Юрий Брайдер, Николай Чадович

Следы рептилии

С вечера Сергей почему-то долго не мог уснуть, а задремав наконец, спал тяжело и тревожно, ворочаясь с боку на бок, роняя на пол одеяло и без конца поправляя подушку. Проснувшись в очередной раз от какого-то кошмарного сновидения, он зажег спичку и посмотрел на часы. Был второй час ночи. В саду шумели на ветру старые деревья, по всей деревне лаяли собаки, и кто-то тихо, но настойчиво стучал в окно.

Сергей встал и пошарил рукой по стенке в поисках выключателя — дом был чужой, им еще не обжитый. В окно забарабанили сильнее.

— Откройте! — донеслось с улицы невнятное всхлипывание. — Это я, тетка Броня.

— Что случилось? — Сергей отдернул занавеску.

— Что же у меня может случиться, сыночек? Неужели ты не знаешь? Горе у меня! С доброй вестью к участковому ночью не ходят.

— Я, тетка Броня, две недели только участковый. Опять ваш Степаныч буянит?

— Не буянит уже мой Степаныч, — старуха зарыдала. — Убили родимого!

— Кто убил?

— Кабы я знала.

— Подождите, сейчас я выйду.

Торопливо одевшись, он ощупью пробрался через кухню, в которой тихо похрапывал на холодной печи хозяин дома глухой дед Иосиф, и, сбив в сенях пустое ведро, вышел на крыльцо.

— Где вы, тетка Броня? — позвал он. — Показывайте дорогу. Но пути все и расскажете.

— Ох, сыночек, что рассказывать! Ручки-ножки мои отнялись! Глазоньки не видят. Конец света пришел…

— Вот что, тетка Броня, — сказал Сергей. — Вы меня лучше по званию называйте. В крайнем случае по имени-отчеству.

— Мы, Сергей Андреевич, с войны на хуторе остались жить, ты же знаешь. Глухотище зимой, словом перекинуться не с кем…

— Вы самую суть давайте, — перебил ее Сергей.

Они миновали крайний дом деревни, возле которого скрипел на столбе, бросая во все стороны скользящие кривые тени, электрический фонарь.

— Я самую суть и даю, — обиделась старуха. — Только стемнело нынче, что-то как загудит в лесу, как завоет… Страшно…

— Что загудело? Машина?

— Какая машина! Смерть так гудит. Горе так воет… Хоть ложись под иконы и помирай.

— Ну, ладно. Загудело в лесу. Что дальше?

— Дед мой давай в лес собираться. Поглядеть, значит, что к чему. Он у меня знаешь какой! Отчаянный! Партизанскую медаль имеет. С собой ружьишко прихватил, конечно.

— Откуда у него ружьишко?

— Да оно совсем старое. Дети когда-то на чердаке нашли. Ржавое оно. Ты про дело спрашиваешь или про хлам всякий!

— Про дело, тетка Броня, про дело…

В последний раз оглянувшись на огни деревни, старуха и Сергей спустились к болоту, по кладке перешли ручей, и тут ночь в полной своей силе и загадочности поглотила их обоих. Темнота, казалось, была не только вокруг них, но даже и под ногами. Люди словно плыли в холодной темной пустоте.

— Потом слышу я, — шепотом продолжала старуха, — выстрел в лесу, потом еще один. И тихо стало. Я чуток подождала и пошла тихонько следом. По тропке на полянку вышла, гляжу — лежит мой старенький. И не шевелится!

— А потом что?

— А потом позвали меня.

— Кто позвал?

— Не знаю. Может, сатана, а может, Боженька. Я такого голоса отродясь не слыхивала. Душенька моя сразу же в пятки ушла. Не помню, как до деревни добежала.

— Ясно. Долго еще идти?

— Не. Сейчас березнячок будет. Потом хутор наш минем. А там лесом с полверсты. Ты, сынок, хоть пистолет с собой прихватил?

— Нет у меня пистолета, тетка Броня. Не выдали еще. Обойдемся как-нибудь. Не сорок пятый год.

— Разве ты знаешь, что тут в сорок пятом году было? Тебе же, наверное, годков двадцать всего будет.

— Двадцать три.

— Все одно. Я тебя маленького помню. Такой никудышный хлопчик был, все книжки читал.

— По-вашему, лучше водку хлестать?

— Что одна беда, что другая.

