной улыбкой сказала женщина. Некоторое время они сидели молча; чайная чашка остывала в руках Солль. – Странный все-таки мир. Человек управляет приютом, где на полу лежат ковры, но не может позаботиться о том, чтобы обеспечить сирот обувью.

Солль посмотрела на свои босые ноги.

– Нет, обувь у меня есть! Но я оставила ее с апельсинами.

– Ах да, ты говорила. – Женщина вдруг легонько, словно в дверь, постучала себя по лбу. – Какая я глупая! До сих пор не спросила, как тебя зовут. Все делаю не так, как надо. Так как тебя зовут?

– Солль.

– Милое имя. А я – Амихан. – Она помолчала, откашлялась, а потом спросила: – Тебе нравится в приюте?

Девочка пожала плечами.

– Там неплохо. Раньше было ужасно, но после того как директором стала Госпожа, многое изменилось к лучшему. – Почти как дома, подумала она, но говорить о себе, о своей скучной жизни с унылыми подробностями не хотелось. Другие слова горели на языке и рвались наружу. – Бабочки!

Амихан посмотрела на нее поверх чашки.

– Бабочки… Что… Почему они здесь?

– Они здесь потому, что я здесь.

– Они – ваши?

– Вообще-то нет. Но я забочусь о них. Скорее, я принадлежу им, чем они – мне.

Солль нахмурилась.

– Вы их кормите?

– Я высадила цветы. Присматриваю за ними по ночам, накрываю сеткой от летучих мышей. Взамен они позволяют мне их изучать.

– Как коллекционер? – догадалась девочка.

Лицо Амихан как будто закрылось и помрачнело, глаза вспыхнули.

– Нет, не так. Я не коллекционер. – Последнее слово она произнесла едва ли не с презрением. – Мне не нужно убивать эти прекрасные создания, чтобы понять их. Мне не нужно ловить живое существо в западню, чтобы повесить его, как картину, на стене.

Во рту у Солль пересохло.

– Извините, я вовсе не хотела…

– Не надо, – перебила ее женщина, и лицо ее разгладилось. – Это ты меня извини. Я… Это обыкновенная ошибка. Сказать по правде, в мире нет обозначения для того, чем я занимаюсь. Некоторые называют тех, кто изучает бабочек, лепидоптеристами или аурелианами.

– А что такое аурелиан? – Неуклюжий язык Солль хорошо принял это изящное слово. Красивое, сверкающее, как золотые кружева.

Женщина улыбнулась, заметив смущение на ее лице.

– Тот же коллекционер, только более научного склада. Хотя некоторые убивают бабочек, чтобы изучать их. Я не убиваю. Я создаю живые музеи для садов.

– Как?

– Высаживаю цветы, которые им нравятся, иногда делаю плетеные или стеклянные ограждения, чтобы они жили в безопасности и тепле.

– Как хранитель бабочек в зоопарке?

Женщина радостно хлопнула в ладоши. Солль заметила на одной из них уродливый шрам и поспешно отвела взгляд.

– Да! Именно так. Надо будет переделать табличку. – Хозяйка кивнула в сторону двери с болтающейся на ней деревянной дощечкой. На темно-синем фоне красовались тщательно выписанные золотистой краской буквы.

АМИХАН ТАЛА

АУРЕЛИАН

САДЫ ДЛЯ БАБОЧЕК

Спрашивайте – ответим

– Летом, во время фестиваля, я вешаю ее у главной дороги. Большинство интересующихся просто спрашивают, что это значит, но работы хватает. А что ты делаешь?

Солль нахмурилась.

– Я – ребенок. Учусь в школе, помогаю по хозяйству…

Такой ответ Амихан не приняла.

– Нет, нет. Что ты делаешь?

– Помогаю поварихе…

– Нет! – твердо, но благожелательно сказала женщина. – В чем ты хороша? Что тебе нравится делать? И чем бы тебе хотелось заниматься до конца жизни?

