Аманда Проуз

История матери

Amanda Prowse

A Mother’s Story

© Наумова И., перевод на русский язык, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2018

Пролог

Маленькая видеокамера, мерцая, подмигивала паре, ожидавшей, пока ее впустят внутрь. Узнав доктора Бойда, женщина, взмахнув рукой, привстала. Она нажала на незаметный для постороннего взгляда звонок, и дверь широко распахнулась, пропуская их в просторный коридор. Женщина села за изгибающуюся дугой конторку из светлого дерева, позади которой была стена с длинным рядом ячеек для бумаг. Интерьер был простеньким: сплошь белые стены и разноцветные аксессуары на рабочем столе – красные папки, зеленые ручки и большие настенные часы желтого цвета, которые громко тикали. Своей фальшивой веселостью помещение напоминало детскую больницу.

Не дожидаясь, пока ему об этом напомнят, доктор Бойд расписался в журнале за них обоих и стал ждать. Показалась крупная женщина неопределенного возраста, она вела себя так, что всякий, кто удосуживался это заметить, понимал, что это место было явно не по ней. Не обращая на них внимания, она торопливо прошла мимо, держа в руках охапку папок.

Потом появилась улыбчивая медсестра. Она осмотрела сумку с ночными принадлежностями Джессики и обшарила ее вещи. Джессика была спокойна и вежлива, ее прежние дурные предчувствия рассеялись. Она почувствовала облегчение от того, что сможет обрести здесь покой. Здесь было не так жутко, как она полагала прежде, отнюдь нет. Медсестра казалась доброй и деловитой: «Сейчас мы пройдем в вашу комнату, хорошо, Джессика?»

Она кивнула. Доктор Бойд вышел в приемную, и она больше не видела его. Ее вели по длинным коридорам в глубину здания. За пределами больничного вида приемной здание слегка походило на дешевый отель, единственным исключением было лишь то, что полы были покрыты не ковровой плиткой, а серым линолеумом. К стенам были привинчены картины в похожих на коробки от шоколадных конфет рамах с изображением цветущих лугов и поднимающегося над покатыми холмами солнца. Медсестра держала Джессику под руку, словно та была старушкой или калекой. Джессика улыбнулась. Хотя она не была ни тем, ни другим, ей пришлось признаться себе, что ей стало очень комфортно от того, что женщина держала ее под руку, пока они шли к ее комнате.

– Мэттью зайдет сюда позже? – спросила она, осознав, что не попрощалась с ним как следует.

– Нет. Не сегодня вечером. – Медсестра похлопала Джессику по руке.

– Тогда завтра?

Медсестра не ответила. Джессика с беспокойством подумала, что та ее не услышала.

– Он придет навестить меня завтра? – повторила она на этот раз громче.

Медсестра захлопала глазами, но продолжала молчать. Джессика сдержалась, думая, что сказала что-то не то. Она не могла вспомнить, где сейчас Мэттью или почему его нет рядом, но, судя по молчанию медсестры, поняла, что лучше не спрашивать о нем.

Туфли на резиновой подошве, в которые была обута женщина, скрипели, пока они шли по блестящему линолеуму. Джессика остановилась, раскрыв рот от изумления, когда ее оглушил раздирающий уши вопль. Она схватила медсестру за руку.

– Все в порядке, Джессика. Кто-то громко кричит. Бояться нечего. – Медсестра улыбнулась, сжав ее ладонь, отчего стало чуть легче.

Медсестра вытащила магнитную карту, закрепленную на подпружиненном шнуре, и приложила ее к маленькой черной панели сбоку от широкой двери, дверь распахнулась настежь. Джессика оказалась в другой секции коридора. Флуоресцентные светильники над головой были слишком яркими, и, защищаясь от искусственного освещения, она прищурилась. Джессика заметила висевший высоко на стене застекленный шкафчик, полный разных склянок и шприцов, она попыталась не думать о том, для чего они предназначены и чем наполнены.

Они резко остановились. Женщина снова вынула свою карту и приложила ее к панели рядом с другой дверью. Джессика заметила окошко в верхней части двери. Когда она робко вошла в комнатку, ее взгляд скользнул по комоду с пластмассовым верхом и односпальной кровати. Окно было с решеткой и вертикальными жалюзи светло-зеленого цвета, напоминавшими дизайн административного отделения. Сев на кровать, она провела рукой по голубому одеялу из тех, что она когда-то видела только в больницах, оно было аккуратно заправлено под матрац, под ним были белые простыни, причем верхняя была подвернута, образуя широкую белую кайму. Пол здесь тоже был скрипучим и без единой пылинки. Ей понравилось, что комната была очень чистой и незагроможденной. Здесь будет легче думать.

В комнату энергично вошла другая женщина. Она была не такой улыбчивой, как первая, и держала в руках планшет с зажимом для бумаги. Сев на оранжевый пластмассовый стул, скрипнувший под ее весом, она положила планшет на колени.

– Мне нужно задать вам несколько вопросов. – На ее губах появилась презрительная усмешка, словно она была раздражена или злилась.

Джессика кивнула.

– Вы понимаете, где вы находитесь, не так ли? – брызгая слюной, проговорила она.

Джессика снова кивнула.

– Полегче, – прошептала улыбчивая медсестра своей коллеге.

– Полегче? Ты знаешь, что она натворила? – выпалила та в ответ.

Джессика почувствовала, что дрожит.

– Посещали ли вас за последние сутки мысли о самоубийстве? – Женщина посмотрела на нее так пристально, что ей стало не по себе.

Джессика отрицательно покачала головой и опустила глаза.

– Не бойтесь, Джессика, скажите нам. Мы здесь для того, чтобы помочь вам. – Красивая медсестра говорила мягко, доброжелательно, что было совсем не похоже на осуждающую кривую усмешку ее коллеги.

Внезапно на Джессику нахлынули яркие воспоминания о дне ее свадьбы. Она вспомнила, как стояла и старалась угомонить Джейка и других приятелей Мэттью, чтобы тот смог произнести речь. «Все мы знаем, что Джесс не по силам молчать и не перебивать, пока кто-нибудь выступает, верно? Видимо, труднее всего мне будет заставить ее помалкивать не только сегодня, но и на протяжении всей нашей супружеской жизни. Роджер весьма любезно подарил мне вот эти штуки, чтобы я использовал их в экстренных случаях!» Это были беруши, которые якобы подарил ее отец.

Но теперь обстоятельства приняли такой оборот, словно она перестала распоряжаться собственной жизнью. Решение было принято без ее согласия, все распоряжения были сделаны без всякого вмешательства с ее стороны, о ней принялись судачить в коридорах и по телефону, прикрывая ладонью трубку. С этого момента она больше не отвечала за себя. Сначала она почувствовала некоторое облегчение и легкое оцепенение. Со временем чувство облегчения угасло, а оцепенение усилилось. Потому что если она не отвечала за себя, то как она могла бы проверить то, что произошло с ней? А ответ заключался в том, что проверить она не могла.

Слезы подступили быстро и без всякого предупреждения. Она продолжала молчать, а ее лицо исказилось страдальческой гримасой, отчего она не могла дышать или вымолвить хоть слово.

– Куда я попала, что со мной произошло?

1

Стоял чудесный майский день. Бабочки с оранжевыми по краям крыльями кружились в чистом голубом небе, порхая над желтыми, освещенными солнцем цветами и садясь на них. Яблони буйно цвели розово-белыми цветками, лепестки которых падали на землю, засыпая ее живописным ковром, по которому расхаживали гости.

Под шатром раздался резкий и звонкий звук вилки, бьющей по краю бокала. Разговоры утихли, перейдя на шепот, а отошедшие к другим столам и присевшие на циновки из кокосового волокна, чтобы поболтать с друзьями, вернулись на свои места. Освежившись духами, девушки с блестящими сумочками в руках, держась за руки, стайками выбегали из туалета. Три симпатичные официантки перемещались по лабиринту из столов, разнося гостям, готовившимся произнести тост, высокие бокалы с охлажденным шампанским. Джессика ощутила, как ее охватывает радость. День ее свадьбы протекал идеально.

Свадьба была из тех, что она видела в иллюстрированных журналах, из тех, что снимают в кино – тысяча миль отделяла ее от той, на которую могла бы рассчитывать девушка вроде нее, Джессики, чьи отец и мать считали пасту экзотической едой, которая выросла в мире продовольственных карточек, почтово-сберегательных марок и бережливости, носила школьную форму из секонд-хенда и с незапамятных времен получала в подарок книгу на каждый день рождения. Она присутствовала на самой изысканной свадьбе из тех, на которых ей приходилось бывать, и она была невестой! Все было, как кстати заметила утром мать, как в чертовой волшебной сказке.

У Мэттью было совсем другое детство. Джессика выходила замуж за мужчину, чьи родители наведывались во Францию так же часто, как ее – в супермаркет. Они были из тех, кто знает, какое вино пьют под рыбу, а за ужином они шутили о действующем правительстве и обменивались обрывками забавных новостей, услышанных по радиоканалу ВВС. Этот мир был очень далек от того, в котором жила она. Когда он впервые представил ее своей семье, ее охватило как благоговение, так и страх. Спустя год того и другого чуть поубавилось.

Поспешно обойдя стол для почетных гостей, Полли положила голову на плечо своей лучшей подруги. Бахромой своего легкого широкого зеленого шарфа она задела невесту по носу, и та, фыркнув, сдула ее. Джессике был невыносим запах алкогольных паров, исходивший изо рта подруги. Полли было не привыкать – с десятилетнего возраста обе девочки слышали, как взрослые, словно заклинание, повторяли: «Пришло время выпить!»

– Тебе необходимо узнать кое о чем, Джесс, – тихо прошептала Полли.

– О чем? – Джессика была заинтригована.

– Вероятно, нам стоило обсудить это раньше, но дело в том, что сейчас, когда ты стала замужней женщиной, твой муж, наверное, захочет заняться с тобой СЕК-СОМ. – Слово, начинающееся на «с», она произнесла беззвучно, одними губами.

– Правда? – Прикрыв рот рукой, Джессика вытаращила глаза.

– Да, – кивнула Полли. – Именно этим и занимаются женатые люди. Мои родители делали это дважды, поскольку у меня есть сестра, думаю, что твои не занимались этим уже довольно давно. – Девушки взглянули на мистера и миссис Максвелл – нарядные, те сидели чуть дальше за столом – и захихикали.

– Перестань смеяться, Джесс. Это очень важно, важ…но. Важно. – Полли попыталась, но не сумела подобрать нужного слова, отчего Джессика снова захихикала. – Все равно! Это не имеет значения. – Полли помахала ладонью перед ее лицом. – Правило таково: просто ляг на спину и думай об Англии. Не говори ни слова, не шевелись, и все закончится раньше, чем ты успеешь пропеть второй куплет «Иерусалима»[1]. Про себя, разумеется, а не вслух, ни в коем случае. Поняла? – Выпрямившись, Полли поцеловала подругу в щеку.

– Думаю, да… – Джессика прикусила губу. – Второй куплет?

– Возможно, тебе стоит потренироваться. – Полли подмигнула.

– Потому что это так важно? – спросила Джессика.

– Точно! – Отходя от стола, Поли сделала вид, что стреляет в подругу из пистолета.

Джессика рассмеялась, глядя на свою милую подвыпившую подругу, которая, по правде сказать, будучи еще совсем юным подростком, сидя в парке, на расстоянии не более двух скамеек от нее, получила свой первый сексуальный опыт после довольно кокетливой игры в английскую лапту с хором церкви Святого Стефана. Все могло бы закончиться более эротично, если бы не вмешательство преподобного Пола, который появился в самый критический момент и, как разволновавшийся гигантский ворон, с шиканьем прогнал их из парка как раз вовремя для того, чтобы спасти их души и репутацию.

Полли, покачиваясь, прошлась по танцполу на опасно высоких каблуках. Джессика видела, как та, втянув живот и выпятив вперед пышную грудь, проходит мимо Магнуса, босса Мэттью и предмета ее обожания. То, что Магнус был старше ее отца, женат и довольно высокомерен, казалось, не отпугивало Полли. Джессика любила подругу, как сестру. Еще вчера ночью они сидели в пижамах в гостевой спальне, в доме родителей Мэттью, составляя список всех своих сексуальных побед, при этом каждая с нежностью вспоминала самую увечную из жертв, о которой другая просто предпочитала забыть. Придя в некоторое замешательство, они поняли, что в их списках повторялись по крайней мере два имени, отчего их охватил приступ безумного хохота, для которого было довольно даже пустяка. Полли, которая меняла работу как перчатки, в настоящее время проходила испытательный срок как личный секретарь и, как никто другой, умела рассмешить Джессику. До такой степени, что порой Джессика, к своему стыду, едва успевала добежать до туалета.

Джессика погладила свою тиару, желая убедиться в том, что хрупкое головное украшение и ее идеально накрученные локоны шоколадного цвета в порядке. Сдерживая нервную дрожь, она потрогала подушечкой среднего пальца нижнюю губу, которая была слегка липкой от блеска, что означало, что ее губы будут блестеть на снимках крупным планом, которые обязательно сделает фотограф во время церемонии.

Взглянув на свою мать Корал, сидевшую через несколько мест от нее за столом для почетных гостей, Джессика надула щеки, выпятив пухлые губы, что говорило как о возбуждении, так и о нервозности. Корал подмигнула дочери и глубоко вздохнула. Она изо всех сил старалась скрыть свое волнение. Джессика ощутила, как ее захлестывает волна любви к матери, которая, как ей было известно, с тревогой ожидала этот день, переживая за свой наряд, прическу и за то, что могут сделать или сказать другие родственники, введя ее в смущение. Это было минное поле. Джессика постаралась убедить ее в том, что, если дядя Майк после пары бокалов захочет сделать вид, что пукает, решив разыграть всех, это не станет концом света. Мать и отец выкручивались, чтобы помочь с деньгами, по-прежнему не желая ограничиться суммой, способной расстроить честолюбивые виды Маргарет на своего единственного сына. Джессика видела, как они робко переходят от стола к столу с незнакомыми для них канапе, белыми бантами и полотняными скатертями, и понимала, что ее мать собрала в кулак все свои силы, стараясь не намекать на то, что она, чтобы немного сэкономить, могла бы сама сделать бутоньерки, написать карточки с именами гостей и приготовить одно или два блюда пирожков с мясом.

Готовясь к свадьбе, Джессике пришлось научиться общаться со своей свекровью. В отличие от ее собственной матери Маргарет не желала вникать в детали, она просто хотела, что все ее решения принимались с одобрением, чтобы она смогла быстро и с удовольствием их осуществить. Она повсюду бегала, как будто ей вечно не хватало времени, и всегда, всегда выглядела опрятной. Она была привередлива в том, что касалось ее внешности, нередко ее тонкую талию подчеркивал широкий ремень из рыжевато-коричневой кожи, который не выглядел неуместным на джинсах «Леннокс Льюис». Корал была ее полной противоположностью, она часто медлила, иногда двигалась неуклюже и нередко была рассеянной. Она беспокоилась, правильно ли установлена арка и сможет ли тетушка Джоан с ее больным бедром провести с ними целый день, но серьезные проблемы приводили ее в нерешительность, отчего она нервно грызла ногти.

Джессика оглядела выжидательные лица нарядных гостей, с сияющими улыбками смотрящие в ее сторону, когда они садились под элегантный шатер на лужайке у дома родителей ее мужа. Она чувствовала себя принцессой и, как ни старалась, не могла сдержать улыбки, возвращаясь на год назад и вспоминая тот роковой дождливый день, когда она сидела на парковке у супермаркета «Сейнсбери».

Капли дождя стучали о крышу машины, издавая звук бьющейся о металл мелкой гальки. Она видела, как Мэттью, обутый в кроссовки, перепрыгнул через бетонированную площадку и дернул за ручку на дверце машины. Обнаружив, что она закрыта, он постучал в стекло со стороны пассажирского места.

– Дверь закрыта, Джесс! Открой ее!

Она тряхнула головой, видел он или нет, но, когда она отодвигалась на водительское место, ее костлявые плечи съежились, и рукава фуфайки съехали на кисти рук.

Он постучал сильнее.

– Джесс! Я промок, дождь как из ведра! Открой же эту проклятую дверь! – На этот раз он наклонился, приложив пальцы ко лбу, словно отдавая честь, а потом дотронулся ими до стекла, словно оно было залито солнцем, а не струями дождя. – Джесс! Что ты делаешь? Я промок насквозь, и покупки тоже. – В качестве доказательства он поднял вверх мокрый багет, выглядевший довольно плачевно и согнувшийся пополам.

Джессика сложила руки на груди, стараясь изо всех сил сдерживать слезы.

– Я не открою. Пошел вон!

– Что? Ради бога, Джесс, посмотри на меня! – Свободной рукой Мэттью оттянул на груди намокший свитер и смотрел на пропитанную водой деформированную шерсть, так и не вернувшуюся в прежнюю форму. – Открой эту чертову дверь. Это не смешно.

– Разве похоже, что я смеюсь, Мэттью? – выкрикнула она, склоняясь над пассажирским сиденьем, голос у нее срывался.

Мэттью бросил пакет с продуктами на землю и положил на него багет. Потом он обошел машину спереди, проскользнув между своим «Россом», «Фиатом Пандой» и стоявшей перед ним машиной. Наклонившись так, что их лица оказались на одном уровне, он откинул мокрые волосы назад и постучал в окно с ее стороны. Повернув к нему лицо, Джессика не смогла удержаться, чтобы не дернуться от смеха, видя, как струи дождя бурным потоком стекают с кончика его носа. Он выглядел еще сексуальнее, чем обычно, если только это было возможно.

– Пошел вон, Мэтт!

– Что значит «пошел вон»? Я заскочил в «Сейнсбери», чтобы прихватить что-нибудь к ужину, а когда я вернулся, мне запрещают войти в машину? В мою машину! – вскрикнул он и рассмеялся, более чем привычный к слегка непредсказуемому поведению своей девушки. Она была такой, что Джейк, после первого знакомства с ней, охарактеризовал ее как ту, с которой «хлопот не оберешься».

– Я пришла, чтобы увидеть тебя, Мэтт, и я, черт побери, увидела тебя, – рявкнула она.

– Увидела меня, и что? – Подняв руки, Мэттью выпятил нижнюю губу, пытаясь сдуть с нее капли дождя.

– Ты разговаривал с Дженни! Я видела вас обоих в проходе, где продают шампанское. – Она сделала ударение на слове «шампанское», словно от этого увиденное ею выглядело еще сладострастнее. Как могла она объяснить, что все еще нервничает и неадекватно воспринимает этих шикарных девчонок, таких уверенных в себе и умеющих говорить так грамотно, что от каждого взмаха их светлых, завязанных конским хвостом волос она чувствовала, что ей угрожает опасность? В особенности это относилось к Дженни, милой длинноногой американке, выделявшейся среди всех остальных своими непринужденными манерами и удивительно белозубой улыбкой. Джессика сомневалась в том, что все свое детство та просидела на ступеньке паба с пакетом чипсов, пока ее отец играл в кегли на заднем дворе.

– Это потому, что я покупал бутылку шампанского! И это была всего лишь Дженни, я знаю ее сто лет, – пытался оправдываться Мэттью, смущенно покачивая головой.

– Да, я это знаю, умник. Как я уже сказала, я тебя видела! И меня разозлило не то, что ты покупал. А то, что Дженни целовала тебя в лицо, обхватив руками за шею. И она прижимала к тебе свою ногу, что ты на это скажешь? А потом я увидела, как ты поглядывал налево и направо, проверяя, не наблюдаю ли я за тобой, – что же, я наблюдала, а потом ты приложил палец к ее губам, словно желая заставить ее замолчать. Я не дура, Мэтт. Я понимаю, что что-то происходит. Или ты собираешься рассказать мне, чтобы я была в курсе? – Джессика почувствовала, что ее губы скривились и она вот-вот заплачет. Такой поворот событий был совсем ни к чему. Он ей и вправду нравился, больше чем нравился, она любила его! Пытаясь отвлечься, она вонзила ногти в ладони.

Мэттью уставился на нее, открыв рот, словно соображая, что она скажет дальше. Внезапно в небе раздался раскат грома. Джессика подпрыгнула. Она ненавидела гром. Мэттью обежал машину и оказался напротив пассажирского места. Он вынул из пакета бутылку шампанского и поднес к окну.

– Ты просто всего не знаешь, но я купил это для тебя, идиотка. – Он улыбнулся.

Джессика почувствовала ком в желудке, она до сих пор не привыкла в таким экстравагантным жестам.

– Почему бы тебе не отдать его Дженни! – Она пыталась удержать предательскую улыбку – он купил для нее шампанское!

– Дженни? Нет! Ты все неправильно поняла. – Тряхнув головой, Мэттью поставил бутылку на землю. – Если ты не собираешься меня впускать, тогда просто приоткрой окно, ты будешь хорошо слышать меня. Пожалуйста. Я ненавижу кричать, и на нас смотрят, – завопил он.

– Мне все равно, что на нас смотрят! – выкрикнула она в ответ, что было неправдой. Ей было совсем не все равно. Она опустила окно у пассажирского сиденья «Росса» на несколько дюймов.

Мэттью наклонился и начал разговаривать через щель.

– Спасибо, что открыла окно. – Он улыбался. – Я купил шампанское, чтобы мы отпраздновали одно событие: ты и я. Дженни обняла меня за шею, потому что ей известно, что именно мы отмечаем. А известно ей это потому, что она разговаривала с Джейком, который не смог бы сохранить долбаный секрет, даже если бы от этого зависела его жизнь.

– Так что же мы отмечаем? – Джессика смотрела на своего промокшего под дождем, грязного парня, цеплявшегося за окно, тот, стоя под проливным дождем, хватался пальцами за край стекла, как мартышка, прислоняясь торсом к крылу машины. Она увидела, что он отклонился назад и запустил руку в карман промокших джинсов. Двумя пальцами он вытянул оттуда квадратную красную коробочку.

Джессика прикрыла рот рукой и наконец дала волю слезам. О боже! Так вот оно что!

Вдруг Мэттью присел, так что она могла видеть только его голову и плечи. Он тряхнул головой, чтобы смахнуть с глаз капли дождя. Джессика до конца опустила стекло, почти не обращая внимания на то, что обивка «Росса» промокает насквозь. Мэттью просунул руки в машину и, наклонившись через открытое окно, осторожно открыл красную коробочку, лежавшую у него на ладони. В ней уютно устроилось кольцо его бабушки в стиле ар-деко, подаренное ей в день помолвки. Квадратный изумруд обрамляли по бокам два бриллианта продолговатой формы, а вся великолепная композиция покоилась на старом кольце из платины. Это было изумительно. То самое кольцо, которым она любовалась, когда оставалась в доме его родителей. Теперь она понимала, почему оно лежало там, на каминной полке, дожидаясь не того, чтобы его почистили, как выпалила его мать, а того, чтобы Мэттью забрал его, готовясь к этому моменту. Хотя оказаться на парковке, не имея возможности попасть в машину в этот дождливый вторник, вряд ли входило в его планы.

– Джессика Роуз Максвелл… – Мэттью замолчал, собираясь с мыслями. Чуть прокашлявшись, он начал снова, по-видимому не обращая внимания на дождь, от которого волосы прилипли к лицу, а одежда – к телу. – Джессика Роуз Максвелл, я люблю тебя. Даже если ты бесишь меня и, несомненно, являешься самой чокнутой из всех, кого я знаю. Также ты – самая веселая и красивая. Мне невыносима мысль, что я не буду проводить с тобой каждую ночь или, просыпаясь, не увижу твоего лица на подушке рядом с моим. Я хочу, чтобы ты стала матерью моих детей. И я не могу представить никакого другого будущего, кроме как будущего с тобой. Я люблю тебя. – Он протягивал коробочку внутрь машины до тех пор, пока не вытянул руку до конца. – Ты выйдешь за меня замуж?

Джессика открыла дверцу «Росса» и попыталась выпрыгнуть из него, но ее удерживал ремень безопасности, сжимавший грудь. Помедлив секунду, она рассмеялась, а потом нажала кнопку, чтобы освободиться. Выскользнув из машины, она побежала сквозь ливень, обогнула капот и бросилась в объятия Мэттью.

– Именно об этом я всегда мечтала, чтобы кто-нибудь попросил моей руки на парковке у «Сейнсбери»! – Она крепко поцеловала его в губы. – Я тоже люблю тебя.

– Значит, ты согласна, мисс Максвелл?

– Да! Да! Конечно, да! – Джессика подпрыгивала под дождем до тех пор, пока не промокла. Она широко распахнула руки. – Я выхожу замуж! – крикнула она пожилому мужчине в превосходной куртке явно не по размеру и фуражке, собиравшему на парковке брошенные тележки.

– Поздравляю вас! – крикнул тот в ответ сквозь туман, махнув рукой.

Джессика прыгнула в объятия Мэттью, к счастью, он был к этому привычен и с легкостью поймал ее.

– Прости меня за багет. – Она снова поцеловала его.

– Джесс, если это будет самым ужасным из того, с чем мы столкнемся в нашей семейной жизни, тогда я скажу, что все у нас будет просто прекрасно.

Приподняв Джессику чуть выше своего пояса, Мэттью крепко держал ее, при этом она обхватила его торс ногами.

– Я люблю тебя, Мэттью.

– Я тебя тоже люблю. – Он улыбнулся.

Джессика положила ладони ему на щеки, выражение ее лица было чрезвычайно серьезным.

– Нет, ты не понимаешь. Я люблю тебя больше, чем, я уверена, я могла бы любить кого бы то ни было другого. Я люблю тебя больше, чем когда-либо полюблю кого бы то ни было в целом свете, и я всегда, всегда буду любить тебя. Мысль о том, что ты не любишь меня… – Она вздохнула, словно ее ударили.

– Джесс, моя Джесс. Тебе не о чем беспокоиться, ничто не заставит меня разлюбить тебя.

Она уткнулась головой в его плечо. Завтра они проснутся, зная, что собираются стать мужем и женой на всю жизнь.

Год спустя Джессика внимательно рассматривала гладкое обручальное кольцо из платины, сидевшее теперь на безымянном пальце ее левой руки рядом с кольцом, подаренным на помолвку. Она расставила пальцы, любуясь новым приобретением.

Отец Мэттью снова постучал вилкой по стеклу.

– Леди и джентльмены, прошу вас сесть и послушать выступающих. – Джессика перехватила пронзительный взгляд Маргарет, который та бросила на мужа, словно говоря: «Не забывай, коротко и ясно, это не твой выход на публику». Тот по привычке выпятил подбородок, поддернул манжеты, засучил рукава и не обращал на нее внимания.

Университетские приятели Мэттью, выстроившие перед собой ряд рюмок на накрахмаленной скатерти, выпили по одной, понимая, что наступает важный момент. Кому хотелось слушать речи на трезвую голову? Следуя, как обычно, примеру Джейка, они давно сняли пиджаки и визитки, ослабили или вовсе сняли галстуки, и небрежно подвернули рукава рубашек.

В двадцать три года Мэттью стал первым из их компании, кто решил жениться, что сразу же сделало его взрослым человеком. Они считали своим долгом как поздравить его, так и оплакать то, что один из них попался в ловушку. Их девушки переглядывались: прелестных спутниц объединяло лишь то, что все их партнеры отлично сдали выпускные экзамены в средней школе, получили высшее юридическое образование в Ноттингемском университете и теперь сидели за столом «Пьяниц и Распутников» под чудесным шатром в графстве Бакингемшир.

Один из «пьяниц» добился завидной стажировки, «главный распутник» готовился к сдаче экзамена в адвокатуру, и по меньшей мере двое других зарабатывали бешеные деньги в Сити, но, когда собралась вся компания, они забыли о своих карьерных различиях и вели себя как обычные двадцатитрехлетние парни, какими и были на самом деле. Напиваться, отпускать грубые шутки и пытаться заняться любовью стало модным поветрием.

Коллеги Мэттью, или те, кто сидел в «Бассейне с акулами», как указывала стоявшая на столе табличка, схватили по бокалу «Пино Гриджио Гран Крю» и «Шатонеф-дю-Пап», тщательно подобранного к рыбе и оленине. Их перстни с эмблемой университета мелодично позвякивали о бокалы. Практикующие адвокаты со смешанным чувством неодобрения и зависти поглядывали на молодых щеголей за соседним столом.

Энтони Дин стоял во главе стола, одергивая шелковый жилет кремового цвета, пытаясь скрыть выступающий живот – свидетельство его обеспеченной жизни, – год от года с тревожной скоростью все больше нависавший над поясом. Прокашлявшись, он вскинул подбородок.

– Как чудесно, что сегодня мы можем принять всех вас здесь, чтобы отпраздновать свадьбу моего сына Мэттью и очаровательной Джессики. А теперь я хотел бы выпить за отца Джессики Роджера.

Джессика не думала о нем как об отце, он был просто ее папой. Из-под шатра раздалось громкое «ура!». Энтони поднял свой бокал.

– Итак, поблагодарим этого человека. Один раз вы уже выразили свое восхищение, а мы еще даже не приблизились к концу – это хороший знак. – По столам пробежал смех. Энтони сел и сложил руки на животе, поглядывая при этом на Роджера Максвелла.

Джессика наблюдала за тем, как ее папа встает. Разгладив на груди галстук, он вынул очки из футляра, обычно лежавшего на подлокотнике его любимого кресла, и водрузил их на нос. Он вынул из кармана лист бумаги форматом A4. Без особой спешки он прокашлялся, чтобы прочистить горло, и начал говорить ясно и искренне. Джессика едва удержалась, чтобы не вскочить с места и не прижаться к нему. Ее захлестнула волна любви и благодарности к этому человеку, впервые в жизни выступавшему перед публикой. Она понимала, как он нервничает, и была рада, что он не скрывает акцента, типичного для жителя графства Эссекс, гордясь своими корнями и тем, чего он добился для своей семьи благодаря лишь тяжелой работе и умению не упустить счастливый шанс.

Роджер оглядел собравшихся гостей:

– Не думаю, что смогу продолжать, не упомянув, какой красавицей сегодня выглядит моя дочь.

Его слова вызвали бурные аплодисменты, в ответ на что Джессика закрыла лицо руками, словно пытаясь спрятаться. Мэттью отвел ее руки от лица и помог встать. Она почувствовала, что от смущения ее шея покрылась красными пятнами, когда она, положив ладони на свою невообразимо тонкую талию, повернулась вполоборота, чтобы продемонстрировать платье, идеально подчеркивающее ее фигуру. Крошечные хрусталики на приталенном лифе из тонкого нежного кружева кремового цвета сверкали при свете свечей. Она низко поклонилась, прежде чем занять свое место рядом с мужем и взять его под столом за руку. Ее поступок вызвал громкий свист и аплодисменты, что было знаком восхищения, и, стараясь унять сердцебиение, Джессика прижала наманикюренные пальцы к груди.

Роджер помолчал, ожидая, пока шум утихнет, – он произносил свою речь, как настоящий профессионал.

– Помню, как в тихий субботний вечер мы смотрели телевизор, когда Джессика, вернувшись домой, рассказала нам с мамой, что на барбекю познакомилась с мужчиной, который так напился, что весь вечер называл ее Джоанной. Я быстро забыл об этом, но три месяца спустя юный Мэттью постучался в мою дверь для того, чтобы сообщить о своем решении сделать Джессике предложение! Я спросил его, не имеет ли он в виду Джоанну, думаю, благодаря этому лед тронулся.

По столам пробежала новая волна хохота.

Мэттью кивнул: все так и было.

– Слово «ураган» было придумано для этих двоих. Первый вопрос, который я, вполне естественно, задал Мэтту, был «ты сошел с ума, сынок?».

– О, Роджер! – запричитала Корал, мать Джессики, а потом рассмеялась, прикрывая рот ладонью.

– Вторым вопросом, разумеется, было «за кого ты болеешь?».

– «Куинз Парк Блади Рейнджерс», – раздался крик из-за стола «Пьяниц и Распутников».

– Да, – сказал в ответ Роджер, указывая на стол хулиганов, – и, позвольте признаться, что мне, который всю жизнь был болельщиком «Хаммеров», хотелось услышать совсем другие слова. Но все могло бы быть намного хуже. Он мог бы быть болельщиком «Миллволл», или, что еще хуже, он мог бы быть одним из тех парней, которые любят только регби!

Раздался взрыв смеха. Всем была отлично известна страсть Энтони к регби. Джессика покосилась на отца. Он был великолепен.

– Думаю, что эта тема только вскружит его задиристую голову, если бог пошлет нам когда-нибудь внука, а меня отправят в родильное отделение с красным вином и голубыми лентами. Никаких возражений, парень.

– О! Круто! – прервали оратора друзья, сидевшие поодаль.

Роджер взял в руки бокал.

– Но шутки в сторону, мы не доверили бы заботу о нашей малышке просто красивому парню. Мы так гордимся нашей прекрасной девочкой, умницей и вдобавок ко всему художницей. Мы любим ее такой, какая есть, и такой, какой она станет. Кажется, совсем недавно она, держа меня за руку, делала свои первые шаги у нас в саду. – Он помолчал, проглотив комок в горле. – С самого первого дня я держал тебя на руках, Джессика Роуз, я любил тебя и буду любить до последнего вздоха. Я знаю, что Дэнни смотрит на тебя сегодня и, вероятно, смеется над своим стариком, который ведет себя как ребенок! – Он схватился за галстук. – Мы с мамой, мы желаем, чтобы вы были самыми счастливыми в мире. И если мы можем дать тебе маленький совет, то он таков: никому не удается прожить жизнь без сучка без задоринки. Будь терпелива, когда наступят черные дни, потому что они пройдут. – Все вокруг молчали. – Неважно, насколько черны они окажутся, иди вперед. Даже если тебе будет казаться, что ты одинока, когда небо просветлеет и если тебе улыбнется удача, ты посмотришь направо и поймешь, что любимый человек все время находился рядом с тобой, держал тебя за руку, так что ты даже не замечала этого. – Он бросил взгляд на свою жену и улыбнулся. Потом он поднял свой бокал. – За Джесс и Мэтта. – Он отпил глоток, и все последовали его примеру.

Мэттью поднес к губам переплетенные с его пальцами пальцы жены и поцеловал их. Он подарил бы ей океан в коробке, если бы это было возможно: ничто никогда не могло сравниться с этой девушкой, которую он любил больше жизни. Джессика улыбнулась, бросив на него пристальный, понимающий взгляд.

Корал заплакала. Это было ожидаемо после упоминания в такой день, как этот, о Дэнни. Подружки Джессики по условному сигналу начали что-то кричать. По правде говоря, все, сидевшие за столом «Блудниц и Лентяек», старались изо всех сил, добродушно подшучивая. Однако всех их, видимо, тронули слова отца Джессики, отчего у них рекой потекли слезы. Все они знали и помнили Дэнни, старшего брата Джессики, теперь странным образом превратившегося в ее младшего брата, которому так и осталось четырнадцать лет. Особенно громко всхлипывала Полли, она уткнулась в льняную салфетку, размазывая по лицу губную помаду и тушь. Такое коллективное проявление эмоций отчасти было ответом на наполненные любовью слова мистера Максвелла, а отчасти объяснялось тем, что ни одна из них не могла представить себе, как изменится после замужества жизнь Джессики, которую в школьном альбоме выпускников называли «Маленькая мисс Болтушка, девушка, которая разговаривает даже во сне!». Похоже, что заканчивался определенный период их жизни, что стало своевременным напоминанием о том, что и они тоже рано или поздно сойдут с корабля, плывущего по морю одиночества.

Мэттью несколько раз пытался взять слово, но это было почти невозможно, поскольку друзья непрерывно кричали «Дино!» – таким было его прозвище в студенческой футбольной команде. В конце концов Джессика встала и, выбросив вперед руку с повернутой вниз ладонью, помахала ею в воздухе, призывая Джейка и парней к спокойствию.

– Ты такая командирша, Джесс! – завопил Джейк. – Бедный Мэтт!

– Я – не командирша, я – настойчивая. – Она улыбнулась лучшему другу своего мужа.

– Спасибо, моя настойчивая прелесть. – В ответ Мэттью поцеловал ее в лоб и благодарно кивнул.

– Все мы знаем, что Джесс не по силам молчать и не перебивать, пока кто-нибудь выступает, верно? Видимо, труднее всего мне будет заставить ее помалкивать не только сегодня, но и на протяжении всей нашей супружеской жизни. Роджер весьма любезно подарил мне вот эти штуки, чтобы я использовал их в экстренных случаях!

Мэттью наклонился под стол, а потом выпрямился, держа в руке пару оранжевых берушей. Все засмеялись и захлопали в ладоши, включая ее родителей. Джессика стукнула жениха по спине, а он продолжал:

– Здорово! Если говорить серьезно, то как это понимать? – Он посмотрел на Роджера. – И я должен сказать, что мой тесть произнес отличное напутственное слово. Стоит подумать о том, чтобы оставить занятия коммерцией и заняться юриспруденцией, а, Роджер? С таким стилем вы имели бы успех в зале суда!

– Верно! Верно! – перекрикивали другу друга его коллеги.

Джессика была невыразимо счастлива оттого, что ее папа и муж подружились. Это означало, что ее мечты о сочельниках, днях рождения и праздниках у моря, которые она рисовала в своем воображении, где они вместе с родителями смеются и играют в карты или едят рыбу и чипсы, осуществятся. От предвкушения у нее замерло сердце.

– Вполне вероятно, что сегодня я – счастливейший мужчина на всей планете… – начал Мэттью.

При этих словах Джессика улыбнулась, глядя снизу вверх на мужа, – счастливее дня в ее жизни не было.

18 января 2012 г.

Дорогой дневник!

Полагаю, что начать я должна именно так. В рекомендациях доктора нет ничего особенного. Итак, приступим. Что сказать? Сложно понять, о чем мне следует написать. Нельзя сказать, что в моей теперешней жизни много событий.

Сегодня днем у меня была процедура. Этот термин неточен, поскольку меня принудили к ней. Разве не странно, что даже предположительно приятные вещи, выполняемые по приказанию в этих кирпичных, выкрашенных грязно-белой краской стенах, не доставляют никакого удовольствия.

Ко мне приходила косметолог по имени Кимберли. Она носит длинные и объемные накладные ресницы и оттого моргает вяло и медленно, словно ее веки отягощены перистыми листьями. От этого мне захотелось потереть глаза. Она принесла с собой пластмассовую коробку, и я была уверена, что в ней лежат косметические принадлежности. Помню, у моего деда была похожая, она была наполнена испачканными краской кистями, отвертками, разномастными пуговицами, которые он, должно быть, подобрал у дома.

Кимберли сопровождала молодая, молчаливая ученица, которая краснела от неловкости, когда втирала масло в наши кутикулы и красила ногти лаком в пастельных тонах. Мне хотелось улыбнуться ей и сказать, чтобы она не волновалась, мы не заразные, но я больше не улыбаюсь.

Я села на стул, прикрученный к полу болтами, не дай бог, чтобы кто-нибудь и вправду схватил его в приступе медленно вскипающей ярости и бросил им в кого-нибудь. Следуя инструкциям, я села и положила ладони на стол, опустив вниз запястья и опершись ими о валик из свернутого в рулон белого полотенца, пока Кимберли работала взад и вперед пилкой для ногтей. Я посмотрела направо и налево, на девушек, сидевших по обе стороны от меня. Я была зачарована видом наших рук. Рук, которые невозможно было облагородить или отчистить обычным омовением и нанесением лака на ногти. Рук, запятнанных кровью и насилием. Одна пара рук задушила из-за денег престарелую тетушку, другая – перерезала горло любовнику. Потом я стала думать о том, что сотворили мои собственные руки. Я внимательно рассматривала свои пальцы и вспоминала.

Затем я заплакала: я часто плачу. Помощница Кимберли нервно взглянула на меня уголком глаза, отвлекаясь от своей работы. Я увидела, как у нее вздулось горло, когда она пыталась справиться со своим страхом. Я могла бы угадать, о чем она думает. Что будет после слез? Не взбесится ли она? К примеру, она радовалась тому, что стулья прикреплены к полу. Мне хотелось бы выдавить из себя улыбку и сказать, чтобы она не беспокоилась, что я не приду в ярость и не ударю ее.

Я с отвращением посмотрела на свои тонкие запястья и кисти. То, что они совершили, пятнало все, что соприкасалось с ними. Пища, к которой они прикасались, превращалась в прах в моем рту, цветы лишались своего естественного аромата, приобретая запах ванной в тот день, а люди, случайно столкнувшиеся со мной, отшатывались, словно обжигаясь.

Все это и даже хуже я заслужила, потому что совершила самую ужасную вещь, на которую способна женщина.

Самую чудовищную.

Сделала ли я это умышленно? Да, да, умышленно.

Я – отвратительный человек, или я и вправду заслуживаю тех добрых слов и понимающих улыбок, которые иногда встречаются на моем пути, когда я прохожу по игровой комнате или по спортивной площадке?

Искренне ли это? Я не знаю ответа на этот вопрос.

2

Прошло менее суток после свадебных речей, когда обнаженная Джессика распахнула двери на балкон виллы на Майорке, принадлежавшей родителям Мэттью. Деревянные ставни, украшенные кованым железом, были широко распахнуты, открывая вид на светящееся голубое Средиземное море, а прозрачные занавески развевались под утренним ветерком. За окном и витой железной изгородью балкона не было видно ничего, кроме зеленых вершин гор Трамунтана. Даже в столь ранний час солнце нещадно палило, а издали, из деревни, доносился звон колоколов церкви Святого Иоанна Крестителя. Джессика посмотрела на Мэттью, уткнувшегося подбородком в ее плечо.

– Как чудесно! Думаю, это самое прекрасное место из тех, где я когда-либо бывала, не могу поверить, что я здесь! – Заложив прядь волос за ухо, она повернулась к мужу, лежавшему на мятой постели, прикрыв тонкие ноги концом белой простыни. – И не могу поверить, что твои родители просто оставили ключ в консервной банке под кустом! Я удивлена, что на вилле никто не поселился без разрешения.

– Думаю, это маловероятно. Здесь все знают всех, ничего подозрительного, и у мамы с папой телефон зазвонил бы как оглашенный.

– Мы должны пойти прогуляться, посидеть где-нибудь и выпить кофе со свежеиспеченным хлебом, а потом вернуться и снова заняться сексом! – Она отодвинулась, глухо стукнувшись об обитую парчой переднюю спинку кровати.

– Ради бога, Джессика, какой еще секс! Ты собираешься убить меня! – Мэттью накрыл ее голову подушкой.

– Ничего не могу с собой поделать, ты кажешься мне неотразимым. Ты должен радоваться этому. Масса женщин не любят заниматься сексом.

– Правда?

– Точно. Я читала в журнале. – Она шлепнула его по спине. – Подумай только, как тебе повезло, что ты не женился на одной из них, – сказала она, выбирая шоколадное печенье на блюде, стоявшем на ее прикроватном столике, и откусывая от него половинку.

– Во-первых, сегодня утром мне хотелось бы, чтобы я был женат на одной из них, я мог бы отдохнуть. Во-вторых, ты накрошишь на постель! – Он заворчал.

– Мэттью, у нас – медовый месяц. Ты не можешь жаловаться на то, что мы много занимаемся сексом или едим печенье в постели. Ты только пожалеешь об этом после того, как мы вместе проживем всю жизнь, и я каждые пять минут буду напоминать себе и тебе, что нужно пописать, и у тебя, как у всех обрюзгших стариков, появится брюшко, которое ты будешь подбирать ремнем, натягивая на него пуловер. – Она засунула в рот вторую половинку печенья.

Мэттью оперся о локоть.

– Я никогда не буду жаловаться на тебя. Ты – удивительная. Мне кажется, я – счастливейший из всех мужчин на свете. Никогда не меняйся. – Он пощекотал пальцами ее ладонь.

– Не буду. Разве что у меня появятся морщины. – Она состроила рожицу.

– Я буду любить каждую твою морщинку. – Он наклонился и поцеловал ее колено.

– А я буду любить твой животик и тощие ноги!

– Я возражаю! У меня не тощие ноги!

– Нет, но я видела твоего отца, и, спорим, у тебя будут такие же. Ты превратишься в него, я могу себе это представить. – Джессика потянулась за вторым печеньем.

– Иди ты! И после этого ты все-таки вышла за меня замуж? – Он захохотал и притянул ее к себе, в результате чего она оказалась сверху, соприкасаясь с ним всем телом, которое овевал легкий средиземноморский бриз.

Соскользнув обратно на кровать, Джессика положила голову мужу на грудь.

– Я не знаю другого человека, который мог бы сделать меня такой счастливой.

– Я тоже. – Он улыбнулся.

Джессика прижалась к нему.

– О господи! Это означает, что мы опять будем заниматься сексом? – Мэттью закрыл глаза и уткнулся лицом в подушки.

– Боюсь, что да, – согласилась она. – Просто лежи и пой «Иерусалим», и, если повезет, дело будет сделано еще до того, как ты дойдешь до второго куплета.

Повесив на руку корзинку, Джессика быстро спускалась вниз к усыпанному галькой пляжу. Она поискала глазами мужа, который, не столь уверенный в выбранном пути, пробирался вперед, неся полотенца и толстое одеяло, на котором можно было позагорать. Она нерешительно остановилась, прикрывая глаза от солнца, и не спускала глаз с мужа, пока тот не расстелил на гальке подстилку и не разложил сверху полотенца. Она понимала, что переживает прекраснейший момент своей жизни в прекраснейшем месте. Улыбаться было больно, но она ничего не могла с собой поделать. Ее переполняло счастье и возбуждение.

Когда она смотрела на Мэттью сверху вниз, ее сердце трепетало, а грудь переполняла радость. В шортах и вьетнамках он ходил от угла к углу, поправляя самодельный лежак, стараясь сделать его поаккуратнее и поудобнее. Джессика, водрузив на нос солнцезащитные очки, наблюдала за ним. Он был красив, солнце освещало его сзади, и он стоял в окружении золотистого тумана. В этот самый момент она поняла, что все ее счастье находится у него в руках. Оно казалось таким хрупким, что могло бы рассыпаться от одного неловкого жеста. Одной мысли о том, что ему наскучит любить ее той любовью, которая сейчас исходила от него, было довольно для того, чтобы она загрустила. Его любовь стала для нее чем-то вроде зависимости, наркотика. Он намного лучше ее. Он умнее, шикарнее, привлекательнее. Просто лучше. И в эту секунду она осознала, как она уязвима, осознала, что она может потерять обретенное счастье только оттого, что он переменится к ней. Эта мысль привела ее в ужас. Она вспомнила, как привела Мэттью в паб для первого знакомства с Полли, и поспешно убежала в туалет, чтобы узнать, какого она о нем мнения. Наклонившись над раковиной, Полли сказала: «Черт возьми, Джесс! Он болеет за «Манчестер Юнайтед». Джессика знала, что та имеет в виду: он был из другого мира, что относилось не только к его внешности. Это говорило о многом.

– Ну вот, все готово, мадам, – поклонился Мэттью. – Ваше импровизированное ложе ожидает вас!

Джессика хмыкнула, ставя рядом с одеялом корзину, где лежал их завтрак и свежеиспеченный хлеб, ломтики ветчины «Серрано» и надежно закрученная баночка с оливками. Она скинула сандалии, сняла широкополую шляпу и побрела к морю, позволяя плещущимся пенистым волнам омывать ее стопы.

– Ой, вода довольно холодная! – Она отступила назад.

– Ерунда! – усмехнулся он. – Просто тебе нужно набраться храбрости.

– Скорее, мне нужно согреться, а не набраться храбрости, – сказала она ему, глядя через плечо.

– Правда? – спросил он, снимая солнечные очки и бросая их рядом с корзиной.

Джессика стонала от предвкушения, пока он на всех парах преодолевал расстояние между ними, наклонив голову, словно разъяренный бык. Не оставив ей времени для возражений, он схватил ее за талию и толкнул в воду, увлекая за собой. Соленая вода вздыбилась, засосав их обоих еще до того, как он перестал чувствовать дно под ногами, и поглотила, унося вместе с ним его пронзительно визжащую новобрачную. Они мгновенно вынырнули на поверхность, Мэттью смеялся, а Джессика что-то бессвязно лопотала от потрясения. Подняв кулак, она хотела ударить его, но он, поймав ее руку, притянул к себе и держал на руках, как ребенка, до тех пор, пока она не успокоилась в его объятьях, положив голову на его плечо и свесив ноги с его руки. Он кружил ее по воде, и волны мягко бились о них, отчего на коже оставалась соль, а волосы прилипали к лицу.

– Смотри, совсем не холодно, стоит только войти. – Он улыбнулся.

Она кивнула. Он был прав.

– Никогда не покидай меня, Мэтт.

– Я никогда не покину тебя. – Он поцеловал ее в нос. – Ляг на спину. Я поддержу тебя.

Мэттью убрал руки с ее стройной спины, и Джессика, соскользнув, легла на воду, раскинув руки и опустив голову в воду. Она лежала очень спокойно, а легкие волны плескались у ее ушей. Покоясь на нежных руках Мэттью, Джессика направила взгляд вверх, к горам.

– Мне кажется, что я лечу, – вздохнула она, когда он осторожно поднял ее на поверхность.

– Лети выше, золотая птица, я поймаю тебя.

Слегка выгнув спину, Джессика опустилась ниже в воду, наслаждаясь чувством невесомости. Ее переполняло ощущение покоя. Ей хотелось, чтобы они вечно стояли так, как сейчас.

14 марта 2012 г.

Иногда я ощущаю себя так, будто нахожусь внутри маленького ящика. Где бы я ни была, мне кажется, что я задыхаюсь, замкнутое пространство давит на меня, особенно когда на улице ярко светит солнце. Если бы я могла содрать с себя кожу, я сделала бы это. Здесь нет ни одного уголка, где я могла бы спрятаться, и ни одного уголка, где я могла бы стать самой собой, чтобы подумать хотя бы какое-то время.

В столовой воняет неприятным запахом изо рта, протухшей едой и вареными овощами. Это напоминает мне школьную столовую, и я почти уверена, что привыкну к этому запаху, но пока не привыкла. Сегодня мне дали порцию отварной солонины с парой вялых салатных листьев, прилипших к теплой тарелке. Я уставилась на тарелку, и женщина в сетке для волос, подавшая мне ее, сказала: «В чем дело, Рапунцель, ты хотела получить что-нибудь другое, чего нет в меню?» Если бы я только могла!

Все здесь сидят на своих, закрепленных за ними местах, на привинченных к полу скамейках, стоящих по обе стороны обеденных столов, закрепленных с обоих концов, одни собираются группками и жмутся друг к другу, шепчутся, другие смеются и болтают. Я, как обычно, сидела в одиночестве за пустым столом, но одна женщина, унизив собственное достоинство, села на скамейку напротив меня и следила за каждым моим движением. Она была ужасно худа и барабанила по столу испачканными чем-то желтым пальцами, ее длинные ногти неприятно щелкали о столешницу. На ней была надета уродливая серая майка, на которой виднелась осыпавшаяся печатная надпись «Нагасаки». Ее похожие на палки руки свисали из пройм, словно спагетти. «Табачок есть?» Она ухмыльнулась, глядя на меня, и я смогла увидеть маленькие черные пеньки вместо зубов, когда она смахнула с лица длинную челку. Я только покачала головой и постаралась не замечать ее. Не потому, что подобного не случалось раньше. А потому, что иногда я могу сохранять жесткую скорлупу, сковавшую мое сердце, а иногда не могу. Сегодня я не смогла, и я напугана. Печальна и напугана.

В детстве мне было все равно, насколько бессмысленно я проводила время или насколько насыщенной казалась мне моя жизнь, я всегда думала, что мама с папой все решат за меня, потому что они так и делали! Когда я переступала порог нашего домика на Хиллкрест-роуд, Ромфорд[2] казался словно окутанным теплым и безопасным коконом. Я не помню, чтобы когда-нибудь чего-то боялась, в нашем доме всегда было тепло и уютно. Папа чистил для меня клементины, удаляя всю белую сердцевину, которую я терпеть не могла, и при этом пел: «О, моя дорогая…», и неважно было, когда и где я захочу спать, он накидывал мне на ноги одеяло и задергивал шторы.

Но однажды я шла за полицейским по тропинке и вошла вслед за ним в коридор, в тот день я лежала в кровати и слушала, как вопит и бранится мама, а папа удерживает ее, в тот день у меня так часто забилось сердце, что мне показалось, что я тоже могу умереть, я поняла, что мама и папа подвели меня. Больше не было безопасного кокона. Они не смогли уберечь нас, и я знала, что все оттого, что они позволили Дэнни умереть. И я потеряла веру в них.

Я думала о том, что они, возможно, были наказаны. Может быть, они сделали что-нибудь не так, и поэтому у них отняли Дэнни. Может быть, это была та невидимая сила, суммирующая добро и зло и приводящая все в равновесие. Вот так иногда происходит в мире, он жесток, жить в нем тяжело и трудно.

3

В Лондоне было сумрачно и, несмотря на то что стоял сентябрь, когда на заре зима нетерпеливо скребется в дом и задувает своим холодным дыханием солнечные дни, мы все еще продолжаем надеяться на теплую погоду.

Мэттью чувствовал, как его охватывает гордость всякий раз, когда он вставляет ключ в замочную скважину окрашенной в салатовый цвет входной двери своей сложенной из красного кирпича террасы эдвардианской эпохи на Мертон-авеню, отходящей от главной дороги в Чизике[3]. Ощущение от того, что у него имеется ключ от своего собственного дома, – его первого дома – было сродни тому, которое испытываешь, заключив крупную сделку. Это с лихвой искупало беспокойное бурчание в животе, одолевавшее его в три часа ночи, когда он, собираясь пописать, раздумывал о размере взятой ипотеки и внушительном депозитном вкладе, подаренном его родителями.

Энтони сделал состояние, скупая дома после реновации и строя новые, много новых. Он был твердо убежден, что домовладение было единственным способом обеспечить будущее его сына. Помня об этом, он вскоре после помолвки без всяких комментариев перевел на банковский счет Мэттью сумму, равную его годовой зарплате. Разумеется, родители настояли на том, что это будет подарок, но Мэттью считал его своего рода испытанием. Вернет ли он деньги? Сдюжит ли он?

Джессика влюбилась в этот дом сразу же, как только они приехали сюда, даже прежде, чем агент по недвижимости открыл входную дверь. Она погладила пальцами собачью розу, цеплявшуюся за решетку сбоку от входной двери и подвешенную на тяжелом крюке к притолоке. Войдя в дом, они ощутили ее пьянящий аромат.

– Только подумай, сколько народа прошло через эту дверь с тех пор, как был построен этот дом. – С сияющим лицом она повернулась в Мэттью. – Я могу представить себе женщин, которые, стоя здесь, махали рукой своим мужчинам, уходившим на войну, и держу пари, что они устраивали уличные гулянья в честь коронации королевы!

Мэттью кивнул, зная, что она права, а потом сам представил, как она сама день изо дня проходит через эту дверь и, стоя с другой стороны, за матовым стеклом, обдумывает, как принять Полли или своих родителей.

Потом Джессика с визгом вприпрыжку пробежалась по дому, выкрикивая: «Мне он нравится! Он мне ужасно нравится. Посмотри, как здесь просторно! И как светло, я могу работать здесь. Ох, Мэтт, посмотри вот сюда!» Вот и рассчитывай на то, чтобы казаться холодным и безразличным в присутствии агента по недвижимости с целью попытаться сбить цену. Мэттью улыбнулся, вспоминая тот день.

В тот же день они познакомились со своей ближайшей соседкой. Женщина слонялась вокруг маленького мусорного контейнера, стоявшего у нее за воротами, на ней был зеленый кардиган, коричневая твидовая юбка и то, что было похоже на мужские ботинки. Двигалась она медленно. Казалось, она не спешит выбросить наполовину наполненный пакет, явно надеясь если не познакомиться, то мельком взглянуть на молодую пару. Когда они выходили из дома, Джессика, перевозбужденная мыслью о том, что они станут владельцами этого дома, помахала ей рукой.

– Я прожила здесь всю свою жизнь. Это дом моей матери, – заговорила она, глядя на них прищуренными глазками, даже без намека на улыбку.

– Что же, вам повезло. Такая славная улица! – с лучезарной улыбкой сказала Джессика, стараясь расположить ее к себе.

– Я привыкла, – недовольно проговорила женщина, резко дернув головой и посмотрев на противоположную сторону дороги, отчего Джессику и Мэттью охватило беспокойство: не пришел ли кто-нибудь, положив конец приятному разговору. Женщина за шестьдесят, она была маленькой, не больше полутора метров ростом и хрупкого телосложения, с коротко подстриженными седыми волосами и с длинной челкой, которая издали была похожа на шлем. Губ у нее почти не было, а маленькие глазки смотрели из-под очков в оправе в стиле Джона Леннона.

– Я – миссис Плезент, – сказала она, прежде чем поспешно удалиться в дом.

Мэттью и Джессика чуть было не рассмеялись, возвращаясь в свою квартиру.

– По крайней мере, с нами рядом не будет наркопритона, и я не думаю, что из-за стены до нас будет доноситься много шума от занятий сексом, – сказала Джессика.

– Во всяком случае, с ее стороны! – саркастически заметил Мэттью.

– Она навела на меня жуть, – содрогнулась Джессика. – Как она объявила: «Я – миссис Плезент!», это было так странно.

– Я скажу тебе, что в ней странного – ее фамилия, поскольку она – одна из самых неприятных персон из тех, с кем мне доводилось встречаться»![4]

– Понимаю тебя, точно! Это верно, если только ее не зовут «Не-очень»! – И оба, еще громче захохотав, рухнули на диван.

Мэттью топтался у двери гостиной, глядя на жену, уютно устроившуюся на диванчике у окна. Одну ногу она подогнула под себя, а другую вытянула изящной дугой, положив на нее большой альбом для эскизов. Густые волосы были небрежно завязаны в конский хвост, а легинсы вытянуты на коленках оттого, что она могла весь день просидеть в любимой позе. Именно в такие дни, как этот, он находил ее самой красивой: без макияжа, без прихотливых нарядов, но светившейся изнутри, поглощенной тем, чем заняты ее руки. Ее лицо было искажено от сосредоточенности, над носом выступила морщинка, а из уголка рта выглядывал кончик языка. Ее взяли на работу в агентство, обеспечивающее работой фрилансеров, и это был ее первый заказ. Джессика возбужденно прочитала вслух краткое описание.

– Детская книжка! – взвизгнула она. – Нам нужны лесные создания как мужского, так и женского пола, которые должны быть привлекательными и неагрессивными и состоять из природных элементов, что относится как к их внешности, так и к костюму. Блестяще!

Подняв глаза, Джессика пристально посмотрела на мужа: галстук у него съехал набок, а под глазами появились темные круги от ежедневных поездок из пригорода в город.

– Как прошел день, мистер Важный адвокат?

– Я еще не важный адвокат, Джесс. Если бы я был им, я бы не проводил большую часть дня, шурша бумажками и отыскивая разные справки по запросу своих коллег-кретинов, стоящих выше по карьерной лестнице. Сегодняшний день был и вправду очень скучным. И длинным. Как только кто-нибудь произносит слова «обстоятельства дела» в связи с каким-либо клиентом, я понимаю, что для меня это означает, что на следующий день мне придется с головой зарыться в документы либо не отрывать глаз от монитора, или что-нибудь в этом роде.

– О, бедный Мэтт, – вздохнула она.

– Я говорил тебе, что это скучно? – спросил он, роняя портфель на пол и кидая ключи на пристенный столик, после чего он сполз на пол, прислонясь к косяку двери. – Знаешь, как я завидую тебе оттого, что ты можешь работать в пижаме, пить чай, когда тебе захочется, удобно устроившись на диванчике у окна и слушая радио? Ты живешь так, словно ты выиграла в лотерею, не обращая внимания на проклятый мир! – Он улыбнулся ей.

Джессика кивнула.

– Ты прав, но зато, сделав сказочный карьерный выбор и работая внештатным художником-иллюстратором, я едва зарабатываю на то, чтобы питаться консервированной фасолью, может быть, даже всего лишь на полбанки, и, если бы у меня не было такого умного и хорошо оплачиваемого мужчины, который содержит меня, я была бы беспомощной. – Она содрогнулась.

– Найдется немало женщин во всей стране, которым после того, как они услышат подобное заявление, станет не по себе в их майках с надписью «Все мужики – сволочи».

– Это правда. – Засунув карандаш в рот, Джессика перелистывала страницы своего альбома. Ею овладели сомнения. Ей нравилось рисовать, это было то, что она умела и к чему у нее был талант – настоящий талант, – но если она не могла зарабатывать этим деньги, тогда какой смысл?

– Я сомневаюсь, что ты долго оставалась бы беспомощной, – добавил Мэттью. – Не похоже на это.

– Посмотри, что я сделала за сегодняшний день. – Джессика, проигнорировав его замечание, развернула альбом в сторону мужа и показала замысловатый карандашный набросок с фигурой создания, похожего отчасти на девушку, отчасти на фею, с заостренными ушками, торчащими из-под блестящих густых кудрей. У нее были огромные глаза и личико в форме сердца. Губки были пухлыми, а на голову был надет венок из полевых цветов. – Она – лесная фея и старается спасти мир от чар злого волшебника.

– Здорово, какая красавица! – Мэттью, как всегда, был почти сражен талантом своей жены. Ему было невдомек, как можно так искусно изображать мельчайшие подробности всего лишь с помощью светотени и карандашной штриховки. – Она напоминает мне тебя.

– Заостренными ушками, да? – Джессика заправила волосы за уши.

– Да. И сексуальными губами.

Джессика вздохнула.

– Что ты хочешь сначала, ужин или секс? – прозаично спросила она, вставая и кладя альбом с карандашом на пол.

Мэттью выдернул галстук из-под воротника и рухнул на диван.

– Как сказать, все зависит от обстоятельств. А что у нас на ужин?

– Я подумывала приготовить пасту с горстью креветок, добавить немного чили, сбрызнуть сливками, сделать гренки из чесночного хлеба и налить по бокалу вкусного теплого красного вина… – Она как попугай повторяла услышанное в кулинарном шоу, которое в обед смотрела по телевизору. В то же время она сняла резинку с волос и распустила их по плечам.

– О, ужин как будто будет вкусным! – поддразнил Мэттью, подходя к жене и заключая ее в объятия. – Но, полагаю, небольшой сеанс секса не повредит, по правде сказать, это, возможно, станет самым нескучным моментом за сегодняшний день.

– Хорошо, тогда договорились. Здесь или наверху? – Освободившись от его объятий, Джессика с бесстрастным выражением лица сняла носки и подбросила их в воздух.

– Думаю, наверху. – Мэттью сбросил туфли с ног и расстегнул пуговицы на рубашке. – Знаешь, я догоню тебя, представь, что я – злой волшебник! – Он зарычал и бросился к ней, задрав руки и согнув пальцы, как когти.

Джессика завизжала, промчавшись наверх по лестнице, и бросилась в постель. Она терпеть не могла, когда ее преследовали. Мэттью схватил ее и целовал в шею до тех пор, пока она не начала пронзительно хохотать, а ее лицо не засветилось счастьем.

Положив голову на грудь мужа, она замедлила дыхание, приноравливаясь к ритму его сердцебиения. Она заурчала, почувствовав, как Мэттью поглаживает рукой ее волосы, паутиной опутавшие его кожу.

Джессика посмотрела на будильник у кровати.

– Я почти уверена, что мы опоздали с ужином. Поздновато для пасты и вина. – Она ухмыльнулась.

– Я встану через минуту и принесу тосты с медом и чай. Как тебе? – Он поцеловал ее в макушку.

– Я думаю, это замечательно. – Джессика, опершись на локоть, пристально рассматривала мужчину, который выглядел совершенно взъерошенным со стоящими дыбом волосами.

– Я по-настоящему счастлива. – Она улыбнулась.

– Что же, если бы я знал, что тосты с медом – это то, что тебе надо, я давным-давно предложил бы их тебе.

Внезапно ее лицо стало серьезным.

– Я серьезно, Мэтт. Я знала, что люблю тебя и хотела быть с тобой, но я не имела никакого представления о браке, и я чувствую… – Она теребила однотонное белое постельное белье из египетского хлопка, стараясь подобрать нужные слова.

– Что ты чувствуешь? – подтолкнул он ее.

– Я чувствую себя спокойно и в безопасности.

– Отлично. Это моя задача – сделать так, чтобы ты чувствовала себя именно так.

– Мне легко оттого, что я знаю, куда идет моя жизнь, и оттого, что мне больше никогда не придется расфуфыриваться, собираясь на свидание. Конечно, исключая свидания с тобой!

– Конечно.

– Иногда у меня возникает желание заползти внутрь тебя и остаться там навечно, просто свернуться комочком у тебя в животике. Я думаю, так я была бы ближе всего к тебе, и мне бы там понравилось.

– Должен сказать, мне вполне довольно того, что ты не сидишь у меня в животике. Было бы очень сложно поиметь тебя, и я не понимаю, как ты могла бы приготовить ужин. – Он засмеялся. – Не то чтобы ты часто готовила ужин. Но когда ты его готовишь, ты становишься черной как смоль!

– Я пытаюсь говорить серьезно, Мэтт. Я не знала, что чувства миссис Мэттью Дин будут совсем другими, но они совершенно изменились, в лучшую сторону. Я чувствую себя в безопасности.

– Ты – в безопасности, – прошептал он. – Я никогда не допущу, чтобы с тобой что-нибудь случилось. – Он дотронулся большим пальцем до ее руки и провел по фиолетовой вене, извившейся у нее под кожей.

– Я понимаю, что мы молоды, и это может показаться глупым, но я всегда боялась постареть. Я не могла вообразить себе, как это будет. Но теперь я больше не боюсь. Я знаю, что, когда я с тобой, все в порядке. Даже если это означает старость, и морщины, и запах мочи.

– Я буду считать тебя сексуальной, когда ты станешь старой и морщинистой и будешь пахнуть мочой.

Джессика засмеялась и поцеловала мужа прямо в губы, чувствуя, как ее охватывает любовь к этому мужчине и его телу. Она забралась на него и снова поцеловала. Тостам придется немного подождать.

29 августа 2012 г.

Длинные-длинные летние дни почти закончились. Я не могу видеть деревья или нюхать цветы, аромат которых доносил до меня легкий ветерок, если не считать сорока минут ежедневно, что для меня совсем недостаточно. Я стою и глотаю ртом воздух, делая глубокие вдохи, насыщаясь удивительно свежим воздухом, не проникающим через кондиционер.

Сейчас для меня не самое любимое время года, я люблю осень. Несмотря на то, что все эти годы сплошь похожи на один осенний день. Воздух пах, как в «Ночь Гая Фокса»[5], землей и сыростью, мне всегда нравился этот запах. Было пять часов вечера. Машины ехали с включенными фарами, хотя еще не совсем стемнело, шел дождь, и все было подернуто дымкой, изумительной дымкой. Я застегнула до горла молнию на куртке, потому что было немного зябко. В моей памяти не отложилось ничего, что происходило в тот день вплоть до этого самого момента, это был обычный школьный день. Но я все еще помню его в мельчайших подробностях. Я помню, как сидела в автобусе, раздумывая, смогу ли я сделать домашнее задание, пока буду смотреть сериал «Малколм в центре внимания», или же мама отошлет меня наверх, в мою комнату.

Половину пути я просидела с левой стороны в одиночестве, уперев ногу в пол, чтобы не потерять равновесия, когда водитель круто сворачивал за угол. Услышав шипение тормозов, я встала как раз перед тем, как автобус остановился, и приготовилась стащить свой рюкзак с проволочной сетки над головой. Он был тяжелый. Я видела, как он начал падать, и подставила руки так, чтобы он свалился прямо на меня. Мои руки были высоко подняты, когда двери со скрипом открылись, и я услышала шум, за которым последовал пронзительный, визгливый звук трущейся об асфальт резины, потом появился дым, и запахло как будто бы рыбьим жиром, химикатами и чем-то горелым. Кто-то закричал. Это я тоже помню.

Потом я сидела на заднем сиденье полицейской машины. Вращающаяся сигнальная лампа освещала фиолетово-синим светом дома, впрочем, они отключили сирену. Машина въехала на тихую улочку, на которой мы жили, и занавески на окнах заколыхались только от самого присутствия на ней полицейской машины. Водитель и его коллеги надели каски и направились по тропинке к входной двери. Я забеспокоилась о том, что они забыли обо мне, и стала стучать в окно, тогда один из них обернулся и молчаливо улыбнулся мне. Я поняла, что они специально оставили меня здесь.

Мама открыла дверь и стояла, вытирая руки кухонным полотенцем. Кто бы мог подумать, что эти узкие оранжевые и красные полоски так отчетливо сохранятся в моей памяти.

Я успокоилась, сидя у окна машины и вдыхая прохладный вечерний воздух. Они не знали, что я все слышала. Я теребила нитку на подпушке своей юбки, глядя, как распускается шов, когда я тянула за нее.

Полицейский сказал: «Случилась авария», и я услышала, как мама говорит: «Не с Дэнни?», а потом начинает задыхаться. Даже теперь, спустя десять лет, я отлично слышу ее. Что-то удержало меня от того, чтобы выбежать из машины, броситься к ней в объятия и спрятать лицо у нее на груди, чтобы она смогла крепко прижать меня к себе.

Я смотрела на ее лицо, когда до меня снова долетели слова: «Ваш сын спешил увернуться от школьного автобуса, он выскочил сзади… Уже темнело… Автобус затормозил… но… он в больнице Оулдчерч».

Я так часто повторяла эти слова про себя, снова и снова, пытаясь понять, почему они причиняют мне такую боль. «Не с Дэнни? Не с Дэнни?» – сказала она, поднося к груди руку со смятым в ладони кухонным полотенцем. А потом прерывисто задышала.