— Помолчали бы вы. Мужа вон убили, а она трещит, как сорока.

— Может, и не убили.

— Как не убили? Вы же сами говорили — мертвый!

— Не живой он. Но вроде и не мертвый.

— Ну и дела! Не живой и не мертвый! Шуточки!

— Что же тут такого! А упырь, что кровь человеческую сосет, он что — мертвый? Ты поживи с мое, всю родню схорони, сам с жизнью раз пять распрощайся — тогда все на свете знать будешь. Места наши глухие — леса да болота. Здесь люди вечно со всяким лихом бились. Ты в городе да на службе позабыл все.

Темнота уже пахла смолой и хвоей. Вековой лес тяжело и размеренно дышал вокруг.

Даже случайный хруст ветки под ногой казался кощунством в этом грозно гудящем мраке. Пройдя еще с сотню шагов, старуха остановилась и заплакала.

— Вот он, — прошептала она, — смотри.

Сергей обошел ее и на цыпочках двинулся вперед — туда, где поперек смутно белеющей лесной тропы лежал кто-то. Подойдя почти вплотную, он разглядел скрюченное старческое тело. Седые разметанные волосы странным образом застыли над затылком, словно запечатленные на фотоснимке с короткой выдержкой. Лицо старика при падении зарылось в мох, руки были широко раскинуты. Сергей попытался перевернуть старика на спину, но примерно в полуметре от земли его пальцы наткнулись на что-то твердое и невидимое. Это что-то было не холодное и не теплое, совершенно гладкое и безукоризненно прозрачное, как тщательно отшлифованный стеклянный слиток.

— Господи! — застонала старуха. — Кара какая.

— Вы вот что, — сказал Сергей, — быстро идите обратно. Телефон знаете где?

— На ферме. Да я и звонить-то не умею.

— Попросите сторожа. Пусть свяжется с милицией. Объясните, что и как, только короче. Я здесь подожду.

— Может, батюшку позвать?

— Идите, я же сказал!

— А ты? Пойдем вместе. Пропадешь, дитятко!

— Иди!!!

Старуха исчезла быстро и бесшумно, словно сама была порождение этого мрака и нереального мира. Сергей присел на корточки и попробовал на ощупь определить границы прозрачного саркофага. Он скрывал почти всe тело деда вместе с ружьем.

Наружу торчали только ноги — одна по щиколотку, другая по колено. Сергей стянул стоптанный кирзовый сапог и потрогал совершенно ороговевшую от долгой жизни и тяжких трудов пятку старика.

— Теплая, — сказал он негромко, прислушиваясь к своему голосу.

Ему было не то чтобы страшно, но как-то необъяснимо тоскливо. Предчувствие какой-то беды томило душу. Казалось, он ощущал на себе холодный пронизывающий взгляд чего-то недоброго, таящегося в лесу.

— Тьфу, ерунда какая-то! — он выпрямился, решительно шагнул вперед и…

— Подойди! — завизжала темнота вокруг.

— Подойди! — завыл лес.

— Подойди! — эхом загрохотало небо.

Инстинкт сработал быстрее разума и заставил тело резко метнуться в сторону — сначала заячьими прыжками сквозь колючие кусты, а потом, после столкновения с сосновым пнем, кувырком по мягкому мху.

— Подойди! — голос начинался нестерпимо высокой, пронзительно звенящей нотой, но быстро менял тональность и переходил в могучий басовый рев. — Подойди, не бойся!

— Я не боюсь, — пересохшими губами прошептал Сергей. Сердце его колотилось так, что нестерпимо заныло под правой ключицей. — Я не боюсь! — повторил он и, сознавая, что делает страшную глупость, вышел на тропу.

Впереди, среди деревьев, скрывалось что-то огромное и бесформенное, почти такое же темное, как и ночь.

— Тебе не будет причинен вред, — взвизгнуло и заскрежетало оттуда. — Мне нужен ответ на вопрос. Может быть, на несколько.

— Кто вы такой? — сказал Сергей, чтобы только не молчать.

— Я не принадлежу к каким-либо проявлениям живой или неживой природы этой планеты, точно так же, как и не являюсь воплощением неких иррациональных сил. Если тебе хоть что-то известно о реальном устройстве Вселенной, ты поймешь, кто я.

— Значит, вы из космоса? — спросил Сергей.