Солль задумалась, придумывая ответ, который понравился бы хозяйке дома. Кем стать? Учительницей? Секретарем? Нет, пожалуй, чересчур. С другой стороны, здесь, перед ней, сидела женщина, жившая в лесу, в домике, облепленном бабочками. Учитывая это, невозможное представлялось чуточку возможным.

– Я бы хотела стать хранителем бабочек.

Амихан подалась вперед.

– А вот это очень хорошая идея.

Внутри у Солль как будто распустился теплый цветок.

– А как вы стали хранителем?

– Чтобы было понятно, мне придется начать с начала. История долгая, а значит, скучная.

– Не представляю, как такое возможно.

– Ты устала?

Солль решительно покачала головой:

– Нисколечко.

Она действительно не устала. Воздух в комнате как будто наполнился электричеством.

– Скажи-ка, тебе приходилось слышать о Кулионе?

– Колонии для прокаженных?

– Да. Что ты знаешь о нем?

– Там полно прокаженных. – Девочка поежилась и бросила осторожный взгляд на изуродованную шрамом руку.

Женщина сухо рассмеялась.

– Это верно. И что ты об этом думаешь?

– Стараюсь не думать.

– Стараешься не думать?

– Есть вещи приятнее.

– Почему? Тебе страшно?

– Потому что это отвратительно!

Женщина вздрогнула.

– По-моему, – сказала Амихан, – отвращение идет от страха. Так почему ты боишься прокаженных?

Солль снова поежилась, вспомнив старика, приходившего иногда к двери приюта за подаянием. Госпожа всегда заставляла приглашать его за стол и кормить. Однажды Солль сама открыла ему дверь, и он, проходя мимо, коснулся ее беспалой рукой. Но давать такой ответ хозяйке дома было бы глупо. Старика боялись все дети и говорили о нем вещи куда как неприятные.

Но она уже видела, что разозлила Амихан. Атмосфера снова изменилась. Эта женщина походила на облако: сейчас она могла быть мягкой, как подушка, а через минуту потемнеть, превратиться в тучу и грозить бурей.

– Я хотела сказать…

– Я знаю, что ты хотела сказать. – Взгляд Амихан остановился на стене над головой девочки. – Должна предупредить тебя, что без доброты хранителем бабочек стать невозможно. Было ли добрым то, что ты сказала?

– Нет, – глухо ответила Солль.

Обе замолчали. Лицо Амихан оставалось непроницаемым – туман в безветренный день. Солль заерзала на стуле.

– Извините. Я была не права.

– Мне жаль, что ты питаешь отвращение к людям, которые просто другие. К людям страдающим и не причиняющим другим никакого вреда, кроме как своим существованием.

Лучше бы накричала, подумала Солль и поспешила сменить тему.

– И вот так вы стали авре… арала…

– Аурелианом.

– Аурелианом, – повторила девочка с удовольствием, выдохнув слово, как море – бриз. – Вы были доброй?

– Нет. – Ее глаза вспыхнули, как догорающие уголья. – Я попала сюда благодаря удаче. И, конечно, благодаря любви. На этом стоит большинство историй. И большинство путешествий. И привело меня сюда путешествие.

– Так вы родились не здесь?

Женщина покачала головой.

– Если не здесь, то где?

– Не догадалась? – с насмешливой серьезностью спросила Амихан.

– На Кулионе? – недоверчиво ахнула Солль. – Но… но как вы выбрались оттуда?

– Опять-таки благодаря любви и удаче. У меня было и то, и другое, но я потеряла и первое, и второе.

Три

Негромкий, завораживающий голос спотыкался о паузы, когда хозяйка оглядывала комнату, как будто обдумывала следующую часть своей истории. От детства, проведенного среди прокаженных, – к приюту и дружбе с девочкой, названной в честь бабочки, и дальше – к переправе на брошенной лодке. Слушая всю эту разбавленную паузами историю, Солль должна была бы увериться, что Амихан сочинила ее, соткала из темноты.