И потом, я была так уверена, что она права. Дэнни был чистое золото. Я была утешительным призом, в лучшем случае бронзой. Позднее Мэттью часто будет называть меня своей золотой птицей. Разумеется, до того, как я оказалась здесь. Я не знаю, как он стал бы называть меня теперь, если бы он только пришел, пусть называл бы меня как угодно.

4

Джессика расплатилась за такси, пихнув водителю смятую десятку и торопясь как можно скорее оказаться на другой стороне тротуара.

– Спасибо! – крикнула она и, махнув рукой через плечо, прыгнула на тротуар и стала шарить в сумке в поисках ключей от входной двери.

– Добрый вечер, миссис Пи! – Джессика тут же пожалела об излишне фамильярном приветствии, сорвавшемся с ее губ. – Что-нибудь планируете на Хэллоуин? Если хотите, можете взять вот это! – Джессика протянула ей белые пластмассовые зубы вампира, которые весь день носила Полли.

Соседка проигнорировала протянутую ладонь Джессики.

– Я – миссис Плезент, – произнесла она, исчезая за своей дверью и неодобрительно потряхивая головой.

– Эй, Мэтт! Мне так жаль. О боже, я – полная идиотка! – крикнула Джессика. Войдя в дом, она бросила сумку за дверь и побежала через коридор по ободранному деревянному полу. Она поспешно вошла в светлую, просторную кухню с застекленной крышей, расположенную в пристройке за домом.

Мэттью, в смокинге, белой рубашке и с черным галстуком-бабочкой, сидел у барной стойки, его недавно вычищенные туфли стояли на перекладине табурета, а на носу были очки. Он уставился в свой iPad, читая свежие документы и потягивая джин-тоник, разбавленный лаймом. Подняв голову, он вздохнул.

– Ну, привет, мистер Бонд. Полагаю, ты ждешь меня? – прошепелявила Джессика сквозь неудобно сидящие во рту зубы вампира. – Нет! Нет! Нет! Прошу тебя, не обижайся. Прости, любовь моя. Я знаю, что опоздала. – Джессика сняла зубы и выставила вперед обе ладони, словно регулируя движение.

– Я не обижаюсь, – с холодком парировал Мэттью, постукивая пальцами по столешнице.

– Я бы сказала, что чуточку. Потому что мне было так весело, а тебе ничуть не пришлось повеселиться. Вдобавок все написано на твоем оскорбленном лице. Но я обещаю, что соберусь в темпе, и тогда посмотрим, сможем ли мы прогнать с твоего лица эту хмурую гримасу! – Она усмехнулась.

Несмотря на раздражение, Мэттью улыбнулся своей возбужденной жене, болтавшей без умолку.

– Я опоздала не по своей вине! Прости, малыш, – продолжала Джессика, сбрасывая с ног ковбойские сапоги и кидая их в кучу посреди комнаты. – Я была в пабе, что вниз по течению реки, вместе с Полли и Джейн, и я говорила им, что мне нужно вернуться и пойти вместе с тобой на очень важную вечеринку в компании адвокатов, и Полли даже установила будильник, чтобы я не отвлекалась постоянно, и только тогда мы заказали по большой порции десерта «Итон месс», который, по правде сказать, был изумительным, сливок и клубники в нем было как раз в меру. Во всяком случае… – Она сглотнула. – Джейн спросила меня, что я собираюсь надеть сегодня вечером, и я вспомнила, что отдала свое платье в химчистку и не забрала его. Поэтому я ушла, даже не заплатив за себя, за что Полли, несомненно, даст мне нагоняй, хотя она так и не отдала мне деньги за подарок, который мы покупали вскладчину, отмечая гражданский брак Макса и Дрю, ты помнишь? Самый уродливый чайник в мире, который мы купили на рынке в Гринвиче? Так вот, мы с Полли собирались поделить затраты поровну. Как бы то ни было… – Джессика покрутила рукой в воздухе. – Я заплатила за такси, но когда я добралась до отеля «Мэйфлауэр» на станции Голдхок-роуд, догадайся, что я увидела? – Джессика наконец перевела дух, снимая джинсы и кидая их вывернутыми наизнанку через обеденный стол на стул из столового гарнитура, потом она, съежившись, стянула с себя свитер и подбросила его над головой.

– Химчистка была закрыта? – предположил Мэттью и выключил iPad, решив вместо этого посмотреть, как его жена устраивает стриптиз на кухне.

– Закрыта! Ублюдки. И я просто случайно назвала нашу соседку «миссис Пи», и не думаю, что она была от этого вне себя от радости. Ох, мне нужно выпить. Ты думаешь, у меня есть время пропустить стаканчик?

Стрелки кухонных часов быстро приближались к 7, именно в это время им было нужно выйти, чтобы попасть на банкет в ратуше, начинавшийся в 19.45. С виноватым видом посмотрев на часы, Джессика достала на четверть опустошенную бутылку «Пиммса»[6] и литровую бутылку охлажденного лимонада.

– Будь добр, Мэтт, налей мне большой бокал, пока я схожу за туфлями. – Она улыбнулась, со стуком ставя бутылки на кухонный стол, и стремглав побежала по полу в бюстгальтере и трусиках, а потом остановилась напротив огромного бельевого шкафа из шероховатой сосновой древесины, стоявшего в холле и наполненного до краев множеством туфель и сапог, большинство из которых, честно говоря, казались Мэттью необыкновенно похожими.

– Ох, идите к мамочке, маленькие красавчики! – Наклонившись, Джессика зарылась глубоко в шкаф и вынырнула оттуда с парой прелестных серебристых лабутенов в руке. Прислонясь к кухонной столешнице, она задрала левую ногу. – Мэтт, я постараюсь собраться как можно скорее. Просто посмотри на эту красную подошву, скажи, разве ты видел когда-нибудь что-нибудь более прекрасное? Господи, если бы, когда мне было восемнадцать, кто-нибудь сказал мне, что через пять лет я буду замужней женщиной, которая, чтобы шикарно выглядеть, должна носить лабутены, я сказала бы, что у него крыша поехала! – Джессика тряхнула своими длинными, темными волосами, распущенными по плечам, и возбужденно усмехнулась.

Наливая жене вино, Мэттью подавил в себе желание. За два года он узнал ее с лучшей стороны, они были женаты уже пять месяцев, и ее вид в белом кружевном нижнем белье, в туфлях на шпильке произвел на него такое же действие, как всегда. Он знал, что вид его совершенной, возбуждающей, сексуальной, необязательной, беспорядочной жены никогда не наскучит ему, не сможет наскучить.

– Они действительно очень красивы. А теперь глотай вино, а я вызову такси. Мы не можем опаздывать. Опять. – Мэттью потянулся к телефону, пока Джессика, осушив залпом бокал, уплетала землянику, которую он положил рядом с ее бокалом.

– Знаешь, я хочу повторить. – Она показала на пустой бокал. – И обещаю, что буду готова к тому времени, когда приедет такси. По рукам? – подмигнула она.

– Разве у меня есть выбор? – ухмыльнулся Мэттью, потянувшись к ее бокалу, и достал один для себя с полки, висевшей над раковиной.

Открыв косметичку, Джессика, похлопывая пуховкой, нанесла темную пудру вокруг зеленых миндалевидных глаз, а потом, зацепив палочкой каплю ярко-розового блеска, подкрасила губы. Наклонившись вперед и отстранившись от мужа, она откинула волосы вперед и взъерошила их пальцами у корней, а затем, приведя их в нормальное положение, медленно выпрямилась. Повернувшись к Мэттью, который сидел у нее за спиной на табурете, она взяла из его рук бокал и, хотя не прошло еще и пяти минут, выпила второй коктейль.

Допив свой бокал, Мэттью посмотрел на часы, стрелки которых теперь двигались очень быстро.

– Нам правда нужно идти, Джесс. Мы сидим за столом Магнуса, а ты знаешь, каков он.

– Отлично знаю. Злобный босс. Мы обсуждали его сегодня за ланчем. Полли говорит, что хотела бы заняться им, рассмешить его. Я сказала ей, что это вряд ли произойдет, но ты же знаешь Полли, она упорная! У тебя был тяжелый день?

– Не сказать чтобы тяжелый, но суматошный, и я всегда испытываю стресс, когда опаздываю. Ну, ты знаешь. – Потягивая коктейль и глядя на свою красавицу-жену, в этот момент наклонившуюся над открытым выдвижным ящиком, Мэтт подумал о том, что внезапно совсем перестал волноваться из-за того, что они опаздывают.

Почувствовав его взгляд, Джессика обернулась, ее лицо медленно осветилось улыбкой. – Ну, я полагаю, что есть одна вещь, которая поможет тебе снять стресс, – жеманно сказала она. Подойдя к нему, она устроилась у него между ног и стала играть с его галстуком-бабочкой. Прижавшись к нему, она поцеловала его в шею.

– Джесс, ты – распутница! Нам нужно выходить. – Мэттью потер бровь, поборов в себе разгоравшееся пламя страсти и пытаясь сосредоточиться на том, что его где-то ждут и это имеет отношение к его работе. – Это совсем не то, что кинуть Джейка в баре за минуту до окончания викторины или наврать моим родителям, что мы замерзли и не будем полдничать. Это моя работа!

– Я знаю, – кивнула она. – Я не могу устоять, по мне, так ты просто неотразим. И мы могли бы сделать это очень быстро! – Джессика засмеялась, довольная тем, что этот мужчина заставляет ее ощущать себя самой сексуальной из живущих женщин. Он внушал ей уверенность в себе, которой она никогда не испытывала до того, как влюбилась в него.

Покачав головой, Мэттью обхватил руками талию жены.

– Я люблю тебя, миссис Дин. Я тебя очень сильно люблю. – Он поцеловал ее в ямочку между ключицами.

– Хорошенькое дельце, правда? – Склонив голову, она посмотрела на него из-под опущенных ресниц.

– Чертовски, – улыбнулся он.

Джессика целовала его в губы, добиваясь своего и наслаждаясь их подстегиваемой алкоголем близостью.

– Полагаю, ничего не случится, если мы опоздаем минут на десять, разве не так? – Мэттью вздохнул, а Джессика, сорвав с его шеи галстук, надела его себе на шею. Потом она расстегнула пуговицы на его рубашке.

– Все будет прекрасно, и мы подарим себе такие счастливые десять минут, которые запомнятся навсегда, навсегда, навсегда! – Она смеялась, просовывая руку под белый хлопковый пластрон и лаская его грудь.

– Меня никогда не повысят по службе! – завопил Мэттью. – Как я могу смириться с тем, что меня никогда не повысят, причем по той причине, что я не могу вовремя выйти из дома, потому что моя жена слишком сексуальна. Это полная чушь! – Покачав головой, он погладил ладонью ее спину, задержавшись на бюстгальтере и с удовольствием обдумывая, что бы солгать на этот раз.

– Тебе не стоит беспокоиться о повышении. Я очень мало ем, и моя единственная слабость – это роскошная обувь, – засмеялась она, откинув голову назад.

– Нам все еще предстоит выплачивать ипотеку, – напомнил он ей.

– Мне наплевать на ипотеку. С милым рай в шалаше! – выкрикнула она.

– Господи, ты, должно быть, пьяна! Я знаю, как ты любишь этот дом, – смеясь проговорил Мэттью.

– Люблю, но не так сильно, как тебя.

Мэттью потянулся за пультом и нажал на него, включая док-станцию, из динамиков донесся громкий голос Кельвина Харриса, исполнявшего песню Feel So Close.

– Класс! Мне нравится эта песня! Она напоминает мне о том, как мы познакомились. Ну! – Джессика набросилась на него и притянула к себе. – Давай, потанцуй с Джоанной!

Она на каблуках подбежала к станции и прибавляла звук до тех пор, пока ритм не стал отдаваться от их ребер и бокалы на полке не начали подпрыгивать от басов. Обхватив голову руками, Джессика кружилась и танцевала под эту песню, останавливаясь только для того, чтобы отпить из бокала и передать его своему любимому. Мэттью как никогда скоро был очарован своей эффектной женой, танцующей на кухне на каблуках и в нижнем белье. Коктейль закончился, и послышалась мелодия в другом ритме. Быстрый танцевальный ритм сменился нежной и западающей в память песней Адели Someone Like You. Джессика медленно подошла к своему мужчине и, скользнув в его объятия, обхватила его за шею. Мэттью обнял ее, и они раскачивались посреди кухни, опьяненные коктейлем. Они медленно танцевали, потом перешли к поцелуям и, в конце концов, упали на пол, где Джессика сбросила свои лабутены, и Мэттью, избавившись от своих комплексов, занялся любовью со своей неотразимой женой.

Мэттью пригладил волосы и поддернул манжеты, бочком пробираясь на место рядом с боссом. Он кивнул в знак приветствия своим коллегам, они, видимо, расправились с первым блюдом и ожидали второго. Джессика расцеловала супругу Магнуса в обе щеки.

– Простите нас за опоздание, Магнус, на дорогах – сущий кошмар, что-то случилось на шоссе A4. Полная неразбериха. – Избегая смотреть ему в глаза, Мэттью сосредоточился на том, чтобы расправить салфетку на коленях.

– О, нужно было позвонить мне. – Магнус помолчал. – Мы могли бы заехать за вами. Мы ехали из Хитроу и практически проезжали мимо вашего дома. Нам не составило бы труда просигналить вам.

Потянувшись к кувшину с водой, Мэттью пытался придумать, что сказать.

– Может быть, есть два шоссе A4, а, Мэттью? – подмигнул Магнус своему подопечному и, к счастью, предпочел не обращать внимания на следы губной помады на воротничке его рубашки и такие же пятна на шее.

7 декабря 2012 г.

Некоторое время тому назад мне подарили эту красную книжечку, и я совсем не вспоминала о ней до тех пор, пока не принялась распаковывать здесь свою сумку в тот первый одинокий день в этом ужасном месте. Я нашла ей хорошее применение. Первый год моего пребывания здесь почти на исходе. Я помню, когда я только приехала сюда, доктор сказал: «Не кажется ли вам, что неплохо было бы все записывать сюда, как хорошее, так и плохое. Как вы к этому относитесь, Джессика? Думаете, вы справитесь с этим?» Он пытался заручиться моим согласием, уговаривая, как ребенка. Вместо ответа я пожала плечами. Мне никогда не хотелось, чтобы это превратилось в рутину, вроде выполнения теста или заполнения формуляра. Сначала я решила записывать все подряд и посмотреть, что из этого получится, зная, что я всегда могу вырвать страницы, если мне не понравится то, что я написала. Как бы то ни было, в этом году я сделала всего четыре жалкие записи, вероятно, их недостаточно для того, чтобы убедить всех в том, что я «смирилась», на чем они ежедневно настаивают, взывая к чувству вины и страху, которые ежедневно точат меня. Я обрадовалась, найдя эту записную книжку среди своих вещей, хотя не знаю, кто положил ее туда для меня. Ее темно-красный переплет – восхитительное цветовое пятно в этом серо-бежевом мире. И у нее – красивые кремовые страницы с ручным тиснением. Она так совершенна, что мне стоит большого труда писать в ней.

Раньше я никогда не вела дневник. Однажды, после смерти Дэнни, я пыталась, но продержалась недолго. Сидя на кровати, прикрыв ноги пуховым одеялом, прислонясь к стене и подложив подушку под свою тощую спину, я пристроила книжечку на коленях. Мне казалось, что я должна написать что-то важное, но я не написала этого. Зато после долгих раздумий я решила написать о том, что ела на обед, кто мне был симпатичен в школе и какая песня мне нравится. Но, когда однажды я пораньше вернулась из школы домой, то увидела, как мама читает на кухне мой дневник. Я не могла поверить, что она украла мой личный дневник, но инстинктивно нырнула за дверь вместо того, чтобы закричать. Она меня не заметила, но я видела ее искаженное от слез лицо, когда она положила книжку на стол. Я могла бы представить, что она рассердится: «Как ты могла писать о таких глупостях, как ланч, музыка и мальчики, когда мы потеряли Дэнни! Навсегда потеряли!» Она не произнесла этих слов, но, как бы то ни было, я услышала их. Я была убеждена, что они все время были у нее на уме.

После этого я сделала несколько коротких записей, тех, которых, по моему мнению, она ожидала от меня: «Я смотрю на звезды и думаю о своем брате. Я не выношу, когда дверь в комнату Дэнни остается открытой и я вижу его кровать, и знаю, что он больше никогда не ляжет спать, укрывшись своим пуховым одеялом». То и другое было правдой, но так далеко от того, что мне хотелось бы написать, что вскоре мой дневник стал похож на фантастическую повесть, сотканную из обрывков чужой жизни. И поэтому я вообще перестала писать. Я оставила книжку на прикроватной тумбочке в надежде, что мама, возможно, посмотрит ее и поймет, что я любила Дэнни и что я – хорошая дочь и хорошая сестра. Это было правдой – я действительно любила своего брата. Но все-таки считала, что мой дневник – бессмыслица и обман, и это превращало его в ничто.

Этот дневник будет совсем другим. Никто и никогда не увидит и не прочтет его. Я уничтожу его, когда расскажу обо всем, о чем хочу рассказать. Он никому не принесет пользы. Он – для меня и только для меня. Я могу сказать все, что хочу. Я докажу это прямо сейчас. Я напишу о трех вещах, о которых не говорила ни единой живой душе. Итак, приступим.

Во-первых, когда мы отдыхали в кемпинге, в Девоншире, ключи от машины не исчезли чудесным образом, я выбросила их в реку. После этого я села на траву и наблюдала, как мама с папой ссорятся и мама плачет, а Дэнни, который терпеть не мог никаких конфликтов, все больше замыкается в себе. Я была шестеркой. Мы ждали несколько часов, пока приедет специалист и заменит замки. Он содрал с нас втридорога! Я выбросила ключи потому, что думала, что если мы не сможем поехать домой, то сможем остаться на отдыхе навсегда. Маме не пришлось бы возвращаться на ее дерьмовую работу подавальщицы в школьной столовой, а папа мог бы дремать после обеда и пить пиво по вечерам перед тем, как мы все со смехом уляжемся спать. Но наш отдых не продлился вечно. Вместо этого мы ехали домой в ледяном молчании, а папа все время качал головой, поскольку для того, чтобы разобраться с машиной, он потратил сумму, отложенную на покупку бензина в следующем месяце. Мне все еще стыдно за это. Особенно потому, что я испортила один из последних для Дэнни выходных дней. Я испортила его ему и испортила всем воспоминания об этом дне.

Во-вторых, я сжульничала, сдавая экзамен по биологии на сертификат об окончании средней школы. Я срисовала диаграмму у Нейла Уиттейкера. Он сидел рядом со мной, и, списав у него, я получила отличную оценку. Отличную оценку! В конце дня я позволила крепко обнять себя учительнице, но ее поздравления застряли во мне как кость в горле, я не смогла проглотить ее.

И в-третьих…

И в-третьих.

Я не знаю, как написать об этом, но начну. В-третьих, когда я думаю о том ужасном, что я совершила, я спрашиваю себя, смогла ли бы я остановиться и поступить иначе, сделать так, чтобы исход был другим, если бы кто-нибудь предоставил мне возможность повернуть время вспять. И на это я отвечаю отрицательно, я не думаю, что поступила бы или смогла поступить иначе, и это пугает меня больше, чем я могу выразить словами.

5

С быстро коченеющими от холода пальцами Джессика скрутила венок на двери и поправила клетчатую ленту так, чтобы она плотно прилегала к покрашенной в салатовой цвет древесине. Она слегка подпрыгивала от возбуждения. Это было их первое Рождество в новом доме, и ей хотелось, чтобы все прошло идеально.

– Смотрится так, будто кто-то умер, – раздался голос миссис Плезент с другой стороны низкой изгороди.

В полумраке Джессика пригляделась к угрюмому лицу женщины. Она не собиралась позволять никому и ничему испортить вечер, к которому так готовилась.

– Нет, еще никто не умер, но вечер только начинается! – Хлопнув дверью, она поскакала по коридору, радуясь своей уверенности и отваге.

Встав на колени на полу кухни, она потыкала вилкой бок лосося, щедро сдобренного травами и политого лимонным соком именно так, как предписывал рецепт.

– Посмотри на себя, моя попрыгунья! Надо сказать, твои веселые деньки закончились, если они у тебя когда-нибудь были, скорее, ты билась головой о стенку всякий раз, когда пыталась повернуться на каком-нибудь тесном рыбозаводе, и тебе только раз в неделю разрешали навестить свое семейство, посмотрев на него сквозь зеленую сетку. Разве же это жизнь, чтоб мне провалиться? Но плюс в том, что ты принесешь много радости мне и моим гостям, ведь ты по-прежнему довольно красива! – Она освоила кулинарное дело, но не могла удержаться и каждые пять минут открывала дверцу духовки, следя за процессом.

Это был вечер столь ожидаемого ими предрождественского ужина. Так как их лучшие друзья, по понятным причинам, намеревались все праздники провести в кругу семьи, они подумали, что неплохо было бы собраться всем вместе и устроить этот предрождественский ужин. Джессика воздержалась от индейки, полагая, что к тому времени, когда наступит двадцать пятое декабря, всех будет тошнить от одного ее вида. Она потратила целый день на подготовку и, тем не менее, не успевала и до самого конца была вынуждена рваться изо всех сил, чтобы наверстать упущенное.

Столы были протерты. Очищенные овощи и картошка жарились, роскошный бисквит тирамису размораживался на сушилке, а посудомоечная машина наполовину загружена. Она с удовольствием ощущала дрожь в животе при мысли о том, как пройдет этот вечер, чувствуя себя поистине взрослой в своем симпатичном доме вместе со своим удивительным мужем. Было что-то необычное в том, что они пригласили друзей на ужин, не только потому, что для Мэттью это была возможность продемонстрировать, насколько она совершенна. Кухня, возможно, была вычищена лишь в последние полчаса, а диван нуждался в новой обивке, но еда уже готовилась, люстры включены, пиво охлаждалось, а большой бокал с дешевым вином, который она позволила себе, пока готовила, начал делать свое дело.

Мэттью неторопливо зашел на кухню и оглянулся по сторонам, думая, что Джейк или Полли пришли пораньше.

– Ой! Мне показалось, что ты с кем-то разговариваешь!

– Я разговаривала.

– С кем? – Мэттью во второй раз внимательно оглядел комнату.

– С лососем, – улыбнулась Джессика.

– С лососем, которого мы купили на ужин?

– Угу, – кивнула она.

– Он поведал что-нибудь интересное? – Глядя на жену, Мэттью вскинул бровь.

– Не совсем, – вздохнула Джессика. – Думаю, он мог бы быть чуть поскромнее.

– Так вот оно что, – Мэттью обхватил ее сзади, положив руку на обтянутый джинсами крестец. – Так вот почему ты заточила его в горячую духовку.

– Не говори так! Ты внушаешь мне чувство вины!

– Правда, Джесс, не уверен, как сообщить это тебе, но он уже мертв.

– То есть именно поэтому он не ответил мне! – Отбросив на буфет кухонное полотенце, она хлопнула себя по лбу.

– Знаешь, в нашей совместной жизни меня беспокоит то, что мне передается твое безумие. – Мэтью с треском раскрыл фисташку и бросил ее в рот.

– Что ты имеешь в виду? – спросила Джессика, стоя у раковины, наполнив поднос кубиками со льдом, она запихнула его в морозилку. Она вспомнила, как поразилась, когда мать Мэттью предложила им лед, когда они были у них в гостях.

– Не знаю, полагаю, что это мелочи, которые стали нормой. Например, стоя у какого-нибудь бытового прибора, не говорить, что мы подумываем купить новый, из страха расстроить его.

Джессика пробежалась по кухне и приложила палец к губам мужа, словно прикрывая их, и прошептала ему на ухо:

– Ты не будешь говорить о том, как работает тостер, не так ли?

Мэттью покачал головой.

– Хорошо, – выдохнула она. – Потому что, если бы я была тостером Крошкой и узнала, что ты подумываешь заменить меня на тостер Большая Берта, я сразу же задумалась бы о том, чтобы собрать вещи или устроить пожар в знак протеста!

– Наш тостер зовут Крошка? – прошептал Мэттью.

– Да, потому что он – маленький и в нем умещается всего два ломтика хлеба. – Джессика скривила губы и наморщила нос, словно он сказал глупость. – В любом случае давать вещам имена – это нормально. Ты должен предложить мне пример получше.

Мэттью почесал отросшую за день щетину на подбородке и попытался придумать ответ.

– Хорошо, ты каждый вечер заставляешь меня заглядывать под кровать и в гардероб в поисках чудовищ и вампиров.

– Это не вампиры, это оборотни, – поправила она его. – Вампиры меня, по правде сказать, не волнуют, тем более после просмотра сериала «Сумерки». Могу сказать, что в них есть нечто притягательное.

– Отлично, но дело не в этом, Джесс.

– А в чем? – спросила она, вглядываясь в лицо мужа.

– Ну, в том, что никто из них не существует! – усмехнулся он. – Стоит ли повторять чертовы прописные истины?

Джессика уставилась на мужа широко открытыми глазами. Помолчав, она сказала:

– Дело в том, Мэттью, что, по-моему, они существуют, и я боюсь их, но ты твердо уверен, что они не существуют, однако же это ты ищешь их каждый вечер в сушилке и под кроватью, так разве это не делает тебя еще более безумным, чем я?

– Я никогда не думал об этом с такой точки зрения.

– Так почему ты их ищешь? Почему ты просто не скажешь мне, что их там нет?

Мэттью притянул ее к себе, обхватив за талию.

– Потому, Джессика Роуз, что я отправлюсь на край земли, чтобы сделать тебя счастливой. Я сделал бы все, что угодно, чтобы развеселить тебя, чтобы ты безмятежно уснула.

Джессика прижалась лицом к его груди.

– Не думаю, чтобы кто-нибудь еще в целом свете любил кого-нибудь так, как я люблю тебя и как ты любишь меня.

– Думаю, ты права, – согласился Мэттью. – Я очень люблю тебя.

– Даже если я болтаю за ужином? – спросила она.

– Потому что ты болтаешь за ужином. – Он поцеловал ее в затылок. – Между прочим, дом выглядит замечательно.

Она почувствовала, как всколыхнулось ее сердце от такого комплимента…

В дверь позвонили.

Изогнувшись, Джессика высвободилась из его объятий и побежала по коридору. Полли и Джейк стояли бок о бок, они вместе приехали на такси из Клэпема, где жили за три улицы друг от друга. Каждый из них сжимал в руке по бутылке вина.

– Полли! Счастливого Предрождества! – радостно воскликнула Джессика, словно с момента последней встречи с лучшей подругой прошло несколько месяцев, а не несколько дней.

– И тебе, милая. Теперь впусти нас в дом. На улице ужасно морозно! – дрожа проговорила Полли.

Отступив в сторону, Джессика показала рукой в сторону кухни.

– Мэттью только что говорил мне о том, какая я сумасшедшая.

– Ну, так и есть, но ему было известно об этом еще до вашей женитьбы, поэтому теперь он не может пойти на попятный, – ответила Полли, обнимая свою подругу и глядя на нее прищуренными глазами.

– Я и не думал идти на попятный, Полли. – Иногда Мэттью не мог стерпеть прямоты Полли.

– Если все переменится, подруга, то моя квартирная хозяйка съезжает в конце месяца, то есть ты можешь приехать и устроиться у меня. По вечерам в среду мы сможем снова готовить блюда, приправленные карри, и петь караоке, просто счастье! Парням это понравилось бы, как в старые добрые времена! – Джейк стоял позади обнимающихся девушек и глубокомысленно кивал другу.

– Что с вами? Мы с женой очень любим друг друга и счастливы в браке, и так будет всегда! – недовольно воскликнул Мэттью.

– Хорошо сказано, мой прекрасный муж. – Развернувшись, Джессика прыгнула мужу на спину, и тот на закорках донес ее до кухни.

– Чтоб мне провалиться, Джесс! – Полли пробежалась глазами по кухне. – Готовишь ужин и прибираешься в доме, ты превращаешься в свою мать!

– Мне нравится, когда в доме чисто, – с недовольной гримасой проговорила Джессика.

– Ты можешь зайти ко мне и провести у меня мастер-класс, если у тебя к этому лежит душа, – предложил Джейк.

– Очень любезно с твоей стороны, Джейк, но, думаю, что я обойдусь.

В центре стола на большом овальном блюде лежали кости, оставшиеся от лосося. Никто не упоминал о том, что снаружи он пригорел и прилип к блюду. Картофель со сливочным маслом был съеден, и от ужина не осталось ничего, кроме нескольких веточек брокколи с длинными черенками и кусочков тирамису, лежавших рядом со стеклянной чашей, до которых не дотянулись ложкой.

– Я хотел бы предложить тост, – объявил Мэттью. – За мою замечательную жену, спасибо, что ты приготовила такой невероятный ужин.

– Слушайте! Слушайте! – Джейк громко стукнул по столу.

– И пусть наступающий год принесет нам много чудес! – Мэттью поднял бокал и сделал глоток.

– О боже, главное, чего мы ожидаем, так это топота маленьких ножек, ведь так? – выкрикнула Полли.

– Нет, – отмахнулась Джессика, отпивая вино. – Решительно нет. Мы все еще привыкаем к супружеской жизни.

– И получаем от этого большое удовольствие, – добавил Мэттью.

– Да, – согласилась Джессика. – У нас план на пятилетку. Я забеременею, когда мне исполнится двадцать восемь лет. Мэтт к этому времени получит повышение, и я буду прилично зарабатывать, получая хорошие деньги за свои иллюстрации, вот тогда мы обзаведемся двумя очаровательными детьми, чтобы наша жизнь стала полной. Мальчиком и девочкой.

– Проклятие, похоже, ты все спланировала, – насмешливо проговорил Джейк.

– Мы спланировали, – кивнула Джессика.

– Боже, я люблю свою жену! – радостно улыбнулся Мэттью. Полли изобразила, что ее тошнит. – Я любуюсь ею каждый день, особенно когда смотрю на свою соседку, за которую я тоже хотел бы предложить тост. – Он поднял бокал. – «За миссис Плезент, живущую по соседству!»

– Пусть она научится улыбаться! – добавила Джесс.

– Да, миссис Плезент! Научитесь улыбаться! – очень громко выкрикнул Джейк, развернувшись к стене кухни.

– Ш-ш-ш! – Все втроем посмотрели на него, а Полли приложила руку ко рту. Все, поеживаясь, рассмеялись, надеясь, что соседка ничего не услышала.

Джессика кашлянула.

– И еще один тост за меня! Сегодня я вернула свой первый заказ на иллюстрации. Они ожидают одобрения, но главное, что я закончила их!

– Ура! – хором закричали все. – Поздравляем тебя!

Все вчетвером, уже расслабленные четырьмя бутылками вина, выпитыми за ужином, тяжело опустились на свои стулья и раскромсали большой кусок сыра «Дольче Латте», положив по кусочку на соленый крекер и запив глотком рубинового портвейна.

– Я объелась, – завопила Полли, потянувшись к сырному ножу, и отрезала еще один ломтик сыра.

Остальные трое рассмеялись.

– Тогда почему ты опять тянешься за сыром? – Джесс перехватила взгляд Мэттью, говорящий о том, что он по-прежнему считает Полли идиоткой, не изменив своего первого впечатления о ее характере и несмотря на то, что с тех пор не раз встречался с ней.

– Потому что я думаю, раз я уже нарушила диету, значит, я действительно могу ее нарушить, знаете, сказал «А», значит, говори «Б»… как бы ни заканчивалась эта точная фраза. Кроме того, я собираюсь сделать липосакцию и не хочу понапрасну тратить деньги.

– Тебе не нужна липосакция, Полл, ты – красавица, – улыбнулась Джессика подруге. Она знала, что, несмотря на браваду, в душе Полли не уверена в своей внешности и своем будущем.

– О боже! Если говорить о красоте… – Полли хлопнула себя по лбу. – Я почти забыла! Самые любопытные сплетни. Помнишь моего кузена Коллума?

– Геолога, высокого, немного высокомерного и рыжеволосого? – спросила Джессика.

– Его самого. Ну так вот, недавно он заявил семье, что больше не собирается быть Коллумом и теперь живет как девушка по имени Колетт! Мои дядя и тетя глотают успокоительные. Ты можешь в это поверить?

– Нет! Не могу! – взвизгнула Джессика.

– У него появилась грудь и все такое? – полюбопытствовал Мэттью.

Полли пожала плечами.

– Очевидно!

– Отлично, это нелегко. Для этого нужно много смелости.

– Очень странно, – заметил Джейк. – Уф, у меня от этого мороз по коже!

– Когда это ты стал таким просвещенным, Джейк? – спросил Мэттью своего невежественного друга.

Вместо ответа Джейк быстро опрокинул рюмку коньяка.

– Как бы то ни было… – снова направив разговор в прежнее русло, сказала Полли, – если вернуться к моему весу, то тебе легко давать советы, Джесс. У тебя все просто как три копейки.

– Что ты имеешь в виду? Почему у меня все просто?

– Ну, ты уже соблазнила мистера Совершенство, пусть для меня он не совершенен, но совершенен для тебя, – пояснила Полли, прищурив глаза и показывая пальцем на Мэттью.

– Это чувство совершенно взаимно! – поднял бокал Мэттью, глядя на лучшую подругу своей жены.

– У вас славный дом, – продолжала Полли, – вы женились по любви, и, видимо, через пять лет на лестницах будет слышан топот маленьких троллей…

Джессика улыбнулась. В отличие от нее Полли была не в восторге от малышей. Или, если говорить точнее, не в восторге от перспективы присматривать за ними.

– Но кое-кто из нас еще в поиске и пытается добежать до финишной черты, – вздохнула Полли, захрустев очередным крекером с сыром.

– Мы не слишком сентиментальны. А вы? – Джессика посмотрела на своих гостей.

– Нет, вы просто счастливы до тошноты. А когда видишь, что кто-то так доволен своим уделом, то это очень раздражает! – произнесла Полли с невозмутимым видом, за что была вознаграждена приветственным жестом Джейка.

– Мы скоро можем повторить, прошу вас, заходите к нам, ешьте нашу еду, и пейте наше вино, и нападайте на нас. Как насчет того, чтобы встретиться на следующей неделе? – выкрикнул Мэттью.

– Не сердись. – Полли погрозила пальцем Мэттью. – И не беспокойся, ты знаешь, что мы снова придем сюда на следующей неделе.

– Ну, слава богу! – Мэттью с сарказмом хлопнул в ладоши.

Встав, Джессика направилась в гостиную.

– Думаю, пора поиграть в шарады!

Троица с шумом поднялась из-за стола, под воздействием спиртного покачиваясь на неверных ногах. Затолкав стулья под грязный стол, они по пути отпихивали друг друга локтями – никто не хотел сидеть на краю дивана, поэтому последний должен был вырваться вперед, таково было правило. Джессика смеялась, видя, как ее муж и друзья, сражаясь за место, бегут в гостиную и прыгают на диван, прижимая подушки к груди, и громко хохочут. Возможно, они сладкая парочка, живущая в славном доме, рассчитанном на большую семью, но они по-прежнему умеют веселиться.

4 февраля 2013 г.

Наконец они убрали голые новогодние елки. Это нужно было сделать уже давно. Вид длинных ветвей и сухих иголок был довольно печален, совсем неуместен здесь, он разрушает еще больше. Мое первое Рождество здесь было ужасным. Мне казалось, что у меня на сердце – камень, который становился все тяжелее и тяжелее до тех пор, пока я едва могла передвигать ноги. Мне страстно хотелось домой – домой, где бы ни был мой дом. Тонкие ленты мишуры в комнате отдыха, пластмассовые безделушки, свисавшие с люстр, и бумажные тарелки с печеньем с оставшимися на нем отпечатками измазанных растаявшим шоколадом пальцев производили совсем не тот эффект, которого ожидали. Они просто акцентировали тот факт, что мы были в ловушке, принудительное веселье диссонировало с депрессией и атмосферой клиники. Я главным образом делала вид, что нахожусь где-то в другом месте, где угодно, обманывая себя мыслью о том, что день пройдет спокойно. Но, видя повсюду рождественские украшения, мне было труднее притворяться. Они напоминали мне о том, чего мне не хватает. О том, что я потеряла.

Наше первое Рождество после смерти Дэнни было еще хуже. Никто из нас не хотел праздновать, но ни у кого не нашлось смелости сказать об этом. Полагаю, мы думали, что, возможно, испортим его кому-то еще. Мне было всего десять лет, но мне хотелось, чтобы этот день закончился сразу же после того, как я открою глаза. Мама суетилась, пытаясь улыбаться. Бабушка приготовила ланч. Папа шутил насчет переваренной фасоли, и все мы натянуто смеялись. Мы все еще не достигли той стадии скорби, когда смех мгновенно сменяется всепоглощающим чувством вины. Еда казалась безвкусной. На елке висели редко развешенные игрушки, как будто кто-то на полпути бросил это занятие, потеряв к нему всякий интерес. Даже елочная гирлянда мигала, словно ей тоже не хотелось утруждать себя. Мы не включали телевизор и не слушали музыку. Если бы я хотела представить этот день в цвете, я окрасила бы его серым цветом. Все были молчаливы и печальны, никто не знал, что сказать. Я чувствовала себя смущенной в собственном доме, в кругу семьи.

Открывать подарки было мучительно. Я смотрела на три пары запавших глаз, и каждый из нас, наверное, вспоминал предыдущий год, сожалея о том, что мы были не слишком внимательны и запомнили не так много подробностей, не ведая, что это было его последнее Рождество.

После обеда я поднялась по лестнице и легла в постель. Я слышала, как плачет мама в своей комнате. Папа стоял у кухонного стола, и я представляла, как он пытается завязать разговор с бабушкой, да благослови его бог. Открыв ящичек прикроватной тумбочки, я увидела трехмерную закладку, которую Дэнни подарил мне годом раньше. Это был паршивый подарок, который мне, по правде сказать, не нравился, но я поднесла его к лицу и стала наклонять вперед и назад, чтобы медвежонок заулыбался и замахал лапой, – я поняла, что это последний подарок, который он купил для меня, и поняла, как сильно я полюбила его. Его касались руки Дэнни, а теперь эти руки остыли. Я положила закладку себе на грудь и зарылась лицом в подушку. Закрывая глаза, я решила притвориться, что Дэнни – внизу, с папой и мамой, он, как обычно, показывает фокусы. Я улыбнулась, вспоминая уголок туза, обычно выглядывавший у него из рукава. На самом деле он был никудышным фокусником.

6

– Джесс? Джессика?

Она услышала, как Мэттью зовет ее и, как обычно, бряцает ключами, бросая их в чашу на пристенном столике в холле, как он топает, стряхивая с туфель капли дождя и грязь.

– Где ты, моя женушка? – Он вернулся домой пораньше. Она не ждала его до вечера. Она представила, как он выполняет свой маленький ритуал, ставя портфель на стол в пустой кухне, расхаживая повсюду, развязывая галстук. Вероятно, он был рад вернуться домой, если забыть об их разговоре перед ланчем Видимо, ему пришлось пережить очень скучный день.

– Привет, милая, я дома! – Это банальное приветствие он произнес, постаравшись как можно лучше изобразить акцент жителя Среднего Запада.

Джессика, прятавшаяся в укромном местечке, улыбнулась, но не отвечала, пока не отвечала. Она слышала приглушенный звук текущей воды и характерный щелчок, когда Мэттью наполнил чайник и включил его, прежде чем взять кружку, до ее ушей долетел глухой звук, с которым он поставил ее на стол. Джессика воображала, как он оглядывает пустую духовку и чистую варочную панель, которую она оттирала целый час. Мэттью знал, как она не любит убираться, поэтому он, вероятно, должен был оценить, сколько времени она на это потратила.

В последнее время Джессика занималась тем, что рисовала цветы, настойчиво пытаясь уловить тонкое, почти прозрачное естество маков и добиться совершенства, передавая оттенки пестролистого плюща. Она хотела как можно лучше выполнить работу для заказавшего ее издателя, надеясь, что это поможет получить новый заказ. Ее одержимость не пропала даром: сегодня ей передали, что ее работа была принята очень хорошо. Она кое-что сделала и убралась в доме, но ничего не приготовила к ужину. Она улыбнулась про себя, представляя реакцию отца Мэттью, пришедшего домой и увидевшего, что никто не позаботился об ужине. Энтони Максвелл привык заходить на кухню, где на медленном огне кипели подливы, подрумянивались пироги, остывал свежеиспеченный хлеб и жарилось мясо, все было готово к ежедневному пиру. Сегодня, как никогда, это заботило ее меньше всего. Она была слегка рассеянной.

Джессика услышала удар крышки о металлическое мусорное ведро, когда Мэттью метко бросил в него чайный пакетик, потом он прошел по коридору. Она слышала, как скрипнула дверь гостиной, когда он просунул туда голову.

– Джесс? Дже-есс? – крикнул он, на этот раз чуть тише.

– Поднимайся наверх, я – в ванной! – Ее голос отдавался эхом от сверкающих, обложенных белым кафелем стен.

Она услышала знакомый скрип трех ступенек викторианской лестницы, когда он поднимался к ней.

– Что ты здесь делаешь? – спросил он.

– Я в туалете, – отозвалась она.

– Ну, я это знаю, – засмеялся Мэттью. – Поэтому я разговариваю с тобой через дверь. Вопрос в том, что ты там делаешь. – Он раздраженно и нерешительно постучал по дверной раме.

– Что за вопрос? Как ты думаешь, что я здесь делаю? – Она закатила глаза.

– Ты знаешь, что я имею в виду – ты сидишь там слишком долго.

– Знаешь ли, мистер адвокат, тебе нужно отточить свое умение задавать вопросы и быть изобретательнее. А что ты имеешь в виду, говоря «слишком долго?» Сколько именно времени мне позволено провести здесь?

– Джессика, прекрати дерзить и, пожалуйста, скажи мне, почему ты закрылась в туалете, если обычно тебе на все требуется не более нескольких минут и при этом ты редко закрываешь дверь. А по моим подсчетам… – Мэттью сдвинул рукав и взглянул на часы, – ты находишься там не менее десяти минут.

Джессика молчала. С чего начать? Ей хотелось побыть одной. Она нервничала.

Сжав руку в кулак, Мэттью постучал костяшками в дверь.

– Нельзя, – услышал он в ответ. – Дай мне побыть одной.

– Ты не можешь запретить мне войти! Ванная комната – не твое королевство. Ты не туалетная королева! – закричал он, стоя на лестнице.

– Я думаю, что ты именно так и считаешь, – вырвалось у нее, когда она, присев на край ванны, читала инструкцию. – Уходи и возвращайся через несколько минут!

– Несколько минут? Господе Иисусе, – пробормотал он. Она слышала, как он спускается по лестнице, ведущей в ванную, включает телевизор, из которого раздается звук заранее срежиссированного смеха, как скрипят пружины кровати под его весом.

У нее дрожали руки, когда она неумело снимала обертку из фольги и морщилась от унижения, писая на тест на беременность. Джессика изо всех сил старалась пописать соответствующим образом, думая о том, что мочиться по требованию труднее, чем она предполагала. Она положила тест на край раковины и тщательно вымыла руки, стараясь не обращать внимания на тестер и не желая сглазить результат своей поспешностью. Она была перевозбуждена и нервничала. Это был тот самый, решающий момент, способный изменить их жизнь навсегда.

Результат проявился почти мгновенно. Одна полоска стала темно-синей, тогда как вторая была чуть светлее. Схватив пластмассовый тестер и прижав его к груди, она закрыла глаза, при этом у нее в животе что-то затрепетало от возбуждения.

– О боже! У нас получилось! У нас правда получилось! О господи!

Вдруг ее охватила неуверенность, Джессика, сомневаясь в результате, вытащила из мусорной корзины скомканную инструкцию. Не ошиблась ли она? Это положительная реакция? Ей нужно было удостовериться. Что означают две синие полоски? Внимательно перечитав абзац, описывающий результаты теста, она, сияя, внимательно разглядывала свое отражение в зеркале.

– Я стану мамочкой! О боже! – прошептала она, испытывая удивительное, смешанное ощущение счастья, удовольствия и чего-то еще… Она чувствовала себя уверенной, удовлетворенной тем, что теперь знает, как потечет ее жизнь. Держа тест в руке, она поводила указательным пальцем по экрану, словно заглядывая в будущее. Она не могла дождаться, пока все случится.

– Ладно, Джесс, – пробудил ее оцепенение голос Мэттью, она почти забыла о том, что он ждет ее. – Я даю тебе еще две минуты, а потом вышибу пинком дверь и войду.

Она засмеялась.

– Не думаю, что ты сумеешь вышибить дверь, Мэтт.

– Я правда так и сделаю. Возможно, я и не вырос в трущобах Ромфорда, как ты, но знаю пару приемчиков и смогу взломать дверь. – Казалось, он был оскорблен тем, что она отчасти поставила под сомнение его мужественность.

Джессика погладила рукой свой пока еще плоский живот и представила себе крошечного зачатого ребенка с другой стороны брюшной перегородки.

– Я всегда буду заботиться о тебе, малыш. Я уже люблю тебя.

– Я тоже люблю тебя, мамочка! – услышала она тихий, отчетливый и приятный голосок. Он раздавался изнутри, отчего у нее стало радостно на душе. Джессика светилась от счастья.

– Итак, время истекло. А теперь я собираюсь выбить дверь, – прокричал Мэттью.

Резким движением Джессика слегка приоткрыла дверь и просунула голову в щель. По другую сторону двери, совсем близко от нее, стоял Мэттью, их носы практически соприкасались.

– Привет, – прошептала она.

– Привет, Джесс. Как дела? – тихо поинтересовался Мэттью.

– Все в порядке.

– Как прошел день? – спросил он, поднося ко рту кружку, которую держал в руке, и отпивая из нее чай.

– Отлично, – улыбнулась она.

– Что ж, приятно услышать это. Ты выходишь? – спросил он, склонив голову набок.

Она отрицательно покачала головой.

– Еще нет.

– Прекрасно, – улыбнулся он. – В таком случае могу я спросить тебя: почему ты прячешься в ванной? Ты скрываешь там своего страстного любовника-испанца? Неужели я, придя сегодня домой пораньше, застал вас врасплох, и ты хотела, чтобы он ускользнул, пока я снимаю костюм? Так?

– Нет, – с улыбкой ответила Джессика. – Хуан обычно уходит раньше трех, просто на всякий случай.

– Очень умно, – кивнул Мэттью. – Я могу войти?

Она снова покачала головой.

– Да, это страшно таинственно. Не могла бы ты, по крайней мере, сказать мне, что ты там делаешь? – спокойно спросил он.

Джессика глубоко вздохнула.

– Я провожу опыт.

– Прекрасно. – Мэттью притворился умиротворенным, опершись локтем о комод, он продолжал пить чай, который всегда остужал до нужной температуры. – Что за опыт? Ты что, купила набор химикатов и устроила вулкан в раковине?

– Нет, это, скорее, из серии, «как поведут себя Мэтт и Джесс, если рядом с ними вдруг упадет метеорит, взорвав мир, который казался им «идеальным»?».

– Хорошо, хотя это звучит сложновато и влетит в копеечку. Ты что-то разбила? Я должен волноваться?

– Как посмотреть, – снова прошептала Джессика, подозревая, что попала в ловушку, и почувствовав вдруг, как слезы подступают к глазам. Она увидела, что Мэттью наклонился ниже.

– Джесс, прошу тебя, выходи из этой проклятой ванной! – Он чуть повысил голос. Шутка, какой бы она ни была, слегка затянулась.

– Не могу, я стесняюсь. – Она опустила голову. Это было близко к правде.

Откинув голову назад, Мэттью захохотал.

– Ох, Джесс, это нелепо. Некоторые вещи, которыми мы занимаемся регулярно, в некоторых странах считаются незаконными, а ты не впускаешь меня внутрь, потому что стесняешься?

– Это совершенно другое дело… – Она не могла объяснить почему. Возможно, в глубине души ей ни с кем не хотелось делиться своей новостью, хотя бы некоторое время. – Я писала на полоску, – сказала она.

– Зачем ты писала на полоску? Я не понимаю! – Он покачал головой.

Повернувшись назад, Джессика взяла с раковины тест на беременность и просунула его кончик в дверную щель. Она увидела, как изменилось выражение его лица, когда он мгновенно осознал всю неимоверную значимость ее опыта. Поставив кружку на комод, он выхватил у нее пластиковую полоску. Он пристально смотрел в окошко, пока Джессика наконец медленно не вышла из ванной и не встала напротив него на лестничной площадке, одной рукой запахивая на себе кофточку и покусывая ноготь большого пальца.

Мэттью переводил взгляд с нее на тест, пристально вглядываясь ей в глаза.

– Две полоски – это хорошо или плохо? – спросил он.

Она улыбнулась тому, что он даже в такой поворотный момент их жизни двусмысленно шутит в своей излюбленной манере.

– Все зависит от обстоятельств… – Она беспокойно грызла ноготь, все случилось на пять лет раньше графика, они даже не приблизились к тому, что планировали.

– От чего? – парировал он.

– От того, захочешь ли ты стать папой, Мэттью.

Это был провокационный вопрос. Был ли он готов стать отцом? Отвечая, Мэттью наморщил кончик носа:

– Я хочу, Джессика. Я хочу быть папой, если ты хочешь быть мамой, и я всегда буду заботиться о тебе. Так было всегда, ничего не изменилось.

Взвешенно и неторопливо она проговорила в ответ:

– Тогда две полоски – это хорошо, Мэтт, потому что это значит, что у нас будет ребенок.

Сделав шаг вперед, муж обнял ее с какой-то новой нежностью.

– Дорогая! – Она уже стала для него бесценной, она носит их отпрыска, которого он будет беречь и защищать.

Джесс показалось, что ее статус как будто повысился. Теперь она стала не просто милой и слегка сумасшедшей Джесс, которая пьет коктейли и танцует в трусиках, она собирается стать матерью. Матерью.

– О, малышка! Это чудесно! Чудесно! – Мэттью еще крепче обнял ее.

– Ты уверен? Мы хотели подождать. Это не то, что мы планировали, – напомнила она, закусив нижнюю губу и вспоминая о том, как они спорили, договариваясь о том, что пять лет – достаточный срок для того, чтобы начать думать о семье.

– Ничто не вечно, даже то, что мы планировали. Я недавно думал об этом. С тобой, Джесс, нет абсолютно никакого смысла что-то планировать. Лучше плыть по течению.

– Но нам только по двадцать три года, как мы справимся? – Она моргнула, смахивая подступившие слезы.

– Многие обзаводятся детьми и в более молодом возрасте и прекрасно справляются.

– Я думаю…

Взяв ее за подбородок, он приподнял ее лицо, и у нее не осталось другого выбора, кроме как встретиться с ним взглядом.

– Мы с тобой справимся со всем, со всем до тех пор, пока будем вместе. Мы ведь всегда так говорили, правда?

Джессика кивнула.

– И это не исключение. Вместе мы станем самыми лучшими родителями на свете, черт побери! Это будет замечательно!

Она потянулась к мужу и поцеловала его.

– Ты хорошо себя чувствуешь? – спросил он, отстраняясь от нее.

– Да, конечно! Мне чуть-чуть грустно, но я думаю, что это нормально. И я ощущаю во рту неприятный привкус, как будто облизываю медяк! Но я чувствую себя отлично. Я не больна, просто беременна. Я ни в коем случае не собираюсь становиться одной из тех женщин, которые, воображая себя источником жизни, начинают говорить нараспев и строят юрту на заднем дворе.

– Какое облегчение, ведь мы не рассчитывали на место для юрты и для моего газового гриля для барбекю. – Он улыбнулся. – О господи, я стану папочкой! – Мэттью рассек рукой воздух. – Мяч в воротах!

– Ты не должен никому говорить об этом. Ни единой душе! Серьезно. – Внезапно на ее лице появилось торжественное выражение.

– Почему, разве это не мой ребенок? Черт побери! Не говори мне, что старик Хуан опередил меня. – Он украдкой поцеловал ее.

– Я серьезно, Мэттью. Лучше не говорить никому, пока не пройдет какое-то время. Я думаю, несколько месяцев или около того, просто мы должны быть уверены.

– Уверены в чем? – Он поскреб щетину.

– О, я не знаю! Просто так не принято.

Она наблюдала за тем, как Мэттью скрестил пальцы на груди.

– Хорошо, слово скаута.

– О господи, Мэттью, это невероятно! Ты веришь в это? – Закусив нижнюю губу, Джессика почувствовала, как подступают слезы. – Это один из тех моментов, которые мы будем вспоминать и о которых будем говорить, когда постареем и поседеем, о дне, когда мы зачали ребенка! Вот этого самого ребенка. Пусть мы зачали его не сегодня, но ты понимаешь, что я имею в виду.

– Когда мы его зачали? Я думаю, когда ты использовала противозачаточный колпачок. – Он поежился, все еще чувствуя неловкость при упоминании обо всем, что связано с женским телом.

Джессика похлопала его по животу.

– Этот ребенок – твоя и моя заслуга – заслуга «Пиммса». Это была ночь после нашей кухонной вечеринки на Хэллоуин. Мы были слишком пьяны для того, чтобы быть осторожными.

– О боже! То есть мы были пьяны? В сперму попал алкоголь?

Джессика рассмеялась.

– Понятия не имею! Я думаю, что у меня срок около трех месяцев.

– Класс, так когда же он родится?

– Где-то в июле, точно сказать не могу. – Она улыбнулась.

– Великолепно. Как раз перед футбольным сезоном. Я не пропущу ни одной игры.

– Ты сможешь прихватить с собой малыша!

– Правда? – Мэттью слегка нервничал. – Разрешено брать младенцев с собой на футбол?

– Откуда я знаю? – Она пожала плечами. – Нам обоим придется всему учиться. – Она ощутила, как по всему ее телу пробежала теплая волна возбуждения, и она стала подпрыгивать на месте. – Ты станешь папочкой! – Наконец из ее глаз брызнули слезы, стекая по щекам.

– А ты станешь мамочкой, фантастической мамочкой.

– Твою мать, – сказала она, – я стану мамой!

– Да. – Мэттью сгреб ее в охапку. – Мы перестанем заниматься сексом, и ты начнешь печь пироги, вязать и цокать языком, услышав грубые слова по телевизору. Ты будешь носить леденцы в сумке.

– Такое случается? – Она рассмеялась сквозь слезы.

– Да, в следующий раз, когда ты пойдешь к врачу, тебе вошьют микрочип мамочки, и твой мозг со свистом наполнится всевозможными знаниями. Тогда ты узнаешь, как лучше поцеловать коленку, как вывести пятна с одежды, а также выучишь наизусть рецепт йоркширского пудинга. Ты будешь хранить в баночке парные пуговицы, и при тебе всегда будет непочатая пачка бумажных носовых платков, а также что-нибудь для чтения на всякий случай.

– Ого! Я с нетерпением жду этого. А не хочешь ли ты сказать мне, откуда ты так много знаешь об этом.

– Конечно, скажу. С тех самых пор, как я родился, у меня была мама.

– Пойдем, мы должны это отпраздновать! – Схватив мужа за руку, Джессика повела его в спальню.

Отставив теперь уже остывшую кружку с чаем, Мэттью сбросил туфли, и они упали на кровать. Джессика взяла в руки пульт и выключила телевизор, а потом задернула шторы и включила лампу. Сняв джинсы, чтобы чувствовать себя удобнее, она, обернувшись, увидела, как Мэттью кладет телефон на прикроватный столик и раскрывает для нее свои объятия.

Положив голову на грудь мужа, она обхватила его руками.

– Я так взволнована, Мэтт. Напугана, но по-настоящему взволнована. Я люблю тебя.

– Я люблю тебя, моя умница. Не бойся. Мы справимся.

Джессика посмотрела на тестер, который она прислонила к ночнику, казалось, две тонкие полоски на нем потемнели за прошедшее время. – Знаешь, я считаю себя очень умной!

– Потому что ты такая и есть. Это самое умное из того, что ты когда-либо делала.

– Нет, это самое умное из того, что мы когда-либо делали! – поправила она его, а потом страстно поцеловала в губы, пока он гладил ее по спине.

Телефон Мэттью зазвонил. Протянув свободную руку, он мельком посмотрел на экран, а затем положил его на одеяло.

– Кто это? – спросила она, вытягивая шею, чтобы посмотреть на мужа.

– Никто. – Он пристально, не мигая смотрел на нее, что означало, как ей было известно, что дело здесь нечисто. Его лицо непроизвольно приняло такое выражение, которое появлялось всегда, когда его заставали врасплох.

– О господи! Что ты натворил?

– Ничего. – Он пристально смотрел на нее.

– С кем ты разговаривал? – Она потянулась за телефоном, но Мэттью схватил его и отодвинул подальше.

– Ни с кем! Отстань! – Он ухмыльнулся, когда она вскарабкалась на него, словно он был поваленным деревом, упираясь босой ступней в его голень и стараясь достичь своей цели. Свободной рукой он придерживал ее за бедро, настороженно следя за ее болтающимися конечностями. Джессика подтянулась на кровати, подложив руку мужу на макушку, и достала до телефона. Потом она свалилась обратно на матрас. Мэттью тихо засмеялся, схватил ее за ноги и уложил на себя, где она и осталась, не выпуская из рук телефона. Проведя пальцем по экрану, она прочитала только что пришедшее сообщение.

Скривив губы, она положила одну руку на грудь и, держа телефон в другой, вытянутой руке, прочитала вслух.

– Ой, Мэтт, как мило, это от Джейка. Он пишет «Черт подери, приятель! Рад узнать, что ты не бесплоден – это нужно КАК СЛЕДУЕТ отметить. В чем именно будет заключаться моя роль крестного?» Ты сказал Джейку? Одному ему? Я просила тебя не говорить ни душе, а ты выбрал именно его! Это равносильно тому, что дать рекламное объявление в местной газете, – застонала Джессика. Бросив телефон на кровать, она закрыла глаза.

Повернувшись на бок, Мэттью вытянул руку, подперев ею голову.

– Я понял, что ты сказала, но я не мог устоять! Это так возбуждает. Но не волнуйся, я попросил, чтобы он никому не говорил.

– Ты попросил его никому не говорить? Надо же, прекрасно! – Она содрогнулась. – Ты же помнишь, что мы говорили о Джейке?

Мэттью кивнул.

– Стоит ли напоминать тебе, что он вывешивал простыню из окна университетского общежития, ведя счет своим сексуальным победам?

Мэттью усмехнулся при этом воспоминании. Джессика еще не закончила:

– Джейке, который постил на своей собственной странице в Facebook позитивный результат анализа на инфекцию, передающуюся половым путем, словно это знак почета?

Мэттью захохотал еще громче, стуча себя по груди и тихо присвистывая.

– Прекрати, – умолял он.

– Джейке, который на нашей свадьбе рассказал моей матери о том, что на первом свидании мы с тобой занимались сексом на заднем сиденье твоей машины!

– Он не лгал, мы действительно занимались сексом.

– Не в этом дело. Он рассказал об этом моим родителям! В день моей свадьбы! – вопила она.

– Не злись на меня. Мне нужно было кому-то сказать. Я был взвинчен. Я стану папой! – Мэттью застенчиво посмотрел на нее.

– Угу, я понимаю, но из всех, с кем ты мог бы поговорить, ты выбрал его… – Джессика прижала ладони к лицу.

Мэттью отвел ее ладони от лица и обхватил его своими руками.

– Я люблю тебя, миссис Дин. Я очень люблю тебя. – Он поцеловал ее в щеку.

– Я тоже люблю тебя, но я просто хотела немного подождать. Тест на беременность еще не просох, а вы с Джейком уже планируете это долбаное крещение!

– Я не могу ничего с собой поделать, я взвинчен!

– Ты уже говорил это. – Она улыбнулась, решив, что трудно сердиться на супруга, чья жизнь скоро изменится так же, как ее.

Джессика сползла с мужа и легла рядом.

– Я тоже взвинченна. Торжественно объявляю нас самыми талантливыми людьми во всей вселенной! – Она страстно поцеловала его, ощутив при этом, как возбуждено его прижавшееся к ней тело. – И теперь нам не нужно беспокоиться по поводу контрацептивов! – Джессика сбросила с плеч кардиган, скинула майку и сняла бюстгальтер.

– Сегодня мой день складывается как нельзя лучше! – Мэттью потер руки, стягивая костюмные брюки и бросая их в кучу на полу.

– И, возможно, ты прав, может быть, Джейк не скажет никому ни слова. То есть это не обычная сплетня. Он поймет, что это важно, верно?

Мэттью кивнул.

– Совершенно верно.

– Возможно, стоит поверить, что он действительно повзрослел. – Джессика улыбнулась, когда загудел ее телефон на прикроватном столике. Перегнувшись через мужа, она взглянула на экран и, выпрямившись, села на кровати. – Беру свои слова обратно, это от Полли. – Ее телефон снова загудел. – Не могу поверить! В своем SMS она, по существу, кричит на меня и поздравляет, спрашивая при этом, как Джейку удалось узнать об этом раньше. Ой, и она посылает мне ссылку на сайт, где можно прочитать о недержании при беременности и креме от растрескивания сосков. Чудесно. Твой друг – болтливый кретин! – Джессика соскользнула с кровати и схватила бюстгальтер.

– Что ты делаешь? Вернись. Нет, нет, нет! – Он схватил ее за руку, как будто это могло помешать ей одеваться.

– Извини, Мэтт, но нам нужно просто подождать. – Она улыбнулась, застегивая бюстгальтер под грудью и сдвигая его до тех пор, пока он не сел, как надо.

Мэттью сел.

– Подожди-ка, ты говоришь мне, что у меня не будет секса потому, что я рассказал обо всем Джейку, а он рассказал Полли? – Он взъерошил волосы.

– Да. Все зависит от того, сколько народа знает об этом.

– О, Джесс! Вернись, пожалуйста. Всего десять минут, даже пять! – Он нахмурился.

– Ах, Мэтт, мне бы очень хотелось, но, к сожалению, из-за твоего друга Джейка и его невероятного хвастовства мне придется побыстрее залезть в «Эдит» и отвезти нашего неродившегося ребенка в чертов Ромфорд, чтобы сообщить моим родителям о его предстоящем появлении. Потому что, если ты забыл, мы с Полли дружим с детского сада, и наши мамы – подруги и живут по соседству. И если до моих родителей дойдут слухи, мне не поздоровится!

– Я поеду с тобой. – Он сел на постели.

– Нет. – Она глубоко вздохнула. – Нет, со мной все в порядке. Я шучу, но, если серьезно, они очень обидятся, если услышат об этом из вторых или третьих рук. Я буквально заскочу к ним и сразу же вернусь. Если ты поедешь со мной, это превратится в настоящее торжество, а я не могу себе этого представить, во всяком случае, в будний день. Не то чтобы мне нельзя было теперь употреблять алкоголь по праздникам. Я больше не пью.

– С каких это пор? – засмеялся Мэттью.

– С тех пор, как я пописала на тестер минут двадцать назад. С тех пор я не пью.

– И как ты себя чувствуешь? – со смехом проговорил он. – Скучаешь по алкоголю?

Джессика выдохнула.

– Я справляюсь.

– Не могла бы ты просто позвонить родителям? – подсказал он.

– Не думаю. Позвонить и сказать «мы уезжаем в отпуск» или «я выбрала краску для входной двери» это совсем не то, что сказать «твоя дочь беременна, и ты скоро станешь бабушкой!», – с досадой воскликнула она. – В любом случае ты знаешь, где я. Я должна рассказать им обо всем.

– Не обо всем, – поправил он. – То есть они все еще не знают, что ты и твоя подруга-потаскушка сделали одинаковые татуировки, ведь так?

– Верно, только потому, что мы договорились не рассказывать об этом. Не стоит огорчать их. – Она покачала головой.

– Забавно. Ты – взрослая замужняя женщина, у тебя есть своя кредитная карта и все такое, а ты все еще боишься осуждения со стороны взрослых! – поддразнил он.

– Не то чтобы я боялась их… – Джессика не могла сформулировать свою мысль. – Просто… Заткнись, Мэттью! – Она решила, что проще накричать на него.

– Понимаю. Очаровательно. Я наказан, не так ли? – усмехнулся Мэттью.

Джессика потянулась и достала рукой кофту, стоя перед ним в черном кружевном бюстгальтере.

– Не считай это наказанием, любовь моя, считай это подготовкой к тому моменту, когда я стану мамочкой и мы будем реже заниматься сексом! Я вернусь попозже, чтобы ты посильнее соскучился и, возможно, приготовил какое-нибудь блюдо под соусом карри.

– Потому что тебе этого очень хочется? – подмигнул он.

– Нет, потому что все мои планы на ужин пошли прахом из-за Джейка и его пустой болтовни! Ты можешь заказать ужин на дом, пока я буду в дороге. Я пошлю тебе SMS, когда буду возвращаться. – Послав ему воздушный поцелуй, она пошла искать ключи от машины.

Сев в машину, Джессика включила печку, чтобы очистить стекла. Она смотрела, как с ветрового стекла исчезает призрачный туман, потом она опустила голову на руль.

– О боже. Не могу поверить. Не могу поверить. Я – мама? – Это было правдой, несмотря на то что, будучи замужем и живя в собственном доме, она все еще во многих отношениях ощущала себя ребенком. Мэттью был прав. Она по-прежнему опасалась осуждения со стороны взрослых, особенно со стороны своих свекра и свекрови. Подняв голову, она всматривалась в длинную темную дорогу, молясь о том, чтобы стать такой матерью, какой ее хотели бы видеть его родители, и вопреки всему надеясь, что сможет стать той матерью, которая нужна ребенку, что сможет уберечь его, создать атмосферу счастья, в которой малыш будет расти.

8 июля 2013 г.

Я помню, как в первый раз после нашего знакомства пришла в дом Мэттью. Никогда мне не было так страшно. Не только потому, что было безрассудно рассчитывать на то, что я понравлюсь им, а потому, что он вырос в одном из тех домов, которыми всегда восхищалась моя мать. Она обычно кивала на них, когда мы шли на прогулку или когда их вдруг показывали по телевизору, как правило, в сериале «Чисто английское убийство». Подталкивая меня локтем в бок, она говорила: «Ох, глянь-ка, Джесс, дом с решетчатыми рамами. Как красиво!» И это было красиво. Я привыкла к тому, что люди, жившие в подобных домах, тех, что были намного больше нашего дома, должно быть, знают о жизни то, чего не знаю я. Я думала, что они умнее, элегантнее и осведомленнее. Разве не смешно, что я предполагала это просто потому, что у них больше спален, чем у нас, больше подсобок.

Дом семьи Дин был большим, в нем была квадратная кухня с фасонными шторами, висевшими на трех окнах на одинаковой высоте, большая, громоздкая плита, на которой Маргарет готовила свои знаменитые пироги для друзей и родственников, и большая доска для объявлений с прикрепленными к ней пакетиками с семенами, интересными вырезками из газет, старой фотографией и записками, написанными заглавными буквами словно для того, чтобы придать им пущей важности. За домом находился участок земли правильной прямоугольной формы, на котором располагалась стриженая полосатая лужайка, похожая на те, что можно увидеть в журналах. Его отец засеял ее специальной смесью семян, разбрасывая их из пластиковой бутылки, привязанной к своей спине. Ему явно нравилась эта рутинная работа, потому что он всегда склабился, надевая на себя сбрую и выходя через заднюю дверь. Перед домом тоже был сад с круговой подъездной дорожкой и парой обнаженных женских статуй.

«Лучшая» комната в доме использовалась только по особым случаям. На мой взгляд, это было довольно заброшенное помещение, где всегда слегка попахивало плесенью, как будто его редко проветривали. Бледные стены были увешаны фотографиями Мэттью в разном возрасте, начиная со снимка голенького младенца, который мне очень нравился, и заканчивая тем, где он гордо стоит в своей мантии в день вручения диплома. В комнате был большой камин, где рядом с поленницей стояла плетеная из лозы корзина, полная хвороста для растопки. На подлокотниках кресел в нейтральных тонах лежали сложенные шотландские пледы, а на кофейном столике аккуратной стопкой были сложены экземпляры журнала «Дома и сады».

Я знаю, что Маргарет считала, что у нее безупречный вкус, но мне все показалось слегка устаревшим, старомодным. Во всех комнатах висели пятирожковые люстры с лампочками в виде свечей, напоминавшие мне освещение, которое можно увидеть в пабе, хотя я никогда не говорила ей об этом.

У его отца была просторная мастерская в углу сада, где он делал рамки для фотографий и мастерил «всякую всячину», я думаю, это был предлог для того, чтобы спрятаться от Маргарет. Мэттью сказал, что у него где-то там был стул и радиоприемник, в сезон постоянно настроенный на соревнования по крикету. Мне всегда казалось странным, что, живя в таком большом доме, Энтони приходилось искать убежища в своем необыкновенном сарае, тогда как мои родители, жившие в тесноте, были счастливы, всегда находясь рядом, неразлейвода, как любила говорить моя бабушка.

Я помню, как мы с Мэттью, однажды приехав к его родителям на праздничный ужин, услышали, как Маргарет кричит отцу Мэтта: «Эй, Энтони, живее, живее!», – указывая на бутылки с вином, как будто он был официантом. Я не могла поверить, что она разговаривает с ним таким тоном. Энтони вытянулся по стойке «смирно» и отсалютовал ей: «Да, сэр! Я понял! Сию минуту, сэр!» Потом, словно не замечая нас с Мэттью, он начал препираться с ней. Я не знала, куда деть глаза. «Ох, не начинай!» – застонала она. Мэтт, привычный к таким сценам, просто улыбался, но я посчитала это неприличным. Мне казалось, что я смотрю театральную пьесу, не переставая думать о том, как повела бы себя в таком случае моя мать. Они с отцом редко бранились, а эти люди орали во всю глотку и сквернословили в моем присутствии. С одной стороны, мне хотелось позвонить маме и сказать ей, что сам факт того, что люди живут в особняке с решетчатыми рамами, еще не означает, что они умеют ладить друг с другом, а с другой – я ничего не хотела рассказывать, чтобы не разрушать ее мечту. Я держала Мэттью за руку, пока перебранка шла своим чередом. И я поняла, что хочу, чтобы у нас все было по-другому, лучше. Я поклялась, что мы никогда не будем спорить или ссориться, как они. По крайней мере, именно так я думала.