— Твоя осведомленность упрощает дело. Теперь ответь на мой вопрос. Учти, чтобы задать его тебе, мне пришлось в течение бесконечно долгого времени преодолевать бесконечно большое пространство. Ответ на него важен не только для тех, кто послал меня — но и для вас, землян.

— Спрашивайте, — сказал Сергей. Он все еще не верил в реальность происходящего.

Самому себе он казался невольным участником чьего-нибудь грандиозного бреда или дурного сна.

— На эту планету совершил когда-то посадку космический аппарат. Что стало с ним и его экипажем?

— Не знаю. Я об этом никогда не слышал.

— Посадка была вынужденной и должна была сопровождаться такими грандиозными катаклизмами, память о которых сохраняется на очень долгий срок.

— Он не взорвался?

— Нет. После посадки он даже сумел послать несколько сообщений. В одном из них говорилось, что на планете существуют разнообразнейшие формы жизни, в том числе и разумные, хотя цивилизация в общепринятом смысле этого слова отсутствует. Эти разумные существа не создали, или не могли создать какое-либо стабильное общество. Их взаимоотношения между собой и с низшими биологическими видами отличались необыкновенным антагонизмом, выражавшимся в жестоком и бессмысленном истреблении живых организмов. Причем делалось это чаще всего безо всякой утилитарной цели, а ради одной идеи уничтожения. Исследование мозга этих разумных существ, проведенное биологами экспедиции, дало удручающие результаты: в нем не оказалось ничего, что в дальнейшем могло стать зачатком нравственности, морали или гуманизма. Это была раса убийц и разрушителей. Они способны были творить только зло. Патологический жестокий разум — редчайший случай во Вселенной.

— Это сказано о людях?

— Да.

— Неправда! Люди совсем не такие! Бывают, конечно, разные выродки, но чтоб такое…

— Хорошо. Лучше слушай дальше. Последнее сообщение оказалось коротким и бессвязным. Из него можно было понять, что местным жителям каким-то образом удалось захватить космический аппарат. Ты по-прежнему утверждаешь, что ничего подобного не знаешь?

— Решительно ничего не знаю.

— Владея космическим аппаратом, это кровожадное племя могло вырваться на просторы Вселенной, заполучить в свои руки мощнейщие орудия разрушения. Чтобы не допустить этого, я и был послан сюда. До сих пор мои поиски ничего не дали. Но то, что я смог увидеть и услышать, производит крайне неприятное впечатление. Я ощущал отзвуки прошедших войн и видел, как одна за другой возникают новые. Все вы говорите на разных языках, причём об одном и том же событии обычно сообщаются исключающие друг друга факты. Информацию такого уровня даже нельзя анализировать. Для того, чтобы принять окончательное решение, я пошел на прямой контакт с людьми. Первый человек применил против меня оружие, второй — убежал, ты — третий. Мое время на исходе. Если после беседы с тобой мои выводы окажутся неблагоприятными или хотя бы неясными — против землян будут применены необходимые защитные меры.

— Какие меры?

— Защитные. Попросту говоря, вы будете уничтожены или возвращены в среду животного мира. Я говорю об этом совершенно открыто, так как помешать мне никто не сможет. У вас еще нет оружия, способного разрушить этот аппарат, а выманить меня из него невозможно — так уж он сконструирован.

— Уничтожить людей? За что?

— Пойми, это мера вынужденная. Она необходима для сохранения жизни многих других народов. Вы ведь тоже уничтожаете смертельно вредные для вас организмы, бактерии, например.

— Но это же убийство! О каком же гуманизме вы тогда тут говорили!

— Никто не собирается вас убивать. Просто через некоторое время климат на вашей планете изменится настолько, что вы вымрете или совершенно деградируете. Тебя это не успеет коснуться, не беспокойся.

— А как же дети мои? А внуки?

— Судьба детей, а тем более внуков тебя совершенно не должна волновать. В сообщении биолога имелись сведения о том, что чувство привязанности к потомству так же незнакомо вам, как и чувство сострадания. Странно даже, что такие понятия имеются в ваших языках. Отложив в горячий песок оплодотворенные яйца, вы не принимаете в дальнейшем никакого участия в судьбе детей. Они тысячами появляются затем на свет, но остаются жить и вырастают только единицы — самые жестокие, самые хищные, самые эгоистичные.

— Что вы мелете? Не откладываем мы яйца в песок! Люди рождают детей в муках и всю жизнь о них заботятся, — закричал Сергей. — Здесь какая-то ошибка!