Но она знала и ничуть не сомневалась, что все так и есть, что когда Амихан останавливается, она вспоминает то, что видела, и переживает заново. И когда женщина дошла до роя бабочек в палате, девочка закрыла глаза, вспоминая свою погоню за бабочками вниз по склону. Глаза отказывались открываться, но она не хотела пропустить ни слова.

Самая долгая пауза случилась, когда Амихан рассказала о молчании наны, о руке Бондока и приходе муссона. Солль резко вскинула голову.

– Так ваша нана не умерла? – изумленно спросила она, не обращая внимания на бегущие по щекам слезы. Хотелось верить, что у истории будет более счастливое окончание.

Амихан медленно покачала головой:

– Увы…

– Но это несправедливо!

– Не совсем так.

Солль непонимающе посмотрела на нее.

– Печально. Ее смерть разбила мне сердце. Но она была очень больна и очень страдала. Лишь годы спустя я поняла, что так было милосерднее.

– Как сказала Мари? – спросила девочка, желая показать, что слушает внимательно.

– Да, как сказала Мари, – негромко повторила Амихан.

– А вы нашли их? Ее или Кидлата?

– Я искала их столько, сколько могла. Побывала во всех работных домах и приютах Манилы и других городов. Ни малейшего следа. Должно быть, он увез их куда-то еще.

Солль видела, что говорить о Мари хозяйка не хочет, и быстро задала следующий вопрос.

– И это все случилось с вами?

Совместить Амихан с той девочкой, о которой шла речь, не получалось. Представить, что у взрослых было детство, всегда трудно.

Женщина рассмеялась.

– Прошлое других людей – все равно что другая страна. Вот я рассказывала тебе свою историю, и она для меня самой звучала странно.

– А что случилось с бабочками?

– В тот день пришел муссон, и на следующее утро улицы были усеяны мертвыми бабочками. – Заметив, какое впечатление ее слова произвели на гостью, она чуть заметно смягчилась. – Не самая приятная часть истории, да?

Солль молча кивнула.

– Невероятно, что они вообще прилетели. Те немногие, что сбежали от мистера Заморы, дали огромное потомство.

– Я бы предпочла более счастливый конец, – пробормотала Солль.

– Но конец счастливый! – Хозяйка сделала широкий жест. – Посмотри, где я в итоге оказалась.

– А почему именно здесь? – поинтересовалась Солль.

– Неужели не узнала? – с улыбкой спросила Ами. – Цветочный дом?

– Неужели?.. – ахнула Солль. – Так вы нашли его? Вашего отца?

Грустная улыбка тронула губы женщины.

– Нет. Его самого я, конечно, уже не застала. Но нашла дом. Приехав в Манилу, мы с Бондоком принялись расспрашивать всех, кого только могли, не слышали ли они о домике в долине, под голубой крышей и красными цветами. Однажды я обратилась с этим вопросом к женщине, продававшей чай на рынке, и она сказала, что проезжала как-то мимо такого домика в нескольких милях от Манилы.

– Я думала, ваш отец был прокаженным… извините. – Солль сделала паузу, припоминая, правильно ли употребила слово, промелькнувшее в потоке жизнеописания ее новой знакомой. – Разве не всех Тронутых свезли на Кулион?

– Знавшие, что он там – здесь, – либо умерли, либо не догадывались о его болезни. Никого не интересовал человек, живущий в лесу. Кроме меня, конечно.

Она усмехнулась, и на мгновение Солль показалось, что видит перед собой Ами – юную, изумленную и восхищенную тем, как все устроено в мире.

– Так вот, я купила для подарка чай и пешком отправилась навестить его. Но дом был больше лесом, чем домом. Без наны его здоровье стало быстро ухудшаться, так что я опоздала на годы. Он умер в домике, и его похоронили в ближайшей роще. Могила заросла травой, и деревянный столбик, которым ее пометили, был увит лианами. – Она сглотнула и перевела дух. – Я оставила все так, как было, но потом Бондок помог привести дом в порядок, так что в каком-то смысле я все же обрела здесь отца. Бондок был хорошим отцом, и мы прожили здесь несколько счастливых лет.

– Бондок удочерил вас?