7

К тому времени, когда она затормозила перед домом своих родителей на Хиллкрест-роуд, уже стемнело. Джессика заметила, что чем дольше она не бывала здесь, тем меньше и беднее казался дом, в котором прошло ее детство, когда она возвращалась сюда. Было что-то успокаивающее в фигурке гнома в садике перед домом мистера Фрейзера и в аккуратно подстриженных кустах напротив, у миссис Пэрриш, за спиной ее приветствовали знакомые с детства виды.

Открыв входную дверь, мама прижала руку к груди, от волнения на ее лбу выступила морщинка. На каждый незапланированный визит она мгновенно реагировала как на дурную весть.

– Привет, мам! – Джессика широко улыбнулась, обнимая мать и стараясь заверить ее, что все в порядке. Она вдохнула знакомый запах мыла, жарева и тревоги.

– Ох, Джесс, я не ждала тебя! Все нормально? – забормотала Корал, переводя дух. Заправив за уши пряди растрепанных седых волос, она вытерла ладони о фартук, который Джесс и Мэттью подарили ей на последний день рождения. Мэттью шутил, что нет смысла покупать Джессике такой фартук, поскольку домашнее хозяйство – не ее стихия. Он не понимал, как она старается.

– Да, да, все в порядке. И не беспокойся о еде, мы закажем еду попозже. – Она видела, как материнские плечи поникли одновременно от облегчения и разочарования.

Стоя в коридоре, Джессика пробежалась взглядом по поношенному, заплатанному ковру на ступеньках лестницы и отклеившемуся куску обоев за телефонным столиком. Чувство вины пронзило ее от самых ступней до корней волос. Живя вместе с Мэттью в его мире, она, должно быть, забыла, как экономно жили ее родители. Чтобы купить новый ковер для лестницы, нужно было целый год планировать, экономить и лишать себя самого необходимого. Они все время изворачивались, чтобы хватало денег. Представляя свою великолепную коллекцию обуви и подарки своего замечательного мужа, Джессика размышляла о том, сколько ковров можно было бы купить вместо ее новых приобретений.

– Заходи, заходи! Хватит болтать! – Корал провела ее по коридору. – Ты выглядишь уставшей, и как я хотела бы, чтобы ты подстриглась! – Это были два главных замечания ее матери. Джессика не ответила ни на одно из них. – С Мэттом все в порядке?

– Да, все отлично. Знаешь, он много работает и, как обычно, выжат, как лимон. – Джессика поежилась, как обычно испытывая мгновенное замешательство при упоминании об усталости ее мужа, который каждый день сидит в роскошном офисе и каждый вечер возвращается в их шикарный дом.

Она вошла в уютную кухню, где отец, сидя за столом, нарезал свиную отбивную. Она также забыла о том, как рано они ужинали.

– Привет, Джесс! Я думал, что мне показалось, будто я слышу твой голос. – Роджер вытер губы рукой, проглотил кусок и положил столовые приборы на стол, а потом встал и обнял дочь. – Что же, это приятный сюрприз, Мэтт с тобой? – Он посмотрел поверх ее плеча, как будто там мог прятаться его зять.

– Нет, он только что вернулся с работы. Я оставила его дома. – Она представила своего возбужденного мужа, втайне посылавшего сообщение с новостью своему другу, и заулыбалась.

– Чашку чая? – Корал уже наполняла чайник.

– Заканчивай ужинать, мама! – Джессика показала на отставленную тарелку и обрадовалась, что она предложила чай, а не ужин.

Корал пренебрежительно махнула рукой.

– Нет, нет. В любом случае еда не приносит мне удовольствия, я ем только потому, что нужно есть.

Джессика кивнула, отметив, как легко невинная ложь слетает с уст ее матери только ради того, чтобы не обострять ситуацию, поддержать разговор или избавить себя от обязанности говорить правду.

– Все хорошо, дорогая? Мы не привыкли видеть тебя посреди рабочей недели. – Роджер улыбнулся, и Джессика додумала то, что было недосказано: обычно все оговаривается заранее, и мы видимся по воскресеньям, когда приезжаем к тебе.

– Да, все хорошо. Отлично. – Она улыбнулась, внезапно засмущавшись своей беременности, ведь она должна была признаться отцу, что действительно занимается сексом.

– С работой все в порядке? – спросила Корал, опуская в кружки пакетики с чаем.

Джессика кивнула. Мама не до конца понимала, что значит работать и не ходить в офис, в магазин или на фабрику. Как можно зарабатывать деньги, не получая еженедельной зарплаты за вычетом обычных налогов? Она многого не знала о жизни своей дочери.

– Да, я сделала прелестные иллюстрации с цветами. И их сегодня одобрили.

– О-о-ох, там будет указано твое имя? – улыбнулась Корал, придавая этому факту особое значение.

– Да, думаю, что будет.

– Тогда нам придется купить один экземпляр, верно, Роджер? Мы поставим его на кофейном столике, и, когда у нас будут гости, я скажу: «О, знаете? Это книга нашей Джесс!»

– Я куплю вам пару экземпляров, мама.

– Скажи мне, сколько они стоят, я и заплачу тебе.

Джессика кивнула.

– Я собирался позвонить тебе, Джесс, у меня есть кое-что для Мэтта. – Отец проскользнул мимо нее и поднялся по лестнице.

Когда он вышел из комнаты, Корал подошла ближе к дочери и заговорщицким тоном прошептала: «Он хочет, чтобы Мэтт взял их. Он много об этом думал».

Она отступила назад, когда ее муж, вернувшись в комнату, поставил на стол старую зеленую коробку из-под обуви. Сняв крышку, он аккуратно отвернул материю, и на свет показались два покрытых блестящей золотой краской пластмассовых трофея. Это были две колонны из искусственного мрамора, стоящие на деревянных постаментах. На верхушке одной стоял футболист, занесший ногу для удара. На табличке, закрепленной на основании, было написано: «15-му игроку 2000 г.». Вторая была такой же, но с другой надписью: «Золотая бутса – Лучшему игроку 2000 г.».

– Ой, папа! – Джессика погладила пальцами драгоценные призы.

– Спорим, Дэнни хотел бы, чтобы они оказались у Мэтта, даже если он болельщик «Куинз Парк Рейнджерс». – Он робко улыбнулся.

– Не знаю, что сказать. – Джессика, ошеломленная его жестом, говорила правду. – Он будет дорожить ими, папа, я уверена в этом.

Роджер, которому сдавило горло, кивнул.

Она засомневалась, уместно ли будет сообщить им новость сейчас, когда комната наполнена воспоминаниями о Дэнни.

– Я в туалет. – Пригнувшись и войдя в маленькую уборную под лестницей, она посмотрела на угловую полочку, сплошь заставленную детскими фотографиями ее самой и брата.

Одна, особенно притягивавшая ее взгляд, вызвала у нее улыбку. Ей тогда было лет пять, и она дулась, сидя на ступеньке в балетной пачке, уперев подбородок в кулаки и поставив локти на колени. Была еще одна, на которой она задувала свечи на торте, который был в два раза больше ее. Ей было шесть лет, она ничего не помнила о том времени, когда ей исполнилось семь. Взяв в руки фотографию, она внимательно рассматривала каждую деталь, посмеиваясь над своими кудрявыми волосами, стянутыми широким бархатным ободком, и над не укрывшимися от зоркого ока капельками дождя, падающими на сливочный крем. Было трудно задувать свечи без единого переднего зуба. Прищурившись, она внимательно разглядывала на фотографии мальчиков и девочек, стоявших рядом с ней, ее одноклассников по начальной школе. Единственным именем, которое она могла ясно вспомнить, было имя Полли.

Джессика посмотрела на маму, которая держала в руках испеченный ею торт, слегка наклонив его. На фотографии она была молодой женщиной с чуть склоненной набок головой, молодой женщиной с мягкими, ниспадающими волосами, она выглядела счастливой, довольной собой, не имея никакого представления о том страдании, которое ожидает ее в будущем. Теперь она была опустошенной, разбитой и ссутулившейся от горя. На снимке она была одета в ярко-синюю майку, на ее запястье болтались розовые браслеты. Джессика почувствовала, что ее охватывает паника. Она будет мамой, мамой, которой придется печь торты, устраивать праздники на дни рождения, писать благодарственные письма и выключать свет, предварительно убедившись, что под кроватью не прячутся чудовища. Джессика устояла под волной ответственности, чуть было не захлестнувшей ее. Пожалуйста, дай мне силы. Помоги мне все понять.

Прижав фотографию к груди, Джессика вышла в коридор. Родители сидели тихо, пристально и как будто с сожалением глядя на коробку из-под обуви.

– Мне нужно вернуться к Мэтту, я сказала ему, что не задержусь. – В руках она держала фотографию, которую потом положила на стол.

– О, конечно, любимая, но ты не выпила чай! – сконфузилась Корал, беспокоясь о том, что она чем-то обидела дочь.

– Я правда на хочу чая, мама. – Она глубоко вздохнула. – Мэттью будет очень тронут твоим подарком, папа. Спасибо тебе. Я думаю, Дэнни это понравилось бы, верно? Иногда я представляю, как они болтают между собой, но это сложно, потому что Дэнни остается в моей памяти мальчишкой. Он никогда не повзрослеет, правда? Не могу представить, как он в свои двадцать лет пьет пиво вместе с Мэттом, поэтому я воображаю, что он по-прежнему юный, и Мэтт разговаривает с ним, как с мальчишкой. – Она сглотнула, понимая, что бормочет что-то невнятное, ее одолевали эмоции. – Вам больше всего не хватает его, когда наступает какой-то важный момент, разве не так? И сегодня – важный момент, потому что я беременна. – Мама, широко раскрыв рот, прикрыла его ладонью. – И, конечно, отец ребенка – Мэттью, а не Хуан, мой воображаемый любовник-испанец. Ох, а еще я сделала татуировку на ягодице, и Полли тоже. – Произнеся эти слова, она разрыдалась.

24 сентября 2013 г.

Я не поняла, что это был очередной день, когда меня навещали мои родители. Они приходили раз в месяц, и время между их визитами текло все быстрее и быстрее. Слишком быстро, на мой вкус. То, что я говорю, ужасно, но это правда. Я чувствую себя виноватой, когда люди мне сочувствуют, что их нередко удивляет. Я не заслуживаю сочувствия и решительно не хочу его. Они говорят, что все на самом деле случилось не по моей вине, что я больна, но я не могу согласиться с этим. Попытка примириться с этим только отяжеляет мою вину.

Пройдя по коридору, я вошла в комнатку, носящую название «семейная комната». Я ненавидела это название. Для меня семейная комната – это то, что ты любишь, где ты можешь посидеть с теми, кого любишь, там, где смех эхом отражается от стен, а на подоконнике выстроены в ряд бесценные фотографии. Комната наподобие той, которой всегда была наша гостиная на Хиллкрест-роуд, до плинтусов пропахшая мясным соусом, с крохотной выбоиной рядом с камином оттого, что мама уронила тяжелое блюдо в день Светлого Христова Воскресения. Комната, полная всяческих историй. Эта же комната совсем не похожа на нее. Она – аскетичная, холодная, с выкрашенными в бежевый цвет стенами. На настиле, уместном разве что на каком-нибудь производстве, стоят стулья с металлическим каркасом. Стекла матовые, а укрепленные на окнах снаружи решетки отбрасывают длинные тени на противоположную стену.

Просунув голову в дверь, я увидела маму и папу, сидящих бок о бок, сдвинув стулья, и тесно прижимающихся друг к другу. Их руки лежали на покрытом ламинатом столе. Папа выглядел постаревшим – он всегда выглядит старше своего возраста, – а мама… мама была похожа на привидение, хрупкая, бледная и почти такая же, какой она была сразу после смерти Дэнни. Она вновь горевала, и на этот раз из-за меня, волна вины чуть было не захлестнула меня.

Всем было нелегко начать разговор. То, что мы не виделись целый месяц, не имело значения – обычные темы для разговора были закрыты для нас. Они не могли комментировать то, как я выгляжу, потому что я никак не выглядела, не было нужды спрашивать, как они поживают, все было ясно по их лицам. Упоминания о жизни по ту сторону этих стен были слишком болезненны для каждого из нас, никому не хотелось вспоминать о том, что я здесь как в западне. О погоде тоже было говорить бесполезно они не желали говорить о внезапно наступившей хорошей погоде, когда я довольствовалась тем, что проводила на свежем воздухе жалкие сорок минут в день, не пропуская ни одного дня, неважно, шел ли дождь или светило солнце. Отец оставил работу, а мама, переполненная печалью и сожалением, целыми днями лежала на диване. Прошедший месяц внес разнообразие в их жизнь, но никто из нас не говорил об этом. Я знаю, что они только что вернулись из двухнедельного отпуска. Я представляю, как они сидят в самолете, скрестив пальцы, сжавшись в комок от чувства вины и предвкушения поездки за границу. Меня одолевает искушение засыпать их вопросами. Но я молчу, зная, что их ответы разбередят меня и истощат ту малую толику рассудка, которая сохранилась в моей голове. Я не способна выдержать того, что они могли бы мне рассказать. Лучше притворяться. Лучше для всех нас. Поэтому они натянуто улыбаются и кивают, когда я сажусь рядом. Мама избегает смотреть мне в глаза, а папа открывает рот, словно хочет что-то сказать, но потом закрывает, как будто буквально не находит слов.

Я говорю им, что они не должны больше приходить ко мне. Я говорю со всей убедительностью, на которую способна. Это правда, я не хочу, чтобы они приходили сюда. Я не хочу ассоциировать их в своей памяти с этим местом, предпочитая воображать их на нашей кухне на Хиллкрест-роуд, где они занимаются всякой ерундой и болтают под звуки радио. Я не хочу, чтобы они видели меня такой.

Время течет медленно, все мы периодически поглядываем на часы на стене, недовольные тем, что секундная стрелка еле ползет. Мама лезет в карман и достает оттуда желудь. «Подарок», – шепчет она. Я беру его из ее дрожащих рук и кладу себе в карман. Теперь он лежит на моем прикроватном столике.

Когда наконец раздался звонок, мама посмотрела на меня и спросила: «Ты молишься, Джесс?» Я не знаю, говорила ли она мне о том, что мне следует молиться, либо спрашивает просто из любопытства. Я раздумывала, что ответить, когда подошел охранник и, взяв меня за локоть, вывел из комнаты. Обернувшись через плечо, я успела увидеть, как отец обнимает мою вздрагивающую мать и гладит по спине, а она плачет, уткнувшись в его джемпер.

8

Джессика ощутила на лбу легкое прикосновение от поцелуя своего мужа, украдкой вышедшего из комнаты. Она улыбнулась. Глупости, связанные с беременностью, определенно имели свои преимущества. Вместо того чтобы, уткнувшись в нее носом, разбудить ее и быстренько заняться сексом, а потом настаивать на том, чтобы вместе попить кофе перед тем, как он уйдет на работу, теперь он каждое утро позволял ей понежиться в кровати столько, сколько она могла выдержать. Она выполняла очень важную задачу, вынашивая ребенка, поэтому Мэттью принял на себя большую часть домашних забот, боясь, что она ушибется. Хотя она не могла понять, как мог бы травмировать ее пылесос или тряпка для пыли.

Вчера вечером перед тем, как лечь спать, он снова читал ей вслух книгу для молодых родителей.

– О боже! У нашего малыша есть отпечатки пальцев! Настоящие отпечатки пальцев, представляешь? А если это девочка, в ее яичниках уже есть яйцеклетки. Это потрясающе. – Он покачал головой.

Джессика улыбнулась. Ей нравилось, что Мэтт так заинтересован, так волнуется за будущее и так опекает ее. Иногда он заходил слишком далеко, например, когда они яростно спорили о том, должна ли она брать новый заказ на иллюстрации или нет. Он небрежно пробормотал с набитым ртом, что ей нужно расслабиться, не то чтобы она работала по-настоящему… Она накричала на него, и он умолк. Это была одна из ссор, вспыхивающих между ними с некоторого времени, и она лишь прояснила то, что Джессика давно подозревала. Мэттью попытался идти на попятный, но только усугубил ситуацию.

Запинаясь, он произнес:

– Но моя мать была рада тому, что ей не пришлось работать, у нее было время на то, чтобы содержать дом в порядке…

– Ты считаешь, что моя работа должна заключаться в том, чтобы содержать дом в порядке? – взвизгнула тогда Джессика.

– Нет! Ну, отчасти. Да! – Разволновавшись, он не понимал, почему это оскорбляет ее.

– Господи Иисусе, Мэтт, сейчас что, 1950-й год? Почему бы тебе не сказать мне, за кого, по-твоему, я должна голосовать?

– Не прикидывайся, – сказал он. – Ты понимаешь, о чем я. Просто представь, если бы твоей маме не нужно было каждый день ходить на работу, которую она не любит, ее жизнь была бы намного интереснее.

– У моей мамы неинтересная жизнь потому, что она работает подавальщицей и недостаточно богата для того, чтобы сидеть дома? – громко и визгливо прокричала она.

– Я не это имел в виду! – Он надавил на глазницу большим и указательным пальцами.

– Да, но прозвучало именно так. И для твоего сведения, мое творчество – очень важная составляющая моей личности!

Мэттью рассмеялся.

– О господи! Ты говоришь так же, как один из этих претенциозных типов, которые носят рюкзаки и собирают винтажные чайные чашки.

Скоро он перестал смеяться, поняв по выражению ее лица, что ее это ранило. Он быстро извинился, и они должным образом все обговорили. Впрочем, в конце она согласилась с тем, что его предложение на самом деле имеет смысл, и все-таки отказалась от работы. Она очень любила свою работу, но желание сделать его счастливым перевесило. Да, ее жизнь стала чуть скучнее, ей недоставало удовольствия, которое она получала от выполнения заказа, ощущения перспективы, которую сулили ей острие только что заточенного карандаша и чистый лист бумаги. Но то была малая цена за то, что теперь она могла спать столько, сколько захочет.

Зарывшись лицом в подушку, Джессика растянулась на кровати. Несмотря на то что сначала ее одолевали дурные предчувствия, она была вынуждена согласиться с тем, что ей нравится по утрам оставаться одной. Она могла спать, раскинув руки и ноги, как морская звезда, и храпеть с открытым ртом, зная, что может проснуться тогда, когда выспится. Не нужно было думать о работе или о том, что позвонит босс. Прежде, движимая стремлением к успеху и наслаждению, она просыпалась без будильника. Она любила поспать. В докладе, написанном ею в старших классах средней школы, она написала: «Если бы способность мгновенно засыпать повсюду, например, в церкви, на собрании или во время прослушивания четвертого альбома группы «Кэатейкер», признавалась в качестве учебной дисциплины или спорта, Джессика была бы круглой отличницей». Тогда она собиралась сделать ксерокопию этого высказывания и повесить ее в уборной.

Внезапно ее разбудил громкий стук в дверь. Подняв голову и отбросив назад копну густых волос, загораживающих глаза, она попыталась разглядеть будильник на прикроватном столике Мэттью. Было одиннадцать часов. Неужели она проспала до одиннадцати? Но так оно и было.

Схватив клетчатый домашний халат, Джессика просунула руки в рукава и открыла входную дверь. Сначала она подумала, что стучавший убежал: это была любимая проказа школьников, которые, по дороге на учебу, проходили мимо их дома. Она почти захлопнула дверь, когда ее внимание привлек взмах руки справа, ему сопутствовал звук льющейся тонкой струйкой воды.

– Ради всего святого, что ты здесь делаешь? – Джессика была шокирована, заметив свою подругу, присевшую на небольшой замощенной площадке, где под эркерным окном стояли мусорные контейнеры на колесах.

Подняв голову, Полли улыбнулась.

– Я писаю.

– Господи, Полли! Почему ты писаешь в палисаднике? Ты не можешь воспользоваться уборной, как все нормальные люди?

Полли фыркнула от смеха.

– Я совершенно отчаялась! Я сошла с поезда и побежала. Не знаю, как я выдержала, правда не знаю. Я просто добежала сюда. Я барабанила в дверь, но больше не могла ждать ни секунды. Я почти закончила. Не смотри. – Жестом руки она отогнала Джессику.

Выдохнув, Джессика собиралась было ответить, когда услышала, как захлопнулась дверь миссис Плезент.

– О, доброе утро! – Джессика промахала ей рукой из-за кустов и миниатюрной стены.

– Доб… – Миссис Плезент не могла выговорить ни слова, увидев, как с лужайки на нее смотрит девушка со спущенными до колен джинсами.

– Прошу прощения за свою подругу, – промямлила Джессика. – Она не здорова и вынуждена делать это тогда, когда ей приспичит и… Я только рада, что ей удалось вовремя спрятаться за живой изгородью. – В знак извинения она кивнула.

– Мы обе рады! – снова фыркнула Полли.

Миссис Плезент, не проронив ни слова, застегнула свой макинтош и, повесив на плечо хозяйственную сумку, направилась вниз по Мертон-авеню.

Джессика широко улыбнулась проходящей мимо мамочке с прогулочной коляской, стараясь выглядеть так, будто она спала целую вечность.

Полли вприпрыжку вбежала в коридор.

– Иисусе Христе, ты ленивая корова! Давай, вставай, одевайся.

– Я встала, только не оделась. Надеюсь, ты собираешься помыть руки! – воскликнула Джессика.

– Конечно! У тебя есть работа? – спросила Полли, она сама была не у дел, закончив временную работу, и теперь собиралась учиться на флориста.

Джессика покачала головой.

– Нет. Я пока отказалась от заказов на иллюстрации. Мэтт считает, что мне лучше сосредоточиться на ребенке и доме, понимаешь…

– По правде сказать, не понимаю. То есть он сказал тебе «прекрати работать» и ты ответила «ну ладно»? – недоверчиво спросила Полли.

– Что-то вроде этого. – Джессика опустила глаза.

– Опять твои что-то вроде этого! Но ты же любишь рисовать! И у тебя еще не родился ребенок.

– Я знаю. Но он прав, так будет проще.

– Черт побери, подруга, потом он возьмется за пылесос и заставит тебя сидеть, поджав ноги! – с досадой воскликнула Полли.

Джессика улыбнулась.

– Упаси бог!

– Я хочу перекусить! – Полли щелкнула пальцами и, отстранив подругу, направилась на кухню, разумеется, прямо к холодильнику. Еда в доме Джессики всегда казалась Полли более привлекательной, чем то, что она могла найти на собственной кухне, расположенной в каких-то семи милях отсюда.

– Разве в твоем районе нет супермаркетов или кафе? Я вполне уверена, что есть. – Джессика зевнула и потянулась, вскинув руки. Из-под задравшейся майки показался пока еще только намечающийся животик.

– Не язви, уши твоего нерожденного младенца все слышат. – Полли глубокомысленно кивнула и заткнула уши. – Нужно поговорить, – сказала она, роясь в буфете, а потом – в холодильнике и кладя свою добычу на стол. – Я наметила для себя цель, и мне нужны совет и помощь, если я решу действовать.

Так они всегда говорили о новых любовных увлечениях.

– Бедный парень, – снова зевнула Джессика. – Он знает, что его дни сочтены?

– И да, и нет. – Полли засунула в рот крекер, за которым последовал ломтик сыра. – Да, потому что он знает, что я существую, и нет, что он не знает, что является моим потенциальным будущим мужем.

– Где ты с ним познакомилась? – Джессика наполнила чайник и улыбнулась, наконец вполне очнувшись после глубокого сна.

– Ну, в том-то все дело. Я разговорилась с ним на фермерском рынке, он, судя по всему, ведет занятия по йоге для беременных в зале совсем рядом с метро Хай-стрит-Кенсингтон, и я, как лучшая на всей Земле подруга… – она прижала руку к груди, – я готова отвести тебя туда ради здоровья твоей задницы и твоего пузыря. – Она указала на животик Джессики.

– Ты хочешь, чтобы я потащилась на йогу на Хай-стрит-Кенсингтон, потому что ты влюбилась в инструктора? – Джессика собрала густую шевелюру в конский хвост и завязала лентой, висевшей у нее на запястье.

– Два слова, Джесс! – выкрикнула Полли, поднимая вверх два пальца, что сразу сделало ее похожей на могущественного, но не столь внушительного Уинстона Черчилля.

– Ох, нет, не произноси их! – Джессика заткнула пальцами уши.

Полли, схватив подругу за руки, притянула ее к столу.

– Нет! Я произнесу их!

– Пожалуйста, НЕ произноси! – завопила Джесс.

– Слишком поздно, Джесс. Я произнесу их прямо сейчас. Конор Баррингтон!

– Нет! Прошу тебя, не вспоминай Конора Баррингтона снова! – Джессика тяжело опустилась за обеденный стол, обхватив голову руками.

– Да, Конор Баррингтон! Уговор дороже денег. – Усевшись напротив подруги, Полли улыбалась, накладывая на крекер острый чеддер, намазывая его любимой томатной приправой Мэттью и заталкивая в рот.

– Мне тогда было четырнадцать лет! – Джессика хлопнула по столу ладонью.

– Ну и что? Разве это что-то меняет? Когда ты попросила меня пойти на свидание вчетвером вместе с тобой и Ричем, похожим на Чарли из группы «Бастед», ты сказала, я цитирую: «Когда бы в любое время, вплоть до самой старости, тебе ни понадобилась моя помощь в том, чтобы добиться мужчины…» – твоей мечты… – закончила Джессика цитату, навсегда запечатлевшуюся в ее памяти и преследовавшую ее до сих пор. – Я знаю, но, Полли, на что я не рассчитывала, так это на то, что с тех пор мне, черт побери, каждый год придется помогать тебе добиваться мужчины твоей мечты.

– Это было самое ужасное воскресенье в моей жизни! Стоит ли напоминать тебе о том, что от Конора пахло сыром и луком? О его привычке распускать руки? О его потных ладонях, болтавшихся в опасной близости от моих сисек? Его постоянном фырканье? О скучном разговоре? Это была пытка хуже пытки!

Джессика покачала головой.

– Нет, не стоит напоминать. Ты говорила мне об этом уже много-много раз. Не забудь также о том, что он рассказал всему хору мальчиков о том, что ты позволила ему залезть себе под лифчик.

– Мне ПРИШЛОСЬ забыть об этом! Правда, ты решительно моя должница, – усмехнулась Полли.

– Как имя твоего тренера по йоге? – Джессика взяла крекер и, откусив от него половину, начала жевать с громким хрустом.

– Его имя? – Полли уставилась на сыр.

– Да, как его зовут?

Полли вздохнула.

– Его имя Топаз.

Джессика прыснула от смеха, выплюнув крошки крекера на подругу.

– Топаз? – истерически захохотала она. – О господи! Ты придумала? Когда я еще училась в школе, мне доводилось встречаться с мужчиной по имени Топаз. Ты разыгрываешь меня? Я так и вижу, как ты привозишь его домой в Ромфорд: «Мама, папа, это… Топаз». Твой отец буквально описается. А мама задернет шторы, чтобы никто из соседей не увидел его. Не одет ли он в спускающиеся до колен мешковатые штаны и не носит ли он с собой магический кристалл? – Джессика снова засмеялась.

– Да-да. Но, когда ты увидишь тело, скрывающееся под штанами в стиле «Хаммер», тебе не захочется смеяться.

– Думаю, что я и вправду могла бы рассмеяться.

– Посмотри на дело с лучшей стороны: ты сможешь получить скидку на детскую йогу для своего пузыря.

– Полли, ты должна перестать называть моего ребенка пузырем.

– Правда? Почему?

– Потому что… – Джессика старалась объяснить свои чувства, не желая показаться слишком старомодной, зная, что это лишь рассмешит ее лучшую подругу. – Потому что он отнюдь не пузырь. У меня уже больше тринадцати недель беременности, и у этого пузыря часто бьется сердце, он может шевелить руками и ногами, и у него есть отпечатки пальцев! – Джессика почувствовала, как волна счастья прокатилась по всему ее телу. Она положила руку на живот. – Это невероятно, не правда ли? – Она засияла. – Завтра у нас ультразвуковое исследование! Я не могу дождаться! – Она захлопала в ладоши.

Полли положила крекер с сыром на стол.

– Ты не против, если мы перестанем говорить об этом?

Джессика обняла подругу за спину.

– Разумеется, родная. На тебя это нагоняет скуку?

Полли замотала головой.

– На самом деле нет. Меня от этого тошнит!

– Как тебя может от этого тошнить? Господи, Полли! – Джессика покачала головой.

Подруга пожала плечами.

– Просто тошнит. То есть не думаешь ли ты, что все это немного противно, когда процессы происходят в твоем теле? Ты выращиваешь новое живое существо! Это неестественно.

Джессика снова покачала головой и, подняв ноги, положила их на стул.

– Нет, это любопытно, прекрасно и волнующе! И на самом деле, Полли, в мире нет ничего более естественного. В этом наше предназначение.

– Твое – возможно. А я думаю, что обойдусь. Мне нравится моя грудь, которую не нужно прятать в панцирь, и я решительно не хочу иметь целлюлитные складки – моим бедрам они категорически противопоказаны. И даже не говори мне ничего о грудном вскармливании. – Полли сделала вид, что ее тошнит.

– Я жду не дождусь, когда смогу кормить своего ребенка. – Джессика ощутила, как напряглись ее соски при этой мысли, с нетерпением ожидая предвещаемой ею близости.

Полли пристально посмотрела на подругу.

– Но не думаешь ли ты, что грудь слегка…

– Слегка что?

– Слегка сексуальна. Да, именно это я имею в виду. – Она выдохнула. – Когда я представляю свою грудь, я вижу, как она сексуальна, и не могу вообразить, что дам ее ребенку. – Было заметно, что она при этом вздрогнула.

– Ты невыносима. Конечно, грудь сексуальна, но ее первейшее назначение – кормить младенцев. Вероятно, ты думала бы иначе, если бы когда-нибудь забеременела.

– Если бы – важное слово. Я могла бы задуматься об этом, если наступит такой момент, когда я добьюсь всех своих карьерных целей и захочу подцепить греческого миллиардера, владельца торгового флота.

– То, о чем ты мечтаешь, не имеет отношения к йогу.

– О, он просто забавный. На самом деле я не думаю, что влюбилась в него на всю жизнь.

– Полли, будь осторожнее с мыслями, которые ты озвучиваешь. Они могут преследовать тебя всю жизнь!

Полли усмехнулась.

– О, прошу тебя, ты что, собираешься пудрить мне мозги философией хиппи, заставлять меня вязать себе джемперы и распевать песни китов для релаксации?

– Нет, Полли, это я оставлю для Топаза. Господи, я даже не могу произнести без смеха имя Топаз. Если честно, подруга… – Джессика рассматривала акриловые ногти своей подруги, наращенные рыжеватые пряди и брендовую сумку ограниченной серии «Бой Шанель», брошенную на стол. – Не могу представить себе, что ты подцепила тренера по йоге.

– Почему бы и нет? – Полли перестала жевать и выглядела слегка обиженной.

– Потому что… – Джессика обдумывала, как бы лучше сформулировать свою мысль. – Потому что ты поверхностная и материалистичная, а он, вероятно, не такой. Но я, невзирая ни на что, несомненно, люблю тебя.

– Несомненно, – согласилась Полли. – И я знаю, что ты права. Я – именно такая. Но я думала об этом, и у меня есть план.

– О, отлично, здорово. – Джессика была заинтригована. – Что за план?

– Я собираюсь соврать.

– Это несложно. А что, если ложь раскроется? – рассмеялась Джессика.

– Ты можешь смеяться, но я все обдумала. Я просто буду соглашаться со всем, что он скажет, и походя немного освою его философию. Я даже купила себе эластичные трико и плакат с надписью «Любовь, Свет, Вселенная», который повесила на кухне.

– Что это значит? – спросила Джессика.

– Черт его знает, может быть, Топаз объяснит мне, – ухмыльнулась Полли.

– Думаю, ему для того, чтобы он поверил в твою духовность, потребуется несколько больше, чем плакат у тебя на кухне и эластичные трико. Он тоже вегетарианец? Как Мики?

– О, черт, не вспоминай о нем. Когда я слышу его имя, у меня начинается рвота! – содрогнулась Полли.

– Но разве ты не видишь, что ты снова наткнулась на Мики. Это повзрослевший Мики, но в мешковатых штанах! Ты говорила ему, что ты – жесткая вегетарианка?

– Мне пришлось! Он водил меня в вегетарианский ресторан на Кингс-роуд. Я целых три месяца ела чертовы ростки фасоли и пила сок брокколи! – Полли отрезала толстый кусок сыра и запихнула его в рот, словно желая стереть память о неприятном вкусе.

– И почему же ты рассталась с ним? – Джессика понимала, что подталкивает ее, как учительница начальной школы.

Полли вздохнула.

– Потому что он поймал меня…

– На чем он поймал тебя? – Джессика не могла угомониться, не выслушав все до конца.

Полли что-то недовольно пробурчала и закатила глаза.

– Он застал меня в три часа ночи в сушилке, когда я ела сэндвич с беконом! Не знаю, что его взбесило больше – свежеопаленные ломти свинины, которые я с жадностью поедала, или то, что я сбегала за белым хлебом и неорганическим кетчупом.

Джессика хлопнулась на столешницу и громко захохотала:

– Точно. Вот почему, подружка, ты не сможешь притворяться перед Сапфиром или как там его зовут.

– Топаз, – поправила ее Полли.

– Да. Он самый. – Джессика улыбнулась и погладила свои темно-каштановые волосы. – Вот что я скажу тебе. Ты, вероятно, думаешь, что у меня в животе растет маленький грязнуля, но у меня прекрасные волосы, даже гуще, чем прежде, и такие блестящие! – Она сняла ленту с волос, и они распустились, накрыв собой спинку стула.

– У тебя и так были чудесные волосы, отчасти поэтому я тебя ненавижу. Корал все еще советует тебе остричь их каждый раз, когда вы встречаетесь?

– О, Джесс, короткая стрижка смотрится намного красивее! – хором повторили они, а потом рухнули на стол.

Джессика встала.

– Сэндвич с беконом? – Она внезапно проголодалась.

– Да, с белым хлебом и кетчупом. А то мне придется съесть его в сушилке! – с улыбкой ответила Полли.

Два часа спустя Джессика, словно желая чихнуть, поднесла два пальца к носу.

– В комнате воняет, – прошептала она Полли, которая была занята тем, что мазалась кремом для искусственного загара и прикалывала к волосам накладные пряди. – Здесь пахнет как в старом спортивном зале.

– Не может быть, – повысила голос Полли. – Просто подбери сопли, Джесс. Это так важно для меня. – Она пристально посмотрела на нее.

– Подбери сопли? Я беременна, проклятье, я ехала сюда в общественном транспорте, надела на себя легинсы из лайкры, а теперь стою в комнате, где пахнет сыром и потом. Ты должна быть благодарнее!

– Я благодарна, но я просто пытаюсь справиться с ситуацией, а если ты будешь все время напоминать мне о застарелом запахе потных ног, меня стошнит. Я и так нервничаю. – Полли погладила себя по на зависть плоскому животу.

Джессика состроила подруге гримасу и оглядела комнату, в которой находились десять женщин и двое мужчин, казавшихся гибкими и проворными, они готовились к занятию. У всех были полотенца и бутылки с водой. Она пожалела о том, что у нее нет таких же реквизитов, которыми можно было бы занять руки.

Внезапно откуда-то сзади раздался громкий голос с крайне аристократическим акцентом:

– Доброе утро, леди, джентльмены, друзья и те, кого мы привели сюда.

Джессика бросила взгляд на Полли, но та сделала вид, что не заметила его, не время было веселиться без причины. Но Джессика поняла, что, если он еще раз повторит «тех, кого мы привели сюда», она, вероятно, не выдержит. Она уставилась в пол и попыталась думать о чем-нибудь грустном.

Голос продолжал:

– Добро пожаловать, новички. Я – Топаз, и я буду вашим тренером по йоге, я помогу вам достичь просветления и высшей релаксации для вас и ваших малышей. Теперь возьмите маты, найдите место и будьте как дома…

Джессика почувствовала, что кто-то легко дотронулся до ее макушки – это Топаз, с поднятыми вверх руками проходил по комнате, дотрагиваясь пальцами до макушек всех, до кого он мог дотянуться. Джессика невольно вздрогнула, но также почувствовала, как сердце затрепетало от радости, это было довольно приятное ощущение.

Топаз с важным видом расхаживал перед ними, а потом встал, расставив руки, откинув голову назад и закрыв глаза. Полли толкнула Джессику в бок локтем. Джессика посмотрела на подругу, а та беззвучно произнесла: «КРУТО!» И ей пришлось согласиться, это действительно было круто!

Топаз, красующийся в ярко-розовых индийских шароварах, был раздет до пояса, его обнаженный торс был смуглым и мускулистым, что в сочетании с гибкой фигурой и манерным подергиванием головы – при этом он смахивал с лица светлые и темные пряди своих доходивших до плеч волос – решительно относило его к категории рок-звезд, обеспокоенных своим сценическим образом. Его ярко-голубые глаза сверлили каждого из находившихся в комнате, а улыбка, игравшая на губах, создавала атмосферу таинства. Джессика была готова поставить последний грош на то, что этот парень способен добиваться успеха ежечасно и каждый божий день, даже с таким именем, как Топаз.

Неожиданно он оглядел группу и сообщил, словно обращаясь к аудитории:

– Будущие матери – вы творцы чуда! Желанные сосуды, благословенные природой даровать жизнь!

Джессика пристально смотрела на блестящие розовые ногти Полли. Нагнувшись вперед и почти доставая головой до пола, она едва сдерживалась, чтобы не хихикать. Она, черт побери, надеялась, что Полли добьется свидания, потому что стараться сдерживать смех и в то же время не описаться было довольно проблематично.

25 сентября 2013 г.

Сегодня я разозлилась. «Итак, вы не хотите, чтобы вас навещали ваши родители? Вы любите их?» Именно об этом спрашивала меня врач-психоаналитик в беседе с глазу на глаз, а мне хотелось кричать. Не то чтобы я не люблю их, разумеется, люблю! Я люблю их, я очень люблю их и всегда любила. Но дело в том, что я не хочу, чтобы они или кто-нибудь из любимых мной людей приходил сюда. Здесь мерзко от запаха вареных овощей и грязно-белых стен, и мне просто невыносима мысль о том, что они останутся здесь, пусть даже на час. Я пыталась объяснить это, а психоаналитик протирала очки, держа наготове ручку, чтобы зафиксировать какие-то важные слова, слетавшие у меня с языка. Волнение и чувство вины перед теми, кого я люблю, лишило меня всякой радости от их визита. Я знаю, что, уходя, они говорили о том, как я плохо выгляжу, как я равнодушна, как печальна. Что же, они правы. Я печальна. Печальнее, чем это возможно, по моему мнению. И мне стыдно. А когда я вижу их здесь, я горюю и стыжусь еще больше. Это порочный круг.

Она, как ни странно, попросила меня описать свой стыд, как будто это не было очевидно. Но я все-таки попробовала. Я понимала, что чем больше я буду с ней сотрудничать, тем скорее я дам ответ, которого она ожидает, тем скорее закончится сеанс, и мне поставят отличную отметку в моем дерьмовом досье. Я всегда думала, что депрессия – это про других. Помню, как мама говорила: «Ах, бедная миссис Такая-то, у нее легкая депрессия!» А я думала: «Эй, женщина, встряхнись!» Я считала, что быть в состоянии депрессии – то же самое, что быть несчастной или, что еще хуже, больной. Даже когда мама потеряла Дэнни, она не впала в депрессию. Страшные вещи постоянно происходят с людьми, и они, видимо, справляются, они видят проблеск надежды. А я?.. Я не могу это объяснить. Что я такого сделала для того, чтобы впасть в такую депрессию? Я получила сполна.

Потом, на групповом занятии, одна из девушек рассказывала о своем приятеле, вспоминая, как они познакомились, как он ухаживал за ней, даря музыкальные сборники и посылая любовные письма. Было приятно и удивительно узнать с лучшей стороны кого-то из немногочисленной группы в моем отделении. Я ни с кем не делилась – я никогда не делаю этого, в моем старом досье ничего об этом не написано, но я позволяю себе мысленно возвращаться в те дни, когда мы познакомились с Мэттью на барбекю, это то, что я обычно пытаюсь вспомнить и представить. Стоял солнечный день. Мы с Полли опоздали. Мы колебались, идти или нет, поскольку это был дом друга нашей подруги. Иногда я думаю, как сложилась бы моя жизнь, если бы мы решили остаться в пабе. Я рада, что мы не остались.

Все было как обычно. Сложенные стопкой куски обуглившегося мяса, на которые каждую минуту налетали пьяные гости, они хватали их руками и грызли, болтая со своими приятелями. У одного из парней на шее была надета веревочка в цветах национального флага. Двое детей бегали по саду, а жена хозяина, вспотевшая от волнения, беспокоилась о том, достаточно ли пива. Мэтт стоял под деревом и болтал с Дженни, они над чем-то смеялись. Я обратила на него внимание потому, что он, откинув назад голову, смеялся очень натурально и громко. Он казался счастливым, а мне очень хотелось быть счастливой. Повернув голову, он увидел, что я пристально смотрю на него, и случилось нечто невероятное. Он посмотрел на меня, потом в сторону, затем мгновенно обернулся, словно был не в силах оторвать от меня глаз. Его губы еще шире растянулись в улыбке.

Сердце стучало у меня в груди, и мы, без всякого стеснения, разглядывали друг друга. Мне казалось, он говорит: «Я ждал тебя». А я мысленно отвечала: «Что же, теперь я здесь».

Подходя ко мне, он поскользнулся на траве. Я схватила его за руку за секунду до падения, и он сказал:

– Я не знаю, как вас зовут, – словно должен был знать.

Полли ответила:

– Она – Джессика, а я – ее близкая подруга, Полли.

– Потанцуй со мной, Джоанна! – сказал он, схватив меня за руку, и я улыбнулась. Было неважно, что он перепутал мое имя или что никто больше не танцевал. Он склонился ко мне, и я поняла, что люблю его, просто люблю. На мне был надет топ, завязывающийся на шее, и он назвал меня золотой птицей. Как я уже говорила, в действительности я совсем не была такой.

9

Влетев в комнату, Джессика улыбнулась мужу, скрючившемуся на довольно маленьком пластмассовом стуле в углу приемной. Он листал старый выпуск журнала «Женский еженедельник» и, казалось, испытал явное облегчение, увидев ее.

– Ты успела в последнюю минуту. – Он положил журнал на стопку других и обтер руки о бедра, глядя на длинную стрелку часов на стене. Было пять минут третьего.

– Извини. Я уснула! А потом я не могла припарковаться. Я правда хотела приехать вовремя, пораньше.

– Теперь ты здесь. – Он улыбнулся. – Я пытался придумать, как потянуть время, если ты опоздаешь. Чего я только не передумал. Я рад, что ты здесь, ведь ты – звезда этого шоу. – Он кивнул на ее живот.

– Звезда этого шоу вызывает во мне желание пописать. В брошюре написано, что результат будет лучше, если мочевой пузырь будет полным, поэтому я опрокинула в себя пару пол-литровых кружек воды, и теперь я в отчаянии! – Она скрестила ноги.

– Не волнуйся, осталось недолго, и, как только мы закончим, ты сможешь пописать в свое удовольствие. – Он поцеловал ее в нос.

– Блаженство.

Квадратное помещение было тесноватым и душным. Беременные женщины с разными формами и разных размеров сидели вдоль стен, и каждую сопровождал по крайней мере один спутник. Посередине, в небольшой игровой зоне, толкались только что начавшие ходить малыши и другие дети, вырывавшие друг у друга деревянные головоломки, по полу, как попкорн, были разбросаны элементы «Лего», разный мусор и зачитанные книжки. Два мальчика ссорились из-за пластмассовой пожарной машины. Среди этого хаоса матери кивали им головами, не желая вмешиваться. Одна девчушка, громко разрыдалась, когда другая случайно наступила ей на палец.

Джессика смотрела на утомленные лица матерей, которые в основном сидели, наблюдая за своими отпрысками. Она размышляла о том, почему они не вмешиваются, и мгновенно решила, что, если ее ребенок окажется в подобной ситуации, она отвлечет его, накормит и постарается не дать ему расплакаться посреди игровой зоны.

– Джессика Дин? – позвала из коридора сестра.

Они с Мэттью устремились к двери, осторожно обходя маленькие руки, ноги и детали «Лего».

– Извините, что пришлось подождать. Входите. – Улыбающаяся дама в светло-зеленом халате подтолкнула их в кабинет, по мнению Джессики, больше похожий на кладовку.

Скинув кроссовки, она легла на спину на высокую кушетку, подложив под себя бумажную пеленку и спустив джинсы и трусы до лобка. Мэттью сел в кресло, стоявшее между ней и стеной, едва найдя место, чтобы согнуть ноги.

– Можете задавать вопросы, – сказала женщина.

– Спасибо. Сегодня я составила план родов. – Джессика сияла, словно справилась с домашним заданием.

– О, это волнует. И это будет день «Д» до тех пор, пока не станет известно точнее.

От такой перспективы Джессика сглотнула слюну.

– Я решила, что буду рожать самым естественным образом. Я не хочу лекарств. Мне кажется, если меня напичкают лекарствами, то и ребенка – тоже.

– Да, это правда, но у медицинского персонала большой опыт. Они используют только безопасные лекарства, и это очень строго контролируется.

Джессика взглянула на Мэттью.

– Я знаю, но я все равно хочу, чтобы все прошло как можно натуральнее. Я собираюсь воспользоваться лавандовым маслом, чтобы облегчить боль и схватки, во всяком случае, сначала.

Женщина понимающе кивала, внимательно глядя на экран.

– Ну, поехали! – Она улыбалась так, будто они готовились к старту на американских горках. Джессика была рада, что, даже будучи специалистом, проводящим эту процедуру бесчисленное количество раз в день, ей удавалось оставаться небезучастной, давая будущим родителям прочувствовать всю исключительность такого события.

Живот Джессики намазали голубым гелем, пахнувшим как антисептик для рук, а потом женщина правой рукой начала делать кругообразные движения каким-то предметом с утолщением на конце, похожим на белый пластмассовый микрофон. Левой рукой она передвигала мышку и нажимала на клавиши клавиатуры, лежавшей у большого дисплея.

– Мы не хотим знать, кто у нас будет, Джесс? – спросил, как будто напоминая, Мэттью.

– Нет, пусть это будет отчасти неожиданностью. – Джессика не отрывала глаз от экрана. Она почти ничего не могла разобрать, видя зернистое, беловато-серое изображение на черном фоне.

– О, не волнуйтесь, – сказала женщина, продолжая смотреть на экран, – пока рановато для того, чтобы я могла что-нибудь сказать. – Она улыбнулась.

– Я почти ничего не вижу, не говоря уже о пенисе, – высоким голосом проговорила Джессика.

– Сейчас я сделаю покрупнее. – Женщина повернула ручку настройки и укрупнила изображение.

Джессика искоса смотрела на экран до тех пор, пока не различила дрожащую трубочку.

– Это сердце вашего ребенка.

Джессика сделала резкий вдох.

– Ой! Ой, как здорово! Сердце моего малыша!

– А здесь можно увидеть четкие очертания. – Она щелкнула мышкой и еще раз укрупнила изображение.

Джессика наблюдала за тем, как изображение их ребенка становится все более резким.

– О! Мэтт! Смотри! Смотри!

Она не могла отвести взгляда от довольно четких очертаний малыша в профиль. Можно было без труда различить большую голову и две маленькие ручки у лица. Были видны округлый животик и две согнутые ножки.

– О боже! Это наш ребенок! Посмотри на него. Это наш малыш! Он удивительный. – Джессика пристально смотрела на изображение на экране, ее глаза увлажнились от подступивших слез. Вскоре она начала всхлипывать, не в силах остановиться. Она почувствовала, что ошеломлена, и ей стало очень страшно. Соскользнув с кушетки, она натянула джинсы, сунула ноги в кроссовки и выбежала из комнаты.

– Джесс? – Мэттью с улыбкой поблагодарил врача и побежал вслед за женой. – Джесс! – окликнул он ее, выбежав в коридор.

Он увидел, что она стоит, облокотившись о машину и обхватив руками живот.

– С какой стати?.. Что происходит?

Джессика пожала плечами.

– Джесс, поговори со мной! – Он взял ее за руку.

– Мы можем сейчас же сесть в машину? – Она, чуть не плача, смотрела на него снизу вверх.

Они ехали молча, пока Мэтт не набрался смелости и не заговорил.

– О чем ты думаешь? – попытался он завязать разговор.

– Ни о чем.

– Должна же ты о чем-то думать! – засмеялся он.

– Да, теперь я думаю. Я обдумываю твой вопрос! – Через некоторое время на ее лице заиграла легкая улыбка.

Мэттью положил ладонь ей на бедро.

Прошло довольно много времени, прежде чем Джессика вновь нарушила молчание:

– С каждым новым днем беременности я все лучше и лучше понимаю, через что пришлось пройти моей маме, когда она потеряла Дэнни. – Она посмотрела в окно, где один пейзаж быстро сменялся другим. – Не могу представить, как из крохотной горошинки он превращается в дышащее живое существо, в подростка, а потом умирает. Какая утрата!

– Да. Я всегда думал, что твои мама и папа, должно быть, сильные люди, раз они смогли пережить это.

Джессика посмотрела на мужа.

– Я не уверена, что они пережили это и остались прежними. Его смерть изменила их, ввергла в безумие, а когда они очнулись, вернувшись из небытия, то стали другими.

– В каком смысле?

Джессика обдумывала ответ.

– Отец стал тихим, погруженным в себя, как будто он все время о чем-то думает. Наверное, ему тяжело. А мама, – она вздохнула, представив себе Корал до и после смерти Дэнни, – она погасла.

Мэттью кивнул.

– Конечно.

– Ты понимаешь, как дети изменят твою жизнь? Я имею в виду, что ты думаешь только о хорошем, о позитивном, о счастье, но, если предположить, что они принесут тебе боль, горе, потери? Это рискованно, разве нет?

– Полагаю, что да. – Он сжал ее ногу. – Но игра стоит свеч, Джесс.

– О, да. – Она накрыла его ладонь своей. – Игра стоит свеч.

Остатки ужина были убраны со стола, и на кухне гудела посудомоечная машина. Мэтт хлопнул ладонью о диван.

– Прекрати! Прекрати, Джесс! – прохрипел он с красным лицом. – Я больше не могу это слушать!

Положив голову мужу на колени, Джессика раздраженно проговорила:

– Это несмешно, Мэтт. Не стоит придираться друг к другу. Возможно, я не сумела описать тебе все так, как было на самом деле. Но ведь это было всего лишь одно занятие по йоге, а ты посчитал его идиотским, именно так ты решил и теперь зациклился на этом. И к тому же… – Нагнувшись к полу, она взяла бутылку, вылила остатки красного вина в коньячную рюмку и, подняв голову, отглотнула воды со льдом. – Возможно, он выглядит чуть нелепо, но на самом деле он привлекательный.

– Ему и вправду нужно быть привлекательным для того, чтобы водить вас за нос. – Сложив вместе большой и указательный пальцы, Мэтт пропел: – Мммммм.

– Серьезно, Мэтт, он очень симпатичный, несмотря на все свои странности!

– Ответственность лежит на его родителях. Нам нужно быть уверенными в том, что ты вынашиваешь здорового, крепкого ребенка, никто из этих претенциозных хиппи не должен воздействовать на нашего малыша. Я говорю о том, что они совершили свою первую ошибку. – Он закатил глаза.

Джессика рассмеялась.

– Я рад, что ты смеешься, милая. Я так волновался за тебя, когда ты сбежала с ультразвукового исследования и не разговаривала со мной. Я не знаю, что делать, и мне неприятно чувствовать себя беспомощным. Если я не понимаю, что идет не так, я не могу это исправить.

– Прости.

– Не нужно извиняться. Я просто хочу, чтобы ты была счастлива, и не понимаю, что случилось.

Джессика повернулась к мужу.

– Я не смогла совладать с собой, вот и все.

– Ну, это понятно, это важное событие. – Он погладил ее по руке.

– На самом деле я не просто не смогла совладать с собой. Мне было страшно. Мне и теперь страшно, – прошептала она, прежде чем всхлипнуть.

– Чего ты боишься? – придвинувшись ближе, спросил Мэттью и прижался губами к ее голове.

– Я боюсь, что ничему не научусь, – пробормотала она сквозь слезы.

– Чему не научишься?

Покачав головой, Джессика вытерла губы и глаза.

– Быть хорошей матерью! – Она откинула волосы с лица. – Я не знаю, как печь торты на день рождения, и приглашать детей на праздники, и кормить их! Все было отлично, когда я была ребенком – моей маме довольно было позвать бабушку, жившую через две дороги от нас, всякий раз, когда возникала такая потребность. Кроме того, рядом жили ее подруги, у которых тоже были дети, например, Полли. У меня все иначе. И я не знаю, смогу я со всем этим справиться или нет.

– Ох, Джесс, ты собираешься стать удивительной мамочкой! – Он тихо засмеялся.

– А если предположить, что нет? – Она глубоко вздохнула.

Мэттью потрепал ее по волосам.

– Ты – замечательная. Ты – умница, и ты сможешь добиться всего, что задумаешь.

– Но я никуда не гожусь. Я не умею правильно гладить, и ты прав, что повариха из меня тоже никудышная. И я все время думаю о Дэнни. Мама и папа все делали правильно, они были добрыми и трудолюбивыми, и они любили нас, но тем не менее не уберегли его, понимаешь? Как мы убережем своих детей, Мэтт? Я так волнуюсь из-за того, что могу ошибиться.

Мэттью вздохнул. Потом он заговорил неторопливо и вдумчиво:

– Дэнни погиб в автомобильной аварии, в этом никто не виноват. То, что случилось, ужасно, но с нами такого не произойдет. Я знаю, что тебе страшно, но из тебя получится изумительная мамочка, и я все время буду рядом, я помогу тебе решить все проблемы. Мы сделаем это вместе, Джесс, хорошо? Вместе.

Шмыгнув носом, Джессика кивнула, размазывая по его руке невысохшие слезы и тушь.

– Хорошо.

– После того, что ты рассказала о Дэнни, я уверен, что ему не понравилось бы, что ты причиняешь вред своей беременности, переживая из-за того, что никогда не случится. Разве не так?

– Да, ему не понравилось бы. – Джессика представила лицо брата. – Прости, что я убежала. Я немного капризничаю.

– Маленькие капризы позволительны. Но больше не убегай, поговори со мной, позволь мне все уладить, ладно?

– Ладно, – опять кивнула она.

– Вот такой ты мне нравишься, – улыбнулся Мэттью.

Она снова глубоко вздохнула.

– И нам нужно выбрать имена! Меня это беспокоит. Мне хочется, чтобы я смогла представить себе нашего ребенка, а для этого мне нужно дать ему имя.

– Хорошо. Мы сделаем это, Джесс, но давай сядем за кухонный стол. Мне хочется закусить, чем-нибудь подкрепиться и выпить красного вина, и мне нужно отправить Магнусу пару писем по электронной почте. Не забывай, мне нужна эта работа, чтобы воспитывать юного Фила в той атмосфере, к которой он скоро привыкнет.

– Фила? – Пока они шли по коридору, Джессика покачивала головой.

– Да, в честь Фила Паркерса, великого игрока всех времен из команды «Куинз Парк Рейнджерс». На мой взвгляд.

Джессика вновь рассмеялась.

– Неудачный выбор!

– Ну, так как же мы назовем нашего ребенка? – спросил Мэттью жену, обмакивая хлеб в оливковое масло первого отжима, смешанное с бальзамическим уксусом. – Как насчет Бальзамики? – Он закрыл глаза от наслаждения, отправляя пропитанный маслом кусок хлеба в рот.

– Для мальчика или для девочки?

– Для обоих. Это гениально: мы оба любим бальзамический уксус, и мало вероятно, что наши вкусы изменятся!

– Мы говорим о нашем ребенке. Все его будущее зависит от того, как мы наречем его. – Вздохнув, Джессика потянулась через стол за хлебом.

– Разве это имеет такое большое значение? – Мэттью выглядел искренне озадаченным.

– Разумеется, имеет! Вспомни те времена, когда ты учился в школе: у кого было самое неудачное имя? – Она обмакнула хлеб в соус, убедившись, что правильно смешала ингредиенты, и подумала о Стелле Дрю, которую в начальной школе несправедливо дразнили «Смелла Пу»[7]. Джессика мысленно отругала себя за то, что даже теперь ей хотелось смеяться.

– В школе? Ни одного странного имени. Я хочу сказать, что в нашем классе не было таких имен, как Топаз… – Вдруг Мэттью погрозил пальцем. – Но в университете на нашем факультете был один малый, которого звали Мюриель[8] Делахорн! – Он громко захохотал. – Бедный малый. Ему постоянно приходилось объяснять, что он носит старинное имя, передававшееся в их семье из поколения в поколение, его следует произносить Марриэль, сокращенно – Марри.

– Ты называл его Марри?

– Нет! Мы задолбали его! Мы все, как один, звали его Мейвис[9].

– Почему вы называли его Мейвисом?

– Потому что его имя было Мюриель, а пытаться спрятаться за именем Марриэль было еще хуже, поэтому он стал Мейвисом!

– Бедняжка! – Она покачала головой. – Но именно об этом я и говорю: если дать ребенку глупое или экстравагантное имя, он, возможно, будет страдать. Думаю, нам нужно дать ему имя, которое будет означать, что он может стать первоклассным адвокатом или мусорщиком, чтобы оно вполне подходило к тому и другому.

– Последнее все же предпочтительно, верно? – На работе у Мэттью были не лучшие времена.

Джессика не ответила.

– Как насчет того, чтобы назвать его так же, как зовут наших родителей?

Мэттью задумался.

– То есть если будет девочка, мы назовем Маргарет Корал?

– Или Корал Маргарет. – Джессика знала, что ее мать не захочет уступить первенство бабусе Маргарет, даже если она слишком вежлива для того, чтобы заявить об этом.

– А если будет мальчик… Роджер Энтони! – загоготал Мэттью. – Нет, решительно нет! Роджер Энтони напоминает то, что вытворял Мейвис Делахорн!

– Мне нравится Джозеф или Лео, а девочку мне хотелось назвать Бес. Бесан, – с улыбкой проговорила она.

Мэттью улыбнулся, поняв, что она, очевидно, уже думала об этом дольше, чем он предполагал.

– Лео – хорошее имя, это сила! И мне нравится Бес. А еще мне нравится Лилли.

Джессика кивнула. Это будет Бес.

14 октября 2013 г.

Я проснулась в слезах и весь день не переставала плакать. Я не могу остановиться. Не могу сделать глубокий вдох. Не могу сосредоточиться. Даже после того, как провела здесь два года. У меня уже случались такие дни, как сегодня, когда я чувствую себя так, словно я тону в своей печали. Это ужасно, ужасно проводить день вот так. Когда мы гуляли на улице, ко мне подошла одна старушка, она слонялась возле меня, когда я дышала необыкновенно свежим воздухом. Было заметно, что я плакала. Похлопав меня по плечу, она сказала: «Тяжело быть вдали от семьи, особенно для такой молодой женщины, как вы. Мне по-прежнему тяжело, даже сейчас. Мне так не хватает их, я страдаю». Я пристально смотрела на нее, испытывая что-то похожее на зависть к этой женщине, явно способной выражать свои чувства и осознавать свою потерю значительно глубже, чем я. У меня не возникло желания поговорить с ней или открыться ей. Не знаю почему. Поэтому я удрала в свою комнату и, схватив альбом для эскизов и карандаш, нарисовала первое, что пришло мне в голову. Это был маленький полосатый носок. Я долго смотрела на него, а потом, уткнувшись лицом в подушку, расплакалась еще пуще.

10

– Вперед, миссис Ди! – Полли встретила мать Мэттью у входной двери на Мертон-авеню, сунув ей в руку бутылочку с детской смесью. – Это просто, если набить руку и не обращать внимания на легкий резиновый привкус, но за исключением этого, это почти то же самое, что пить обычный джин-тоник!

– О бог мой! – Маргарет взяла в руки бутылочку, но не решалась взять соску в рот. – Корал придет? – спросила она с надеждой на поддержку.

– Да, вероятно, – улыбнулась Джессика. – Она приедет сразу после работы.

Из кухни, полной друзей Джессики, доносилась ритмичная музыка. Стеклянные двери были открыты для удобства курящих и тех, кто хотел насладиться теплыми лучами июньского солнца. Каждый пришел с красивым пакетом или коробкой, обернутой белой бумагой и перетянутой лентой, завязанной большим бантом. Подарки были сложены стопкой на обеденном столе и манили, как сокровища пещеры Аладдина, дожидаясь, пока их откроют. Джессика не могла поверить, что крохотному младенцу может понадобиться так много вещей, но, видимо, так оно и было.

Они приняли решение не интересоваться полом своего нерожденного ребенка на раннем сроке, согласившись, что без неожиданности нет настоящей радости. Мэттью намекал, что заметил что-то во время ультразвукового исследования на двадцать второй неделе, но Джессика не слушала его, зная, что почти невозможно ясно разглядеть что-либо сквозь слезы. Она подозревала, что Мэттью втайне желал мальчика, что было замечательно, тогда как она положа руку на сердце хотела девочку.

В углу комнаты висел большой плакат, а на нем был написан список имен для голосования. Джессика наблюдала за тем, как ее свекровь, вытащив очки для чтения из изящного клетчатого футляра, пробежала глазами оба списка, один был написан синим, а другой – розовым фломастером. Она видела, как Маргарет схватилась рукой за горло: «Кайли? Разве можно это обсуждать?»

Джессика пожала плечами, притворившись, что не знает. Дело в том, что они рассматривали красивые имена. Она по-прежнему предпочитала Бесан Роуз и Лео Энтони Максвелл. Она улыбнулась, зная, что одно из этих двух имен станет привычным для ее свекрови, оно будет слетать с ее губ на банкете в клубе книголюбов, когда та будет превозносить все его или ее последние достижения, которых, с той же легкостью и блеском, не способен добиться ни один другой ребенок.

Водрузив на нос очки, Маргарет подошла к доске.

– Адольф? Разумеется, нет, Джесс! А что это за имя – Кортни? – Когда она повернулась к невестке, на ее помрачневшем лице читались смущение и отвращение. – Это ведь не настоящее имя, правда?

– Это в честь Кардашьян, любимицы Полли, – разъяснила Джессика.

– Что за Кардашьян? – спросила Маргарет. Было ясно, что, кем бы та ни была, она не желала, чтобы ее первая внучка была названа в честь нее.

– Знаете что, Маргарет, не стоит слишком волноваться из-за имен. Мы с Мэттью все держим под контролем. Я дала возможность немного повеселиться Полли и девушкам. Она всю неделю продавала шатры для приемов и собирается стать организатором вечеринок, мне кажется, я ее подопытный кролик!

Маргарет вздохнула с явным облегчением. Видимо, ее больше не волновала перспектива представлять Тьюпака или Майли своему многочисленному семейству.

Звякнул дверной звонок. Джессика медленно прошла по коридору и встретила маму, та, нервничая, стояла у двери, поглядывая в сторону кухни и беспокоясь о том, чтобы не спугнуть развеселившихся приятельниц Джессики. Ей никогда не доводилось бывать на вечеринках в честь предстоящего рождения малыша.

Джессика отметила, что мать подкрасила губы и сильно надушилась.

– Проходи, мама! – Положив ладонь ей на спину, она подтолкнула ее вперед. Корал сняла пальто-плащ и поправила медальон на груди, внутри которого были спрятаны фотографии ее детей.

– Слушайте все! Пришло время поиграть, будем измерять шейку матки! – Полли подняла вверх большой арбуз, на боку которого была вырезана большая дыра.

Глядя на лицо матери, Джессика испугалась, что та действительно может упасть в обморок.

– Мама, не хочешь ли пойти посмотреть детскую кроватку? И вы тоже, Маргарет.

Маргарет и Корал вышли следом за ней из кухни, приглашение не пришлось повторять ни для одной из них.

– Где же Мэттью? – спросила Маргарет. Она, как всегда, была разочарована тем, что ее сына, с которым она носилась как с писаной торбой, нет под рукой.

– Он пошел в паб с Джейком. Я не могла допустить, чтобы он был рядом. Впрочем, я брала его с собой на занятия по предродовой подготовке. Я посетила всего пару занятий, мне там было не по себе, – призналась она, – но, по крайней мере, там я чувствовала себя лучше, чем он. Бог знает, как он будет вести себя во время родов. Каждый раз, когда ведущая произносила слова «влагалище», а она это делала часто, Мэттью давился от смеха и хихикал, как двенадцатилетний подросток. Он совершенно безнадежен.

Корал цыкнула на дочь, словно та выругалась.

– Знаешь, на этот счет я, скорее, на стороне Мэттью. – Поправив жемчуг на шее, Маргарет направилась в коридор.

Джессика шла впереди, держась за перила и неуклюже, ступенька за ступенькой, поднимаясь по лестнице. Она набрала большой вес и стала не такой шустрой, как прежде, даже после малейших физических усилий на нее наваливалась усталость.

– Все в порядке, дорогая? – Маргарет выглядела озабоченной. Джессике нравилось, что в голосе ее свекрови, когда та обращалась к ней, появилась теплота. Как заметил Мэттью, она теперь стала курицей, несущей золотые яйца.

– О да, все отлично. Я так обессилела, что мне трудно даже подниматься по лестнице. Просто смешно! – Посмеиваясь, она схватилась за перила.

– Нет, не смешно, все нормально. Все наладится, вот увидишь. Но, возможно, не раньше, чем ты родишь, вот тогда ты узнаешь, что такое настоящее изнеможение!

– О да, все еще впереди! – засмеялась Джессика. – Знаете, есть кое-что похуже, чем усталость. Я так мучаюсь запором! Я все перепробовала, но, видимо, это тоже нормально. А мой ужасный целлюлит и то, что каждые полчаса мне хочется прилечь. Видимо, все нормально! Тогда почему же мне все кажется совершенно ненормальным? – Джессика поджала губы.

– Добро пожаловать в компанию матерей! – засмеялась Маргарет.

Детская располагалась в задней части дома, оттуда, через подъемное окно, открывался красивый вид на сад во внутреннем дворике.

– О, Джесс! – открыв рот от удивления, проговорила Корал. – Как славно! Такая большая комната.

Довольная комплиментом, Джессика улыбнулась.

– То есть им не нужно много места, пока они маленькие, ведь так? Я до двухмесячного возраста спала в ящике, дожидаясь, пока моя сестра не вырастет из детской кроватки. – Корал бросила взгляд на Маргарет, надеясь на признательность за такую откровенность.

Джессика оглядела комнату. Она потратила много времени, выбирая верный оттенок белого, чтобы он не был слишком похож на больничный, но создавал нужную атмосферу. Окно было наполовину закрыто сверху римской шторой, ее нижний край был украшен широкой полосой в серо-белую клетку с аппликацией в виде кролика, одно ухо которого прикрывало глаз.

– Мы хотели пока все оставить нейтральным, а когда узнаем, кто у нас родится, мы добавим цвета, например, розовую подушку на детский стульчик, или инициалы в голубых тонах на стене, или еще что-нибудь. Мне кажется, мы почти все продумали. – Джессика обвела взглядом мебель детской, вручную окрашенную в кремовый цвет. Маленький шкаф с миленькими вешалками ждал, пока его заполнят, на уже подготовленном пеленальном столике лежали пеленки, влажные салфетки, детский крем от опрелости, антисептик для рук, пачки подгузников, аккуратно сложенная стопка белых распашонок и полотняных простынок.

– Посмотрите сюда! – Выдвинув верхний ящик комода, Джессика вытащила пару носочков и разложила их на ладони свекрови. – Не могу поверить, что существует такая крохотная ножка, которой придутся впору эти носки. У меня от них просто сердце тает!

– Помню, я думала то же самое, когда ждала тебя, – с улыбкой сказала Корал. – Бабуля Максвелл связала тебе кофточку, взяв ее в руки, я подумала, что она промахнулась, может быть, она связала ее на куклу. То есть, честно говоря, она была чуть больше, чем эти носки. – Погрузившись в воспоминания, Корал покачала головой. – Но, когда ты родилась, ты в ней утонула. Ты была такой крохотной и красивой. Какое прекрасное было время, когда ты была маленькой. Самое прекрасное и самое счастливое в моей жизни.

– Ох, дорогая, звучит так, словно после этого все пошло под откос! – пошутила Джессика, понимая, что в ее словах больше чем доля правды.

– Не совсем под откос. Мне, в каком-то смысле, очень повезло. Но я думаю о том времени, когда вы с Дэнни были детьми, а ты была еще младенцем. Я помню, как каждую ночь, подтыкая вам обоим одеяла, я чувствовала себя так, словно мне очень повезло. – Она выдохнула, как будто бросая вызов опустошающему ее горю, это был ловкий прием, который она освоила.

– Мне кажется, это незабываемое время. Я помню, когда Мэттью был крохой, Энтони еще любил меня по-настоящему. – Маргарет вертела носок на своей ладони. Нечасто можно было услышать от нее такие эмоциональные откровения.

– О, он любит вас, Маргарет! Конечно, любит. – Джессика почувствовала себя неловко, когда они поменялись ролями.

Маргарет кивнула.

– О, я знаю и не могу представить себе, что все изменится, теперь уже нет. Слишком много воды утекло и все такое. Но он, безусловно, стал другим после рождения Мэттью. Мы оба безумно, безумно полюбили его. И любим по-прежнему. Мне кажется, Энтони трудно любить еще кого-то, или, возможно, я просто не привыкла делить его с кем-либо.