— У меня нет оснований сомневаться в компетентности биолога. Он был прекрасным специалистом и довольно точно описал ваше биологическое устройство. Сколько у тебя конечностей?

— Четыре. Две руки и две ноги.

— Так и должно быть. Глаз — два?

— Два.

— Рот — один?

— Один.

— Все совпадает. Хвост — один?

— Какой хвост? Откуда у людей хвосты?

— А сколько у тебя пальцев? Три?

— Пять! Пять! Вы что-то путаете. Постойте… Хвост, яйца!… Очень давно на Земле жили существа, которые откладывали яйца, имели хвосты и, кажется, по три пальца, точно не скажу. Их потом назвали страшными ящерами, динозаврами. Вполне возможно, что какие-то из них и могли стать разумными. Я даже где-то читал такое. Когда они вымерли, людей еще и в помине не было.

— Признаться, ты ставишь меня в тупик. Хотя твои доводы можно опровергнуть. Хвост, например, исчез в… результате эволюции. Число пальцев тоже еще не доказательство. Вот что. Сейчас я проведу глубокое исследование твоего разума. После этого вынесу окончательное решение. Ты согласен?

— Конечно.

— Но процедура эта весьма мучительная. Вся информация в твоем мозгу будет стерта. Ты сможешь выполнять лишь простейшие рефлекторные действия. Как личность ты исчезнешь.

— Вот как? — сказал Сергей. Недоумение и ужас человека, которого слепой случай выбрал своей жертвой, овладели им. Он подумал о том, что будь сейчас светлый день и окажись кругом люди, ему было бы легче решиться на что-то. Через пару часов опергруппа найдет здесь беспомощного слюнявого идиота, и никто не узнает, что это именно он принял на себя чудовищный груз ответственности за жизнь миллионов совершенно не знакомых ему людей, большей частью даже еще и не родившихся. Принял — и был раздавлен этой тяжестью.

— Если другого выхода нет — начинайте, — сказал он.

— Пока я готовлю все необходимое, тебе остается несколько минут на размышление. Если передумаешь — скажи.

Ноги не держали, и Сергей присел. Уже еле-еле светлело. В лесу просыпались птицы.

— Ты готов?

— Да, только скорее.

— Но ведь тебе страшно? Ты хочешь жить?

— Хочу. Что из того. А как мне жить потом, зная о своей вине?

— Хорошо. Живи. Я проверял тебя. У меня даже нет приборов для исследования разума. Но то, что ты не пожалел себя ради других, говорит в пользу людей. Те свирепые существа не были способны на самопожертвования, так же как ты не способен откладывать яйца.

— Значит, вы не причините людям вреда?

— Нет. Я покидаю планету. Ты ничего не хочешь сказать на прощание?

— Я… Не знаю… Подождите… Динозавры, хоть и вымерли, но все же они наши далекие предки, как и пауки, ящерицы и обезьяны. Люди бывают жестокими и кровожадными, как звери. Они продолжают убивать себе подобных. Но для нас это не норма, а дикий пережиток. Люди знают, что такое добро и гуманизм. Они умеют любить и страдать. Они стараются быть лучше, быть людьми, а не животными. Еще не так давно в этих самых лесах умирали, сражаясь с теми, кто, хоть и имел человеческий облик, на самом деле был зверем — динозавром, волком, стервятником. Пройдет, наверное, еще немало времени, прежде чем люди станут наконец людьми. Но так обязательно будет. Вы не пожалеете, что пощадили нас.

Что-то тяжелое шевельнулось в лесу, плавно и почти бесшумно пошло вверх, а удаляющийся голос произнес:

— Пусть твои слова сбудутся как можно быстрее. Прощай!

— Подождите, а дед! — закричал Сергей.

— Тут я, тут, — раздалось у него за спиной. Старик сидел на тропке и чесал голую пятку.

— Что это было со мной? — ошалело спросил он. — Никак опять перебрал?

— Перебрал, Степаныч, перебрал. Ружьишко-то сюда подай. Незарегистрированное оно.

— Бери, лейтенант. Я из него уже годков десять не стрелял… Поди и штраф выпишешь?

— Да нет, воздержусь. Дед ты хороший, храбрый. Человек, одним словом…

Content

Юрий Брайдер, Николай Чадович
Следы рептилии