– Нет, ничего официального! – Женщина рассмеялась. – Но он любил меня как дочь и любил нану как жену. Самой большой печалью в его жизни было то, что он не попрощался с ней. У меня такая возможность была, хотя прошли годы, прежде чем я поняла, как мне повезло.

– Но у него были вы, – быстро вставила Солль. Возвращаться к грустной стороне ей не хотелось. – И вы были счастливы.

– Конечно, счастлива, – согласилась Ами. – А разве можно не быть счастливой в таком месте? И я высадила рощу любимых апельсинов Мари, чтобы и ее частичка оставалась неподалеку. Когда делаешь или хранишь что-то, что любил близкий человек, ты как бы приближаешь его к себе.

– Как сковорода, которую вы держали под подушкой?

– Да.

– Вы из-за того роя решили стать хранителем бабочек?

– Не могу сказать, что я принимала какое-то решение. Скорее, все произошло само собой.

Солль ждала объяснения, и оно последовало.

– Видишь ли, этот дом всегда привлекал их, и через пару лет после смерти Бондока мне надоело собирать и продавать травы. Один ученый, узнавший случайно о доме для бабочек, приехал сюда и сфотографировал его.

Она указала на черно-белый снимок, висевший над дверью.

– Он назвал себя лепидоптеристом и спросил, не продам ли я нескольких бабочек.

– И вы отдали их ему?

Ами покачала головой.

– Он не согласился сохранить им жизнь, но порекомендовал меня другим азиатским ученым, и они обратились ко мне с просьбой создать для них питомник. Однажды я даже ездила в Лондон, это в Англии, и рассказывала там о своей работе.

– Вы побывали в Англии? – Солль никогда еще не видела человека, который выезжал бы за пределы Филиппин, не говоря уж о плавании за океан.

– Да, я выступала с лекцией в одном из их обществ. – Хозяйка показала на другую фотографию, висевшую на противоположной стене. На снимке Ами стояла у кафедры. – Но это уже другая история.

– И как там?

– Холодно.

Солль кивнула. То же самое говорила и повариха, читавшая книги, действие которых происходило в Англии.

– А сейчас вы путешествуете?

Ами потянулась.

– Теперь уже меньше. Мне нравится здесь. Обычно я выполняю заказы местных богатых семей. – Она состроила гримасу. – Меньше науки, больше искусства.

Следующий вопрос Солль задала не сразу. Ей не хотелось напоминать Амихан о темной стороне прошлого, но любопытство все же перевесило.

– Что случилось с… с…

– С мистером Заморой? – Ами указала на книжную полку. – Второй ряд, восемьдесят первая с начала.

Солль не без труда поднялась со стула и дотащилась к полке. На темно-красном корешке выделялись золотистые буквы: Доктор Н. Замора. Жизнь бабочки. Она осторожно вытащила книгу.

– Так он ее закончил?

Ами кивнула.

– И ее, и многие другие, но я купила только ту, которую он писал в приюте. Не хотела помогать ему зарабатывать.

– А эту почему купили? – Солль наморщила нос, разглядывая красивый том.

– Потому что она хороша и многому меня научила. И если уж брать что-то от встречи с ним, то лучше хорошее, чем плохое.

– Его место – в тюрьме, – сердито заметила девочка.

Женщина усмехнулась.

– Помню, пару часов назад кое-кто выражал схожие взгляды. – Солль смущенно зарделась. – К тому же он давно умер. Судя по всему, в конце он и жил в тюрьме, которую сам же и построил для себя. Болезнь прогрессировала, и в каком-то смысле стала вполне достаточным наказанием.

Солль нахмурилась.

– Вам как будто жалко его.

– Мне действительно очень его жаль. Он не получил и четверти того счастья, что получила я.

Наступившее молчание было столь же глубоким, сколь широким был зевок Солль. Ами улыбнулась.

– Тебе нужно отдохнуть, нам скоро подниматься.

Хозяйка уложила гостью на свою невысокую кровать, а сама устроилась в кресле у огня.