– Господи, я надеялась, что этот ребенок еще больше сблизит вас. – Внезапно Джессика почувствовала, что сейчас расплачется. В последнее время слезы подступали чаще обычного и готовы были политься из глаз, стоило ей испытать малейшее недовольство.

– О, Джессика, не плачь! Все будет замечательно. Вы с Мэттью – совсем другое дело. Я вижу, что вы близкие друзья. – Маргарет покачала головой. – Разве не так, Корал?

– Совершенно верно. – Корал потрепала свою девочку по руке.

– Мы с Энтони никогда не были так близки, как вы. На самом деле Мэттью – единственное из того, в чем мы достигли совершенства. Никогда даже не сомневайся в том, что вы делаете, Джесс. Из вас получатся прекрасные родители. Я думаю, мы просто так сильно любили Мэттью, что каждым принятым нами решением, каждым планом, каждой мыслью руководило желание сделать так, как будет лучше для него. Я и сейчас ничего не изменила бы. Правда не изменила бы. Но это привело к тому, что мы много потеряли как супруги. Мы в первую очередь – родители, но раньше были прежде всего любовниками. Я знаю, что некоторым супружеским парам удается сохранить свои отношения, но нам не удалось. – Маргарет выпрямилась и положила носок в ящик, рядом с другими такими же носками. – Боже мой, не знаю, как мы дошли до такой жизни! – Она была недовольна. – Знаешь, ты так хорошо все здесь устроила. – Она потрогала край римской шторы. – Отличная идея, не так ли? Очень практично.

Дорогие?

Джессика пожала плечами. Она не знала. По сравнению с чем?

– Думаю, мне нужно пойти попудрить носик. – Маргарет вышла из комнаты. Джессика повернулась к матери. – Не думаешь ли ты, что все мы немного расчувствовались, мама?

Корал кивнула.

– Думаю, что да. Джесс, я недостаточно часто тебе говорила о том, что очень горжусь тобой. Мэттью – прекрасная партия, он – профессионал. – Джессика знала, что ее бабушка и дедушка не хотели, чтобы ее мать выходила замуж за разбитного торгаша. – У вас славный дом, чудесная кухня, хорошая машина, и он, безусловно, обожает тебя. – Сказав это, Корал хлопнула в ладоши.

Джессике не хотелось, чтобы ее достижения измерялись тем, чего добился ее муж, то есть машинами и оформлением кухни, но она понимала, что именно так ее родители оценивали успех. Ее раздирали противоречивые чувства.

– Я действительно люблю его, мама. – Это было правдой. – Мы хорошо ладим, и так было всегда. Он терпит меня, а я его смешу, кажется, у нас получается.

Джессика припомнила вечера, которые они весело проводили за бутылкой-другой вина, танцуя на кухне и борясь за лучшее место на диване или прижимаясь друг к другу под мягким одеялом, когда смотрели дрянной фильм.

– Не думаю, чтобы все сильно изменилось после рождения ребенка. Мы собираемся все делать вместе, и я решительно против того, чтобы мы превратились в одну из тех пар, которые не могут прогуляться после шести и заходят в паб, как человечки из настольной игры «Ковбой», нагруженные пакетами, бутылками, игрушками и с кучей нянек на буксире на всякий случай. – Она улыбнулась матери. – Мы намерены сделать так, чтобы этот малыш стал частью нашей жизни, не допуская, чтобы он заполнял ее всю целиком, понимаешь?

– О, я тебя прекрасно понимаю, любовь моя. И все это звучит замечательно, очень разумно…

– Я чувствую, что дальше последует «но», – сложив руки, Джессика положила их на округлившийся живот.

– Но это полная ерунда, – засмеялась Корал. – Стоит тебе разок взглянуть на это маленькое личико, и ты, как все мы, влюбишься в него. Кажется, будто облако любви обволакивает тебя так плотно, что для чего-то другого не остается места. Чего бы и когда бы ни пожелал твой ребенок, это становится самым важным во всем мире. Вот увидишь.

Глядя на мать, Джессика улыбнулась. Она с нетерпением ждала, когда это случится.

– Я должна кое-что показать тебе. – Выдвинув ящик, она вынула из него фотографию в рамке и прижала ее к груди. – Это твой внук или внучка. – Она сияла.

– Вот вы где! – Прерывая их, Полли ворвалась в детскую. – Уф, я не осуждаю тебя за то, что ты спряталась здесь. Я вытерпела столько насмешек, сколько смогла, они мне все уши прожужжали о моем новом поклоннике и подняли меня на смех. Простите меня, миссис Эм.

Корал фыркнула.

Джессика смотрела на подругу, которой явно нравилось, что над ней подтрунивают. Полли и Паз все больше и больше времени проводили вместе, и у них все было замечательно.

– Итак, что ты думаешь об этом снимке? – Джессика быстро показала снимок подруге, а потом вручила его матери.

Полли внимательно изучала снимок, заглядывая через плечо Корал.

– Я ничего не могу здесь разобрать!

Искренность Полли вызвала раздражение у Джессики.

– Что ты говоришь? Конечно, можешь! – Она показала на снимок. – Смотри, здесь ясно видно лицо и животик и даже можно различить носик! – промурлыкала она.

Взяв снимок из рук Корал и поднеся его к носу, Полли присмотрелась к нему.

– Нет. Я вижу только какие-то кляксы. О, подожди минутку… что это? – Она показала пальцем на темную тень.

– Нет. – Джессика вырвала снимок из рук подруги. – Это мой мочевой пузырь.

– О! Я только что хотела сказать, как он похож на тебя!

– Отстань, Полли. – Джессика решила не обращать внимания на подругу. Она лучилась радостью, глядя на очертания своего ребенка. Погладив снимок, она улыбнулась матери, лицо которой разрумянилось от счастья. Она с нетерпением ждала, когда наступит двадцать седьмое июля.

– Как бы то ни было, достаточно! Мы теряем драгоценное время. – Полли захлопала в ладоши. – Я пришла сказать вам, что мы собираемся поиграть в «Самую плохую крестную мать в мире». Каждая из нас должна озвучить правдоподобную причину, объясняющую, почему она не может носить это звание. Думаю, у меня неплохие шансы, поскольку я была под арестом за наркотики и все такое.

– Ох, Полли! – неодобрительно проговорила Корал, надеясь, что их не слышит Маргарет.

– Я никогда не принимала наркотиков, миссис Эм, никогда не принимала наркотиков! – Она погрозила пальцем. – В любом случае это не относится к делу. Думаю, победит Гуэна. Очевидно, она случайно потеряла своего юного кузена на пароме, направлявшемся на остров Уайт[10]!

– О, бедный ребенок! – открыла от удивления рот Маргарет, из коридора услышав конец разговора.

– Я же знаю, верно? – кивнула Полли. – Впрочем, они вернули его. Слегка в шоке, но невредимым.

– Ох, я думала, что ему, возможно, причинили зло, мне было жаль, что ему пришлось плыть на остров Уайт. Ужасное место.

Полли и Джессика с хохотом упали в объятия друг друга.

– Эй вы, ради бога! – сделала им замечание Корал, и они рассмеялись еще громче, точно так же, как смеялись в детстве.

Спустя четыре часа кухня все еще была залита игристым испанским вином, подаренным родителями Мэтта к предстоящему рождению ребенка, и засыпана бледно-розовыми и голубыми лентами. Ноги прилипали к полу, и горы оберточной бумаги покрывали кухонный стол вперемешку с остатками торта. Джессика и Мэттью, удалившись в гостиную, решили закрыть глаза на беспорядок и прибраться на следующий день.

– Хорошо повеселились? – спросил он.

– Думаю, да. Было очень шумно, могу поспорить, что миссис Плезент жалеет, что не приняла приглашения, тогда ей не пришлось бы подслушивать через стену!

Джессика вскарабкалась на диван. Это было ее любимое время суток – сумерки, когда она могла прилечь, прижавшись к мужу, и поболтать с ним обо всем, зная, что ее дожидается постель.

– Тебе удалось что-нибудь нарисовать сегодня? – Мэтт старался поддерживать ее.

– Я чуть-чуть поработала сегодня утром, но потом на меня навалились всякие заботы. Может быть, я смогу закончить завтра… – Она работала над проектом, который хотела предложить агентству. Она вытянула ноги, положив их на подушки, и потерла одна о другую. – Если бы ты видел лицо своей матери сегодня, так забавно. Повернувшись к Полли, она сказала: «Что такое Кардашьян?» О господи, как жаль, что тебя здесь не было!

– Я рад, что меня не было, вряд ли мне понравилась бы игра «Замер шейки матки», хотя Джейку она понравилась бы.

– О нет! Полли намекала, что пригласит Паза, чтобы он погадал нам на картах. Я сочла это совершенно недопустимым. Она оставила здесь кучу своих вещей: черную сумку с потной одеждой, с которой она ходит на йогу, коробку с книгами и большой саженец. Я запихнула все под лестницу.

– Господи, она не переезжает сюда? – Мэттью, притворившись жутко напуганным, закусил кончики пальцев.

– Нет! Возможно, она оставила здесь вещи потому, что отсюда их проще перевезти к Пазу.

– Не знаю, кого мне жаль больше. Она не дает ему прохода, планирует его будущее, несмотря на то что они недавно познакомились. Помоги ей бог, потому что этот парень – псих.

– Мэтт, вспомни, мы не можем отказывать ему в презумпции невиновности, пока не узнаем его получше.

– Я помню. – Он кивнул. – Но он все равно псих! Я имею в виду Ту-Паз… Он содрогнулся.

– Нам нужно подумать об именах. – Джессика усмехнулась, глядя на мужа, зная, что он считает, что обсуждать такой вопрос после одного-двух бокалов вина слишком сложно.

– Не нужно, я по-прежнему настаиваю на Филе, в честь Фила Паркера.

– Это не прокатит. – Джессика покачала головой. – А мне нравится Лео и Ной или Джо, если будет мальчик.

– Ной мне тоже нравится, но я не согласен.

– Почему?

– У Гая, с которым мы вместе работаем, сына зовут Ной, значит, не пойдет. – Мэттью пожал плечами.

– У Гая нет монополии на Ноев! – возразила Джессика.

– Верно, но мы с ним – негласные конкуренты во всем. Мы ровесники, и он не менее талантлив, чем я. Он определенно представляет собой самую большую угрозу для моей карьеры, и он играет в гольф, чего я не умею.

– Ну и что? – Джессика с трудом могла представить, какое отношение все это имеет к выбору имени ребенка.

– Магнус играет в гольф, а Гай все время болтает о проклятом «Большом шлеме» и тележках для гольфа…

– Уф! Тележки! – Джессика понимала, что это ребячество, но все равно рассмеялась.

– Дело в том, что он занимается этим для того, чтобы отодвинуть меня, и, первым назвав ребенка Ноем, он только поддразнил меня.

Джессика покусывала большой палец.

– Тогда остается Джо или Лео?

– Джо Дин – слишком просто. – Лео Дин звучит лучше.

Джессика положила голову мужу на грудь.

– Хорошо. Лео мне нравится больше. Он будет сильным, как лев.

– Точно. – Мэттью нравилось, как это звучит. – А для девочки?

Она вздохнула. Она много размышляла над этим, но постаралась, чтобы ее слова прозвучали как бы случайно, словно они сделали этот выбор вместе.

– Мне очень нравится Бесан, Бес, Бес Дин. Замечательное имя. У нас в начальной школе была девочка, которую звали Бесан, и мне так хотелось быть ею, она была такой красивой. – Она моргнула, прижавшись к его рубашке, и ждала, что он ответит.

– Что же, я рад, что ты – не она, я рад, что ты – это ты! – Он поцеловал ее волосы. – Как насчет Лилли? Лилли Дин звучит неплохо.

– Лилли Дин звучит, как имя какой-нибудь актрисы из мюзик-холла: «А теперь внимание, выступает знаменитая Лилли Дин со своими музыкальными ложками!» – рассмеялась она.

– О нет, я не хочу, чтобы Лилли Дин играла на ложках, я хочу, чтобы она стала супермоделью! – заявил Мэттью.

– Нет, ты этого не хочешь, ты хочешь, чтобы она стала ботаником или художником.

– Разве?

– Да! – выкрикнула она.

– То есть тебе нравится Лилли? – толкнул он ее.

– Мне нравится, но только Лилли-ботаник, – с улыбкой ответила она.

– Я всегда думал, что Лилли – классное имя, как Лили Коул[11] или Лили Аллен[12].

– Но я все-таки предпочитаю Бес, – настаивала Джессика. – Мне оно всегда нравилось. И еще мне нравится Эльза.

– Эльза – это еще одно львиное имя, ты смотрела фильм «Рожденная свободной»? Если мы идем по этому пути, тогда как насчет Симбы?

Джессика засмеялась.

– Нет, Гай может назвать второго ребенка Симбой.

Мэттью вздохнул.

– Давай перестанем спорить и посмотрим, на чем мы остановились, – предложил он.

– Давай, – кивнула Джессика. – Но неплохо бы составить топ-лист хотя бы из трех имен. Итак, решено. Если родится мальчик, он будет Лео, если девочка, то Бес!

– Точно. – Мэттью отпил большой глоток вина. – Возбуждает, не так ли?

Джессика еще теснее прижалась к мужу, положив голову ему на руку.

– Да, правда.

20 января 2014 г.

Мне было приятно слышать, как мама на вечеринке в честь предстоящего рождения ребенка говорила о том, как сразу после родов полюбила меня. Но я также помню, как однажды, когда мне было лет семь, она взяла меня с собой, идя за покупками. Мы пришли в магазин детской одежды на Хай-стрит, которым управляла женщина, знакомая ей по фитнес-клубу. На самом деле мне эти платья не нравились, они были вычурными и неудобными, со множеством пуговиц, с ленточками и пышными нижними юбками, но все стремились купить их, потому что они были из Франции. Я притворилась, что мне они тоже нравятся, потому что не хотела казаться белой вороной. Однако мама отнюдь не собиралась что-либо покупать: вещи были слишком дорогими, и нам они были не по карману. Женщину звали Ирэн. Она была невысокой, с растрепанными кудрявыми волосами и накрашенными ярко-красной помадой губами. Она, громко поприветствовав мою маму, словно они были хорошими приятельницами, устремилась к ней и поцеловала. В этот момент у меня защекотало в носу от запаха ее сладковатых духов. Мама, мягко говоря, слегка нервничала, она никогда никого не целовала, даже нас – изредка. Потом Ирэн взглянула на меня и сказала: «О-о-о, из этого гадкого утенка вырастет лебедь!» Я почувствовала, как у меня к глазам подступают слезы, а в груди громко бьется сердце. Мне, наверное, было всего семь лет, но я поняла, что она назвала меня мерзким утенком.

В тот день меня сразили две вещи. Во-первых, я не сознавала, что я утенок. Я никогда не думала о том, насколько я привлекательна, или о том, красива ли я. Я просто была счастлива быть самой собой. Мне было тяжело осознать это. Во-вторых, меня смутило то, что мама ничего не сказала в мою защиту. Вместо этого она нервно засмеялась, словно соглашаясь, и сжала в руках сумочку. Забавно, как живо вспоминаются такие мелочи. Конечно, теперь я понимаю, что она засмеялась просто из вежливости, чтобы не смущать свою приятельницу по фитнес-клубу. Но тогда, в семилетнем возрасте, меня словно обожгло. И на вечеринке, снова вспомнив об этом, я внезапно почувствовала пустоту. Я поклялась, что, когда у меня будет ребенок, я буду считать его самым прекрасным созданием на всем свете. Я никому не позволю называть его гадким утенком.

11

Было двадцать четвертое июля. Вздохнув, Джессика моргнула и медленно перевернулась на бок. Теперь просыпаться рано и следить за своим положением во сне стало для нее почти привычным делом. Прищурившись, она попыталась сфокусировать взгляд на часах. Было 4 часа утра.

– Уф, – очень громко проворчала она. Хотя ей искренне не хотелось будить мужа, в глубине души она была раздражена тем, что он спит, как младенец, тогда как их настоящий ребенок, который растет у нее внутри, брыкается и будит ее, давя на мочевой пузырь до тех пор, пока она не обратит на него должного внимания. Ее немного беспокоило то, что Мэттью, будучи половиной их родительского дуэта, в прошедшие девять месяцев продолжал вести нормальную жизнь. Всю ночь напролет он спал и не был похож на сдувшийся пляжный мяч. Разве это справедливо?

Просыпаться в такую несусветную рань стало для нее привычкой. Джессика крутилась и вертелась с боку на бок до 6 утра, когда она больше не могла терпеть, и, ведомая скукой, набрасывала поверх пижамы толстовку Мэттью, наливала себе чая и смотрела всякую ерунду по телевизору. Потом, в 8 утра, когда она слушала прогноз погоды, а все готовились начать новый день, она чувствовала себя такой вялой, что могла проспать несколько часов.

Боль в спине и судороги в ногах немного стихали, когда она клала между бедрами маленькую подушку и переворачивалась на бок. Нагнувшись, чтобы взять подушку, заранее положенную на свободную кровать в гостевой комнате, она с ужасом осознала, что обмочилась.

– О господи! С какой стати? – Смертельно сконфуженная, она сунула руку под одеяло, а потом потрогала ладонь большим пальцем. Она была мокрой. Джессика с трудом перегнулась через кровать и включила лампу на прикроватном столике. У нее замерло сердце, когда она увидела, что это не кровь. Она украдкой понюхала руку, она пахла чем-то сладким, определенно не мочой.

– Хорошо. Хорошо. – Сделав глубокий вдох, она поняла, что у нее отошли воды. Вслед за этим пришло осознание нового ощущения в животе. Она почувствовала тянущую боль внизу живота, слегка напоминающую боли во время месячных, но сильнее. Она потрогала живот и нервно выдохнула.

– Мэтт. – Он тихо заворчал, но, так и не очнувшись от глубокого сна, продолжал лежать на боку. – Мэтт! – проговорила она чуть громче и вместо поглаживания легонько толкнула его.

– Что? – спросил он хриплым голосом. Он всегда был недоволен, когда его будили.

– У меня отошли воды.

– Еще слишком рано, – пробормотал он, натягивая на плечо съехавшее с него пуховое одеяло.

– Что значит слишком рано? – Сев на кровати, Джессика пихнула его локтем в спину. – Я, черт побери, рожаю, Мэттью! – Она начала смеяться, когда и душой, и телом до конца осознала, что с ней происходит.

Окончательно проснувшись, Мэттью резко сел на кровати. Его волосы были с одной стороны примяты, а с другой стояли дыбом, как у мягкой игрушки из 70-х годов. – Что, правда? Прямо сейчас? Как ты поняла? – Он непрестанно моргал, протирая глаза.

Джессика кивнула.

– Я сижу в луже амниотической жидкости. – Подняв одеяло, она быстро заглянула под него. – По правде говоря, и ты тоже.

– Иисусе Христе!

Джессика засмеялась, глядя, как ее муж, как ужаленный, спрыгивает с супружеского ложа.

Он шарил по полу в поисках трусов.

– Ты полагаешь, что будешь кричать, цепляясь за спинку кровати или что-то в этом роде?

– На самом деле я не могу сказать с уверенностью, что я буду делать. Я раньше никогда не рожала. – Похлопывая по одеялу вокруг себя, она улыбнулась.

– Как ты себя чувствуешь? – Сев на край кровати, он продел руки в длинные рукава футболки с эмблемой команды «Куинз Парк Рейнджерс».

– Все отлично, я волнуюсь, нервничаю, и я счастлива!

– Ладно, ладно. Это все очень хорошо. – Мэттью надул щеки и выдохнул. – Я тоже очень нервничаю.

– Кстати, Мэтт. Ты надел трусы задом наперед.

Мэттью посмотрел вниз.

– Ведь переворачивать одежду после того, как ты неправильно надел ее, не предвещает неудачи? Наверное, нет. – Он натянул джинсы поверх надетых задом наперед трусов.

Джессика внимательно посмотрела на мужа.

– Ты уверен, что хочешь надеть футболку? Мне не хочется выглядеть старой клячей, но там будут делать фотографии на память, возможно, мы сохраним их на всю жизнь, а ты будешь увековечен в своей майке «Куинз Парк Рейнджерс». – Она закусила щеку.

– Точно! Вот поэтому она идеально подходит. Кроме того, я хочу, чтобы Лео Энтони, появляясь на свет, видел прекрасные голубые вензеля «Куинз Парк Рейнджерс» на белом фоне! – Оттянув материю на груди, он поднес ее к губам и поцеловал.

Джессика закатила глаза.

– Или дочь… – подсказала она. – Бесан, моя маленькая Бес…

– Да. Или она, это великолепно, если родится девочка, она, возможно, выйдет замуж за футболиста из «Куинз Парк Рейнджерс»! – При этих словах лицо Мэттью засияло.

Приподняв одеяло, Джессика прокричала в глубину:

– Малыш, оставайся там, где ты есть. Твой папочка потерял связь с реальностью. – Выглянув из-под одеяла, она посмотрела на мужа. – Я не хочу, чтобы наша дочь изо всех сил стремилась к этому.

– Почему бы нет? Они при деньгах, – усмехнулся он.

– Ты разговаривал со своей матерью? – игриво спросила она. – Ох, ух, – выражение лица Джессики изменилось, сев на кровати, она глубоко дышала. Вдруг она ощутила, как у нее все сдавило внутри. – Черт, это немного больно.

– С тобой все в порядке? – Мэттью смахнул волосы у нее со лба. Она кивнула, почувствовав, что ей стало определенно легче, чем минуту назад. – Ты сможешь доехать на машине или мне вызвать «Скорую помощь»? – озабоченно спросил он.

– Нет, я отлично справлюсь. Только поедем помедленнее, хорошо? – Она пыталась не признаваться себе в том, что от страха у нее пробежали мурашки по спине. Если это только начало…

Джессика сама застегнула пряжку ремня, протянув его через живот, насколько это было возможно. Она смотрела, как Мэттью выходит из дома. Перед тем как захлопнуть дверь, он нырнул назад, явно что-то забыв. Она на секунду закрыла глаза. Поспеши, Мэтт, пожалуйста. Она подумала было нажать на клаксон, но не хотела в такой нелепой ситуации навлечь на себя гнев миссис Не-очень. Он вновь появился на пороге, усмехаясь и держа в руке сумку.

– Твоя сумка! – беззвучно проговорил он.

Она с улыбкой кивнула ему сквозь запотевшее стекло. Сумка была собрана и в последние две недели стояла у входной двери. Она дважды проверяла ее содержимое и оба раза вынимала оттуда вещи, тайком засунутые между лифчиком для кормящих матерей и супервпитывающими медицинскими салфетками. В первый раз это была миниатюрная бутылочка водки с приклеенной к ней этикеткой «ВЫПЕЙ МЕНЯ!», во второй раз – вырезанная из журнала фотография актера Зака Эфрона в дешевенькой деревянной рамке с неразборчивой надписью на ней: «Я – настоящий папа этого малыша!» Джессика хихикнула, узнав почерк Полли.

Мэттью поднял руку, собираясь схватиться за ручку, и захлопнул дверь, но потом кивнул ей и снова метнулся назад.

– Ради бога, Мэтт! – Проводя рукой по лбу, Джессика в то же время поглаживала ладонью живот, ей было некомфортно, и ее вновь пронзила внезапная боль. Ее нервы были на пределе, и нерасторопность Мэттью грозила обернуться тем, что она начнет кричать.

Наконец он, вприпрыжку пробежав по дорожке, прыгнул в машину, бросил сумку на заднее сиденье и включил зажигание.

– Извини. Сначала я забыл твою сумку, а потом мне пришлось вернуться за мелочью для парковки. Как у нас дела?

– Нормально. Все хорошо. Просто давай поедем. – Джессика прикусила губу, стараясь не закричать. Она понимала, что Мэттью не виноват, и постаралась улыбнуться сквозь слезы.

– Так точно, моя девочка! – Он подмигнул и включил поворотник, отъезжая от дома.

Больница Святого Спасителя в Шепердс-Буш находилась примерно в пятнадцати минутах езды на машине. Джессика узнала это, когда месяцем раньше, ранним утром, они опробовали этот маршрут. Она взглянула на часы: было 4.30 утра, что означало, что они не попадают в час пик.

Все светофоры были зелеными, и Мэттью ни разу не пересек двойную желтую полосу с надписью «ОСТАНОВКА ЗАПРЕЩЕНА», написанной на асфальте. Джессика улыбнулась, подумав о том, что в следующий раз она сядет в машину с ребенком на руках. Волна возбуждения захлестнула ее.

Когда они оказались внутри больницы, она поняла, что ее дыхание стало ровным, а мышцы слегка расслабились. Она почувствовала себя увереннее от того, что здесь под рукой были специалисты, способные помочь в любой момент. Мэттью оставил ее на попечение молчаливого привратника, тяжело уронившего ее в кресло-каталку, пока он ходил на парковку. Она надеялась, что муж не задержится слишком долго. Ей хотелось, чтобы он был рядом.

Медсестра, встретившая их при входе в родильное отделение, выглядела очень спокойной и почти скучающей. Опершись локтем о стойку администратора, она изучала документы Джессики, зажав во рту обкусанную шариковую ручку. Джессике хотелось, чтобы она поспешила или, по крайней мере, оказала ей больше внимания, она отметила неряшливый, полинявший хирургический халат и сильно поношенные пляжные резиновые тапочки со скошенной внутрь подошвой. Она решила, что у женщины поступь иноходца, ее ничто не волновало, даже грядущее появление на свет Лео или Бесан.

– Мы осмотрим вас и поймем, что происходит, – пробормотала скучающая медсестра, не отрывая глаз от записей.

– Я думаю, происходит то, что я рожаю… – Джессика постаралась, чтобы ее замечание прозвучало как шутка.

– Может быть, это ложная тревога, ничего страшного, – наконец она подняла глаза.

– У меня отошли воды, и мне кажется, у меня начались схватки, – слегка нервничая, продолжала Джессика. Может быть, она ошиблась? Действительно ли у нее отошли воды? Тщательно ли она все проверила? Может быть, она описалась? Но ей было больно, в этом она была уверена.

– Хорошо, но бывают отклонения. – Медсестра улыбнулась, давая понять, что она всякого навидалась.

Джессика внимательно оглядела палату, куда ее привели. Над головой ярко светились люминесцентные лампы, на подвесном потолке были пятна, вероятно, от протечки сверху. Удивительно, но ее развеселили разводы коричневого цвета, глядя на их странные очертания, она представляла себе разные страны, одно пятно очень напоминало Италию, а другое, если приглядеться, могло сойти за штат Техас. Сев на кровати, она подложила под спину четыре пухлые подушки, что позволяло ей сидеть прямо. Она удобно устроилась, поджав согнутые колени к груди и твердо поставив стопы на покрытый клеенкой матрас, который скрипел всякий раз, когда она шевелилась или сгибала пальцы ног. Схватки были нерегулярными, и каждая новая была чуть сильнее предыдущей. Когда утихла последняя схватка, она услышала в коридоре смех Мэттью. Распахнув дверь, он помахал рукой скучающей медсестре, при этом, как обычно, тихо посмеиваясь.

– Где, черт побери, ты был? – Возможно, он подружился с угрюмой женщиной в резиновых тапочках, с него станется. Ей было неприятно, что она сидит одна в залитой ярким светом палате, пока он где-то развлекается и жизнерадостно хохочет.

– О боже, ты не поверишь, – запыхавшись проговорил он. – Парковка – это чертов ночной кошмар, даже сейчас, когда еще не рассвело. Не знаю, к чему в Лондоне иметь машину, просто не понимаю. Они не стоят таких волнений, даже «Эдит»! Подумай только, я мог бы послушать совета Бориса и купить мотоцикл. – Он вздохнул. – Эта медсестра, кажется, симпатичная, – показал он в сторону коридора.

Она не ответила.

– Как твои дела, любимая?

Джессика подавила в себе раздражение от того, что он наконец – наконец-то! – поинтересовался тем, как идут ее дела, только после того, как обсудил проблемы с пробками на шоссе W12 и рассказал о том, как он подружился с новой медсестрой!

– Хорошо, – пробормотала Джессика, чувствуя, как снизу живота напряжение переходит на верхнюю часть бедер. С приближением следующей схватки у нее начали дрожать ноги. – О, твою мать!

– Что случилось? Позвать кого-нибудь? – Мэттью склонился к ней, его лицо оказалось совсем близко от ее, а челка свисала почти до ее носа.

– Нет, – выдохнула она. – Просто отойди!

– Хорошо, извини. – Выпрямившись, Мэттью подошел к окну. – Ты все делаешь правильно, – добавил он в придачу.

– Я еще ничего не сделала! – вскрикнула она.

– Я знаю, но я стараюсь мотивировать тебя. Я прочитал об этом в книге.

Это вызвало у нее смех, несмотря на то что на нее навалилась боль, она тихо засмеялась, обхватив колени.

– Не мог бы ты достать из сумки лавандовое масло? – смогла она выдавить из себя, вспомнив о своем плане родов и о том, что для того, чтобы справиться с тревогой, она собиралась вдыхать сладкий запах, дожидаясь, пока натуральное масло волшебным образом не подействует на нее.

– Да, конечно. – Обежав вокруг кровати, Мэттью отыскал сумку, радуясь тому, что может чем-то заняться. Он поставил ее на кровать. Расстегнув молнию, он вытащил банку с порошком спирулины, сетку, наполненную кристаллами неправильной формы, пару ярко-зеленых легинсов из лайкры. Джессика мгновенно узнала их – эти вещи принадлежали ее подруге.

– Что это?.. – Мэттью смущенно покачал головой.

– О нет, Мэтт! Прошу тебя, нет! Это сумка, с которой Полли ходит на йогу. Как ты думаешь, что я буду делать с чертовым ковриком для йоги и пакетом розового кварца? – Она состроила гримасу.

Мэттью переводил взгляд со своей беременной жены на вещи, которые держал в руках. Поспешно засунув их обратно, он застегнул молнию на сумке.

– Когда-нибудь мы посмеемся над этим, Джесс, – улыбнулся он.

– Когда-нибудь, возможно, но не сегодня! – воскликнула она. По ее вискам стекали слезы, когда она откинула голову назад, и почти в ту же секунду рассмеялась.

– Смотри-ка, ты уже смеешься! – обрадовался он.

– Знаю, но мне правда больно и немного страшно! – прохрипела она.

– Тогда почему ты смеешься? – Ее хихиканье ободрило Мэттью.

– Не знаю! – Джессика застонала, уставившись на светильники на подвесном потолке и стукнула по матрасу. – Возможно, это нервы. Помнишь, когда я прищемила большой палец дверцей машины и рассмеялась, потому что за нами наблюдала миссис Не очень и мне не хотелось плакать в ее присутствии?

– Да.

– Так вот, это что-то подобное, – вздохнула она.

– Так ты думаешь, что за нами наблюдает миссис Не-очень?

– Нет! Конечно, нет! – повысив голос, ответила она и вцепилась пальцами в простыню, ей было не до шуток. – Но мне, черт подери, больно, а я знаю, что меня могут услышать из коридора, поэтому я стараюсь оставаться счастливой и позитивной, даже если чувствую себя дерьмово. – Сделав глубокий вдох, Джессика прогнулась назад, из уголков ее глаз на ее шевелюру потекли слезы.

– Все в порядке, малышка? – Мэттью пригладил ей волосы, убрав их со лба.

Она улыбнулась, подняв голову.

– Прости. – Она шмыгнула носом, глотая слезы.

– Эй, не извиняйся. Тебе и должно быть страшно. Как мне хотелось бы стать волшебником, чтобы все закончилось как можно быстрее.

Джессика видела, что его глаза светятся любовью и заботой, и это приободрило ее.

– Осталось недолго, и у нас появится малыш.

Мэттью засиял, когда до него дошел смысл ее слов.

– Я жду не дождусь. – Он взял ее за руку.

– Я тоже.

Боль отпустила. Пришла и ушла акушерка, время как будто остановилось.

Джессика задремала. Мэттью, полусидя на матрасе и опустив одну ногу на пол, прижался к ней.

Открыв глаза, Джессика подвинулась и посмотрела на мужа. На его футболку с эмблемой «Куинз Парк Рейнджерс» стекала слюна. Он громко захрапел и сам проснулся.

– О, привет, – улыбнулся он. – Как дела? Никаких сдвигов?

Джессика покачала головой.

– Я ощущаю себя обманщицей. Все произошло так быстро, а теперь – ничего. Что они будут делать, если так ничего и не случится?

– Ну, в конце концов, всему свое время.

– Спасибо за это, Эйнштейн. – Она подтолкнула Мэттью в бок и смотрела, как он, покачиваясь, сползал с матраса до тех пор, пока не уперся ногами в пол.

– Пожалуй, я пересяду на стул. – Держась руками за стройную спину, он, неуклюже передвигая ноги, направился к голубому виниловому стулу, стоявшему сбоку от кровати, и плюхнулся на него.

– Хочешь поиграть в слова? – весело предложил он.

– Не хочу. Мне чертовски хочется поиграть в «Роды», а потом в «Возвращение домой», в «Теплую кровать» и в нашу «Красивую новую детскую»! – Улыбнувшись своим словам, Джессика сползла ниже.

Мэттью встал и наклонился, чтобы поцеловать жену в лоб.

– Ждать осталось не слишком долго, Джесс.

Вытянув руки вверх, Джессика хотела поцеловать мужа. В это самое мгновенье ее пронзила острая и нестерпимая боль внизу живота. Это было совсем не похоже на предыдущие схватки.

– О боже… Мэтт! – Она зажмурилась, сдерживая дыхание, и откинулась на подушки, вцепившись согнутыми пальцами в одеяло.

– Позвать кого-нибудь? – нависая над ней, спросил Мэттью. Он накрыл своей ладонью ее сжатые в кулак пальцы, стараясь говорить спокойно, чтобы не выдать своей паники. Он никогда не видел, чтобы она страдала так, как сейчас, и это напугало его.

Джессика, со лба которой падали капли пота, кивнула, на ее щеках выступил румянец, а лицо исказилось от боли. Мэттью дернул за красный шнур, висевший над ее головой у стены.

– Все хорошо, Джесс. Все будет отлично. Держись, малышка. – Он посмотрел на дверь. – Где же вы все, черт подери? – крикнул он, направляясь к выходу из комнаты.

– Не… не оставляй меня! – успела проговорить она, глотая воздух, отчего боль стала еще сильнее.

– Я вынужден оставить тебя, чтобы найти кого-нибудь, но я буквально высунусь в коридор и сразу же вернусь назад. Никто не отвечает на вызов! – Дважды дернув за шнур, он заглянул ей в глаза. – Я только на секундочку. Обещаю.

Отпустив ее руку, Мэттью выбежал из комнаты. Когда между ногами хлынула теплая кровь, Джессике показалось, что яркие светильники кружатся у нее перед глазами. Комната кружилась вокруг нее, словно она была пьяной. Посмотрев вверх, она попыталась сосредоточиться на свисающем красном шнуре, который раскачивался туда-сюда, не позволяя зацепиться за себя взглядом. Ей хотелось дернуть его снова, хотелось, чтобы Мэтт вернулся, чтобы кто-нибудь из медицинского персонала пришел и помог ей, но она чувствовала, что ей не по силам дотянуться до шнура или даже позвать кого-то. Ей казалось, что ее уносит куда-то, будто она опьянела от наркотика. Однако она сознавала, что перед ней стоит важная задача – родить ребенка, она не могла сопротивляться черной массе, которая все больше затягивала ее, делая вялыми ее напряженные мышцы, и набрасывала на ее панику желанную вуаль безразличия.

14 марта 2014 г.

Сегодня нас посещал священник. Проходя по коридору, он стучался в комнаты со своей обычной застывшей и счастливой улыбкой и безмятежным видом. Как заметила одна из девушек, у него все в порядке, он бывает здесь только один час в неделю, это не мешает ему, черт побери, быть счастливым. Я сторонюсь его, держу дистанцию, потому что не в состоянии посмотреть ему в глаза. Я не хочу слышать его добрые слова, ловить его понимающие взгляды, которых я отнюдь не заслуживаю. Его богу известно, что я совершила. Я думаю о том, куда я попаду после смерти. Когда я была ребенком, я часто размышляла о том, куда попал Дэнни. Лежа в кровати, я пыталась вообразить, как может исчезнуть твердое тело. Потом, когда я смотрела на его кровать, я грустила и смущалась от того, что он больше никогда не воспользуется ею. С одной стороны, мне хотелось, чтобы мама и папа выбросили из дома все его вещи, тогда мне не пришлось бы думать о том, как он исчез, а с другой – хотелось, чтобы все так и осталось навсегда, поэтому мне ничего не оставалось, кроме как сидеть на его одеяле и смотреть на его аккуратно стоящие на полке книги, которых касались его руки.

Я прошла через тот этап, когда я представляла его сидящим на облаке вместе с дедушкой Максвеллом и кроликом Флосси, все, кого мы потеряли, сидели вместе на мягкой белой подушке, делясь друг с другом воспоминаниями и глядя на нас сверху, как на крохотных муравьев. Я представляла, как они взрывают рождественские хлопушки. Однажды я поняла, что все это ерунда. Нет никаких умерших родственников, сидящих на облаках, они просто свалились бы оттуда.

Грэм Торнтон был самым умным мальчиком в нашей школе, и он сказал мне, что Царствия Небесного не существует и что все покойники похожи на мертвые растения, только тяжелее. Он сказал, что все на свете увядает, умирает и возвращается в землю. Я долго думала об этом, и наконец мне стало понятно: мы – как растения, но тяжелее и умнее, чем они. Но я все еще размышляла о той искре, которая была в Дэнни, о том, благодаря чему он не был похож на других, о том, что было внутри него, наверное, о его душе. Куда все это делось? Я представляла его душу как легкий туман, как дымку, опускающуюся на тех, кто любил его. Это объяснило бы, почему мама и папа и все мы, любившие его, все еще ощущаем его близость, ведь в нас поселилась частичка его самого.

Теперь я повзрослела, и у меня появилось время все обдумать, и я действительно много размышляю об этом. Я прошла почти весь круг до конца. Помню, когда я была маленькой, я спрашивала отца: «Как ты думаешь, папа? Ты веришь, что есть Царствие Небесное?» Вздохнув, он говорил: «Ох, вот так вопрос. Верю ли я, что есть Царствие Небесное?» Помню, как он поднимал глаза к небу, как будто бы мог там найти ответ. «Думаю, что я не знаю ответа, Джесс, – шепотом говорил он, – но если у нас есть хотя бы один шанс, малейший шанс на то, чтобы снова увидеться с теми, кого мы любили, я готов не делать поспешных выводов». Я знаю, что те, кто уже умер, не сидят на облаках, но я думаю, что, возможно, они на Небесах. Я надеюсь, что они на Небесах. Иногда, сидя в своей комнатке, я рисую тех, кого любила, сидящими на облаках. Я всегда сажаю Мэттью посередине. Своего ребенка, свою чудесную малышку я рисую в образе ангела с замысловатыми перистыми крыльями. Я надеюсь, что однажды мы все встретимся на Небесах. Я надеюсь и от всего сердца молю, чтобы это было правдой.

12

Джессика очнулась от мигания люминесцентных ламп на потолке и их раздражительного жужжания. Ненадолго открыв глаза, она снова закрыла их. Она понимала, что ей нужно сконцентрироваться, не закрывать веки, но это было трудно. Искушение снова погрузиться в сон было слишком велико. Она достаточно долго не закрывала глаз и осознала, что находится в другой, более просторной палате. Язык прилип к пересохшему небу, и каждая частичка ее тела болела. У нее ломило кости, а мышцы были словно раздавлены. Она боялась пошевелиться.

Глядя на потолок, она заметила, что он чистый – никаких признаков Италии или штата Техас. Она нащупала пальцами холодные простыни. Мысли путались, она чувствовала слабость. Она дернула больничную ночную рубашку, которая была надета на ней, ее хлопчатобумажная фактура не понравилась ей, и она забеспокоилась: куда делась ее собственная ночнушка. Медленно повернув голову направо, она с разочарованием увидела, что она одна, Мэттью нигде не было видно.

Жалюзи на окне были закрыты, но по тишине, царившей в больнице, и приглушенному свету она поняла, что сейчас ночь. Как это могло быть? Сколько времени прошло? Когда они приехали, было раннее утро. Ребенок. Это слово вспыхнуло в ее памяти, и туман начал рассеиваться. Конечно! Она приехала сюда рожать. Что случилось? Положив ладонь на живот, она ощутила, что он под рубашкой мягкий, как вата, и поняла, что она родила, но где же теперь ее ребенок?

Опершись на руки, Джессика чуть-чуть приподнялась и села, несмотря на резкие боли в животе и боль с тыльной стороны правой руки, внезапно возникшую после того, как она согнула введенную в нее канюлю. Она просидела несколько минут, прежде чем поняла, что к ней подведена трубка, извивавшаяся сбоку от матраса и спускавшаяся на пол. Катетер. Она не понимала, что произошло, но интуиция подсказывала ей, что случилось что-то плохое. Осторожно опустившись на кровать, Джессика лежала очень тихо, закрыв глаза. Она плакала, стараясь проанализировать беспорядочные мысли. Что произошло? Где Мэттью? И, самое главное, выжил ли ее ребенок?

– Мэтт… – позвала она в полутьме слабым голосом. – Мэтт… – Тьма поглотила все ее чувства, и она погрузилась в глубокий сон.

Несколько часов спустя она услышала голос Мэттью, он был тихим и успокаивающим.

– Привет.

Его слова прозвучали откуда-то справа. Открыв глаза, она сначала посмотрела на потолок, а потом медленно повернула голову туда, где сидел ее муж.

– Привет, любовь моя. Как ты себя чувствуешь? – прошептал он.

– Мэтт…

– Все нормально, Джесс. Я здесь.

– Я не… – Ее голос хрипел, вырываясь из саднящего горла. Джессика подняла руку, которая показалась ей странно тяжелой, когда она провела пальцами по шее.

– Тебе, наверное, тяжело, Джесс. Они вставили тебе трубку в горло, чтобы было легче дышать. Через день-другой это пройдет. Не беспокойся. Ни о чем не беспокойся. Все идет просто отлично.

Я не знаю, что происходит. Я в больнице. Я страдаю. Когда я приехала сюда, я смеялась, я приехала, чтобы родить ребенка… ребенка… я родила ребенка?

– Ребенок, – спросила она дребезжащим голосом сквозь пересохшие губы и опять закрыла глаза.

– Да, Джесс. Ребенок, – ответил он, задыхаясь от эмоций.

– Где? – с трудом проговорила она, хотя ей хотелось сказать намного больше.

– Она здесь. Прямо здесь. У нас прекрасная девочка, и она просто совершенство! – Мэттью поднялся и медленно наклонился вперед.

Джессика смотрела из-под отяжелевших век. Он держал в руках белый сверток, в центре которого виднелось маленькое расплющенное розовое личико. Джессика улыбнулась и медленно заморгала веками. Моя малышка! Моя прекрасная, прекрасная девочка!

– Ты сделала это, Джесс, ты умница. Ты сделала это! Поздоровайся с мамочкой!

Со слезами на глазах Мэттью наклонил одеяло, а Джесс, подняв ладонь, неуклюже погладила сбоку головку своей маленькой дочери. Она почувствовала тепло от прикосновения к ней.

– Бесан, Бес… девочка, моя дочка. – Под воздействием транквилизаторов ощущения вновь притупились, и она почувствовала, как ее одолевает глубокий сон, распространявшийся из глубины ее тела вдоль конечностей до тех пор, пока у нее не осталось другого выбора, кроме как уступить ему. Ей казалось, что она падает, и она не сопротивлялась, оставаясь абсолютно спокойной и счастливой оттого, что поняла, что ее ребенок в безопасности. Ее девочка, Бесан, спокойно лежала на руках у своего отца.

Когда в следующий раз она открыла глаза, ее сознание было уже не так спутанно. Она чувствовала себя чуть лучше, чем прежде, руки были уже не такими тяжелыми, а на смену саднящему ощущению на задней стенке горла пришла тупая боль.

– А, привет, соня, как вы себя чувствуете? – сказала миниатюрная индианка, входя в комнату и наклоняясь над головой Джессики, чтобы нажать кнопку вертикально стоявшего позади нее аппарата.

– Хорошо. Чуть-чуть больно. – Голос все еще оставался хриплым. – Здесь был мой муж…

– Да. Он поехал домой, чтобы освежиться, а ваша малышка спит в палате для новорожденных. Она просто прелесть.

Услышав новости, Джессика улыбнулась.

– Я себя чувствую ужасно, – хрипя и еле ворочая языком, призналась она.

– Вам сделали кесарево сечение, поэтому вы, должно быть, испытываете легкую слабость и не можете твердо держаться на ногах от наркоза. Вам пришлось помучиться, бедняжка, но в конечном счете все обошлось. Они успели как раз вовремя, а это главное, не так ли? – улыбнулась медсестра, показав ослепительно белые ровные зубы, когда накрывала одеялом ноги Джессики и доставала градусник из маленького пластмассового держателя. Надев на него стерильный колпачок, она вставила градусник в ухо Джессики и держала его до тех пор, пока не послышался сигнал. С довольным видом взглянув на показания и улыбнувшись, она бросила маленький колпачок конической формы в бумажный пакет, привязанный сбоку от прикроватной тумбочки и служивший корзиной для мусора, и вставила термометр обратно в держатель.

– У вас нормальная температура, что означает, что нет никакой инфекции. Но мы будем внимательно следить за этим. Хотите, я сейчас дам вам обезболивающее?

Джессика покачала головой.

– Я не знала, что мне будут делать кесарево сечение. – Она с трудом сдерживалась. – У меня были плановые роды.

Медсестра усмехнулась.

– О, плановые роды – это прекрасно до тех пор, пока что-то начинает идти не так, и все летит к черту, и тогда мы делаем все необходимое для того, чтобы обезопасить вас и ребенка.

Значит, что-то пошло не так. Почему я этого не помню?

– Но теперь с ней все в порядке? – Джессика чувствовала, как громко бьется в груди ее сердце.

– Она цела и невредима. Ее покормили, искупали, ей поменяли пеленки, и, как я сказала, сейчас она спит в палате, что дальше по коридору.

Джессика кивнула. Это звучало странно – у нее родился ребенок, которого она, собственно говоря, не видела, девочка, момента рождения которой она не помнит.

Наполняя кувшин с водой для Джессики, медсестра пробормотала:

– Когда я кормила ее, я сказала: «Лилли, твоя мама будет рада-радешенька, когда увидит тебя…»

– Лилли? – Джессика чуть качнула головой. Может быть, медсестра перепутала младенцев? – Ее зовут Бесан. – Она была в смятении.

– Ох. – Медсестра выглядела смущенной. – Что же, этот вопрос вы решите с ее отцом. Кажется, ему очень нравится Лилли, но, конечно, вы всегда можете переубедить его.

Лилли? Мы договаривались иначе.

– Когда она родилась? – Джессика совершенно лишилась ощущения времени.

– А, ну, дайте-ка я посмотрю… – Медсестра взглянула на карманные часики, висевшие на ее блузе. – Ей сейчас пятнадцать часов.

Пятнадцать часов… Я должна была покормить ее… Джессика накрыла рукой правую грудь, не ощутив в ней ничего необычного.

– Когда я могу покормить ее?

– У вас будет куча времени для этого. У нее был немного понижен уровень сахара в крови, и она очень проголодалась после такого приключения, поэтому она съела несколько бутылочек молочной смеси, но вы сможете наверстать упущенное когда угодно, как только будете готовы.

Хорошо?

Джессика кивнула. Хорошо.

– Можно мне еще поспать? – На нее как будто снова навалилась усталость.

– Разумеется! Нет ничего лучше для вас. Не беспокойтесь о Лилли, с ней все отлично, а если она проснется, я обещаю принести ее сюда. Я просто толкну дверь, и, если вам что-нибудь понадобится, покричите или дерните за красный шнур у вас над головой, и мы тотчас придем.

– Спасибо, – пробормотала Джессика, осторожно сползая на кровать и чувствуя незаживший шов на животе. Ее зовут Бесан. Бес.

Через два часа Джессику разбудил звук открывающейся двери.

– Доброе утро! – прошептал Мэттью, катя перед собой пластмассовую кроватку, в которой спала их дочь.

Собравшись с силами, Джессика села, заправив за уши сальные пряди волос.

– Мэтт. – Она тут же расплакалась.

– Не плачь, дорогая. Все будет хорошо. – Наклонившись над кроватью, Мэттью неловко приласкал ее, боясь причинить боль.

Всхлипывая, Джессика закрыла глаза и глотала слезы, стараясь смягчить жжение на задней стенке носоглотки.

– Прости…

– Тебе не за что просить прощения. Ты вела себя замечательно, Джесс. Я горжусь тобой.

– Мне не терпится взять ее на руки.

– Через секунду они принесут молочную смесь, и ты сможешь взять ее на руки и покормить, ты не против? – прошептал он.

Джессика кивнула, пристально вглядываясь в покрытую темным пушком головку, выглядывающую из свертка, лежавшего в кроватке. Она почувствовала облегчение от того, что ей не придется пробовать кормить ее грудью, пока не придется.

– Мы собирались назвать ее Бесан, – несмотря на физическое страдание, удалось проговорить Джессике.

– Ох, я знаю, но, родная, увидев ее, мне стало совершенно ясно, что это Лилли. Она – Лилли! То есть я не хотел забегать вперед и давать ей имя без тебя, просто так получилось. Разговаривая с ней, я сказал: «Привет, Лилли!» Вот и все. И это имя прижилось. Потом медсестра стала называть ее Лилли, и, разговаривая с твоими родителями, я сказал: «У нас родилась Лилли!» Тем дело и кончилось. – Он тихо засмеялся. – Лилли – красивое имя, и я знал, что оно одно из тех трех, которые ты выбрала. – Он вздохнул. – Не расстраивайся, Джесс, старайся не думать ни о чем. Тебе пришлось несладко. Вам обеим пришлось несладко. – Он взглянул на девочку, которая, казалось, спала у него за спиной. – Но мы все переживем и выдержим. Мы станем потрясающей семейкой, и я безмерно благодарен за то, что вы обе есть у меня, – выдохнул Мэттью, словно разминаясь, и она впервые заметила темные круги у него под глазами. Он погладил ее по тыльной стороне ладони, стараясь не задеть канюли.

– Что со мной произошло? – глотая слезы, спросила Джессика.

Встряхнув головой, Мэттью присел на край кровати. Джессика вздрогнула и напряглась, боясь, что он заденет ее живот, который очень, очень болел.

– Когда схватки замедлились, я подумал, что все идет как надо. Мы смеялись в родильной палате, а потом у тебя вдруг начались ужасные боли… – Вспоминая об этом, он закрыл глаза.

– Это я помню.

– Я не знал, что делать. Я до смерти испугался, Джесс. Просто до смерти испугался. Это был самый тяжелый момент в моей жизни. Я побежал позвать на помощь, меня не было всего несколько секунд, буквально несколько секунд, а когда я вернулся в палату с доктором, то нашел тебя упавшей, без сознания. Это был кошмар. Все закрутилось с дикой скоростью, и команда здешних врачей оказалась просто великолепной. Они выгнали меня из палаты, я хотел остаться с тобой, но они мне не разрешили. Они положили тебя на каталку и покатили куда-то. Я просто сидел в коридоре и ждал, пока они сделают тебе кесарево сечение. Никогда в жизни время не тянулось так медленно.

Джессика кивнула. Это все, что ей нужно было узнать, как будто для доказательства было недостаточно болезненного разреза на животе.

– У тебя произошел разрыв плаценты, у Лилли замедлилось сердцебиение, и она получала кислород не в том количестве, которое ей было необходимо. И у тебя открылось кровотечение. Сильное кровотечение… – Он провел ладонью по глазам и лицу, словно пытаясь стереть с него следы тяжелого воспоминания. – Все были в страшной панике. Я бы не хотел снова пережить это.

– О боже, Мэтт, – зарыдала она. Все случившееся было так не похоже на те сентиментальные переживания, которые должны были еще больше укрепить связь между ними и о которых она размышляла прежде. Ею овладело смятение. Казалось, Мэттью рассказывает о ком-то другом, как будто она проснулась с похмелья и совершенно не понимает, как оказалась здесь, в этом самом месте, и зачем пришла сюда. Это пугало и сбивало с толку. – Мне это не нравится.

– Я понимаю, Джесс. Но теперь все хорошо, и это главное. – Он говорил убедительно. – Твои родители безумно волновались. Я разговаривал с ними сегодня утром и сказал, что теперь все хорошо.

Из кроватки послышалось тихое хныканье. Мэттью, как по команде, отпрыгнул от кровати и взял их крохотную дочь на руки.

– Вот она, и ей не терпится познакомиться с мамочкой! – Аккуратно и легко подняв ее, словно он всю жизнь держал на руках новорожденных, Мэттью, поддерживая головку младенца, положил его на согнутую в локте руку своей жены.

– Какая она маленькая, – заметила Джессика, отгибая одеяло и разглядывая свою дочь, одетую в бледно-розовый комбинезон, подаренный матерью Мэттью. Он был ей велик. Рукава были аккуратно подвернуты на миниатюрных запястьях, штанишки свисали с ножек и пузырились на животике. Первое, что заметила Джессика, это то, что ее рука совсем не ощущала тяжести, это, скорее, было похоже на мешочек с костями, чем на настоящего человека. Потом она обратила внимание на густые темные волосы, взлохмаченные, словно их специально так уложили. Крохотные кулачки быстро метнулись к лицу, нанося удары по какому-то невидимому предмету, девочка засучила ножками, извиваясь в своем наряде из махровой ткани. У нее был маленький приплюснутый нос, а глаза были плотно закрыты. Ноготки были просто крохотными и уже отросли.

– Разве она не красавица? – Мэттью внимательно посмотрел на дочь с выражением безмятежной радости на лице.

Джессика кивнула. Она погладила пальцем пухлую щеку своей малышки. Поднеся ее к своему лицу, она вдохнула ее запах. Она благоухала.

В палату вошла другая медсестра с бутылочкой смеси.

– Привет, мамочка, – радостно улыбнулась она Джессике белозубой улыбкой.

Привычка называть рожениц их новым титулом явно не теряла своей привлекательности.

– Не мог бы ты сделать это, Мэтт? – Джессика почувствовала, как при мысли о том, что ей нужно покормить ребенка, у нее в груди нарастает паника. Приподняв на руках малышку, она смотрела, как Мэттью подхватывает ее и нежно прижимает к груди. Ее головка аккуратно лежала в изгибе под его подбородком, где идеально умещалась.

– Да, конечно. Ты думаешь, что не сможешь сама?

Джессика покачала головой.

– Это понятно, Джесс. Твой организм пережил большое потрясение. Все в свое время, любовь моя. – Удобно устроившись на синем виниловом стуле, он стал кормить свою дочь, при этом он ворковал и разговаривал с ней.

Джессика наблюдала за тем, как ее дочь сосет губками и глотает желтоватое молоко. Ей захотелось, чтобы Лилли унесли обратно в палату для новорожденных, оставив ее с Мэттью наедине. Все, чего она желала, это лежать в его объятиях и слушать, как он говорит ей о том, что все будет прекрасно.

Некоторое время спустя Джессику разбудил вопль свекрови. Маргарет Дин вошла в палату, опережая своего мужа, и улыбнулась невестке, бросаясь к стулу, сидя на котором Мэттью баюкал их новорожденную девочку. Вытянув вперед руки, в накинутом на плечи темно-синем кардигане, пузырящемся на спине, как накидка, она сжимала и разжимала пальцы, как будто готовилась получить медаль после того, как пересечет финишную прямую.

– О боже мой! О, дайте мне посмотреть на нее! Она восхитительна. – Это она бросила через плечо мужу, переминавшемуся с ноги на ногу у двери с огромной охапкой желтых роз, мешающей ему видеть происходящее и слегка угрожающей его равновесию.

– Мне довольно сложно что-либо увидеть сейчас, Маргарет. У меня в руках, черт побери, охапка цветов!

Джессика увидела, что Мэттью встает и осторожно передает Лилли на руки ее бабушке.

– О боже! О, вот ты какая, моя дорогая малышка! – От волнения Маргарет говорила низким голосом, нагибаясь и неловко разводя руки, словно она готовится получить такой эфемерный подарок, который может исчезнуть при малейшем движении или дуновении ветерка. Джессика видела, что по щекам Маргарет текут слезы, и обратила внимание на то, какой полный любви взгляд она бросила на своего мужа, как будто, держа на руках внучку, она перенеслась на двадцать четыре года назад, когда сама лежала в родильной палате. Ощущение от того, что она держит младенца и слышит его дыхание, оживило в ней воспоминания, и на какое-то мгновенье она почувствовала себя совершенно, совершенно потерявшей голову от любви.

– Ну, ну! Довольно. – Энтони Дин, положив огромный букет на тумбочку, подошел к жене. Обняв ее за тощую спину, он разглядывал Лилли Роуз из-за плеча жены, повернувшись, он ласково поцеловал ее в голову – Джессика никогда не видела, чтобы они относились друг к другу с такой нежностью.

Энтони кашлянул, стараясь скрыть выдававшие его эмоции. Наконец он повернулся к невестке.

– О, Джесс! Поздравляю тебя! Ты отлично поработала, моя девочка!

– Привет всем, – окликнул Роджер, стоя в проеме двери. Сияя, он вошел в палату, зажимая в руках розового плюшевого медведя с бантом на шее. Корал семенила вслед за ним, щеголяя большим значком с надписью «Я – бабуля!».

– Привет, дорогая! – Наклонившись, Корал поцеловала дочь в щеку. Джессика почувствовала, как к глазам подступают слезы. Она расплакалась от облегчения, увидев своих родителей.

– Прелестный значок, Корал! – улыбнулась Маргарет.

– Я рада, что он тебе понравился, Маргарет, потому что у меня есть такой же для тебя. – Роджер вынул из кармана второй значок и протянул его Энтони, который вертел его в руках, наблюдая, как меняет цвет перламутровый фон.

– А для меня есть? – пошутил Энтони.

– Нет, приятель, для нас есть вот что.

Джессика увидела, что отец вытащил из кармана брюк три свернутые сигары и протянул по одной Энтони и Мэтту. Мужчины, засмеялись, разделяя волнение и радость от появления на свет нового человека.

Пройдя по комнате, Маргарет сунула крошечный сверток в руки Корал, прижавшись губами ко лбу внучки, та закрыла глаза.

– Привет, малышка. Привет, Лилли. Я – твоя бабушка.

Сидя сбоку от кровати, Роджер вглядывался в личико девочки.

– О, Джесс, она настоящая красавица, такая же, как ее мамочка. – Наклонившись, он поцеловал дочь в щеку. – Я слышал, что тебе пришлось натерпеться. – Он улыбнулся, поглаживая ее по руке.

Джессика кивнула.

– Чуть-чуть.

– Но оно того стоит, а, Джесс? А теперь начинаются настоящие испытания.

Она кивнула. Опять. Она старалась не обращать внимания на дрожь в провалившемся животе.

– У моей малышки родилась малышка! Невероятно, правда? – ухмыльнулся он.

– Невероятно, – выдавила она.

– Бабуся Максвелл так и съела бы ее, это точно! – улыбнулся Роджер. – Она любила детей и обожала тебя. Вероятно, она сейчас смотрит на нас оттуда. – Он похлопал ее по руке. – И Дэнни тоже. Готов поспорить, он от души рад за свою младшую сестренку. – Он сглотнул.

Джессика смиренно кивнула.

– Полли уже заходила? – мимоходом спросила Корал, продолжая беззвучно повторять: «Привет, Лилли Роуз».

– Нет, еще нет.

– Ни на секунду не оставляй ее одну с малышкой. Не успеешь ты и глазом моргнуть, как она проколет ребенку уши и сделает подходящую татуировку с изображением херувима на попке. – Она понимающе улыбнулась дочери.

Мэттью усмехнулся.

– О нет! Я бы убил ее. – У него перехватило горло. – Я сверну шею любому, если только один волосок упадет с головы Лилли, я убью его!

Джессика была поражена тем, с какой страстью он произнес это.

Роджер громко захохотал.

– Теперь ты все понимаешь, Мэттью. И поверь мне, эти чувства только усиливаются со временем. Подожди, пока она придет из школы и скажет тебе, что Тейлор обижает ее, или, спаси бог, вернется домой с перстнем на пальце и скажет, что влюблена в чертова адвоката, который болеет за «Куинз Парк Рейнджерс»!

– Адвоката, который подарил ей Лилли, – напомнила ему Корал, глубокомысленно кивнув.

Роджер улыбнулся.

– Ах да. За это, Мэттью, я тебе все прощаю. – Он подмигнул зятю, у которого горели щеки.

Все были так взволнованны, что стены словно вибрировали от эмоций. Джессика видела, что все, кого она любила, всецело охвачены преклонением перед Лилли. Однако она чувствовала себя скорее наблюдателем, чем участницей, как будто она была единственной трезвенницей на вечеринке, единственной, кому было не до шуток. Она уговаривала себя улыбнуться. Давай, улыбнись! Ведь этот день должен быть счастливым. Ей захотелось, чтобы все ушли, тогда она могла бы снова заснуть, но в то же время она цепенела при мысли, что останется с ней одна. С ней. С Лилли, она имела в виду Лилли. Она не понимала, кто такая Лилли. Она не могла отделаться от мысли, говорившей ей, что это не ее ребенок: она ли мама Лилли? Она не видела, как девочка родилась, как она может быть уверена? Она понимала, что это смешно.

– Представляешь, если бы ее у тебя не было? – радостно улыбаясь, спросила Маргарет, прерывая ее размышления. – Нелепо, правда? Даже когда они совершенно несмышленые, как Лилли, ты просто не можешь вообразить, что их нет в твоей жизни. Это удивительно, разве не так? Любовь с первого взгляда? Ты помнишь это, Корал?

– Да, верно, – пробормотала Корал, не в силах оторвать глаз от лежащего на ее руках младенца.

Джессика пристально смотрела на свою мать, которая казалась ошеломленной, влюбленной, потерявшей голову от любви. В памяти всплыли ее слова: «Стоит тебе разок взглянуть на это маленькое личико, и ты, как все мы, влюбишься в него. Кажется, будто облако любви обволакивает тебя так плотно, что для чего-то другого не остается места».

Она не могла остановить подступившие без всякого предупреждения слезы. Она чувствовала себя отстраненной, оторванной от всех и от всего. Ее мучила боль, каждая ее мышца болела по-своему, но не одним физическим страданием были вызваны ее слезы.

Корал заметила искаженное лицо Джессики на подушке. Она передала Лилли Маргарет.

– Бедняжка, ты выглядишь утомленной. Все будет значительно лучше, когда ты как следует выспишься, обещаю тебе. – В уголках глаз Корал появились морщинки, когда она улыбнулась, слова матери успокоили Джессику. Она не давала необдуманных обещаний. Отец кивнул, соглашаясь с ней. Джессике хотелось поверить в то, что они знают лучше, беда в том, что она не чувствовала себя просто утомленной. Она как будто окаменела. Паника сжимала ей грудь, ей хотелось сказать: «Забери меня домой, папа, пожалуйста, возьми меня и отвези домой. Вынеси меня из машины и положи на мою кровать, поставь стакан воды на мой прикроватный столик и включи ночник, подоткни мне одеяло и оставь дверь приоткрытой, чтобы услышать, если я позову… Я не знаю, что произошло со мной, папа. Я уснула, а потом проснулась, и Лилли была здесь. Я ожидала увидеть Бесан, а увидела Лилли. И Мэттью едва смотрел на меня, потому что не мог оторвать глаз от нее, а я глядела на нее и чувствовала… совсем не то, что, мне кажется, я должна была бы чувствовать. Мое единственное желание – уснуть». Но она, разумеется, промолчала. Вместо этого она вытерла слезы платком, который отец протянул ей, и постаралась улыбнуться.

7 апреля 2014 г.

Иногда вам приходится играть, разве не так? Скрывать свои истинные мысли или чувства. Утверждать одно, а верить в другое. Здесь я занимаюсь этим все время. Мне приходится так поступать. У меня было много времени для того, чтобы подумать, и я встретила много сломанных людей. Я узнала, что с первого взгляда не всегда можно отличить добро от зла или правду от лжи. И не всегда можно отличить мысли от слов. Доктор попросил меня подумать об этом, и я думаю. Я не хочу ни с кем разговаривать и не хочу заводить друзей. Поэтому я веду себя тихо и стараюсь быть незаметной.

Сегодня ко мне в комнату вошла врач-психотерапевт и увидела, что я рисую, на самом деле я ни о чем не думала, просто машинально водила карандашом, изображая устремляющиеся вниз вихри, возможно, это были облака или тенистые заводи, слегка напоминающие лужи. Над одной лужей я нарисовала лицо со взъерошенными волосами, с льющимися из глаз слезами и погруженным в воду ртом. Я видела, как она прищурилась, пытаясь расшифровать мои беспорядочные штрихи. Она широко улыбнулась, как будто бы я дала ей правильный ответ.

– Великолепно, Джесс, очень хорошо, что вы самовыражаетесь, анализируете свои мысли посредством искусства, вам больше всего нравится заниматься именно этим?

Я кивнула главным образом потому, что не хотела разочаровывать ее. Казалось, она так довольна видеть мои неразборчивые каракули, просто счастлива.

13

Закрыв глаза и со спускающимся на бедра, когда она нагибалась, мешковатым животом Джессика сидела в своей ванной комнате и очень, очень глубоко дышала. Прошло около двух недель с тех пор, как она родила, и не было никакой надежды на то, что она сможет застегнуть молнию на своих обтягивающих джинсах, даже если сменит пижамные штаны. Шов хорошо зажил, превратившись в тонкую, словно карандашную, красную линию над лобком, и общая слабость после кесарева сечения исчезла. Теперь она могла распрямиться, не морщась. По правде говоря, ее тело успешно возвращало себе прежний вид.

Открыв глаза, она уставилась на свое отражение в большом настенном зеркале и почувствовала отвращение к собственной внешности. Волосы были грязными, и она не могла припомнить, где была ее косметичка и тем более когда она в последний раз открывала ее. Она пригладила челку и прикусила губы, чтобы они стали чуть ярче. На самом деле то, как она выглядит, зависело не от этого.

Лилли плакала. Она плакала уже целую минуту, и поэтому Джессика пряталась в туалете. Она слышала, как Мэттью ковыряется на кухне, и знала, что, едва услышав оживший сигнал радионяни, вопящий, как сирена, он побежит на него.

Словно по команде, Джессика услышала тяжелые шаги мужа, поднимающегося по лестнице, который кричал: «Все нормально, Лилли, папочка идет. Не плачь, малышка, я иду к тебе!», а потом: «Джесс? Джесс?» Было ли это намеренно или нет, но ей послышались обвинительные нотки в этом призыве, и мысленно она конкретизировала подтекст: «Где ты? Почему ты не идешь к Лилли? Она плачет, а ты – ее мать и должна бежать к ней всякий раз, когда она нуждается в тебе…»

– Извини, Мэтт! Я – в туалете. Я ненадолго застряла. Ты взял ее? – с улыбкой окликнула она через закрытую дверь, стараясь, чтобы ее голос звучал правдоподобнее.

– О, ладно, ерунда. Да, я взял ее!

Сжав зубы, Джессика слушала, как Мэттью бормочет что-то слащавое и добродушно подтрунивает, как всякий раз, когда общается со своей дочуркой.

– Ты-самая-лучшая-малышка-на-целом-свете! Да, это ты! Это ты! – после чего он чмокал Лилли в щеку. – Так и съел бы тебя, Лилли! Да, я мог бы! Я мог бы съесть тебя с хлебом! – И он снова целовал ее.

Джессика почувствовала, как напряглась ее челюсть и задрожали пальцы. Ее ревность вспыхивала от малейшей искры, после чего ее мгновенно охватывало чувство вины, разгоняющее кровь по жилам и бьющее рикошетом по животу. Как можно быть такой ревнивой? Она – твой ребенок, твоя дочка.

– Ты там в порядке, мамочка? – Мэттью тихо постучал в дверь ванной комнаты. Она слышала, как Лилли икает от облегчения и радости оттого, что отец держит ее на руках. – Мы спускаемся на обед, встретимся внизу!

Джессика не могла бы сказать с уверенностью, что ее бесит больше – его веселый тон или то, что он называет ее мамочкой и говорит как за себя, так и за Лилли. Ей давно хотелось просто поговорить с мужем. Так, как они обычно это делали.

Встав, Джессика внимательно посмотрела на свое отражение и спустила воду в унитазе, старясь притвориться, что все в порядке. Проведя рукой по груди, она не почувствовала ничего, кроме облегчения оттого, что она не в состоянии кормить грудью свою дочь. Акушерка сочувственно прищелкивала языком и хлопала ее по руке, словно извиняясь. «Такое иногда случается», – сказала она. Джессике было все равно. Поскольку у нее не было молока, не было другого выбора, кроме как продолжать кормить Лилли молочной смесью, дополнительным же преимуществом было то, что чаще всего Мэттью мог взять на себя ответственность за ее кормления, что он делал, разумеется, с большой охотой.

Давай, ты можешь это сделать, Джесс! Соберись и думай о хорошем. Она попыталась сосредоточиться на своих мыслях. Все будет отлично. Все будет просто замечательно. То есть ты не такая, как твоя мать с ее любовью с первого взгляда, это ничего. Все люди разные. Возможно, тебе понадобится больше времени. Сделав еще один глубокий вдох, она спустилась по лестнице, еле волоча ноги, и прошла на кухню.

– Мы как раз волновались, не застряла ли ты в туалете! Правда, Лилли? Мы собирались вызывать бригаду пожарников. – Мэттью обращался к Лилли, лежавшей в переносной кроватке, стоявшей на подставке в углу комнаты, у комода.

– Что у нас на обед? – с улыбкой спросила Джессика, не обращая внимания на его замечания.

– Ох, я решил остановиться на обычной порции молочной смеси в 65 граммов! За которой последует радостное отрыгивание. – Он помахал бутылочкой в ее сторону.

– Я имею в виду для нас, идиот! – вздохнула она.

– Знаешь что, покорми Лилли, а я быстренько организую тосты с сыром. Как тебе?

Джессика кивнула.

– Очень заманчиво. – После того, как она родила Лилли, у нее пропал аппетит, но кусочек сыра на тосте помог бы скрыть обман.

Когда Мэттью вручил ей бутылочку, Джессика почувствовала, что у нее, как обычно, сдавило живот, чаще забилось сердце и откуда-то изнутри ее тела стала распространяться паника. Она неловко держала бутылочку, которая скользила в ее ладони так, как ни у кого другого. Даже ее отец выглядел профессионалом, когда, держа Лилли на одной руке, он другой рукой кормил ее, расхаживая по кухне и лениво болтая с ней, словно занимался этим вечно. Кормя дочь, Джессика чувствовала себя удобно только в одном положении, в специальном кресле и предпочтительно когда на нее никто не смотрел. Медленно подойдя к переносной кроватке, она улыбнулась, глядя сверху вниз на дочь, которая, задрав ножки, пыталась схватиться руками за пустоту и скашивала глаза, стараясь ни на чем не останавливать взгляд.

– Привет, Лилли. Это я, твоя мама, – кивнула она.

– Разумеется, она знает тебя! Она тебя любит, – засмеялся Мэттью, беря в руки кусок чеддера, одиноко лежавшего в глубине холодильника.

Джессика нервно посмотрела на него. Она понимала, что он старается изо всех сил, но хотя его замечание должно было бы успокоить ее, он добился обратного эффекта, заставив ее почувствовать себя обманщицей. Почему ей было так тяжело? Как могла бы она описать то замешательство, в котором пребывала, когда ей приходилось разговаривать с ребенком, со своим ребенком?

Взявшись одной рукой за кроватку, она попыталась другой рукой приподнять Лилли за плечики, поняв, что рычаг должен быть больше, она уложила ее на мягкий матрасик. Лилли, явно недовольная ее неловкостью, начала плакать. Джессика увидела, как у Мэттью подергиваются руки в отчаянии от того, что он не может взять на себя эту задачу, ему хотелось бы с легкостью подхватить дочь и перекидывать ее высоко в воздухе с одной руки на другую для того, чтобы доказать, как это просто.

Поставив бутылочку на пол, Джессика попыталась во второй раз. Задействовав на этот раз обе руки, она подняла дочку и неуклюже положила ее на сгиб правой руки. Потом она неловко наклонилась, чтобы взять бутылочку, стоявшую у ее ног. Это было не так легко, поскольку шов давал о себе знать при каждом непривычном движении. Когда она пригнулась, Мэттью закричал: «Ты должна поддерживать ее головку, Джесс!» Лишившись присутствия духа и широко раскрыв глаза, она распрямилась и уставилась на бутылочку, пытаясь придумать, как бы поудобнее взять ее, не наклоняясь слишком низко и не давая склониться головке Лилли.

– Не… мог, не мог бы ты подать мне бутылочку? – почти прошептала она, с осторожностью направляясь в гостиную, ступая так, будто идет по битому стеклу, обдумывая каждый шаг.

Мэттью молча кивнул и положил сыр на столешницу. Обед может подождать.

Повернувшись, Джессика опустилась в удобное кресло, обитое серовато-коричневой тканью, стоявшее у окна их дома в викторианском стиле. Вытащив левой рукой подушку из-под спины, она положила ее на колени, так что та оказалась ниже подлокотника кресла. На перовую подушку она положила головку Лилли. Когда она выдохнула, то поняла, что долго сдерживала дыхание.

– Привет, любовь моя. – Мэттью передал ей бутылочку, и она поднесла ее к жадному рту Лилли.

– Она – чудесная маленькая обжора, правда? – ворковал он. Он подложил палец под бутылочку. – Просто слегка приподними конец, чтобы убедиться, что она не глотает воздух, так она потом быстрее утихомирится.

– Хорошо, – кивнула Джессика, приподнимая, как ей было сказано, конец бутылочки и стараясь с точностью следовать совету.

Сев у ее ног, Мэттью поцеловал ее колено.

– Знаешь, Джесс, все будет хорошо. Когда ты немного привыкнешь, все станет намного легче.

Она кивнула, отчаянно надеясь на то, что это правда.

– Я думаю, хорошо, что завтра я выхожу на работу, у вас с Лилли появится шанс узнать друг друга получше. И прекрасно, что твоя мама приедет на пару дней. – Он улыбнулся. – Я понимаю, что тебе пришлось нелегко. Мне кажется это потому, что у тебя были такие трудные роды и для тебя это был шок. Кэти, патронажная сестра, согласна со мной.

– Я знаю, – прошептала она.

– Ты хочешь, чтобы я отделался от Джейка? – спросил Мэттью.

– Гмммм?

– Сегодня вечером он должен зайти на чашку чая, не хочешь ли ты, чтобы я попросил его не приходить?

– Я не против, – пожала она плечами. Нет, пожалуйста, не нужно Джейка. Не сегодня. Я не хочу никого видеть. Никого.

– Ему ужасно хочется посмотреть на нашу малышку. – Мэттью пощекотал рукой пальчики на ножке Лилли. – И я не могу винить его, она такая красавица! – Опять, опять он говорил с ней, как с ребенком… – Должен признаться, я скучаю по этому идиоту. Будь умницей, соберись с силами, я уверен, что он не задержится надолго.

Джессика кивнула, не отрывая глаз от ребенка. Часом позже грохочущий голос Джейка нарушил хрупкое спокойствие.

– Привет, амигос! – закричал он, входя в коридор.

Джессика ощутила, как спящая Лилли вздрогнула у нее на руках. Закрыв глаза, она попыталась выжать из себя улыбку и найти теплые слова для приветствия, которых ожидал Джейк. Она слышала, как они с Мэттью фыркают и добродушно подшучивают друг над другом в коридоре, как в старые добрые времена. Она внимательно посмотрела на малышку у себя на руках, надеясь, что та не проснется, пока не проснется. Было досадно, что она не умеет обращаться с Лилли, но вести себя так в присутствии посторонних было еще хуже.

– Ну, ну, ну, Джессика Дин. Слушай, ты выглядишь как настоящая мамочка! – пронзительно закричал Джейк, входя в гостиную. – Скучаешь здесь и выглядишь выжатой как лимон со своей крошкой на руках. Как дела? – Он наклонился и поцеловал Джессику, придерживая полу пиджака, чтобы не задеть Лилли.

– Все хорошо, – улыбнулась она.

– Ты смотришься очень естественно, – сказал он, расплываясь в улыбке. – Она маловата, я ожидал увидеть модель побольше. – Вскинув густые брови, он внимательно разглядывал ребенка у нее на руках.

– Она еще младенец, Джейк. Они должны быть маленькими, – неодобрительно заметил Мэттью.

– Допустим, что так, – кивнул Джейк. – На кого она похожа?

– На себя, – ответила Джессика.

– Иди ты! Какое облегчение. Если бы у нее был нескладный нос, как у ее отца, его было бы видно за километр.

– Ей повезло, что у нее самый изящный из всех носиков, которые создал Бог, – как ни в чем не бывало заявил Мэттью.

– О, кто-то влюбился не на шутку! – Джейк толкнул друга в бок.

– Приятель, я совершенно без ума от нее. Я знаю, что хотел стать отцом, но я совершенно не представлял себе, как это повлияет на меня. Если бы кто-то сказал мне, что я буду испытывать такие чувства к другому живому существу, я бы не поверил ему.

Обычно ты испытывал те же чувства по отношению ко мне…

Мэттью вздохнул.

– В ту самую секунду, когда я взял ее на руки, меня как будто ударили под дых. Как будто я снова встретил Джесс, только еще больнее. Она нуждается во мне, нуждается в нас. Когда от тебя зависит такое совершенно беспомощное существо, это огромная ответственность, но также самая большая привилегия.

Все умолкли, обдумывая слова Мэттью.

– Черт побери, приятель, ты рассуждаешь как Человек-паук, – проговорил Джейк.

Все трое рассмеялись, а Джессика, заливаясь смехом, почувствовала, как пульсирует ее прежнее «я», пробиваясь через удушающую маску материнства, и сквозь щель тянется к ней, размахивая рукой.

– Полли еще не заходила со своим чокнутым хиппи-вегетарианцем? – спросил Джейк, шлепаясь на диван.

– Не называй его так. На самом деле он симпатичный. – Джессике захотелось защитить как подругу, так и Топаза, теплота и искренность которого тронули ее.

– Я не говорил, что он не симпатичный!

– Назвать его чокнутым хиппи-вегетарианцем – это не комплимент, Джейк! – Джессика почувствовала, что ее лицо снова подергивается от смеха. Достаточно было Джейку заглянуть к ним для того, чтобы она вспомнила, что такое обычная жизнь.

– Ладно, ладно. – Джейк кивнул, подняв ладонь вверх. – Говоря о нем, я буду называть его только его настоящим именем – Топаз.

И снова все втроем чуть не расхохотались.

– Топаз? Нет, ну, на самом деле, Джесс, что за имя, мать твою! – заорал Джейк.

Лилли спала, не замечая, что происходит вокруг. Джессика, которая смеялась и болтала со старым другом, держа на руках малышку, впервые после родов почувствовала себя естественно. Может быть, я справлюсь. Я смогу.

– Как бы то ни было, я не хочу показаться невоспитанным, но что нужно сделать мужчине, чтобы ему здесь предложили пиво? Если родительский долг выглядит именно так, то плюньте на него! Я здесь уже десять минут, и мне даже не предложили чашки чая или холодного пива. Ваши моральные нормы спят, и я думаю, что это все по ее вине! – Джейк указал на Лилли, которая, вздохнув, как по сигналу, сложила ручки на животе.

В дверь позвонили. Мэттью вскочил, и Джессика услышала громкий вопль своей лучшей подруги. От перспективы встречи с новыми гостями у нее все перевернулось внутри.

Она посмотрела на Джейка.

– Полли и вправду увлеклась этим парнем, и ты будешь очень любезен, если дашь ему понять, что ему здесь рады.

Откинув голову назад, Джейк захохотал.

– Я серьезно! – прошептала она. – Они забежали ненадолго, поэтому будь любезен. – Она погрозила ему пальцем, словно желая подчеркнуть свою угрозу.

– Хорошо, Джесс! Чтоб мне провалиться, что за тон, ты что, тренируешься быть сердитой мамочкой?

– Рядом с тобой я могу потренироваться вволю, Джейк. Я еще не забыла, как ты растрезвонил всему свету о том, что я беременна!

– О, слава богу. Я думал, ты все еще злишься на меня за то, что я рассказал твоим родителям о том, что вы с Мэттом трахались на первом же свидании! – С самодовольным видом Джейк поднял бутылку пива. – Разумеется, я буду вежливым, но спорим, что он жалкий слабак со скверной кожей и бегающими глазками. – Он пожал плечами. – Вегетарианцы обычно такие важные, их снедает желание рассказать всем, почему есть мясо – значит убивать. Я нахожу в себе очень мало общего с пожирателями чечевицы.

Войдя в гостиную, Полли сначала скривила губы при виде Джейка, а потом улыбнулась подруге.

– Ох, Джесс! Посмотрите-ка на нее! – Она наградила подругу поцелуем. – Можно мне подержать ее? – От нетерпения у нее чесались руки, когда она присела у ног Джессики и взяла на руки спящую Лилли.

– Это Топаз, – объявил Мэттью, войдя вместе с ним в комнату.

Джейк переводил взгляд с резко очерченной нижней челюсти кавалера Полли на своего приятеля. По его взгляду можно было догадаться по крайней мере о трех моментах, обычно провоцирующих его насмешку: нелепое имя, длинные волосы, а также целая коллекция браслетов и кожаных шнурков на запястьях. Обоим припомнились те времена, когда они делили комнату в общежитии университета со Скотти, который появился после летних каникул, щеголяя кожаным шнурком на шее, что выглядело так же подозрительно, как обесцвеченные пряди его волос. С тех пор его стали называть Просветленным.

– Поздравляю тебя, Джесс. И тебя Мэтт. Вы, должно быть, на седьмом небе от счастья. Разве это не удивительно? – Топаз говорил как человек, у которого большой опыт общения с новорожденными.

– Итак, Топаз… – Джейк замолчал, словно ожидая взрыва хохота. – Какое необычное имя. Оно передается из поколения в поколение? – Прежде чем отпить глоток пива, он бросил на Мэттью быстрый взгляд. Игнорируя просьбу Джессики быть повежливее, он начал допрос исключительно из желания угодить другу.

Топаз выступил вперед.

– Прошу вас, зовите меня Паз. И на самом деле нет, это не семейное имя. Я – первый.

– Правда? Ты меня поражаешь, – притворился удивленным Джейк.

Сложив пальцы вместе, Топаз поставил локти на колени.

– В действительности при крещении мне дали имя Ролан Раймон Жак де Буйе. Раймон Жак де Буйе – это то имя, которое передавалось из поколения в поколение, поэтому моего старшего брата зовут Саймон Раймон Жак де Буйе. Но мой крестный, взглянув на мои голубые глаза, назвал меня Топазом. Мне было около двух лет, мы жили в родительском доме на Сен-Бартсе[13]. Это что-то вроде прозвища.

Полли самодовольно улыбнулась, поглядывая в сторону Джейка. Он колебался, сбитый с толку родственными связями мужчины и его явным благополучием. Запинаясь, он быстро проговорил:

– Итак… итак, Паз, ты обучаешь йоге? – и улыбнулся.

– Да, йоге, медитации, духовному здоровью и все такое.

Джейк посмотрел на Мэттью.

– А для того, чтобы заниматься медитацией, ты должен находиться в хорошей физической форме, не так ли? – хмыкнул он.

Топаз встал и, аккуратно приподняв двумя пальцами край белой полотняной рубашки, обнажил идеально вылепленный смуглый пресс.

– Отчасти мне также помогают тренировки по смешанным видам боевого искусства и бег. Я считаю, что это тройственное сочетание и тренировки помогают мне не только поддерживать себя в хорошей физической форме, но также сохранять выносливость. – Опустив рубашку, он провел ладонями по упругим бедрам.

Джейк втянул свой небольшой животик и повернулся к своему другу.

– Посмотрим в выходные на футбол, Мэтт?

Полли подмигнула Джессике. Ей доставляло удовольствие наблюдать за увертками Джейка.

– Мне кажется, я никогда не отпущу ее, – вырвалось у нее. В ее глазах, пристально смотрящих на Лилли, блестели слезы. – Нет лучшего лекарства на свете, чем подержать ее на руках. – Она обернулась на мучителя Паза. – Ты держал ее на руках, Джейк? – мимоходом спросила она.

– Нет. Я слишком неуклюж для того, чтобы мне доверять что-нибудь такое же хрупкое. Знаешь, у меня руки-крюки.

– Ты уверен, что не хочешь? – проговорил Паз, и все, кроме Джейка, громко рассмеялись.

Расстегнув рубашку, Мэттью бросил ее за дверь спальни, где скрывалась корзина для грязного белья. – Как приятно было всех увидеть, не так ли?

– Да, приятно. – Джессика отпила глоток воды из стакана и снова села на кровать.

– Лилли им понравилась.

– Да, понравилась.

– Заметь, ее трудно не полюбить. Полли была на удивление добра к ней, тебе не кажется? Интересно, почему она такая неразговорчивая теперь, когда на сцене появился Паз. Не могу представить себе Джейка в роли отца, а ты? – Мэттью снял джинсы и повесил их в шкаф.

Джессика вздохнула.

– На самом деле кто знает.

– Мне не хочется завтра идти на работу. Мне хотелось бы побыть дома с моими девочками. Я не хочу ничего пропустить.

Джессика кивнула, полагая, что не стоит комментировать, боясь, что спровоцирует излияние чувств.

Мэттью прыгнул на кровать и, изогнувшись, склонился над ней.

– Иди сюда, – скомандовал он и стал притягивать ее к себе, просунув руку под ее спину и заключая в объятия. Поцеловав ее в голову и скользнув ладонью по плечу и спине, он поцеловал ее в шею.

Джессика напряглась и, положив ладонь ему на грудь, слегка оттолкнула его.

– Нет! Я не могу… мы не можем ничего делать, Мэтт. Доктор сказал подождать шесть недель. То есть…

Мэттью отпустил ее и сел на кровати.

– Господи, Джесс, не нужно так смотреть на меня! Я только пытался помочь тебе расслабиться! Мне было приятно обнимать тебя, я не собирался на тебя прыгать! Я знаю, что сказал доктор. Я был там, ты не забыла? И если говорить точнее, то он сказал, что шесть недель – это общая рекомендация, но если ты не будешь испытывать неудобства раньше этого срока, тогда…

– Я испытываю неудобство, – прервала она его, вложив в эти слова больше смысла, чем намеревалась.

– Как будто я об этом не знаю! – иронически усмехнулся он.

– Прости, – пробормотала она. – Просто я не готова…

– Я знаю, что нет. Я знаю, что ты ко многому не готова, ну и прекрасно. – То, как он это сказал, совершенно не соответствовало его словам. – Не будем спешить. Но больше никогда не отталкивай меня, как сейчас. Мы – в одной лодке, ты помнишь об этом? И я люблю тебя.

Заведя будильник, Мэттью выключил лампу и повернулся на бок. Глядя на его мускулистую спину, Джессика понимала, что он отнюдь не спит. Закрыв глаза, она ждала, когда придет сон. Прости меня, Мэтт. Прости.

17 марта 2014 г.

Сегодня ко мне заглянула улыбчивая медсестра. Не то чтобы она была мне подругой, но у нее дружелюбное лицо, и это приятно. Я вижу ее изредка, когда прибывают новички или когда ей приходится работать в нашем крыле.

– Как дела, Джессика? – спросила она, причем не так, как спрашивают доктора или охранники, а так, будто ее действительно интересует, что я отвечу.

Отложив альбом, я посмотрела на нее снизу вверх.

– Чуть лучше, – сказала я, что было правдой. Не могу до конца объяснить это, но с тех пор, как я стала больше рисовать, водя карандашом по бумаге и делая зарисовки своих мыслей и страхов, мне стало казаться, что я способна изгнать дурные мысли, которые слишком долго кружатся вихрем вокруг меня. Это, несомненно, помогает. А моему психотерапевту это помогает понять, что мне трудно самовыражаться.

Улыбчивая медсестра скосила глаза на альбом.

– Это хорошо. – Она улыбнулась, и мне стало легче оттого, что есть кто-то, кто рад тому, что я, возможно, поправляюсь, даже если это всего лишь один человек. – Что вы рисуете? – спросила она, показывая на мой рисунок.

Подняв лист, я позволила ей рассмотреть свой карандашный набросок с вершинами хребта Трамунтана, с остроконечными деревьями и террасой, где из-за железной ограды выглядывает солнце.

– Вот это да, да вы просто молодец!

Я почувствовала, как от комплимента у меня чаще забилось сердце.

– Где это? – спросила она, сложив руки на груди, словно у нее была куча времени, и она могла поболтать.

И я опять сказала правду.

– В этом месте я была так счастлива, как никогда. Я много думаю об этом.

Улыбнувшись, она сказала:

– Как здорово, что есть такие места, не правда ли?

Я кивнула. Для меня это было не просто здорово, это было тем, что поддерживало меня, мысль о том, что я смогу поехать туда, о том, что там меня, возможно, ждет счастье.

14

Услышав, как захлопнулась входная дверь, Джессика подложила подушку под спину и сделала глубокий вдох. Тот день, когда три недели назад Мэттью вернулся на работу, был черным днем. Весь вечер до этого Джессика наблюдала, как он гладит свои рубашки, сортирует свои записи, она пристально вглядывалась в него, умоляя про себя, чтобы он прочитал ее мысли. Она понимала, что должна была бы выгладить его рубашки – довольно было того, что его мысли были заняты подготовкой к выходу на работу после двухнедельного отпуска, – но она была не в состоянии подняться с дивана. Она боялась озвучить свои опасные мысли: «Не оставляй меня, Мэтт, пожалуйста, останься здесь! Я не справлюсь без тебя! Я понимаю, что должна была привыкнуть, но я не привыкла! Я не могу вместе с ней подниматься и спускаться по лестнице, потому что боюсь споткнуться и упасть. И как я узнаю, достаточно ли она поела или когда нужно поменять подгузник? Почему ты этому научился, а я – нет?»

Теперь, услышав, как он схватил свои ключи с пристенного столика и вышел на улицу, в большой мир, Джессику переполняло чувство одиночества. Неважно, что она изо всех пыталась успокоиться, вслух напоминая себе о том, что все, что от нее требуется, это оставаться здесь, в их чудесном доме, и заботиться о здоровье малышки. Это ни йоту не приблизило ее к тому, чтобы избавиться от вязкого ощущения горькой безнадежности, наполнявшего все ее существо. Малейший намек на критику раздражал ее. Одна только мысль о том, что он обсуждал ее с патронажной сестрой Кэти, привела Джессику в ярость. Она предположила, что трудные роды стали для Джессики своего рода шоком – что же, это истинная правда, Кэти! Ты думаешь? Гнев нарастал быстро, но еще быстрее она погружалась в глубокую безысходность. Свою печаль она представляла как нечто, таившееся внутри нее, ползающее по ее жилам и заполняющее любые пустоты, которые можно было отыскать. Сейчас эта темная масса находилась под горлом, и она знала, что не сможет проконтролировать ее, она выплеснется наружу и поглотит ее. Этого она боялась больше всего.

Она лежала, позволяя холодному покрову страха окутывать себя, безнадежно желая, чтобы день прошел поскорее и она услышала, как Мэттью открывает замок своим ключом, что означало, что она сможет переложить на него ответственность за Лилли. Она ничего не могла поделать с собой, чтобы перестать так думать. Ей было все рано, какая стоит погода – светит солнце или идет дождь, пасмурно или светло на улице, каждый день становился для нее вызовом еще до того, как начинался, что изматывало ее.

Она принимала любое предложение о помощи от своих родителей или от родителей мужа. Всякий раз, когда она передавала Лилли им в руки, она испытывала что-то вроде экстаза, но подъем быстро сменялся болезненным спадом, сопровождавшимся страданием от осознания своей вины. Джессика избегала групповых занятий для молодых мам и малышей, компаний из женщин с прогулочными колясками, преграждающих проход в кафе и обменивающихся советами по воспитанию детей, воркуя со своими отпрысками и сравнивая их друг с другом. Она была не похожа на них. В ней не было здорового ощущения материнства, и в походке не было упругости, ее похудевшее после беременности тело еще не приобрело прежние формы.

Джессика взглянула на часы, было 7 часов утра, а она уже чувствовала себя совершенно изнуренной при мысли о том, что ее ждет впереди. При мысли о том, что она проведет много часов одна наедине с ребенком, к горлу подкатывал комок страха. Закрыв глаза, она стала молиться про себя. Пожалуйста, пожалуйста, пусть она спит. Пусть она спит и оставит меня в покое. Я не могу заниматься этим. Я не могу сегодня опять заниматься этим. У меня нет сил. Это было бессмысленно, потому что она только что проснулась после крепкого девятичасового сна, который лишь ненадолго был прерван для того, чтобы успокоить расплакавшуюся Лилли, а потом она сразу же вернулась в кровать.

Сбросив с себя пуховое одеяло, она соскользнула на край кровати и осторожно села. Нога неохотно и тяжело опустилась на пол: даже для того, чтобы встать с кровати, ей приходилось прикладывать огромные усилия. У нее сохранились смутные воспоминания о том времени, когда она вбегала в комнату и прыгала на кровать, толкая Мэттью и приземляясь рядом с ним, и они оба хохотали, сбрасывая одежду. Казалось, это был другой человек, с которым она с трудом могла ассоциировать себя.

Джессика села на толчок, напоминая себе о том, что не нужно трогать ручку смыва – не шуметь, чтобы не разбудить Лилли, пока она сама не проснется. Медленно выбравшись из темноты примыкавшей к спальне ванной комнаты – она не хотела рисковать и щелкать выключателем, – Джессика, наклонившись вперед, встала на четвереньки, готовясь лечь в гнездо из подушек, которое только что покинула, когда через коридор до нее донесся нерешительный и жалобный плач ребенка.

– Нет, нет, нет! Прошу тебя, нет. – Прикрыв рот рукой и закрыв глаза Джессика секунду или две оставалась в том же положении, надеясь, что хныканье скоро прекратится и Лилли просто найдет свой большой палец, успокоится и снова заснет. На какое-то время все стихло. Джессика выдохнула и улыбнулась. Даже если передышка продолжится всего несколько минут, она воспользуется ею сполна. В ту же самую секунду, когда она опустила голову на подушку, Лилли начала вопить не на шутку.

Уткнувшись лицом в мягкую подушку, Джессика зарыдала, горячие слезы заполнили нос и горло. Она заставила себя встать с кровати. На тяжелых, как свинец, ногах она, шаркая, прошла по коридору и остановилась в проеме двери детской.

– Шшшш… – проговорила она, глотая слезы. – Шшшш…

Перестав плакать, Лилли чихнула и начала снова. Она хотела, чтобы ее взяли на руки, переодели и покормили, но, стоя в двери, никак невозможно было ее утешить.

Медленно подойдя к кроватке, Джессика положила ладонь на грудку дочери. Лилли икнула и заплакала.

– Прошу тебя, Лилли, усни. Шшшш…

Казалось, ее просьба только еще больше огорчила ребенка. Со струящимися по лицу слезами Джессика протянула руки и подняла икающего ребенка. Держа малышку на вытянутых руках, она осторожно и медленно шагнула на лестницу, боясь споткнуться. Как она объяснила бы это Мэттью? Она боялась, что он придет в ярость, если она нечаянно навредит Лилли. Не то чтобы он когда-нибудь проявлял гнев, на самом деле все было наоборот – он был терпелив, ободрял и поддерживал ее. Но по опыту Джессика знала, что вскипает под покровом внешнего спокойствия, когда любишь кого-нибудь так, как он любил Лилли.

Войдя на кухню, Джессика улыбнулась и вытерла слезы рукавом пижамы. Мэттью прибрался и протер столешницы, а также загрузил посудомоечную машину. Он даже поставил ее любимую кружку рядом с чайником, положив в нее чайный пакетик, чтобы она могла выпить свою первую за день чашку чая. Лилли немного успокоилась и теперь сосала большой палец. Джессика включила чайник, чтобы вскипятить воду.

– Я положу тебя и приготовлю твою бутылочку со смесью. – Она все еще стеснялась и считала бессмысленным разговаривать с младенцем, который не мог ей ответить. Она не понимала, как это удается Мэттью и ее родителям, которые начинали лепетать, стоило только Лилли издали уставиться на них.

Лилли закричала, словно понимая, что происходит: ей меньше всего на свете хотелось лежать в переносной кроватке.

– Прошу тебя, не плачь, потому что тогда мне становится труднее вдвойне, разве ты не понимаешь? – Подойдя к переносной кроватке, Джессика положила в нее девочку. Лилли тут же начала визжать. – Я не буду обращать на тебя внимания, потому что мне нужно сосредоточиться! – умоляла Джессика, и ее слова, не имеющие никакого отношения к проголодавшемуся младенцу, заглушили его крик.

Мэттью положил смесь и совочек рядом со стерилизатором, куда пристроил чистые бутылочки в достаточном для одного дня количестве. Следуя непривычной для нее очередности, Джессика вымыла руки, прежде чем вытряхнуть из соски излишки стерилизующей жидкости. Зацепив совочком необходимое количество смеси, она, именно так, как ей показывали, сровняла горку ножом и высыпала смесь в бутылочку, залив ее вскипевшей водой. Потом она зафиксировала соску и стала встряхивать бутылочку до тех пор, пока порошок не растворился. Лилли громко кричала, замолкая между всхлипываниями, словно собиралась с силами, после чего начинала плакать еще сильнее и громче.

– Я подойду, как только смогу! – крикнула Джессика в сторону кроватки. Включив холодную воду, она подержала конец бутылочки под струей, чтобы охладить смесь.

– Всего одну минуту, Лилли! – выкрикнула она, смахивая с лица тонкие струйки слез.

Раздался звонок в дверь.

– О черт! – Положив бутылочку на бок, Джессика вышла в коридор.

Миссис Плезент в своем наглухо застегнутом кардигане стояла в дверном проеме, поджав тонкие губы.

– Доброе утро.

– Да, – кивнула Джессика. – Доброе утро. – Ей хотелось поскорее перейти к сути дела.

– Что с вашим ребенком? – Миссис Плезент сразу взяла быка за рога.

– Ничего. Я… – Джессика с трудом подбирала слова.

– Она орет во все горло, и я не знаю, известно ли вам, что звук проходит через стену. – Ее маленькие глазки сверкали, как осколки янтаря.

– Извините. – Она почувствовала, что слезы снова подступают к глазам.

– Что же, извинения – это прекрасно, но я не слышу свой телевизор. Может быть, ей нужен доктор?

– Доктор? – при этих словах у Джессики сильно забилось сердце. Не потому ли Лилли плачет? Не больна ли она? – Я не знаю. Не думаю, она просто… она голодна. – Она посмотрела вниз на свои грязные носки и почувствовала себя ужасно оттого, что ее ребенок голоден.

– Что же, могу я попросить вас покормить ее и сделать нам всем любезность? – Миссис Плезент тряхнула головой, ее седые, коротко подстриженные волосы слегка шевельнулись, когда она пошла по садовой тропинке обратно и захлопнула за собой калитку.

Джессика посмотрела вправо и влево, оглядывая улицу и пытаясь понять, кого имела в виду соседка под словом «все». Неужели все считают ее плохой матерью?

Хлопнув дверью, она ринулась обратно на кухню.

– Я здесь, Лилли. Я только отбежала к двери. Пожалуйста, перестань. Пожалуйста, не плачь! Я приготовила твою бутылочку, вот она!

Схватив бутылочку, она помахала ею перед дочерью. Неудивительно, что это слегка успокоило ее. Джессика повернулась, чтобы поставить бутылочку на кухонный стол, одновременно наклоняясь к дочери, и в этот момент бутылочка выскользнула из ее руки. Она разбилась о кухонный пол, по которому моментально расползлась белая лужа.

– О нет, пожалуйста, нет! – Джессика наклонилась, словно близость к расколотой пластмассе каким-то чудесным образом могла спасти ситуацию.

Лилли орала во всю глотку. Ее вопль окрасился новой, пронзительной и требовательной тональностью. В дверь снова позвонили. Разогнувшись, Джессика направилась к двери. У нее были красные от слез глаза, но она все же попыталась улыбнуться, готовясь успокоить миссис Плезент. Но по другую сторону двери стояла не миссис Плезент. Это была ее Полли.

– О, Полл! – бросилась Джессика в объятия подруги.

– Что такое, милая? В чем, черт побери, дело? Я слышу Лилли. – Освободившись от объятий подруги и отодвинув ее в сторону, Полли устремилась на кухню, где, подложив руки под спинку девочки, быстро взяла ее на руки. – Все хорошо. Все хорошо, дорогая. – Полли поцеловала Лилли в покрасневшее личико.

Глядя на подругу, Джессика поняла, да, теперь все будет нормально, потому что здесь был кто-то еще, кто знает, что делать.

Лилли сбивчиво дышала, глотая воздух. Джессика заметила маленькие пурпурные пятнышки вокруг век ребенка, залитых слезами.

– У нее мокрая попа, я переодену ее. Ты приготовишь новую бутылочку, хорошо? – сказала Полли, слегка улыбнувшись.

– Ты думаешь, она больна и мне следует позвать доктора Бойда?

Полли провела пальцем по бровке Лилли.

– Нет. Нет, я думаю, что она немного голодна и промокла насквозь. Сделай ей бутылочку, Джесс, и мы присядем, как только я переодену ее. – Шагая по ступенькам, Полли повторила свою просьбу. – Я меня куча времени – я сейчас меняю работу и свободна весь день. Я попробовала поработать флористом ради удовольствия, но это просто не для меня.

Джессика добрела до раковины и взяла другую бутылочку.

Спустя несколько минут, когда Джессика скользила взглядом по столешнице, глядя, как Полли кормит ее дочь и качает ее на руках, она почувствовала одновременно как чувство вины, так и чувство благодарности.

– Спасибо тебе, Полл, – едва слышно пошептала она.

– Не нужно благодарить меня, Джесс, для чего же тогда друзья. верно? Лилли – такая милая девчушка. Она самый талантливый младенец в мире!

– Должно быть, она унаследовала это от отца. На самом деле я никуда не гожусь.

– Не сходи с ума! – усмехнулась Полли. – Ты очень способная. До сих пор не побит твой рекорд в надувании самого большого пузыря из жевательной резинки Hubba Bubba, я такого больше никогда не видела. Что еще?.. – Полли приложила палец ко рту. – Ой, ты печешь самый вкусный в мире рыбный пирог! И ты, как никто другой, умеешь рассмешить меня. Все это просто замечательно.

Джессика пожала плечами, дергая пояс домашнего халата, она была благодарна за то, что подруга была рядом. Она размышляла о том, кого позовет на помощь Лилли, когда станет матерью, сомневаясь, что это будет она сама. – Откуда ты знаешь, что с ней делать? – спросила она.

– Что ты имеешь в виду?

– Когда она плачет. На самом деле я никогда точно не знаю, почему она плачет. Миссис Плезент сказала, чтобы я позвала доктора…

– Прекрасная мысль, Джесс, давай будем слушать советы миссис Не-очень! Может быть, ты также могла бы сделать такую же прическу, как у нее. Твоя мама была бы счастлива!

Джессика понимала, что это смешно, но почти не могла вспомнить, что значит смеяться, во всяком случае в данный момент.

Полли вздохнула.

– Тебе просто нужно пройтись по короткому списку. Обычно речь идет об одном из трех пунктов: попа – ей нужно поменять подгузник, живот – ее нужно покормить, мама – ей нужно немного общения.

Джессика кивнула. Из уст Полли все казалось так легко. Может быть, для нее.

– Не забывай, мне приходилось присматривать за тремя озорниками своей сестры. Они с Ричем все время где-то шатались, поэтому у меня большая практика, но главное, что я не так измотана, как ты. Ты действительно устала, больно вспоминать, как ты наливала чашку кофе, когда осталась одна присматривать за ребенком.

– Я устала.

Полли кивнула.

– Я немного волнуюсь за тебя, Джесс, – прошептала она, глядя сверху вниз на спящую Лилли.

– Со мной все в порядке, – быстро, но неубедительно солгала она.

– Не хочешь ли рассказать мне, что происходит? Ты прямо сама не своя. – В ее голосе слышалась тревога. – А я хочу увидеть свою лучшую подругу прежней. Моя жизнь и наполовину не так весела, как в те времена, когда ты смешила и с удовольствием угощала меня!

Джессика пожала плечами, когда она наконец заговорила, слова не спешили слететь с ее языка.

– На самом деле я не знаю, что происходит. Я только знаю, что столько я не плакала за всю свою жизнь. Мне не верится, что у меня еще остались слезы, но у меня все время глаза на мокром месте.

– Это как-то связано с Мэттью? Он хорошо относится к тебе? Потому что если это не так, то я просто поколочу его.

Готовность подруги завязать из-за нее драку вызвала у Джессики улыбку.

– Нет, Мэтт – молодец.

– Ладно. Тогда я отложу подальше свой кастет. Так это из-за Лилли? Ты хорошо себя чувствуешь? Тебе одиноко? Расскажи мне, Джесс.

– Мне очень хотелось бы. Я только знаю, что мне грустно, в самом деле, грустно.

– Ох, Джесс. – Положив Лилли на плечо, она протянула свободную руку через стол и взяла подругу за руку. – Ты одна из самых сильных женщин, которых я знаю. Ты настоящий борец. Помнишь, когда умер Дэнни, ты, несмотря на то что была маленькой, каким-то образом поняла, что твои родители не могли уделить тебе столько же внимания, как прежде, и ты начала сама собирать себе коробку с ланчем и убирать постель? Помнишь? Ты собралась с силами, а ведь ты была еще ребенком. Ты была удивительной, ты просто шла вперед, ведь так?

Джессика кивнула. Она не знала, что сказать, но это было совсем другое дело. Как могла она объяснить, что живет под огромной черной тучей, и причина была в том, что она не знала, как стать матерью. Тот факт, что даже трехнутая старушка Полли так радовалась обществу Лилли и была такой ловкой, лишь подчеркивал ее слабость. Джессика понимала, что просто не может признаться, насколько все плохо. Но она не была борцом. На самом деле она думала, что, возможно, сходит с ума.

Сжав ее руку, Полли усмехнулась.

– Это просто легкая послеродовая депрессия, не стоит беспокоиться. Она пройдет в один миг, пару раз как следует выспишься ночью и будешь как новенькая.

– У твоей сестры была послеродовая депрессия? – с надеждой спросила Джессика. Хотелось бы верить, что она слеплена из того же теста, что и жизнерадостная сестра Полли.

– Разумеется. – Полли похлопала ее по руке. – Мне кажется, она у всех бывает. По крайней мере, она была у всех моих знакомых, у которых есть дети. Она может продолжаться полчаса, когда ты сидишь и рыдаешь, думая: «Что же, черт побери, мне делать?» Или длиться дольше и заходить чуть дальше, так или иначе, я думаю, что все женщины подвержены ей. Я понимаю, что она может быть очень тяжелой: подруга моей сестры дошла до края, у нее забрали ребенка, это было ужасно. И даже моя болтливая сестрица слегла в постель на неделю или около того и не пользовалась автозагаром. Но, как я уже сказала, ты такая сильная женщина, борец. Это очень скоро пройдет. У тебя много помощников. Ты права, Мэтт – замечательный отец. И у тебя есть я. – Полли плавно раскачивала Лилли туда-сюда. – Ты разговаривала об этом со своей мамой?

– По правде сказать, нет, но она сказала, что ей все до чертиков надоело еще тогда, когда я была крохой. Отец вернулся на работу, а она, видимо, сидела на диване и плакала, думая, с какой стати она попала в такую передрягу. Когда у твоей сестры закончилась послеродовая депрессия? – спросила она в надежде отыскать у себя признаки того, что ее мукам скоро придет конец.

– Точно не помню, но знаю, что однажды она просто выбросила свои угги, подкрасила губы помадой и, казалось, ожила, словно точно знала, что делать и что должно быть сделано. И было видно, что все естественным образом стало на свое место.

Джессика кивнула. Она не могла дождаться, когда придет этот день.

– Скажи, как мне помочь тебе, Джесс, и я сделаю что смогу, ты же знаешь. – Полли отпила чай, взяв чашку свободной рукой.

Джессика размышляла о том, как Полли могла бы помочь ей. Ей хотелось взять ее за плечи и спросить, что она видит: осталась ли она той же Джессикой? Потому что она ощущала себя по-другому. Ей казалось, что она исчезла. А если она исчезла, то куда она делась? И, что важнее всего, когда она вернется?

Вместо этого она нашла в себе силы улыбнуться.

– Ты не против, если я посплю? – прошептала она.

– О, конечно, нет. Давай, иди. – Джессика почувствовала, что от облегчения у нее поникли плечи. – И потом, после того, как ты вздремнешь, может быть, ты примешь ванну? Мы с Лилли отлично справимся. Нам многое нужно наверстать. Я должна рассказать ей о том, как я провожу время с Пазом, и о том, что планирую переехать к нему и сделать из него своего сексуального раба.

Джессика кивнула. Ей было не до юмора, не до шуток, не до вопросов, у нее просто не было сил. Не сегодня. Отодвинув стул от стола, она пошла наверх по лестнице, не способная думать ни о чем, кроме темного пространства под одеялом, куда она заползет и исчезнет на некоторое время.

Положив Лилли на плечо, Полли прижалась щекой к ее спинке. Она вздохнула.

– Мне, правда, не хватает твоей мамочки, – прошептала она и поцеловала Лилли в красивую мордашку.

4 августа 2014 г.

Сегодня я вместе с тремя другими женщинами встречалась с врачом-психиатром, о которой уже упоминала, кажется, они знакомы друг с другом, и от этого я чувствовала себя еще более одинокой и смущенной. Мне не нравится групповая психотерапия. На самом деле я ненавижу ее. Она заставляет меня чувствовать себя уязвимой и нервничать. Я была бы вполне довольна, если бы сидела в одиночестве на своей узкой кровати и просто думала, но это, разумеется, запрещено. Мы должны были сидеть кружком и рассказывать о том, что мы умеем. Все равно о чем. Девушка напротив меня рассказала, что умеет жонглировать – она может долго жонглировать сразу пятью предметами и делает это с яблоками, мячиками, носками и разными другими вещами. Ее научил этому приятель, и это, видимо, помогает ей прочистить мозги. Она заслужила аплодисменты. Женщина рядом со мной нарушила правила, сказав, что она испортила свою жизнь и много чего изгадила. Нам сказали, чтобы мы не погружались в негативные воспоминания, а старались сосредоточиться на позитиве. Психиатр сменила тему и попросила нас попытаться придумать три слова, лучше всего характеризующие каждую из нас. На раздумья нам дали пятнадцать минут. За это время я поняла, что описываю свою жизнь до и после того, что произошло, разными определениями. До того я была болтливой, энергичной и счастливой, а потом стала печальной, кающейся и одинокой. Очень одинокой. Как будто я существую в двух разных лицах. Представляя свое «я» до того, я как будто смотрела фильм. Я едва узнавала женщину, которая была такой разговорчивой, полной надежд на будущее, которая, смеясь, вприпрыжку вбегала в комнату. Я не могу вообразить себя ею, хотя бы на один день.

Я все еще размышляла об этом, когда женщину с негативными мыслями попросили произнести свои три слова. Поднявшись, она неуверенно натянула рукава джемпера на ладони и сказала «сумасшедшая», а ее подруга засмеялась. Психиатр заставила ее успокоиться и намекнула женщине, что она могла бы поглубже заглянуть в себя и дополнить ответ. Потом она замолчала, дав женщине возможность обдумать две следующие характеристики. Наконец женщина кивнула, вздохнула и сказала «странная и чудаковатая». Даже психиатр засмеялась, когда все мы пятеро принялись хихикать. Это была искорка счастья в моем несчастном мире. Мне было приятно находиться в коллективе. И мне стало легче оттого, что я смеюсь. Я думала, что уже забыла, что такое смеяться.

15

Неожиданно для себя Джессика проснулась рано. Она не спеша вымыла голову, нанесла легкий макияж, вылила в унитаз отбеливающее средство и до блеска оттерла губкой раковину. Каждая задача требовала поистине геркулесовых усилий, она занимала все ее мысли и заставляла сконцентрироваться. Движения были медленными и затрудненными, а по выражению ее лица можно было понять, что они доставляют ей боль. Но для нее было важно сделать это именно сегодня.

Открывая парадную дверь своего дома, она расправила спину и улыбнулась.

Патронажная сестра Кэти была, как всегда, весела и улыбчива.

– Ах, Джессика, она великолепна. Как она спит? – Она бросила взгляд на Лилли, лежавшую на пуфе-мешке, с каждым вдохом и выдохом ее животик тихо поднимался и опускался. К восьми неделям она набрала вес, черты лица стали отчетливее, а движения спокойнее. – Она также дважды улыбнулась, один раз – Мэттью и один раз – бабушке Маргарет. Оба были в восторге и всем рассказывали об этом как о бесценном подарке.

Джессика заложила свежевымытые волосы за уши.

– Она спит около четырех или пяти часов, иногда – шести, а потом просыпается, но она бодрствует недолго. Иногда ее просто нужно похлопать или помочь ей найти большой палец. – Она попыталась улыбнуться.

– Да, неужели вы жалуетесь на это? – с сияющей улыбкой спросила Кэти.

– Нет, не жалуюсь.

– Итак, сегодня я ее взвешу и измерю рост и окружность головы и тому подобное. Я занесу все замеры в карточку Лилли, что поможет нам отслеживать ее развитие, хорошо?

Джессика кивнула.

– Превосходно.

– А для вас, мамочка, у меня есть небольшая анкета, просто для того, чтобы понять, как идут у вас дела. Не могли бы вы заполнить ее для меня? – Кэти открыла сумку и достала оттуда весы и блокнот, после чего передала ей анкету.

Джессика уставилась на блокнот, отчаянно желая пройти этот тест и правильно ответить на вопросы.

– У вас есть ко мне вопросы? – спросила Кэти, расставляя на полу гостиной свои принадлежности и беря Лилли на руки.

В памяти всплыло недовольное лицо миссис Плезент и ее едкие замечания.

– Недавно Лилли сильно плакала утром, и моя соседка спросила, не нужен ли ей доктор.

– О? – Кэти отложила свои дела и внимательно слушала Джессику.

– То есть она плакала потому, что я не дала ей ее бутылочку и не поменяла подгузник. Знаете, это первое, что нужно сделать, когда она просыпается, а еще тысяча других дел, и все нужно делать одновременно! – Джессика тихо засмеялась, а Кэти кивнула. – Ну, я просто сомневалась, как узнать, когда нужно вызывать врача, если он ей когда-нибудь понадобится.

Кэти снова присела на корточки.

– Это довольно сложно. Здесь нет железного правила. Но вот что я говорю всем молодым мамам – прислушивайтесь к своей интуиции. Если у нее высокая температура или явно что-то болит, тогда да, конечно. Но важно помнить о том, что вы знаете своего ребенка лучше, чем кто-либо, и, если вы чувствуете, что ей необходим доктор, позвоните ему. Но если она немного плачет по утрам, это нормально. В конце концов, для нее это единственный способ сообщить вам о том, что она в чем-то нуждается, ведь так?

– Так, – Джессика постаралась улыбнуться как можно радостнее. – Обычно это одно из трех – попа, животик или мама!

Кэти рассмеялась.

– Точно! – Она улыбнулась, глядя, как Джессика изучает анкету.

Положив планшет с зажимом на колени, она взяла ручку, чувствуя, как дрожат ее пальцы. Десять вопросов были довольно легкими и начинались с фразы «Я могу смеяться и видеть смешную сторону вещей», за которой следовали клеточки, которые нужно было отметить галочкой, начиная с верхней «Как и прежде» и заканчивая нижней «Вообще не могу». Джессика должна была отметить наиболее подходящую клеточку напротив каждого утверждения.

Она изучила анкету и мысленно перебрала самые искренние ответы, которые она могла бы дать на эти вопросы. В ответ на утверждение «Я печальна и несчастна» она сказала бы «Чаще всего». А рядом с фразой «Я смотрю вперед и радуюсь жизни», отметила бы «Почти нет». Вместо этого Джессика тщательно обдумала каждый вопрос, чтобы быть уверенной, что ее лживые ответы не приведут к вмешательству с чьей-либо стороны и никоим образом не поставят в неудобное положение Мэттью. Ей не хотелось, чтобы у нее забрали ребенка, как у подружки сестры Полли, она даже не допускала такой мысли, это было невообразимо. Покрутив ручку в руках, она прочитала: «Меня посещала мысль о том, чтобы причинить себе вред». Джессика отметила клеточку «Отнюдь нет». Затем она по полу придвинула листок и ручку к Кэти, чтобы та прочитала его позже.

Лилли загукала после продолжительного взвешивания, и Кэти положила ее обратно на пуф, где она начала сосать большой палец.

– У нее все замечательно, Джессика. С последнего взвешивания она набрала два фунта[14], это точно! Веселый, здоровый ребенок, на которого приятно посмотреть.

Взяв Лилли на руки, Джессика прижала ее к груди, ощущая неудержимое облегчение. Она была благодарна за то, что Лилли не умеет говорить и не может рассказать Кэти, какая у нее на самом деле дрянная жизнь.

– У вас славный дом, Джессика, удивительно уютный. Как вам удается содержать его в такой чистоте и присматривать за малышкой? Моим детям тринадцать и четырнадцать лет, и наш дом напоминает зону боевых действий! – Кэти рассмеялась.

Джессика снова улыбнулась.

– Просто я убираюсь. Я не люблю беспорядка. Как это говорится? Порядок в доме – порядок в голове. – Она заморгала ресницами в такт биению своего сердца.

– Я должна сделать фотографию и выставить вас в качестве примера. У вас маленький ребенок, но вы быстро управляетесь с пылесосом. Скажите-ка, может быть, вы еще и ужин готовите?

– Нет, не каждый вечер. – Джессика подумала о Мэттью, который, придя с работы, пылесосит, прежде чем включить посудомоечную машину.

Сразу же после ухода Кэти Лилли завопила. Отнеся ее наверх, Джесс безнадежно ворковала, стоя на одном месте и укачивая дочь.

– Прошу тебя, засыпай. Шшшш… Давай, Лилли, засыпай.

Лилли извивалась на руках у матери.

– Лежи спокойно. Будь хорошей девочкой и усни, пожалуйста! – Джессика наклоняла маленькое тельце до тех пор, пока оно не улеглось ей на руку. Теперь Лилли угомонилась.

– Шшшш… – снова зашептала Джессика, словно малышку все еще нужно было успокаивать.

Лилли посмотрела снизу вверх на мать и улыбнулась, как будто бы это была игра.

– Не смейся. Закрывай глазки, малышка.

Лилли моргнула и протянула руку, хватая мать за волосы.

– Перестань, Лилли! Давай спи! – Джессика осторожно потрогала ресницы своей дочурки и попыталась, поглаживая, прикрыть их.

Лилли мгновенно снова принялась кричать. Ей это совсем не понравилось.

– Что, черт побери, ты делаешь?

Джессика резко повернулась, услышав голос Мэттью у себя за спиной. Он, с раскрасневшимся лицом, слегка наклонившись, стоял в проеме двери спальни, в костюме, с портфелем в вытянутой руке.

– Я просто… Я хотела, чтобы она скорее уснула, – призналась она, избегая смотреть ему в глаза.

– Что? – прищурился он.

– Я хотела, чтобы она скорее уснула. Почему ты дома? – прошептала она.

– Суд отложили на послезавтра. Я подумал, что приду и удивлю тебя, – натянуто проговорил он.

Лилли вытянулась и, подняв голову, смотрела на отца. Бросив портфель там, где стоял, он потянулся к дочери.

– Я… я думала, что она, возможно, устала, – не слишком веря ему, сказала Джессика.

Мэттью похлопал дочку по спинке, когда она улеглась на его плечо.

– Она не выглядит уставшей, на самом деле она выглядит так, как будто только что проснулась. Она в приподнятом настроении. Почему ты решила, что она опять устала, Джесс?

Она покачала головой.

– Не знаю. – Джессика знала, но не могла придумать, как признаться мужу, что она желала, чтобы ребенок заснул, потому что ей самой было необходимо поспать. Джессика не умела обращаться с ней, не знала, что она выкинет в следующую минуту. Она знала только, что справляется, когда Лилли спит.

Мэттью понес Лилли вниз, оставив Джессику в одиночестве. Стоя у окна, она чувствовала себя неловко, как гостья, не знавшая и не понимавшая порядков в этом доме.

14 октября 2014 г.

Думаю, впервые я обрадовалась тому, что веду дневник. Я сижу на кровати, забившись в угол, и дрожу. Мне больно и страшно. Я крепко зажала желудь в руке. Он приносит мне облегчение, не могу объяснить почему, но приносит, это подарок моей мамы, переданный из рук в руки.

Я пошла на ужин в столовую, как уже делала много-много раз. И, как обычно, держалась в стороне от других. Сегодня вечером, стоя в очереди, я поняла, что больше не замечаю неприятного запаха. Я поставила пластмассовый поднос с углублениями для пищи на прилавок и двигала его вперед, дожидаясь, пока на него положат еду. Я подняла его, чтобы получить немного картофельной запеканки и большую ложку нарезанной кубиками овощной смеси. Я отрицательно покачала головой, глядя на женщину, раздававшую пудинг. Я ем только потому, что должна есть. Я всегда сижу в углу одна, повернувшись спиной к залу, меня никто не беспокоил, но сегодня все было иначе. Я собиралась подцепить вилкой и отправить в рот месиво из горошка и моркови, когда заметила, что по другую сторону стола стоит одна из женщин, которых я видела на спортивной площадке, и пристально смотрит на меня. Это была крупная женщина с длинными светлыми волосами, так туго стянутыми в конский хвост, что, если посмотреть спереди, казалось, что она лысая. У нее всегда густо подведены верхние и нижние веки, отчего глаза кажутся маленькими и впалыми. Кроме того, у нее выщипанные брови.

Я подумала, что она ищет место, куда присесть, чтобы поужинать, что было необычно, так как она одна из болтливых, общительных женщин, которых все знают и боятся, что-то вроде королевы в этом гнилом улье. Когда я подняла голову, она, усмехнувшись, произнесла:

– Ну да, это ты! – Она сказала это так, словно мы собирались продолжить на середине прерванную беседу, или будто она окликнула меня, а я не услышала, что возможно.

Я было открыла рот, чтобы ответить, но не могла вымолвить ни слова. Я так привыкла молчать, отказаться от привычки труднее, чем может показаться. Я посмотрела ей за спину, на море обернувшихся к нам лиц, с жадностью ожидающих того, что произойдет дальше.

– Как ты, черт побери, можешь спать по ночам? – Она придвинулась на шаг ближе, ее челюсть подергивалась, а пальцы были согнуты.

Я почувствовала, что у меня дрожат ноги, и скрутило живот. Я была парализована, вилка затряслась в моей руке, с нее посыпался горошек.

– Не смотри на меня! – выкрикнула она.

Я посмотрела налево и направо от себя, не то чтобы, подчиняясь ей, а пытаясь увидеть, нет ли поблизости охранника. Его не было.

Тогда она закричала:

– Сидишь здесь, как размазня, мисс Воображала, а ты есть и остаешься детоубийцей, разве не правда? Ты убила свою маленькую дочку. Что ты за зверь?

Я была не в состоянии что-либо сказать. Я не могла проглотить еду. Я пристально смотрела на нее. Она запрокинула голову назад, словно собираясь выкрикнуть что-то еще, но вместо этого кашлянула и смачно плюнула теплой слюной мне прямо в лицо. Слюна прилипла к краю моей челки и ресницам и стекала каплями с носа прямо в тарелку. Это был второй раз, когда мне плюнули в лицо. Ощущения оба раза были одинаковыми: смущение, стыд, смертельная скука.

– Какие-то проблемы? – наконец подошел охранник.

Я покачала головой. Нет. Никаких проблем. Я дождалась, пока все уйдут, чтобы подойти с подносом к стойке. Ноги по-прежнему дрожали, и я подумала, что, может быть, нездорова. Я видела, как подавальщицы, такие же заключенные, как я, впервые посмотрели на меня. Я больше не невидимка. Меня раздели донага и выставили напоказ, и я хочу умереть. Я хочу умереть.

16

В воскресенье в Чизике был солнечный осенний день, и семейство Дин готовилось к приему гостей. Мэттью радостно суетился на кухне под звуки радио, пока Джессика купала Лилли. Не глядя, выдавив из пузырька пену для ванн под струю воды, она наблюдала, как та превращается в снежные хлопья, всплывающие на поверхность воды. Джессика сняла с Лилли комбинезон и подгузник и позволила ей побрыкать босыми ножками по матрасику для пеленания, лежавшему на полу ванной. Лилли завопила от новообретенной свободы и наготы, подняла головку и захихикала.

Проверив температуру воды, Джессика размешала пену рукой. Подняв дочь с матрасика и держа ее под мышкой, она наклонилась над ванночкой. Как обычно, она позволила ей побрыкать ножками в воде, давая привыкнуть к теплой воде и понять, что ее будут купать. Видимо, от маслянистой пены ее руки стали скользкими, и в мгновение ока Лилли, словно маслом намазанная, внезапно выскользнула из рук матери и исчезла под водой, сплошь покрытой пеной.

Джессика не слышала, как Мэтт поднимался по лестнице, и не догадывалась, что он стоит у нее за спиной. Она поняла, что он здесь, только тогда, когда он закричал из-за ее плеча: «Господи! Лилли! Джесс! Хватай ее!»

Пока Джессика нерешительно шарила в воде, Мэттью с разбега оттолкнул ее и быстро опустил руки в ванночку. Он вынул их, держа Лилли, у которой волосы прилипли к лицу. Девочка стала глотать ртом воздух, сделала глубокий вдох и зарыдала. Бережно держа дочь на груди, Мэттью схватил полотенце и завернул ее в него. Прижав ее к себе еще крепче, он повторял:

– С тобой все хорошо, моя дорогая. Все хорошо. Папа с тобой.

– С ней все в порядке? – выпрямившись, шепотом и едва выговаривая слова, произнесла Джессика.

Мэттью метнул в нее такой взгляд, что у нее все перевернулось внутри. Прищурившись и сжав зубы, он сказал:

– Какого черта, Джесс? Какого черта? – Капля слюны, сорвавшаяся с его губ, долетела до ее щеки. Она не вытерла ее.

– Что случилось? Ты как замороженная! – раздраженно выговаривал он ей.

– Не знаю. Я не знаю, что случилось. – Она говорила, глядя в пол, ощущая острую боль от его едкой и пренебрежительной насмешки.

К тому моменту, когда пришли гости, Мэттью успокоился, а Лилли смеялась, но утренние воспоминания преследовали Джессику, как неприятный запах, от которого она не могла отделаться.

В этот раз родители Джессики и Мэттью впервые встретились с новым приятелем Полли, и, несмотря на то что перед его приходом они грубо подшучивали над его именем и профессией, казалось, все быстро и легко поладили с ним. Топаз недолго работал в качестве строителя на одном проекте в Африке, перестраивая школу и помогая проектировать дома. У Джейка вызвало большую досаду то, что все сидели и слушали, что рассказывает Топаз, а в конце Энтони довольно ловко подвел итог: «Неважно, где или когда, кирпичи есть кирпичи, а стройка есть стройка».

Ужин, как всегда, прошел оживленно, Энтони затеял словесную дуэль с Мэттью, а потом взялся за Джейка:

– Вы, парни, оба огорчаете меня, разве вы не знаете, что под лежачий камень вода не течет!

Роджер поддержал его:

– Правильно! Правильно!

– Я много работаю, папа! Очень много! – воскликнул Мэттью.

– Ерунда. Сидеть за столом не значит много трудиться, сынок. Много работать – значит в любую погоду возить кирпичи и мешать цемент коченеющими от холода руками. Вот по-настоящему тяжелая работа! – Энтони опрокинул рюмку.

– Но теперь ты сидишь за столом, – напомнила Маргарет мужу.

– Только потому, что мне, черт побери, приходится это делать. И я заслужил право сидеть на заднице, я для этого немало потрудился! – Энтони хлопнул рукой по столу.

Охнув, Маргарет закатила глаза, повернувшись к Корал, находившей буйное поведение своих родственников несколько неуместным.

Полли пожаловалась на то, что, как ни досадно, не может похудеть, видимо, с безразличием относясь к тому, что только что дочиста вылизала тарелку, съела две обильные порции курятины в винном соусе и небольшое ведерко мороженого.

– Не стоит беспокоиться о внешности, Полли. Красота – это свет, исходящий изнутри, – высказал свое мнение Топаз.

Такая проницательность вызвала громкий хохот у Энтони, Роджера, Мэттью и Джейка. Топаз смеялся вместе с ними, словно намеренно потакая их предрассудкам.

Мэттью, не стесняясь, отпил из бутылки охлажденного «Шардонне», всегда стоявшей в досягаемости от него. Вино и шутки, сопровождавшие этот вечер, пришлись по нраву всем, не говоря уже о Джессике, которая после родов еще не сделала ни глотка. Она была счастлива так славно провести время, это был тот вечер, о котором она мечтала, когда они только купили этот дом на Мертон-авеню. Однако она чувствовала себя посторонним наблюдателем. Она больше не могла с уверенностью выражать свое мнение или пытаться шутить. Она смотрела на широко открытые рты своих гостей и, как ни странно, испытывала стеснение, хотя сознавала, что это смешно – эти люди понимали и любили ее.

Корал улыбнулась дочери через стол, заметив, что та пытается принять участие в общем веселье и с каким трудом ей это дается. Джессика улыбнулась ей в ответ. Она смотрела, как Маргарет с ее матерью убирают посуду и моют кастрюлю, шепчась и удивленно вскидывая при этом брови. Джессика интуитивно поняла, что они говорят о ней.

Лилли, приведя всех в огромный восторг, заснула крепким сном в детской, укрытая одеялом.

– Пойдем, – перехватив взгляд Джессики, Маргарет кивнула в сторону сада. Обойдя вокруг стола, она взяла невестку за локоть, подталкивая к выходу из кухни.

– Ох, я сказал что-то не то? – громко спросил Энтони, заметив, что жена уходит.

– Ах, Энтони, если бы только ты что-то сказал. Боюсь, что теперь проблема во всем, что ты говоришь!

Мэттью, Джейк, Топаз и Роджер одобрительно заревели. Полли подсела ближе к своему приятелю, радуясь тому, что компания его приняла и он произвел впечатление.

Джессика вышла на улицу вслед за матерью и свекровью, каждая держала в руках кружку горячего кофе, чтобы не замерзнуть прохладным вечером. Они сели на каменную скамейку, которая при свете дня красовалась в их чудесном внутреннем дворике.

– Ей-богу, мне кажется, мы отморозим себе задницы, сидя здесь. Подожди секунду! – Маргарет исчезла внутри и вернулась с толстым пледом, который они набросили на ноги, и двумя большими, не по размеру, утепленными флисовыми толстовками, которые она похитила из прогулочного гардероба Мэттью.

– Какая красота, – сказала Корал, отпивая глоток кофе. – Такой вкусный чай, Джесс. Я объелась.

Маргарет такие подходы были ни к чему. Она, со свойственной ей прямотой, перешла прямо к делу.

– Ну, что ж, Джессика, выкладывай. Рассказывай.

– Что значит «выкладывай»? – засмеялась Джессика, почувствовав, что прямолинейность свекрови одновременно умиляет и бесит ее.

– Ты отлично знаешь, что я имею в виду. Что с тобой происходит? И я решительно не приму ответа «ничего». Мы тебя хорошо знаем.

Несколько минут Джессика сидела молча, не зная, как и с чего начать и стоит ли начинать.

Корал попыталась ободрить ее.

– Мы все беспокоимся о тебе. Ты сама не своя, милая, да и Мэттью…

– Он рассказывал вам об этом? – Джессика почувствовала, что ее охватывает злость оттого, что ее муж и родители тайно вступили в сговор и задумали великий проект под названием «Давайте поможем Джессике».

Вмешалась Маргарет, явно не веря, что Корал сможет найти верный тон, в результате чего они будут выглядеть как наспех сговорившиеся сообщники.

– Нет, он ничего не рассказывал подробно, но мы с твоей матерью не дуры. Мы все тебя очень любим. В чем дело, дорогая? Что-то произошло между тобой и Мэттью? Потому что, знаешь ли, быть молодой матерью нелегко, тебя на все не хватает. Разве не так, Корал?

Корал кивнула, боясь сказать что-нибудь невпопад.

Джессика засмеялась и покачала головой, посмотрев на звезды. Если бы все было так просто, так до жути банально. С чего начать? Как она могла рассказать им, что чаще всего чувствует себя так, будто бы ее здесь просто нет. Ее мысли были где-то далеко, при этом одним ухом она постоянно прислушивалась, ожидая, что ее дочь проснется и заплачет, а когда она начинала плакать, Джессике тоже хотелось плакать оттого, что ей предстоит успокаивать ее. И это был не единственный момент, когда она проливала слезы. О нет, она, уже не осознавая этого, легко могла расплакаться утром, в полдень и вечером, ее душа истекала слезами. Или как объяснить то, что она так обессилена, даже мысль о том, чтобы встать с кровати, иногда была для нее более чем невыносима.

Джессика смотрела на двух сидящих женщин с печатью озабоченности на лицах.

– Меня на все не хватает? Мне нравится эта фраза, но нет, все не так. Со мной все в порядке. Правда. Я просто устала, очень устала. Мэттью замечательный, и у нас с Мэттью все прекрасно. Он удивительный, на самом деле из него получился отличный папа. – Она улыбнулась, потому что это была правда. Таким он и был.

– То есть все прекрасно? – с притворной бравадой спросила Маргарет.

Рассматривая свои колени, Джессика кивнула.

– Тогда почему я тебе не верю, Джессика?

Она пожала плечами. Некоторое время женщины сидели молча, не зная, что еще сказать.

– У тебя есть все для того, чтобы быть счастливой, дорогая. – Корал на секунду замолчала. – Я знаю, что тебе не всегда жилось легко. Потеря Дэнни была тяжела и для тебя, но ты с ней справилась. Поэтому мы так гордимся тобой. Ты очень везучая девушка, тебе все преподносят на серебряном блюдечке, и удача улыбается тебе. Но, став матерью, ты должна взять на себя ответственность, заботиться о Лилли. Это теперь твоя работа.

– О, хорошо. Спасибо, что напомнила. Я и не знала, что должна быть наказана за то, что не обязана чистить унитазы, или за то, что не живу в бедности! – выпалила Джессика.

– Я совсем не это имела в виду. Я пытаюсь сказать тебе, что понимаю, как трудно ухаживать за маленьким ребенком, но она ангел, Джесс, совершенный ангел. Она так крепко спит, отлично ест, и у тебя много помощников. – В голосе Корал послышались страдальческие нотки.

– Господи, все без конца твердят мне, как много у меня помощников! Как будто я должна быть благодарна за это. Но всем нравится заниматься с Лилли. Не то чтобы я заставляю вас приходить и помогать – все вы терпеть не можете, когда вас отрывают от нее!

Отпив глоток кофе, Маргарет заговорила, взвешивая каждое слово:

– Мне очень не нравится видеть, что ты не в духе. Мы с Энтони думали: почему бы тебе и Полли не отправиться на несколько дней на Майорку? Ты права, мы с удовольствием присмотрим за Лилли, и я знаю, что Корал поможет нам.

Мать Джессики быстро кивнула.

– Возможно, непродолжительный отпуск поможет тебе восстановить силы, и ты вернешься в другом настроении?

Наивное предложение Маргарет внезапно разозлило Джессику, да так, что ее было не узнать:

– Прекрасная мысль, Маргарет, неделя на вашей гребаной Майорке! Стоит каждый вечер поесть паэльи и выпить пару кувшинов сангрии, и я вернусь веселой и стану идеальной матерью! Здорово, почему я до этого не додумалась? – рявкнула она.

Маргарет была потрясена и молчала: прежде Джессика никогда так не разговаривала с ней. Она не рассердилась, но была огорчена и встревожена.

Потянувшись, Корал схватила дочь за руку.

– Маргарет так добра, она всего лишь пытается помочь тебе, Джессика Роуз. Нельзя разговаривать с людьми таким тоном.

Опустившись чуть ниже, Джессика положила голову на плечо матери. Пока она плакала, никто из них не произнес ни слова. Слова были не нужны, довольно было того, что мать время от времени похлопывала ее по плечу или гладила по затылку, утешая едва слышным кудахтаньем или мурлыканьем.

– Ох, Джессика, девочка моя.

Во дворик заглянул Энтони с кофейником, полным горячего напитка. Когда он почти незаметно перехватил взгляд своей жены, та отрицательно покачала головой. Поняв, что подходить ближе не стоит, он удалился в темноту, радуясь тому, что может снова присоединиться к сыну и приятелям, сидевшим за кухонным столом.

Наконец Джессика глубоко вздохнула, после чего ей показалось, что ее мысли прояснились.

– Простите, Маргарет, – всхлипнула она. – Мне правда очень жаль, я не должна была так разговаривать с вами. Я не знаю, что на меня нашло, я… – К огромному раскаянию, охватившему ее после того, как она нагрубила свекрови, примешивалось странное чувство эйфории оттого, что она выплеснула сдерживаемые до сей поры эмоции, с некоторых пор бурлившие в ней.

– Дорогая, не извиняйся. Если ты не можешь излить свою хандру на самых близких людей, значит, у тебя большие неприятности. – Маргарет улыбнулась невестке, она говорила именно то, что думала.

Джессика попробовала засмеяться. Если бы она только знала, как велики ее неприятности.

Маргарет продолжала:

– Все, что я хочу сказать тебе, Джесс, это то, что ты знаешь, где нас найти, если мы понадобимся тебе. Ты взрослая девочка и вполне способна сама справиться со всем, что бы ни подтачивало тебя, в этом я уверена. Я безмерно верю в тебя и в то, что ты способна стать самой лучшей матерью на планете. Лилли очень повезло, что ты есть у нее.

Вмешалась Корал:

– Это правда, Джесс. Прошу тебя, помни о том, что ты для меня всегда будешь ребенком, если тебе слишком трудно, ты всегда можешь позвонить мне.

– Спасибо тебе, мама. Спасибо вам обеим.

– И помни, дорогая, бог никогда не посылает нам таких испытаний, с которыми мы не в состоянии справиться, – глубокомысленно добавила Маргарет.

Джессика улыбнулась.

– Обычно я думала, что так оно и есть, но сейчас я в этом не уверена.

Когда они встали и неторопливо пошли к дому, Корал поцеловала дочь в макушку.

– Почему ты не хочешь поехать на эту гребаную Майорку? Разве тебе там не понравилось? Мэттью сказал, что вы отлично провели там медовый месяц.

– Маргарет! – хмыкнула Джессика, редко можно было услышать, чтобы Маргарет использовала такую лексику. Все трое рассмеялись до слез.

Толкнув Роджера локтем, Энтони, оторвал взгляд от стола, где они с Мэттью болтали о футболе.

– Что вы так смеетесь, девушки? – окликнул он их.

Никому из женщин, заливавшихся истерическим смехом, не удалось ответить ему. Мэттью улыбнулся: было так приятно снова увидеть, как смеются его жена и мать. Роджер подмигнул парню и похлопал его по руке. Мэттью охватило смешанное чувство облегчения и надежды на то, что все будет хорошо.