Солль уснула едва ли не сразу, и в этом сне кружились и сияли бабочки.

Четыре

Солль проснулась под запах жареного. Села, протерла глаза – оказывается, дом для бабочек ей не приснился. Хозяйка оглянулась и улыбнулась ей.

– Яичницу или фрукты?

– Яичницу, пожалуйста. Это она?

– Она?

– Сковородка вашей наны!

Ами посмотрела на яичницу.

– Знаешь, мне так и не удалось удалить с нее запах чеснока.

Позавтракали снаружи. Омлет слегка отдавал чесноком, и в воздухе уже кружились бабочки. На восходе дом выглядел еще красивее, красные цветы казались более яркими в бледном утреннем свете, и бабочки над ними сверкали, как лепестки.

Закончив, Ами сказала:

– Нам пора. Мне нужно выступать в школе, и опаздывать нельзя. Только надену рабочую одежду.

Она вошла в дом и появилась через несколько минут в мужском костюме с жилетом и серебряными карманными часами.

Солль уставилась на нее с открытым ртом.

– Нравится? – Ами сняла с крючка у двери шляпу-котелок и водрузила на голову. – Купила в Лондоне. Костюм хорош для лондонской погоды, так что в нем немного жарко, но я люблю шокировать людей.

Солль никогда еще не видела женщину в костюме, но хозяйка цветочного дома выглядела в нем чудесно.

Потом Ами взяла стеклянный колпак с деревянным основанием и положила в него сонную голубую бабочку.

– Это и есть морилка? Как у мистера Заморы?

– У меня она служит другой цели, – улыбнулась Ами и подложила под основание деревянную тарелку с углублением для ароматной травы. – Теперь это для отдыха. В ней бабочке будет спокойно. Она нужно мне для показа в школе. Это очень редкий вид. Лучше бы, конечно, если бы они пришли сюда сами, но ты знаешь, что за народ горожане. Они всегда считают, что их время намного дороже, чем чье-либо еще.

Они вместе направились к конюшне, которую занимал единственный низкорослый мул.

– Это Сидди. – Ами погладила животное по шее. – Я назвала его так потому, что он всегда пытается вдохновить меня к путешествию.

Пока Ами готовила мула и повозку, Солль побежала за обувью. Запыхавшись, она поднялась на гребень, но обнаружила только корзинку, испачканную апельсиновой мякотью, несколько кусочков кожи и пряжки от сандалий. Оглядевшись, девушка увидела цепочку муравьев, уносивших крохи апельсиновой кожуры. Вот что значит оставить в лесу.

К дому она подошла со слезами на глазах.

– Муравьи…

– Да, мне следовало это предвидеть.

– И что я буду теперь делать? Не возвращаться же босой. Госпожа купила мне их всего пару месяцев назад.

– Ерунда. Возьми пару моих. – Ами исчезла в доме и вернулась с парой мягких кожаных сандалий, немного поношенных и только чуточку великоватых.

– Не плачь. – Она обняла гостью. – Это моя вина. Надо было уложить тебя пораньше, а не занимать глупыми историями.

– Никакие они не глупые! – возмутилась Солль. – Я рада, что вы столько мне рассказали. Рада, что познакомилась с вами, пусть даже это и стоило мне сандалий.

– Я тоже рада, что познакомилась с тобой. – Ами разжала объятия. – Я даже придумала кое-что.

– А что?

– Кое-что хорошее. – Глаза у Ами весело блеснули. – Но пока я ничего тебе не скажу.

– Почему?

Ами постучала себя по носу. Солль растерянно посмотрела на нее. Ами повторила жест.

– Это означает секрет, но все раскроется в свое время. – Солль тоже постучала себя по носу, и Ами рассмеялась. – Вот именно. А теперь нам пора. Тем более что сначала мне нужно поговорить с твоей Госпожой.

Они забрались в повозку. Солль повернулась в последний раз посмотреть на дом, постепенно исчезающий за деревьями. Дом пропал, как будто его и не было, и теперь о его существовании напоминали лишь ящик с апельсинами у ног да женщина в мужском костюме с ярко-голубой бабочкой на коленях.