Джессика, лежа в кровати, размышляла над тем, что сказала Маргарет. Она очень сомневалась в том, что Лилли повезло иметь такую мать, и готова была поспорить, что Лилли желала бы, чтобы ее мама не спала ни днем, ни ночью, ей не хотелось иметь мать, которая предпочитает отгораживаться от мира и прятаться. Больше всего Джессику беспокоило то, что у других, даже у Полли, материнские чувства, видимо, пробуждаются естественно, интуитивно. Что до нее, то не было даже намека на естественность. Будучи беременной, она предполагала, что будет испытывать то, о чем ей рассказывали другие: что стоит ей разок взглянуть на своего ребенка, свою кровь и плоть, как она полюбит его. Если только… От этой неожиданной мысли Джессика села на кровати, в это время Мэттью вошел в спальню.

– Я уложил Лилли. Она съела всю бутылочку, и я полагаю, что несколько часов мы можем быть спокойны. – Он вздохнул. – Такой чудесный вечер, не так ли? Так приятно было всех увидеть. И должен признаться тебе, что Паз – шутник и мне это нравится. Они с Полли в следующие выходные едут в Ромфорд. Я сказал, что мы тоже, возможно, приедем туда, если ты не против. Лилли будет полезно сменить атмосферу. Узнать, какие дороги в Эссексе… – Он подмигнул жене, которая, казалась, была смущена.

Явно взволнованная, она заговорила быстро:

– Мэттью, тебе известно, что в больницах иногда путают детей? Я один раз читала статью об одной женщине из России, которая принесла ребенка домой, кормила его, ухаживала за ним, и так продолжалось до тех пор, пока ребенку не исполнилось почти десять лет, когда с ней связались официальные власти и сообщили, что ей отдали не того ребенка и что другая женщина растит ее ребенка, и им пришлось встретиться и поменяться детьми.

– Господи, это просто ужасно! Зачем ты думаешь об этом? – спросил Мэттью, присаживаясь на край кровати.

– Просто думаю. – Она пожала плечами.

– Ну, так не думай. Глупо думать о подобных вещах, это только расстраивает тебя. К тому же такое случается очень редко и, вероятно, только в России. – Мэттью, сняв носки, стянул майку через голову.

– Мы… мы не видели, как родилась Лилли, да? То есть я вырубилась, а тебя в палате не было. Я думала…

Встав с кровати, Мэттью поднял вверх руку.

– Прекрати сейчас же. – Он стоял, подбоченясь. Джессика видела, как вздымается его грудная клетка, и заметила, как сжались его челюсти, он явно был в ярости. Снова надев майку, он направился к двери. Потом он остановился, положив одну руку на дверной косяк, и повернулся к ней. – Ты должна очнуться, Джесс. Ты должна найти способ очнуться. Договорились?

Она кивнула.

– Изви…

– Да. Да, ты это уже говорила. Часто. – Он был в нерешительности. – Знаешь, Джесс, мне не хватает сексуальной близости, мне правда этого не хватает. Нам это действительно неплохо удавалось.

Джессика почувствовала, как ее заливает краска от неловкости, поднимаясь от груди к шее. Ей было противно, когда он упоминал об этом, она вспоминала ту ночь незадолго до Хэллоуина, когда они зачали Лилли и когда она, придя домой, устроила стриптиз на кухне. В ее голове звучали слова, сказанные им в ту ночь: «Как я могу смириться с тем, что меня никогда не повысят, причем по той причине, что я не могу вовремя выйти из дома, потому что моя жена слишком сексуальна. Это полная чушь!» Она открыла рот, собираясь что-то сказать, но поняла, что не может произнести ничего, кроме «прости», и знала, что он не захочет ее слушать. Поэтому, не говоря ни слова, она пристально смотрела на мужа, чувствуя, как трясутся ее дрожащие ноги под одеялом.

– Но, как ни удивительно, не этого мне не хватает больше всего. – Он покачал головой. – Нет. Мне не хватает смеха. Мне не хватает друга. Ты – не только моя жена, ты – мой лучший друг. Мы обычно смеялись каждый день, и мне не хватает этого так, что и не выразить словами. Обычно мы все время разговаривали, и я иногда думал: «Заткнись, Джесс, хотя бы на минутку». Но теперь… – Он помолчал. – Я ненавижу тишину. Мне грустно оттого, что ты такая молчаливая.

Джессика попыталась придумать, что сказать в ответ, но опять не смогла.

Мэттью не успокаивался:

– Странно, не так ли? Я вижу тебя каждый день и, однако, чувствую себя почти одиноким. Мне одиноко. – В смятении он посмотрел на нее, а потом стал спускаться по лестнице.

Джессика забралась под одеяло и лежала совершенно неподвижно.

– Прости, – прошептала она, закрывая глаза и молясь о том, чтобы заснуть. Она не понимала, почему она чувствует себя такой усталой, тем не менее ей не удавалось заснуть. В своем воображении она рисовала лицо Мэттью, ощущая при этом, как страх сжимает ей сердце. – Прошу тебя, не оставляй меня, Мэттью. Прошу тебя, никогда не оставляй меня! – беззвучно шевелила она губами в ночи.

На следующее утро Джессика пристально разглядывала Лилли, перебирая в уме то, что могло бы вызвать у нее сомнения. У нее самой глаза были зеленые. Глаза Лилли были карие. У нее были темные волосы, Лилли была блондинкой. У нее был почти заостренный нос, у Лилли нос был расплющенный.

Это стало началом черной полосы в ее жизни. Джессика полагала, что на самом деле Лилли – не ее дочь, что объяснило бы, почему она не могла ничего с собой поделать, не могла испытывать подлинные материнские чувства. Если она – не ее ребенок, тогда ее эмоциональная пустота, ее чувство вины и разобщенности вполне обоснованны. Она была убеждена в том, что, если бы Лилли была ее ребенком, ей было бы легче и к ней пришла бы та мгновенная любовь, которую она с таким нетерпением предвкушала. Эта мысль была ей приятнее, чем другая. Она была приятнее правды. Она набрала в Google «Тест на ДНК», размышляя о том, существует ли способ сделать это так, чтобы Мэттью ничего не узнал.

2 ноября 2014 г.

Я ловко копила пилюли. Разные пилюли. У меня собрался настоящий коктейль. Болеутоляющие, снотворные таблетки – все, что попадало мне в руки, включая одну, большую и красную, зловещую на вид таблетку, которую я нашла в ванной комнате. Должно быть, ее, не заметив этого, обронила одна из медсестер. Я думала о том, где бы попробовать их спрятать, но, спрячь я их под матрасом или в носок, лежавший в комоде, все стало бы слишком очевидным. Поэтому я решила не прятать их, и до сих пор это работало. Вместо того чтобы припрятать их где-нибудь, я заложила их между страницами своего закрытого альбома, небрежно лежащего на кровати или на комоде, там, где его может увидеть каждый. Никто к нему не прикасается, здесь действуют правила относительно личных вещей. Каждый видит, что это просто безобидный альбом для эскизов, который лежит на видном месте, но никто не догадывается, что мой альбом полон опасности. Не только из-за пилюль, разбросанных по одной из страниц и накрытых сверху листом бумаги, похожих на дорожку, усеянную яркими цветными камешками, ведущую туда, где намного, намного легче. Но мысли, переданные карандашом на этих страницах, тоже опасны. Я стараюсь фиксировать мысли, возникающие у меня в голове. Ванна, наполненная водой, и осколки зеркала, разбросанные по полу, отблески полицейской сирены в комнате, окрашивающие все в синий цвет, и толпа людей, рвущихся вперед с протянутыми руками, которые хватают меня, желая разорвать на части. И я с закрытыми глазами, каждой клеточкой своего существа жаждущая покоя. Душевного и духовного покоя. Вот о чем я молюсь.

17

Воскресный обед в Ромфорде, как было заведено у жителей на Хиллкрест-роуд, был важным делом. Ее родители достали лучший китайский фарфор, смахнули пыль со стульев от гарнитура, которые хранились в сарае, и поставили на стол бокалы для вина и вазу с сорванными в саду цветами. Корал, она знала об этом, ставила галочки в своем списке, лежавшем рядом с плитой, чтобы быть уверенной в том, что она все успевает. Почистить картофель, проверить; подогреть тарелки, проверить.

Джессика смотрела на своих родителей, на Мэттью и друзей. Все головы были обращены к Лилли, восседавшей, как королева, на коленях у своей бабушки во главе стола. Полли обхватила Топаза за спину, словно тот мог в любую секунду исчезнуть. Неужели они с Мэттью прежде тоже были такими? Она не знала, у кого спросить об этом.

– Она такая обжора, – одобрительно проговорила Корал, когда Лилли вытерла молоко, струйкой стекающее у нее со щеки.

– Со! – внезапно выкрикнула Лилли, размахивая руками.

– Соус! – закричал Роджер. – Это похоже на соус! – Роджер поднял кувшинчик с соусом.

– Определенно, это может быть соусом! – согласилась Корал.

– Соус! Умница. Соус! – присоединился к ним Мэттью, теперь все трое говорили хором. Они завели привычку повторять каждый произнесенный ребенком звук, так, словно это было божественное откровение.

– Бога ради, это не соус, ей всего три месяца, и она не умеет говорить! Она смеется оттого, что пукает, – с улыбкой сказала Полли.

– Я тоже так делаю! – сказал Мэттью. – И пусть ей всего три месяца, но она суперразвитой ребенок, талант!

– Талант, иди в задницу! – заметила Полли, потянувшись за дешевым вином.

– Не в твою ли задницу с херувимчиком на ней, Полли, дуреха ты бестолковая? – спросил Роджер.

– Джессика, не могу поверить, что ты настучала! – завопила Полли, стукнув по столу. Она повернулась к Корал. – Если скажете моим родителям, я погибла! – Полли пристально смотрела на Корал и Роджера, знавших ее с младенчества.

– Ладно, все зависит от того, как ты сегодня вымоешь посуду. – Роджер подвинул к ней поднос с остатками жареного картофеля.

– Но это шантаж! – недовольно проговорила Полли.

– Да. – Протянув руку, Роджер чокнулся с Мэттью.

Полли посмотрела на своего ошеломленного приятеля.

– На меня можешь не рассчитывать! – сказал Топаз, подняв вверх ладони.

Джессике было странно слышать, что ее родственники, несмотря на то что она молчит, болтают и смеются. Они ели и хихикали, уставившись на ее дочь, как будто смотрели телевизор. При этом они подражали ей, вторили ей, превозносили каждый произведенный ею звук и каждое движение. Джессика сидела тихо, стараясь кивать и улыбаться как раз тогда, когда это было необходимо, и пытаясь при этом придумать, как бы сбежать.

Роджер, окончательно измученный, отодвинул от себя чашку с недоеденным пудингом и, расставив пальцы, положил ладонь на округлившийся живот. Он сонно зевнул. Обед выдался на удивление удачным. Ели сочное мясо с идеально поджаренными овощами и домашний пирог, фрукты для которого Корал собрала, потушила и заморозила для такого случая. Лилли передавали из рук в руки, как приз, и никому не забывали подлить вина. Все очень веселились, в сотый раз вспоминая семейные истории, рассказывая их с новыми подробностями, при этом Роджер и Корал сменяли друг друга, излагая каждый свой эпизод. Всем, кроме Топаза, было известно, чем они закончатся, все знали, что Полли случайно окажется в мусорном контейнере посреди соседнего с Ромфордом пригорода Гайди-парк и что Джессика сделает вид, что не знает ее, и пройдет мимо, оставив свою лучшую подругу, застрявшую вверх тормашками среди брошенных матрасов и старых гладильных досок.

– Я до сих пор не простила тебя! – закричала Полли. Джессика посмотрела на Топаза, который теперь держал ее за руку, кажется, у них все налаживалось.

Каждый из присутствующих продолжал ворковать, комментируя все, что делала Лилли, а она отвечала на реплики улыбкой и хихикала, глядя на дедушку, к его огромной радости, широко раскрытыми глазами. Джессика подумала, как чудесно быть такой любимой, и понадеялась, что Лилли, повзрослев, будет всегда помнить это время, то время, когда все, как зачарованные, следили за каждым ее движением, на которое отвечали, радуясь всей душой. Все, что бы она ни делала, вызывало улыбку.

Джессика увидела, что Мэттью обходит стол, явно очень довольный. Она знала, что он мечтал о таком воскресном дне в кругу любящей семьи, когда все смеются и все счастливы. Он выглядел расслабленным. Должно быть, ему было приятно сменить обстановку, не осторожничать, наблюдая за ней и ожидая увидеть, как она справляется со своими обязанностями. Она знала, что Маргарет ставит себе в заслугу то, что благодаря их визиту на прошлой неделе в их доме вновь воцарился покой, который, казалось, опустился на их обожаемого мальчика. Правда, на прошлой неделе Джессика изо всех сил старалась «очнуться». Она оделась, вымыла волосы, надушилась и, когда Мэттью выходил из дома, постаралась улыбнуться, держа на руках Лилли. Казалось, она добилась своего. Он крепко поцеловал ее и не выглядел слишком встревоженным оттого, что оставляет ее одну. Если бы было так легко одурачить себя.

Джессика понимала, что будет лучше для всех, если она станет по-прежнему притворяться. Но она была сплошным комком нервов, подпитываемых адреналином, который вырабатывал ее истощенный мозг. Ей казалось, что она выполняет цирковой номер, жонглируя тарелками на потребу разношерстной публике и играя для каждого свою, неповторимую роль: «Леди и джентльмены, поприветствуем барабанной дробью Джессику, Великую обманщицу всех времен!» Когда они приехали к ее родителям, Мэттью подмигнул ей, словно говоря: «Я люблю тебя за то, что ты подарила мне ребенка. У нас все наладится. Ты молодец!» Полли тоже подмигнула ей за общей беседой, словно говоря: «Ты выглядишь как будто получше, подруга, и это здорово!» Отец подмигнул ей, пока они ели пудинг: «Вот что значит держаться вместе, моя девочка. Я горжусь тобой, как никогда». На самом деле Джессике хотелось расхохотаться, глядя на них, ей хотелось швырнуть о стену любимый фарфор своих родителей и смотреть, как он рассыпается на части, хотелось протянуть руку и смахнуть все со стола, устроить ужасный шум, чтобы все обратили внимание на нее, ей хотелось спросить их: «Как? Как именно все наладится? Вы не представляете, как я себя чувствую. Никто из вас не представляет!» Но она не произнесла ни слова, так было легче.

Лилли начала капризничать, крутиться, скулить и выгибать спинку, хотя Корал держала ее на руках и пыталась как-то отвлечь. Она разбушевалась именно в тот момент, когда взрослые впали в оцепенение от переполненных животов, опьяневшие от выпитого вина и затихшие после оживленной беседы.

Джессика почувствовала, что мать изучающе смотрит ей в лицо, она понимала, что Корал видит то, что скрывается под показной улыбкой и слоями маскирующего карандаша, отмечая, что ее нервы совершенно расшатаны. Большие и темные круги под глазами было слишком сложно скрыть.

– Дорогая, почему бы тебе не вздремнуть после обеда? Мы с Полли могли бы немного понянчиться с Лилли, почитать ей сказку или поиграть с ней. – Корал похлопала внучку по спинке.

– В самом деле, я думаю, что могла бы прогуляться, – сообщила Джессика. – Мне хочется размять ноги и подышать свежим воздухом.

– Отличная мысль! – Полли захлопала в ладоши. – Я только возьму телефон.

– Послушай, Полли, думаю, я пойду одна, если ты не возражаешь. Я хочу немного побыть наедине с собой, и, кроме того, тебе не следует оставлять Паза. Папа достанет фотоальбомы, и ты знаешь, что тебе этого не хочется. – Джессика улыбнулась отцу, который, непривычный к выпивке посреди дня, теперь откинулся в кресле, счастливый и разрумянившийся от спиртного.

Лилли, утомленная своим представлением, расплакалась. Мэттью забрал ее из рук бабушки.

– Я похищаю эту сердитую малышку, а когда она появится снова, то будет улыбаться и пахнуть намного приятнее, чем теперь. – Он поцеловал ее в щеку. – Пойдем.

Лилли хлопала ручкой по плечу отца, пока он карабкался по ступеням в прежнюю комнату Джессики, где стояла детская кроватка. Джессика знала, что Мэттью, вероятно, пристроится рядом и тоже заснет, было бы трудно сопротивляться соблазну и не прилечь не толстое пуховое одеяло на опрятно заправленной кровати. Она не винила его.

– Я ненадолго, просто пройдусь. – Встав из-за стола, Джессика положила салфетку на тарелку.

Корал покачала головой.

– Ты уверена, что тебе не нужна компания, милая?

– Да. Все в порядке. Правда.

– В таком случае я начинаю убирать со стола, – сказала Маргарет, обращаясь к своему мужу, у которого слипались глаза. Он был явно не настроен помогать ей.

– Я помогу вам, миссис Эм. Только из страха, чтобы вы молчали о моей заднице.

– Знаешь что, – заговорил Топаз, – я помою посуду, а вы посплетничайте. Это единственное, на что я способен после такого вкусного обеда.

– О, спасибо тебе, То… дорогой. – Корал все еще была не способна называть приятеля Полли Топазом. – Но ты не знаешь, где что находится!

– Я уверен, что разберусь. – Топаз сверкнул своей победоносной улыбкой, и Корал почувствовала, что ее решительность растаяла.

Поцеловав мать в щеку, Джессика увидела, что голова отца склоняется вниз, он уже спал глубоким сном, приоткрыв рот.

– До скорого.

– Конечно, дорогая. Я поставлю чайник, когда ты вернешься.

Джессика, улыбнувшись, кивнула матери, убиравшей посуду со стола.

Надевая в коридоре кроссовки и старую майку, Джессика вспомнила вечер, когда она стояла здесь менее года тому, только что узнавшая, что она беременная, и переполненная радостью при мысли о том, что ждет ее впереди. Если бы она могла повернуть время вспять. Если бы только. Больше всего ее смущало то, что все без исключения были без ума от Лилли, тогда как она, будучи ее матерью, не ощущала с ней такой же тесной связи. От этого она чувствовала себя оторванной от семьи и одинокой, очень одинокой.

Ополоснув обеденные тарелки, а потом – столовые приборы, Топаз положил их в посудомоечную машину.

Войдя в кухню, Мэттью поставил радионяню на столешницу.

– Слава богу, она мгновенно заснула. Родж спит?

– Да! – Топаз кивнул в сторону стола. – Полли и Маргарет – в гостиной. Думаю, и они теперь уснули.

– Боксеры легкого веса, – засмеялся Мэттью. – Ты создашь мне дурную славу, если предложишь помыть тарелки.

– Ты всегда можешь помочь, если захочешь заработать положительные очки.

– Уф, как я могу отказаться? – Мэттью собрал чашки от пудинга и передал их Топазу, чтобы тот сполоснул их.

Загрузив посудомоечную машину, которая загудела в углу, мужчины с усердием принялись за большие кастрюли, сковороды и сервировочные блюда. Топаз по локти опустил руки в розовых резиновых перчатках, подаренных Корал на последнее Рождество, в квадратную раковину из нержавеющей стали. Хотя это зрелище могло скомпрометировать его мужественность, Топаз надел их с гордостью, сверкнув большим поддельным бриллиантом, прикрепленным к одному из пальцев. Несколько минут оба работали, дружелюбно помалкивая, никакой неловкости между ними давно не осталось.

– Итак, как ты зарабатываешь на жизнь, Паз? Я имею в виду, ты по-прежнему ведешь эти странные занятия для беременных женщин, денег от которых едва хватает на то, чтобы заплатить за аренду? Если только ты не считаешь, что я вмешиваюсь в твои личные дела.

Оба рассмеялись, понимая, что дело было слишком личным.

– Я обхожусь, – улыбнулся Топаз.

– Разумеется, обходишься. Полли без ума от тебя.

– Она замечательная девушка, – кивнул он.

– С придурью! – добавил Мэтт.

– Мне нравится легкое сумасбродство.

– Черт возьми, тебе повезло, потому что у нее этого добра навалом! – засмеялся Мэттью.

Топаз тоже рассмеялся:

– Я не создан для офисной работы. Я попробовал пару лет, но каждый день носить костюм, ездить на работу, все время испытывать стресс… Я задыхался от этого. Я решил выбрать образ жизни получше, и я нашел его.

– То есть ты что, проснулся однажды и понял, что должен надеть мешковатые штаны?

– Нет, не совсем так. – Топаз улыбнулся, не желая отвечать на издевку. – Я работал в страховой компании отца. Мне казалось, что я каждый день опускаюсь чуть ниже, день за днем, до тех пор, пока я не перестал узнавать себя. Во мне погасла искра. Потом я однажды поднялся из-за стола, снял галстук, решив больше никогда не надевать его, и сел на самолет, летящий в Индию.

– Что сказал твой отец?

– Ничего. Он не разговаривал со мной год или около того, что было ужасно, но он продолжал платить мне, будто я все еще работал на него, что дает ответ на твой первый вопрос.

– А, так ты иждивенец, везунчик! – Мэттью с завистью подмигнул ему.

– У меня не было никаких планов, но я познакомился с занятными людьми, которые взяли меня с собой в духовное путешествие. Я узнал, что счастье не зависит от материальных вещей и что жить в покое, в душевном покое – это самый удивительный путь в жизни. Несколько лет я путешествовал, и самое ценное, чему я научился, – это жить настоящим и в полной мере использовать каждый миг.

– Знаешь, по-моему, это полнейшая и абсолютная ерунда, – сказал Мэттью.

Перестав мыть посуду, Топаз внимательно изучал лицо Мэттью, вынуждая его посмотреть себе в глаза. Подбоченясь, он с сомнением рассматривал его.

– Разница между нами, Мэтт, заключается в том, что я готов прислушиваться к мыслям, верованиям и переживаниям других. Потом я обдумываю их и принимаю решение, исходя из представленных мне фактов. Тогда как ты отметаешь мои идеи, основываясь только на том, что у меня длинные волосы! Кто, по-твоему, был бы лучшим адвокатом?

Мужчины стояли лицом друг к другу, при этом один сверкал своими резиновыми розовыми перчатками, а другой пытался сохранить профессиональную гордость. Мэттью засмеялся первым, несколько секунд он просто хохотал до слез. Сразу после этого Топаз оттаял, и оба рухнули на стол, пытаясь снова взять себя в руки. Мэттью стянул с дверцы духовки теплое кухонное полотенце.

Топаз усмехнулся:

– Но ты совершаешь самое прекрасное путешествие. Дети – это путешествие само по себе, они разрушают привычную жизнь. Лично я жду этого с нетерпением.

Мэттью кивнул, протянув руку к сковородке на сушилке для посуды.

– Да, это удивительное приключение. Мой босс некоторое время тому назад сказал мне, что все женщины становятся психованными, когда у них появляются дети, и я подумал, что он шутит. Но оказалось… – Он взвешивал каждое слово, не желая, чтобы что-то дошло до Полли, и не желая признаваться, что сегодня утром, когда он болтал с Лилли, прибираясь на кухне, ему под руку случайно попала пустая квадратная коробочка, лежавшая в глубине шкафчика под раковиной. Вытащив ее, он снял с нее пищевую пленку без всяких опознавательных знаков, в которую та была завернута. Спереди на коробочке был нарисован ребенок. При виде надписи у него бешено забилось сердце. «Тест ДНК на определение материнства, – прочитал он вслух. – Данный тест доказывает биологическое родство между матерью и ребенком. Результаты могут быть получены в течение трех-пяти дней!» Мэттью посмотрел на дочку, лежавшую животом вниз на стеганом одеяле, она подняла голову и радостно захихикала. Он с силой швырнул коробку, хотя для этого не стоило прикладывать стольких усилий, а потом схватился за столешницу и сделал глубокий вдох, чтобы усмирить свой гнев.

Он улыбнулся Топазу.

– Все действительно оказалось тяжело.

Топаз не отрывал взгляда от мыльной пены.

– В каком смысле?

Мэттью вздохнул. Вино развязало ему язык.

– Джесс… она…

– Я вижу, что она холодна. Полли говорит, что в ней как будто погасла искра. Безусловно, я не так хорошо знаю ее, но создается впечатление, что ей трудновато, – сказал Топаз, сознавая, что он не в том положении, чтобы комментировать.

– Видишь ли, в том-то и дело. – Мэттью посмотрел Топазу в глаза. – Все говорят, что ей трудно, но ведь ее не заставляют спускаться в шахту каждый день или, черт подери, жить в лагере беженцев. – Мэттью тряхнул головой, сожалея о том, что повысил голос. В конце концов, он был в доме ее родителей. Он посмотрел на Роджера, который храпел, не обращая ни на что внимания.

– Кажется, ты сердишься.

– Думаю, что у меня есть полное право сердиться. – Теперь он говорил шепотом. – Мы больше не трахаемся, потому что она слишком устает. Господи, подумать только, как мы потешались над тем, что у нас больше не будет секса, мы даже не могли представить, что такое произойдет с нами. – Мэттью вздохнул. – Но меня волнует другое. – Он помолчал. – Мы больше не смеемся, потому что ей слишком грустно, мы вообще больше ничего не делаем, проклятие, а ведь у нее прекрасная жизнь и прекрасный ребенок. – Мэттью положил сковороду на стол. – Иногда я…

– Что иногда ты?

– Иногда я нарочно задерживаюсь допоздна на работе, я просто сижу за столом, потому что не хочу думать о том, что мне нужно идти домой. – Мэттью провел рукой по волосам. – Я никому не рассказывал об этом.

– Все действительно так плохо?

Мэттью надул щеки, а потом выдохнул и почесал подбородок.

– Я люблю ее, Паз. Я так сильно люблю ее, что, знаешь, я готов умереть за нее.

Топаз кивнул.

– В самом деле, печально, когда не хочется возвращаться домой. Ты не хочешь поговорить с ней об этом?

Мэттью покачал головой.

– Да нет. На самом деле совсем нет. Она очень отдалилась от меня и очень обидчива, и, если я начинаю о чем-то говорить, она замыкается еще больше и плачет, вернее, плачет еще больше. – Он сжал зубы.

– Ты не думал, что у нее может быть депрессия? Я часто наблюдаю ее у своих учениц. – Топаз замолчал, давая Мэттью обдумать его слова.

От смеха у Мэттью перекосило лицо.

– С какой стати у нее будет депрессия? Боже всемогущий, все, что от нее требуется, это разгуливать по нашему до смешного дорогому дому, время от времени давать ребенку бутылочку и менять памперсы. Разве это трудно? Я делаю это все время, когда бываю дома. А ведь она не работает. Ей даже не приходится ходить за продуктами. Я освободил ее от всего. Я изо всех сил стараюсь быть хорошим мужем, я все делаю, в том числе ободряю ее, и поддерживаю, и говорю ей, что все это неважно, даже если это важно. Это очень важно!

– Возможно, она все понимает, но после рождения ребенка у нее произошел гормональный сбой. Если она страдает от послеродовой депрессии, то это не ее вина, это совсем не лень и не отчуждение. Ей плохо.

– Ты что, еще и консультант по вопросам семьи и брака?

– Нет, просто я очень люблю вас обоих, а иногда со стороны проще понять, что происходит. И, бьюсь об заклад, вы оба измучены, а от этого все осложняется еще больше.

– Прости за грубость. Ты не виноват, и я признателен за твои слова и твое внимание, но она моя жена, и я должен разобраться сам, а правда заключается в том, что все это убивает меня. – Мэттью сгорал со стыда, почувствовав, как у него запершило в горле от слез.

– Может быть, тебе нужно поговорить с вашим врачом, попросить его прийти и осмотреть ее? – Топаз вынул руки из раковины. Ситуация требовала от него полного внимания.

Мэттью покачал головой.

– Я не хочу, чтобы какой-нибудь хренов благодетель крутился рядом со мной, отчего станет еще хуже. Что он сделает? Выпишет ей пилюли?

– Возможно, – Топаз пожал плечами. – Но если бы они помогли…

Мэттью снова покачал головой.

– Я не хочу, чтобы она бродила по дому, как зомби, и без того все плохо. Та Джессика, на которой я женился, была сильной и напористой, она была настоящим другом. Я жду, что она снова станет такой. Просто нужно немного времени.

Кивнув, Топаз снова опустил руки в раковину, не в силах смотреть на своего нового друга.

– Возможно, ты прав.

Выйдя из родительского дома, Джессика пошла вдоль Хайлендс-парка и впервые за день смогла свободно вздохнуть вдали от своих родственников, которые, в чем она была уверена, постоянно наблюдали за ней, оценивали ее и ждали, когда она сорвется.

В парке было полно семейных пар с детьми, неспешно прогуливающихся по упругой траве, они гуляли, держа друг друга за руки, сбрасывая калории после чрезмерно сытного обеда. Папы догоняли малышей, только что начавших ходить, а мамы баюкали младенцев, лежавших на перевязи у них на груди. Замедлив шаг, Джессика наблюдала за женщинами, все они, по-видимому, с легкостью справлялись, выполняя свою основную обязанность – присматривать за детьми. Везучие. Какие же вы везучие. Она представила, как бежит по траве вместе с Дэнни, догоняя своего высокого и ловкого брата, радуясь, что бегает в его тени, тогда как он указывает путь. Мама и папа идут позади, держась за руки, счастливые. Счастливые потому, что не знают, что ждет их за углом, не знают, что этот миг блаженства пройдет, что у них отнимут все в тот момент, когда кто-то по ошибке не нажмет на тормоза, а юноша забудет посмотреть по сторонам. Она снова мысленно вернулась в тот вечер в Чизике, когда она танцевала в трусиках, возможно, это был ее миг счастья. Она страстно желала снова ощутить, что весь мир раскрывается перед ней и что, пока они с Мэттью будут одной командой, они смогут завоевать его. Оттого, что он обнимал ее, сердце чуть не разрывалось от радости. Казалось, это было давным-давно.

Неожиданно к горлу подкатил ком, и она чуть не задохнулась. Прикрыв рот рукой, она плакала, уткнувшись в согнутую ладонь, и смотрела по сторонам, стараясь убедиться, что поблизости нет никого из друзей ее родителей или соседей.

– Помогите мне! Пожалуйста, кто-нибудь, помогите мне! – бормотала она, быстро шагая вперед, совершенно не задумываясь над тем, куда направляется, но зная, что должна продолжать движение. Ей все еще слышался голосок Лилли, сказавшей «со!» и завизжавшей от радости. Этот звук, как эхо, многократно повторялся в ее голове. Ей хотелось, чтобы он прекратился.

Пошел дождь. Да года тому назад, в тот волшебный день на мокрой парковке у супермаркета «Сейнсбери», когда Мэттью сделал ей предложение, когда он бесконечно любил ее – ее и только ее одну, – он сказал: «Я хочу, чтобы ты стала матерью моих детей. И я не могу представить никакого другого будущего, кроме как будущего с тобой». Но, что теперь, Мэтт? Держу пари, тебе хотелось бы, чтобы я исчезла, оставив тебя и Лилли в покое. Вам обоим без меня лучше. Всем будет лучше».

Потом она пошла вдоль Альберт-роуд и наконец отыскала железнодорожную станцию на Саут-стрит. Едва слышный гнусавый голос сообщил, что приходящий поезд не остановится на третьей платформе и все должны отойти за желтую линию – как бы то ни было, на платформе никого не было. Нащупав карман джинсов, Джессика вытащила телефон, кредитные карты и проездной билет, аккуратно лежавший в конверте в прорези кармана. Вынув единый билет, она помахала им над турникетом, прошла на платформу. Дойдя до конца платформы, она отметила для себя, где крутая и поросшая травой насыпь идет под уклон, приближаясь к колее. Она пристально смотрела вниз, на скопившийся там мусор – мятую пластиковую бутылку от кока-колы, старый номер газеты Metro и бычки от сигарет.

Стоя очень спокойно, упершись пальцами ног в ограждение платформы, она прислушивалась к свистящему вокруг нее ветру, от которого волосы хлестали по лицу и который заглушал отдававшийся эхом гул колеи и стук колес. Крупные капли дождя падали, отскакивая от рельсов. У нее прилипли к голове волосы. Джессика посмотрела вниз на рельсы и сквозь туман смогла различить огни прибывающего поезда. Они были похожи на глаза. Вынув руки из карманов, она безвольно опустила их вниз и закрыла глаза. Сердце громко билось, отдаваясь в висках, а дождь окутывал все туманной дымкой. Она глубоко вздохнула, по ее лицу побежали слезы. Откинув голову назад, она с радостью отдалась охватившему ее чувству спокойствия.

– Джессика?

Открыв глаза, она уставилась на седого мужчину в длинном темном плаще, который стоял под дождем рядом с ней. Протянув руку, он схватил ее за плечо, и в тот же миг мимо с шумом пронесся поезд, потащив ее к колее. Она качнулась, а потом с замиранием сердца отступила назад. Ей понадобилось некоторое время для того, чтобы сосредоточиться и осознать, что перед ней преподобный Пол из церкви Святого Стефана.

– Ты в порядке? – тихо спросил он, участливо наморщив лоб.

Она кивнула.

– Бога ради, что ты делаешь здесь, дитя мое?

– Просто… просто я решила размять ноги, подышать свежим воздухом. – Притворившись, она радостно улыбнулась. – Мне… Мне нужно идти домой. – Поведя плечами, она освободилась от его хватки и на ватных ногах покинула станцию, направившись к родительскому дому.

Проникнув через заднюю дверь, она прошла на кухню, где вокруг стола сидели, пили и болтали ее родители, муж, Полли и Паз. Посреди стола стояла радионяня.

– Привет, Джесс! – улыбнулся Роджер дочке.

Расстегнув молнию на мокрой куртке, Джессика откинула волосы со лба.

– Посмотри на себя, с тебя течет! – Отодвинув стул, Корал усадила на него дочь и принесла полотенце, которым стала вытирать ей волосы. Закрыв глаза, Джессика наслаждалась этим ощущением.

Корал была недовольна.

– Как же мне хочется, чтобы ты остригла эти лохмы, Джесс. Я бы с удовольствием подстригла тебя. Тебе так пошла бы короткая стрижка. У тебя довольно неопрятная прическа.

Полли подмигнула подруге.

– Я думала… – прошептала Джессика.

– А? Ты о чем, дорогая? О стрижке?

Джессика покачала головой, словно не имела ни малейшего представления о том, о чем говорила ее мать.

– Я думаю… я думаю, что Маргарет, возможно, права, неделя на Майорке пойдет мне на пользу. – Она сглотнула. – Ты не против, Мэтт?

Мэттью переглянулся с Топазом.

– Конечно, нет. Лишь бы это помогло тебе обрести прежнюю форму, Джесс.

– Ты поедешь со мной, Полли? – спросила она.

– О боже! Ты имеешь в виду, что я проведу целую неделю на чудесной вилле твоих свекра и свекрови, откуда открывается вид на море, и не буду ничего делать, разве что мазаться кремом для загара и болтать с моей лучшей подругой? Если я обязана делать это!

Джессика молчала, тогда как все остальные смеялись. И именно в этот момент Лилли начала плакать.

11 ноября 2014 г.

Сегодня, когда я сидела в комнате отдыха, ко мне подошла медсестра и сказала, что ко мне пришли посетители. Я никого не ждала, и от ее слов меня всю, с ног до головы, охватила паника. С замиранием сердца я шла по коридору к общей комнате. Первой, кого я увидела, была Полли, она была яркая, сияющая и красивая. Она сидела, выпрямившись, с заученной улыбкой на губах, я точно знаю, что она тренировалась перед зеркалом перед тем, как прийти сюда. На ней был яркий голубой джемпер, что диссонировало с моей одеждой, пострадавшей от стирки в промышленной прачечной и едких химикатов, которые они используют, чтобы вытравить всякого рода насекомых. Она подстригла волосы и выглядела очень привлекательной – такой опрятной, какой невозможно быть здесь – и она была рада видеть меня. Я ощутила легкую зависть. Наши жизни начинались так одинаково, почему же они заканчиваются так по-разному, если мы хотели одного и того же? Кто сделал выбор за меня?

Рядом с ней сидел Паз.

– Привет, Джесс! – Он казался очень расслабленным, как будто бы мы встретились в кафе или случайно столкнулись на улице. – Как дела?

Как у меня дела? Я разбита. Совершенно разбита. Но ответить так было больно для меня, поэтому я слегка пожала плечами.

– Мы волнуемся за тебя, Джесс. – Он наклонился вперед, поставив локти на колени, и таинственно зашептал. – Мы слышали, что произошла небольшая загвоздка. И ты так хорошо держалась. – Он был прав, я хорошо держалась, но я пала еще ниже, чем прежде. Так низко, как только могла.

– Теперь все нормально? – продолжал он. – Тебе стало немного легче после этого инцидента?

Я не могла посмотреть ему в глаза. С чего начать?

Загвоздка? Инцидент? Я пыталась покончить жизнь самоубийством. Понятно, что ничего не получилось, и это огорчает меня еще больше, чем кто-либо может себе представить, а теперь они неусыпно наблюдают за мной.

– Тебе что-нибудь нужно? – Он склонился ниже, пытаясь поймать мой взгляд.

Что мне нужно? Мне нужно то же самое, что всегда, – перемотать ленту назад, вернуться в те времена, когда моя жизнь была безупречной. Паз снова улыбнулся мне, пытаясь заставить меня прислушаться.

– Я хочу, чтобы ты знала, что я делаю все возможное для того, чтобы тебя освободили. Я сражаюсь за тебя любыми доступными мне способами. Мы не сдаемся, и поэтому ты тоже не должна сдаваться. Мы – команда. Ты – здесь, а мы – там, мы – команда, и ты – не одинока. Поэтому, даже если бывают моменты, когда ты чувствуешь себя одинокой, постарайся вспомнить, что ты не одинока. Старайся помнить о том, что мы на твоей стороне и что мы любим тебя.

– Я запомнила.

– Поговори со мной, Джесс, – подтолкнул он меня.

Но я не могла разговаривать с ним, я не могу ни с кем разговаривать. Мне так многое хотелось бы сказать, что не хватило бы оставшейся жизни, поэтому не стоит и начинать. Нет смысла говорить о мелочах, когда моя жизнь кончена. У меня ничего нет. Ничего. Я все разрушила. Все. Помню, как папа однажды сказал: «Будь терпеливой, когда наступят черные дни, потому что они пройдут». Это ложь, иногда они не проходят, иногда они становятся еще чернее, и ты можешь идти только на ощупь, стараясь не споткнуться.

Я представила, как Мэттью, еще до того как наша жизнь пошла наперекосяк, говорил: «Джесс, моя Джесс. Что бы ты ни натворила, я не перестану любить тебя». Но он имел в виду не это. Ничто не вечно, ничто.

– Не плачь, – наконец заговорила Полли.

Забавно, я и не заметила, что плачу. Я не могу ничего с собой поделать, это мое обычное состояние здесь. Я печальная и бесприютная, как улитка без раковины. Мне некуда спрятаться, я уязвима и все, все отдала бы за то, чтобы это прекратить.

– Ты хочешь, чтобы мы ушли?

Я посмотрела на Паза и через силу кивнула всего один раз. Мне не хотелось, чтобы они сидели здесь и смотрели на меня. Я не хочу, чтобы кто-либо видел меня. Я даже не смотрюсь в зеркало. Я не желаю себя видеть.

Потянувшись через стол, Полли сжала мои руки. Я подумала о том, сколько раз она делала это за всю нашу жизнь. Обычно мы носили похожую одежду и гуляли рука об руку, когда были маленькими, а когда были подростками, то держались за руки, когда гремел гром, она знала, что я ненавижу громкие раскаты.

– Ты молодец, – сказала она, и непонятно было, кого она пытается убедить, меня или себя. – Мы добирались сюда черт знает как, ты бы посмеялась. Мы плелись позади автобуса, который ехал за фургоном, перед которым ехал двухместный велосипед, – это была просто комедия. Я кричала через окно и сигналила просто для того, чтобы поучаствовать в этом спектакле.

Я смотрела на нее, пытаясь выглядеть веселой, пытаясь быть нормальной, но я отлично знала ее. Меня поразило, насколько она печальна, дело в том, что она не знала, как «вести себя» со мной после того, что разделило нас всех. Мне не хотелось смотреть на это жалкое подобие Полли.

– Я скучаю по нему, – громко произнесла я. – Я до боли скучаю по нему.

Обычно я не упоминаю о нем, на самом деле я никогда этого не делаю, не желая причинять боль людям, вынуждая их к ответу, но сейчас это произошло спонтанно, эти слова просто вырвались у меня.

Полли выдохнула, и ее улыбка увяла. Она опустила глаза, ее плечи поникли.

– Я знаю. Мы тоже скучаем по нему. Мы также скучаем по тебе, очень скучаем.

Она опустила голову, положив ее на сомкнутые руки, и заплакала, горько, всхлипывая, отчего сотрясалось все ее тело. Паз похлопал ее по спине. А я радовалась. Потому что она наконец сбросила маску и теперь это была настоящая Полли, которая говорит правду. За это я и любила ее.

18

Двигатель такси громко работал, пронзая тишину раннего утра на Мертон-авеню. Джессика увидела, как дернулись тюлевая занавеска в спальне миссис Плезент. Пусть смотрит, все равно не увидит ничего особенного. И в любом случае, после вчерашнего разговора через мусорный контейнер она знает, что происходит.

– Итак, вы уезжаете без мужа? – спросила ошеломленная миссис Не-очень.

– Да.

– И без дочки?

– Да, – вздохнула Джессика. Ей хотелось добавить: «Сейчас двадцать первый век, матери не обязаны ходить за детьми как привязанные! Я не бросаю ее в чулане, она остается со своим отцом!» Вместо этого она кивнула, ощутив волну неодобрения, исходившую от своей соседки. – За компанию, – пробормотала Джессика, отступая внутрь дома.

Теперь Мэттью стоял в проеме открытой двери, усадив Лилли себе на бедро.

– Поцелуй мамочку на прощание. – Он наклонился вперед так, чтобы Джессика могла легко дотянуться.

Когда она поцеловала дочку в щеку, Лилли застонала, вцепившись обеими руками в рукав Мэттью – она начинала немного нервничать, когда ее наклоняли. – Пока, Лилли, – улыбнулась она дочери.

Наклонившись, Мэттью свободной рукой притянул жену к себе. Джессика услышала, как он, слегка касаясь ее волос проговорил: «Возвращайся ко мне, Джессика».

Тихо засмеявшись, она перекинула сумку через плечо.

– Я вернусь. Я уезжаю всего на неделю. Она пролетит быстро.

Отстранившись, Мэттью удерживал ее за плечо, что давало ему возможность заглянуть ей прямо в лицо. Его слова прозвучали взвешенно и искренне: «Нет, Джессика, я имею в виду, возвращайся ко мне».

Она отвернулась, стараясь не замечать блестевших в его глазах слез, и кивнула, переходя улицу и садясь в ожидавшее ее такси.

Позже, в тот день, когда они прилетели на Майорку, такси с тряской пробиралось сквозь изгибы и повороты узкой прибрежной дороги, кружа по серпантину, когда они поднимались все выше и выше. Когда водитель со скрипом тормозил, на лице Полли появлялось такое выражение, будто ее сейчас стошнит в целлофановый пакет. Джессике хотелось рассмеяться, но она знала, что водитель такси наблюдает за ними в зеркало заднего вида.

Она вытягивала шею, стараясь увидеть море на поворотах, и при каждом проблеске воды ее пронизывала радость. Это не было похоже на бегство в полном понимании этого слова, скорее, это была попытка сохранить иссякающие запасы здравомыслия, достигшего опасно низкой черты. Джессике здесь нравилось – это было счастливое, то самое счастливое место, где они с Мэттью провели свои лучшие дни. Возможно, на уровне подсознания она полагала, что, если она приедет туда, где познала огромное счастье, какая-то частичка его снова прокрадется к ней в душу. Счастье методом погружения, ради этого стоило примчаться сюда.

Тот факт, что она была здесь только до того, как стала матерью, тоже имел немаловажное значение, это место не хранило воспоминаний или образов Лилли. Джессика ощутила, как ее пронзило привычное чувство вины. Что она за мать, если не испытывает потребности постоянно находиться рядом со своим ребенком? Она ужасная мать и отвратительная жена для Мэттью. Закусив губу и глядя в окно такси, она надеялась и молила о том, чтобы этот отдых стал тем тонизирующим напитком, в котором она нуждалась. Она решила не обращать внимания на тихий голос, раздававшийся у нее в голове, говоривший, что отпуска недостаточно для того, чтобы справиться с произошедшим в ней надломом. Зато она поклялась, что вообще не станет думать о Лилли, а просто сосредоточится на том, чтобы привести себя в порядок. Ведь в конечном счете, убеждала она себя, так будет лучше всего для Мэттью и Лилли.

Температура была значительно выше, чем дома, было тепло, как летом, и она была рада этому – не нужно включать центральное отопление или надевать еще одну шерстяную кофту, если греет солнце. Джессики ощутила возбуждение внизу живота, когда они подъехали к вилле, это было то, чего она давно не испытывала. Она глубоко дышала, и казалось, что с каждым вдохом воздуха на этой чужой земле у нее прояснялась голова.

Машина остановилась у кованых железных ворот виллы «Оранжери» в бухте Дея, принадлежавшей родителям Мэттью.

– О господи! – завопила Полли и побежала по усыпанной галькой подъездной дорожке. – Удивительное место! Посмотри сюда!

Джессика улыбнулась, отыскав под кустом связку ключей, и открыла светлую входную дверь из прочного дуба. Все выглядело замечательно. Очевидно, садовник отлично справлялся со своей работой. Трава была аккуратно подстрижена, а в кадках буйно цвела ярко-красная герань. Выложенная камнями подъездная дорожка была вычищена, разбросанные в случайном порядке по ее краям большие камни были свежевымыты, а изящная зеленая изгородь и цветы смотрелись великолепно. Здесь было красиво. Рядом с виллой росли аккуратные ряды апельсиновых деревьев, которые, как рассказывал ей Мэттью, были прекрасны в любое время года, неважно, прогибаются ли они под зрелыми апельсинами, усыпаны ли изысканными белыми цветами или просто покрыты густой зеленой листвой. Просто вдыхая их сладкий цитрусовый аромат, чувствуешь себя лучше, говорил он и был прав.

Семейство Максвелл купило этот дом в семидесятых годах, когда прошло не более десяти лет после его постройки, но облицовка из неотесанного камня и простые окна с решетками наводили на мысль о том, что он намного старше. В девяностых годах Энтони и Маргарет полностью его переделали, разломали устаревшую кухню и ванные комнаты, установили современную бытовую технику и украсили все белым мрамором.

– Посмотри, какая красота! Господи, как же мне здесь нравится! – Полли бегала из комнаты в комнату, прыгала по кроватям, гладила столешницы и плюхалась на диваны. – Давай переедем сюда и больше никогда не вернемся домой!

Улыбнувшись, Джессика подошла к застекленной двери, не желая признаваться, насколько соблазнительно это звучит. Повернув большой ключ, она сдвинула задвижки из кованого железа и раскрыла двери настежь. Она вышла на просторную круглую террасу, обставленную множеством шезлонгов, столов и кресел, каждое с роскошной подушкой светло-коричневого цвета и подходящим зонтом от солнца. В тени ближнего угла дома, в обрамлении апельсиновых деревьев, располагался небольшой бассейн.

Склонившись над железной оградой, Джессика наслаждалась открывавшимся перед ней видом. Вдали сверкали голубые океанские бухточки в окружении величественной Сьерра Трамунтана, прекрасной цепи скалистых известняковых гор, протянувшейся в северо-западной части острова. Купами росли дубы и оливковые деревья, украшая пологие склоны зеленью разнообразных оттенков. Сквозь редкие облака просвечивали стреловидные вершины высоких сосен. Переводя взгляд слева направо, она ощущала, как расслабляются ее мышцы. Этот мир был так далек от того, что она видела за окном на Мертонавеню. Она подумала о том, что сейчас делает Мэттью, и попыталась подавить в себе острое чувство зависти, резанувшее ее изнутри при мысли о том, что он и Лилли отлично проводят время без нее. Это твой выбор, Джесс. Никто не заставлял тебя уезжать.

– Ты думаешь о них? – раздался голос Полли у нее за спиной.

– Просто я думала, как здесь красиво, – солгала Джессика.

– Действительно. Однако слегка жутковато, здесь чертовски высоко! – Полли вдыхала пьянящий аромат сосен и бугенвиллеи. – Пахнет как освежителем воздуха!

– Думаю, ты придешь к заключению, что освежитель воздуха пахнет так же, как пахнет здесь, – улыбнулась подруге Джессика.

– Тебе придется много снимать меня во время прогулок, Пазу это очень понравится.

Джессика усмехнулась. Она не могла припомнить, когда в последний раз Полли так сильно беспокоилась о том, что думает о ней ее приятель. Она была рада, что подруга счастлива.

– Ты в самом деле любишь его, да?

– Ну, надеюсь, что это так, я собираюсь выйти за него замуж! – завизжала Полли, подпрыгивая на месте.

– Правда? – Джессика изо всех сил старалась придать заинтересованность своему голосу, думая при этом: «Наслаждайся, это самый счастливый момент в твоей жизни».

– Да! Вчера он сделал мне предложение, и я согласилась! О, Джесс, я очень, очень счастлива! Я люблю его, я действительно люблю его. И мы не хотим ждать, мы собираемся быстренько провернуть это дельце, пока происходит парад планет.

Джессика внимательно посмотрела на подругу и промолчала.

– Ну, скажи что-нибудь, Джесс! Я выхожу замуж!

– Замечательно, Полли, – уныло проговорила она.

– Замечательно? И только? – вздохнула Полли.

Джессика понимала, что она лишила всякого блеска важную для ее подруги новость, отчего ей стало грустно.

– Итак… – Полли неожиданно хлопнула в ладоши. – Чем мы займемся сначала? Откроем бутылочку и отпразднуем? Или быстренько искупаемся? – Она сдвинула со лба на глаза солнечные очки.

– Слушай, Полли, ты не против, если я посплю? Я просто хочу отключиться и восстановить силы.

– О! Конечно. – Полли пыталась скрыть разочарование. – Ты совершено права. Эту неделю мы посвятим тому, чтобы привести тебя в отличную форму, – Полли сняла футболку и расстегнула бюстгальтер, после чего, сняв джинсы, бросила кучу вещей на терракотовом полу. – Ты вздремнешь, а я подумаю о том, чем мы будем ужинать! Я полежу здесь, чтобы мой херувимчик немного подзагорел. – Указав на свой зад, она прыгнула на один из шезлонгов.

Джессика, прикатив чемодан в скудно обставленную спальню, самую маленькую из всех трех, поставила его в углу. Это была единственная комната, в которую они с Мэттью не заходили вместе, и именно поэтому она выбрала ее. Благодаря высокому окну и грязно-белым стенам она чувствовала себя в безопасности, под защитой, как будто бы здесь никто не потревожит ее и она сможет спрятаться. Великолепно. Разноцветный напольный коврик защищал ее пальцы от холодного, выложенного плиткой пола. Забравшись между накрахмаленными белыми простынями на односпальную кровать, она накинула на ноги белое стеганое покрывало и положила голову на подушку. Закрыв глаза, она мгновенно почувствовала, что засыпает. Она улыбнулась, зная, что ее не разбудит Лилли, что показалось ей самым большим подарком.

– Ну, блин, Спящая красавица! – Сняв очки, Полли села в шезлонге, чтобы удобнее было смотреть на подругу. – По правде сказать, чуть лучше Спящей уродины, ты дерьмово выглядишь.

– Сколько времени я спала? – Джессика была как в тумане, язык еле поворачивался во рту.

– Три дня.

– Что? – Джессика покачала головой.

– Ну, не три дня, но, черт побери, мне так показалось, потому что мне здесь не с кем было поговорить.

– Извини, Полл. Я ничего не могла с собой поделать.

– Ладно, сейчас час дня, а ты заснула вчера в три часа дня. Это в своем роде рекорд. Обычно, чтобы столько проспать, нам нужно было напиться до чертиков.

Джессика зевнула.

– Господи, я знаю, что должна…

– Я знаю, я знаю, позвони родителям и спроси, как дела у Лилли. Давай, сделай это, а потом пойдем загорать!

Джессика кивнула. Она собиралась сказать «прыгнем в бассейн». Она на какой-то момент совсем забыла о Лилли. Ее вновь захлестнуло знакомой волной вины, отчего ей стало зябко. «Что со мной случилось? Что со мной случилось?» – повторяла она, направляясь на кухню, чтобы позвонить.

– Хочу ли я поговорить с ней? – повторила она вопрос своей матери. Как я могу поговорить с ней? Она не умеет разговаривать! – Конечно, – ответила она, думая, что именно это желает услышать ее мать.

– Давай! – услышала она приглушенный голос Корал. – Я включила громкую связь.

Прекрасно. Не решаясь, Джессика сглотнула.

– Привет, Лилли. Как дела? Надеюсь, ты отлично проводишь время с бабушкой и дедушкой. – В ответ она ничего не услышала. Джессика почувствовала, что у нее горят щеки. Ее слова звучали неестественно, и все это испытание приводило ее в крайнее замешательство, но она понимала, что должна заполнить вакуум. – Я на вилле «Оранжери». Здесь очень мило, и со мной Полли. – Она закрыла глаза, сердце билось слишком часто, голова слегка кружилась, и она съежилась от испуга. Теперь ее мама знает, что она не умеет разговаривать с Лилли.

– Ах, она сияет, Джесс! Она очень рада услышать твой голос. Как ты, дорогая?

– Хорошо. Ты говорила с Мэттом?

– Да! Он тоже у нас, ездит отсюда на работу. Неужели ты думаешь, что он перенес бы разлуку со своей малышкой?

Понятно. В отличие от меня, которая хочет жить в другой стране, далеко, как можно дальше от нее.

– С домом все в порядке? Вы с Полли обустроились? Любимая, будь осторожнее, кажется, там ожидается шторм, папа узнал из интернета.

– Да, я…

– Ох, любимая, прости, мне нужно идти! – В комнате послышался громкий, как сирена, плач Лилли. – Она немного капризничает, ты захватила ее как раз тогда, когда я укладывала ее спать! Скоро созвонимся, Джесс. Пока!

Связь прервалась. Джессика держала трубку в ладонях.

– Пока, мама.

Джессика вышла на улицу и, все еще в пижаме, опустилась в шезлонг.

– Скинь одежду! – крикнула Полли. – Можно подумать, я тебя раньше не видела. – Она бросила подруге журнал, та поймала его и положила на землю.

– Все нормально. – Подтянув колени к подбородку, Джессика обхватила их руками. Она не знала, как объяснить, как она ощущает свое тело после беременности. Не то чтобы она очень резко изменилась, на самом деле изменения были едва заметны. Ее тело стало мягче, оно округлилось. На располневшей груди, бедрах и животе остались растяжки, отчего кожа стала шероховатой, неровные линии серебристо-фиолетового цвета как будто просвечивали сквозь нее. Она ненавидела их. Соски увеличились и потемнели, а темная линия на животе, начала понемногу светлеть. Ей казалось, что эти изменения заметны, и она не хотела демонстрировать их, пусть даже Полли, тысячу раз видевшей ее тело.

Полли закурила. Она всегда курила в отпуске.

– Паз говорит, что женским формам, независимо от их очертаний и размера, нужно поклоняться, потому что они созданы для того, чтобы дарить жизнь, это величайшее достижение.

– Что же, Пазу легко говорить, ему это не грозит!

– Он искренний, Джесс. Он добрейший из всех, кого я знаю.

– Чудесно, – улыбнулась Джесс, все еще отказываясь снять пижаму. – Ты не против, если я вернусь в постель, Полл?

– Серьезно? – Подруга села и уставилась на нее. – Ты хочешь лечь в постель? Ты же только что проснулась. Это то же самое, что проводить отпуск с человеком, который оторвался от жизни!

– Думаю, если я еще немного посплю, вечером мы сможем пойти поужинать. – Джессика посмотрела вверх, на горы. Ей было неприятно обсуждать это с подругой, и она поняла, что, возможно, было бы лучше, если бы она приехала сюда одна и могла бы спокойно спать и сидеть в пижаме без всяких замечаний или осуждения.

– Как хочешь! – Полли перевернулась на живот и закрыла глаза.

Выполняя свое обещание, Джессика, призвав на помощь все свои душевные силы, встала с кровати, приняла душ и даже умудрилась причесать длинные волосы. Собравшись с силами, она попыталась настроиться на предстоящий вечер.

Рыбный ресторан находился на морском берегу, у подножия гор, с покрытого галькой пляжа туда вела каменная лестница. Водитель такси, подбросивший их туда, был другом семьи Максвелл и был безмерно счастлив поговорить, он хотел все знать о Лилли и о том, когда она совершит свою первую поездку на остров. Джессика была вынуждена быть вежливой, но уклонялась от ответа.

От их столика открывался удивительный вид на море и зубчатые скалы с обеих сторон.

– Знаешь, Джесс, я никогда не видела тебя такой молчаливой. Ты не произнесла почти ни слова с тех пор, как мы приехали. А бедному старому таксисту пришлось прямо-таки допрашивать тебя, чтобы получить ответ. – Полли отглотнула сангрии.

– Прости. – Она помолчала. – Мэтт говорит, что я только и делаю, что извиняюсь. Возможно, он прав.

Полли вздохнула.

– Я хочу сказать тебе, что, если бы я познакомилась с тобой сейчас, мне определенно не захотелось бы, чтобы ты стала моей лучшей подругой. По правде сказать, ты не попала бы даже в первую тройку. Ты стала занудой.

Джессика улыбнулась, опустив глаза.

– Что же, к счастью для меня, ты выбрала меня до того, как я стала занудой, и не бросила меня, ничего не поделаешь.

– Не хочешь выпить? – Полли налила себе еще один бокал сангрии и выпила его залпом, словно это был лимонад.

– Может быть, бокал вина, – кивнула Джессика. Это будет ее первый бокал спиртного за весь год, она отвыкла от этого.

– Молодчина! – Полли захлопала в ладоши, словно подруга дала верный ответ. – Мне так не хватает пьянок с моей девочкой, это была немаловажная часть нашей жизни. Помнишь, как мы напились в первый раз? В садике на заднем дворе дома твоих родителей, мы сидели и пили из бутылки сидр «Блэкторн». Помню, твой отец пришел посмотреть, над чем мы смеемся, а тебя как раз стошнило прямо под сосну.

При этом воспоминании Джессика улыбнулась, крутя в руках салфетку.

– Я не хотела пить, пока была беременной, а потом просто не возвращалась к этой привычке.

– Пока, – засмеялась Полли. – Ты пока больше не возвращалась к этой привычке, но сегодня – особенный вечер!

– Тогда всего один бокал, – улыбнулась Джессика.

– Отпразднуем мою свадьбу! – завопила Полли. Крайне возбужденная, она затопала ногами под столом.

– Да. Это замечательная новость, Полл.

Полли, расстроенная и раздосадованная сдержанной реакцией своей подруги, вздохнула:

– Мэтт хорошо к тебе относится? – Вопрос прозвучал как гром среди ясного неба.

– Что?

– Ты слышала. Мэтт не придирается к тебе и не обижает тебя каким-либо образом? – сквозь зубы проговорила Полли.

– Нет! – смеясь, ответила Джессика. – Ты уже спрашивала меня, и я снова отвечаю, что нет, он замечательный. Более чем замечательный.

– Хорошо, потому что, хотя ты слишком большая зануда для того, чтобы быть моей лучшей подругой, но, если он плохо обращается с тобой, я приду в бешенство. Правда. – Полли осушила стакан.

Закрыв глаза, Джессика приняла от Полли бокал вина, который та налила для нее. Отпив глоток, она наслаждалась прохладой и искристостью приятного на вкус «Кодорниу», смакуя его.

– Просто мне необходимо знать, как ты себя чувствуешь и что происходит. Я беспокоюсь о тебе.

– Я знаю, что со мной сейчас скучно, Полл, но я изменилась, все изменилось. – Она сосредоточенно смотрела на пузырьки, поднимавшиеся к краю бокала.

– Ты не изменилась, Джесс. Ты просто родила ребенка. Миллионы женщин делают это и, в сущности, не меняются.

– Ну а меня это изменило. – Кивнув, она с шумом втянула в себя вино и потянулась за бутылкой. – Я все время без сил.

– Ты говорила об этом доктору или патронажной сестре?

Она пожала плечами.

– Да нет.

– Может быть, у тебя анемия?

– Да, возможно, это она. Спасибо, няня Полли. – Джессика ухмыльнулась, допивая второй бокал, и повернулась спиной, ожидая, пока охмелеет, чтобы надеть на себя маску, под которой можно спрятаться. Наполнив стакан, она заказала еще одну бутылку.

– Вот это да! И это всего один бокал! – засмеялась Полли.

Джессика подняла вверх ладони в знак покорности и заглянула в меню.

К концу вечера девушки были пьяны и счастливы, тихо хихикая, они ковыряли вилкой ароматную паэлью и болтали.

– Не могу выразить, как счастлива, что встретила такого человека, как Паз! – Полли подняла бокал. – За меня, за ту, которая собирается стать женой чокнутого хиппи-вегетарианца!

– Выпьем за это! – невнятно проговорила Джессика. – И ты должна поставить мне в заслугу то, что я пошла с тобой на то ужасное вонючее занятие. И сделала это только из-за Конора Баррингтона с его осьминожьими щупальцами, от которого пахло сыром и луком!

Расхохотавшись, обе девушки повалились на стол. Пожилая пара за соседним столиком обернулась, желая понять, что это за внезапный шум.

– Уговор дороже золота! – хихикнула Полли. Она закрыла глаза и не собиралась открывать их, склонив голову на грудь.

– Я обещаю тебе, Полли, что всегда буду рядом с тобой. Ты моя девушка! Ты номер один после Мэтта! – Джессика подняла бокал приветственным жестом.

– Нет, нет. Номер один – это Лилли! Ты теперь мамочка, у тебя есть дочка. Это так, так классно.

И внезапно с нее сдернули маску, Джессика вспомнила печаль и страх, которые камнем лежали у нее на душе.

– Иногда, Полли, ты бываешь такой кретинкой. Зачем ты все портишь? Я пойду прогуляюсь, – выкрикнула Джессика, покачиваясь, проходя по террасе ресторана и спускаясь на галечный пляж.

– Хорошо, миссис Уныние! – промямлила Полли, поднимая бокал за свою удалившуюся подругу. Ей было трудно совладать как с мыслями, так и со своим ртом. Другие гости не оставили без внимания перепалку между ними, пара весь вечер вызывала слишком большой интерес. За столиками перешептывались.

Джессика обрадовалась, что оказалась одна, она стояла на галечном пляже и пристально смотрела в темноту. Вода была черной как смоль. Пенистые волны с шумом бились о берег, ведя безжалостную битву с лунным притяжением. Красивый пляж, где завтра будут смеяться бегущие к морю влюбленные, где пришедшие на пикник родители с детьми будут распаковывать вещи, в этот вечер превратился в то место, где ее одолевали дурные предчувствия. Джессике ужасно хотелось, чтобы наступило утро и снова стало светло.

На горизонте качнулся красный отблеск вставшей на якорь яхты, крохотного пятнышка, которое мог бы поглотить огромный и бесконечный океан. От холодного бриза у нее побежали мурашки и захватило дух, и она невольно пригнула подбородок к груди, стараясь сохранить тепло. Она вспомнила, как лежала на спине в океане, чувствуя себя в безопасности на руках у Мэттью, полупогрузившись в воду, когда ей казалось, что она летит. «Лети выше, золотая птица. Я поймаю тебя». Вот что он тогда сказал.

Ветер громко завывал в ушах, а тонкие пряди волос цеплялись за длинные ресницы. Внезапно над спокойным, выжидающим морем пронесся шквалистый ветер. Прекрасные облака разнообразных оттенков сиреневого цвета предвещали шторм. Там, вдалеке, где они раскалывались на части, между ними проглядывало бледно-розовое небо, завтра будет жарко. Буря была почти над ней, хотя еще не упало ни одной капли дождя. Со стороны внутреннего дворика послышался треск пластикового стула. Шторм приближался.

Обернувшись через плечо, Джессика увидела, как наверху, в окнах рыбного ресторана, развеваются шторы, это были уже не просто куски ткани, теперь они приобретали зловещие очертания и формы. Вдруг стало темно, как будто небесный лавочник решил, что пришло время закрыть ставни, чтобы через них не проникал свет.

Джессика не слишком злилась на Полли. Она была зла на себя, зла и разочарована. Как ее жизнь из безупречной превратилась в ужасную неразбериху?

– Что со мной случилось? – выкрикнула Джессика в темноту, зная, что не услышит ответа. Пожалуйста, кто-нибудь, помогите мне! Скажите мне, что делать, пожалуйста!

Она не успела додумать до конца.

– Джесс! – сквозь ветер донесся крик Полли, которая ковыляла по пляжу, закутавшись в тонкую шерстяную шаль. – Прости, я расстроила тебя. – Слегка запыхавшись, она наконец добралась до подруги и повисла на ее руке, поникнув головой и страстно желая исправить свою оплошность. – Никогда не думала, что скажу тебе такое, но я просто не знаю, что еще сказать тебе. Ты не похожа на себя, Джесс. – У Полли подкашивались ноги, как будто бы алкоголь сосредоточился прямо в ее коленях. – Паз с Мэттом говорят, что, по их мнению, у тебя депрессия, а я сказала, что у тебя нет депрессии, что ты не из тех девушек…

Повернувшись, Джессика посмотрела в лицо подруги и, дернув плечом, сбросила ее руку.

– Не из тех девушек? Тогда из каких я девушек, Полли? Ты не знаешь! Ты ничего не знаешь обо мне! – крикнула она.

– Знаю. Я знаю тебя! Ты моя лучшая подруга и всегда ею останешься. – Нижняя губа Полли подрагивала.

– Нет! – Джессика тряхнула головой. – Нет, ты не моя лучшая подруга. Ты больше не понимаешь меня! Я не та веселая старушка Джесс, которая барабанила тебе в дверь по дороге в школу, и не старушка Джесс, которая пускала тебя к себе домой, а ты таскала у нее еду! Джесс, которая всегда была готова расхохотаться, которая напивалась первой и уходила последней. Расскажи мне обо мне, не хочешь? – выкрикнула она.

Вместо того чтобы ответить, Полли молчаливо плакала.

– Послушай, Полли. – Джессика развернулась к ней лицом – она говорила громко и медленно, взвешивая каждое слово. – Я не хочу быть матерью! Не хочу! Я не могу ей быть, и я этого не понимаю. Я отвратительная мать, я даже не умею, черт побери, правильно держать ей голову. Лучше бы мне раньше узнать, как я себя буду чувствовать, потому что тогда я правда была бы осмотрительнее и постаралась бы не забеременеть. Я ненавижу каждую секунду моей теперешней жизни, и я хочу вернуться в свою прежнюю жизнь!

Полли всхлипнула.

– Джесс, нет… – Она взяла подругу за руку, но Джессика отступила на шаг.

– Да, Полли, да! Я не люблю Лилли. Я не люблю ее. Мне она даже не нравится. – Теперь она перешла на визг. – Я ненавижу ее дерьмовое имя и ненавижу ее комнату в моем доме. Я терпеть не могу смотреть на ее вещи на моей кухне и не хочу проводить с ней время, вообще не хочу! И я ненавижу себя за то, что говорю такие ужасные вещи, а также думаю о них, но это правда.

– Ты говоришь несерьезно, Джесс! Ты слишком много выпила…

– О, я говорю серьезно! Каждое мое слово обдуманно! Ее плач, когда она просыпается, для меня пытка. Я хотела бы никогда не слышать ее. – Джессика сжала кулаки. – Я не знаю, кто она и почему появилась в моей жизни! Кто она, черт побери? Мне хотелось бы повернуть время вспять, когда только мы с Мэттом жили в нашем прекрасном доме. Когда я была счастлива! Я была счастлива! – Джессика ударила себя по бедрам, при этом у нее из глаз брызнули слезы. – Я не могу этого вынести. Не могу. И не могу сказать Мэтту, потому что он любит ее, и это тоже убивает меня. Я не хочу, чтобы он любил ее, я хочу, чтобы он просто любил меня. – Джессика упала на гальку как раз в тот момент, когда начался дождь. Ей было наплевать, что камни впиваются ей в колени, а под крупными каплями дождя волосы прилипают к лицу. – И я не знаю, что мне делать…

Опустившись на землю рядом с ней, Полли обняла ее.

– Все нормально, Джесс. Все будет хорошо. – Она крепко сжимала ее дрожащее под дождем тело.

– Как? Как, Полли? Мне кажется, я поставила на себе крест. Мне очень, очень грустно, и я не могу больше так жить. Я просто не могу. Все говорят, как мне повезло, что меня так поддерживают, но это не имеет значения, вообще никакого значения. Я схожу с ума.

– Шшшш… – успокаивала ее Полли. – Ты не сойдешь с ума. Мы найдем выход из положения, Джесс. Мы найдем способ все уладить. Я обещаю.

Они лежали бок о бок на гальке, не обращая внимания на разыгравшийся шторм. Полли, всхлипывая под дождем, крепко прижимала к себе подругу. Так, в слезах, они проговорили до самого утра, до тех пор, пока горизонт не окрасился розовым цветом восходящего солнца и море не успокоилось.

Над ними кружили птицы, с нетерпением ожидающие того момента, когда можно будет схватить трофеи, выброшенные штормом на берег. Подруги сидели на пляже, обхватив руками колени, при этом та и другая повторяла и прокручивала в уме то, что произошло прошедшей ночью. Откровения Джессики повисли между ними, как третий лишний, требующий к себе внимания.

– Как насчет кофе? – тихо спросила Полли. – Я забегу в бистро и прихвачу нам пару чашек, хочешь?

Джессика кивнула.

– С тобой все будет в порядке? Я недолго.

Джессика снова кивнула.

Вскочив с места, Полли смахнула с ягодиц прилипший песок. Вернувшись через четверть часа с двумя чашками горячего черного кофе, чему Джессика была очень рада, она заняла свое место рядом с подругой. Они долго сидели молча, пока Полли не почувствовала, что может выразить словами то, что крутилось у нее на уме.

– Как ты себя сейчас чувствуешь? – прошептала она.

Подняв голову, Джессика посмотрела на нее опухшими глазами и слабо улыбнулась.

– Чуть лучше и чуть хуже. – Она отпила глоток кофе, ощутив приятное тепло, смягчавшее саднящее от рыданий горло. – Лучше потому, что я поделилась с кем-то, и хуже потому, что мне стыдно оттого, что ты знаешь о моих чувствах.

Вздохнув, Полли кивнула.

– Мне кажется, это было очень смело с твоей стороны рассказать мне о том, что ты чувствуешь. Тебе было нелегко.

– Я была пьяна.

– Пьяная или нет, но ты набралась храбрости и рассказала об этом, мы можем попытаться исправить положение.

– Послушать тебя, так я похожа на сломанную вещь, например, на куклу с отломанной рукой или что-нибудь в этом роде.

– Я… Я думаю, что ты сломалась, Джесс, – едва слышно проговорила Полли.

Джессика пристально посмотрела на подругу.

– Не знаю, почему это случилось со мной. Не понимаю, как просто справлялись с этим моя мама и бабушка и все остальные, как им удается ощущать себя матерью, а я не могу и… не хочу.

– Не сердись на меня, – сказала Полли, – но я только что поговорила с Пазом по телефону.

– Ты рассказала ему? – Джессика тяжело дышала, думая о том, что Паз узнал ее страшную тайну.

Полли покачала головой.

– Нет, никаких подробностей. Только в общих чертах, самое основное, и он согласен со мной – ты не здорова, Джесс. Неделя на Майорке или крепкий ночной сон не излечат тебя. Тебе нужно обратиться к доктору и честно рассказать ему обо всем.

– Что подумает Мэтт? – Джессика выразила вслух то, что мучило ее.

– Зная Мэтта, могу сказать, что он будет только рад узнать, что происходит и что ты разобралась в себе. Он чтит каждое слово вашего брачного обета: в болезни и в здравии. Он любит тебя, он действительно любит тебя.

Джессика бросила взгляд на Полли.

– Он всегда твердит, что я сильная, что я способная и умная, и я не хочу, чтобы он бросил меня. – Зарывшись лицом в ладони, она снова заплакала.

– Он не бросит тебя, Джесс. Он на самом деле любит тебя. – Полли погладила подругу по волосам.

Выпрямившись, Джессика кивнула сквозь слезы.

– Хорошо. – Она сжала чашку в руках. – Можно я спрошу тебя кое о чем, Полл?

– Конечно, детка. О чем угодно.

– Ты думаешь, что я смогу выздороветь?

Протянув руку, Полли сжала ладонь Джессики в своей.

– Я думаю, что ты все сможешь, моя милая подружка, все, если поставишь перед собой цель, и ты не останешься одна. Мы будем с тобой, мы не отступим от тебя ни на шаг. Я увезу тебя домой. Мы поедем домой сегодня же и решим эту проблему. Не знаю, как мы добьемся результата, но мы сделаем это вместе, тише едешь, дальше будешь. Хорошо?

– Хорошо, – пробормотала она.

Джессика смотрела, как в небе поднимается солнце, просвечивая своими теплыми лучами океан и припекая кожу. Подняв голову, она улыбнулась. Она ощущала тепло, словно у нее глубоко внутри что-то оттаяло. Тепло и надежду.

10 января 2014 г.

Ты не одна. Послеродовая депрессия и ее последствия.

Я проговариваю про себя эти слова. В каждый свой визит Паз приносит мне для чтения новую книгу. Я не желаю слушать всяких докторов, которые не имеют представления о том, через что мне пришлось пройти, которые болтают о гормонах и рассказывают о том, что у меня в голове неразбериха. Но обложка этой книги что-то пробудила в моей душе, и вчера я открыла ее на середине и начала читать. Потом я вернулась назад, к началу, и отложила книгу только тогда, когда дочитала ее всю до конца. Я и испытала, Господи, что же я испытала? Потрясение, печаль и, как ни странно, облегчение. Паз прав, всем нужно знать об этом, всем нужно говорить об этом, потому что, мне кажется, если бы я больше знала об этом, понимала, что со мной происходит и как много женщин этим страдает, я не ощущала бы себя такой одинокой, напуганной и отрешенной. Я бы удивилась, узнав, насколько это распространенный случай, может быть, эта информация так или иначе помогла бы мне, думаю, что действительно помогла бы. Думаю, что мне было бы легче пережить это, знай я, что таких, как я, многие тысячи, что я не одна-одинешенька. Страшнее всего было то, как незаметно она подкралась ко мне, накинув свою черную вуаль на мою голову так, что я не могла видеть, что происходит.

– Вы понимаете, что это болезнь? – снова и снова спрашивала меня врач-психиатр практически еженедельно с тех пор, как я приехала сюда, но, по правде говоря, я просто никогда не верила ей. Наверное, я не могла поверить в то, что болезнь может стать причиной такого кошмарного состояния. Я не желала избавляться от чувства вины. Сегодня я рассказала ей о книге и о том, что я начинаю кое-что понимать.

19

Джессика быстро обежала кухонный стол, услышав, как скрипнула входная дверь.

– Папочка дома! Эй! Папочка дома! Быстрей, быстрей, иди сюда, давай спрячемся. – Она схватила Лилли, верещащую от восторга, побежала по лестнице наверх и прыгнула на кровать. Натянув простыню на голову, она обхватила дочь руками, вдыхая ее запах, она прижимала ее к груди, обнимая, как мягкую подушку. Лилли хихикала и сучила ножками.

– Где мои красавицы? – позвал Мэттью, распахивая перед собой дверь и ставя портфель на пол.

Джессика слышала, как он бросил ключи на пристенный столик и на цыпочках прошел на кухню. Потом она услышала стук обручального кольца о перила и звук его шагов по лестнице.

– Так… они в спальне! – крикнул он.

В ответ Лилли взволнованно завопила.

– О, дорогуша, думаю, мне придется поколотить этот весьма комковатый матрас. Вот так! – Мэттью осторожно стукнул по кровати слева от жены, которая так же, как их дочь, фыркнула от удовольствия.

– О нет, Лилли, он нашел нас! – Джессика согнула ноги, чтобы не толкнуть Мэттью.

Зарычав, он просунул голову под простыню.

– Вот вы где! – Он заполз под одеяло и улегся рядом со своими девочками в их импровизированном укрытии. – Как прошел день?

– День прошел хорошо! Лилли ходила вокруг стола, а я ее только слегка поддерживала. И она распробовала брокколи, когда я сказала ей, что это маленькие деревья, а она – великан, который срывает их и пожирает все целиком! А теперь, внимание, барабанная дробь, она сказала «носок»!

– Носок! Как чудесно! – Мэттью поднял дочь и поцеловал ее ножку. – По крайней мере, мы знаем, что, когда мы выпустим ее в большой мир, ее пальчики всегда будут в тепле. – Он улыбнулся.

– Эй, мы ее пока не выпускаем, ей всего девять месяцев. Думаю, у меня будет время подумать об этом в следующие двадцать девять лет и два месяца.

Сбросив простыню, Мэттью сел на кровати, а Лилли, забравшись на маму, дотянулась до лампы на прикроватном столике.

– О нет, нельзя, маленькая проныра! – Джессика оттащила ее назад и, встав, шлепнула Лилли по попе. – Ну-ка, живее, Лилли Роуз, нам нужно накрыть стол и охладить вино, потому что, когда ты заснешь, я собираюсь изнасиловать твоего папочку, да, изнасиловать! Я изнасилую этого глупца!

Лилли смеялась.

Расстегнув рубашку, Мэттью стянул галстук.

– Скоро тебе придется следить за своими словами в ее присутствии. Она повторяет все, что ты говоришь! – Он рассмеялся.

– Любимый, ей удалось сказать всего лишь «носок». Думаю, до изнасилования еще далеко.

– Ок! – выкрикнула Лилли и захлопала в ладоши.

– Довольно похоже! – ухмыльнулся Мэттью.

– И я приготовила ужин. Пока мы болтаем, большая жирная курица жарится в духовке, а еще есть картофельное пюре и овощи, остается только полить их подливой.

– Ну и гадость! – засмеялся Мэттью.

– Да, куча гадости!

Повернувшись, Джессика посмотрела на своего любимого. Антидепрессанты в сочетании с консультациями психотерапевта и продуманными приемами релаксации, предложенными Пазом, оказывали свое действие. Всего три месяца назад, когда они с Полли рыдали на пляже, Джессика не могла представить себе, что все так изменится. Но с тех самых пор, как доктор сказал: «У вас послеродовая депрессия», словно тяжесть свалилась с ее плеч. Джессика перестала грустить и не испытывала стыда, она чувствовала облегчение. Большое-большое облегчение. Какой-то разумный, сведущий в медицине и опытный человек дал название тому, что разрушало ее, и не только дал этому название, но определил, что это болезнь. Она была больна. Не сошла с ума, а заболела.

Они с Мэттью держались за руки, и слезы текли у них по щекам, когда врач объяснял им, какое действие оказывает на человека эта болезнь. Он рассказал, что чаще всего она вызывает изменения на гормональном уровне и поражает от десяти до пятнадцати процентов недавно родивших женщин. Полли была права, заболевание было довольно распространенным. В отличие от анкеты, которую она заполняла для патронажной сестры, на этот раз Джессика честно рассказала о посещавших ее пессимистических мыслях, о чувстве вины, которое она испытывала оттого, что считала себя плохой матерью, и даже о том, что она думала причинить вред себе и ребенку. Мэттью был ошеломлен, но сжал ее руку еще крепче, за что она была ему безмерно благодарна. Потом доктор назначил ей ежедневную дозу миртазопина, который должен был помогать ей бороться с депрессией. Он также подчеркнул, что ей необходимо регулярно питаться, и порекомендовал физические упражнения и сеансы релаксации с психотерапевтом, она выбрала Паза.

Как бы ей этого ни хотелось, Джессике не стало лучше на следующий же день как по мановению волшебной палочки, но она ухватилась за этот диагноз, как за спасительный якорь. Она была нездорова и точно так же, как если бы она страдала от головной боли или чего-то еще похуже, должна была принимать лекарства, помогавшие ей почувствовать себя лучше. Она принимала их. Медленно, но верно ее самочувствие стало улучшаться с каждым днем, и наконец однажды утром она ощутила, что как будто проснулась после дурного сна. Ее чувства обострились, мысли стали оптимистичными, но, что было лучше всего, она стала дорожить каждой секундой, проведенной со своей маленькой дочкой. Джессика и Лилли словно наверстывали упущенное. Лилли уютно устраивалась на коленях у матери, а Джессика читала ей книжки, они подолгу гуляли и кормили уток. Приятнее всего было осознавать себя нормальной матерью. В тот день она целый час купала Лилли, изумляясь ее розовым пальчикам на ногах, пухлой попе и заразительному смеху. Она выглядела идеально. Готовить для нее завтрак больше не было рутиной, каждое утро она готовила его с радостью, поглядывая на свою дочь и слушая ее лепет.

Жизнь, однако, была неидеальна. Она по-прежнему каждый вечер падала в кровать выжатой как лимон, как и любая другая молодая мать, и все еще случались моменты, когда она тосковала по своей прежней жизни, скучала по их отношениям с Мэттью, когда они были сконцентрированы исключительно друг на друге. И секс… да, те проделки, что были до рождения Лилли, все еще оставались воспоминаниями. Разница была в том, что она наслаждалась мгновеньями радости, общаясь с дочерью, а думая о будущем, уже не страшилась его так же, как прежде. Черная туча, под которой она жила, не развеялась полностью, она превратилась в серую, и в ней появились большие просветы, через которые Джессика могла высунуть голову и вздохнуть.

Мэттью, улыбаясь, стоял на лестнице. Ему нравилась изменившаяся Джесс, которая была очень похожа на прежнюю, но, возможно, стала не такой сумасшедшей и чуть более ответственной. Когда он смотрел, как она вместе с Лилли кормит уток, его наполняла невыразимая радость. Ему с трудом верилось, что всего три месяца тому назад он боялся оставлять их вдвоем.

– Итак, вы хорошо провели день? – спросил он жену, выходящую на лестничную площадку.

– Да, Мэтт, – улыбнулась она. – Очень хорошо.

2 марта 2015 г.

Сегодня со мной произошло нечто странное и удивительное. Я шла по коридору на сеанс арт-терапии и на полпути принялась напевать себе под нос. Я остановилась, я была до того поражена, что прислонилась к стене.

– Вы в порядке? – спросила меня одна из уборщиц.

Я кивнула. Со мной не просто было все в порядке, я сияла. Я напевала про себя и, пока шла, мурлыкала себе под нос! Возможно, это может показаться мелочью, но позвольте сказать вам, что это, на самом деле, очень важно. Не могу вспомнить, когда я пела в последний раз. Не могу вспомнить, когда в моей голове находилось место для стихов и музыки. Это было приятно. Это была та песня, под которую мы с Мэттом танцевали на кухне, от этого, вспомнив, какой я была прежде, я почувствовала себя счастливой. Я пришла на занятия с позитивным настроем, подумать только, я и позитивный настрой! Удивительно. Мне сказали набросать первое, что придет мне на ум, и я нарисовала ущелье. Лилли, Мэттью и мои родители стояли на одной стороне, а я – на другой, они махали мне рукой, приглашая присоединиться к ним, но не было ни моста, ни каната, ничего. Я застряла.

– Посмотрите, – психотерапевт указала на мой рисунок, – вы хотите пересечь ущелье, но у вас нет возможности, вам мешают обстоятельства. Обстоятельства, а не то, что вы совершили. Это не ваша вина, вы не контролируете ситуацию. Неважно, как сильно вы этого хотите, у вас нет возможности для того, чтобы перейти на другую сторону.

Я посмотрела на нее и все поняла. Иногда неважно, как сильно вам хочется что-то сделать, вы просто не можете, независимо от того, насколько сильно этого желаете. Обстоятельства, которые вы не в силах контролировать, не позволяют вам. Я подумала о том ужасном поступке, обычно я думала, что если бы мне дали шанс повернуть время вспять, остановилась бы я, сделала бы я что-то иначе, изменила бы исход? И всегда я отвечала «нет», я думала, что не изменила бы и не смогла бы, и это пугало меня. Но, когда у меня поменялось настроение и прояснились мысли, я была способна сказать «Да!». Безусловно, и, если бы я могла вернуть тот день и сделать все по-другому, я сделала бы это в одно мгновение.

Это был очень хороший день.

20

Мэттью проснулся оттого, что Джессика целует его в щеку.

– Доброе утро, – прошептала она.

– Да, и тебе доброе утро. Это намного приятнее, чем звонок будильника. – Вытянув руку, Мэттью притянул жену к себе. Сначала он прикасался к ней нерешительно, поскольку они немного отвыкли друг от друга. Они целовались так, как не целовались давным-давно. Это был не обычный поцелуй в щеку в качестве приветствия или прощания, а неспешный поцелуй в губы, полный любви, страсти, поцелуй, подстегивающий их влечение друг к другу. Джессика сбросила ночную сорочку, и Мэттью положил ее на себя. Она лежала тихо, улыбаясь, прикасаясь всем телом к мужчине, которого любила.

– Мэттью, мой Мэттью… – Она погладила пальцами его лицо и грудь. – Сегодня у Полли свадьба!

– Да! Я помню каждую секунду нашей свадьбы. – Он поцеловал ее в шею.

– Я тоже. Она была великолепной. Я так сильно люблю тебя, ты ведь знаешь это, правда?

– Знаю. – Прижав ее к себе, Мэттью шептал ей на ухо. – Мне кажется, ты вернулась ко мне, Джесс, и это прекрасно.

Задев носом за его подбородок, она несколько раз поцеловала его в лицо. Молодые супруги крепко обнялись, охваченные предвкушением того, что ожидало их впереди.

Джессика смотрела из-за плеча Полли в большое зеркало на туалетном столике в номере для новобрачных отеля «Орсетт Холл», где должна была состояться свадьба.

– Ты потрясающе выглядишь, – улыбнулась Джессика. – Очень сексуально.

– Разве позволительно в день свадьбы выглядеть сексуально? Я думала, что я скромница, – засмеялась Полли.

Джессика посмотрела на пышную грудь подруги, стянутую корсетом цвета слоновой кости.

– Ну, я не уверена, что тебя можно назвать скромницей, но выглядишь ты классно, это точно!

– Я так горжусь тобой, Джесс. – Полли покосилась на ее отражение в зеркале.

– Не дури, ты сегодня выходишь замуж! Как ты себя чувствуешь?

– Я нервничаю и счастлива. И слегка пьяна. – Полли подняла бокал.

– Отлично.

– Отлично, – вздохнула Полли. – Ты помнишь, когда мы были маленькими, то обычно играли в невесту?

– Да! Обычно мы фланировали туда и обратно по дорожке перед домом с наволочкой на голове вместо вуали, держа в руке по пучку сорняков!

– Я всегда думала, что женюсь на тебе! – рассмеялась Полли. – Это было до того, как я стала встречаться с парнями и научилась целоваться.

– Я вспомнила, Полли. Нам нужно поговорить, – Джессика сморщила губы. – Твой муж, возможно, захочет заняться СЕК-СОМ.

– Что касается этого, то я в отличие от тебя обо всем подумала заранее! – Полли распахнула пеньюар и показала шелковые чулки цвета слоновой кости и подвязки в тон корсета.

– Круто! – усмехнулась Джессика. – Ты – удивительная!

– Спасибо. Это ты удивительная. Я хочу сказать, что я горжусь тобой, Джесс. Я горжусь тем, что ты прошла такой путь. Ты одна из самых сильных женщин, кого я знаю. – Полли отпила глоток холодного шампанского.

– Господи, ты говоришь, как твой хиппи Паз! – засмеялась Джесс.

– Не думаю, что тебе позволительно говорить в таком тоне о моем будущем муже.

– Ты же знаешь, я люблю его, Полл. Я люблю вас обоих. Паз помог спасти меня, он и мои желтые таблеточки. – Она погладила свою блестящую сумочку, где на всякий случай лежали таблетки. – А знаешь, Полл, что самое приятное в твоем замужестве?

– Что?

– Оно означает конец нашему пари. Я согласилась помочь тебе захомутать мужчину твоей мечты, и теперь он у тебя есть, и я больше могу не беспокоиться. Карта Конора Баррингтона бита.

– Ну, если только все не перевернется вверх дном и он не бросит меня из-за какой-нибудь женщины, которая действительно разбирается в том, что означает «Любовь, Свет и Вселенная».

– Ты сказала ему, что на самом деле не являешься вегетарианкой? – Джессика изогнула бровь. – Не хотелось бы, чтобы ты в три часа ночи украдкой поедала сэндвичи с беконом в сушилке.

– Ему все обо мне известно, Джесс, и все равно он любит меня. Это что-то, не так ли? – Полли улыбнулась. – И если мы хотя бы на десятую долю будем счастливы так же, как вы с Мэттом, это будет просто прекрасно.

– То, что ты сказала мне на Майорке о Мэтте, оказалось правдой, он верен каждому слову своей клятвы. Он моя опора.

– А ты его опора.

– Черт побери, тогда нам обеим стоит побеспокоиться, всем известно, что я не слишком стабильна. – Она тихо засмеялась.

– Ты добилась отличных результатов. Ты знаешь, кто ты.

– Все хорошо, – кивнула Джессика. – Но пока не все дается легко. Я так устаю, а занимаясь ребенком, иногда трудно найти время для чего-то еще. Но дела идут в гору, и, кажется, все налаживается.

– Даже С-Е-К-С? – спросила Полли.

– Да, – улыбнулась она, вспомнив утро того же дня. – Даже это. И я не упущу возможности провести ночь в этом потрясающем отеле – никакой рутины, бокал вина и никакого будильника! За исключением Лилли.

Наклонившись, Джессика поцеловала подругу в щеку.

– Кстати, о Лилли, не думаешь ли ты, что моей маленькой подружке невесты пора надеть башмачки или она по-прежнему отказывается их носить? – спросила Полли, выпрямив спину и смахивая подступившие слезы: плакать было не время, оставалось еще несколько штрихов для завершения макияжа.

– Честно говоря, Лилли лучше ходит босыми ногами. Ей всего год, и у нее походка, как у пьянчужки.

– То есть она берет пример с матери. – Полли подмигнула в зеркало.

– Да, берет. Это я. Я мама Лилли. Это моя работа, и это самая лучшая работа на всем свете!

Роджер и Корал из вежливости попытались станцевать твист, а Джессика танцевала с Пазом, который держал Лилли высоко над толпой. Полли выдавала буги-вуги с отцом Паза, который, казалось, был безмерно рад.

Выдвинув из-за стола свободный стул рядом с Мэттью, Джейк с шумом плюхнулся на него. Взяв бутылку шампанского, стоявшую в центре стола, он наполнил бокал.

– Господи, это, должно быть, обошлось в кругленькую сумму. – Он оглядел украшенный по случаю свадьбы зал приемов.

Мэттью кивнул и отпил глоток пива.

– Зато красиво.

– О да, красиво. – Джейк расстегнул воротник рубашки. – И, если эта стройная рыжеволосая куколка справа от тебя поведет себя должным образом, вечер, возможно, окажется намного прекраснее.

Обернувшись, Мэттью посмотрел на скучающую подружку невесты, в очередной раз вонзающую вилку в свадебный торт.

– Счастливая девушка. – Он кивнул другу.

– Я заметил, что Полли, в сущности, вышла замуж не за Топаза, а, скорее, за Ролана Раймона Жака де Буйе трох-тири-дох!

– Да, но викарий, обращаясь к нему, все время называл его Пазом, что лично мне понравилось.

– Догадываюсь, – фыркнул Джейк.

Мэттью повернулся к другу.

– Пора тебе перестать подкалывать его, приятель. Он один из нас. Теперь он член нашего круга, друг, хороший друг и муж Полли, ни много ни мало! И ты не имеешь права до конца жизни смеяться над его именем или его хвостиком, понятно?

Джейк пожал плечами.

– Допустим. Ты прав, пора мне принять его.

– Хорошо. – Казалось, Мэттью был счастлив, с него было довольно раздоров, ему больше не хотелось тратить время на ссоры.

Осушив бокал, Джейк поправил галстук и провел рукой по волосам, готовясь добиться расположения скучающей подружки невесты.

– Впрочем, я все равно считаю, что он козел, – прошептал он довольно громко для того, чтобы Мэттью смог услышать.

Взяв отца за руку, Джессика танцевала с ним в углу танцпола. Наклонившись, она сказала ему на ухо:

– Утром мы с Полли вспоминали о том, как играли в невесту!

Кивнув, Роджер отвел Джессику в сторону, подальше от шумной толпы, где не приходилось кричать, чтобы быть услышанным.

– Кажется, что это было совсем недавно. – Он покачал головой. – Я помню тот день, когда вы срезали бутоны с моих роз, чтобы сделать духи для невесты. Я чуть с ума не сошел! Целый год я, как проклятый, ухаживал за этими красавицами, а вы срезали их и в ведре измельчили в кашу моей отверткой!

– Они не пропали даром, от нас так приятно пахло! – засмеялась Джессика.

– Ах, Джесс, какие это были счастливые, счастливые дни. А наш бедный славный Дэнни всегда должен был исполнять роль викария, не так ли? Я как сейчас вижу, как он в черной майке и с серьезным выражением лица стоит у входной двери.

Джессика заглянула отцу в глаза.

– Он был добрым братом, обычно он играл с нами, когда бы я ни попросила его. Мы очень любили друг друга, от этого я всегда чувствовала себя счастливой. Говорят, некоторые дети постоянно воюют между собой, ведь так, но нам это никогда не нравилось, мы были друзьями.

– Да, вы были друзьями. – Роджер вздохнул. – Впрочем, вы иногда ссорились. Не все было ровно и гладко. Помню, как вы скандалили, сидя на заднем сиденье машины, он толкнул тебя, и ты в ответ ударила его кулаком. Чтоб мне провалиться. Мне хотелось, чтобы вы оба заткнулись. Господи, Джесс, как бы мне хотелось, чтобы я мог вернуться назад и услышать вас обоих. Услышать, как он…

– Я этого не помню. – Она покачала головой.

Роджер тяжело вздохнул.

– Так всегда бывает с теми, кто ушел в мир иной, Джесс. Меняются наши воспоминания о них. Если я думаю о своей старенькой матушке, то думаю только о хорошем, о том, как она смеялась, о Рождестве, когда мы все вместе сидели за столом. Я никогда не вспоминаю о том, как укладывал ее в постель, о ее угнетенном состоянии, о том, что она не была в восторге, когда я впервые привел к нам в дом Корал. Смерть дает возможность посмотреть на все под другим углом, она позволяет тем, кто остался, выбирать самые счастливые моменты и отбрасывать тяжелые.

– Это хорошо, папа, правда?

Роджер сжал руку дочери.

– Полагаю, что да, любовь моя.

Их прервал Топаз:

– Кажется, этой малышке немного надоело танцевать со мной! – Он передал Лилли ее матери, которая взяла ее на руки. – Я отправляюсь на спасение своей жены! – Он засмеялся и, пританцовывая, стал пробираться сквозь толпу.

– Я люблю тебя, папа, – бросила Джессика через плечо, направляясь к Мэттью.

– Благодарю тебя за это. Каждый день, девочка моя, – улыбаясь, ответил Роджер, глядя, как его дочь и внучка, пройдя по танцполу, подходят к столу.

– Ну, разве это не самая роскошная девушка в зале? А ее дочка тоже вполне красавица. – Мэттью улыбнулся жене, присевшей ему на колени, держа на руках Лилли в пышном платьице со сбившимися тюлевыми юбками.

– Ну конечно, спасибо. – Она поцеловала его в губы, внезапно ощутив, как ее охватывает желание. – Лилли валится с ног, Мэтт. Думаю, я отнесу ее наверх, в номер.

– Я пойду с тобой. – Мэтт допил пиво.

– Нет, нет, оставайся. Я не хочу портить тебе вечер. Мы с Лилли отлично справимся. Она вырубится через пять минут. – Лилли опустила голову на грудь матери и закрыла глаза, не забыв пристроить на место большой палец.

– Надеюсь на это. – Мэттью шевельнул бровью, глядя на жену.

– Эй, вы двое, пожа-а-а-луйста, отправляйтесь в свой треклятый номер! – промычал Джейк, подмигивая своей новой спутнице.

– У нас действительно есть свой номер! – прокричал Мэттью, выходя вслед за женой из зала приемов. – Я говорил тебе, что сегодня вечером ты выглядишь совершенно потрясающе, – прошептал он на ухо жене, когда они поднимались по широкой лестнице.

– Говорил, но можешь повторить снова.

– Сколько стоит это платье, оно дорогое? – Он выглядел серьезным.

– Почему ты спрашиваешь? – Джессика, мешкая, стояла на ступеньке, держа на руках Лилли и опираясь о перила.

– Потому что я намерен разорвать его в клочья довольно скоро, чтобы добраться до тебя, и я просто размышлял о том, во что мне это обойдется…

Джессика усмехнулась и, взяв себя в руки, продолжила подниматься по лестнице.

Лежа на спине в своей переносной кроватке, стоявшей на полу, Лилли громко храпела, отчего они оба расхохотались до упада.

– Она храпит, как старик! – заметила Джессика.

– Правда? И как много стариков переспали с тобой, что ты знаешь об этом? – Мэттью поцеловал жену в обнаженное плечо.

– Слишком много, всех не упомнишь! – Упав на спину, на гору пухлых подушек, Джессика гладила по волосам мужа, уткнувшегося ей в живот. – Не могу поверить, что Полли теперь замужем! – призналась она. – Думаю, они будут по-настоящему счастливы.

Мэттью зевнул.

– Я тоже так думаю. Все, что нам теперь нужно, это пристроить Джейка, и тогда все мы остепенимся.

– Да, но не обольщайся. Он бывает таким грубым, – с неодобрением заметила она.

– Сегодня он положил глаз на одну сердитую подружку невесты.

Джессика села на кровати.

– Какую подружку? Рыжеволосую, высокую и надменную?

– На ее самую. А что?

Забравшись на мужа, Джессика поцеловала его в лицо и рассмеялась.

– А, да так. Но мы не можем пропустить завтрашний завтрак.

– Я бы лучше поспал подольше, – прошептал он, поглаживая ладонью ее спину.

– Тебе как раз предстоит еще одно трудное задание. Лечь на спину и спеть «Иерусалим», и, если нам немного повезет, мы доберемся до второго куплета.

12 апреля 2015 г.

К одной из девушек сегодня пришел посетитель, который сказал ей, что видел мою историю в новостях, мы здесь не смотрим новости. Паз, который ведет кампанию, разъезжая по всей стране, стоял на ступеньке, по обе стороны от него находились мои мама и папа, он рассказывал о послеродовой депрессии и о том, чего следует остерегаться. Как я к этому отношусь? С одной стороны, я горда тем, что он поддерживает меня и делает все, что возможно, для того, чтобы вызволить меня отсюда, а с другой – хочу, чтобы он ничего не предпринимал и не светил моей фотографией на телеэкранах, когда люди пьют чай. Я хочу, чтобы они забыли обо мне, забыли о том, что я сделала. Я не хочу, чтобы обо мне говорили «та девушка». Это тяжело.

21

Джессика получила сообщение от Полли, которая, путешествуя по Индии во время затянувшегося медового месяца, нашла время сообщить ей о том, что была вынуждена сходить в туалет под кустом – во второй раз за год пописала на свежем воздухе! Джессика улыбнулась, вспомнив о том, когда это случилось впервые, и о том, в каком ужасе и возмущении пребывала миссис Плезент. Однако сообщение Полли не стало единственным значимым событием в тот день. Второе лежало на столе, прислоненное к хлебнице. Бросив на него взгляд, она стала грызть ногти, стараясь отвлечься болью.

Войдя в кухню, Мэттью увидел Джессику сидящей у кухонного стола. Она выглядела так, как будто плакала. Его сердце забилось с перебоями. Давно он не видел такого, вернувшись домой.

– Джесс? Джесс? – Поставив портфель на пол, он, прежде чем присесть перед ней на корточки, бросил ключи на пристенный столик. – Привет, малышка. Что случилось? У тебя был тяжелый день?

Она наклонилась вперед, вытянув руки на столе.

– Где Лилли? – спросил он.

– Мама забрала ее, – всхлипывая, проговорила она. – Она останется там на ночь.

– Джесс, сядь, иди сюда. Что происходит? Ты пугаешь меня.

Наконец она подняла голову. Вокруг ее глаз была размазана черная тушь.

– Что происходит?

Она попыталась отдышаться.

От волнения Мэттью терял терпение.

– Ты хочешь, чтобы я позвонил твоему психотерапевту или доктору Бойду?

– Нет, не хочу. – Она покачала головой.

– Ты принимала сегодня таблетки? – шепотом спросил он.

– Да, я принимала таблетки. Разумеется, принимала. – Она не любила, когда он спрашивал ее об этом.

– Не пойти ли нам прогуляться, подышать свежим воздухом, чтобы ты пришла в себя? – Он знал, что иногда это помогает.

– Я не хочу гулять! – запричитала она.

– Ладно, ладно. Не пойдем, я просто хочу помочь тебе. – Он поднял вверх ладони.

Она с облегчением кивнула.

– Я здесь для того, чтобы все исправить, помнишь? Просто скажи мне, что тебе нужно.

– Мне ничего не нужно, – всхлипнула она.

– Ну же, Джесс, помоги мне. Что случилось?

– Я беременна, – прошептала она.

– Что?

– Я. Бе-ре-мен-на, – отчетливо проговорила она.

– Ох, милая! О, Джесс! Ты уверена?

– Да, уверена. – Она показала на лежавший на столешнице тест на беременность.

Мэттью схватил ее в охапку.

– Тогда почему ты плачешь? Это фантастическая новость, братик или сестренка для Лилли. Наша маленькая семья пополнится. Это замечательно! Мы отлично с этим справимся!

Склонившись на его крепкое плечо, она гладила его по волосам.

– Допустим… допустим, я опять не справлюсь. Я не хочу снова пережить это, Мэтт. Не хочу. Я не могу дать задний ход. Мне так страшно. Я по-прежнему не работаю, мне необходимо сосредоточиться, а теперь это… – Она икнула.

– Эй, послушай меня. На этот раз все будет намного легче, потому что мы знаем, чего ожидать. Мы можем поговорить с доктором Бойдом и удостовериться в том, что мы все планируем правильно, и для тебя будет лучше, если мы все расставим по своим местам. На этот раз мы знаем, чего ждать, верно? Рождение Лилли было ужасным потрясением, непредвиденным случаем, но на этот раз все будет по-другому. Все будет намного, намного лучше. Все будет иначе, согласна? – Взяв ее за подбородок, он поцеловал ее.

– Согласна, – прошептала она. – Не покидай меня. Мэтт.

– Я никогда не покину тебя, как глупо говорить об этом. – Он поцеловал ее в лоб.

– Я люблю тебя.

– Я тоже люблю тебя. – Он крепче обнял ее и закрыл глаза, молясь про себя о том, чтобы его ободряющие слова оказались правдой.

И некоторое время все шло прекрасно.

Первоначальные опасения Джессики, связанные с увеличением дозировки антидепрессантов во время беременности, развеялись после консультации с врачом. Она вынуждена была признать, что, к огромной радости для себя, Лилли и еще не рожденного ребенка, она оставалась спокойной. Лилли знала, что у нее появится братик или сестренка, ей купили другую кровать, поскольку она подросла, и поставили ее в комнате попросторней, которая теперь стала ее спальней. Детская кроватка была как следует отмыта и была готова к прибытию нового хозяина.

А потом, хотя ничто этого не предвещало, однажды утром Джессика проснулась и просто не захотела подниматься с кровати. Казалось, какая-то невидимая сила проникла в дом ночью и сделала ее несчастной.

Лилли позвала ее, пробуждаясь от сна.

– Мэтт? Мэттью? – окликнула она, но он уже ушел на работу. Казалось, будто она подхватила инфекцию – она чувствовала себя, как с похмелья, как пьяная, голова кружилась, и ей было грустно, точно так же, как раньше. Едва она проснулась, как из ее опухших глаз потекли слезы, которые она научилась сдерживать.

Нависшее над ней облако безысходности опять почернело и казалось зловещим. Как она ни старалась, она не смогла найти просвета, через который могла бы вынырнуть на свободу. Затаив дыхание, она ждала, когда Лилли снова позовет ее. Голова раскалывалась от боли, как будто по ней ритмично били молотком, и, пытаясь открыть глаза, она ощущала физическое страдание. Лилли, наконец, закричала, и Джессика испытала слишком знакомое неприятное ощущение, когда у нее засосало под ложечкой.

– О, пожалуйста, нет, – шептала она, пересекая лестничную площадку.

Лилли, теперь крепко стоявшая на ногах, с радостью топала вверх и вниз по лестнице, когда мать держала ее за руку. Они молча шагали по ступенькам. Босые ножки Лилли слегка скользили на широких ступенях. Надетая на ней ночная рубашка была измята, и нужно было поменять подгузник.

Когда они пришли на кухню, Джессика в молчании покормила Лилли завтраком, дав ей мисочку овсяной каши и три кусочка банана, которые она зажала своими пухлым пальчиками и ела, как леденец на палочке. Лилли начала плакать. Ее плач напоминал Джессике звук разбившегося стекла, он действовал ей на нервы и выводил из терпения. Не слишком задумываясь, она открыла буфет и достала оттуда бутылочку жидкого парацетамола с ароматом клубники. Ей больше не нужно было читать инструкцию для того, чтобы впрыснуть необходимую дозу в рот Лилли пластмассовым шприцом. Всхлипывая, девочка проглотила лекарство, несколько упавших капель стекали тонкой струйкой по подбородку, и Джессика кончиком пальца отправила их назад. Потом она снова наполнила шприц, и Лилли должным образом проглотила вторую дозу. После третьей Джессика остановилась.

Протянув липкие руки, Лилли положила их на живот Джессики.

– Маа! – Чаще всего она бывала разочарованной, не получая ответа.

Кивнув, Джессика равнодушно ответила:

– Да еще один малыш. – У нее екнуло сердце. Как она справится со вторым ребенком? Она не сомневалась в том, что Мэтт заметил, что она дает Лилли клубничный сироп, чтобы успокоить ее. Она старалась покупать его тайком, не умея объяснить, на что тратит деньги. Это стало привычкой.

Теперь почти каждый вечер Мэттью проводил пальцем по деснам Лилли, проверяя, не режется ли новый зуб, и уверенный в том, что именно этим объясняются ее капризы и пробуждения по ночам. Джессика боялась, что Мэттью узнает о том, что она опять не справляется. Она притворно засмеялась, готовя ужин и стараясь не замечать, что груда грязного белья становится все больше, что пол под ногами на кухне до того грязный, что при каждом шаге прилипает к пяткам, и что разрастающиеся груды бумаги и остатки еды разбросаны по столешницам и загромождают стол.

На восемнадцатой неделе округлившийся живот Джессики стал заметен. Корал звонила ей ежедневно, пытаясь поддержать живым разговором и стараясь никогда не произносить слова «депрессия» и не спрашивать дочь о том, как она себя чувствует, слегка опасаясь ответа. Джессика старалась казаться благодарной за эти звонки и радостной, но в действительности это было для нее просто еще одним вторжением, еще одним давлением, с которым ей приходилось считаться.

Как можно аккуратнее подняв дочку, Джессика отнесла ее наверх и уложила на их двуспальную кровать, обложив подушками по краям, чтобы она не упала. Так продолжалось всю следующую неделю. Большую часть дня они с Лилли спали или лежали в затемненной комнате, вставая как раз перед тем, когда Мэттью возвращался домой. Тогда мокрая и сбитая с толку Лилли начинала непрерывно плакать.

Подойдя к окну, Джессика, бросив взгляд вниз, успела заметить, что миссис Плезент смотрит вверх, на окно спальни.

– Отцепись! – беззвучно произнесла Джессика, а потом плотно задернула шторы и закрыла дверь спальни, отчего в комнате стало так тихо и темно, как только было возможно.

Потом Джессика забралась на кровать и, положив голову дочери на подушку, прилегла рядом с ней. Зажмурив глаза, она загадала желание, как обычно делала, когда была маленькой.

– Пожалуйста, пожалуйста, избавь меня от этого ребенка. Я не хочу его. Я не могу, и я хочу… я хочу, чтобы он исчез. – Вот что она прошептала в пустоту, когда Лилли засопела. Прошло немного времени, и они обе уснули.

25 мая 2015 г.

Незабываемый день. В свободное время, когда одни играли в настольные игры, а другие смотрели телевизор, я решила посидеть и посмотреть в окно. Я пристально рассматривала маленький клочок поросшей травой земли посреди двора. Я ухитрялась, опустив глаза вниз, видеть только траву, а не высокую изгородь с колючей проволокой или аккуратно развешенные камеры и сигнальные лампы по периметру. Я воображала себя в парке. Я подпрыгнула, когда в коридоре внезапно заскрипел пол под чьими-то шагами, и раздался ужасный, пронзительный звук, будто кричало какое-то животное. Меня захлестнула волна жалости с примесью страха, после чего я ощутила, прилив радости, потому что обычно я не обращала внимания на ворчание, крики и стоны. Я сама была частью этого шума, этой ткани, но я подумала, что если сейчас я замечаю их, чувствую себя обособленной от них, то, возможно, я больше не принадлежу к ним, и меня так обрадовали эти мысли, что и сказать невозможно.

Мои раздумья прервала медсестра, сообщившая, что ко мне пришел посетитель. Паз пришел один, Полли работала, но это было неважно. Важно было то, что он принес с собой – письмо. Письмо! Он придвинул письмо ко мне через стол так, словно оно могло расколоться. Оно было открыто, прочитано и проверено. Целые фразы были зачеркнуты черным маркером. На самом деле меня это не волновало. Я была слишком увлечена, читая то, что можно было прочесть. Я совершенно не обращала внимания на Паза. Я перечитала письмо несколько раз снова и снова и опять читала и перечитывала до вечера. Я гладила пальцами бумагу, к которой он прикасался и запах которой он вдыхал, пытаясь различить его запах. Я выучила письмо наизусть. Вот что в нем написано:

Джесс, даже то, что я пишу твое имя, заставляет сильно биться мое сердце. Но я хочу, чтобы ты знала, я успокоился. (После чего шла жирная черная полоса, под которой я ничего не могла разглядеть, как ни старалась, даже когда подносила ближе к свету и прищуривалась, держа письмо прямо перед глазами.) Я пережил целую гамму эмоций или прошел через несколько стадий, если хочешь, я ненавидел тебя, был в ярости, испытывал чувство вины, сожаления, и теперь, как я уже сказал, я немного успокоился. Я по-прежнему не до конца понимаю, как наша жизнь, которая неуклонно катилась вниз, превратилась в ад и почему это произошло так быстро. Я виню себя за то, что не замечал симптомов, не вмешался раньше. (И еще одна черная полоса. Потом следовало продолжение.) Теперь, когда разделяющие нас четыре года притупили мою боль, я в состоянии подумать о светлых сторонах нашей жизни, и это помогает. Жизнь – странный и трудный путь, и я и за миллион лет не додумался бы до того, как повернется моя жизнь, я уверен, ты думаешь то же самое. Я пишу это письмо для того, чтобы сказать тебе, что я не желаю тебе зла, больше не желаю. Я прощаю тебя. Прощая тебя, я облегчаю себе путь и делаю его не таким мучительным для нас обоих. Мэттью.

Слезы не заставили себя ждать, и я снова плачу. Он прощает меня! Большего я и желать не могла. Я также плакала, увидев его имя. Мэттью – а потом ничего. Одна лишь точка. Прежде я никогда не могла вообразить, что наступит такой момент, когда он, поднеся ручку к бумаге, не напишет «целую тебя тысячу раз», обращаясь ко мне. Я представляю себе бесчисленные записки, которые он писал мне небрежным почерком, и каждая заканчивалась его именем и короткой линией, соединяющей букву «ю» с сердечком. Я думаю, он колебался, когда по привычке хотел нарисовать сердечко, или же Джесс, к которой он обращался, слишком не похожа на ту девушку, на которой он женился, девушку, с которой ему, как он теперь думает, было бы лучше не встречаться. Мэтт, мой Мэтт. Твое прощение – как свет в конце очень темного туннеля, и я так благодарна тебе. Мы спустились в ад, это письмо служит доказательством того, как низко мы пали.

22

Джессика положила голову на колени Мэттью, сидевшего на диване. Наступала ночь, пора было ложиться спать, и, если забыть о потрескивающем время от времени радиаторе, в доме было тихо. Он ласково погладил ее по голове, смахнув волосы со лба.

– Эта беременность совсем не похожа на предыдущую, когда ты носила Лилли, да?

Она закрыла глаза.

– Разве?

Вздохнув, Мэттью заговорил, тщательно подбирая слова:

– Да, я так думаю. Она проходит приятно и спокойно, в каком-то смысле намного легче. В первый раз мы были по-настоящему перевозбуждены, разве не так? Мне кажется, что сейчас лучше, как будто мы все держим под контролем. Не пойми меня неправильно, мне нравилось, когда ты была беременной Лилли – я не говорю о волнении и панике в конце, но в начале все было так прекрасно, когда мы ожидали ее, не зная, кто у нас родится.

– Мы и теперь не знаем, кто у нас родится, – пробормотала она.

Наклонившись, Мэттью взял ее за руку.

– Нет, и так лучше всего, не так ли? Мы в первый раз увидим нашего малыша! Не могу представить себе Лилли в роли старшей сестры, а ты?

Джессика не ответила.

– И, я думаю, имена вполне подходящие – Лео для мальчика, София – для девочки. Ты уверена, что не хочешь назвать дочку Бесан?

Джессика покачала головой.

– Помнишь, когда у тебя начались схватки, я не мог припарковать машину и еще схватил сумку, с которой Полли ходила на йогу, вместо той, что ты приготовила для родильного дома! Боже, вспомнить только, как я вытащил из сумки мешок с проклятыми кристаллами! Я знал, что ты чуть не лишилась рассудка из-за меня. Я чувствовал себя таким идиотом! Но в конце концов это не имело значения, правда?

– Ничего не имеет значения, ничего. На самом деле ничего, по большому счету, – раздался шепот Джессики в тихой гостиной, от этих слов у ее мужа по спине побежали мурашки.

Намного позднее той же ночью Джессика нащупала в полной темноте дверную ручку, ей было нужно в туалет, но ей не хотелось окончательно проснуться. Спустив до колен пижамные брюки, она с закрытыми глазами шлепнулась на унитаз. Это был ловкий прием, доведенный ею до совершенства, пребывая в полусне, она могла проскользнуть обратно под одеяло, несмотря на зов природы.

Неожиданно она ощутила боль в животе. Согнувшись вдвое, Джессика попыталась сосредоточиться, когда от шока из ее горла вырвался крик, разбудивший мужа.

– Джесс?

Она слышала, как он встал с кровати, слышала, как скрипнул матрас и щелкнул выключатель лампы, пока она сидела, согнувшись и стараясь задержать дыхание. Войдя в ванную комнату, Мэттью включил свет. Видимо, он был поражен. Она перевела взгляд вниз, на свои спущенные пижамные брюки, и увидела, что они промокли в луже ярко-красной крови. Она истекала кровью.

– О господи! Оставайся здесь! Не шевелись. – Бегом вернувшись в спальню, Мэттью схватил телефон. Она не знала, кого он собирается позвать. Она посмотрела вниз, не в силах оторвать глаз от большого алого пятна, которое теперь растекалось по ее бедрам, рукам и икрам. Казалось, время остановилось.

Именно этого она и желала, однако Джессика совсем не испытывала того облегчения, которого ожидала, только боль, страх и ненависть к себе. Но было слишком поздно для того, чтобы все повернуть назад. Ее желание исполнилось. Это была ее вина.

В больнице, пока Джессику приводили в порядок, Мэттью ответил на заданные ему вопросы. Потом она лежала на покрытой клеенкой кушетке, выданная в больнице ночная рубашка была задрана наверх, открывая живот. Мэттью сидел рядом и время от времени неуверенно клал руку ей на плечо, нервно давая ей понять, что он здесь, и пытаясь при этом оставаться спокойным. Несколько раз она слышала, как он тяжело вздохнул.

– Итак, Джесс, что мы имеем? – в палату, плотно закрыв за собой дверь, вошла собранная и энергичная женщина – специалист по ультразвуковой эхографии. Благодаря ее дружелюбной и деловой манере поведения напряжение спало. – На следующей неделе, то есть на двадцать второй неделе беременности, вам должны были провести очередное ультразвуковое исследование, верно?

Джессика кивнула.

– Постарайтесь расслабиться, – вкрадчиво проговорила она, ни на секунду не отрывая взгляда от стоявшего перед ней монитора.

Джессика внимательно посмотрела на экран. Почти тотчас же на нем появилось зернистое серо-белое изображение. Оно было похоже на то, что она видела на предыдущем исследовании, но крупнее и значительно отчетливее. Ее ребенок. Теперь Мэттью схватил ее за руку, она не могла бы с уверенностью сказать, кто кого поддерживает.

Джессика видела, как, сосредоточившись, врач облизала нижнюю губу кончиком языка, прищурившись, она пристально смотрела на экран, неторопливо и молча делая свою работу. Наконец она убрала зонд с живота Джессики и выпрямилась.

– Потерпите минутку, Джессика. Я пойду позову одного из моих коллег. Я хочу услышать еще чье-нибудь мнение. Я долго не задержусь. – Когда она вставала со стула и выходила из комнаты, на ее лице промелькнула натянутая улыбка.

– Как ты? – послышался голос Мэттью сбоку от ее головы.

Джессика пожала плечами. Как она? Она не знала. Она действительно не знала. Ей казалось, что она не имеет к этому никакого отношения, что она посторонняя, словно она наблюдает за собой со стороны, паря где-то рядом с люминесцентными светильниками с заключенными внутри них перегоревшими лампами.

– Доброе утро, доброе утро, – отрывисто проговорил лысеющий доктор. Не тратя времени на любезности, он сразу подошел к монитору и стал пристально разглядывать сквозь очки помеченную крестиком точку на экране.

– Да. – Кивнув, он выпрямился и снял очки. Прежде чем начать говорить, он, держа очки в руке, постучал ими о зубы. Когда же он заговорил, то закрыл глаза, словно молился.

– Мы разобрались с последствиями вашего кровотечения, миссис Дин. – Он глубоко вздохнул. – Боюсь, что эта новость вас не обрадует. – Он умолк, глядя на Мэттью с благосклонной улыбкой. – Мы с коллегой пришли к выводу, что не видим на экране сердцебиения плода.

Наступила тишина.

– Может… может быть, вы просто не видите его? Нельзя ли попробовать еще раз? – попросил Мэттью.

– Боюсь, что нет. – Доктор снова улыбнулся. – Мы посмотрели очень тщательно, и я сказал бы, что, глядя на измерения, это имело место уже неделю или две назад. Мне очень жаль.

Все вчетвером молчали, осознавая услышанное.

– Что будет теперь? – едва слышно спросил Мэттью.

– Мы дадим вам минуту или пару минут, а потом вернемся и объясним, что мы можем предложить вам. – Он кивнул им обоим и вышел из комнаты вместе с коллегой, с виноватым видом ускользнувшей вслед за ним.

Мэттью встал и посмотрел на жену, с безучастным лицом лежавшую на кушетке. Она опустила рубашку, накрывая свой ставший бесполезным живот.

– Я хочу, чтобы все было сделано как можно быстрее, Мэтт. Я не желаю больше лежать здесь дольше, чем необходимо. – Она в первый раз посмотрела на него, ошеломленная тем, что его лицо сморщилось от слез.

– Все будет хорошо, все будет хорошо. – Он взял ее руку в свою и поцеловал ее пальцы.

Проведя рукой по покрытому полиэтиленом матрасу, она почувствовала, что ее затуманенное сознание путается. Ей ввели лекарственное средство для подготовки к наркозу, на руке была зафиксирована канюля точно так же, как тогда, когда она рожала Лилли, но на этот раз для процедуры совершенно иного рода. Процедура – так в конце концов было сказано, процедура, а не роды. «Эвакуация остаточных продуктов зачатия» – это был отвратительный, бесчеловечный термин, но, по-видимому, резонный. Что до Джессики, то она восприняла его с благодарностью.

Когда ее везли на каталке в операционную, Мэттью поцеловал ее в щеку.

– Я буду здесь, я подожду, любовь моя, – сказал он.

Кивнув, она закрыла глаза, погружаясь в обволакивавшую ее темноту.

Возвращаясь домой без ребенка, Джессика чувствовала себя до странности отчужденной от своего тела. Она смутно реагировала на спазмы в животе, как будто при схватках, но это происходило с кем-то другим. Она была опустошена, а в голове все мешалось, когда мозг пытался отличить схватки от последствий потери ребенка. Она не понимала, почему в больнице настояли на том, чтобы она доехала до машины на кресле-каталке. Сразу же после приезда домой она стала карабкаться по лестнице, время от времени забегая в туалет, но когда она попыталась обратить на это внимание, то у нее язык не повернулся.

Маргарет и Энтони провели целый день на Мертон-авеню, приглядывая за Лилли, которая была слишком взволнована оттого, что мама и папа возвращаются домой. Когда они шли по дорожке, Мэттью обнимал жену за талию. Она передвигалась медленно, держась за калитку и слегка покачиваясь при каждом движении, ее матка пульсировала, когда она делала очередной шаг.

Миссис Не-очень стояла на тротуаре. Она молчаливо наблюдала за тем, как Джессика на дрожащих ногах выходила из машины.

– Итак, вы вернулись, – сказала она. – Желаю вам удачи. – Это было так похоже на доброжелательность, которой эта женщина никогда не проявляла, что у Мэттью на глазах выступили слезы.

Когда они вошли в дом, Лилли, переваливаясь, побежала к маме, а сверху за ней стремительно погналась бабушка Маргарет.

– Я сделаю тебе чашку чая, Джесс, секундочку. – Маргарет поцеловала невестку, встретив ее в коридоре. – Я разговаривала с Корал, она, разумеется, целует тебя и говорит, что приедет, как только ты немного придешь в себя.

Джессика кивнула, благодарная за их участие.

– Проходи и садись, Джессика, – ласково проговорил Энтони.

– По правде сказать, папа, мне кажется, что она хочет поспать и немного полежать. – Мэттью смотрел на жену.

– Да, разумеется. Разумеется, – негромко проговорил Энтони, сомневаясь, правильно ли он поступает или высказывается.

– Пойдем, Джесс, давай уложим тебя. – Положив руку на хрупкую спину жены, Мэттью повел ее наверх по лестнице.

Чистое покрывало было отвернуто. Джессика осторожно опустилась на матрас, а Мэттью снял с нее тапочки, поднял ноги на кровать и накрыл одеялом. Наклонившись, он заботливо, по-отечески поцеловал ее в лоб.

– Тебе нужно поспать, любовь моя, я скоро приду и проверю, как ты. Я покормлю Лилли и успокою ее.

– Мэтт?

– Да?

– Это случилось из-за меня. Это моя вина. Но я сделала это для нас, для нас и для Лилли, – пробормотала она.

– Нет, нет, Джесс. Разумеется, это не твоя вина! Такое случается, иногда без всякой причины. Ты не должна так думать. Не беспокойся об этом. – Когда он нежно поцеловал ее еще раз, ее глаза уже были закрыты.

Ей хотелось просто скрыться от мира, исчезнуть. Она лежала в темноте, слушая, как Маргарет, Энтони и Мэттью суетятся вокруг Лилли. Она слышала, как щелкнул выключившийся чайник, как звякнули поставленные на стол фарфоровые чашки, как брякнули столовые приборы. Она слышала, как звонит телефон, как течет из крана вода, как стекает вода в туалете и как отдаются эхом их приглушенные голоса. Ей казалось, будто она плыла, словно она была где-то снаружи и заглядывала в окно. Она услышала, как кто-то всхлипывает, и ощутила печальную, гнетущую атмосферу, горе, о котором говорили шепотом. Но она не ощущала ничего, кроме вины и облегчения, словно ей дали передышку. И это было правдой. Ей очень хотелось, чтобы это было правдой. Ее желание осуществилось.

5 июня 2015 г.

Иногда я думаю о том, какой была бы моя жизнь, если бы мое желание не реализовалось. Я думаю о жизни, в которой я совсем другая, и о том, как бы протекала моя жизнь дальше. Я представляю, как смотрю в кухонное окно на играющую в саду Лилли, она уже подросла и стала любопытной, но все так же ласкова и красива. О, очень красива. А мой второй ребенок, мальчик, который был бы жив потому, что я не пожелала бы другого, сидит у моих ног и играет с машинками, пока я готовлю на ужин овощи, чтобы успеть к приходу Мэттью, возвращающегося домой с работы. Воображая эту картинку, я улыбаюсь, светит солнце, жизнь прекрасна, а еще на мне надет передник.

23

Следующие дни после аборта были чередованием взлетов и падений. Временами Джессика чувствовала прилив сил, и ее переполняла радость, когда она занималась с Лилли, она носилась по дому, как кружащийся дервиш, пылесосила за диванами, мыла окна и отчищала плиту, при этом громко напевая разные мелодии. Лилли, несомненно, любила такие дни – атмосфера в доме становилась праздничной, а состояние перевозбуждения было заразительным. А в другие дни даже мысль о том, что нужно наполнить бутылочку или отрезать ломоть хлеба для тоста с медом, вызывала у Джессики слезы и изнуряла ее. Был как раз один из таких дней. Она чувствовала себя такой издерганной требованиями своей маленькой дочки, что, казалось, голова раскалывается. Лилли отказывалась спать после обеда, а в промежутках между приемами пищи хотела, чтобы Джессика играла с ней. Джессика бегала по дому, стараясь все успеть. Время шло, ей казалось, что у нее не было и минуты свободной. Это продолжалось бесконечно. Ее мучило чувство вины, когда она усадила Лилли смотреть мультфильм и тогда смогла вздремнуть рядом с ней на диване. Обычно, когда прокручивали состав исполнителей, она просыпалась, испытывая такое острое чувство вины, что осыпала дочь поцелуями, прося у нее прощения до тех пор, пока ее не накрывало следующей волной усталости и она снова не тянулась к пульту, проигрывая классические диснеевские мультфильмы. Но в этот раз зазвонил телефон, пробудив ее от сна, отчего Лилли громко заплакала. Отчаянно шаря одной рукой в поисках клубничного парацетамола и держа телефон в другой, Джессика ответила после десятого звонка.

– Я чуть было не повесила трубку! – Это была Лавиния, любимый детский редактор Джессики, работавшая с агентством, прежде дававшим ей заказы. – Я слышала, что у вас ребенок! Поздравляю вас! Но я звоню не поэтому. Я хочу привлечь вас к новому фантастическому проекту. Еще одна книга о природе, но на этот раз она рассказывает о божьих коровках и жуках, которые пьют чай и стригут газоны. Это просто восхитительно, и вы идеально подходите для этой работы!

Сжав зубы, Джессика попыталась говорить так, будто она улыбалась:

– Как я рада вас слышать! Но, боюсь, что в данный момент я немного утомлена. – Она оглядела неприбранную кухню, где она стояла, и внезапно рассмеялась. Мысль о том, что она уложится в срок или сможет надолго сосредоточиться, чтобы изобразить что-нибудь по-настоящему забавное, действительно насмешила ее. – Честно говоря, Лавиния, я еще очень долго буду чувствовать усталость. Я стала мамой, и, как вы, вероятно, слышали, это в своем роде полная занятость! – Она опять засмеялась, на этот раз не так весело. Не потому, что кто-то оценил ее работу, ведь это было, как намекал Мэттью, всего лишь достойное хобби.

Казалось, Лавинию отчасти оскорбило замечание Джессики.

– Отлично, ладно, когда вам надоест быть аппетитной мамочкой, просто сообщите мне.

Она повесила трубку, а Джессика продолжала стоять, стараясь не завыть от мысли о том, что она всего лишь аппетитная мамочка. В такие дни, как этот, когда она ходила по дому, не снимая пижамы, с грязными волосами, Джессика чувствовала себя прозрачной, невидимой, как воздух, не от мира сего. Вернувшись в гостиную, чтобы положить на место телефон, она заметила свое отражение в оконном стекле и открыла рот от удивления, увидев себя во плоти.

Лилли вела себя очень спокойно, за что Джессика была ей благодарна. Они пережили еще один день.

Неделю спустя Джессика, проснувшись, прислушивалась к звукам утра, лаю собак, автомобильным гудкам и шуму ожившего бойлера. Мэттью в одиночестве стоял на кухне, ожидая, пока вскипит чайник. Ему нужно было с утра выпить чашку чая, чтобы не першило в горле, и немного поесть, чтобы поддержать себя в первые несколько часов. Дни летели один за другим, не было времени остановиться и подумать. Магнус отчитывал его за работу и за то, что он пару раз опоздал, скоро ему придется сказать правду и признаться, в каком кошмаре он живет. Это на самом деле был кошмар.

– Ты сейчас уходишь? – в проеме кухонной двери появилась Джессика, судя по выражению ее лица, она умоляла его задержаться хотя бы на минуту.

– Да, ухожу на встречу с клиентом, то есть еду на машине. Моему отцу он понравился бы, он строит дома, много домов. Я не могу опаздывать. Ты в порядке?

Джессика кивнула, словно стараясь убедить в этом их обоих.

Схватившись за руль «Эдит», Мэттью со скрежетом чуть-чуть приоткрыл окно, надеясь, что легкий ветерок разгонит застоявшийся воздух и поможет ему сконцентрироваться. Этого не произошло. У него темнело в глазах от проносящихся мимо нескончаемым потоком машин, едущих в противоположном направлении по дороге с двусторонним движением. Он провел пальцами по глянцевой брошюре, лежавшей на пассажирском сиденье, – проект его последнего клиента. Взглянув на картинку на обложке, он опечалился еще больше. На картинке была изображена машина, стоящая на подъездной дорожке, и женщина, машущая рукой из открытой двери, стоя вполоборота, она улыбалась годовалому малышу, которого держала на руках, обоим хотелось как можно быстрее вернуться в их совершенно новый, роскошный дом. Подпись под фотографией сулила спокойную и мирную жизнь, именно покоя ему не хватало больше всего. Пальцы задержались на чистой лужайке перед домом с качелями и брошенным футбольным мячом, от этого у него сжалось сердце и перехватило дыхание.

Он сделал глубокий вдох.

– О, Джесс! Джесс. Я не могу так больше. Не могу. – Горячие слезы сбежали по носу, оставляя полосы на лице. Так часто он не плакал с тех пор, как был мальчиком, хотя это было во второй раз за несколько недель. Он почти забыл о том, что такое плакать. Казалось, что он тонет, но, начав, он уже не мог остановиться. Смутившись оттого, что рыдает почти у всех на виду, он почувствовал себя еще хуже.

Он потер глаза, пытаясь сопротивляться потоку слез, но все было бесполезно.

– Я не могу так. Я больше не могу так. С меня хватит. Что, черт побери, происходит с ней! – Он с шумом хлопнул основанием ладони по рулю. – Проклятая неразбериха, и это так изнуряет. Я устал. – Он разговаривал вслух, сидя один в машине, слезы полились еще быстрее, слезы немного утихли после того, как он дважды сделал глубокий вдох, чтобы снять напряжение.

Джессика никогда не знала, каким будет новый день, до тех пор, пока не открывала глаза и не пыталась встать, но наступивший день был удачным. Джессика и Лилли только что вернулись из парка, они кормили уток и гонялись друг за другом, кружа вокруг дерева. И вправду приятный день.

Ее терапевт, доктор Бойд, был добрым и участливым, он подобрал для нее дозировку антидепрессантов и всегда был готов прийти на помощь и побуждал к тому, чтобы она связывалась с ним, когда бы ей ни понадобилось. Она обращалась к нему все реже и реже. Просто ей так часто приходилось повторять, как она себя чувствует, подробно рассказывая о том, какие мучения испытывает, занимаясь домашней работой, только для того, чтобы ей сказали, причем таким тоном, каким обычно разговаривают исключительно с пожилыми или немощными людьми, что, ну-ну, нужно держаться и что она в конце концов преодолеет кризис. Спираль депрессии, внутри которой она жила, высасывала из нее все силы и желание жить. Это были самые черные дни.

Три дня спустя после того, как Мэттью наблюдал Джессику в довольно стабильном состоянии, когда она общалась с ним как ни в чем не бывало, он вернулся домой, решив сделать ей сюрприз. Он улыбнулся, стоя у лестницы, когда она спускалась вниз, держа в руках охапку белья для стирки и Лилли.

– Правда? – спросила она.

– Правда. Все выходные, только ты и я. Большая кровать, еда в номер, огромный телевизор и никакого будильника, как ты к этому относишься? – Он улыбнулся, зная, что ему это нужно не меньше, чем ей.

Джессика ухмыльнулась, глядя на мужа.

– Мне кажется, это настоящее блаженство.

– Отлично. Потому что я обо всем договорился. Твои родители приедут сюда и позаботятся о Лилли, а мы с тобой поедем в Клайведен и немного побалуем себя.

– О, Мэтт! Ни в коем случае. Разве мы можем себе это позволить?

– Нет, не можем. Но нас спонсируют мои родители.

– Благослови их бог. Это будет чудесно, только я и ты. Мне не терпится поехать туда. – Нежно обняв его свободной рукой за талию, она крепко прижалась к нему. – Я правда с нетерпением жду этого.

– Прекрасно. Я тоже. А теперь пойдем собирать вещи, потому что мы уезжаем завтра утром! И не беспокойся о грязном белье и одежде, если не считать завтрака, когда ты будешь на публике, тебе много не понадобится. – Он подмигнул ей.

Обогнав мужа в коридоре, Джессика чмокнула его в щеку. Что касается этих выходных, то у нее были прекрасные, прекрасные предчувствия.

Корал, стоя в проеме входной двери, взяла Лилли на руки, чтобы та помахала маме и папе ручкой. Она схватила зятя за руку.

– Присматривай за ней, милый.

– Присмотрю, – улыбнулся он.

– Все будет хорошо, Мэттью. Просто ей нужно дать немного времени и нежной и любящей заботы, – с улыбкой проговорила Корал, веря, что эти выходные станут для обоих так необходимой им передышкой.

Кивнув, Мэттью поднял с пола сумки с ночными принадлежностями.

Лилли усердно махала рукой, а потом расплакалась, после чего замахала с новой силой.

– Ни о чем не беспокойтесь, все будет прекрасно! Увидимся в воскресенье! – крикнул Роджер, когда они, уложив сумки в багажник, прыгнули в «Эдит».

Глядя в боковое зеркало заднего вида, Джессика наблюдала за тем, как ее семья все удаляется от нее, становясь все меньше и меньше. Опустившись поглубже в кресло, она улыбнулась и нажала на кнопку радио. Передавали песню Адель Someone Like You.

– Помнишь, как мы танцевали на кухне? – спросила она, глядя, как мимо нее проносятся дома на Мертон-авеню, магазины, рестораны и бары на Чизик-хай-роуд. Оба мысленно вернулись в тот волшебный вечер, который, как им казалось, остался в их прошлой жизни. Джессика смотрела на своего красавца-мужа. Протянув руку, она положила ее ему на бедро. – Мы можем вернуться к этому, Мэтт. Можем. Я знаю. – Она сжала его бедро, обтянутое джинсами. – Я люблю тебя. И это самое главное, разве не так? Я люблю тебя.

– Я знаю. – Мэттью посмотрел на жену. – Я тоже тебя люблю.

Меньше чем через час Мэттью включил поворотник и повернул «Эдит» на покрытую гравием дорогу к отелю «Клайведен-Хауз».

– О, круто! – Подавшись вперед, Джессика вглядывалась в большой дом перед ними. – Сногсшибательно!

Мэттью погладил приборную панель «Эдит».

– Не тушуйся, «Эдит». Возможно, у тебя не самый роскошный мотор из тех, что когда-либо проезжали по этой дорожке, но недостаток великолепия с лихвой искупается твоей надежностью.

Джессика ухмыльнулась.

– По-моему, ты говоришь как сумасшедший!

– Черт побери, Джесс, не говори чепухи. – Оба от души расхохотались точно так же, как прежде.

У них был шикарный номер, пышный и причудливый, в нем была кровать с балдахином и старинные столики в форме полумесяца, на которых стояли элегантные лампы, что придавало номеру определенный уют. Через большое подъемное окно с завязанными шнурами бархатными шторами открывался чудесный вид на потрясающе ухоженный парк. В смежной с номером ванной комнате со старинным латунным радиатором стояла большая овальная ванна.

– Здесь довольно мило, – пробормотала Джессика, сидя у спинки кровати и доедая большую порцию равиоли с омаром и запивая шампанским. Сначала она сомневалась, стоит ли ей пить, учитывая, что она принимает лекарства, но они с Мэттью решили, что за один вечер ничего не случится, в конце концов, это было своего рода лечением. После второго бокала она согласилась с тем, что это великолепная мысль!

Оба лежали посередине кровати, на смятых простынях и смотрели в окно. Вечер был тихим, воздух – теплым, а обстановка – замечательной.

Положив голову мужу на грудь, она ощущала под своей щекой тихую пульсацию. Она моргнула.

– Я пощекочу тебя ресницами, – прошептала, она, моргая ресницами и прикасаясь к его бледной коже и чувствуя, что Мэттью обнимает ее. Они разговаривали тихо, не спеша.

– До встречи с тобой меня никто не щекотал ресницами. Помнишь?

Она улыбнулась.

– Ты многого тогда не знал.

– Верно. – Он чмокнул ее в макушку.

– Ты не знал, как нужно называть машины. Помню, я спросила тебя, как называется твой маленький «Фиат», а ты посмотрел на меня так, словно я спятила. У него был номерной знак R ноль пятьдесят пять, а ты разъезжал на «Россе», даже не догадываясь об этом. – По тому, как всколыхнулась его грудь, она поняла, что он тихо смеется.

– И я не знал, когда нужно приправлять еду красным или коричневым соусом[15].

– Но это так легко запомнить. – Она закатила глаза. – Красным соусом приправляют все блюда, за исключением тех, что начинаются на букву «П», такие как пирог или паста, в этом случае употребляют коричневый соус. Во всех остальных – красный соус. Это так легко.

– А как насчет паэльи?

– Ее, умник, едят вообще без всякого соуса, хотя мы нечасто ели паэлью, когда я была маленькой. Впрочем, и рыбные палочки мы ели довольно редко.

Они рассмеялись, лежа, прижавшись друг к другу, расслабившись оттого, что им удалось раздуть пламя счастья из едва тлеющих угольков. В глубине души Джессика испытывала головокружительное удовлетворение, словно она прошла курс лечения. Ей стало легче, намного легче. Это было лекарством для нее, тем, в чем она нуждалась – лежать в объятиях своего мужа, наслаждаясь покоем оттого, что они вместе и только вдвоем. Она заговорила тихим голосом, понимая, что может все испортить, и беспокоясь о том, поймет ли он ее.

– Мне здесь нравится, – прошептала она.

– Мне тоже, – сонно пробормотал Мэттью.

– Тебе… тебе никогда не хотелось, чтобы так было всегда?

– Гммм? – Мэттью почти спал и не расслышал.

Джессика перевела дух.

– Тебе никогда не хотелось вернуться в те времена, когда нас было только двое? – Не договорив, она замолчала, а потом продолжила: – В те времена, когда мы могли делать все, что хотели. Только мы вдвоем? – Она услышала, как он вздохнул, но ответа не последовало. Джессика восприняла это как сигнал к продолжению. – Иногда я думаю о той ночи, когда мы зачали Лилли. Нужно было бы назвать ее Пиммс. Помнишь, мы были такими пьяными, когда зачинали ее, я была уверена, что она появится на свет с ломтиками огурца и с кусочками клубники на голове. – Джессика засмеялась.