Дорога через лес вилась змейкой, и Солль скоро поняла, что сама никогда бы ее не отыскала. Там, в цветочном доме, она как будто побывала в прошлом, а теперь, когда лес поредел и они выехали на мощеную, с большим движением дорогу, часы словно побежали вперед с удвоенной скоростью.

Манила встретила их запруженными улицами. Некоторые прохожие останавливались и с удивлением глазели на женщину в мужском костюме и котелке, но Ами только улыбалась и снимала в знак приветствия шляпу. Наверное, такое внимание было ей привычно. Солль взяла на себя обязанности проводника по узким, извилистым улицам.

– А вот и он. – Она показала, где остановиться. Ами посмотрела на блестящую табличку.

ДЕТСКИЙ ДОМ НАДЕЖДА

20 АВЕНЮ

МАНИЛА

СОБСТВЕННОСТЬ МИСТЕРА И МИСС РЕЙ

– Я лучше войду через заднюю дверь, – продолжала Солль, – чтобы повариха не увидела. Ох, и влетит мне…

Ами щелкнула языком.

– Ерунда. Войдешь со мной через переднюю.

Сунув под мышку стеклянный колпак, она взяла Солль за руку.

– Позвони, пожалуйста.

Ее уверенность придала девочке смелости.

Дверь открыла повариха – растрепанная и с деревянной ложкой в руке. Издалека донесся детский плач. При виде женщины в котелке и с бабочкой и Солль, улыбающейся и в пыльном платье, лицо ее застыло в карикатурном варианте изумления.

– Здравствуйте, – весело приветствовала ее Ами. – Я – Амихан, лепидоптерист и хранитель бабочек. – Она стиснула руку своей юной спутницы. – Прошлым вечером Солль заблудилась по дороге с апельсиновой фермы и нашла мой дом. Позвольте сказать, с вашей стороны было немного беспечно отправлять ее одну в такое путешествие.

– Я… – Взгляд поварихи заметался между Солль, Ами и ее шляпой.

– Вообще-то я хотела бы поговорить с вами о будущем Солль. Она умная, способная девочка, и, на мой взгляд, из нее может получиться смотритель бабочек.

– Я…

– Позвольте закончить. Мне бы очень хотелось обсудить возможность ее обучения.

– Я… – Защищаясь от шквала слов, повариха подняла деревянную ложку, с которой капал густыми каплями соус.

В животе у Солль как будто закувыркались огненные искры.

– Вы же не хотите…

Ами посмотрела на девочку теплыми карими глазами.

– Очень даже хочу. – Она снова повернулась к поварихе: – Так что?

– Это повариха, – пробормотала Солль, с трудом сдерживая смех.

– О, извините. Я думала, вы – хозяйка заведения. – Ами поклонилась. Повариха хихикнула и вытерла руки о заляпанный соусом фартук. – Я могу поговорить с ней?

– Конечно. – Повариха приняла серьезный вид. – Проходите, пожалуйста.

Они вошли. Ами выпустила руку Солль, и девушка сразу почувствовала себя не столь уверенно.

– Я только схожу за ней. Солль, ты можешь…

– Солль останется здесь. – В голосе Ами прорезалась твердая нотка.

Повариха провела их в переднюю гостиную.

– Подождите здесь.

В чистой комнате Солль сразу почувствовала себя неловко. Обычно Госпожа принимала здесь богатых женщин, приходивших поболтать и внести свою лепту в содержание приюта. Ами устроилась в резном деревянном кресле с шелковыми подушечками, по-мужски положив ногу на ногу и явно не испытывая ни малейшего стеснения, как будто жила здесь, а не в цветочном домике посередине леса. Повариха скоро вернулась.

– Госпожа прийти не может, – извиняющимся тоном сообщила она. – Занята с ребенком. Две ночи назад бедняжку оставили под дверью, вот с тех пор и плачет.