Мэттью тоже засмеялся.

– Лучше нам ей об этом не рассказывать! Гораздо лучше, если она будет считать, что мы планировали ее рождение и очень хотели ее, пусть она не знает, что появилась на свет после пары лишних стаканчиков!

Приподняв голову, Джессика прислонилась к его плечу.

– Как… как было бы хорошо, если бы я не пила в тот вечер. Лучше нам было бы подождать несколько лет, не отклоняясь от нашего пятилетнего плана, и чаще проводить время так, как сейчас.

Отстранившись от нее, Мэттью поднялся и сел на кровати.

Погладив пальцами его сильную обнаженную спину, она продолжала:

– Если бы я так не напилась, я не была бы такой несчастной, и, если бы у нас не было Лилли, не было бы и второго ребенка.

Джессика умолкла, она не до конца осознала, что на самом деле высказала вслух мысли, которые постоянно посещали ее, когда она оставалась наедине с собой. Казалось, что усыпившая ее бдительность мгновенная эйфория, в совокупности с шампанским, развязала ей язык.

– Я много размышляю о нас. Я представляю, что бы мы делали бы, если были бы только вдвоем. Мы бы не знали, что такое быть поистине выжатым как лимон, и не должны были бы каждый день ежесекундно концентрировать все свое внимание на ребенке. И я думаю о выкидыше и чувствую себя виноватой, потому что ты так расстроился, а я не ощутила ничего, кроме облегчения, это правда!

Согнув колени под простыней, Мэттью обхватил их руками и, преклонив голову, заплакал. Сначала Джессике казалось, что он смеется, до тех пор пока ей не стало ясно, что он всхлипывает.

– Мэтт! О нет, Мэтт! Не плачь! Почему ты плачешь? – Она села, прислонившись спиной к подушкам и не зная, что делать.

Мэттью не мог выговорить ни слова и только бормотал:

– О боже. О господи! – Прерывисто дыша, он плакал от горя и ярости. Он был не в состоянии говорить.

Джессика, прислушиваясь, смотрела на него с другого края кровати широко открытыми глазами.

Когда он наконец заговорил, его голос зазвучал как никогда резко.

– Нет! Нет, Джесс, я никогда так не думал. Я люблю свою дочку, люблю свою семью и никогда, никогда в жизни не смог бы думать о Лилли как о несчастье. – Это слово прозвучало почти как плевок. Вытерев слезы тыльной стороной ладони, он отбросил простыню и в замешательстве встал с кровати.

Джессика отпрянула, вжавшись в мягкую спинку кровати.

– Я не это имела в виду, – прошептала она.

– Нет? А что ты имела в виду, Джесс? Что, черт возьми, ты имела в виду? Я не понимаю, почему ты так ведешь себя. Я пытаюсь понять, действительно пытаюсь. Я был более чем терпелив, но порой я не понимаю, что, черт подери, происходит! Я не могу подстраиваться под твои перемены настроения. Каждый раз, открывая дверь ключом, я вообще не знаю, что меня ждет. Твои взлеты и падения оказывают огромное влияние на Лилли и на меня. Твое настроение отражается на нас как в зеркале – все мы идем у тебя на поводу, и это омерзительно, просто омерзительно! – Мэттью стоял у края кровати, пристально глядя на нее, будто видел впервые.

– Я знаю, что это омерзительно… просто я так устала, – сказала она. – Так устала, что все время хочу спать и не могу думать. А когда я думаю, мне становится так грустно, что это высасывает из меня все силы, какие у меня только есть, до последней капли, и мне не хватает себя. Той себя, какой я обычно была. Той себя, которая прыгала и смеялась, с надеждой глядя в будущее.

– Господи, тебе не хватает ее? Попробуй встать на мое место! Это мне, проклятие, не хватает ее, разумеется, если я когда-либо ее понимал. – Он стоял, подбоченясь, и в упор смотрел на жену, а потом проговорил резким тоном: – Иногда я в этом сомневаюсь.

– Я по-прежнему здесь, Мэтт. – Джессика стукнула себя по груди. – Прости меня за то, что я оказалась не той женщиной, которой ты хотел меня видеть. Я нуждаюсь в твоей помощи, Мэттью, и нуждаюсь в том, чтобы ты подождал, прошу тебя! – Она чуть ли не умоляла его. – Все придет в норму, когда я перестану чувствовать себя такой усталой. Придет. – Она кивнула, пытаясь убедить их обоих.

– Ты устала? – злобно фыркнул он. – Я пашу как проклятый, мотаясь из пригорода в город каждый день, час туда и час обратно, только для того, чтобы ты могла жить в этом проклятом доме, о котором ты мечтала, и ты устала? Я делаю все по дому, потому что не хочу, чтобы все превратилось в свинарник, чему ты, видимо, была бы рада, а я – нет.

– Не то чтобы я именно устала… мне кажется, что я нахожусь в тяжелом положении…

– В тяжелом положении? Вот что я скажу тебе, давай поменяемся. Я буду бродить по дому в пижаме и целый день играть с Лилли. Я, черт побери, только этим и буду заниматься. Господи, ведь ты даже не всегда готовишь ужин и не всегда убираешься в доме! Какого черта ты делаешь каждый день, что так устаешь?

Лежа на кровати, Джессика сползла еще ниже. Свернувшись в клубок, она натянула простыню на нос.

– Паз сказал, что я должен предоставить тебе время и свободу действий. Он сказал, что это не твоя вина, что ты нездорова.

Закрыв глаза, Джессика с ненавистью вспоминала о том, как подробно они с Топазом обсуждали ее проблемы. От этого она чувствовала себя неполноценной, но тогда кто же она? Она знала, что все обсуждают ее: ее родители, Полли, все. Поэтому ей казалось, что ей не с кем поговорить, некому доверить свои секреты. Она могла рассчитывать только на себя. Исключительно на себя.

Мэттью продолжал:

– Ради бога, сколько времени и свободы тебе нужно? Потому что, Джесс, вот что я скажу тебе. Моему терпению пришел конец, и мне очень трудно узнать в тебе ту девушку, на которой я женился.

– Я не знаю, куда она делась, Мэттью. Но мне хочется, чтобы она вернулась. Правда хочется. Но мне кажется, что я тону. Я тону, – прошептала она под простыней и внимательно посмотрела на него.

– И даже теперь ты не способна ничего сказать, ни слова. Ни одного чертова слова. Ты молчишь и лжешь. – Мэттью поднял с пола брюки и майку. – Лилли – это самое удивительное из созданного нами. Наше величайшее достижение. Она всегда на первом месте. Важнее нас и важнее тебя. Поняла?

– Прости, – с трудом проговорила она.

– О боже! Прошу тебя! Больше никаких «прости»! Я не хочу слышать твоих извинений. Они звучат несколько неубедительно. – Взявшись за ручку двери, он повернулся и посмотрел на лежавшую посреди огромной кровати жену. – Если честно, Джесс, иногда ты ведешь себя так, что мне очень трудно любить тебя.

Услышав, что дверь закрылась, Джессика оглядела комнату, которую он покинул. Скоро ее щеки горели от слез. Мысль, одна лишь мысль о том, что Мэттью не любит ее, была совершенно невыносима, так невыносима, что трудно было себе представить. Джессике всего лишь хотелось, чтобы все вернулось на круги своя, в те времена, когда они с Мэттью были счастливы. Она сделала бы все, абсолютно все, чтобы снова пережить эти дни.

18 июля 2015 г.

Сегодня утром я получила самую приятную новость, какую только можно себе представить. Я встретилась со своим врачом, который сказал мне, что через полтора месяца меня освободят. Полтора месяца! Я почти не могу поверить в это. Не могу! Я освобожусь от этих стен, и мне больше не придется давиться этой едой, от которой меня тошнит. Мне не терпится посмотреть на облака, походить по земле босыми ногами и наполнить легкие чистым воздухом. Я буду любоваться прекрасными видами, меня будет овевать легкий ветерок. Моя душа поет. Я улыбнулась впервые с незапамятных времен, и у меня в голове крутятся песни. Мне этого не хватало. Мне многого не хватало.

Доктор говорит, что я должна все записать, все, что сама вспомню о том дне. Именно это я и собираюсь сделать. Не для того, чтобы это прочел кто-то еще, только для себя. Он говорит, что это очень поможет, поскольку вплоть до дня своего освобождения я буду занята. Видимо, будет тяжело, потому что мой мозг заблокировал большую часть этих воспоминаний. Я должна это сделать для того, чтобы выжить. Но трудно главным образом потому, что я вроде как пишу о женщине, которую не знаю, женщине, которую я не узнаю. Как если бы она была темной тенью, скрывавшейся в моей душе, а теперь она умерла, и я могу лишь обернуться назад с глубокой, глубокой печалью и сожалением. Мне тяжело признаться в том, что я сделала, неважно, находится ли мое сознание в измененном состоянии или нет, я знаю, что буду расплачиваться за это до конца жизни.

24

Полли расхаживала по кухне.

– Ну, как прошли выходные? Ребята, вы наверстали упущенное, выспались?

– Что-то вроде этого. Прекрасное место и отличная еда. – Мэттью избегал смотреть ей в глаза.

Полли взяла в руки новую черно-белую фотографию Лилли в рамке.

– Какая красавица! Посмотри на ее носик, Паз! Так и любовалась бы им целый день. Она и вправду подросла.

– Кажется, кто-то ждет ребенка. – Мэттью подмигнул приятелю.

– Э-э! Она ломится в открытую дверь. Думаю, с нами это случится, когда придет время, это будет, как подарок.

– Я хочу такую же! Она так добра и так красива! – заголосила Полли.

– И она ужасная соня. Это, несомненно, облегчает дело. – Нерешительно улыбнувшись, Мэттью наполнил чайник водой.

Полли понимала, что все сложно, особенно для Джессики.

– Как она? – спросила Полли, понизив голос.

Мэттью ущипнул себя за переносицу и вздохнул.

– Не… неста… Не очень.

– Она по-прежнему принимает лекарства? – спросил Топаз.

– Говорит, что да. – Мэттью ответил честно, он не был уверен, что она продолжает лечение. В последнюю неделю, большую часть которой Джессика провела в постели в комнате с задернутыми шторами, она почти не разговаривала с ним.

– А как насчет консультации у психотерапевта? – подсказал Паз.

Мэттью покачал головой.

– Она не хочет никого видеть, что осложняет дело. Я беспокоюсь о ней. Я понимаю, что ей много пришлось пережить – потеря ребенка нанесла ей тяжелый удар, но она не хочет говорить об этом, и, разумеется, у нее опять зашкаливают гормоны. – Мэттью вздохнул. – Нужно дать ей время, я понимаю, но я не могу смотреть за ней каждую минуту, как ястреб, от этого мы оба свихнемся. Еще больше свихнемся. – Он ухмыльнулся.

– Она проявляет интерес к Лилли?

– Нет. На самом деле нет. – Мэттью стал доставать чашки и делать кофе. – По правде говоря, совсем нет. Я все делаю для нее, и Джесс рада все свалить на меня. Ее родители приезжают сюда на выходные, когда могут, но это ненормально, совершенно ненормально.

– Но Лилли выглядит определенно счастливой, – вмешалась Полли.

– Да. Слава богу. Она ангел, как будто она понимает, что так и должна себя вести.

– Можно мне подняться и увидеть ее? – спросила Полли.

– Да, конечно, – кивнул Мэттью. – Она, наверное, спит.

Топаз улыбнулся вслед выходящей из комнаты жене.

– Я волнуюсь за тебя, Мэтт.

Мэттью внимательно осмотрел загроможденную столешницу, а затем повернулся к другу:

– Пойдем присядем?

Взяв кофейные чашки, мужчины прошли в гостиную. Еда могла подождать.

– Ну, рассказывай, как дела?

– Честно? – Мэттью помолчал. – Не знаю, сколько я еще продержусь. – Впервые он поделился своими мыслями с посторонним человеком. Он выдохнул. – Эти выходные были сущей катастрофой. Надеюсь, когда она отдохнет…

– Как ты думаешь, сколько времени ей требуется для сна?

– Я понимаю, о чем ты, Паз. Но это сложно. Я слегка не сдержался, когда мы были в поездке, и с тех пор она словно отгородилась от меня. Я не хотел обидеть ее и сожалею о том, что произошло, но мы поссорились, и я кое-что сказал… Я не хочу подталкивать ее, я хочу ее поддержать и думаю, что нужно быть очень осторожным.

– Я согласен с тобой, Мэтт, но, если она будет томиться под одеялом, ей это не поможет. Никому не поможет. Это ничего не меняет. Проблема не рассосется сама по себе.

– На что ты намекаешь?

– Тебе не понравится то, на что я намекаю. – Топаз выглядел серьезным.

– Попробуй.

Постучав, Полли распахнула дверь в спальню. Нужно было открыть окно. Воздух в комнате был спертый, и Джессике необходимо было принять ванну. Она лежала очень тихо на своей половине кровати. Подкравшись, Полли присела на край пухового одеяла.

– Эй, крошка, я пришла сообщить тебе о том, что ты снова стала миссис Занудой, если тебя это интересует, и опять же, если бы я могла выбрать подругу чуть веселее и привлекательнее, я, безусловно, так и сделала бы. – Полли легла на спину, положив голову на подушку Мэттью и скрестив ноги.

Джессика почувствовала, как под весом Полли прогнулись пружины. Она слышала дыхание подруги. Ей хотелось, чтобы Полли ушла. Ей было не до шуток и не до общения с ней.

– Я знаю, что ты не спишь, – сказала Полли. – Я говорю так потому, что ты слишком спокойна и не шевелишься. Не забывай, как часто я спала вместе с тобой на протяжении долгих лет. Итак, поскольку ты моя подруга, нравится мне это или нет, не обращая внимания на твое молчание, я хочу поболтать. – Полли прокашлялась. – Знаешь, мне кажется, Мэттью немного беспокоится о тебе, куколка. Мы все беспокоимся, потому что любим тебя. Мы очень любим тебя.

Быстро заморгав, Джессика зарылась лицом в подушку.

– Паз с Мэттом внизу приводят все в порядок. Лилли отключилась. Она была такой веселой сегодня.

Джессика крепко зажмурилась. Меньше всего на свете ей хотелось вновь услышать о том, чем занимаются ее ближние. Как всегда, ей было неприятно, что они говорят о ней. Говорят о ней, а не с ней. Оттого, что она была вынуждена слушать Полли, казавшуюся такой счастливой, у нее к горлу подкатила желчь, и она чуть не задохнулась. Ей потребовалось собрать все свои силы, чтобы не накричать на подругу, что доставило ей небольшое удовольствие, ей хотелось на всю катушку использовать каждое мгновение, пока не проснулся ребенок и все не испортил.

– Прости, что я заговорила о малышке, Джесс. Правда, прости. Все было так хорошо, это просто неприятность. И я знаю, что ты придешь в норму, знаю, что придешь. – Полли вздохнула. – У меня хорошая новость, я нашла для тебя уборщицу! Прекрасную девушку, которую зовут Паола, она живет неподалеку отсюда. Она могла бы приходить к тебе по утрам два раза в неделю, пылесосить или помогать тебе гладить что угодно. Я оставлю ее визитку на холодильнике на случай, если ты захочешь позвонить ей, хорошо? Хорошо.

Еще минуту Полли сидела молча.

– Я купила для тебя подарок. Я положу его на прикроватный столик, а ты посмотришь потом, когда захочешь. – Встав с кровати, она положила подарок рядом с лампой и наполовину наполненным водой стаканом. – Я сейчас уйду, Джесс, поспи. Но, когда ты будешь готова поговорить, просто крикни, и прилечу пулей. Я люблю тебя. Не забывай об этом. – Она погладила неподвижное тело подруги и направилась к двери.

Открыв глаза, Джессика подняла голову, на прикроватном столике лежала записная книжка в красивом красном кожаном переплете.

– Еще одно, – сказала Полли, прежде чем закрыть за собой дверь. – Ты не можешь оставаться здесь вечно. Ты должна составить план. План, с помощью которого ты выйдешь из этой комнаты и позволишь себе жить своей жизнью. Я помогу тебе, если ты захочешь, мы все поможем. Но это должно случиться и случиться скоро. Нам тебя недостает.

Когда Полли спускалась по лестнице, Мэтт с Топазом еще не договорили.

– Этого не будет, Паз! – Тон Мэттью был резким.

– Ладно, если ты изменишь свое мнение, я сообщу тебе подробности.

Наморщив нос, Мэттью не ответил. Вместо этого он слегка кивнул в знак признательности.

– Она спит, – соврала Полли, предпочитая ложь тому факту, что ее лучшая подруга просто проигнорировала ее. – Может быть, ей стоит провести еще одну неделю на Майорке?

– Господи, Полли, это, черт побери, не решение проблемы. Мы обанкротились бы через три месяца, оплачивая няню и перелеты!

– Я понимаю, что это нерационально. Я просто пытаюсь придумать, как все уладить.

– Мы все пытаемся. – Топаз с улыбкой посмотрел на Мэттью.

Звякнул дверной звонок, потом снова и еще раз.

– Кто, черт побери?.. – Мэттью подпрыгнул и быстро побежал к двери, с облегчением думая о том, что Лилли не проснулась.

– М-э-э-эт! – закричал Джейк, опираясь на дверной косяк, его глаза остекленели, волосы были взлохмачены, а под расстегнутой рубашкой виднелась бледная безволосая грудь. Он слегка покачивался, держа в руках упаковку из четырех банок пива «Стелла Артуа». – Грех не выпить пивка в воскресный вечер! – Он подался вперед, словно хотел войти в дом, но Мэттью преградил ему дорогу, выставив руку.

– Не сейчас, Джейк. Сейчас не время. – Мэттью посмотрел на своего небритого друга и рассердился.

– Давай, Дино! Посмотрим «Евроспорт», выпьем по паре банок холодного пива, куда делся мой ведомый? Эй? Куда подевался мой мальчик? – От него пахло алкоголем.

Лилли начала плакать. Мэттью вздохнул.

– Мне нужно идти, Джейк. – Он показал рукой в сторону гостиной.

– Это не твоя работа, приятель. Это женская работа! Пусть Джесс разберется с ней. Какой смысл, имея собаку, лаять самому, разве не так говорится?

В коридор выглянул Топаз.

– Привет, Джейк. – Он кивнул в направлении лестницы. – Извини, Мэтт, Лилли плачет, ты не хочешь подняться наверх? Или…

– Все нормально. Я иду. – Мэттью казался растерянным.

Джейк стоял у входной двери.

– Привет, чокнутый хиппи-вегетарианец! Так вот оно что. Вы что, исполняете здесь свои песнопения, водя хороводы вокруг благовонной палочки? – Подняв руки, он попытался помахать ими, выронив при этом пиво. Из одной помявшейся банки брызнула золотистая пена и разлилась по всему проходу. Лилли плакала все громче и скоро стала сверху звать родителей.

– Не в этот вечер, Джейк. – Мэттью развернулся и пошел вверх по лестнице, чтобы успокоить Лилли.

– Ты исполняешь роль бабуси, да, Ту-Паз? Помогаешь нянчиться с малышкой? Ты живешь «настоящим»? – Он изобразил пальцами знак кавычек и тихо засмеялся.

Сделав шаг вперед, Топаз в одно мгновение ока схватил Джейка за ворот рубашки. Мышцы на его обнаженной руке напряглись, а челюсти крепко сжались. Он застал Джейка врасплох. С порозовевшим лицом тот пытался вздохнуть.

Топаз говорил тихо и спокойно:

– Я старался полюбить тебя, Джейк. Я на самом деле очень старался. Следуя своим принципам, я стараюсь любить всех. Но ты кретин. Если ты еще раз заговоришь со мной, если ты скажешь хотя бы одно слово, я сделаю тебе больно. По-настоящему больно. Понимаешь?

– За… за… дыхаюсь!

Отпустив Джейка, Топаз смотрел, как тот, прислонясь к стене, глотает ртом воздух и пытается ухватиться рукой за что-нибудь твердое.

– На этот раз я отпущу тебя, но дважды повторять не буду. Понял?

Джейк кивнул.

– Хорошо. – В полном спокойствии Топаз закрыл входную дверь.

– Это был Джейк? – спросила Полли, когда ее муж вернулся в комнату.

– Да, – улыбнулся Топаз.

– О-о-о, как он? – продолжила она.

– Отлично, Полли. Просто отлично.

Джессика слышала, как снизу доносится голос Джейка, как разговаривают Полли с Пазом, как Мэтт поднимается наверх к Лилли. Закрыв глаза, она попыталась отстраниться от того, что услышала чуть раньше, но эти слова отдавались эхом в ее голове. «Тебе не понравится то, что я скажу», – сказал тогда Топаз. А Мэтт, ее Мэтт, который только что говорил, что будет любить ее вечно, ответил: «Попробуй». Джессика понимала, что все устали от нее. Они пытаются избавиться от нее. Мгновенно ее охватило горькое, горькое разочарование, сменившееся абсолютной, абсолютной безнадежностью. Полли была права, когда говорила, что нужно составить план, и она должна сделать это как можно скорее.

Сев на кровати и расправив плечи, она улыбнулась, ее лицо сияло, словно ей в голову пришла необыкновенная идея. Полли была права, сказав о том, что ей нужен план, и он понадобится скорее, чем она думает.

24 июля 2015 г.

Что я действительно помню, так это то, что я знала, каким будет день четырнадцатого октября. Я спланировала его именно так, но, если честно, я знала, что он придет, и эта мысль поддерживала меня. Он был как день встречи, отмеченный красным крестиком в календаре, как маяк, он светил мне ранним утром, пока я с полуприкрытыми веками копалась, открывая кран, наполняя чайник, брала бутылочку, размешивала молочную смесь. И хотя я не могла сказать с точностью, когда именно он придет, это оказывало на меня успокаивающее действие, так как я знала, что потом я впервые смогу дышать полной грудью… Не знаю, как долго.

Я постоянно думала о том, чтобы поспать, потому что чувствовала усталость. Не совсем усталость, это не было обычной сонливостью, которую чувствуешь в конце дня, когда потягиваешься, зеваешь и стремишься лечь в кровать, надеясь, что будильник не зазвенит слишком рано. Нет, это была глубинная усталость, означавшая, что я с трудом могла соображать. Слова и мысли путались в моей голове, связываясь в случайные конструкции, которые затормаживали меня, когда я пыталась привести мысли в порядок. Я пристально смотрела на знакомых мне людей, желая вспомнить их имена прежде, чем оба мы окажемся в затруднительном положении. Из моих глаз текли слезы, но на самом деле мне не хотелось плакать – никакого прерывистого дыхания, никаких всхлипываний, ничего подобного. Казалось, что плачет моя душа. Словно моя печаль была неотделима от моего изнеможения. Я не узнавала себя, что само по себе жутко. У меня были запавшие глаза наподобие широко раскрытых карманов, а фиолетовые мешки под глазами в форме полумесяца выделялись на фоне бледных выступающих скул.

В то утро в супермаркете я лениво разговаривала с одной девушкой, или, скорее, это она разговаривала со мной. «Я выжата как лимон, я так устала…» – сказала она, разглядывая мои макароны и упаковку туалетной бумаги из четырех рулонов. Я громко расхохоталась, это был нелепый, презрительный смех. Мне хотелось заглянуть ей в лицо и процедить сквозь зубы: «Ты не устала! Ты не имеешь никакого представления о том, что на самом деле означает усталость! Ты думаешь, что устаешь оттого, что поздно возвращаешься домой и работаешь целый день? Подожди, просто подожди…» Но я, разумеется, не сделала этого, потому что она ни в чем не виновата. Она не понимает. Никто не понимает до тех пор, пока не ощутит этого на себе, но тогда будет слишком поздно.

Сначала, возвращаясь из магазина, я шла чуть пружинистым шагом. Было приятно оказаться на свежем воздухе. А потом я подумала о том, что сейчас вернусь домой, и пришла от этого в уныние. Завернув за угол, я заплакала. Бывало, что мне становилось легче, когда я громко плакала, потому часто мне казалось, что я плачу, а на самом деле я просто смотрела перед собой широко раскрытыми глазами и плакала про себя. Это было тяжелее всего на свете. Меня раздражали мои волосы, они были сальными и неряшливыми и, свисая длинными прядями, терлись о кожу, и я думала, что было бы намного легче, если бы у меня вообще не было волос.

25

Стянув с головы ленту, Джессика почувствовала, как пряди сальных волос прилипают к лицу, что вызвало у нее невероятное раздражение. Открыв дверь ключом, она бросила покупки на кухонный стол и заглянула к Лилли, которая сидела у телевизора в точности там, где она оставила ее.

– Я уже вернулась. – Шмыгнув носом, она скупо улыбнулась девочке.

Поднявшись по лестнице, Джессика остановилась у раковины в ванной комнате. Расставив ноги, она начала наклонять голову вперед до тех пор, пока ее густые кудри шоколадного цвета не свесились с головы, как занавес, едва не касаясь пола ванной. Собрав левой рукой пряди на макушке в конский хвост, она выпрямилась и улыбнулась. Она была немного похожа на джинна с пышным пучком волос на голове. Взяв ножницы в правую руку, Джессика начала стричь волосы. Звук лезвий, врезающихся в ее волосы, доставлял ей большое удовольствие, он гипнотизировал ее. Когда она остригла все волосы вокруг хвоста и они остались у нее в руке, тряхнув головой, она посмотрела в зеркало. Получилось на удивление ровно. Бросив кучу остриженных волос на пол, она стала стричь правую сторону и стригла до тех пор, пока уши не остались открытыми. Прическа оказалась до смешного кривобокой, и поэтому, повернув голову направо, она остригла левую сторону, подровняв волосы. Затем она подстригла длинные пряди, свисавшие с макушки, и еще немного подровняла сзади. Когда она закончила, оказалось, что волосы местами подстрижены коротко, а местами вовсе выстрижены.

Дотронувшись рукой до своего отражения в зеркале, Джессика пристально посмотрела на себя. Она не узнавала лица, смотревшего на нее оттуда, это было как нельзя кстати.

Взяв ножницы, она размахнулась и вонзила их острием в зеркало. Верхняя часть зеркала разбилась на длинные осколки, которые с грохотом упали на пол. Теперь ее лицо отражалось в разрозненных обломках, все еще остававшихся на стене.

– Семь лет… – прошептала она.

Войдя в спальню, Джессика взяла телефонную трубку.

– Мама… – Она говорила быстро, невнятно, бессвязно. – Я просто хотела сообщить тебе о том, что я наконец сделала! Это раздражало меня, так намного лучше. Я знаю, ты будешь рада, баба с возу, кобыле легче.

– Что сделала? – то, с какой откровенностью говорила ее дочь, взволновало Корал, она не могла понять, о чем та ведет речь.

– Мои волосы! – громко засмеялась Джессика, как будто мать была в курсе дела. – Я остригла их.

– Остригла? Кто тебе помог, любимая? Ты сделала короткую стрижку?

– Я сделала. Я остригла их. Не то чтобы коротко, а вообще. Совсем. Все к лучшему. Все к лучшему, это часть плана. – Сказав это, она повесила трубку, расправила покрывало и достала из-под кровати бутылочку парацетамола со вкусом клубники. Затем она спустилась по лестнице.

Джессика вылила в кастрюлю полкружки молока, дождалась, пока оно закипит, а потом сняла его с огня и остудила. Забрав со стола бутылочку с соской, она сполоснула ее, прежде чем наполнить на три четверти теплым молоком. После чего, вынув сироп из коробки, она вылила половину в молоко и осторожно встряхнула бутылочку.

Тихо и медленно ступая по лестнице, я поднялась в нашу спальню. К этому моменту Лилли переместилась на коврик под окном и мешала пластмассовой ложкой в пустой миске. Ее стук рикошетом отдавался в моей голове, словно стреляли из ружья.

– Это заговор, понимаешь, Лилли, – сказала я ей. – Как будто все родившие женщины плавают в трясине и манят тебя из глубины, машут руками, улыбаются, говоря при этом: «Иди сюда, вода такая приятная!» Итак, ты прыгаешь и почти мгновенно начинаешь тонуть, и, только приблизившись к ним, ты замечаешь, что их лица искажены от паники, но тогда уже слишком поздно, ты никогда больше не ощутишь твердой почвы под ногами. Никогда. И это тяготит тебя. По-настоящему тяготит.

Лилли, как обычно, только смеялась. Оттого, что на ней был надет пухлый подгузник, она неуклюже приседала, при этом она твердо стояла ногами на полу. Ее голубые глаза ярко блестели, щеки с ямочками расплывались в улыбке, обнажая все ее зубы, казалось, что она возбуждена. Она всегда такая – восторженная и счастливая. Это потому, что она не понимает. Она не догадывается о том, что ожидает ее впереди, не знает, какую цену придется ей заплатить за мои изъяны, она не подозревает о трясине, о том, как та будет засасывать ее до тех пор, пока у нее не останется выбора, кроме как погрузиться в нее с головой, или о том, как она так же, как и я, как ни странно, будет радоваться жуткому избавлению, которое я предлагаю.

– Я пеку пирог! – выкрикнула Лилли. Она всегда кричит.

Увидев бутылочку в моей руке, она пронзительно завопила: «Мы будем играть!» Как только ей приходила в голову новая мысль, ее голос всегда становился еще громче.

Отложив ложку и миску, она, упираясь одной ногой в пол, притопывала другой. При этом она хлопала в ладоши, кружась, как хромой танцор. Она по-прежнему пронзительно и очень громко смеялась. Я смотрела, как она шлепает пухлыми ручками, расставив пальцы, бьет ладонью о ладонь, все происходило, как при замедленной съемке.

Трудно объяснить, но мне казалось, что чем больше энергии расходует она, тем меньше остается у меня. Мне всегда так казалось. Как будто мы с ней были какой-то машиной и я служила топливом, которое обеспечивало ее работу. Но я выдыхалась, а она просто хотела работать все быстрее и быстрее.

Положив руку на ее круглый животик, я подняла ее и положила на нашу неубранную кровать. Она села, сама прислонилась спиной к мягкой подушке и стала ерзать, чтобы устроиться поудобнее, демонстрируя красивую белую маечку с оборками, надетую поверх крохотных джинсов с аппликацией по краю одной штанины в виде розовых и зеленых цветочков. На ней были надеты полосатые бело-розовые носки, и, когда она легла, ее стопы естественным образом изогнулись внутрь. Она расправила спереди маечку, собравшуюся в складки под бледно-розовой хлопковой кофточкой, приводя в порядок и оправляя одежду, как взрослая, а не как маленькая девочка, которой еще не исполнилось и двух лет.

– Я запуталась, мама! – Она улыбнулась и на какой-то момент съежилась, словно все, что она говорила, было откровением.

Я кивнула в ответ. Ничего другого она от меня не ожидала.

Лилли хихикала, стуча пятками по цветастому индейскому хлопчатобумажному покрывалу, которое нам подарили на свадьбу. Я вспомнила, как мой отец сказал: «Думаю, что не могу продолжать, не упомянув о том, как прекрасно сегодня выглядит моя дочь», и вспомнила хохот и аплодисменты, которые за этим последовали. Это был такой восхитительный, восхитительный день. В сущности, безупречный.

Я подняла бутылочку, а Лилли лежала, вытянувшись, как струнка, если не считать рук с гибкими и цепкими пальцами, которые она выставила вперед. «Немного жадная», – подумала я.

– Уа, уа! – Она старательно имитировала плачущего младенца, и моя голова непроизвольно повернулась к двери. Лилли проснулась? У меня чаще забилось сердце при мысли о том, что мне придется иметь дело с крохотным младенцем, и я почувствовала, как страх словно обручем сжимает мне голову. Нет, нет, все нормально. Лилли просто притворяется младенцем, она играет, она лежит на кровати, и теперь она немного подросла.

– Я теперь малыш. – Она открывала и закрывала рот, как золотая рыбка, пытаясь вспомнить, как ведут себя младенцы.

Это вызвало у меня легкую улыбку, как и она, я часто старалась представить, что я – это не я. Обычно я пыталась представить, что значит не жить. Я пыталась представить, как было до того, как я родилась, и что будет после того, как я умру. Это были для меня мимолетные мгновения покоя.

Я протянула Лилли бутылочку, и она засунула ее себе в рот. Я наблюдала за тем, как быстро работают ее ярко-красные губы, заглатывая молоко, разбавленное клубничным сиропом. Она пила очень быстро, и, мне кажется, она не распробовала более чем щедрую дозу успокоительного. Это была удача.

Я провела пальцами по ее светло-золотистым волосам, завивавшимся на концах. На ощупь они были как шелк.

Внезапно она вынула изо рта бутылочку, от чего с ее губ сорвался громкий чмокающий звук. Как и все остальное, это вызвало у нее хохот.

– Люблю, мамочка. – Капли липкого молока стекали с ее щеки, впитываясь в наволочку. Тоже в стирку. Невозможно было сосчитать все пятна, потертости и выбоины на любой поверхности в доме, поэтому я едва обращала на них внимание. Моргнув, она моментально запихнула бутылочку обратно в рот. Она всегда не сводила с меня глаз.

Я погладила ее по щеке, посмотрев, закончила ли она, и сказала «шшшш…», словно пришло время ложиться спать. Я взглянула на часы на прикроватном столике, было половина пятого вечера. Солнечный свет, проникая сквозь листву, отбрасывал пеструю подвижную тень на стену. Ветви опускались и поднимались под легким ветерком, и казалось, что на стене за ее головой плещется сверкающее, как бриллианты, море. Вокруг было так тихо, так покойно до тех пор, пока не зазвонил телефон, нарушив тишину.

Джессика неохотно сняла трубку.

– Джесс?

– Привет, Мэттью. Я решила, что с сегодняшнего дня начинаю работать. Слишком давно я ни над чем не работала, и теперь мне пора. Я хочу завтра позвонить Лавинии и сказать, что наконец готова взяться за следующий проект. Я почти волнуюсь, предвкушая это.

– О, хорошо, отлично. – Он отметил ее энергичный тон и подумал, что, может быть, Корал все истолковала превратно, в ее голосе звучала паника, когда она разговаривала с ним по телефону, но как будто все в порядке. – Твоя мама сказала, что ты остригла волосы?

– Что?

– Твои волосы, Джесс. Что ты сделала со своими волосами?

– О, я их остригла. – Она провела свободной рукой по голове. Надо признаться, что местами это была просто щетина, а там, где соскользнули ножницы, были видны редкие порезы. Но, по крайней мере, ей больше не нужно думать о них.

– Я не… – начал было Мэттью.

– Что ты не?

– Я не понимаю, почему ты это сделала.

Джессика расхаживала взад и вперед по комнате, обшлага ее слишком длинной пижамы волочились по полу, собирая за собой хлопья пыли.

– Я сделала так, что наш ребенок исчез, Мэтт. Это была моя вина. Я так хотела. – Джессика плотнее прижала трубку к уху.

– Ты так хотела?

– Да. Я не хотела его, это случилось из-за меня. – Она моргнула.

– Нет, любимая, не из-за тебя. – Мэттью проглотил слезы, собравшиеся в горле и носоглотке. Прикрыв глаза, он заговорил тише. Он всегда поступал так, если Гай был поблизости.

– Если ты живешь неправильно, Мэтт, тогда приходит беда. Мои мама и папа жили неправильно, поэтому они потеряли Дэнни, его забрали у них. И я жила неправильно, – прошептала она.

– Ты не жила неправильно, Джесс. Какой бы ни была твоя жизнь, она прекрасна, потому что в ней есть ты. – У него перехватило дыхание.

– Прости, я не открыла дверь, – тут же проговорила она.

– Что? Тебе не нужно подходить к двери, у меня есть ключ.

– Мне следовало впустить тебя внутрь как можно скорее, но я держала тебя на улице, под дождем. – Она закусила губы почти до крови. – Это было нехорошо с моей стороны.

– Когда, Джесс?

– Когда ты попросил моей руки. На парковке. Когда у тебя промокла вся одежда под дождем. Я была недовольна потому, что ты обнимал Дженни, а она прижималась к тебе. Я помню это. Я всегда думала, что тебе стоило бы быть именно с такой девушкой.

– О да, – шмыгнул носом Мэттью. – Да, ты это сделала, ты держала меня под дождем! – Он засмеялся сквозь слезы.

– На самом деле ты больше не муж мне, Мэттью, ты знаешь об этом, да? – Она говорила тихо, но уверенно.

– Нет, Джесс, я твой муж. Я сейчас твой муж и всегда буду им. В богатстве и в бедности, в болезни и в здравии, мы дали такой обет, ты помнишь? – Он заговорил громче, больше не заботясь о том, что Гай или кто-то другой услышит его.

Она покачала головой.

– Не думаю, что это имеет значение. Теперь нет. Я вышла, чтобы купить туалетную бумагу и макароны. Они у нас закончились. Девушка в магазине доняла меня. Я не могу объяснить почему.

– Хорошо, что ты выходила на улицу. Ты справилась с Лилли и с коляской?

– Нет, я оставила ее здесь. Я выходила одна. Было очень приятно уделить себе хотя бы пять минут.

– Ты… Ты оставила ее? – запинался он.

– Да, – улыбнулась она. – С ней все отлично. Я выходила совсем ненадолго.

– А где сейчас Лилли? – тихо спросил он.

– Хммм? – хмыкнула она, желая, чтобы ей повторили вопрос, поскольку была не в состоянии вспомнить, о чем он спросил ее.

– Где Лилли? – настойчивее спросил он.

– Она здесь. – Она посмотрела на спящую девочку. Та громко сопела во сне.

– Джесс, оставайся там. Я скоро приеду домой. – Мэттью положил трубку и набрал номер такси, хватая портфель и пиджак.

Войдя в ванную комнату, Джессика закрыла заглушку и стала наполнять ванну.

Повесив телефонную трубку, я снова, как загипнотизированная, посмотрела на циферблат будильника. После того как я дала Лилли клубничный сироп, прошло минут десять, возможно, больше. Я смотрела, как поднимается и опускается ее животик, как все реже она моргает глазами, как приоткрылся ее вялый и слюнявый рот.

Положив голову на подушку рядом с ее головой, я прошептала: «Ты совершенна, Лилли Роуз. Слишком совершенна для этого жестокого мира, где все меняется так быстро, что тебе кажется, будто ты падаешь с высоты. Мне так жаль. Мне очень жаль, что я, а не другая женщина стала твоей мамой, той мамой, которая знает, что делать. Но я просто не знаю. Неважно, как сильно мне этого хочется, я не могу. И я не хочу, чтобы ты жила в этом мире. Мире, где ты не сможешь сохранить в безопасности тех, кого любишь. Ты будешь страдать из-за меня, я буду наказана, я знаю, но ты заслуживаешь лучшего. Спи и знай, что ты любима».

Я поняла, что плачу, целуя ее в лоб, а потом пошла в ванную. Я провела большим пальцем по зубчатому краю большого зеркала, почти не заметив, что порезала осколком палец, отчего на нем почти мгновенно выступила кровавая полоса. Закусив палец зубами и облизывая его кончиком языка, я ощутила привкус железа.

Опустив руку под кран, я убедилась, что вода не слишком горячая. Сидя на унитазе, я, как очарованная, пристально смотрела на бегущую воду. Подставив руку под струю, я смотрела, как клубничный след от моей сочащейся крови растворяется в воде. Вода становится розовой. Лилли любит все розовое.

Вскоре после того, как мы с Мэттью познакомились, он заставил меня принять ванну. По периметру комнаты горели свечи, и он принес мне чашку чая на маленьком подносе. Мне казалось, что это была самая прекрасная ванна, которую я когда-либо принимала. Вероятно, так оно и было.

Ванна почти наполнилась, но я не закрывала кран. Мне нравился оглушительный звук брызжущей воды. Непрерывный звук помогал заглушить голоса в моей голове.

Войдя в спальню и склонившись над кроватью, я осторожно подняла Лилли. Ее голова свесилась на мое плечо.

– Спи крепко, моя дорогая. – Я поцеловала ее в носик. Руки у нее болтались. Один носок упал на кровать, я подобрала его и запихнула в карман пижамы.

Войдя в ванную, я почувствовала, что мои носки промокли. Я поводила кончиком стопы по влажному полу, он был довольно приятным, теплым. Я подумала, что нужно, наверное, закрыть кран, но мне нравилось наблюдать, как вода, похожая на тонкий слой лавы, стекает, мерцая, как стекло, через край ванны. Держать на руках Лилли было тяжело.

Я прижала ее к груди и в последний раз поцеловала в голову.

– Тебя больше никогда не затянет трясина, Лилли. Я не хочу, чтобы это случилось с тобой.

Когда я подошла ближе к ванне, она как будто выкатилась у меня из рук, с шумом плюхнувшись в воду.

Я чувствовала себя такой усталой. Закрыв глаза, я наслаждалась звуком текущей воды и теплом у своих ног.

Отойдя на шаг, я опустилась на мокрый пол. Теперь мои ноги оказались в воде. Носки отяжелели. От этого мне стало немного смешно. Тяжелые носки? Вот смехота.

Прежде чем выйти из ванной, я оглянулась, всего один раз. Волосы Лилли, как тонкие, изящные нити бледной паутины, веером разошлись в воде.

В жизни я не видела ничего прекраснее.

И в то же время я совершила самую ужасную вещь, на которую способна женщина.

26

Глубоко дыша, я села на диван. Мое сознание почти прояснилось. Я не знаю, как долго я сидела там, но мне было очень спокойно. Впервые за долгое время я ощущала покой, и это было прекрасно.

Сделав глубокий вдох, я нащупала маленький бело-розовый носок в своем кармане. Носок был испачкан кровью, на самом деле крови вытекло много. Я знала, что порезалась, но, по правде говоря, не помнила, где и как.

Послышался звук открывающегося дверного замка. Я сидела прямо и улыбалась, стараясь выглядеть как нельзя лучше. Я размышляла о том, успею ли я найти свои духи и подушиться за ушами. Вероятно, нет. Я понимала, что должна постараться, но решила, что он просто должен принять меня такой, какая я есть. О, Мэттью! Я была так рада, что он дома. Я ужасно скучала по нему весь день. Мне хотелось, чтобы он сел рядом со мной, взял меня за руку и просто порадовался тому, что я успокоилась. Мой бедный любимый, ему было нелегко. Я знала, что ему хотелось, чтобы в доме было чище и чтобы мы стали еще ближе.

– Что, черт пробери, происходит? – очень громко закричал он.

Видимо, он не был рад. У меня свело живот, и я вздрогнула. Я так хотела обрадовать его и решительно не желала, чтобы он сердился на меня, особенно теперь, когда мне стало так покойно.

Когда он вбежал в комнату, он выглядел как… обезумевший. Испуганный и обезумевший.

– Что?.. Что за?.. – кричал он, глотая ртом воздух. Он размахивал руками, как будто не знал, куда идти, или что еще сказать.

Наконец, справившись с собой, он спросил:

– Где Лилли?

– Где Лилли? – громче повторил он. А потом показал на ее носок. – Это кровь?

Засмеявшись, я подала ему носок.

– Не беспокойся, Мэтт, это моя кровь. Я порезала палец о зеркало, – с улыбкой кивнула я. – Я так рада, что ты дома. Иди, посиди со мной. – Я похлопала рукой по дивану сбоку от себя. Я видела, что он тяжело дышит открытым ртом.

Проведя рукой по волосам, он выбежал из комнаты.

А потом я услышала это.

Мэттью орал. Никогда прежде я не слышала, чтобы он орал. Бывало, я слышала, как он кричит, когда злится или смеется. Да, я слышала, как он не один раз орал, но это было совсем другое. Казалось, будто… будто он умирает, и мне это совсем не понравилось.

Я быстро заморгала, прикрыв глаза рукой. Я не переносила очень громкого шума или стука. Мне стало страшно, потому что в его визге слышалась не только печаль, но также и злость, а я не хотела, чтобы он злился на меня, больше всего мне не хотелось именно этого. Я только хотела, чтобы он пришел, сел рядом и обнял меня. Слова, которые он сказал тогда, когда мы стояли вместе под дождем, громко и ясно звучали в моей голове: «Джесс, моя Джесс. Что бы ты ни сделала, ничто не заставит меня разлюбить тебя».

Несмотря на то что я закрыла уши руками и пыталась что-то мурлыкать себе под нос, чтобы заглушить шум, я слышала, как он кричит: «Проклятие! Нет! О господи! Помогите мне! На помощь! НЕТ! Кто-нибудь, пожалуйста, помогите мне! Пожалуйста!»

Он прогромыхал вниз по лестнице и выбежал по коридору на улицу. А потом я услышала стук многих пар ног по ступеням, поднимаясь вверх по лестнице, они безумно грохотали у меня над головой. Я подумала, кто это пригласил их и почему они поднимаются наверх. Обычно мы приводили гостей на кухню, на чашку чая. Было много шума и крика, пару раз кто-то пронзительно вскрикнул. А потом кто-то зарыдал. Плакал не только Мэтт, другие тоже вопили. Один голос был похож на женский.

Чуть позже в гостиную вошел мужчина. Он заглянул через дверь и, прежде чем подойти ко мне, осмотрел стены и пол. На нем был надет зеленый комбинезон и очень тонкие голубые резиновые перчатки, в руках он держал небольшую пластмассовую коробку.

– Привет, – сказал он.

Я посмотрела на него, размышляя о том, встречались ли мы раньше.

– Меня зовут Крис.

– Привет, Крис, – улыбнулась я ему. Ему было под пятьдесят, седые волосы были коротко острижены, он выглядел стройным и подтянутым, как велосипедист. – У вас есть велосипед? – спросила я.

Он не ответил на мой вопрос, и я в нерешительности подумала, услышал ли он меня. Я размышляла, повторить его или нет, когда он сказал:

– Я пришел помочь вам.

Он говорил спокойным голосом, и мне показалось, что он сказал что-то очень приятное. Но я сомневалась, сможет ли он помочь мне и что именно он имеет в виду.

– Вы ранены, Джессика? – спросил он.

Я подумала, что он, должно быть, знает меня, раз называет по имени. Я подняла вверх большой палец и согнула его. От этого кровь брызнула снова сквозь затянувшийся рубец.

– Я уже сказала Мэтту, что я просто порезалась. Не стоит беспокоиться.

Он посмотрел мне за спину.

Повернувшись, я впервые заметила, что кусок потолка обвалился, на самом деле довольно крупный кусок.

– О нет! О боже! – открыла я рот от удивления. Я не могла понять, как это случилось, но в комнате был ужасный беспорядок. Я подняла глаза вверх и увидела темное пятно: доска, висевшая на стене, промокла по краям, за ней виднелись деревянные рейки, похожие на палочки от эскимо вроде тех, из которых мы с Дэнни обычно мастерили разные поделки, когда были маленькими. Там была куча какого-то темного материала и пыль, много пыли. Теперь я это увидела и ощутила запах. Запах был затхлый.

Вокруг были разбросаны огромные куски штукатурки, упавшие на пол гостиной и лежавшие там, как белые горы, запорошенные снегом. Я поняла, что слышу другой звук. Я посмотрела на потолок и увидела, что оттуда, сверху, падает вода, заливая пол, который совершенно промок и поменял цвет. Я также заметила, что сначала вода текла через электрический патрон надо мной, падая на современный стеклянный подсвечник, который мы привезли из Хилса.

– О господи! – сказала я. – Я этого не заметила! Сколько предстоит теперь убирать, не так ли? У нас есть одна девушка, которую порекомендовала Полли. Нужно найти ее карточку. – Я показала в сторону кухни. – Она где-то там. – Я засмеялась, смущенная тем, что на столе полный беспорядок.

– Нет, все в порядке. Мы обо всем позаботимся. – Крис как будто утешал меня.

– Очень любезно с вашей стороны. – Я подумала, как здорово, что Крис хочет помочь со всем разобраться, и почувствовала почти облегчение после его предложения. Я была рада, что кто-то другой на некоторое время все возьмет под контроль и все уладит.

– Давайте осмотрим вас, Джесс. Пойдемте со мной, любовь моя.

Я встала.

– Осмотрим что? – спросила я.

– Просто посмотрим, как у вас дела, – улыбнулся он.

– В самом деле, Крис, я чувствую себя очень, очень уставшей. – Мне стало легче, когда я сказала ему об этом.

Кивнув, он взял меня под локоть и повел к двери.

Я обратила внимание, что на мне по-прежнему мокрые носки.

– Тяжелые носки! – показала я на свои ноги и засмеялась.

Крис не смеялся, но крепко держал меня под локоть.

Вместе мы вышли на улицу, он твердой рукой поддерживал меня за спину. Я заметила небольшую группу людей, собравшихся на другой стороне улицы, они толпились на тротуаре и стояли рядом с машиной «Скорой помощи». Многие лица были мне незнакомы, возможно, это были соседи или просто прохожие. Но потом я увидела миссис Плезент, ее крохотные глазки блестели, рот был приоткрыт, обнажая мелкие желтые зубы. Я обернулась и улыбнулась ей, и совершенно неожиданно она плюнула в меня. Я была поражена: как я должна была реагировать? Я решила проигнорировать ее. Я всегда знала, что она противная, и это служило доказательством тому. Мне не терпелось услышать, что об этом скажет Мэтт. Мне казалось, что он даст ей новое прозвище, например, миссис Кобра или миссис Плевучка. Я засмеялась, когда мне пришла в голову такая мысль. Миссис Плевучка…

Напротив них, спиной ко мне, стоял полицейский. Широко разведя руки, он разгонял толпу, вынуждая ее отступить назад. На улице стояли машины с включенными сигнальными лампами, может быть, их было пять или шесть. Уголком глаза я заметила, что из дома вынесли носилки. На них лежало что-то крохотное и неподвижное. Я почувствовала укол совести, но я не могла понять, почему, и мгновенно забыла об этом.

Крис помог мне сесть в «Скорую помощь» через заднюю дверь. Женщина-полицейский тоже забралась туда. Она не улыбалась, ее тонкие губы были плотно сжаты. Мне она не понравилась почти так же, как не понравился Крис, который, уложив меня на каталку, до подбородка накрыл меня мягким красным одеялом. Щелкнув, он пристегнул мое тело ремнями. Мне было приятно лежать связанной. Обернувшись на дом, я спросила: «Не могли бы вы привести ко мне Мэттью?»

– Не сейчас, Джессика, – сказал он.

– Мне нужно поговорить с ним. – Я была по-прежнему вежлива, хотя и слегка встревожена. Я хотела видеть своего мужа. Мне нужно было сказать ему, что я уезжаю с Крисом, но увижусь с ним позже. Я также вспомнила имя той девушки, которая могла бы помочь привести дом в порядок. Ее звали Паола, и я знала, куда я положила ее карточку – я прикрепила ее на дверцу холодильника, под магнит с надписью «Я люблю Нью-Йорк».

– Мэттью сейчас занят. Хотите, я передам ему ваше послание? – спросил он, стрельнув глазами в женщину-полицейского.

Я вздохнула. Будет лучше, если он не сможет подойти ко мне в этот самый момент.

– Скажите ему… – Я замолчала. Что же я хотела сказать любимому мужчине, своему мужу, моему Мэттью? – Скажите ему, что все будет нормально. – Потом я кивнула и закрыла глаза, радуясь тому, что так оно и будет.

27

1 сентября 2015 г.

Сегодня меня освободили. Я купила газету, они по-прежнему печатают одну и ту же фотографию. Вокруг меня мерцали фотовспышки. Меня тогда застали врасплох, и я выглядела слегка ошеломленной. Я была не похожа на себя. Мои широко раскрытые глаза были полны страха и сожаления. Я ненавижу эту фотографию. Под фотографией была заметка:

«Сегодня будет выпущена на свободу Джессика Дин, печально известная тем, что пыталась убить свою маленькую дочь Лилли, которой было год и два, это дело получило название «Малышка в ванной». В течение четырех лет она содержалась под стражей в охраняемом психиатрическом отделении тюрьмы Маунтсайд. Ее преступление, как и ее освобождение, раскололо общество пополам. Борцы за права женщин настаивали на том, что Дин нуждается в медицинской помощи и понимании, а не в тюремном заключении. Но есть другие, которые полагают, что ее следовало привлечь к суду за попытку убийства и наказать подобающим образом».

Судья Андреа Силвер, подводя итог судебному разбирательству, сделала следующее заявление:

«Это дело не оставило равнодушным никого в нашей стране. Вы, женщина, которая стоит передо мной, полностью разрушили свою жизнь. Помешательство, которым вы страдали тогда вследствие тяжелой послеродовой депрессии в сочетании с признанием вины, дают мне право избрать меру пресечения, предполагающую реабилитацию и консервативное лечение. Я не вижу пользы для общества в том, что вам будет вынесен приговор, предполагающий наказание в виде лишения свободы. Ваше нежелание сразу попросить о помощи из боязни позора в связи с тем, что на вас ляжет клеймо депрессии, и неспособность официальных органов, на которых было возложено наблюдение за вами, оценить уровень угрозы, – это то, что мы, как общество, обязаны принять во внимание».

Ее супруг, Мэттью Дин, в настоящее время проживает в США вместе с их дочерью Лилли, которой теперь шесть лет. По мнению специалистов, она еще слишком мала для того, чтобы полностью осознать обстоятельства своего раннего детства, и теперь она, несомненно, благоденствует в своем новом доме. Мэттью Дин отказался подробно комментировать освобождение жены.

Дин раскаялась в своем преступлении. Как известно, она дважды совершала попытку самоубийства, пока проходила курс лечения в больнице тюрьмы Маунтсайд, находящейся в ведении Государственной службы здравоохранения Великобритании.

Ее друг и представитель Ролан де Буйе, который неустанно ведет борьбу за то, чтобы общество с большим вниманием относилось к послеродовой депрессии, сделал следующее заявление:

«Мы счастливы, что сегодня Джессика Дин выйдет на свободу. Ни одна государственная система не способна наказать ее больше, чем она сама себя наказала, она лишилась мужа, любимой дочери и свободы. Депрессия – это страшная, очень страшная болезнь, требующая более глубокого понимания. Всем тем, кто выступал за более суровое наказание и лишение свободы, я хотел бы сказать, что не пожелал бы вам оказаться на ее месте».

Нам сообщили, что мистер Дин собирается сменить место жительства и переехать по неизвестному адресу.

– Все в порядке? – Полли взяла ее за руки.

Джессика кивнула.

– Да, спасибо тебе. Спасибо вам обоим. – Она крепко обняла подругу, прижавшись к ней так близко, как только позволял ее живот.

– Осторожно, подружка, я священный сосуд. – Полли ей подмигнула.

Подойдя ближе, Топаз обхватил руками их обеих.

– Я так счастлив сегодня. Ты усердно потрудилась, Джесс, и вот, пожалуйста, все начинается снова!

Джессика кивнула, да, все начинается снова…

– Я хочу, чтобы ты подумала над тем, о чем мы говорили. Пансионат для выздоравливающих от послеродовой депрессии, йога, свежий воздух, здоровое питание. Маргарет и Энтони были просто в восторге, и твоим родителям эта идея очень понравилась. И мы тоже хотели бы поучаствовать, правда, Полли?

Полли кивнула.

– Еще спрашиваешь. Мы поедем туда же, куда и ты, Джесс, ты от меня не отделаешься!

Джессика улыбнулась, она никогда не собиралась избавляться от нее.

– Я могу вести занятия по релаксации, а ты могла бы преподавать живопись. Это действительно пошло бы всем на пользу, и там прекрасное место для того, чтобы продолжить лечение.

Джессика отстранилась от подруги.

– Посмотрим. – Она не могла ответить ничего другого, она хотела жить одним днем.

– Сообщи нам, когда все устроится, и мы прилетим первым же свободным рейсом, обещаешь? – Полли сдерживала подступившие слезы.

– Обещаю. – Джессика послала ей воздушный поцелуй.

Через пять часов Джессика, расплатившись за такси, с улыбкой поблагодарила водителя. Вытащив ручную кладь из багажника ржавой машины, она вдохнула теплый вечерний воздух. Она скользнула глазами по саду, вспоминая медовый месяц, когда они с Мэттью бродили вокруг виллы нагими, ели печенье в кровати и, сидя на террасе, пили холодное пиво. Она никогда не ощущала себя такой беззаботной, такой счастливой. Она медленно прошла по дорожке к входной двери, наклонилась и, встав на четвереньки, вытянула руку, стала рыться в земле под кустом. Она с облегчением вздохнула, нащупав пальцами холодный твердый металл. Она нашла старую консервную банку. Перевернув, она потрясла ее и с удовольствием услышала, как звякнули ключи. Маргарет успокаивала ее, уверяя, что ключи будут там, где они их оставили.

Открыв дверь виллы «Оранжери», Джессика прошла в хозяйскую спальню, где сняла с себя одежду и проскользнула между накрахмаленными белыми простынями на двуспальную кровать, которую они когда-то делили с мужем. Обхватив руками подушку, она крепко прижала ее к себе. Прежде чем отдаться во власть сладкой дремоты, она завела будильник.

Через четыре часа ее разбудил пронзительный звон будильника. Она медленно слезла с матраса и надела ночную рубашку, а потом застелила постель, туго натянув верхнюю простыню и разгладив складки на подушках. Выпив в одиночестве бокал красного вина, она вышла на воздух, на террасу. Была полночь.

Джессика зажгла свечу и, держа ее в вытянутой руке, смотрела на величественную горную цепь Трамунтана, зубчатый профиль которой серел на фоне темного неба. Теплый ветер овевал ее. Для нее это было совершенно особое время суток, когда море светилось в лунном свете, а на землю опускалась тишина. На горизонте кружили фиолетовые тучи. Джессика смотрела прямо на них, она больше не боялась, вспоминая о том времени, когда ее выживание зависело от того, появятся ли в них просветы, через которые можно было бы просунуть голову и вздохнуть. Больше не боялась.

Она посмотрела на шезлонг, на котором Полли лежала нагишом. «Я полежу здесь, чтобы мой херувимчик немного подзагорел!» Джессика улыбнулась, представив ее, дорогую, дорогую Полли, ее подругу, с которой они дружили всю жизнь и которая сама скоро станет мамой. Они с Пазом проявили такую любовь и поддержку, Джессика понимала, что никогда не сможет отплатить им за это. Она обдумывала их предложение о пансионате. Несомненно, это замечательное место.

Джессика вдыхала пьянящий аромат цветов и цитрусовых, которые приносил бриз. Поставив свечу на стол за своей спиной, она вытащила из кармана записную книжку в красном кожаном переплете. Открыв ее наугад, она погладила пальцами кремовые страницы своего дневника. Кроме текста, здесь было много красивых иллюстраций, эскизы со сплетенными руками, ее и Мэттью. Похожий на розовый бутон ротик Лилли, расплывающийся в улыбке. Ее мама, папа и Дэнни, сидящие на берегу реки в Девоншире, все как один мечтающие о том, чтобы отпуск никогда не кончался. Дневник был полон мыслей и воспоминаний, предназначенных только для нее одной, а не для чужих глаз. Поднеся его к губам, она поцеловала обложку книжечки, ставшей ее другом, другом, который помог ей в самые черные дни. Теперь эти дни были позади. Зажав несколько страниц между пальцами, она вырвала их из корешка и порвала на мелкие кусочки, прежде чем бросить их, как конфетти, за перила, чтобы их отнесло на несколько сот футов ниже, рассеяло ветром и унесло в море, подальше от нее. Она стояла и смотрела, смеясь под ночным ветром.

Стянув ночную рубашку вокруг талии, она стояла, прижавшись к перилам. Потом она покачнулась и схватилась пальцами за ограду, свеча мерцала в темноте позади нее. Подаренный желудь был крепко зажат в ее ладони. Она проговорила в темноту: «О, Лилли. – Ее облеченные в слова мысли были неторопливыми и спокойными. – Твой дедушка однажды сказал мне, что смерть меняет воспоминания об умерших, что живые предпочитают помнить хорошее и не придавать значения плохому. Думаю, что в каком-то смысле он прав. Но я хочу, я лелею призрачную надежду на то, что однажды мы сможем воссоединиться, что мне будет дана возможность сказать тебе, как я скучаю по тебе… – Закрыв глаза, Джессика глубоко вздохнула. – Я не знаю, почему я заболела, Лилли, и не понимаю, как я могла сотворить такое с тобой, – вздохнула она, – но я знаю, что я твоя мама, и я люблю тебя. Я люблю тебя. Никогда не сомневайся, я люблю тебя!»

Пламя свечи заколебалось и погасло.

Эпилог

Присев на корточки, Лилли собирала в саду опавшие лепестки с ярких кустов сирени. Она собиралась сделать из них духи, которыми собиралась надушиться в день своей свадьбы, когда будет выходить замуж за своего плюшевого медведя. В гости были приглашены несколько кукол и толстый пингвин. На медведе уже был надет галстук-бабочка, заранее приготовленный для такого случая.

Мэттью улыбался, наблюдая, как дочка болтает сама с собой. В Новой Англии был чудесный, ясный весенний день, и солнце припекало ей кожу. Он смотрел на нее через открытое окно кухни, отрезая стебельки брокколи и готовя цветную капусту на ленч.

Вдруг Лилли встала и, подняв подбородок, посмотрела на небо, а потом крикнула: «Папочка?» У нее был тонкий, прозрачный и звонкий голосок.

Мэттью засиял, зная, что ему никогда не надоест слышать это слово. От него пело его сердце. Он положил нож на стол.

– Иди сюда! – Через квадратный холл их большого дома в колониальном стиле он вышел в сад, мимоходом бросив взгляд на фотографию Лилли с дедушкой Роджером и бабушкой Корал, снятой, когда те приезжали к ним погостить. Их лица светились радостью, они были счастливы снова идти рука об руку с Лилли, когда та собирала в лесу желуди, чтобы подарить их своей бабушке. Было приятно смотреть на них, странно, но приятно. По-семейному. Он надеялся, что так оно есть.

– Что ты делаешь Лилли Роуз? – спросил он, наклоняясь, чтобы оказаться на одном уровне с ней.

– Я делаю духи к своей свадьбе! – довольно высоко пропела она, отбрасывая за плечи длинные густые волосы. Мэттью засмеялся, она всегда вела себя несколько театрально.

– Ты будешь гостем после того, как сыграешь роль викария.

– Хорошо. Договорились. – Он кивнул, словно заучивая роль.

– Папочка?

– Да?

– Когда ты женился, у моей мамы было красивое белое платье?

Мэттью вспомнилась его красавица-жена, его золотая птица.

– Да. Да, было.

– Она была похожа на принцессу? – Она широко открыла глаза.

Кивнув, Мэттью взял дочку за руку. Он представил себе раскланивающуюся Джессику, вспомнив, как при свете свечей мерцали крошечные кристаллы на изысканном кремовом кружеве ее приталенного лифа, как неловко она поклонилась, занимая свое место рядом с ним и беря его за руку под скатертью. – Да. Она выглядела точно как принцесса. Она была прекрасна.

– Папочка? – снова окликнула она его, пока он обдумывал, что еще сказать. Ему это нравилось.

– Да?

– Иногда я думаю, что мне хотелось бы увидеть маму. Не фотографии, а мою настоящую, живую маму. Я хотела бы, чтобы она готовила мне еду. – Она помолчала, приложив палец к губам и быстро моргая, обеспокоенная тем, что выдала слишком много своих потаенных мыслей. Хотя ей было всего шесть лет, она понимала, что это очень болезненная тема.

– Ну, мы подумаем. Мы еще поговорим об этом, все обмозгуем и решим, как будет лучше. – Он сжал ее руку, тревожась о том, что обретенный ими покой когда-нибудь может быть нарушен и даже сведен на нет, и тяготясь при этом чувством вины за то, что Лилли живет без матери, а Джессика отреклась от своей дочки.

Лилли водила ногой по траве.

– Ты думаешь, что теперь ей лучше или она все еще не здорова?

– Я думаю, что ей намного, намного лучше, – подтвердил он.

– Мама Мэдисон болела и долго лежала в больнице, очень долго.

Мэттью кивнул. Он еще живо помнил акцию по сбору денег для мамы Мэдисон, которую проводили в школе.

– Но… – помолчав, Лилли перевела дух, – но Мэдисон и ее сестры навещали ее, когда она была больна. Они сделали для нее открытку, а на день рождения Мэдисон они принесли в больницу торт, и мама поздравила ее, и они прямо там открыли все подарки и разложили их на кровати! – добавила она, глядя широко раскрытыми глазами. – И… и я хотела бы рассказать мамочке о том, что я оставалась на ночь в гостях, и показать балетный аттестат. – Внезапно ее глаза наполнились слезами, и она бросилась на шею отцу.

– Все хорошо, Лилли Роуз. Все хорошо, дорогая. Твоя мама очень любит тебя. Я всегда говорил тебе об этом.

– Я люблю ее, папочка, но я хочу поговорить с ней. Мне нужно спросить ее кое о чем.

Мэттью вздыхал, когда они шли к дому.

– Пойдем, давай вытрем слезы и умоемся, ведь ты готовишься к свадьбе, ты не забыла?

Лилли вытерла нос и попыталась улыбнуться: папа был прав, в день свадьбы невесты должны быть счастливыми.

На кухонной стойке зазвонил телефон. Паз снял трубку:

– Алло? Привет, приятель! О боже! Как я рад слышать твой голос!

Он беспорядочно жестикулировал, обращаясь к стоявшей рядом Полли.

– Нет, мы просто приехали в гости, отличное место. Да. Да, разумеется. Минутку. – Он прикрыл трубку рукой. – Пойди, позови Джесс, скорее! – быстро проговорил он.

С террасы в дом вошла Джессика, ее блестящие волосы отросли до плеч. Нос был усыпан веснушками.

– Кто это? – тихо спросила она, все еще слегка нервничая, когда ей приходилось общаться с внешним миром, им уже приходилось отвечать что попало в ответ на звонки алчущих сенсации журналистов.

Протягивая ей трубку, Паз изо всех сил пытался найти нужные слова.

– Это… – Он сглотнул и отдал ей трубку, а потом вышел из комнаты, оставив ее в одиночестве.

– Алло? – прошептала Джессика, поднося трубку к уху.

На другом конце провода молчали.

– Хммм, мамочка? – Лилли произнесла это слово запросто, с теплотой. – Я делаю проект о том, как я была маленькой… – Лилли говорила так, словно прошло всего несколько недель, а не несколько лет с тех пор, как она не общалась с матерью.

Джессика уткнулась лицом в трубку, у нее подкосились ноги, и она опустилась на холодный плиточный пол. У Лилли был приятный голос, она говорила как взрослая и слегка шепелявила. Она больше не была младенцем, она стала маленьким человеком! Это был прекрасный, самый прекрасный звук, который она когда-либо слышала.

– И я хотела у тебя что-то спросить.

Джессика кивнула, слезы застилали ей глаза, склонившись над стойкой, она изо всех сил старалась собраться, перевести дух.

– Хорошо. – Это было первое слово, сказанное ей дочери спустя почти пять лет, и не то, которое она собиралась ей сказать. В мечтах она изливала свои чувства. Я скучала по тебе так, что невозможно описать. И прости меня. Прости меня. Следя за своим дыханием, она попыталась сдержать рыдания.

– Моя учительница, миссис Лиддимент, сказала, что мы должны спросить у наших мам, что они подумали, когда увидели нас в самый первый раз. Вот, – спокойно и уверенно добавила Лилли.

Джессика выдохнула, изо всех сил стараясь оставаться спокойной, весь этот разговор казался ей нереальным.

– Ну, дай-ка вспомню. – Она сглотнула, собираясь с мыслями. У нее дрожали руки. – В первый раз, когда я увидела тебя… – Джесс закрыла глаза, вспоминая этот момент, – ну, папа держал тебя на руках, ты была завернута, как сверток, в белое одеяло. У тебя было расплющенное личико. – При этом воспоминании Джессика улыбнулась. – И, помню, я подумала, – Джессика старательно подбирала слова, глотая слезы, – это моя малышка! Моя прекрасная, прекрасная девочка!

Склонившись над перилами, Мэттью слушал, что говорит его дочь, и видел, что она улыбается и крутится на месте, счастливая оттого, что болтает со своей мамой. Мысленно он перенесся на несколько лет назад, на залитую дождем парковку, что он говорил тогда?

«Мне невыносима мысль, что я не буду проводить с тобой каждую ночь или, просыпаясь, не увижу твоего лица на подушке рядом с моим. Я хочу, чтобы ты стала матерью моих детей. И я не могу представить никакого другого будущего, кроме как будущего с тобой. Я люблю тебя».

Он покрутил золотое кольцо, надетое на безымянный палец его левой руки. И улыбнулся.

Сноски

1

«Иерусалим» – стихотворение Уильяма Блейка из предисловия к его поэме «Мильтон» (1804), положенное в 1916 г. на музыку Хьюбертом Пэрри и ставшее неофициальным гимном Англии.

2

Город в графстве Эссекс.

3

Чизик – западный пригород Лондона.

4

В переводе с английского фамилия миссис Плезент (Pleasant) означает «приятная, симпатичная».

5

Ночь Гая Фокса, или Ночь костров, отмечается в Великобритании в ночь на 5 ноября в честь провала «порохового заговора» (1605 г.), когда группа католиков-заговорщиков пыталась взорвать парламент.

6

Пиммс (Pimm’s) – традиционный английский крюшон.

7

Smella Poo – можно перевести как «пахнет какашками».

8

Muriel – женское имя.

9

Mavis – певчий дрозд.

10

Остров в проливе Ла-Манш.

11

Лили Коул – британская актриса и модель.

12

Лили Аллен – британская певица, автор песен, модельер, телеведущая.

13

Сен-Бартс, или Сен-Бартолеми (остров Святого Варфоломея) – остров миллионеров, расположен в Карибском море.

14

Фунт – мера веса, равная 453,6 грамма.

15

Красный соус – соус из соевых бобов, уксуса, сахара, чеснока и различных специй. Коричневый соус – соус из муки, масла и бульона.

Content

Аманда Проуз
История матери

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

Эпилог

Сноски