– Тогда я сама к ней зайду. – Ами поднялась и решительно прошла мимо поварихи, прежде чем та успела как-то отреагировать. Солль поспешила за ней. Повариха замыкала шествие. Ориентируясь на детский плач, Ами прошла по коридору, остановилась перед дверью ясельной комнаты, подняла руку, чтобы постучать, но замерла. Ее смуглое лицо внезапно побледнело.

– Что такое? – шепотом спросила повариха у Солль, но та только покачала головой.

Ами поднесла палец к губам и как будто затаила дыхание. Голос Госпожи, тихий и мягкий, звучал едва слышно за всхлипами ребенка.

– Слушайте! – прошептала Ами. Солль прислушалась. Песня была на испанском, и слов она не понимала. Подождав немного, Ами запела на тагальском.

Лодку найди мне, мы в море уйдем,

Ну же, малыш, у нас все впереди.

Мир велик, столько разного в нем,

Ну же, малыш, со мной вместе иди.

Плач стих.

– Кто там? – резко спросил голос.

Быстрые шаги… Дверь открылась, и Солль инстинктивно попятилась.

На пороге стоял брат Госпожи. При виде Ами он тоже побледнел. Некоторое время они смотрели друг на друга в тишине столь глубокой, что Солль почувствовала, как погружается в нее.

– Ну? – спросила Госпожа. – Кто там, Кидлат?

Внутри у Солль словно натянулась струна. Она никогда не слышала имени мистера Рея, и до сего момента ей не было до этого дела. Но теперь все вдруг проявилось с полной ясностью.

Мистер Рей отступил в комнату, и секундой позже к двери подошла Госпожа. Ее светлые волосы были растрепаны, одной рукой она прижимала к себе ребенка. Стоя за спиной Ами, Солль видела, как расширились ее бледные глаза, и на лице проступило недоверчивое выражение. Рука в перчатке метнулась ко рту.

Две женщины смотрели друг на дружку. В застывшем мгновении тикали часы. Потом Госпожа бережно передала ребенка мистеру Рею, который принял его, приговаривая что-то тихонько. Ами стащила перчатку с руки Госпожи, и Солль увидела деформированную кисть.

– Привет, Мари, – сказала хранительница бабочек.

С сияющей ясностью умытого дождем неба Солль поняла, что будет дальше: жизнь, о которой однажды ночью, много лет назад говорила Мари на острове Кулион. Где-нибудь в тени деревьев, среди цветов и фруктов и рядом с рекой. Дом посередине леса с живыми и пламенеющими стенами.

От автора

Та история хороша, в основе которой лежит факт. На Филиппинах действительно есть остров Кулион, бывший с 1906 по 1996 год самой большой в мире колонией для прокаженных. (Слово «прокаженный» я употребляю с большой неохотой, поскольку оно считается табу у многих из тех, с кем я разговаривала и кто жил в подобных колониях.)

В течение тысячелетия проказа распространялась по Азии, Африке и Европе, пока в 1980-х не было найдено лекарство, получившее широкое международное распространение. Случаи заболевания все еще исчисляются сотнями тысяч, но многие из них излечиваются. Сама болезнь до сих пор считается позорной, связанной с грязью и грехом, хотя на самом деле является бактериологическим заболеванием. Заразиться проказой трудно, через физический контакт она не передается.

Только с 1906 по 1910 год на Кулион были переселены 5303 человека – женщины, мужчины и дети. Миграция была насильственной – людей отрывали от привычной жизни, семьи. Их разлучали с близкими. Поэтому я и решила написать повесть, которая поставила бы читателя в центр событий, дала возможность увидеть все глазами Ами, девочки, разлученной с матерью и ищущей путь домой.

История зазвучит лучше, если правду слегка наклонить и дать ей пропитаться воображением. Я позволила себе некоторые вольности с временем, именами и даже географией. Но люди и место те же, что и в действительности. А еще я постаралась показать, что и плохие люди могут совершать хорошие дела, а хорошие люди допускать серьезные ошибки.

Те, кто решил превратить Кулион в колонию, не были плохими, но в каждом жителе острова они видели прежде всего прокаженного, а уж потом человека. Когда сводишь людей к какому-то одному признаку – расе, религии, предпочтению в любви – и не отступаешь чуть в сторону, чтобы увидеть каждого целиком, легко относиться к ним менее человечно.

Остров Кулион все еще можно навестить. Вы увидите орла, церковь, больницу, хотя длинных очередей давно нет. Возможно, когда-то его и называли островом живых мертвецов, островом, откуда не возвращаются, или, как предпочла назвать я, островом в конце всего, но для меня и для Ами он стал началом всего.

Киран

Слова благодарности

Моей семье, поддерживавшей меня добрым словом и едой, пока я сидела за столом в Норфолке, записывая свою вторую историю, а в почтовый ящик падали отказы от первой. Спасибо вам за то, что не моргнув глазом слушали за обедом мои сопровождавшиеся ухмылками объяснения, что главная тема – «проказа и бабочки». Особое спасибо моей маме, Андреа, которая перечитала по меньшей мере пять черновиков и не стала высмеивать мою орфографию.

Моим друзьям по всему миру, купившим огромное число «Девушки из чернил и звезд» и спрашивавшим, когда выйдет следующая книга. Я глубоко признательна вам. Надеюсь, вы получили удовольствие – особенно ты, Сабина!

Моим бета-ридерам: Андреа Миллвуд Харгрев, Сарват Хасин, «Непослушным писателям», Дейзи Джонсон, Джо Брейди, Джэнис Котери, Тому де Фрестону, Клэр Донелли, Хейзи в staybookish.net и Луизе Горналл.

Всему онлайновому и реальному книжному сообществу, защищавшему мою первую книгу и вдохновлявшему на вторую: Мэлори Блэкман, Фионе Нобл, Эбби Элфинстоун, Клэр Легран, Люси Лапински, Эмме Кэрролл, Люси Сэксон, Кэрри Хоуп Флетчер, Анне Джеймс, Кэтрин Уэббер, Пай Корбетт, Мэтью Тобин, Стефу Эллиоту, Стиви Финегану, Сэлли Темному Диктатору, Мэриам Хан и многим другим.

Моим читателям и книготорговцам, благодаря которым прошлый год стал лучшим в моей жизни, если не считать Брекзита и т. д., а особенно Джеймсу, Ребекке, Алексу и Полу, Зои, Дэни и Рэчел из «Уотерхаус Оксфорд» и «Флорентины».

Мелинде Солсбери, взявшей меня посмотреть бабочек.

«Чикен хаус»: Элинор, Кесе, Эстер, Лоре М, Лоре С, Джазз, Рэчел Х. и моим издателям: Барри Каннингему и Рэчел Лейшон. Рэчел Хикман и Хелен Кроуфорд-Уайт – спасибо за потрясающий дизайн.

Майе и Мэри Элис, партнерам по преступлению (и вину).

Оскару, Нудл и Луне. Знаю, кошки не умеют читать (ведь так?), но без вашей мурлычущей компании эта книга не была бы написана.

Сарвату, Дейзи, Лоре и Джейси – в равной степени за то же. Жаль, вы не мурлычете у меня на коленях.

Всем в «Джанклоу и Несбит», в Великобритании и США. Особенно Хелли, державшей меня за руку на всем пути и бывшей голосом, которому я могла доверять, а также Кирби, отвечавшему на все звонки.

И последняя благодарность Тому, моему вдохновителю. Спасибо, что прочитал все до последнего слова. С нетерпением жду будущего приключения с тобой, мой муж и лучший друг.

Content

Киран Миллвуд Харгрейв
Остров на краю всего

Остров Кулион, Филиппины, 1906 год

Визит

Собрание

Статья XV

Осмотр

Результаты

Коллекционер

Корабль

Дом для бабочек

Переход

Побег

Приют

Сироты

Первый день

Письмо

Рождение

Бабочковедение

Морилка

Пожар

Секрет

Переправа

Лес

Кони

Сад

Конец

Тридцать лет спустя

Один

Два

Три

Четыре

От автора

Слова благодарности